Цезари:

Гай Юлий Цезарь

Аврелия, его жена (дочь Рутилии, племянница Публия Рутилия Руфа)

Гай Юлий Цезарь-младший, его сын

Юлия Старшая (Лия), его старшая дочь

Юлия Младшая (Ю-ю), его младшая дочь

Гай Юлий Цезарь, его отец

Юлия, его сестра

Юлилла, его сестра

Секст Юлий Цезарь, его старший брат Клавдия, жена Секста

— Самое примечательное событие за последний год и три месяца, — сказал Гай Марий, — это слон, которого показывал Гай Клавдий на ludi Romani — Римских играх.

Лицо Элии вспыхнуло.

— Не правда ли, чудесно? — воскликнула она, потянувшись к блюду с крупными зелеными оливками, доставленными из Дальней Испании. — Ведь он умеет не только стоять, но и ходить на задних ногах. А танцует на всех четырех! Еще он сидит на кушетке и ест хоботом!

Окинув супругу презрительным взглядом, Луций Корнелий Сулла холодно произнес:

— Почему людей всегда так восхищает, когда животные подражают человеку? Слон — благороднейшее творение природы. Зверь, представленный Гаем Клавдием Пульхром, кажется мне двойной пародией: и на человека, и на слона.

Последовавшая за этими словами пауза, несмотря на ее чрезвычайно малую продолжительность, успела смутить всех присутствующих. Положение спасла Юлия: ее веселый смех отвлек внимание от злосчастной Элии.

— Что ты говоришь, Луций Корнелий! Он покорил всех, кто его видел! — пропела она. — Меня, к примеру, — совершенно! До чего умен, до чего деловит! А уж когда он поднял хобот и затрубил под барабан — о, это было просто чудо! К тому же, — добавила она, — ему никто не причинял боли.

— А мне понравился его цвет, — заявила Аврелия, которая сочла за благо внести в разговор свою лепту. — Он такой розовый!

Луций Корнелий Сулла проигнорировал эти речи: опершись на локоть, он завел беседу с Публием Рутилием Руфом.

Погрустневшая Юлия вздохнула.

— Полагаю, Гай Марий, — обратилась она к мужу, — нам, женщинам, пора удалиться, чтобы вы, мужчины, могли вволю насладиться вином. Примите наши извинения.

Марий протянул руку над узким столом, отделявшим его ложе от стула Юлии. Она с теплотой прикоснулась к ладони мужа, заставляя себя не печалиться при виде его искривленной улыбки. Столько времени минуло с тех пор, однако лицо Мария все еще несло следы коварного удара, который хватил его так некстати. Кое в чем она, как преданная и любящая жена, не могла признаться даже самой себе: после удара разум Гая Мария хоть немного, но все же помутился. Теперь он легко выходил из себя, придавал преувеличенное значение признакам неуважения к себе (хотя зачастую они существовали исключительно в его воображении), стал жестче к недругам.

Юлия поднялась, отняв у Мария руку с особенной улыбкой, предназначенной ему одному, и обняла Элию за плечи.

— Пойдем, дорогая, спустимся в цветник.

Элия встала. Аврелия последовала ее примеру. Трое мужчин прервали беседу в ожидании ухода женщин. Повинуясь жесту Мария, слуги проворно вынесли из столовой стулья, покинутые женщинами, и тоже удалились. В зале оставались только три ложа, составленные буквой П. Дабы облегчить течение беседы, Сулла переместился с места, которое занимал возле Мария на его ложе, на свободное третье ложе напротив Рутилия Руфа. Теперь все трое хорошо видели друг друга.

— Итак, Свинка возвращается домой, — произнес Луций Корнелий Сулла, удостоверившись, что презренная вторая жена не услышит его слов.

Марий беспокойно шевельнулся на среднем ложе, хмурясь, но не столь зловеще, как прежде, когда паралич превращал левую половину его лица в посмертную маску.

— Какой ответ тебе хотелось бы услышать от меня, Луций Корнелий? — спросил он наконец.

Сулла издал смешок:

— Наверное, честный. Впрочем, заметь, Гай Марий, в моих словах не содержалось вопроса.

— Понимаю. И тем не менее мне следует ответить.

— Верно. Позволь мне выразить ту же мысль иначе: каково твое отношение к тому, что Свинка возвращается из изгнания?

— Что ж, я не склонен петь от радости, — ответил Марий, бросая на Суллу проницательный взгляд. — А ты?

Возлежащий на втором ложе Публий Рутилий Руф отметил про себя, что эти двое уже не так близки, как прежде. Три — да что там, даже два года тому назад! — они бы не беседовали с такой настороженностью. Что же произошло? И кто в этом виноват?

— И да, и нет, Гай Марий. — Сулла заглянул в свой опустевший кубок. — Мне скучно! — признался он нехотя. — А с возвращением Свинки в Сенат можно ожидать занятных поворотов. Мне недоставало титанической борьбы между ним и тобой.

— В таком случае тебя ждет разочарование, Луций Корнелий. Когда Свинка вернется, меня в Риме не будет.

Сулла и Рутилий Руф разом привстали.

— Тебя не будет в Риме?! — переспросил Рутилий Руф срывающимся голосом.

— Именно, — подтвердил Марий и осклабился с мрачным удовлетворением. — Я как раз вспомнил обет, который я дал Великой Матери перед тем, как разбил германцев: в случае победы я совершу паломничество в ее храм в Пессинунте.

— Гай Марий, ты не можешь этого сделать! — молвил Рутилий Руф.

— Могу, Публий Рутилий! И сделаю!

Сулла опрокинулся на спину, хохоча.

— О, призрак Луция Гавия Стиха! — проговорил он.

— Кого-кого? — переспросил Рутилий Руф, неизменно готовый внимать слухам, чтобы потом их разболтать.

— Покойного племянника моей покойной мачехи, — объяснил Сулла, не переставая смеяться. — Много лет тому назад он перебрался в мой дом — тогда он принадлежал моей ныне покойной мачехе. Он намеревался избавиться от меня, излечив Клитумну от привязанности ко мне: он полагал, что сможет меня затмить. Но я просто уехал — вообще уехал из Рима. В результате он не мог затмить никого, кроме самого себя, в чем и преуспел. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы смертельно надоесть Клитумне. — Сулла перевернулся на живот. — Вскоре после этого он скончался. — Голос Суллы звучал задумчиво; продолжая улыбаться, он издал театральный вздох. — Я разрушил все его планы!

— Что ж, будем надеяться, что возвращение Квинта Цецилия Метелла Нумидийского Свинки окажется такой же бессмысленной победой, — ответил Марий.

— За это я и пью, — сказал Сулла и выпил.

Наступившую тишину было нелегко нарушить, поскольку былое согласие между собеседниками отсутствовало, и ответ Суллы не смог его вернуть. Возможно, размышлял Публий Рутилий Руф, былое согласие зиждилось на целесообразности и боевом братстве, а не на истинной, глубоко укоренившейся дружбе. Но как они могли предать забвению годы, проведенные в битвах с врагами Рима? Как могут позволить размолвке, порожденной пребыванием в Риме, затмить память о прошлом? Конец прежней жизни положили действия трибуна Сатурнина. Сатурнин, возжелавший сделаться правителем Рима; удар, постигший Мария так не вовремя… Нет, все это чепуха, сказал Публий Рутилий Руф самому себе. Оба — мужи, предназначенные для великих дел, таким негоже сидеть дома, забыв про службу. Случись война, которая потребовала бы от них вновь совместно взяться за оружие, или революция, подстрекаемая новым Сатурнином, — и они примутся дружно мурлыкать, как пара котов, вылизывающих друг дружке мордочки.

Разумеется, время не стоит на месте. Ему, Руфу, как и Гаю Марию, уже по шестьдесят, Луцию Корнелию Сулле — сорок два. Не имея привычки подолгу смотреться в зеркало, Публий Рутилий Руф не мог с уверенностью утверждать, что возраст не дает себя знать, однако по крайней мере зрение его не подводило: сейчас он отлично видел обоих — и Гая Мария, и Луция Корнелия Суллу.

В последнее время Гай Марий несколько отяжелел, чего не могла скрыть даже его новая тога. Впрочем, он всегда был крупным мужчиной. Это отнюдь не мешало гармоничности его телосложения. Даже сейчас излишек веса был равномерно распределен по плечам, спине, бедрам и брюшку, вовсе не казавшемуся оплывшим; дополнительный груз не столько отягощал его, сколько разглаживал морщины на его лице, которое стало теперь крупнее и округлее, а также отличалось — из-за поредевших волос — высоким лбом. И эти его знаменитые брови — кустистые, непокорные… Они всегда восхищали Публия Рутилия Руфа.

О, что за трепет вызывали брови Гая Мария в душах многочисленных скульпторов! Получив заказ на изготовление портрета Мария для какого-нибудь города, общины или просто незанятого пространства, куда просилась статуя, ваятели, жившие в Риме и вообще в Италии, еще не взглянув на Гая Мария, уже знали, с чем им предстоит столкнуться. Но какой ужас отражался на лицах хваленых греков, выписанных из Афин или Александрии, стоило им узреть брови Мария!.. Каждый делал все, что мог, однако не только скульптурные, но и живописные изображения лика Гая Мария неизменно превращались всего лишь в фон для его восхитительных бровей.

Как ни странно, самый лучший портрет друга, какой доводилось видеть Рутилию Руфу, представлял собой всего лишь набросок черными штрихами на внешней стене его, Рутилия Руфа, дома. Скупые линии: прихотливая кривая, отлично передающая толщину нижней губы, сияние глаз — как только черный цвет умудряется передать это сияние? — и, естественно, по дюжине мазков на каждую бровь. Как бы то ни было, это был именно Гай Марий во плоти и крови: его горделивость, его ум, его неукротимость, весь его уникальный характер. Только как описать это ни с чем не сравнимое искусство? Vultum in peius fingere — лицо, изображенное со злобой… Однако в своей карикатурности чрезвычайно правдивое. Увы, прежде чем Рутилий Руф сообразил, как снять кусок штукатурки, не дав ему рассыпаться на тысячу кусочков, прошел ливень — и самого похожего на оригинал портрета Гая Мария не стало.

Напротив, с Луцием Корнелием Суллой никогда не произошло бы ничего подобного, как бы ни старались живописцы из подворотни. Если бы не цвет лица, Сулла мало чем отличался бы от тысяч красавцев. Правильные черты истинного римлянина, о чем Гаю Марию не приходилось и мечтать. Однако в красках этот человек был воистину несравненным. В сорок два года у него совершенно не поредели волосы — и что это были за волосы! Рыжие? Золотистые? Густая, вьющаяся шевелюра — разве что длинновата. Глаза — голубой высокогорный лед, окруженный синевой набухшей грозой тучи. Сегодня его узкие, прихотливые брови, как и длинные, густые ресницы, имели добротный каштановый цвет. Однако Публию Рутилию Руфу доводилось лицезреть Суллу неподготовленным к приему посторонних, поэтому он знал, что тот их подкрасил стибиумом: на самом деле брови и ресницы Суллы были настолько светлы, что казались незаметными. А кожа его была мертвенно-бледной, словно напрочь лишенной пигмента.

При виде Суллы женщины утрачивали благоразумие, добродетельность, способность рассуждать. Они забывали осмотрительность, приводили в неистовство мужей, отцов и братьев, начинали бессвязно бормотать и хихикать — стоило ему бросить на них мимолетный взгляд. Какой способный, какой умный человек! Великий воин, непревзойденный администратор, муж несравненной храбрости; чего ему немного недостает — так это умения организовать себя и других. И все же женщины — его погибель. Так, по крайней мере, размышлял Публий Рутилий Руф. Уж его-то внешность, приятная, но ничем не выдающаяся, и мышиный окрас никогда не позволяли ему выделяться среди мириадов других людей. Сулла вовсе не был развратником; за ним не волочился шлейф обманутых женщин — опять же, насколько было известно Рутилию Руфу, его поведение всегда отличалось непоколебимой нравственностью. Однако не приходилось сомневаться, что человек, жаждущий добраться до вершины римской политической лестницы, имел гораздо больше шансов добиться своего, если не обладал внешностью Аполлона: неотразимые красавцы вызывали у соперников удвоенную зависть, не говоря уже о недоверии, а то и пренебрежении: мол, красавчики все неженки и любители наставлять ближнему рога.

Рутилий Руф погрузился в воспоминания. В прошлом году Сулла выставлял свою кандидатуру на выборах преторов. Казалось, победа была ему обеспечена: он отличился в боях, и о его доблести было хорошо известно, ибо Гай Марий позаботился, чтобы избиратели знали, какую неоценимую помощь оказывал ему Сулла в качестве квестора, трибуна и легата. Даже Катул Цезарь (вот уж у кого не имелось причин испытывать любовь к Сулле, который стал причиной его конфуза в Италийской Галлии) выступил с восхвалениями подвигов Суллы в Италийской Галлии в год разгрома германского племени кимбров. Позже, в те дни, когда государству угрожал Луций Апулей Сатурнин, именно Сулла, не ведающий усталости, энергичный и находчивый, вынудил Гая Мария покончить со смутой. Ибо Гай Марий только издал приказ, выполнение же этого приказа взял на себя Сулла. Квинт Цецилий Метелл Нумидийский — тот, кого Марий, Сулла и Рутилий Руф дружно именовали Свинкой — до своего изгнания неустанно разъяснял всем и каждому, что, по его мнению, счастливое завершение африканской кампании против царя Югурты является заслугой исключительно Суллы и что Марий неоправданно приписал победу себе. Ведь именно благодаря усилиям Суллы Югурта был пленен — а каждому известно, что война в Африке продолжалась бы до тех пор, пока Югурта остается на свободе. Катул Цезарь и некоторые другие ультраконсервативные предводители Сената согласились со Свинкой в том, что по справедливости именно Суллу следует благодарить за торжество в войне против Югурты. Звезда Луция Корнелия начала стремительное восхождение, и его избрание в число шести преторов не вызывало теперь сомнений. В пользу Суллы было и его поведение во всем этом деле — несравненная скромность и приверженность справедливости. До самого завершения избирательной кампании он настаивал, что пленение Югурты — заслуга Мария, поскольку сам он всего лишь подчинялся приказам полководца. Подобное поведение обычно вызывало одобрение избирателей: преданность командиру на поле брани и на Форуме ценилась неизменно высоко.

И все же, когда выборщики от центурий собрались на Марсовом поле и стали по очереди оглашать свой выбор, имени Луция Корнелия Суллы так и не прозвучало в числе шести удачливых кандидатов. Сулла был уязвлен таким итогом, тем более что некоторые избранники оказались не только без каких-либо личных достоинств, но и весьма скромного происхождения.

Почему? После голосования Сулла то и дело слышал этот вопрос, однако хранил молчание. Сам он, впрочем, знал причину своего провала; спустя некоторое время она перестала быть тайной для Рутилия Руфа и Мария. Все дело заключалось в некоем хрупком создании по имени Цецилия Метелла Далматика, особе всего девятнадцати лет от роду. Она приходилась супругой Марку Эмилию Скавру — консулу в год первого появления германцев, цензору в тот год, когда Метелл Нумидийский Свинка отправился в Африку сражаться с Югуртой, и принцепсу Сената с тех пор, как он стал консулом, то есть на протяжении последних семнадцати лет. Далматика предназначалась в жены сыну Скавра, однако тот наложил на себя руки после отступления Катула Цезаря из-под Тридента, не выдержав неминуемой огласки собственной трусости. Тогда Метелл Нумидийский Свинка, опекун семнадцатилетней племянницы, поспешно выдал ее за самого Скавра, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте.

Никто, разумеется, не спрашивал у самой Далматики ее мнения относительно этого брачного союза, да оно и не сразу сложилось у нее. Сперва ей немного вскружили голову auctoritas и dignitas новоиспеченного супруга. К тому же она была рада вырваться из дома своего дядюшки Метелла Нумидийского, где в то время обитала его сестрица, чьи порочные наклонности и истеричность делали невыносимым соседство с ней. Однако вскоре молодой матроне суждено было встретиться с Суллой — и вспыхнуло почти неодолимое взаимное влечение, чреватое бедой.

Сознавая, сколь это опасно, Сулла даже не пытался углублять знакомство с юной супругой Скавра. У той, однако, были иные намерения. После почетных, в согласии с римским обрядом, похорон изуродованных тел Сатурнина и его приспешников, когда Сулла принялся пропагандировать себя на Форуме и в городе в преддверии кампании по избранию преторов, Далматика тоже зачастила на Форум. Куда бы ни направлялся Сулла, повсюду присутствовала Далматика, должным образом закутанная и скрывающаяся за постаментом или колонной, дабы не быть замеченной.

Сулла быстро научился избегать мест, подобных портику Маргарита, где дама из благородного семейства вполне может обходить ювелирные лавки и где, следовательно, их «случайная» встреча не имела бы предосудительного характера. Это уменьшало шансы Далматики вступить с ним в беседу. Однако ее поведение все равно воскрешало в памяти Суллы старый кошмар, когда Юлилла буквально погребла его под лавиной любовных весточек, которые она или ее служанка запихивали в складки его тоги при любой возможности. Что ж, тогда результатом стал брак — воистину нерасторжимый союз confarreatio, который, принеся обоим немало горестей, неудобств и унижений, завершился ее самоубийством. Так ужасно закончила жизнь эта женщина — одна из нескончаемой череды жаждущих приручить Суллу.

Вот поэтому-то Сулле и пришлось углубиться в зловонные, кишащие темными личностями переулки Субуры, чтобы выложить все единственной близкой душе, чья преданность была ему тогда столь необходима, — Аврелии, невестке его покойной супруги Юлиллы.

— Что же мне делать? — кричал он в отчаянии. — Я в ловушке, Аврелия! Повторяется история с Юлиллой: я не могу от нее избавиться!

— Беда в том, что все они изнывают от скуки, — с прискорбием молвила Аврелия. — С их малышами возятся няньки, встречи с подругами интересны разве что неумеренным количеством сплетен, свои мечты они не хотят претворять в жизнь, а головы их чересчур пусты, чтобы они могли искать утешение в книгах. Большинство их не питает никаких чувств к мужьям, ибо их выдают замуж по расчету. Проходит год — и они готовы на любовную интрижку. — Вздох. — В конце концов, Луций Корнелий, в области любви они располагают свободой выбора — где еще она им предоставлена? Самые мудрые довольствуются рабами. Глупее другие, те, кто теряет голову и влюбляется всерьез. Именно это, на беду, и случилось с Далматикой. Глупышка потеряла голову! А причина ее безумия — ты.

Сулла закусил губу и принялся рассматривать свои руки, чтобы не выдать потаенных мыслей.

— Я ничуть не способствовал этому, — был его ответ.

— Об этом знаю я. А как насчет Марка Эмилия Скавра?

— О боги! Надеюсь, он ни о чем не догадывается.

— А я полагаю, что он неплохо осведомлен, — возразила Аврелия.

— Почему он не ищет встречи со мной? Может быть, мне самому следует к нему явиться?

— Об этом я и размышляю, — ответила хозяйка доходной инсулы, наперсница многих, мать троих детей, одинокая жена, кипучая душа в не ведающем суеты теле.

Она восседала у своего рабочего стола, просторного, но заваленного свитками и отдельными листочками; впрочем, на столе не было беспорядка: все свидетельствовало о великой занятости.

«Если она не сможет помочь, — размышлял Сулла, — то не поможет никто». Она была единственной, к кому он мог обратиться. Аврелия была искренним другом — и только. Метробий, другой давний и преданный друг Суллы, был еще и его любовником, со всеми осложнениями в области чувств. Накануне Сулла встречался с Метробием, и молодой греческий актер позволил себе едкое замечание по адресу Суллы и Далматики. Сулла был поражен: он впервые осознал, что о нем и Далматике судачит, должно быть, весь Рим, поскольку миры Метробия и Суллы почти не соприкасались.

— Так следует ли мне встретиться с Марком Эмилием Скавром? — повторил Сулла свой вопрос.

— Я бы предпочла, чтобы ты увиделся с Далматикой, только пока не соображу, как ты это сделаешь, — ответила Аврелия, закусив губу.

— Может быть, ты пригласишь ее сюда? — воодушевился Сулла.

— Об этом не может быть и речи! — возмутилась Аврелия. — Луций Корнелий, ты слывешь человеком с головой, однако порой здравый смысл тебе изменяет! Разве ты не понимаешь? Марк Эмилий Скавр наверняка выслеживает жену. Если что и спасало до сих пор твою белую шкуру, то только отсутствие у него твердых доказательств.

Ее собеседник показал длинные клыки, но то была не улыбка: на какое-то мгновение Сулла сбросил маску, и Аврелия вдруг увидела неведомого ей человека. Но возможно ли такое? Правильнее сказать, в глубине его души обретался некто, чье присутствие она чувствовала, но никогда прежде не видела. Некто, лишенный даже намека на человечность, оскаленное чудовище, способное только выть на луну. Впервые в жизни она перепугалась не на шутку.

По ее телу пробежала дрожь. Это насторожило чудовище и заставило его спрятаться; Сулла снова укрылся за маской и манерно застонал:

— Так что же мне делать, Аврелия? Что?

— Последний раз, когда я слышала от тебя упоминание о ней, — это было два года тому назад, — ты говорил, что влюблен, хотя встречался с ней всего единожды. Опять-таки очень похоже на Юлиллу, и тем непереносимее. Конечно, она ничего не знает о Юлилле — за исключением того обстоятельства, что у тебя в прошлом была жена, которая покончила с собой. Но именно это обстоятельство прибавляет тебе привлекательности в ее глазах. Ведь оно означает, что женщине опасно знать и любить тебя. Каков соблазн! Нет, я очень боюсь, что малютка Далматика безнадежно запуталась в твоих сетях, сколь ни случайно они были тобой раскинуты.

Она немного поразмыслила, потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Ничего не говори, Луций Корнелий, и ничего не предпринимай. Дождись, чтобы Марк Эмилий Скавр сам явился к тебе. Так ты сохранишь невинность. Только постарайся, чтобы у него не оказалось доказательств ее неверности, пусть даже самого мелкого свойства. Запрети жене покидать дом в твое отсутствие, чтобы Далматика не могла подкупить твоих слуг и таким путем проникнуть к тебе. Беда в том, что ты не понимаешь женщин и не слишком их любишь. Поэтому тебе неведомо, как обходиться с их худшими проделками, и они навлекают на твою голову беду за бедой. Ее муж неминуемо объявится у тебя. Но будь добр к нему, заклинаю! Ему будет ох как неприятно наносить тебе визит — ведь он старик, взявший в жены молоденькую! Не потому даже, что он уже рогоносец, а из-за твоего безразличия. Поэтому ты должен предпринять все, что в твоих силах, чтобы не затронуть его гордость. В конце концов, по высоте положения с ним может сравниться один Гай Марий. — Она улыбнулась. — Знаю, именно с этим сравнением он и не согласится, но оно справедливо. Если ты стремишься стать претором, тебе нельзя оскорблять его.

Сулла выслушал совет, однако не совсем последовал ему. Итак, он обзавелся непримиримым врагом, ибо не проявил должной обходительности — и тем более не стремился сохранить в неприкосновенности гордость Скавра.

В течение шестнадцати дней после его встречи с Аврелией не происходило ничего, если не считать того, что теперь он держался настороже, опасаясь соглядатаев Скавра и стараясь, чтобы у того не появилось ни малейшего доказательства неверности жены. И друзья Скавра, и друзья самого Суллы обменивались понимающими ухмылками; они оказались бы тут как тут, лишь бы было на что поглазеть; однако Сулла нарочито не замечал их.

Хуже всего было то, что он по-прежнему вожделел Далматику — или любил ее, или был ослеплен ею, или все вместе. Одним словом, история с Юлиллой повторялась: боль, ненависть, желание ринуться на любого, кто встанет ему поперек дороги. Мечты о любовных ласках Далматики сменялись у него мечтами о том, как он сломает ей шею и заставит плясать в агонии по залитой луной травяной поляне в Цирцеях — о нет, так он убил свою мачеху! И все чаще Сулла выдвигал потайной ящичек шкафа, где хранилась посмертная маска его предка Публия Корнелия Суллы Руфина, фламина Юпитера, и вынимал пузырьки с ядами и коробочку со смертоносными порошками — так он убил Луция Гавия Стиха и силача Геркулеса Атланта. Грибы? Так он прикончил свою любовницу Никополис — отведай-ка их, Далматика!

Однако со времени смерти Юлиллы он набрался опыта и теперь лучше понимал собственную натуру; он не мог убить Далматику, — так же, как трудно ему было приговорить к смерти Юлиллу. С женщинами из древних, благородных семейств не существовало иного пути, кроме одного: довести дело до самого конца. И Сулла хорошо знал, что настанет день, когда они с Цецилией Метеллой Далматикой доведут до конца то, что он пока не решался даже начать.

Наконец Марк Эмилий Скавр постучался в его дверь — ту самую дверь, к которой прикасались многие из тех, кто потом превратились в тени, и которая, казалось, сама по себе источала ненависть. Скавру было достаточно дотронуться до этой двери, чтобы почувствовать себя отравленным; у него уже тогда мелькнула мысль, что встреча пройдет еще напряженнее, чем он предполагал изначально.

Усевшись в доме Суллы в кресло для клиентов, доблестный старик мрачно изучал бесцветное лицо хозяина дома своими изумрудными глазами, заставлявшими забыть про морщины на его лице и безволосый череп. Как бы ему хотелось не переступать этого порога, не ущемлять своей гордости необходимостью участвовать в откровенном фарсе!

— Насколько я понимаю, ты знаешь, зачем я явился сюда, Луций Корнелий, — молвил Скавр, глядя прямо в глаза хозяину дома.

— По-моему, знаю, — был краткий ответ Суллы.

— Я намерен принести извинения за поведение моей жены и заверить тебя, что после разговора с тобой приму все меры, чтобы впредь у нее не было возможности причинять тебе неудобства.

Уф! Кажется, произнеся заранее заготовленные слова, он остался жив, не скончался от стыда. Однако как ни бесстрастен был взгляд Суллы, старику все же почудилось в нем презрение; вполне вероятно, только почудилось, но именно это сделало его врагом Суллы.

— Мне очень жаль, Марк Эмилий.

Ну скажи хоть что-нибудь, Сулла! Сними тяжесть с души старого олуха! Не вынуждай его сидеть перед тобой униженным! Вспомни наущения Аврелии! Однако ему на ум не приходило ни единого спасительного словечка. Слова медленно выпекались у него в мозгу, однако язык как будто окаменел.

— Было бы лучше для всех, если бы ты покинул Рим. Удались на время, скажем, в Испанию, — снова заставил себя заговорить Скавр. — Я слышал, что Луцию Корнелию Долабелле требуется помощь опытного человека.

Сулла замигал в деланном изумлении.

— Неужто? Вот не предполагал, что дело приняло столь серьезный оборот! Однако, Марк Эмилий, для меня сейчас невозможно сорваться с места и упорхнуть в Дальнюю Испанию. Я уже девять лет заседаю в Сенате; настало время выдвинуть свою кандидатуру на должность претора.

Скавр судорожно проглотил слюну, но заставил себя продолжить учтивую беседу.

— Не в этом году, Луций Корнелий, — ласково произнес он. — На следующий год, годом позже… Но сейчас тебе следует покинуть Рим.

— Марк Эмилий, я не совершил ничего дурного!

— Нет, совершил, Сулла! Дурно уже то, что ты топчешь ногами римскую почву!

— Я уже на три года превысил возраст для избрания претором, мое время истекает. Я буду баллотироваться в этом году, а это означает, что мне надлежит оставаться в Риме.

— Прошу тебя пересмотреть это решение, — произнес Скавр, вставая.

— Не могу, Марк Эмилий.

— Если ты выдвинешь свою кандидатуру, Луций Корнелий, то, поверь, тебя будет ждать неудача. Как и на будущий год, годом позже и так далее, — предостерег Скавр, не повышая голоса. — Это я тебе обещаю. Запомни! Лучше покинь Рим.

— Повторяю, Марк Эмилий: я скорблю о происшедшем. Но я просто обязан остаться в Риме и добиваться избрания претором, — молвил Сулла.

Вот как обернулось дело. Оскорбленный в своих auctoritas и dignitas, принцепс Сената Марк Эмилий Скавр обладал достаточным влиянием, чтобы воспрепятствовать избранию Суллы. В списке фигурировали другие, гораздо более мелкие людишки: ничтожества, посредственности, дурачье. Что не помешало им стать преторами.

Публий Рутилий Руф узнал о сути дела от Аврелии, своей племянницы. Он, в свою очередь, пересказал историю Гаю Марию. То, что принцепс Сената Скавр воспрепятствовал избранию Суллы претором, ни для кого не было секретом; и тем не менее о причинах догадывались немногие. Некоторые утверждали, что виной всему было увлечение Далматики Суллой, однако после жарких дебатов общее мнение свелось к тому, что подобное объяснение слишком поверхностно. Сам Скавр представлял дело так, будто он дал ей достаточно времени, чтобы она самостоятельно осознала ошибочность своего поведения, а потом выяснил с ней отношения (по его словам, обходительно, но с должной твердостью), из чего опять же не делал тайны ни от своих друзей, ни на Форуме.

— Бедняжка, это должно было случиться, — сочувственно делился он с каким-нибудь сенатором, убедившись, что его слышат и другие, прохаживающиеся неподалеку. — Я, правда, надеялся, что она выберет кого-то другого, а не беспомощную креатуру Гая Мария, но, увы… Впрочем, готов признать: внешне он довольно привлекателен.

Цель была достигнута мастерски: знатоки политики на Форуме и члены Сената решили, что истинная причина неприятия Скавром кандидатуры Суллы заключается в известной всем и каждому связи между Суллой и Гаем Марием. Ведь Гай Марий избирался консулом шесть раз — беспрецедентный случай! — и карьера его была уже на изломе. Его лучшие дни остались в прошлом, и он уже не мог заручиться достаточным количеством голосов, чтобы быть избранным в цензоры. Это означало, что Гай Марий, заслуживший прозвище Третьего основателя Рима, так никогда и не достигнет величия наиболее знаменитых консуляров, которые затем все без исключения становились цензорами. В раскладе римской власти Гай Марий представлял собой битую карту, скорее любопытный экспонат, нежели реальную угрозу, человека, которого может превозносить разве что третий класс.

Рутилий Руф налил себе еще вина.

— Ты действительно намереваешься отправиться в Пессинунт? — спросил он Мария.

— Почему бы и нет?

— Как — почему? Я бы еще понял, если бы речь шла о Дельфах, Олимпии, даже Додоне. Но Пессинунт? Это же в глубине Анатолии, во Фригии! Самая заброшенная, самая суеверная и неудобная дыра на свете! Ни капли благородного вина, ни одной пристойной дороги — одни тропы для вьючных ослов! Сплошь грубые пастухи, галатийские дикари! Ну, Гай Марий! Уж не Баттака ли ты собрался лицезреть — в его расшитой золотом мантии и с драгоценными камнями в бороде? Так вызови его опять в Рим! Уверен, он будет только рад возможности продолжить знакомство с нашими матронами — некоторые из них до сих пор безутешно оплакивают его отъезд.

Марий и Сулла начали смеяться задолго до того, как Рутилий Руф закончил свою пламенную речь; напряженная обстановка, в какой до этого проходил вечер, неожиданно рассеялась, и они снова почувствовали себя вполне свободно в обществе друг друга.

— Ты хочешь взглянуть на царя Митридата, — произнес Сулла, и это был не вопрос, а утверждение.

У обоих его собеседников взлетели вверх брови.

Марий хмыкнул:

— Что за невероятное предположение? Откуда у тебя такая мысль, Луций Корнелий?

— Просто я хорошо тебя знаю, Гай Марий. Для тебя не существует ничего святого. Единственный обет, который я когда-либо от тебя слышал, заключался в обещании легионерам организовать им порку задниц; военные трибуны слышали от тебя то же самое. Может существовать всего одна причина, по которой тебе понадобилось тащиться в анатолийскую глушь, невзирая на ожирение и дряхлость: тебе приспичило взглянуть собственными глазами на то, что происходит в Каппадокии, и выяснить, насколько в этом замешан царь Митридат.

Говоря это, Сулла улыбался такой счастливой улыбкой, какая не озаряла его лик уже многие месяцы.

Марий в изумлении повернулся к Рутилию Руфу:

— Надеюсь, я не для каждого так открыт, как для Луция Корнелия!

Пришел черед Рутилия Руфа расплыться в улыбке.

— Сомневаюсь, чтобы кто-то еще мог разгадать даже часть твоих намерений. А я-то поверил тебе, старый безбожник!

Голова Мария помимо его воли (во всяком случае, такое впечатление создалось у Рутилия Руфа) повернулась в сторону Суллы, и они снова принялись обсуждать вопросы высокой стратегии.

— Беда в том, что наши источники информации крайне ненадежны, — с жаром принялся объяснять Марий. — Ну скажи, кто из стоящих людей бывал в тех краях за последние годы? Выскочки, мечтающие стать преторами, среди которых я никому не доверил бы написать подробный доклад. Что мы, собственно, знаем?

— Очень мало, — ответил ему увлекшийся Сулла. — С запада в Галатию несколько раз вторгался царь Вифинии Никомед, с востока — Митридат. Несколько лет назад старикан Никомед женился на матери малолетнего царя Каппадокии — по-моему, она состояла при сыне регентшей. Благодаря женитьбе Никомед стал именоваться царем Каппадокии.

— Стал-то он стал, — подхватил Марий, — но, полагаю, счел весьма неудачным поворотом событий то обстоятельство, что Митридат приказал убить ее и посадить на трон мальчишку. — Он тихонько засмеялся. — Царя Каппадокии Никомеда более не существует! Просто не понимаю, как он мог вообразить, будто Митридат позволит ему довольствоваться победой, при том, что убитая царица приходилась Митридату сестрой!

— Ее сын правит страной до сих пор, именуясь — о, у них такие чудные имена! — кажется, Ариаратом? — спросил Сулла.

— Точнее, Ариаратом Седьмым, — молвил Марий.

— Что же там, по-твоему, происходит на самом деле? — не отставал Сулла, заинтригованный очевидной осведомленностью Мария в запутанных родственных отношениях, бытующих на Востоке.

— Я ничего не знаю наверняка, не считая обычных трений между Никомедом Вифинийским и Митридатом Понтийским. Но сдается мне, что молодой царь Митридат Понтийский — занятный субъект. Мне и впрямь хочется с ним повидаться. В конце концов, Луций Корнелий, ему немногим более тридцати, а он уже расширил свои владения, ранее ограничивавшиеся одним Понтом, с таким размахом, что они включают теперь все земли, окружающие Эвксинское море. У меня заранее бегут мурашки по коже, ибо я предвижу, что он причинит некоторое беспокойство и Риму.

Решив, что настало время и ему принять участие в беседе, Публий Рутилий Руф с громким стуком поставил свой кубок на стол и воспользовался тем, что беседующие подняли на него глаза, чтобы заговорить:

— Если я не ошибаюсь, вы полагаете, что Митридат положил глаз на нашу провинцию Азия? — Он степенно кивнул. — Вполне резонно: ведь она так богата! Кроме того, это наиболее цивилизованная область земли — она была греческой с той поры, когда эллины стали эллинами! Только представьте себе: в нашей провинции Азия жил и творил Гомер!

— Мне было бы еще легче представить это себе, если бы ты взялся аккомпанировать себе на арфе, — со смехом произнес Сулла.

— Нет, серьезно, Луций Корнелий! Вряд ли царь Митридат склонен шутить, когда речь заходит о нашей провинции Азия; поэтому и нам следовало бы отложить шутки в сторону. — Рутилий Руф прервался, восхищаясь собственным красноречием, что лишило его возможности сохранить за собой инициативу в разговоре.

— Я тоже не сомневаюсь, что Митридат не станет пускать слюни, если ему предоставится возможность завладеть Азией, — подтвердил Марий.

— Но он — человек Востока, — сказал Сулла не терпящим возражений тоном. — А все восточные цари трепещут при одном упоминании имени Рима, который наводил страх даже на Югурту, для которого Рим служил куда большим препятствием, чем для любого восточного владыки. Вспомните, сколько он стерпел оскорблений и поношений, прежде чем решился выступить против нас! Мы буквально принудили его к этому!

— А мне представляется, что Югурта всегда был настроен воевать с нами, — не согласился Рутилий Руф.

— Неверно, — бросил Сулла, хмурясь. — Мое мнение таково: он мечтал объявить нам войну, однако сознавал, что это не более чем мечта. Мы сами заставили его обратить против нас оружие, когда Авл Альбин вторгся в Нумидию, желая разграбить ее. По сути, с этого начинаются все наши войны. Жадный до золота полководец, которому не следовало бы доверять командование даже детским парадом, оказывается во главе римских легионов и начинает грабеж — не в интересах Рима, а просто чтобы набить собственную мошну. Карбон и германцы, Цепион и германцы, Силан и германцы — перечень можно продолжать до бесконечности.

— Ты отклоняешься от темы, Луций Корнелий, — мягко остановил его Марий.

— Верно, я увлекся. — Сулла, нисколько не устыдившись, адресовал престарелому полководцу покровительственную улыбку. — Во всяком случае, мне кажется, что положение на Востоке весьма схоже с положением в Африке, каким оно было до того, как разразилась война с Югуртой. Нам отлично известно, что Вифиния и Понт — исконные враги, а также что оба царя — Никомед и Митридат — спят и видят, как бы расширить свои земли, по крайней мере в Анатолии. В Анатолии же остались два жирных куска, из-за которых оба владыки исходят слюной: Каппадокия и наша провинция Азия. Царь, завладевший Каппадокией, получает свободный доступ в Киликию с ее баснословно плодородными почвами. Царь, захватывающий римскую Азию, приобретает ни с чем не сравнимый сухопутный проход во Внутреннее море, с полсотни отличных портов и невероятно богатые участки земли. Царь должен обладать нечеловеческой флегматичностью, чтобы не жаждать обоих приобретений.

— В общем, Никомед Вифинийский меня не беспокоит, — прервал его Марий. — Он повязан Римом по рукам и ногам и не помышляет рыпаться. Я также полагаю, что Азия, по крайней мере пока, находится вне опасности, чего не скажешь о Каппадокии.

Сулла кивнул:

— Вот именно. Провинция Азия принадлежит Риму. Не думаю, что царь Митридат настолько отличается от прочих восточных правителей, чтобы, пренебрегая страхом перед Римом, рискнуть вторгнуться в нашу Азию, каким бы неумелым ни было тамошнее управление. Зато Каппадокия Риму не принадлежит. И хотя она относится к сфере наших интересов, у меня создается впечатление, что и Никомед, и молодой Митридат возомнили, будто Каппадокия слишком удалена от Рима и слишком мало для него значит, чтобы нельзя было попытать там военного счастья. С другой стороны, они подбираются к ней как воришки, скрывая истинные намерения за подставными фигурами и родственниками на троне.

Марий проявил готовность к спору:

— Я не назвал бы женитьбу старого царя Никомеда на царице-регентше Каппадокии воровской уловкой!

— Твоя правда. Но надолго ли их хватило? Царь Митридат настолько разъярился, что поднял руку на собственную сестру! Никто не успел и глазом моргнуть, а он уже водворил на каппадокийский трон ее несмышленыша-сынка!

— К несчастью, официально мы состоим в союзе с Никомедом, а не с Митридатом, — вздохнул Марий. — Остается сожалеть, что меня не было в Риме, когда все это устраивалось.

— Брось! — негодующе воскликнул Рутилий Руф. — Вифинийские цари носят официальный титул наших друзей и союзников более пятидесяти лет! Во время нашей последней войны с Карфагеном царь Понта тоже был нашим официальным другом и союзником. Но отец нынешнего Митридата перечеркнул возможность дружбы с Римом, купив у отца Мания Аквилия Фригию. С тех пор у Рима прервались с Понтом всякие связи. Кроме того, мы не можем предоставить статус друзей и союзников обоим находящимся в распрях царям. Во всяком случае, в том, что касается Вифинии с Понтом, Сенат пришел к выводу, что предоставление дружеского и союзнического статуса обоим царям еще более осложнит их отношения. Это само по себе означало бы предпочтение Никомеду Вифинийскому, ибо Вифиния всегда вела себя по отношению к Риму более лояльно, нежели Понт.

— О, Никомед — просто старая курица! — нетерпеливо воскликнул Марий. — Он сидит на троне более полувека, и надо еще учесть, что он сковырнул с него своего папочку, уже не будучи младенцем. Так что ему сейчас наверняка за восемьдесят. Он только усугубляет положение в Анатолии.

— Усугубляет, видимо, тем, что ведет себя как старая курица. Ты это хотел сказать? — Рутилий Руф сопроводил свою реплику проницательным взглядом, сделавшим его очень похожим на его племянницу Аврелию, — таким же прямым, хоть и не столь твердым. — А тебе не кажется, Гай Марий, что и мы с тобою приближаемся к возрасту, когда сможем претендовать на звание старых глупых кур?

— Не хватало только взъерошенных перьев! — с ухмылкой вмешался Сулла. — Я уловил смысл твоих слов, Гай Марий. Никомед совсем дряхл, независимо от того, способен он править или нет, — кстати, нам приходится предположить, что очень даже способен. Его двор отличается наибольшей эллинизированностью среди прочих восточных дворов, однако Восток остается Востоком. Это означает, что стоит ему хотя бы раз пустить старческую слюну, и сынок моментально спихнет его с трона. Итак, Никомед бдителен и хитер. Однако он склонен к ссорам и вообще брюзга. Теперь перенесем взор на другую сторону границы, в Понт: там правит боевитый молодец, которому от силы тридцать лет, напористый и полный мужества. Ну разве можно ожидать, что Никомед сможет противостоять Митридату?

— Вряд ли, — согласился Марий. — Думаю, мы имеем основания предполагать, что если дело у них дойдет до драки, то силы окажутся неравны. Никомед едва цепляется за край трона, он отжил свое; Митридат же — завоеватель! Вот видишь, Луций Корнелий, сколь велика необходимость моей встречи с этим Митридатом! — Он прилег на ложе, опираясь на левый локоть, и устремил на Суллу пристальный взгляд. — Поезжай со мной, Луций Корнелий! Что ты теряешь? Еще один год скуки в Риме, при том, что Свинка станет орудовать в Сенате, а его Поросенок припишет себе все заслуги в триумфальном возвращении своего папаши.

Но Сулла покачал головой:

— Нет, Гай Марий.

— Я слышал, — молвил Рутилий Руф, кусая ногти, — будто официальное письмо, призывающее Квинта Цецилия Метелла Нумидийского Свинку покинуть место ссылки на Родосе, подписано нашим старшим консулом Метеллом Непотом, а также самим Поросенком, скажите пожалуйста! И ни малейшего упоминания о народном трибуне Квинте Клавдии, добившемся прекращения ссылки! Подпись сенатора-молокососа, тем более выступающего здесь как частное лицо!..

— Бедняга Квинт Клавдий! Надеюсь, Поросенок хорошо ему заплатил за труды. — Гай Марий взглянул на Рутилия Руфа: — А род Цецилиев Метеллов совершенно не меняется, сколько бы ни минуло лет, верно? Когда я был народным трибуном, они и меня топтали ногами.

— И вполне заслуженно, — отрезал Рутилий Руф. — Вся твоя деятельность заключалась в том, чтобы затруднять жизнь любому Цецилию Метеллу в тогдашней политике. А потом они вообразили, что окончательно запутали тебя в своих сетях. Но ты… О, как разъярен был Далматик!

При звуке этого имени Суллу передернуло, и он почувствовал, как его щеки заливает краска. Ее отец, покойный старший брат Свинки! Что сейчас с ней, Далматикой? Как поступил с ней Скавр? Со дня той встречи со Скавром у себя дома Сулла ни разу ее не видел. Ходили слухи, что Скавр вообще запретил ей высовывать нос из дому.

— Между прочим, — заметил Сулла, — я слышал из одного надежного источника, что Поросенок скоро весьма выгодно женится.

Вечер воспоминаний был немедленно прерван.

— А я ничего такого не слышал! — проговорил несколько обескураженный Рутилий Руф: он считал наиболее надежными источниками сведений в Риме свои собственные.

— И тем не менее это святая правда, Публий Рутилий.

— Так просвети меня!

Сулла бросил в рот миндальный орешек и, прежде чем заговорить, некоторое время жевал.

— Славное вино, Гай Марий, — одобрил он, наполняя свой кубок из кувшина и отпуская слуг. Потом он разбавил вино водой.

— О, прекрати его дразнить, Луций Корнелий! — взмолился Марий. — Публий Рутилий — самый отчаянный сплетник в Сенате.

— С этим я готов согласиться. Будь иначе, мы не получали бы в Африке и Галлии столь забавные письма, — улыбнулся Сулла.

— Кто она? — вскричал Рутилий Руф, не желая отступать.

— Лициния Младшая, дочь нашего претора по делам римских граждан Луция Лициния Красса Оратора собственной персоной.

— Да ты смеешься! — отпрянул Рутилий Руф.

— Вовсе нет.

— Но она совсем ребенок!

— Я слышал, что накануне свадьбы ей как раз стукнет шестнадцать.

— Чудовищно! — промычал Марий, сводя брови.

— О, этому нет оправдания! — искренне опечалился Рутилий Руф. — Восемнадцать — вот подходящий возраст для замужества, и ни днем раньше! Мы — римляне, а не восточные дикари, лакомые до малолетних девчонок!

— В конце концов, самому Поросенку немногим больше тридцати, — отмахнулся Сулла. — Что тогда сказать о жене Скавра?

— Чем меньше говорить об этом, тем лучше! — отрезал Публий Рутилий, беря себя в руки. — Учти, Красс Оратор заслуживает всяческого восхищения. В этой семейке хватило бы денег на сотню приданных, однако он все равно отлично пристроил своих дочек. Старшая — за Сципионом Назикой, ни больше ни меньше, а младшую теперь выдают за Поросенка, единственного сыночка и наследничка. Я склонен осуждать скорее Лицинию Старшую: надо же, выйти в семнадцать лет за такого грубияна, как Сципион Назика! Представляете, она уже беременна!

Марий хлопнул в ладоши, подзывая слугу.

— Отправляйтесь-ка вы по домам, друзья! Раз беседа вырождается в бабьи сплетни, то, значит, все прочие темы уже исчерпаны. «Беременна»! Твое место — на женской половине, Публий Рутилий!

Все гости явились к Марию на ужин с детьми, и все дети уже спали, когда компания разошлась. Держался один Марий-младший; остальных родителям пришлось увозить домой. На лужайку вынесли просторные носилки: одни для детей Суллы — Корнелии Суллы и Суллы-младшего, другие для троих детей Аврелии — Юлии Старшей (по прозвищу Лия), Юлии Младшей (по прозвищу Ю-ю) и Цезаря-младшего. Пока взрослые негромко переговаривались в атрии, слуги осторожно переносили спящих детей в носилки.

Мужчина, хлопотавший над Цезарем-младшим, сначала показался Юлии незнакомым, но затем она порывисто ухватила Аврелию за руку и с ужасом выдохнула:

— Это же Луций Декумий!

— Он самый, — удивленно ответила Аврелия.

— Как ты можешь, Аврелия!

— Глупости, Юлия! Для меня Луций Декумий — надежная опора. Как тебе известно, мою инсулу никак нельзя назвать милым и респектабельным жилищем. Скорее это притон воров, разбойников — словом, разного сброда. Это продолжается уже семь лет. Мне не часто доводится выбираться из дому, но когда это происходит, Луций Декумий и двое его братьев всегда спешат на мой зов, чтобы отнести меня домой. Между прочим, Цезарь-младший спит очень чутко. Но если им занимается Луций Декумий, он никогда не просыпается.

— Двое его братьев? — ужаснулась Юлия. — Ты хочешь сказать, что в твоем доме есть еще люди, подобные ему?

— Нет! — с досадой бросила Аврелия. — Я говорю о его товарищах из братства перекрестка. — У Аврелии неожиданно испортилось настроение. — Сама не знаю, зачем я посещаю эти семейные сборища, хоть и изредка! И почему ты никак не поймешь, что я отлично управляюсь со своими делами и вовсе не нуждаюсь во всех этих причитаниях?

Юлия не вымолвила больше ни единого словечка, пока они с Гаем Марием не улеглись, предварительно отдав все распоряжения по дому, отпустив слуг, заперев наружные двери и воздав должное троице божеств, покровительствующих любому римскому дому: Весте — богине домашнего очага, Пенатам, ведающим припасами, и Ларам, охраняющим семью.

— Аврелия была сегодня несносной, — проговорила она.

Марий чувствовал себя усталым — теперь это случалось с ним куда чаще, нежели прежде, и вызывало у него чувство стыда. Вместо того, чтобы поступить так, как ему больше всего хотелось, — перевернуться набок и уснуть, он лежал на спине, обняв жену, и участвовал в разговоре о женщинах и домашних проблемах.

— Что? — переспросил он.

— Не мог бы ты вернуть Гая Юлия домой? Аврелия превращается в старую весталку: она такая кислая, надутая, иссушенная. Вот именно, иссушенная! Этот ребенок — слишком большая обуза для нее.

— Какой ребенок? — промямлил Марий.

— Ее двадцатидвухмесячный сын, Цезарь-младший. О, Гай Марий, это удивительное дитя! Я знаю, что время от времени дети, подобные ему, появляются на свет, но сама не только никогда не встречалась ни с чем подобным, но даже и не слышала, чтобы матери хвастались такими способностями у своих детей. Любая мать радуется, когда ее семилетний сын узнает, что такое dignitas и auctoritas, после первой прогулки с отцом по Форуму. А кроха Аврелии уже знает все это, хотя еще ни разу не видал своего отца! Поверь мне, муженек, Цезарь-младший — воистину удивительный ребенок!

Собственная речь распалила ее; к тому же ей пришла в голову еще одна мысль, от которой она и вовсе не могла лежать спокойно.

— Кстати, вчера я разговаривала с женой Красса Оратора, Муцией, и она поведала, что Красс Оратор хвастается, будто сын одного его клиента — точь-в-точь Цезарь-младший. — Она подтолкнула Мария в бок локтем. — Да ты знаешь эту семейку, Гай Марий: ведь они из Арпина.

Гай Марий не очень внимательно следил за ее рассказом, однако удар локтем несколько взбодрил его, и он спросил:

— Из Арпина? Кто же это?

Арпин был его родиной, там находились владения предков Гая Мария.

— Марк Туллий Цицерон. Плебей, которому патронирует Красс Оратор, и сын плебея носят одно и то же имя.

— К несчастью, я и впрямь знаком с этой семьей. В некоторой степени они — наша родня. Те еще сутяги! Лет сто назад они украли у нас кусок земли и выиграли дело в суде. С той поры мы не разговариваем.

Его веки опять сомкнулись.

— Понятно. — Юлия подвинулась ближе. — В общем, мальчугану восемь лет, и он так разумен, что будет обучаться на Форуме. Красс Оратор предсказывает, что он произведет там фурор. Думаю, Цезарь-младший в восьмилетнем возрасте от него не отстанет. Марий протяжно зевнул. Жена снова толкнула его локтем:

— Эй, Гай Марий, ты вот-вот уснешь! Ну-ка, очнись!

Он послушно распахнул глаза и издал клокочущий звук:

— Что, хочешь прокатить меня по Капитолию?

Она со смешком улеглась.

— В общем, я не встречала этого малолетнего Цицерона, зато мне знаком мой племянник, Гай Юлий Цезарь-младший, и можешь мне поверить: он… ненормальный. Я знаю, что обычно так именуют умственно отсталых, но, полагаю, этому словечку можно придать и противоположный смысл.

— С возрастом ты становишься все более болтливой, Юлия, — не выдержал замученный женой муж.

Юлия не обратила внимания на его жалобу:

— Цезарю-младшему нет еще двух лет, а он тянет на все сто! Взрослые слова, правильные фразы — и при этом он соображает, что говорит!

Неожиданно сон у Мария сняло как рукой, он забыл про усталость. Приподнявшись на локте, он посмотрел на лицо жены, освещенное мягким светом ночника. Ее племянник! Племянник по имени Гай! Сбывалось пророчество сирийки Марфы, которое он услыхал при первой же своей встрече с этой старухой во дворце Гауды в Карфагене. Она предсказала ему, что он станет Первым Человеком в Риме и семь раз будет избран консулом. Однако, добавила она, ему не суждено остаться величайшим римлянином. Таковым станет племянник его жены по имени Гай! Тогда он сказал себе: «Только через мой труп! Меня никто не затмит». Однако вот он, этот ребенок, подтверждающий пророчество!

Марий снова лег, чувствуя, как ломят от усталости суставы. Слишком много времени и энергии потратил он, становясь Первым Человеком в Риме, чтобы теперь скромно отойти в сторонку и наблюдать, как блеск его имени будет затмевать новоиспеченный аристократ, входящий в силу, когда он, Гай Марий, старик или вообще мертвец, уже не сможет этому сопротивляться. Как ни велика была его любовь к жене, тем более что именно ее аристократическое происхождение обеспечило ему первое избрание консулом, он все равно не мог смириться с тем, чтобы ее племянник, представитель ее рода, вознесся выше его.

Консулом он становился уже шесть раз, а значит, его ждет седьмое избрание. Никто из римских политиков, впрочем, не верил всерьез, что Гай Марий сможет обрести былую славу, которая сопутствовала ему в безмятежные годы, когда центурии голосовали за него, причем трижды in absentia, то есть в отсутствие, раз за разом подтверждая свою убежденность, что лишь он один, Гай Марий, в силах уберечь Рим от германцев. Что ж, он действительно не раз спасал сограждан. И какова их благодарность? Стена оппозиционности и осуждения, козни. Враждебность Квинта Лутация Катула Цезаря, Метелла Нумидийского Свинки, многочисленной и влиятельной фракции в Сенате, объединившейся вокруг идеи ниспровержения Гая Мария. Ничтожества с громкими именами, ужаснувшиеся тем обстоятельством, что их возлюбленный Рим спасен презренным «новым человеком» — италийским деревенщиной, по-гречески не разумеющим, как определил его Метелл Нумидийский Свинка много лет назад.

Но нет, битва еще не окончена. Невзирая на удар, Гай Марий станет консулом в седьмой раз, чтобы остаться в анналах величайшим римлянином за всю историю Республики. Не собирается он допускать, чтобы золотоволосый красавчик, потомок богини Венеры, занял в исторических книгах более почетное место, нежели он, Гай Марий — римлянин Гай Марий.

— Я тебя прижму, паренек! — произнес он вслух и ущипнул Юлию.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась она.

— Через несколько дней мы уезжаем в Пессинунт — ты, я и наш сын.

Юлия села в постели.

— О, Гай Марий, неужели? Какая прелесть! Ты уверен, что берешь с собой и нас?

— Уверен, жена. Плевать я хотел на условности. Наше отсутствие продлится два-три года, а в моем возрасте это слишком большой срок, чтобы обходиться без жены и сына. Будь я моложе — другое дело. Поскольку я предпринимаю путешествие как частное лицо, официальных препятствий тому, чтобы я взял с собой семью, не существует. — Он прищелкнул языком. — Я сам отвечаю за все последствия.

— О, Гай Марий! — Иных слов у нее не нашлось.

— Мы посетим Афины, Смирну, Пергам, Никомедию, сотни иных мест.

— И Тарс? — с живостью спросила она. — О, мне всегда так хотелось повидать мир!

Ломота в суставах не прошла, зато снова навалилась сонливость. Веки его опять опустились, нижняя челюсть отвалилась.

Юлия еще какое-то время щебетала, а потом, исчерпав восторженные выражения, обхватила колени руками и, со счастливой улыбкой обернувшись к Гаю Марию, нежно произнесла:

— Любовь моя, ты?..

Ответом ей был храп. Научившись за двенадцать лет супружества смирению, она легонько покачала головой и, не переставая улыбаться, повернулась на правый бок.

Затушив последние искры восстания рабов на Сицилии — все до единого, Маний Аквилий возвратился домой если не триумфатором, то, во всяком случае, героем, заслужившим овацию в Сенате. То, что он не мог претендовать на триумф, объяснялось особенностью поверженного им неприятеля — обращенных в рабство гражданских лиц, которых никак нельзя было объявить солдатами вражеской армии; гражданские войны и войны с рабами занимали в воинском кодексе Рима особую нишу. Получить приказ Сената усмирить выступление было не менее почетно и предвещало не менее захватывающие приключения, чем столкновение с вражеской армией, однако права требовать триумфа такой полководец лишен. Триумф позволял народу Рима лицезреть военные трофеи: пленников, сундуки с деньгами, всевозможное награбленное добро, от золотых гвоздей, выдранных из царских ворот, до мешочка с корицей и ладаном. Любая добыча обогащала римскую казну, и народ получал возможность собственными глазами лицезреть, сколь прибыльное занятие война — конечно, для римлян, и римлян победоносных. Но при подавлении выступлений рабов и гражданских смут не было никакой добычи, а считать приходилось одни потери. Все, что ранее захватывалось противником, приходилось возвращать законным владельцам; государство не имело права даже на жалкие проценты.

И все же повод для торжественной встречи был использован сполна. Процессия продвигалась вдоль той же дороги, по которой обыкновенно следовали войска во время триумфа. Правда, военачальник не ехал в древней триумфаторской колеснице, лицо его не несло триумфальной раскраски, и одеянию его было далеко до триумфаторского; не было слышно звуков труб, играли лишь флейты, чьи звуки не вселяли и десятой доли истинного воодушевления. В жертву главному божеству была принесена овца, а не бык, следовательно, и оно разделило с военачальником недовольство недостаточно пышной церемонией.

Однако Маний Аквилий не имел причин роптать. Организовав себе торжественный прием, он снова занял место в Сенате и, будучи консуляром — бывшим консулом — был приглашен высказывать свое мнение прежде такого же, как он, консуляра, не праздновавшего, однако, ни триумфа, ни овации. Испытывая на себе отголоски отвращения, которое вызывал к себе его отец, тоже Маний Аквилий, он в свое время не рассчитывал подняться и до консула. С некоторыми фактами тем более трудно смириться, когда семейство не отличается особым благородством; позорный же факт состоял в том, что отец Мания Аквилия, воспользовавшись разрухой от войн, последовавших за смертью пергамского царя Аттала III, продал более половины территории Фригии отцу теперешнего понтийского царя Митридата за золото, которое осело в его кошельке. Территория эта, вместе с остальными владениями царя Аттала, должна была бы отойти римской провинции Азия, ибо царь Аттал завещал Риму все свое царство. Но тогда отсталая Фригия, из невежественных жителей которой получались весьма дурные рабы, показалась Манию Аквилию-старшему не больно существенной потерей для Рима. Однако по-настоящему влиятельные лица в Сенате и на Форуме не простили Мания Аквилия-старшего и не забыли этого происшествия даже к тому времени, когда на политической арене появился Маний Аквилий-младший.

За титул претора велась нешуточная борьба, на которую ушло почти все оставшееся у семьи понтийское золото, а его и оставалось немного, поскольку папаша не отличался ни бережливостью, ни осмотрительностью. Поэтому Маний Аквилий-младший поспешил воспользоваться возможностью прогреметь, едва таковая подвернулась. После того как германцы разгромили Цепиона и Маллия в Заальпийской Галлии и вознамерились хлынуть в долину Родана, а оттуда в Италию, именно претор Маний Аквилий предложил избрать Гая Мария консулом in absentia, чтобы противопоставить угрозе должный отпор. Этот его поступок превратил Гая Мария в должника Аквилия, и Гай Марий был только рад избавиться от этого бремени.

Как следствие, Маний Аквилий служил при Марии легатом и оказал ему немалую помощь в разгроме германцев при Аквах Секстиевых. Доставив весть об этой столь желанной победе в Рим, он был избран младшим консулом в бытность Мария консулом в пятый раз. По истечении года пребывания в консульском ранге он повел в Сицилию два своих отлично вымуштрованных легиона, состоящих из одних ветеранов, дабы усмирить восстание рабов, продолжавшееся уже не один год и наносившее большой урон снабжению Рима хлебом.

Вернувшись и организовав себе овацию, он надеялся выставить свою кандидатуру на выборах цензоров, когда подоспеет время выбирать очередную пару. Однако по-настоящему влиятельные лица в Сенате и на Форуме тоже не дремали. Попытка Луция Апулея Сатурнина завладеть Римом привела к закату звезды самого Гая Мария, и Маний Аквилий остался без поддержки. В результате он был привлечен к суду за злоупотребления народным трибуном, имевшим влиятельных друзей среди всадников, служивших как присяжными, так и председателями судов; звали трибуна Публий Сервилий Ватия. Не будучи выходцем из Сервилиев-патрициев, он происходил из видного плебейского семейства и был честолюбив.

Суд состоялся на Форуме, пребывавшем в волнении; в волнение его привела череда событий, начиная с выступления Сатурнина, хоть все надеялись, что после его смерти на Форуме больше не будет царить насилие, приводящее к гибели магистратов. Однако ни насилию, ни даже убийствам не был положен конец, а все из-за сына Метелла Нумидийского Свинки — Поросенка, который постарался притянуть к ответу заклятых врагов своего отца. Своей отчаянной борьбой за возвращение отца из ссылки он заслужил более благозвучное прозвище, нежели Поросенок: теперь он именовался Квинтом Цецилием Метеллом Пием, ибо «Пий» значит «почтительный». После успешного завершения этой борьбы Метелл Пий Поросенок намеревался обречь врагов своего отца на страдания. К числу врагов относился и Маний Аквилий — безусловный ставленник Гая Мария.

На плебейском собрании обычно присутствовало народу мало; место в нижней части Римского Форума, где должен был заседать суд, привлекло немногих.

— Все это дело не стоит выеденного яйца, — говорил Публий Рутилий Руф Гаю Марию, когда они явились послушать выступления в последний день суда над Манием Аквилием. — Ведь это была война с рабами! Сомневаюсь, чтобы он нашел, чем поживиться, от Лилибея до самых Сиракуз. Кроме того, не станешь же ты утверждать, что жадные сицилийские земледельцы не следили за Манием Аквилием! Так что ему не удалось бы прикарманить и бронзовой монетки!

— Просто Поросенок целит таким манером в меня, — ответил Гай Марий, пожимая плечами. — Об этом известно и Манию Аквилию. Ему пришлось поплатиться за то, что он поддерживал меня.

— А также за то, что его папаша загнал половину Фригии, — подсказал Рутилий Руф.

— Верно, и за это.

Разбирательство велось по новым правилам, установленным покойным Гаем Сервилием Главцией, который постановил вернуть суды всадникам, то есть оставить сенаторам возможность выступать только в качестве ответчиков. Жюри присяжных состояло из тщательно отобранных виднейших представителей римского делового мира в количестве пятидесяти одного человека; обвинение и защита уже обращались к суду, были выслушаны и свидетели. На последний день было намечено двухчасовое выступление обвинения и трехчасовое — защиты, после чего присяжным надлежало незамедлительно огласить свой приговор.

Сервилий Ватия блестяще выступил от имени государства: сам он был недурным законником, его помощники тоже оказались на высоте; однако не было сомнений, что публика — а ее в последний день разбирательства собралось побольше, чем в предшествующие, — дожидается залпов тяжелой артиллерии, то есть речей адвокатов Мания Аквилия.

Первым говорил косоглазый Цезарь Страбон — молодой, въедливый, великолепно образованный и от природы наделенный красноречием. За ним последовал человек, заслуживший своей одаренностью прозвище «Оратор», — Луций Корнелий Красс. Красс Оратор уступил место еще одному Оратору — Марку Антонию. Для того чтобы называться Оратором, мало было упражняться в красноречии на публике; требовалось также тончайшее знание риторических приемов и последовательности этапов выступления, приводящей к намеченной цели. Красс Оратор отличался несравненной осведомленностью в судопроизводстве, но Антоний Оратор побивал его красноречием.

— Все мимо, — высказался Рутилий Руф, когда Красса Оратора сменил Антоний Оратор.

Марий что-то невнятно проворчал в ответ; он внимательно слушал речь Антония Оратора, желая убедиться, что не даром тратил деньги. Не сам же Маний Аквилий оплачивал услуги таких видных адвокатов! Всякому было известно, что расходы несет Гай Марий. Согласно законам и традиции, адвокаты не претендовали на оплату своих услуг. Однако им не возбранялось принимать дары — как свидетельство высокой оценки их усилий. По мере того как Республика старела, находилось все меньше желающих оспаривать неписаное правило, согласно которому адвокатов следовало одаривать. Сперва в качестве даров преподносились произведения искусства и предметы мебели; адвокату, нуждающемуся в наличности, приходилось продавать подарки. В конце концов все свелось к тому, что в качестве подарков стали преподноситься деньги. Об этом, естественно, никто не упоминал, и все делали вид, что такой практики не существует вовсе.

— Как же коротка ваша память, досточтимые заседатели! — восклицал Антоний Оратор. — Постарайтесь же припомнить события, происходившие всего несколько лет назад, когда в нашем возлюбленном римском Сенате толпились capite censi, когда в животах этих людей было столь же пусто, как и в их амбарах. Помните ли вы, как некоторые из вас, — на скамье присяжных обязательно сидело не менее полудюжины зерновых магнатов, — брали за четверик зерна не менее пятидесяти сестерциев — так мало пшеницы оставалось в ваших закромах? А малоимущие день ото дня становились все многочисленнее, они взирали на нас и глухо ворчали. А все потому, что Сицилия, наша зерновая корзина, лежала в руинах, превратившись в Илиаду скорби…

Рутилий Руф вцепился Марию в руку и в ужасе застонал:

— И он туда же! Да сожрут черви этих воров, не гнушающихся чужими находками! Ведь это моя фраза! Илиада скорби! Вспомни-ка, Гай Марий, как я употребил это выражение в письме, которое отправил тебе в Галлию много лет назад! Как я потом страдал, узнав, что его стащил у меня Скавр! И что же теперь? Фраза у всех на языке, и приписывают ее именно Скавру!

— Тихо! — прикрикнул на него Марий, не желая упустить ни слова из речи Марка Антония.

— …Еще более скорбную из-за невиданных упущений правительства! Теперь мы наконец-то знаем имя основного провалившегося администратора, не так ли? — Юркие красные глазки уперлись в одну из наиболее безразличных физиономий во втором ряду присяжных. — Не припоминаете? Ну так я освежу вам память! Молодые братья Лукуллы разоблачили его, лишили гражданства и отправили в изгнание. Я имею в виду, конечно же, авгура Гая Сервилия. На Сицилии уже четыре года кряду не собирали урожая, когда туда прибыл досточтимый консул Маний Аквилий. Позвольте напомнить вам, что на Сицилии выращивается половина потребляемого нами хлеба.

Сулла привстал с места, кивнул Марию, а потом перенес внимание на Рутилия Руфа — тот по-прежнему кипел.

— Ну, как тебе процесс?

— О судьбе Мания Аквилия ничего нельзя сказать определенно. Присяжным хочется найти лазейку и все же осудить его, поэтому, полагаю, они своего добьются. Это преподаст славный урок любому ротозею, который рискнет оказать поддержку Гаю Марию.

— Цыц! — опять шикнул на него Марий.

Рутилий Руф отошел от него, чтобы не мешать, и потянул за собой Суллу.

— Ты ведь и сам поддерживаешь теперь Гая Мария не столь рьяно, как прежде, Луций Корнелий?

— Мне надо думать о карьере, Публий Рутилий, и я сомневаюсь, что ей пойдет на пользу, если я буду поддерживать Гая Мария.

Рутилий Руф согласно кивнул:

— Да, это вполне понятно. Но, друг мой, он не заслуживает такого отношения к себе! Напротив, следует, чтобы все близкие подперли этого гиганта плечами.

Что он несет, этот Рутилий Руф? Суллу передернуло, но он постарался не показывать, как больно ему слышать подобные речи.

— Тебе хорошо говорить! Ты — консуляр, ты познал величие. А я еще нет! Можешь называть меня предателем, если тебе так больше нравится, но клянусь тебе, Публий Рутилий, что тоже покрою себя славой! И да помогут боги тем, кто встанет мне поперек дороги!

— В том числе Гаю Марию.

— В том числе и ему.

Рутилий Руф больше ничего не сказал, а только удрученно покачал головой. Сулла тоже немного помолчал. Потом произнес:

— Я слышал, что кельтиберы замахиваются на большее, чем может выдержать наш наместник в Ближней Испании. Долабелла в Дальней Испании так завяз с лузитанами, что не может выступить ему на помощь. Видимо, Титу Дидию придется в его консульский срок отправиться в Ближнюю Испанию.

— А жаль, — откликнулся Рутилий Руф. — Мне нравится стиль Тита Дидия, пусть он и «новый человек». Разумные законы — это то, чего мы все дожидались, тем более что их предлагает консул.

— Значит, по-твоему, наш любимый старший консул Метелл Непот не совсем удачно разрабатывал законы? — с улыбкой спросил Сулла.

— Здесь я с тобой одного мнения, Луций Корнелий. Чем был озабочен Цецилий Метелл, занимаясь совершенствованием государственного механизма, если не собственным положением? Зато два скромных закона Тита Дидия важны и благотворны. Теперь отпадает необходимость проталкивать законопроекты через собрания, раз между обнародованием и ратификацией должны истечь три полных рыночных дня. Пропала и нужда сводить вместе совершенно несвязанные материи, отчего закон терял всякую ясность. Даже если в текущем году в Сенате и комициях больше не произойдет ничего стоящего, мы хотя бы можем довольствоваться законами Тита Дидия, — с удовлетворением заключил Рутилий Руф.

Однако Суллу законы Тита Дидия не интересовали.

— Ты совершенно прав, Рутилий Руф, но я толкую не об этом. Если Тит Дидий отправится в Ближнюю Испанию разбираться с кельтиберами, то я присоединюсь к нему в качестве старшего легата. Я уже переговорил с ним об этом, и он отнесся к моему предложению более чем одобрительно. Война обещает быть длительной и непростой, так что от нее есть основания ожидать и трофеев, и укрепления собственной репутации. Кто знает, вдруг мне отдадут под командование целую армию?

— Ты уже завоевал репутацию дельного полководца, Луций Корнелий.

— Но одно дело — тогда, другое — теперь! — нетерпеливо воскликнул Сулла. — Они все забыли, эти болваны-избиратели, у которых денег куда больше, чем здравого смысла! Пойми, что происходит: Катул Цезарь предпочел бы, чтобы я подох, только бы не открывал рта и не заговаривал о неповиновении; Скавр карает меня вообще непонятно за что! — Он осклабился. — На месте этой парочки я бы поостерегся! Если наступит день, когда я решу, что они навеки разлучили меня с креслом из слоновой кости, я заставлю их пожалеть о том, что они вообще родились на свет!

«И я склонен верить ему, — пронеслось в голове у Рутилия Руфа, по всему телу которого пробежал холодок. — О, этот человек опасен! Лучше бы ему убраться куда подальше».

— Что ж, отправляйся в Испанию с Дидием, — произнес он вслух. — Ты прав, лучшей дороги к креслу претора не сыскать. Начать с начала, приобрести новую репутацию… Жаль только, что ты не можешь участвовать в выборах на должность курульного эдила. Ты так блестяще работаешь на публику, что в организации игр тебе не было бы равных. После этого ты бы прошел в преторы как по маслу.

— На должность курульного эдила у меня нет денег.

— Тебе помог бы Гай Марий.

— Я не стану его просить. По крайней мере, так я смогу сказать, что все, что имею, заработал сам. Никто мне ничего не давал — я все брал сам.

Эти слова заставили Рутилия Руфа вспомнить слух, пущенный Скавром о Сулле во время избирательной кампании последнего: якобы для того, чтобы раздобыть требуемую сумму для всаднического имущественного ценза, он убил любовницу, а потом, чтобы пролезть в сенаторы, расправился и с мачехой. Рутилий Руф, как правило, не доверял слухам о сожительстве с матерями, сестрами и дочерьми, о половых связях с мальчиками и приготовлении пищи из экскрементов. Однако порой Сулла говорит такое!.. Поневоле задумаешься…

Суд приближался к развязке: речь Марка Антония Оратора подходила к концу.

— Перед вами — необыкновенный человек! — надрывался он. — Перед вами — образцовый римлянин, солдат, отмеченный доблестью, патриот, верящий в величие Рима! Чего ради такому человеку отнимать у крестьян последнюю миску супа, обкрадывать слуг и хлебопеков? Я адресую этот вопрос вам, досточтимые заседатели! Доходили ли до вас ранее рассказы о приписываемых ему чудовищных растратах, убийствах, насилиях, присвоении чужого? Нет! Просто вас заставили сидеть и слушать мелких людишек, оплакивающих утрату горсти бронзовых монет, рыбешки и тому подобных мелочей!

Он глубоко вздохнул и расправил плечи, чтобы выглядеть еще внушительнее, чему вполне способствовала внешность всех представителей рода Антониев: вьющиеся золотистые волосы, внушающее доверие простое лицо. Заседатели все как один были околдованы этим человеком.

— Они у него на крючке, — безмятежно прокомментировал Рутилий Руф.

— Мне куда интереснее, что он собирается сделать с ними дальше, — отозвался Сулла с озабоченным видом.

Публика издала изумленный крик: Антоний Оратор кинулся на Мания Аквилия, сорвал с него тогу, потом с невероятной легкостью разорвал его тунику. Маний Аквилий предстал перед судом едва прикрытым.

— Глядите! — гремел Антоний. — Разве перед вами белоснежная кожа saltatrix tonsa? Где обрюзглость домоседа и папенькиного сынка? Нет, вместо всего этого вы видите шрамы! Шрамы, оставленные войной, десятки шрамов! Это тело воина, храброго, самоотверженного человека, превосходного римлянина, военачальника, пользовавшегося столь безоглядным доверием Гая Мария, что тот поручил ему зайти противнику в тыл! Вид этого тела свидетельствует, что его обладатель — не из тех, кто в панике удирает с поля боя, едва его коснется кончик вражеского меча, едва ему в ногу ткнется чужое копье или мимо просвистит камень. Это тело человека, который, относясь к тяжелым ранам как к безделицам, продолжает упорно разить неприятеля. — Руки адвоката, парившие в воздухе, беспомощно упали. — Хватит. Хватит наконец. Я жду вашего решения, — закончил он свою речь.

Приговор прозвучал: ABSOLVO.

— Притворщики! — поморщился Рутилий Руф. — И как это заседатели их не раскусили? Туника у него рвется, как бумага, и он щеголяет перед всем миром в набедренной повязке — дивись, Юпитер! О чем это говорит?

— О том, что Аквилий с Антонием заранее обо всем договорились, — сказал Марий, широко улыбаясь.

— А мне это говорит о том, что Аквилий не рискнул покрасоваться без набедренной повязки, — вставил Сулла.

Отсмеявшись, Рутилий Руф обратился к Марию:

— Луций Корнелий сообщил мне, что намерен отбыть вместе с Титом Дидием в Ближнюю Испанию. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что это самое лучшее, что сейчас может предпринять Луций Корнелий, — спокойно ответил Марий. — Квинт Серторий выставляет свою кандидатуру на выборах военного трибуна, поэтому, полагаю, в Испанию отправится и он.

— Ты как будто не очень удивлен?

— Совсем не удивлен. Новость об Испании уже завтра станет всеобщим достоянием. В храме Беллоны собирается Сенат. Мы отправим Тита Дидия воевать с кельтиберами, — объяснил Марий. — Он — человек достойный, толковый воин и довольно талантливый полководец. Особенно когда его противники — галлы, к какой бы разновидности они ни принадлежали. Да, Луций Корнелий, для успеха на выборах лучше тебе направиться в Испанию в роли легата, нежели скитаться по Анатолии в компании с частным лицом.

«Частное лицо» отбыл в Тарент на следующей неделе, сперва находясь в некоторой растерянности, поскольку впервые в жизни отправился в путешествие в сопровождении жены и сына. Воину подобает путешествовать налегке, с максимально возможной скоростью, и не давать в пути спуску лентяям-солдатам. Однако Гаю Марию предстояло вскоре выяснить, что жены придерживаются на сей счет иных воззрений. Юлия изъявила намерение захватить с собой половину челяди, в том числе кухарку, готовившую только для детей, учителя Мария-младшего и девицу, творившую чудеса с прической Юлии. Пришлось брать с собой все игрушки Мария-младшего, все его учебники, а также личную библиотеку его учителя, одежду на все случаи жизни и различные предметы, которых, как была уверена Юлия, не существует вне Рима.

— Нас всего трое, а мы отягощены большим количеством скарба и прислужников, нежели парфянский царь, отправляющийся из Селевкии-на-Тигре в Экбатану, — ворчал Марий, видя по прошествии трех дней, что, следуя по Латинской дороге, они добрались только до Анагнии.

Однако он мирился с этим еще три недели, пока они, измученные жарой, не дотащились до Венузии (что на Аппиевой дороге), где обнаружилось, что постоялого двора, способного вместить всю их челядь и скарб, просто не существует.

— Я положу этому конец! — взревел Марий после того, как наименее необходимые слуги и ненужные вещи были отправлены на другой постоялый двор и они с Юлией остались наедине — настолько, насколько это возможно в суете заведения, служащего кровом для путешествующих по Аппиевой дороге. — Либо ты, Юлия, умеряешь свои аппетиты, либо я отправлю тебя и Мария-младшего проводить лето в Кумы. Нам еще много месяцев не грозит пребывание в нецивилизованных краях, поэтому во всей этой рухляди нет необходимости. И в стольких людях — тоже! Особая кухарка для Мария-младшего — не слишком ли?

Юлия выбилась из сил и была готова заплакать. Чудесный отдых превратился в кошмар, конца которому не предвиделось. Выслушав ультиматум мужа, она едва не согласилась на дезертирство в Кумы. Но потом вспомнила, что в этом случае проведет в разлуке с Марием много лет, а разве можно так надолго разлучать отца с сыном? К тому же в чужих краях для Гая Мария возрастала опасность нового удара.

— Но, Гай Марий, я никогда прежде не пускалась в длительные путешествия, не считая поездок на наши виллы; когда мы отправляемся туда с Марием-младшим, то берем с собой все то, что взяли сейчас. Я тебя прекрасно понимаю и очень бы хотела пойти тебе навстречу. — Она уронила голову на руки и смахнула слезу. — Но беда в том, что я понятия не имею, с чего начать.

Марий и подумать не мог, что когда-либо услышит от жены признание в неумении справиться с обстоятельствами. Понимая, каких усилий стоили ей эти слова, он попросту сгреб ее в охапку и чмокнул в макушку.

— Не тревожься, я сам обо всем позабочусь, — пообещал он. — Но в этом случае мне хотелось бы кое на чем настоять.

— Я на все согласна, Гай Марий!

— Если выяснится, что я выбросил нечто представляющееся тебе необходимым или отослал действительно незаменимого человека, прошу тебя не говорить мне о моем просчете. Ни единого слова! Понятно?

Просиявшая Юлия обняла его крепче.

— Понятно, — отозвалась она.

После этого их продвижение ускорилось, причем Юлия с удивлением обнаружила, до чего ей стало удобно. По мере возможности римская знать останавливалась во время путешествий на виллах у друзей или у друзей этих друзей — в последнем случае им открывали двери рекомендательные письма. За подобное гостеприимство полагалось впоследствии расплачиваться ответным гостеприимством, поэтому путешественники нигде не чувствовали себя незваными гостями. Впрочем, за Беневентом им пришлось довольствоваться постоялыми дворами, ни один из которых, как вынуждена была признать Юлия, не смог бы вместить ее с прежней свитой.

Что причиняло им страдания, так это безумная жара, ибо южная часть Апеннинского полуострова отличалась засушливостью и отсутствием тени вдоль главных дорог. Впрочем, чудесно обретенная способность передвигаться быстрее довольно часто дарила встречи с источниками, купальнями на речках и банями, каковые можно было найти даже в захолустных городишках.

После долгого зноя тенистые плодородные долины вокруг Тарента — плоды греческой колонизации — пришлись как нельзя более кстати, а сам Тарент и подавно. Этот город все еще оставался более греческим, нежели римским, хотя и утратил былое значение конечного пункта Аппиевой дороги. Теперь большинство путников устремлялись дальше, в Брундизий, основной порт, связывавший Италию с Македонией. Белые стены домов резко контрастировали с голубизной неба и моря, зеленью полей и лесов и ржавым цветом окружающих скал. Строгий Тарент как будто радовался прибытию великого Гая Мария. Гостей поместили в прохладном и весьма удобном доме главного этнарха, который, впрочем, уже стал римским гражданином и притворялся, что ему больше нравится, когда его именуют дуумвиром.

Как и во многих других городках, расположенных вдоль Аппиевой дороги, здесь к Марию пришли видные горожане с намерением побеседовать о Риме, Италии и напряженных отношениях, сложившихся у Рима с его италийскими союзниками. Тарент был колонией, живущей в соответствии с латинским правом, то есть здешние старшие магистраты — двое дуумвиров — должны были непременно сделаться римскими гражданами и передать это гражданство по наследству своим потомкам. Однако город имел греческие корни и по древности был равен Риму, а то и превосходил его. Здесь когда-то находился аванпост Спарты, и остатки спартанских нравов до сих пор полностью не исчезли.

Марий узнал, что здесь многие, особенно не принадлежащий к привилегированным слоям люд, горько завидуют новому конкуренту — Брундизию и симпатизируют жителям других городов италийского союза.

— Слишком много солдат, выставляемых членами италийского союза для службы в римской армии, гибнут из-за глупости военачальников, — горячо доказывал Марию этнарх. — Земля их приходит в запустение, род прерывается. Лукания, Самния, Апулия обеднели. Италийские союзники вынуждены самостоятельно вооружать свои легионы и платить за их службу Риму. Ради чего, Гай Марий? Чтобы Рим мог держать открытой дорогу между Италийской Галлией и Испанией? Какое до этого дело апулийцу или лукану? Разве он когда-либо воспользуется этой дорогой? Или ради того, чтобы Рим мог доставлять из Африки и Сицилии пшеницу и кормить римлян? Много ли этого хлеба попало в голодную годину в рот самниту? Уже много лет римские граждане в Италии не платят Риму никаких прямых налогов. А мы в Апулии, Калабрии, Лукании и Бруттии все платим и платим! Наверное, нам полагается испытывать благодарность к Риму за Аппиеву дорогу — во всяком случае, Брундизий вам действительно благодарен. Но часто ли Рим назначает совестливых кураторов, которые поддерживали бы дорогу в достойном состоянии? Есть один участок — вы наверняка по нему проезжали, — где покрытие смыло двадцать лет назад! И что же, дорогу починили? Ничего подобного! Починят ли? Опять-таки нет! А Рим продолжает взимать с нас десятину и тянуть налоги, забирает нашу молодежь, которая воюет за тридевять земель отсюда, защищая интересы Рима, и гибнет, после чего объявляются богатые римские землевладельцы, оттяпывающие у нас все больше земли. Они пригоняют рабов, чтобы те присматривали за их тучными стадами; рабы работают закованными в цепи, спят взаперти и мрут, как мухи: неважно, хозяин купит еще! На нас он ничего не тратит, в нас не вкладывает ни гроша. Мы не видим ни сестерция из тех денег, что он здесь зарабатывает, поскольку он не нанимает наших людей. Настало время, Гай Марий, чтобы Рим проявил больше щедрости или отпустил нас на все четыре стороны.

Марий выслушал эту длинную и пламенную речь бесстрастно: это было просто еще одно излияние из множества тех, что преследовали его повсюду вдоль Аппиевой дороги.

— Я сделаю все, что в моих силах, Марк Порций Клеоним, — серьезно ответил он. — Если начистоту, то я уже много лет стараюсь что-то изменить. То, что я добился так мало, объясняется главным образом тем, что многие члены Сената никогда не путешествуют так, как это делаю я, и никогда не беседуют с местными жителями; более того — помоги им, Аполлон! — они слепцы! Тебе наверняка известно, что я все время возвращаюсь к теме непростительного расточительства по отношению к жизни римских солдат. Как мне представляется, времена, когда нашими армиями командовали бездарности, остались в прошлом. Если кто и преподал римскому Сенату соответствующий урок, то это был я. С тех пор как Гай Марий, «новый человек», показал всем этим благородным римлянам, беспомощным на поле битвы, что означает командовать войском, я замечаю, что Сенат стал более склонен доверять командование «новым людям», доказавшим свой ратный талант.

— Все это прекрасно, Гай Марий, — негромко произнес Клеоним, — но только это не поднимет наших мертвых из могил и не вернет наших сыновей на заброшенную землю.

— Знаю.

Когда корабль вышел в море и распустил свой большой квадратный парус, Гай Марий оперся о борт и устремил взор на Тарент. Так он стоял до тех пор, пока город и его окрестности не поглотило голубое марево. Мысли его были заняты невзгодами италийских союзников. Возможно, они задевают его за живое потому, что его самого часто называют италиком, то есть неримлянином? Или потому, что он, при всех своих ошибках и слабостях, наделен чувством справедливости? А может, причина в том, что он не в силах выносить выпирающую отовсюду бездарность? В одном он был непоколебимо убежден: настанет день, когда италийские союзники заставят Рим считаться с собой. Они потребуют предоставления римского гражданства всем без исключения жителям Апеннинского полуострова, а возможно, и Италийской Галлии.

Взрыв смеха отвлек его от этих мыслей. Гай Марий отошел от борта и обнаружил, что его сын — неплохой моряк: корабль бойко бежал вперед, подгоняемый ветерком, и плохого моряка наверняка стошнило бы. Юлия тоже выглядела неплохо.

— Вся моя семья привержена морю, — сказала она, когда Марий подошел к ней ближе. — Это не распространяется разве что на моего брата Секста — все дело, вероятно, в его одышке.

Корабль, на котором они плыли в Патры, постоянно сновал между двумя берегами, принося владельцам немало денег, выручаемых за перевозку пассажиров и грузов. Марию была предоставлена сносная каюта. Впрочем, он не сомневался, что Юлия ждет не дождется, когда они сойдут на берег. Зная, что Марий намеревался продолжить морское путешествие по Коринфскому заливу, его супруга, очутившись в Патрах, отказалась двигаться дальше, пока они не совершат сухопутное паломничество в Олимпию.

— Как странно, — рассуждала она, трясясь на ослике, — что величайший храм Зевса находится на этом захолустном Пелопоннесе! Почему-то мне всегда казалось, что Олимпия — это у подножия горы Олимп.

— Греки есть греки, — ответил Марий, которому не терпелось как можно быстрее оказаться в провинции Азия, но не хватило духу отказать Юлии в столь естественной просьбе. Путешествие в компании женщины все меньше отвечало представлениям Гая Мария о том, чем надлежит заниматься в пути.

Однако в Коринфе он оживился. Когда за полвека до этого Муммий сровнял город с землей, все его сокровища были переправлены в Рим. Город так и не поднялся из руин. Вокруг могучей скалы под названием Акрокоринф хлопали на ветру дверьми брошенные, разваливающиеся дома.

— Это — одно из тех мест, где я намеревался поселить своих ветеранов, — поведал Марий с легкой грустью, когда они бродили по пустынным улицам Коринфа. — Ты только посмотри! Тут как раз недостает жителей! Столько пригодной для возделывания земли, порт на берегу Эгейского моря и порт на берегу Ионического, все предпосылки для процветания торговли. А как они со мной поступили? Отвергли мой земельный закон!

— Потому что его предлагал Сатурнин, — вставил Марий-младший.

— Совершенно верно. А также потому, что болваны в Сенате не смогли понять, как это важно — предоставить солдатам из простонародья землицу, на которой они могли бы провести остаток дней. Никогда не забывай, Марий-младший, что простонародье не располагает ни деньгами, ни какой-либо собственностью. Я открыл для неимущих путь в армию, я влил в жилы Рима свежую кровь, сделав пригодным для больших дел сословие, прежде остававшееся совершенно никчемным. Между прочим, солдаты из простонародья оказались мужественными воинами: они продемонстрировали это в Нумидии, в Аквах Секстиевых, при Верцеллах. Они сражались не хуже, если не лучше, чем солдаты старой выучки, хотя те тоже не подкачали. Что же теперь, отмахнуться от них, смыть в сточную канаву? Нет, их нужно усадить на землю. Я знал, что ни первый, ни второй классы никогда не позволили бы им селиться на собственно римских землях в Италии, поэтому и выступил с законопроектами о поселении ветеранов в подобных местах, где как раз требуются новые жители. Они бы принесли в наши провинции римский дух. К сожалению, предводители собрания и всадников считают Рим исключительным явлением, чьи привычки и образ жизни не следует распространять по миру.

— Квинт Цецилий Метелл Нумидийский, — с отвращением проговорил Марий-младший.

В доме, где он вырос, это имя никогда не произносилось с любовью. Напротив, он никогда не слышал его без прозвища «Свинка». Однако Марий-младший поостерегся называть так этого человека в присутствии матери, которая ужаснулась бы, услыхав от сына подобное словечко: «свинка» было выдуманным нянюшками эвфемизмом для обозначения половых органов девочки.

— Кто еще? — спросил его Марий.

— Принцепс Сената Марк Эмилий Скавр, великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, Квинт Лутаций Катул Цезарь, Публий Корнелий Сципион Назика…

— Прекрасно, достаточно. Они вызвали противодействие своих клиентов-плебеев и сколотили фракцию, с которой не удалось сладить даже мне. Потом — это случилось в прошлом году — они изъяли из употребления даже названия законов Сатурнина.

— Его закон о зерне и его земельные законопроекты, — подхватил Марий-младший, который теперь, вдали от Рима, отлично находил общий язык с отцом и все время старался добиться от него похвалы.

— За исключением моего первого земельного закона, по которому моим солдатам из простонародья позволено селиться на островах у африканского побережья, — напомнил ему Марий.

— Кстати, муж мой, я кое-что хотела тебе сказать, — спохватилась Юлия.

Марий со значением посмотрел на Мария-младшего, но Юлия продолжала:

— Как долго ты собираешься держать на этом острове Гая Юлия Цезаря? Может, пора уже возвратить его домой? Ради Аврелии и детей ему следовало бы вернуться.

— Он нужен мне на Церцине, — жестко отрезал Марий. — Военачальник из него неважный, но никто никогда не работал над аграрными проектами так упорно и с таким успехом, как Гай Юлий. Пока он остается на Церцине, работа идет, жалоб почти не поступает, и результаты превосходны.

— Но так долго! — не уступала Юлия. — Три года!

— Пускай потрудится еще столько же. — Марий не собирался сдаваться. — Ты знаешь, как медленно продвигаются обычно земельные дела: наблюдай, возмещай убытки, разбирай бесконечные споры, преодолевай сопротивление местных жителей… А Гай Юлий делает это просто мастерски! Нет, Юлия, ни слова больше! Гай Юлий останется там, где он сейчас находится, пока не закончит порученное ему дело.

— Тогда мне жаль его жену и детей.

Впрочем, Юлия заступалась за Аврелию напрасно: ту вполне устраивала ее участь, и она почти не скучала по супругу. Объяснялось это вовсе не отсутствием любви и не пренебрежением супружеским долгом. Просто во время его отлучек она могла заниматься собственным делом, не опасаясь его неодобрения, жесткой критики, а то и запрета — только этого ей не хватало!

Когда они, поженившись, поселились в просторной квартире на первом этаже большого жилого дома — инсулы, доставшейся Аврелии в качестве приданого, она обнаружила, что супруг ожидает, что они будут вести точно такой же образ жизни, какой вели бы, если бы обитали в частном доме на Палантинском холме, — изящный, утонченный и совершенно бесцельный. Именно такую жизнь она яростно критиковала, беседуя с Корнелием Суллой. Это было бы настолько скучно, что любовная интрижка сделалась бы неизбежной. Аврелия пришла в отчаяние, узнав, что Цезарь не одобряет ее общения с жильцами, занимающими все девять этажей; что супруг предпочел бы, чтобы она прибегала к услугам агентов для сбора квартирной платы.

Однако Гай Юлий Цезарь был патрицием древнего аристократического происхождения и имел немало обязанностей. Прикованный к Гаю Марию — и родственными связями, и безденежьем, — Цезарь начал свою государственную карьеру на службе Гая Мария в качестве военного трибуна в легионах; наконец, побыв квестором и став членом Сената, он был направлен в качестве земельного уполномоченного ведать заселением острова Церцина у африканского побережья ветеранами Гая Мария из простонародья. Все эти занятия вынуждали его подолгу находиться вдали от Рима. Впервые он отлучился надолго уже вскоре после женитьбы. Его союз с Аврелией был вознагражден двумя дочерьми и сыном, однако отец не присутствовал при рождении своих детей и не видел, как они растут. Он ненадолго появлялся дома, жена беременела — и он снова отбывал на долгие месяцы, а то и на годы.

К тому времени, когда великий Гай Марий женился на сестре Цезаря Юлии, в доме Юлиев Цезарей иссякли последние деньги. Старшая ветвь рода решила вопрос просто: успешное усыновление младшего сына богатым патрицием дало средства дорастить двух оставшихся сыновей до консульства; попавшего в хорошие руки младшего звали Квинт Лутаций Катул Цезарь. Но отец Цезаря (Цезарь-дед, как его называли теперь, через много лет после его кончины) был вынужден заботиться о двух сыновьях и двух дочерях, денег же хватало всего на одного сына. К счастью, его посетила блестящая идея предложить худородному, но сказочно богатому Гаю Марию выбрать себе в жены ту из двух его дочерей, которая придется ему по вкусу. Денег Гая Мария хватило на приданое обеим дочерям, а также на шестьсот югеров земли вблизи Бовилл, перешедший таким образом во владение Цезаря; доход оказался достаточным для того, чтобы получить место в Сенате. Деньги Гая Мария сглаживали все препятствия на пути представителей младшей ветви Юлиев Цезарей — ветви Цезаря-деда.

Сам Гай Юлий Цезарь — супруг Аврелии — оказался достаточно благороден и справедлив, чтобы испытывать искреннюю благодарность к Гаю Марию, хотя его старший брат Секст предпочел задрать нос и после женитьбы постепенно отдалиться от остального семейства. Цезарь знал, что, не будь денег Мария, он не смог бы претендовать на избрание в Сенат и не был бы в состоянии обеспечить будущее своему потомству. Без этих денег Цезарю никогда бы не позволили взять в жены красавицу Аврелию, представительницу древнего и богатого рода, о руке которой мечтали очень многие.

Безусловно, осуществи Марий должный нажим, Цезарь с супругой могли бы перебраться в собственное жилище на Палатине или в Каринах. Более того, дядя и отчим Аврелии Марк Аврелий Котта уже предлагал пустить часть приданого на приобретение такого жилища. Однако молодая пара предпочла последовать совету Цезаря-деда и отвергла роскошь. Приданое Аврелии было истрачено на приобретение инсулы — доходного дома, в котором нашлось место и для хозяев — на то время, пока Цезарь не достигнет ступеней карьеры, которые позволили бы ему купить особняк в более престижном районе. Более престижным им показался бы почти любой другой район, поскольку инсула Аврелии находилась в сердце Субуры, самого густонаселенного и бедного района Рима, зажатого между Эсквилином и Виминалом и кишащего самым разнообразным людом, относящимся в основном к четвертому и пятому классам.

И все же Аврелия нашла в своей инсуле дело по душе. Как раз тогда, когда Цезарь впервые отлучился надолго, а ее первая беременность благополучно завершилась, она с головой ушла в заботы домовладелицы. Разогнав агентов, она стала самостоятельно вести учет, приобретая все больше друзей среди нанимателей. Она действовала со знанием дела, никого не боялась и даже сама призвала к порядку членов сомнительного братства, которое помещалась в стенах инсулы. Это братство существовало по разрешению городского претора и имело официальной целью ведать религиозными и торговыми делами перекрестка, прилегающего к инсуле Аврелии, включая фонтан и храм в честь местных Ларов. Распорядителем этой подозрительного братства и предводителем ее завсегдатаев был некий Луций Декумий, чистокровный римлянин, но лишь четвертого класса. Когда Аврелия занялась управлением инсулой, она обнаружила, что Луций Декумий и его приспешники собирают дань со всей округи, терроризируя окрестных лавочников. Ей удалось положить этому конец, а заодно обрести друга в лице Луция Декумия.

Не имея достаточно собственного грудного молока, Аврелия отдавала своих детей на выкармливание другим матерям из инсулы, тем самым открывая крохотным патрициям двери в мир, о существовании коего они иначе не могли бы и догадываться. Результат можно было предвидеть: задолго до поступления в школу все трое умудрились овладеть, хотя и в разной степени, греческим, еврейским, сирийским и несколькими галльскими наречиями, а также тремя степенями латыни: той, на которой изъяснялись их благородные предки, той, которой пользовались низшие сословия, и жаргоном, свойственным исключительно Субуре. Они собственными глазами видели, как живет римский люд, пробовали всевозможную пищу, которую чужеземцы находили вкусной, и поддерживали превосходные отношения с членами братства Луция Декумия.

Аврелия пребывала в убеждении, что все это не причинит детям ни малейшего вреда. Впрочем, она не была бунтаркой, не помышляла о реформаторстве и придерживалась правил, действующих в ее сословии. При всем этом она была привержена честному труду, отличалась любопытством и отнюдь не была безразлична к ближнему. Еще в юности, когда Аврелия знать не знала забот, ее вдохновлял пример матери Гракхов Корнелии, которую она считала истинной героиней и величайшей женщиной в истории Рима. Теперь, в зрелом возрасте, Аврелия руководствовалась более осязаемыми ценностями, среди которых главную роль играл здравый смысл. Именно здравый смысл подсказывал ей, что болтающие на нескольких языках маленькие патриции — это вовсе не плохо. Более того, она полагала, что для них послужит превосходной жизненной школой общение с теми, кому недоступно величие, которое по праву рождения принадлежит ее детям.

Чего Аврелия действительно опасалась, так это возвращения Гая Юлия Цезаря, мужа и отца; на самом деле он никогда не был толком ни тем, ни другим. Если бы эти роли были ему знакомы, он бы, возможно, играл их безупречно, однако он даже не пытался попробовать сделать это. Будучи истинной римлянкой, Аврелия не знала — и не хотела знать, — прибегает ли он к услугам других женщин, чтобы удовлетворять свои естественные потребности, хотя, ведая, что представляет собой жизнь ее жильцов, понимала: любовь зачастую делает женщин истеричками, а то и толкает на убийство из-за ревности. Аврелии подобное казалось необъяснимым, однако она признавала это как данность и могла лишь благодарить богов за то, что те наделили ее трезвым умом и научили обуздывать свои чувства; ей и в голову не приходило, что и среди женщин ее сословия есть немало таких, которым знакомы припадки ревности и отчаяния.

Нет, окончательное возвращение Цезаря чревато неприятностями. Аврелия была в этом твердо убеждена. Впрочем, она не портила себе настроение тревожными ожиданиями, а получала от жизни удовольствие, не слишком тревожась ни за здоровье своих маленьких аристократиков, ни за язык, на котором они щебечут. В конце концов, разве не так же обстоит дело на Палатине и в Каринах, где женщины доверяют детей нянькам со всех концов света? Разница в том, что там никто не знает, к чему это приведет; дети становятся умелыми притворщиками, склонными открывать душу не матерям, которых мало знают, а совсем другим женщинам.

Впрочем, маленький Юлий Цезарь был совсем особенным ребенком и при этом весьма трудным; даже неглупая Аврелия предвидела большие неприятности, ибо посвящала достаточно много времени раздумьям о способностях сына. В гостях у Юлии она призналась ей и Элии, что этот малыш сводит ее с ума; теперь она радовалась, что проявила тогда слабость, поскольку результатом явилось предложение Элии отдать ребенка на воспитание учителю.

Аврелия, как и все, слыхала о существовании исключительно одаренных детей, однако давно уже решила, что такие рождаются не у сенаторов, а в гуще простонародья. Родители малолетних умников часто обращались к ее дяде и отчиму Марку Аврелию Котте с просьбой помочь своим необыкновенным детям сделать первые шаги в жизни с большим толком; за это родители и отпрыск будут обязаны ему по гроб жизни. Котте такие просьбы приходились по душе, поскольку ему нравилась мысль, что он и его сыновья смогут пользоваться преданностью облагодетельствованных ими одаренных свыше существ. При этом Котта был человеком практичным и разумным; как-то раз Аврелия подслушала, как он говорил Рутилий, своей жене:

— К сожалению, дети не всегда оправдывают возлагаемые на них надежды. Либо огонек сразу начинает гореть слишком ярко и преждевременно гаснет, либо их захлестывает тщеславие и самоуверенность, чреватые крахом. Некоторые, правда, оказываются полезными. Такие дети — сокровища. Именно поэтому я никогда не отказываюсь помогать родителям.

Аврелия не знала, как Котта и Рутилия относятся к собственному одаренному внуку юному Цезарю, поскольку не рассказывала им о его способностях и вообще старалась скрывать от них мальчика. Собственно, она прятала юного Цезаря почти от всех. Его таланты повергали ее в трепет и заставляли втайне мечтать о его ослепительном будущем. Однако куда чаще это становилось для нее причиной глубокого уныния. Если бы она знала все его слабости и недостатки, то легко бы их исправила. Но кто может похвастаться, что знает душу ребенка, которому еще не исполнилось и двух лет? Прежде чем позволить ему удовлетворять жизненное любопытство, Аврелия хотела лучше разобраться в его натуре, почувствовать себя в его обществе более уверенно. Она никак не могла избавиться от опасения, что ему не хватит силы и решительности, чтобы не растерять задатки, щедро отмеренные ему природой.

Сын отличался чувствительностью — это ей было известно. Обескуражить его не составляло ни малейшего труда. Однако он быстро приходил в себя. Природа наделила его жизнерадостностью, какой сама Аврелия никогда не обладала. Его энтузиазм был воистину безграничным, мозг работал так стремительно, что впитывал информацию, как огромная рыба, способная выпить море, в котором живет. Больше всего Аврелию беспокоила его доверчивость, стремление маленького Цезаря подружиться с кем угодно, его нежелание прислушиваться к ее наставлениям помедлить и поразмыслить получше, понять, что мир существует не только для того, чтобы удовлетворять его желания, ибо вмещает немало опасных людей.

Одновременно она понимала, что такое копание в душе малыша не имеет смысла. Хотя ум мальчика мог переварить невероятно много, но жизненного опыта ему недоставало. Пока юный Цезарь представлял собой всего лишь губку, впитывающую любую влагу, в которую погружался; если же субстанция оказывалась недостаточно жидкой, он принимался за нее, стараясь довести до необходимой кондиции. Конечно, у него имелись недостатки и слабости, но Аврелия не знала, носят ли они постоянный характер или же являются всего лишь проходящими фазами ответственного процесса познавания. К примеру, он был неотразимо очарователен и, зная это, пользовался своей неотразимостью, подчиняя людей своей воле. Его беспомощной жертвой становилась среди прочих тетушка Юлия, неспособная противиться его уловкам.

Матери не хотелось воспитывать мальчика лицемером, уповающим на такие низкие приемы. Самой Аврелии (по ее собственному глубочайшему убеждению) обаяние не было присуще ни в малейшей степени, поэтому она испытывала презрение к привлекательным людям, ибо знала, как легко они добиваются желаемого и как мало ценят его, добившись. Обаяние было для нее признаком легковесности, которая никогда не позволит мужчине стать подлинным лидером. Юному Цезарю придется от него избавиться, иначе ему не добиться успеха среди римлян, которые выше прочего ставят именно серьезность. Кроме того, мальчик был просто хорошеньким — еще одно нежелательное качество. Но как сделать некрасивым красивое лицо, тем более что красота унаследована от обоих родителей?

Итогом всех этих тревог, ответ на которые могло дать одно лишь время, было то, что Аврелия привыкла к жесткому обращению с сыном: его ошибки она была менее склонна прощать, чем проступки его сестер; вместо бальзама она обрабатывала его раны солью и с готовностью критиковала и клеймила его. Все остальные люди, с которыми ему приходилось сталкиваться, превозносили его, а сестры и кузины откровенно баловали; мать же чувствовала, что кому-то нужно находиться рядом с ложкой дегтя наготове. Если никто, кроме нее, не желал взять на себя эту неблагодарную роль, то Аврелия была согласна сыграть ее самостоятельно. Мать Гракхов Корнелия пошла бы на это без колебаний.

* * *

Поиски педагога, которому можно было бы доверить воспитание ребенка (мальчику еще несколько лет полагалось бы оставаться на попечении женщин), не вызывали у Аврелии страха; напротив, такое занятие было ей как раз по душе. Жена Суллы Элия очень не советовала ей останавливать выбор на воспитателе-рабе — это еще более усложнило задачу Аврелии. Не испытывая большого уважения к Клавдии, жене Секста Цезаря, она не собиралась спрашивать совета у нее. Если бы сыном Юлии занимался педагог, Аврелия непременно обратилась бы к ней, однако Марий-младший, единственный ребенок в семье, посещал школу, чтобы не лишаться общества мальчишек своего возраста. Точно так же собиралась в свое время поступить с сыном и Аврелия; однако теперь она понимала, что об этом не может быть и речи. Среди сверстников ее сын мог превратиться либо в мишень для насмешек, либо в предмет всеобщего обожания, а она считала недопустимым и то, и другое.

Испытывая потребность посоветоваться, Аврелия отправилась к своей матери Рутилий и единственному брату матери Публию Рутилию Руфу. Дядя Публий неоднократно приходил ей на помощь в прошлом, в том числе при решении проблемы замужества.

Она отправила всех троих детей на тот этаж своей инсулы, где проживали евреи, — их любимое убежище в этом многолюдном, шумном доме, а сама, усевшись в носилки, приказала доставить себя в дом отчима; спутницей она выбрала преданную служанку из галльского племени арвернов по имени Кардикса. Естественно, к моменту, когда Аврелия решит покинуть дом Котты на Палатине, у дверей ее будет поджидать Луций Декумий со своими подручными: к тому времени стемнеет, и хищники Субуры выйдут на промысел.

Аврелия так успешно скрывала ото всех необыкновенные таланты своего сына, что ей оказалось нелегко убедить Котту, Рутилию и Публия Рутилия Руфа, что этот человечек, которому еще не исполнилось и трех лет, остро нуждается в наставнике. Потребовалось дать десятки терпеливых ответов на десятки недоверчивых вопросов, чтобы родственники наконец поверили.

— Я не знаю подходящего человека, — молвил Котта, ероша свои редеющие волосы. — Твои братья Гай и Марк занимаются сейчас с риторами, а Луций-младший ходит в школу. На самом деле тебе лучше всего было бы обратиться к одному из торговцев наставниками-рабами — Мамилию Малку или Дуронию Постуму. Однако раз ты непременно хочешь приставить к нему свободного педагога, то я просто не знаю, что тебе посоветовать.

— Дядюшка Публий, а ты? Ты уже давно сидишь и помалкиваешь, — сказала Аврелия.

— Что верно, то верно! — воскликнул сей мудрый муж без всякого раскаяния.

— Не значит ли это, что у тебя есть кто-то на примете?

— Возможно. Только сперва мне самому хотелось бы взглянуть на Цезаря-младшего, желательно при таких обстоятельствах, которые помогли бы мне составить собственное мнение. Ты скрывала его от нас — не пойму зачем.

— Такой славный мальчуган! — с чувством вздохнула Рутилия.

— С ним одни неприятности! — Ответ матери был лишен всякого намека на сентиментальность.

— В общем, я думаю, что всем нам настало время взглянуть на Цезаря-младшего, — заключил Котта, который с возрастом располнел и оттого страдал одышкой.

Аврелия всплеснула руками в таком смятении и оглядела родственников с таким волнением во взоре, что все трое в удивлении разинули рты. Они знали ее с младенчества, но никогда еще не видели в такой растерянности.

— О, только не это! — вскричала она. — Нет! Как вы не понимаете? То, что вы предлагаете, как раз причинит ему огромный вред. Мой сын должен воспринимать себя совершенно обычным ребенком! Разве ему не повредит, если сразу трое взрослых начнут глазеть на него и дивиться его разумным ответам? Он возомнит себя невесть кем!

Рутилия раскраснелась и поджала губы.

— Милая девочка, ведь он мой внук! — выпалила она.

— Да, мама, отлично знаю. Ты обязательно увидишь его и сможешь задать ему любые вопросы — но сейчас еще не время! И не толпой! Пока я бы просила дядю Публия зайти к нам без сопровождения.

Котта толкнул жену локтем.

— Здравая мысль, Аврелия, — проговорил он как можно приветливее. — В конце концов, ему скоро исполнится два года. Аврелия может пригласить нас к нему на день рождения, Рутилия. Вот тогда и увидим собственными глазами, что это за чудо, а ребенок даже и не заподозрит, с какой целью мы нагрянули.

Подавив досаду, Рутилия кивнула:

— Как пожелаешь, Марк Аврелий. Тебя это устраивает, дочь?

— Да, — буркнула Аврелия.

* * *

Публий Рутилий Руф сразу же пал жертвой обаяния юного Цезаря, все более искусно пользовавшегося своей способностью очаровывать людей, счел его замечательным ребенком и едва дождался момента, чтобы поделиться своим восторгом с его матерью.

— Не припомню, когда я чувствовал такую симпатию к кому-либо, за исключением тебя, когда ты, отвергнув всех служанок, которых тебе предлагали родители, сама нашла себе Кардиксу, — с улыбкой проговорил он. — Тогда я подумал, что ты — бесценная жемчужина. Но теперь я узнал, что моя жемчужина произвела не лучик света, а прямо-таки кусочек солнца.

— Оставь в покое поэзию, дядя Публий! — отрезала озабоченная мамаша. — Я позвала тебя не за этим.

Однако Публию Рутилию Руфу представлялось крайне важным довести до ее сознания свою мысль, поэтому он уселся с ней рядом на скамью во дворике-колодце, устроенном посредине инсулы. Местечко было чудесным, поскольку второй обитатель первого этажа, всадник Гай Матий, увлекался выращиванием цветов и достиг в этом деле совершенства. Аврелия называла свой двор-колодец «вавилонскими висячими садами»: с балконов на всех этажах свисали различные растения, а вьющийся виноград за долгие годы оплел весь двор до самой крыши. Дело было летом, и сад благоухал ароматами роз, желтофиоли и фиалок; вокруг было полным-полно самых разных цветов.

— Дорогая моя малышка-племянница, — заговорил Публий Рутилий Руф серьезным голосом, взяв ее за руки и заглядывая в глаза, — попытайся меня понять. Рим уже не молод, хотя пока что я не утверждаю, что он впал в старческое слабоумие. Но прикинь: двести сорок четыре года им правили цари, затем четыреста одиннадцать лет у нас была Республика. История Рима насчитывает уже шестьсот пятьдесят пять лет, и все это время он становился все могущественнее. Но многие ли древние роды все еще способны рождать консулов, Аврелия? Корнелии, Сервилии, Валерии, Постумии, Клавдии, Эмилии, Суплиции… Юлии не давали Риму консулов уже четыре сотни лет, хотя думаю, что при жизни теперешнего поколения в курульном кресле все же побывает несколько Юлиев. Сергии слишком бедны, поэтому им пришлось заняться разведением устриц; Пинарии так бедны, что готовы на что угодно, лишь бы разбогатеть. У плебейского нобилитета дела идут лучше, чем у патрициев, и мне кажется, что если мы не проявим осторожность, то Рим окончательно перейдет во владение «новых людей», не имеющих великих предков, не чувствующих связи с корнями Рима и поэтому безразличных к тому, во что Рим превратится. — Он усилил хватку. — Аврелия, твой сын — представитель старейшего и знаменитейшего рода. Среди доживающих свой век патрицианских родов одни Фабии могут сравниться с Юлиями, но Фабиям уже три поколения приходится брать приемных детей, чтобы не пустовало курульное кресло. Истинные Фабии настолько выродились, что прячутся от людских глаз. И вот перед нами — Цезарь-младший, выходец из древнего патрицианского рода, не отстающий умом и энергией от «новых людей». Он — надежда Рима, такая твердая, какой я уж и не надеялся увидеть. Я верю: для того, чтобы вознестись еще выше, Рим должен управляться чистокровными патрициями. Я бы никогда не мог высказать этого Гаю Марию, которого люблю, но, любя, осуждаю. За свою феноменальную карьеру Гай Марий причинил Риму больше вреда, чем пятьдесят германских вторжений. Законы, которые он попрал, традиции, которые он уничтожил, прецеденты, которые он напек! Братья Гракхи по крайней мере принадлежали к нобилитету и относились к проблемам Рима хотя бы с подобием уважения к неписаным правилам, которые завещаны нам предками. Другое дело Гай Марий: он пренебрег этими правилами и сделал Рим добычей разномастных шакалов, существ, не имеющих и капли родства со старой доброй волчицей, вскормившей Ромула и Рема.

Речь эта показалась Аврелии такой увлекательной и необычной, что она слушала ее с широко распахнутыми глазами, даже не замечая, как сильно сжал Публий Рутилий Руф ее руку. Наконец-то ей предлагали нечто существенное, путеводную нить, держась за которую она с юным Цезарем могла рассчитывать выбраться из царства теней.

— Ты обязана ценить достоинства юного Цезаря и делать все, что в твоих силах, чтобы направить его по пути величия. Ты должна внушить ему целеустремленность, осознание задачи, которую не сможет выполнить никто, кроме него, — сохранение римских традиций и возрождение былого могущества старой крови.

— Понимаю, дядя Публий, — важно ответствовала она.

— Хорошо, — кивнул он и, вставая, потянул ее за собой. — Завтра, в три часа пополудни, я пришлю тебе одного человека. Приготовь мальчика.

Так сын Аврелии стал воспитанником некоего Марка Антония Нифона. Галл из Немауза, он был внуком выходца из племени саллувиев, которое ревностно охотилось за головами во время беспрерывных набегов на эллинизированное население Заальпийской Галлии; в конце концов деда и отца будущего воспитателя поймали отчаявшиеся массилиоты. Дед, проданный в рабство, вскоре умер, отец же был достаточно молод, чтобы с честью выдержать переход от роли варвара, охотящегося за головами врагов, к роли слуги в эллинской семье. Паренек оказался смышленым, поэтому умудрился накопить денег и купить себе свободу, после чего женился. В жены он взял гречанку-массилиотку скромного происхождения, чей отец охотно дал согласие на брак, несмотря на варварскую наружность жениха — могучее телосложение и ярко-рыжие волосы. Таким образом, его сын Нифон вырос среди свободных людей и быстро проявил склонность к учебе, свойственную и его отцу.

Гней Домиций Агенобарб, создававший римскую провинцию на Средиземноморском побережье Заальпийской Галлии, назначил своим старшим легатом одного из Марков Антониев, а тот использовал отца Нифона в качестве переводчика и писца. После победоносного завершения войны с арвернами Марк Антоний пожаловал отцу Нифона римское гражданство. Это был наилучший способ выразить свою благодарность — Антонии славились щедростью. Хотя ко времени поступления на службу к Марку Антонию отец Нифона уже был свободным человеком, римское гражданство позволило ему стать членом Антониева сельского племени.

Нифон еще в детстве отличался интересом к географии, философии, математике, астрономии и инженерному делу. Когда он надел тогу взрослого мужчины, отец посадил его на корабль, отплывавший в Александрию, мировой центр учености. Там, в знаменитой библиотеке музея, он набирался ума под руководством Диокла — самого главного библиотекаря.

Однако лучшие годы александрийского книгохранилища уже миновали, и никто из библиотекарей не мог сравниться с великим Эратосфеном. Когда Марку Антонию Нифону исполнилось двадцать шесть лет, он решил поселиться в Риме и преподавать там. Сперва он заделался грамматиком и учил юношей риторике; потом, устав от чванства юной поросли благородных римлян, открыл школу для мальчиков помладше. Марк Антоний Нифон тотчас добился успеха и весьма скоро мог себе позволить без стеснения взимать самую высокую плату. Он с легкостью оплачивал просторное учебное помещение из двух комнат на тихом шестом этаже инсулы вдали от гомона Субуры, а также еще четыре комнаты этажом выше в том же пышном сооружении на Палатине — там он жил. Нифон содержал еще четырех рабов, которые обходились ему недешево; двое ухаживали лично за ним, а двое помогали в преподавании.

Публия Рутилия Руфа учитель встретил смехом, заверяя гостя, что не намерен отказываться от столь доходного занятия ради хлопот с сосунком. Рутилий Руф сделал следующий ход: он предложил педагогу готовый контракт, включавший проживание в роскошных апартаментах в более фешенебельной инсуле на Палатине и более щедрую оплату его трудов. Однако Марк Антоний Нифон не соглашался.

— Хотя бы зайди взглянуть на ребенка, — не вытерпел Рутилий Руф. — Когда под самый твой нос подносят столь лакомую приманку, надо быть олухом, чтобы отворачиваться.

Стоило преподавателю повстречаться с юным Цезарем, как он сменил гнев на милость. Теперь Рутилий Руф услышал от него следующее:

— Я берусь быть наставником юного Цезаря не потому, что он — это он, и даже не из-за его чудесных способностей, а потому, что он очень мне понравился, а его будущее внушает мне страх.

* * *

— Ну и ребенок! — жаловалась Аврелия Луцию Корнелию Сулле, когда тот заглянул к ней в конце сентября. — Семья собирает последние деньги, чтобы нанять для него самого лучшего наставника, и что же? Наставник становится жертвой его обаяния!

— Гм, — откликнулся Сулла.

Он объявился у Аврелии не для того, чтобы выслушивать жалобы на ее отпрысков. Дети утомляли Суллу, как бы смышлены и очаровательны они ни были; оставалось гадать, почему он не зевает в присутствии собственного потомства. Нет, у его прихода была иная цель: он собирался оповестить Аврелию о своем отъезде.

— Значит, и ты меня покидаешь, — заключила она, угощая его виноградом из своего двора-сада.

— Да, и, боюсь, очень скоро. Тит Дидий намерен отправить войско в Испанию морем, а для этого самое лучшее время года — начало зимы. Я же отправлюсь туда сухопутным путем, чтобы все подготовить.

— Ты устал от Рима?

— А ты бы не устала на моем месте?

— О да!

Он беспокойно поерзал и в отчаянии стиснул кулаки.

— Я никогда не доберусь до самого верха, Аврелия!

Но она только посмеялась:

— Ты обязательно превратишься в Октябрьского Коня, Луций Корнелий. Твой день непременно наступит!

— Но, надеюсь, не буквально, — усмехнулся и он. — Мне бы хотелось сохранить голову на плечах — а это Октябрьскому Коню не под силу. И почему бы это, хотелось бы мне знать? Беда всех наших ритуалов заключается в том, что они настолько дряхлы, что мы даже не понимаем языка, на котором возносим свои молитвы. И уж тем более не знаем, зачем запрягаем в повозки боевых коней попарно, чтобы потом принести в жертву правого коня из пары, одержавшей победу. Что до сражения… — В саду было так светло, что зрачки Суллы превратились в точечки и он стал похож на незрячего пророка; его взор, устремленный на Аврелию, выражал пророческое страдание, которое было вызвано не бедами прошлого или настоящего, а провидением будущего. — О, Аврелия! — вскричал он. — Почему мне не удается обрести счастье?

У нее сжалось сердце, ногти вонзились в ладони.

— Не знаю, Луций Корнелий.

Воздействовать на него обыкновенным здравым смыслом — что может быть нелепее? Однако ничего другого она не могла ему предложить.

— Думаю, тебе необходимо серьезное занятие.

Ответ Суллы был сух:

— Вот уж точно! Когда я занят, у меня не остается времени на раздумья.

— И я такая же, — ответила Аврелия ему в тон. — Но в жизни должно быть еще кое-что.

Они сидели в гостевой ложе рядом с низкой стеной внутреннего сада, по разные стороны стола; их разделяло блюдо, полное зрелого винограда. Гость уже умолк, а Аврелия все рассматривала его. Какой привлекательный мужчина! Аврелия почувствовала себя несчастной — это случалось с ней нечасто, поскольку она умела владеть собой. «У него такой же рот, как у моего мужа, — подумала она, — такой же красивый…»

Сулла неожиданно поднял глаза, застав ее врасплох; Аврелия залилась густой краской. Что-то изменилось в его лице, трудно определить, что именно, но оно стало отражать его истинную сущность. Сулла протянул к ней руку, лицо его озарилось неотразимой улыбкой.

— Аврелия…

Она ответила на рукопожатие и затаила дыхание; у нее кружилась голова.

— Что, Луций Корнелий? — услыхала она собственный голос.

— Хочешь сойтись со мной?

У Аврелии пересохло в горле, и она почувствовала, что должна сделать судорожный глоток, иначе лишится чувств, однако даже это оказалось свыше ее сил; его пальцы, которые она ощущала на своей ладони, походили на последние ниточки ускользающей жизни: стряхни она их — и ей не выжить…

После Аврелии никак не удавалось вспомнить, когда Сулла успел обойти стол, но лицо его внезапно оказалось совсем близко от ее лица, и блеск его глаз, его губ уже казался ей мерцанием, исходящим из глубины отполированного мрамора. Аврелия зачарованно наблюдала, как перекатываются мускулы под кожей его правой руки, и дрожала — нет, мелко вибрировала, — чувствуя себя слабой и беззащитной…

Закрыв глаза, она ждала. Когда его губы прикоснулись к ее губам, Аврелия впилась в него таким пылким поцелуем, словно в ней накопился вековой голод; в ее душе поднялась буря чувств, какой она еще не знала. Аврелия ужаснулась самой себе, осознавая, что вот-вот превратится в пылающие уголья.

Спустя мгновение между ними лежало уже все пространство комнаты: Аврелия прижималась спиной к ярко расписанной стене, словно желая уменьшиться в размерах, а Сулла стоял возле стола, тяжело дыша; его волосы горели на солнце ослепительным огнем.

— Я не могу! — тихо вскрикнула она.

— Тогда ты никогда в жизни не обретешь покоя!

Стараясь — невзирая на клокочущую в нем ярость — не сделать ничего, что выглядело бы смехотворно, Сулла величественно завернулся в сползшую на пол тогу и решительными шагами, каждый из которых напоминал Аврелии, что он больше никогда не вернется, удалился с высоко поднятой головой, словно победитель, покидающий поле сражения.

* * *

Однако участь победителя в несостоявшейся схватке его не удовлетворяла: он понимал, что потерпел поражение, и пылал от негодования. Сулла несся домой, подобно урагану сметая прохожих. Да как она посмела! Как посмела сидеть перед ним с таким голодным взглядом, зажечь его поцелуем — и каким поцелуем! — а потом пойти на попятный? Можно подумать, что она хотела его меньше, чем он — ее! Надо было прикончить ее, свернуть ей хрупкую шею, отравить, чтобы ее личико разбухло от яда, придушить, чтобы насладиться зрелищем вылезающих из орбит глаз! Убить ее, убить, убить, убить! Об этом стучало его сердце — ему казалось, что оно колотится у него в ушах; об этом гудела кровь, бурлившая в жилах и заставлявшая раскалываться череп. Убить, убить, убить ее! Его неуемная ярость объяснялась в значительной степени тем, что он отлично отдавал себе отчет: он не сможет убить ее, точно так же, как не мог убить Юлиллу, Элию, Далматику. Почему? Что такого таилось в этих женщинах, чего не было в Клитумне и Никополис?

Когда Сулла, словно камень, брошенный из пращи, влетел в атрий, слуги разбежались, жена беззвучно удалилась к себе, и дом, каким огромным он ни был, ушел в себя, как улитка в раковину. Ворвавшись в кабинет, Сулла подскочил к деревянному ларчику в форме храма, где хранилась восковая маска его предка, и вытащил ящик, укрытый под миниатюрной лестнией. Первым предметом, который ухватили его цепкие пальцы, была бутылочка с прозрачной жидкостью; бутылочка легла ему на ладонь, и он уставился на жидкость, безмятежно переливающуюся за зеленым стеклом.

Луций Корнелий Сулла не знал, сколько времени провел так, разглядывая бутылочку на ладони. При этом в его мозгу не вызрело ни единой мысли: от ступней до корней волос его захлестывала злоба. Или, может, то была боль? Горе? Безграничное, чудовищное одиночество? Только что его сжигал огонь; но почти мгновенно он оказался в объятиях холода, среди безжалостного льда. Только остынув, Сулла сумел взглянуть правде в глаза: он, привыкший видеть в убийстве утешение и весьма удобный способ решения проблем, не находил в себе сил расправиться с женщиной, принадлежащей к одному с ним классу. Юлиллу и Элию он по крайней мере сделал несчастными и тем добыл для себя успокоение. Более того, участь Юлиллы удовлетворила его, ибо он послужил причиной ее смерти: он не сомневался, что, не стань она свидетельницей его встречи с Метробием, она бы по-прежнему пьянствовала и сжигала его огнем своих огромных желтых глаз, в которых навечно застыл бессловесный упрек. Однако в случае с Аврелией он и надеяться не смел на то, что она горюет по нему после того, как он покинул ее дом. Стоило ему выйти от нее на улицу, как она наверняка справилась с огорчением и нашла утешение в работе. До завтра она окончательно выкинет его из головы. В этом — вся Аврелия! Пусть сгинет! Да сожрут ее черви! Мерзкая свинья!

Разразившись бессмысленными проклятиями, Сулла поймал себя на том, что его настроение понемногу улучшается. Впрочем, проклятия здесь были совершенно ни при чем. Странно, но боги не обращали ни малейшего внимания на огорчения и страсти человеческие, а ему самому не дано наслать смерть на предмет ненависти, мысленно обрушивая на него свой безудержный гнев. Аврелия по-прежнему жила в его душе, и ему было необходимо избавиться от этого образа, прежде чем он отбудет в Испанию, чтобы посвятить все усилия карьере. Ему требовалась какая-то замена экстазу, который охватил бы его, если бы ему удалось взломать стены цитадели, каковой являлась непреклонная воля Аврелии. И неважно, что до того, как он заметил вожделение в ее взоре, ему и в голову не приходило пытаться соблазнить ее; порыв был настолько силен, что ему никак не удавалось прийти в себя.

Все дело в Риме! В Испании Сулла излечится. Но как обрести успокоение сейчас? На поле боя его никогда не постигало столь жгучее разочарование — то ли потому, что там некогда заниматься самокопанием, то ли потому, что там находишься в окружении смерти, то ли потому, что в пылу битвы легче убедить себя, что движешься к великой цели. Но в Риме — а он проторчал в Риме уже почти три года! — Сулла безумно тосковал, а против тоски у него было всего одно средство, опробованное в прошлом, — убийство в буквальном или хотя бы метафорическом смысле этого слова.

Оцепенев от внутреннего холода, он погрузился в мечты: перед его мысленным взором проплывали лица его жертв и тех, кого ему хотелось видеть жертвами: Юлилла, Элия, Далматика, Луций Гавий Стих, Клитумна, Никополис, Катул Цезарь — как было бы славно навеки потушить взор этого надменного верблюда! — Скавр, Метелл Нумидийский Свинка. Свинка… Сулла медленно встал, медленно задвинул потайной ящичек. Однако бутылочка осталась у него в кулаке.

Водяные часы показывали полдень. Шесть часов прошло, шесть осталось. Кап-кап-кап… Более чем достаточно, чтобы нанести визит Квинту Цецилию Метеллу Нумидийскому Свинке.

* * *

Вернувшийся из изгнания Метелл Нумидийский превратился в человека-легенду. Он с замиранием сердца признавался себе, что, не будучи еще стариком и не собираясь умирать, уже стал на Форуме преданием. Из уст в уста передавался рассказ о его консульской карьере, достойной Гомеровой лиры; о том, с каким бесстрашием он предстал перед Луцием Эквицием, о перенесенных им ударах судьбы, о том, с какой смелостью он испрашивал себе новых испытаний. В легенду превратились его ссылка и то, как его изумленный сын считал бесконечные денарии, когда над Гостилиевой курией заходило солнце, а Гай Марий ждал момента, чтобы поклясться в приверженности второму земельному закону Сатурнина.

«И все же, — размышлял Метелл Нумидийский, простившись с последним в этот день клиентом, — я войду в историю как величайший представитель великого рода, наибольший Квинт из всех Цецилиев Метеллов». Эта мысль заставляла его раздуваться от гордости и счастья. Он вернулся домой, где встретил необыкновенно радушный прием. Чувство небывалого довольства переполняло Метелла. Да, его война с Гаем Марием длилась долго! Однако ей все-таки настал конец. Он победил, а Гай Марий остался в проигрыше. Никогда больше Риму не придется страдать от подлостей Гая Мария.

Слуга поскребся в дверь таблиния.

— Да? — отозвался Метелл Нумидийский.

— Тебя хочет видеть Луций Корнелий Сулла, господин.

Когда Сулла вошел в дверь, Метелл Нумидийский уже шел навстречу гостю с приветственно протянутой рукой.

— Дорогой Луций Корнелий, какая это радость — увидеться с тобой! — проговорил он, источая радушие.

— Да, мне давно уже пора лично засвидетельствовать тебе уважение, — ответил Сулла, усаживаясь в кресло для клиентов и напуская на себя виноватый вид.

— Вина?

— Благодарю.

Стоя у столика, на котором возвышались два кувшина и несколько кубков из чудесного александрийского стекла, Метелл Нумидийский спросил, глядя на посетителя и поднимая брови:

— Стоит ли разбавлять хиосское вино водой?

— Разбавлять хиосское — преступление, — ответил Сулла с улыбкой, свидетельствующей о том, что он успел освоиться в гостях.

Хозяин не двинулся с места.

— Твой ответ — ответ политика, Луций Корнелий. Не думал, что ты принадлежишь к этой когорте!

— Квинт Цецилий, пусть в твоем вине не будет воды! — вскричал Сулла. — Я пришел к тебе в надежде, что мы сможем стать добрыми друзьями.

— В таком случае, Луций Корнелий, станем пить наше хиосское неразбавленным.

Метелл Нумидийский взял в руки два кубка: один поставил на стол рядом с Суллой, другой забрал себе; усевшись, он провозгласил:

— Я пью за дружбу!

— И я. — Пригубив вина, Сулла нахмурился и посмотрел Метеллу Нумидийскому прямо в глаза. — Квинт Цецилий, я отправляюсь в качестве старшего легата в Ближнюю Испанию вместе с Титом Дидием. Понятия не имею, сколько времени продлится мое отсутствие, однако мне представляется, что оно затянется на годы. Вернувшись, я намерен немедленно баллотироваться в преторы. — Откашлявшись, он отпил еще. — Тебе известна подлинная причина моего провала в прошлом году?

Уголки рта Метелла Нумидийского слегка растянулись в улыбке, однако недостаточно, чтобы Сулла понял, что это за улыбка: насмешливая, злобная или благодушная.

— Да, Луций Корнелий, знаю.

— Что же именно ты знаешь?

— Что ты сильно огорчил моего большого друга Марка Эмилия Скавра, испугавшегося за свою жену.

— Вот как! Значит, моя связь с Гаем Марием тут ни при чем?

— Луций Корнелий, столь здравомыслящий человек, как Марк Эмилий, никогда бы не покусился на твою государственную карьеру из-за твоего боевого содружества с Гаем Марием. Хотя сам я не был здесь и не мог быть свидетелем событий, у меня сохранилась достаточно тесная связь с Римом, чтобы понимать, что в то время ты был уже не так крепко привязан к Гаю Марию, — добродушно объяснил Метелл Нумидийский. — Поскольку вы больше не родня друг другу, я вполне могу это понять. — Он вздохнул. — Однако тебе не повезло: едва ты успешно порвал с Гаем Марием, как чуть не стал причиной беды в семействе Марка Эмилия Скавра.

— Я не совершил ничего недостойного, Квинт Цецилий, — процедил Сулла, стараясь не давать волю раздражению, но все больше укрепляясь в мысли, что этой тщеславной посредственности лучше не жить.

— Я знаю, что о недостойных поступках речи не было. — Метелл Нумидийский осушил свой кубок. — Можно только сожалеть, что, когда дело доходит до женщин, даже самые старые и мудрые головы одолевает головокружение.

Стоило хозяину обозначить свое намерение подняться, как Сулла резво вскочил на ноги, схватил со стола оба кубка и отошел, чтобы наполнить их.

— Дама, которую мы оба подразумеваем, приходится тебе племянницей, Квинт Цецилий, — проговорил Сулла, стоя к собеседнику спиной и загораживая своей тогой стол.

— Только поэтому мне и известна вся эта история.

Протянув Метеллу Нумидийскому кубок, Сулла снова уселся.

— Считаешь ли ты, будучи ее дядей и хорошим другом Марка Эмилия, что я действовал правильно?

Хозяин пожал плечами, отпил вина и скривился.

— Если бы ты был каким-то выскочкой, Луций Корнелий, то не сидел бы сейчас передо мной. Но ты — выходец из древнего и славного рода, ты — один из патрициев Корнелиев, к тому же наделен несомненными способностями. — Переменив выражение лица, он отпил еще вина. — Если бы в то время, когда моя племянница загорелась к тебе страстью, я находился в Риме, то обязательно поддержал бы своего друга Марка Эмилия в его попытках уладить дело. Насколько я понимаю, он просил тебя покинуть Рим, но ты ответил отказом. Не слишком осмотрительно с твоей стороны.

Сулла искренне рассмеялся.

— Просто я полагал, что Марк Эмилий не допустит менее благородных поступков, нежели мои.

— О, насколько ты выиграл бы, проведя несколько лет на Римском Форуме в годы юности! — воскликнул Метелл Нумидийский. — Тебе недостает такта, Луций Корнелий.

— Видимо, ты прав. — Сулле еще никогда в жизни не приходилось играть такой странной роли, как сейчас. — Но я не могу пятиться назад. Я стремлюсь только вперед.

— Ближняя Испания под командованием Тита Дидия — что ж, это определенно шаг вперед.

Сулла еще раз встал, чтобы наполнить оба кубка.

— Прежде чем покинуть Рим, мне необходимо обрести здесь по крайней мере одного доброго друга, — молвил он. — Говорю от чистого сердца: мне хотелось бы, чтобы этим другом стал ты. Невзирая на твою племянницу, на твою тесную связь с принцепсом сената Марком Эмилием Скавром. Я — Корнелий, а это означает, что я не могу просить тебя принять меня в роли клиента. Могу предложить тебе только дружбу. Что скажешь?

— А вот что: оставайся ужинать, Луций Корнелий.

Итак, Луций Корнелий остался ужинать, чем доставил хозяину несравненное удовольствие, ибо Метелл Нумидийский первоначально намеревался отужинать в одиночестве, несколько утомленный своим новым статусом живой легенды Форума. Темой разговора была неустанная борьба его сына за прекращение отцовской ссылки на Родосе.

— Ни у кого еще не бывало лучшего сына, — говорил возвратившийся изгнанник, уже чувствуя влияние вина, которого он употребил немало, начав задолго до ужина.

Улыбка Суллы была воплощением обаяния.

— Против этого я не в силах возразить, Квинт Цецилий. Ведь я имею удовольствие считать твоего сына своим другом. Мой собственный сын — пока ребенок. Впрочем, слепое отцовское обожание подсказывает мне, что и моего сына будет нелегко одолеть.

— Он — Луций, как и ты?

Сулла непонимающе заморгал.

— Разумеется.

— Странно, — произнес нараспев Метелл Нумидийский. — Разве в твоей ветви Корнелиев не называют первенцев Публиями?

— Поскольку мой отец мертв, Квинт Цецилий, я не могу задать ему этого вопроса. Не помню, чтобы он при жизни был хоть раз достаточно трезв, чтобы мы могли поговорить о семейных традициях.

— Это не столь важно. — Немного поразмыслив, Метелл Нумидийский сказал: — Кстати, об именах. Ты, видимо, знаешь, что этот… италик всегда дразнил меня Свинкой?

— Я слышал это твое прозвище от Гая Мария, — серьезно ответствовал Сулла, наклоняясь, чтобы в очередной раз наполнить вином из замечательного стеклянного кувшина оба кубка. Какое везение, что Свинка питает пристрастие к стеклу!

— Отвратительно! — поморщился Метелл Нумидийский, имея в виду прозвище.

— Именно отвратительно! — поддакнул Сулла, наслаждаясь. — Свинка… Свинка…

— Мне потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть и изжить обиду.

— И неудивительно, Квинт Цецилий, — ответил Сулла с невинным видом.

— Детский жаргон! Нет чтобы смело обозвать меня cunnus! Италик… — Внезапно Метелл Нумидийский порывисто выпрямился, провел рукой по лбу и тяжело задышал. — Что-то мне не по себе. Никак не могу отдышаться…

— Попробуй дышать глубже, Квинт Цецилий!

Метелл Нумидийский стал послушно глотать ртом воздух, но, не чувствуя облегчения, проговорил:

— Мне плохо…

Сулла подвинулся к краю ложа, чтобы нащупать ногами сандалии.

— Принести тазик?

— Слуги! Позови слуг! — Он схватился руками за грудь и упал спиной на ложе. — Мои легкие!

К этому времени Сулла достиг края ложа и наклонился над столиком.

— Ты уверен, что дело именно в легких, Квинт Цецилий?

Метелл Нумидийский корчился от боли, оставаясь в полулежачем положении; одну руку он по-прежнему прижимал к груди, другая, со скрюченными пальцами, ползла по кушетке к Сулле.

— У меня кружится голова! Не могу дышать…

— На помощь! — взвизгнул Сулла. — Скорее на помощь!

Комната в одно мгновение наполнилась рабами. Сулла действовал с непоколебимым спокойствием и уверенностью: одних он послал за врачами, другим велел подложить Метеллу под спину подушки, чтобы он не опрокинулся.

— Скоро все пройдет, Квинт Цецилий, — ласково проговорил он и, снова садясь, как бы невзначай отпихнул ногой столик; оба кубка, а также графины с вином и с водой упали и разлетелись на мелкие осколки. — Вот тебе моя рука, — сказал он раскрасневшемуся и перепуганному Метеллу. Подняв глаза на беспомощно стоящего рядом слугу, Сулла распорядился: — Прибери-ка здесь! Не хватало только, чтобы кто-нибудь порезался!

Он не отпускал руки Метелла Нумидийского, пока раб подбирал с пола осколки и вытирал лужу; не отпустил он его руки и тогда, когда в комнате появились новые люди — врачи и их помощники. К моменту прихода Метелла Пия Поросенка Метелл Нумидийский уже не мог отнять у Суллы руку, чтобы поприветствовать своего горячо любимого сына.

Пока Сулла держал Метелла Нумидийского за руку, а Поросенок безутешно рыдал, врачи взялись за дело.

— Настойка гидромеля с иссопом и толченым корнем каперсника, — решил Афинодор Сикул, считавшийся непревзойденным целителем в самой аристократической части Палатина. — Кроме того, мы пустим ему кровь. Пракс, подай мне, пожалуйста, ланцет.

Однако Метелл Нумидийский дышал слишком прерывисто, чтобы суметь проглотить медовую настойку; из вскрытой вены хлынула ярко-алая кровь.

— Но это вена, вена! — пробормотал Афинодор про себя. Повернувшись к остальным лекарям, он произнес: — До чего яркая кровь!

— Он так сопротивляется, Афинодор! Неудивительно, что кровь такая красная! — ответил афинский грек Публий Сульпиций Солон. — Как насчет пластыря на грудь?

— Да, именно пластырь на грудь, — важно распорядился Афинодор-сицилиец и, повернувшись к помощнику, повелительно прищелкнул пальцами: — Пракс, пластырь!

Однако Метелл Нумидийский по-прежнему задыхался, колотил себя в грудь свободной рукой, вглядывался затуманенным взором в лицо сына и все крепче сжимал руку Суллы.

— Лицо у него не посинело, — обратился Афинодор Сикул к Метеллу Пию и Сулле на своем высокопарном эллинском, — и этого я понять не могу. В остальном вижу у него все симптомы острой легочной недостаточности. — Он указал кивком на помощника, растиравшего на кусочке ткани что-то черное и липкое. — Наилучшая припарка! Она выведет наружу вредоносное вещество. Толченая ярь-медянка, чистая окись свинца, квасцы, сухой деготь, сухая сосновая смола — все это перемешано в нужном количестве с уксусом и маслом. Вот и готово!

И действительно, припарка была готова. Афинодор-сицилиец сам намазал ею грудь больного и, скрестив руки на груди, стал с достойным восхищения спокойствием наблюдать за действием пластыря.

Однако ни настойка, ни пластырь с припаркой, ни кровопускание помочь не могли: жизнь покидала Метелла Нумидийского, и его рука, вцепившаяся в руку Луция Корнелия Суллы, все больше слабела. Лицо его побагровело, взор сделался совершенно незрячим, паралич сменился коматозным состоянием, далее наступила смерть.

Покидая комнату, Сулла слышал, как низкорослый сицилийский лекарь скромно напомнил Метеллу Пию:

— Господин, необходимо вскрытие.

Безутешный Поросенок бросил в ответ:

— Чтобы вы, неумелые греки, исполосовали его? Мало вам, что вы его убили? Нет, мой отец отправится на погребальный костер нетронутым.

Заметив спину удаляющегося Суллы, Поросенок бросился к дверям и настиг его уже в атрии.

— Луций Корнелий!

Сулла медленно повернулся к нему. На Метелла Пия глянуло лицо, исполненное скорби: в глазах стояли слезы, на щеках подсыхали ручейки от слез, уже успевших пролиться.

— Дорогой мой Квинт Пий!

Потрясение пока удерживало Поросенка на ногах; его рыдания поутихли.

— Не верю! Мой отец мертв…

— Да, и как внезапно! — отозвался Сулла, печально качая головой. Из его груди вырвалось рыдание. — Совершенно внезапно! Он так хорошо себя чувствовал, Квинт Пий! Я зашел к нему засвидетельствовать почтение, и он пригласил меня отужинать. Мы так приятно проводили время! И вот, когда ужин близился к концу, случилось это…

— Но почему, почему, почему? — На глазах у Поросенка опять появились слезы. — Он только что возвратился домой, он был совсем не стар!

Сулла с великой нежностью привлек к себе Метелла Пия, прижал его вздрагивающую голову к своему плечу и принялся гладить правой рукой по волосам. Однако в глазах Суллы горело удовлетворение, доставленное огромным всплеском чувств. Что может сравниться с этим непередаваемым ощущением? Что бы еще такое предпринять? Впервые он полностью погрузился в процесс остановки чужой жизни, став не только палачом, но и жрецом смерти.

Слуга, вышедший из триклиния, обнаружил сына скончавшегося хозяина в объятиях утешителя, сияющего, подобно Аполлону, победным торжеством. Слуга заморгал и тряхнул головой. Не иначе, игра воображения…

— Мне пора, — бросил Сулла слуге. — Поддержи его. И пошли за остальной семьей.

Выйдя на кливус Победы, Сулла стоял на месте довольно долго, пока глаза не привыкли к темноте. Затем, тихонько посмеиваясь про себя, он зашагал по направлению к храму Великой Матери. Завидя бездну сточной канавы, он бросил туда пустой пузырек.

— Vale, Свинка! — провозгласил он, воздев обе руки к насупленному небу. — О, теперь мне лучше!

* * *

— Юпитер! — вскричал Гай Марий, откладывая письмо Суллы и поднимая глаза на жену.

— Что случилось?

— Свинка мертв!

Утонченная римская матрона, которая, по мнению ее сына, не вынесла бы словечка хуже, чем Ecastor, и глазом не повела: она с первого дня замужества привыкла, что Квинт Цецилий Метелл Нумидийский именуется в ее присутствии позорным словечком «Свинка».

— Очень жаль, — произнесла она, не зная, какой реакции ждет от нее супруг.

— Жаль?! Какое там! Очень хорошо, даже слишком хорошо, чтобы это было правдой!

Марий снова схватил свиток и развернул его, чтобы прочесть все сначала. Разобравшись в письменах, он стал читать жене письмо вслух срывающимся от радостного возбуждения голосом:

Весь Рим собрался на похороны, которые оказались самыми многолюдными из тех, какие я только могу припомнить, — впрочем, в те дни, когда на погребальный костер отправился Сципион Эмилиан, я еще не слишком интересовался похоронами.

Поросенок не находит себе места от горя; он так рыдает, так мечется от одних ворот Рима к другим, что вполне оправдывает свое прозвище «Пий». Предки Цецилиев Метеллов были простоваты на вид, если судить по портретам, которым, видимо, можно доверять. Актеры, изображавшие этих предков, скакали, как странная помесь лягушек, кузнечиков и оленей, так что я заподозрил, не от этих ли тварей произошли Цецилии Метеллы.

Все эти дни Поросенок следует за мной по пятам — потому, наверное, что я присутствовал при кончине Свинки, тем более что его дражайший папочка не отпускал мою руку, что дало Поросенку повод вообразить, будто разногласиям между мной и Свинкой пришел конец. Я не говорю ему, что решение его папаши пригласить меня на ужин было случайностью. Интересно другое: пока его папуля умирал, а также какое-то время после Поросенок забыл про свое заикание. Если помнишь, он приобрел дефект речи в сражении при Аравсионе, так что можно предположить, что оно является просто нервным тиком, а не чем-то более серьезным. По его словам, этот недостаток проявлялся у него в траурные дни только тогда, когда он о нем вспоминал или когда ему надо было выступать с речью. Представляю себе, как выглядел бы Поросенок во главе религиозной церемонии! Вот было бы смешно: все переминаются с ноги на ногу, пока Поросенок путается в словах и то и дело возвращается к началу.

Пишу это письмо накануне отъезда в Ближнюю Испанию, где, как я надеюсь, у нас будет славная война. Судя по докладам, кельтиберы окончательно обнаглели, а лузитаны устроили в Дальней провинции полнейший хаос, так что мой неблизкий родственник из рода Корнелиев Долабелла, одержав одну или две победы, все никак не может подавить восстание.

Прошли выборы солдатских трибунов, после чего с Титом Дидием в Испанию отправляется также Квинт Серторий. Совсем как в прежние времена! Разница состоит в том, что наш предводитель — менее выдающийся «новый человек», нежели Гай Марий. Я стану писать тебе всякий раз, когда будут появляться новости, но и взамен ожидаю от тебя писем о том, что представляет собой царь Митридат.

— Чем же занимался Луций Корнелий на ужине у Квинта Цецилия? — полюбопытствовала Юлия.

— Подозреваю, что подлизывался, — брякнул Марий.

— О, Гай Марий, только не это!

— Но почему, Юлия? Я его не осуждаю. Свинка находится — вернее, находился — на вершине славы, которая сейчас определенно превосходит мою. При сложившихся обстоятельствах Луций Корнелий не может примкнуть к Скавру; понимаю также, почему он не может присоединиться к Катулу Цезарю. — Марий вздохнул и покачал головой. — Однако я предрекаю, Юлия, что еще наступит время, когда Луций Корнелий, преодолев все преграды, прекрасно найдет со всеми ними общий язык.

— Значит, он тебе не друг?

— Видимо, нет.

— Не понимаю! Вы с ним были так близки…

— Верно, — неторопливо ответил Марий. — Тем не менее, моя дорогая, не общность взглядов и душевных порывов нас сближала. Цезарь-дед относился к Луцию Корнелию так же, как я: в критической ситуации или при необходимости выполнить важное поручение лучшего соратника не найти. С таким человеком нетрудно поддерживать приятельские отношения. Однако очень сомневаюсь, что Луций Корнелий способен на такую дружбу, какая связывает меня, к примеру, с Публием Рутилием: когда критика принимается с той же готовностью, как и похвалы. Луцию Корнелию недостает умения спокойно сидеть на скамеечке с другом, просто наслаждаясь его обществом. Это противно всей его натуре.

— Какова же его натура, Гай Марий? Я так и не разобралась в нем.

Марий покачал головой и усмехнулся:

— Не только ты — никто! Даже проведя в его обществе столько лет, я не имею о нем достаточного представления.

— Думаю, ты мог бы составить о нем представление, — проницательно сказала Юлия, — просто не захотел. — Она придвинулась к нему ближе. — Во всяком случае, тебе не хочется делиться своими догадками со мной. А вот моя: если кого-то можно назвать его другом, то это Аврелия.

— Это я заметил, — сухо отозвался Марий.

— Только не торопись с заключением, что между ними что-то происходит, ибо это не так. Просто мне сдается, что если Луций Корнелий способен открыть кому-либо душу, то только ей.

— Гм, — промычал Марий, заканчивая таким образом разговор.

Зиму они провели в Галикарнасе, поскольку добрались до Малой Азии слишком поздно, чтобы идти на риск сухопутного путешествия от побережья Эгейского моря до Пессинунта. Они слишком задержались в Афинах, поскольку этот город привел их в восторг, а оттуда отправились в Дельфы, чтобы посетить оракул Аполлона, хотя Марий отказался обращаться к Пифии за пророчествами. Юлия была удивлена этим отказом и потребовала объяснений.

— Нельзя дразнить богов, — был ответ. — Я уже достаточно наслушался пророчеств. Если я опять запрошу откровений о будущем, боги и вовсе от меня отвернутся.

— А про Мария-младшего?

— Все равно нет.

Они также побывали в Эпидавре на ближнем Пелопоннесе, где, воздав должное роскошным сооружениям и замечательным статуям Тразимеда с Пароса, Марий обратился к жрецам бога врачевания Асклепия, славящимся умением толковать сны и лечить от бессонницы. Послушно выпив предложенную настойку и проспав в специальном помещении подле большого храма всю ночь, он так и не смог вспомнить своих снов, так что самое большее, что сумели сделать для него жрецы, — это посоветовать сбросить вес, больше двигаться и не перегружать голову лишними мыслями.

— По-моему, все это шарлатанство, — пренебрежительно махнул рукой Марий, однако преподнес божеству в качестве благодарности дорогой золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями.

— А по-моему, они знают, что советуют, — отозвалась Юлия, устремив взор на его раздавшуюся талию.

Итак, лишь в октябре они отплыли из Пирея на большом корабле, регулярно плававшем из Греции в Эфес. Холмистый Эфес не понравился Гаю Марию, который, поковыляв по тамошним камням, поспешил снова погрузиться на корабль, отправлявшийся на юг, в Галикарнас.

Здесь, в самом, наверное, красивом из всех портовых городов на Эгейском побережье римской провинции Азия, Марий настроился провести зиму, сняв виллу с множеством слуг и ванной с подогреваемой морской водой: несмотря на то что солнце светило целый день, принимать ванну без подогрева было слишком холодно. Могучие стены, башни, крепости, впечатляющие здания — все напоминало Рим и внушало спокойствие, хотя в Риме не было такой замечательной усыпальницы, как Мавзолей, воздвигнутый Артемизией, сестрой-женой почившего правителя Карии Мавсола, безутешной в своем горе.

В конце следующей весны было наконец предпринято паломничество в Пессинунт, хотя Юлия и Марий-младший пытались протестовать — им хотелось провести на море все лето; однако их маленький бунт завершился поражением. В Пессинунт вела одна дорога, которой пользовались и захватчики, и паломники. Она вилась по долине реки Меандр между побережьем Малой Азии и Центральной Анатолией. По ней и отправились Марий и его семейство, не перестававшие восхищаться благоденствием и великолепным обустройством здешних мест. Оставив позади замечательный хрусталь и термальные источники Гиераполя, где окрашивали черную шерсть, закрепляя краску в соляных ваннах, они пересекли громадные, зазубренные горы и, не отдаляясь от Меандра, погрузились в леса дикой Фригии.

Пессинунт, однако, лежал на возвышенности, где вместо лесов зеленели хлебные нивы. Согласно объяснению проводника, храм Великой Матери в Пессинунте, подобно всем великим религиозным святыням, располагал обширными землями и целыми армиями рабов и был так богат, что вполне мог функционировать как полноценное государство. Единственная разница сводилась к тому, что жрецы правили от имени богини и не транжирили скапливающиеся в храме богатства, а направляли их на умножение власти своей неземной повелительницы.

Памятуя о Дельфах, вознесенных на горную вершину, путешественники ожидали увидеть нечто похожее и здесь; велико же было их изумление, когда они обнаружили, что Пессинунт расположен ниже, чем прилежащая к нему равнина, — в известковом ущелье с крутыми стенами. Святилище находилось в северной части ущелья, более узкой и менее плодородной, нежели остальная часть, протянувшаяся далеко на юг; здесь бил из скалы ручей, который впадал далее в большую реку Сангарий. Святилище и храм поражали древностью, хотя многое было возведено уже греками, в их собственном классическом стиле. Огромный храм, построенный на небольшом холме, встречал полукружьем ступеней, на которых скапливались в ожидании встречи со жрецами паломники.

— Наш священный черный камень находится у вас в Риме, Гай Марий, — сказал archigallus Баттак. — Мы добровольно передали его вам, когда он вам понадобился. Вот почему убежавший в Малую Азию Ганнибал не дошел до Пессинунта.

Памятуя о письме Публия Рутилия Руфа насчет посещения Рима Баттаком и его приближенными в годину германской угрозы, Марий был склонен относиться к собеседнику не слишком серьезно. Баттак тотчас подметил это.

— Ты смеешься потому, что я кастрат? — спросил он.

— Я даже не знал, что ты оскоплен! — разинул рот Марий.

— Служитель Кубабы Кибелы не может сохранить признак мужественности, Гай Марий. Даже от ее возлюбленного Аттиса потребовалась та же жертва.

— А я думал, что Аттис был оскоплен из-за его увлечения другой женщиной, — ответил Марий, чувствуя, что от него требуется ответ, но не желая углубляться в дискуссию на столь деликатную тему.

— Ничего подобного! Эта история — изобретение греков. Лишь у нас во Фригии культ сохраняется в первоначальной чистоте, благодаря чему мы поддерживаем общение с богиней. Мы — ее верные почитатели, к нам она явилась из Карчемиша в незапамятные времена.

Жрец спрятался от солнца под портиком огромного храма, откуда сиял теперь золотом и драгоценностями, которыми была расшита его мантия.

Потом они зашли в святилище богини, чтобы Марий мог полюбоваться статуей.

— Чистое золото, — самодовольно сообщил Баттак.

— Ты уверен? — спросил Марий, вспоминая рассказ проводника о том, как изготавливался олимпийский Зевс.

— Совершенно уверен.

Статуя в человеческий рост помещалась на высоком мраморном постаменте; богиня восседала на короткой скамеечке в окружении двух безгривых львов, которых она гладила по головам. Кибела была увенчана высоким, напоминающим корону убором, сквозь тонкое платье проглядывала красивая грудь, вокруг талии обвивался поясок. Позади одного из львов стояли двое малолетних пастушков: один играл на свирели, другой — на большой лире. Рядом с другим львом стоял, опершись на пастушеский посох, возлюбленный Кубабы Кибелы Аттис; голова его была покрыта фригийским колпаком, сдвинутым набок; юноша был одет в рубаху с длинными рукавами, застегнутую на горле, но выставляющую напоказ мускулистый живот; разрез на штанинах спереди скреплялся пуговицами.

— Интересно, — промямлил Гай Марий, не находивший статую красивой, независимо от того, из чего она сделана.

— Но ты не восхищен.

— Дело, наверное, в том, archigallus, что я римлянин, а не фригиец. — Отвернувшись, Марий прошествовал по святилищу обратно к высоким бронзовым вратам. — Почему эта азиатская богиня так озаботилась судьбой Рима? — спросил он.

— Она озабочена этим уже давно, Гай Марий. В противном случае она никогда не согласилась бы отдать Риму свой священный камень.

— Знаю, знаю! Однако мой вопрос пока остается без ответа, — проворчал Марий, с трудом удерживаясь, чтобы не вспылить.

— Кубаба Кибела не объясняет причин своих поступков даже своим жрецам, — ответил Баттак, снова превратившись в ослепительный факел, так как переместился на ступени, залитые солнцем. Там он присел, похлопав по мраморной ступеньке рукой в знак приглашения. — Однако можно высказать предположение, что, по ее разумению, Рим будет наращивать свое могущество по всему миру и наступит день, когда он овладеет Пессинунтом. Вы в Риме уже более столетия почитаете ее как Великую Мать. Из всех ее храмов ваш — ее излюбленный. Святилища в афинском Пирее и в Пергаме, как кажется, далеко не так ей дороги. Думаю, она просто-напросто любит Рим.

— Очень любезно с ее стороны! — в сердцах бросил Марий.

Баттак прикрыл глаза. Вздохнув и поведя плечами, он указал на стену и на плиту, закрывающую круглый колодец.

— А ты сам хотел бы попросить о чем-нибудь богиню?

Марий отрицательно покрутил головой:

— Рявкнуть что-нибудь вниз и ждать, пока тебе ответит чей-то голос? Нет.

— Но так она отвечает на задаваемые ей вопросы.

— Я поклоняюсь Кубабе Кибеле, archigallus, но уже достаточно надоедал богам, требуя от них пророчеств, поэтому было бы неразумно упорствовать и дальше, — объяснил Марий.

— Тогда просто посидим немного на солнышке и послушаем, как поет ветерок, Гай Марий, — предложил Баттак, скрывая разочарование. (А он-то подготовил неглупые ответы…)

— Полагаю, — внезапно прервал молчание Марий, — ты вряд ли знаешь, как мне лучше связаться с царем Понта? Иными словами, есть ли у тебя сведения, где он находится? Я отправил письмо в Амасию, однако так и не дождался ничего похожего на ответ, хотя минуло уже восемь месяцев. Второе мое письмо до него тоже не дошло.

— Он вечно в пути, Гай Марий, — с готовностью ответил жрец. — Вполне возможно, что он просто не был в этом году в Амасии.

— Так что же, царю не передают адресованные ему письма?

— Анатолия — не Рим и даже не Римская территория. Придворные царя Митридата и те не знают, где находится правитель, если он сам не вздумает их уведомить. Впрочем, это редко приходит ему в голову.

— О боги! — вздохнул Гай Марий. — Как же он тогда умудряется управлять царством?

— В отсутствие царя правят его доверенные лица. Это не такое уж сложное дело, поскольку большинство понтийских городов представляют собой типичные эллинские полисы с давней традицией самоуправления. Они просто платят Митридату столько, сколько он попросит. Что до сельских районов, то они не ведают цивилизации и изолированы от остального мира. Понт — страна высоких гор, пролегающих параллельно Эвксинскому морю, поэтому связь между разными ее частями чрезвычайно затруднена. У царя имеется немало крепостей и как минимум четыре столичных города, о которых мне доводилось слышать: Амасия, Синопа, Дастерия и Трапезунт. Как я уже говорил, царь никогда не сидит на месте и не обременяет себя в пути большим количеством придворных. Он также посещает Галатию, Софену, Каппадокию и Коммагену, где правят его родичи.

— Понимаю. — Марий наклонился вперед, сцепив руки между колен. — Из твоих слов явствует, что мне, вероятно, так и не удастся с ним свидеться.

— Это зависит от того, как долго ты намерен пробыть в Малой Азии, — ответил Баттак безразличным тоном.

— Столько, сколько потребуется, чтобы встретиться с понтийским царем. Тем временем я нанесу визит царю Никомеду — он-то, по крайней мере, сидит на одном месте. Потом я вернусь в Галикарнас, чтобы перезимовать. Весной я думаю отправиться в Тарс, а оттуда — в глубь территории, чтобы навестить в Каппадокии царя Ариарата.

Сообщив все это вполне обыденным тоном, Марий перевел разговор на денежные дела храма, к которым проявил немалый интерес.

— Деньги богини бессмысленно просто хранить, не давая им хода, Гай Марий, — начал Баттак. — Мы ссужаем их под большой процент и тем увеличиваем свое богатство. Однако здесь, в Пессинунте, мы не ищем заемщиков, в отличие от некоторых других членов храмовой общины.

— Подобная деятельность Риму неведома, — признался Марий. — Дело, видимо, в том, что римские храмы являются достоянием народа Рима и управляются государством.

— Разве Римское государство не может делать деньги?

— Могло бы, но это привело бы к появлению дополнительных бюрократических учреждений, а Риму бюрократы не больно по душе. Они либо бездельничают, либо неумеренно жадничают. Наше банковское дело принадлежит частным лицам, профессиональным банкирам.

— Могу заверить тебя, Гай Марий, что мы, храмовые банкиры, — настоящие профессионалы, — заявил Баттак.

— А как насчет острова Кос?

— Ты имеешь в виду святилище Асклепия?

— Да.

— О, там — весьма профессиональный подход! — В голосе Баттака прозвучала зависть. — Теперь они в состоянии финансировать целые военные кампании! У них, разумеется, много вкладчиков.

— Благодарю! — произнес Марий, вставая.

Баттак проводил взглядом Мария, спустившегося к живописной колоннаде, возведенной вдоль питаемого горными ручьями потока. Убедившись, что Марий больше не обернется, жрец заторопился к своему дворцу — небольшому очаровательному сооружению, спрятанному в рощице.

Заперевшись у себя в кабинете, он достал письменные принадлежности и начал писать послание царю Митридату:

Судя по всему. Великий Властелин, с тобой намерен встретиться римский консул Гай Марий. Он обратился ко мне с просьбой помочь найти тебя; когда же я не смог его обнадежить, он сообщил, что останется в Малой Азии, пока его встреча с тобой не состоится.

Среди его планов на ближайшее будущее — поездки к Никомеду и Ариарату. Приходится только недоумевать, зачем ему совершать столь трудное путешествие, ведь он уже не очень молод (а точнее, очень немолод). Однако он ясно дал понять, что весной отправится в Тарс, а оттуда — в Каппадокию.

Я нахожу его замечательным человеком, Властелин. Коль скоро ему шесть раз удавалось становиться римским консулом — при всей его прямоте и некоторой грубоватости, — то его не стоит недооценивать. Благородные римляне, с которыми мне доводилось встречаться раньше, были куда тоньше и просвещеннее. Жаль, что мне не пришлось повстречаться с Гаем Марием в Риме, где, играя на противоречиях между ним и остальными, мне удалось бы добиться от него гораздо больше, чем в Пессинунте.

Твой преданный и верный подданный Баттак.

Запечатав письмо и завернув его в тончайшую кожу, Баттак отдал его одному из младших жрецов, поручив срочно доставить в Синопу, где находился в это время царь Митридат.

* * *

Содержание письма не понравилось Митридату. Он принялся жевать губу и так зловеще хмуриться, что те из его придворных, которым надлежало находиться при владыке, но помалкивать, благодарили судьбу за свое положение и жалели Архелая — от него требовалось отвечать, когда царь обращался к нему. Впрочем, сам Архелай как будто не слишком тревожился: двоюродный брат царя и его первый приближенный, он считался скорее другом, нежели слугой и был по-братски предан Митридату.

Однако, несмотря на внешнюю безмятежность, Архелай беспокоился за свою безопасность не меньше, чем все остальные: любому, кто воображает, будто обласкан царскими милостями, он напомнил бы о печальной судьбе другого влиятельнейшего придворного — Диофанта, который тоже приходился царю не столько слугой, сколько другом и, будучи дядей, мог бы сойти за отца родного.

С другой стороны, размышлял Архелай, поглядывая на мужественное и одновременно вздорное выражение на лице царя, от которого его отделяло расстояние вытянутой руки, человеку просто не предоставляется выбора. Царь есть царь, и он волен распоряжаться своими подданными, даже убивать их, когда на него находит подобная блажь. Такое положение вещей обостряло способности людей, вынужденных существовать в непосредственной близости от этого сгустка энергии, капризов, детской непосредственности, незаурядности, силы и скромности. Опыт, полученный в результате успешного выпутывания из бесчисленных ситуаций, чреватых для любого другого непоправимой бедой, только идет ему на пользу. Бури в придворном мире то и дело разыгрывались подобно штормам на Понте Эвксинском — или же исподволь вызревали в голове у царя. Случалось и так, что Митридат начинал карать за давно забытый проступок, совершенный десять лет назад. Царь никогда не прощал обид, истинных и воображаемых, разве что отодвигал расплату на будущее.

— Кажется, мне придется с ним встретиться, — молвил Митридат и добавил: — Не так ли?

Вот и ловушка: что ответить?

— Если на то нет твоей воли, великий царь, то ты не обязан ни с кем встречаться, — с готовностью ответил Архелай. — Однако мне представляется, что Гай Марий — интересный человек.

— В Каппадокии. Следующей весной. Пускай сперва оценит по достоинству Никомеда. Если этот Гай Марий столь замечательный человек, ему не придется по душе Никомед Вифинийский, — решил царь. — И с Ариаратом пускай встречается до меня. Отправь этому жалкому насекомому приказ: пусть предстанет весной в Тарсе перед Гаем Марием и лично проводит римлянина в Каппадокию.

— Армию мобилизовать, как намечено, о великий?

— Конечно. Где Гордий?

— Он должен прибыть в Синопу, прежде чем зимние снегопады закроют перевалы, мой царь, — ответил Архелай.

— Хорошо.

По-прежнему хмурясь, Митридат снова погрузился в чтение письма от Баттака и закусил губу. Ох уж эти римляне! Все время суют нос не в свое дело! Зачем такому знаменитому человеку, как Гай Марий, заниматься судьбами народов Восточной Анатолии? Уж не заключил ли Ариарат с римлянами сделку, чтобы скинуть его, Митридата Евпатора, с престола и превратить Понт в сатрапию Каппадокии?

— Путь мой был слишком долгим и трудным, — проговорил царь, обращаясь к своему кузену Архелаю. — Я не склонюсь перед римлянами!

* * *

И действительно, путь его был долгим и трудным и начался от самого его рождения, поскольку нынешний царь Понта Митридат Евпатор был младшим сыном царя Митридата V и его сестры-жены Лаодики. Родившийся в год таинственной смерти Сципиона Эмилиана, Митридат по прозвищу Евпатор имел старшего брата, названного Митридатом Крестосом — «Помазанным на царство». Царь-отец мечтал о расширении пределов Понта за счет соседей, все равно каких, но предпочтительно — Вифинии, самого давнего и упорного врага его государства.

Сперва представлялось, что Понт оставит за собой наименование «друга и союзника римского народа», заслуженное царем Митридатом IV, оказавшим помощь пергамскому царю Атталу II в его борьбе с вифинийским царем Прусием. Митридат V какое-то время оставался верен этому союзу, отправляя подкрепления римским войскам во время Третьей Пунической войны, а также сражаясь с наследниками пергамского царя Аттала, не пожелавшими выполнить его завещание, по которому все его царство отходило Риму. Но потом Митридат V заполучил Фригию, заплатив римскому проконсулу в Малой Азии Манию Аквилию некую сумму в золоте. Это привело к тому, что Понт лишился наименования «друга и союзника», и с тех пор Рим и Понт враждовали, чему способствовала хитрая политика вифинийского царя Никомеда и происки сенаторов — противников Аквилия в самом Риме.

Невзирая на противодействие Рима и Вифинии, Митридат V продолжал завоевательскую политику: он завлек в свои сети Галатию, а затем добился титула наследника всей Пафлагонии. Однако сестра-жена интриговала против брата-супруга, вынашивая мечту править Понтом самостоятельно. Когда Митридату Евпатору исполнилось девять лет (в то время царский двор находился в Амасии), царица Лаодика умертвила мужа-брата и усадила на трон одиннадцатилетнего Митридата Крестоса. Сама она, разумеется, стала при нем регентшей. В обмен на обещанные Вифинией гарантии незыблемости пределов самого Понта царица отказалась от претензий своего царства на владение Пафлагонией и ушла из Галатии.

Совсем скоро после произведенного матерью переворота Митридат Евпатор, которому тогда еще не исполнилось и десяти, бежал из Амасии, убежденный, что и его ждет смерть: ведь он, в отличие от медлительного и послушного братца Крестоса, слишком напоминал матери убиенного супруга, о чем она все чаще изволила высказываться вслух. Мальчик, оставшись в полном одиночестве, направился не в Рим и не ко двору соседнего монарха, а в горы на востоке Понта, где не стал скрывать от тамошних обитателей своего имени, хоть и упросил их никому не открывать его секрета. Испуганные и одновременно польщенные, местные жители прониклись любовью к члену царской династии, нашедшему убежище в их глуши, и фанатически оберегали его. Перемещаясь из деревни в деревню, юный царевич узнал свою страну так хорошо, как не знал ее ни один отпрыск царственной фамилии; он забирался туда, где цивилизации было очень мало или не было вовсе. Летом он бывал предоставлен самому себе и проводил время, охотясь на медведей и львов, чем завоевал у своих невежественных подданных репутацию смельчака. Он и в самом деле отлично изучил понтийские леса и не сомневался, что они всегда прокормят его: здесь хватало вишен, орехов, диких абрикосов, пряных трав, а также оленей и зайцев.

Жизнь, которую Митридат Евпатор вел на протяжении семи лет в горах Восточного Понта, оказалась более насыщена простыми радостями и нехитрым обожанием простаков-подданных, нежели все, что он испытал впоследствии. Незаметно подрастая под изумрудным пологом лесов, среди рододендронов и акаций, привыкнув к реву водопадов, царевич превратился из мальчика в молодого человека. Первыми его подругами стали девушки из маленьких полудиких деревень; первый его лев был огромным и гривастым: он убил его палицей, уподобившись Гераклу; первый его медведь, прежде чем издохнуть, встал на задние лапы и оказался выше его ростом.

Все Митридаты были рослыми людьми, ибо происходили из германо-кельтских фракийских племен; однако кровь эта была разбавлена персидской кровью придворных царя Дария (может быть, его собственной). Кроме того, за два с половиной века, что Митридаты правили Понтом, они часто вступали в брак с выходцами из сирийской династии Селевкидов — еще одного германо-фракийского царского дома, восходящего к Селевку, полководцу Александра Македонского. Время от времени среди Митридатов появлялись люди хрупкие и смуглые, однако Митридат Евпатор был истинным германо-кельтом. Он вырос очень высоким и настолько широкоплечим, что вполне мог в одиночку унести тушу взрослого медведя-самца; ноги его были настолько мускулисты, что он без труда преодолевал горные перевалы Понта.

В семнадцать лет юноша почувствовал себя достаточно взрослым, чтобы сделать первый ответственный шаг: он послал тайную депешу своему дяде Архелаю, о котором знал, что тот не питает привязанности к царице Лаодике — своей единоутробной сестре и повелительнице. В ходе тайных сходок в горах за Синопой — городом, избранным царицей для постоянного проживания, — вызрел тайный план. Митридат встречался с вельможами, заслуживавшими, по мнению Архелая, доверия, и требовал от них клятвы верности.

Все шло в полном соответствии с планом; Синопа пала, ибо борьба за власть развернулась в ее стенах, а не вне их. Царица, Крестос и придворные, сохранившие им преданность, были взяты без кровопролития; кровь полилась потом — из-под меча палача. Разом погибло несколько дядек, теток и двоюродных братьев и сестер нового правителя. Крестос разделил их участь несколько позже, а царица Лаодика — в последнюю очередь. Митридат, будучи заботливым сыном, поместил матушку в крепостную башню, где — как такое могло случиться? — ее забывали кормить, вследствие чего она умерла голодной смертью. Царь Митридат VI, не покрыв себя позором как матереубийца, стал править единолично. Ему не исполнилось тогда и восемнадцати лет.

Он чувствовал себя всесильным, он намеревался завоевать себе громкое имя, он сгорал от желания сделать Понт сильным государством, превосходящим всех соседей, он мечтал о мировом владычестве, ибо его огромное серебряное зеркало нашептывало ему, что он — необыкновенный царь. Вместо диадемы или тиары он стал носить на голове львиную шкуру, так что на лбу у него красовались львиные клыки, на голове торчали львиные уши, а на грудь свисали тяжелые львиные лапы. Волосы у него были точь-в-точь как у Александра Македонского — золотистые, густые, вьющиеся, поэтому он копировал прическу своего великого предка. Позднее, желая обзавестись дополнительным признаком мужественности, он отрастил бакенбарды — борода или усы считались в эллинизированном мире безвкусицей. Какой разительный контраст по сравнению с Никомедом Вифинийским! Митридат Евпатор! Славный властитель! Мужественный человек, ценитель женщин, огромный, пылкий, страшный, могучий! Таким он видел себя в своем серебряном зеркале и оставался всецело удовлетворен изображением.

Митридат Евпатор женился на своей старшей сестре Лаодике, потом еще на одной, которой симпатизировал, и так далее; в итоге количество жен достигло дюжины, наложниц вообще было не перечесть. Лаодику он провозгласил царицей, однако не уставал повторять, что сей титул сохранится за ней только до тех пор, пока она будет хранить ему верность. Дабы подкрепить это предупреждение делом, он направил посольство в Сирию, откуда ему доставили невесту из царствующей династии Селевкидов — в Сирии как раз случился избыток царевен; жену-сирийку звали Антиохой. Другую его жену звали Низой — она была дочерью каппадокийского принца Гордия; одну из своих младших сестер (ту тоже звали Лаодикой!) он отдал в жены каппадокийскому царю Ариарату VI.

Митридат быстро понял, насколько полезны брачные союзы. Его тесть Гордий замыслил совместно с его сестрой Лаодикой убийство супруга Лаодики, каппадокийского царя, и претворил замысел в жизнь. Рассчитывая на полтора десятилетия регентства, царица Лаодика усадила на трон своего малолетнего сына, провозгласив его царем Ариаратом VII; Каппадокия оказалась в полном распоряжении ее брата Митридата. Потом она не устояла перед кознями вифинийского царя Никомеда и вознамерилась царствовать в Каппадокии единолично, независимо от Митридата и его верного сторонника Гордия. Гордий сбежал в Понт, Никомед присвоил себе титул царя Каппадокии, однако сам остался в Вифинии и позволил своей новой жене Лаодике распоряжаться в Каппадокии по своему усмотрению при условии, что она не станет предлагать дружбу Понту. Такое положение вполне устраивало Лаодику. Однако ее сыну уже исполнилось десять лет, и он, подобно всем юным монаршим отпрыскам на Востоке, стал проявлять царственные наклонности: ему хотелось править! Стычка с матерью поставила его на место, однако он не забыл прежних намерений. Не прошло и месяца, как он объявился при дворе своего дяди Митридата в Амасии; еще через месяц дядя Митридат усадил его на трон в Мазаке, поскольку понтийская армия, в отличие от каппадокийской, постоянно находилась в состоянии боевой готовности. Лаодика была казнена на глазах у безразличного братца; хватка Вифинии на горле Каппадокии безнадежно ослабла. Единственная причина беспокойства Митридата заключалась в том, что десятилетний Ариарат VII, царь каппадокийский, не разрешал Гордию возвратиться домой, резонно объясняя, что он не может приютить убийцу своего отца.

Каппадокийские дела отнимали у молодого понтийского правителя лишь малую часть его времени. В первые годы царствования он направлял свою энергию главным образом на повышение боеспособности и наращивание численности понтийской армии, а также уделял немало внимания состоянию понтийской казны. Несмотря на львиную шкуру на плечах, развитую мускулатуру и молодость, Митридат был еще и мыслителем.

В сопровождении вельмож, приходившихся ему ближайшей родней, — дяди Архелая и Диофанта, а также двоюродных братьев Архелая и Неоптолема, — царь погрузился в Амисе на корабль и совершил путешествие вдоль восточных берегов Понта Эвксинского. Члены экспедиции представлялись греческими купцами, изучающими возможности заключения торговых союзов, и повсюду добивались успеха, поскольку народы, на землях которых они высаживались, из-за своей неучености не могли устоять перед ними. Трапезунт и Риз давно уже платили дань понтийским царям и формально считались частью владений этого государства. Однако позади этих процветающих портов, откуда вывозилось серебро, добываемое в глубине территории, лежала terra incognita.

Экспедиция изучила легендарную Колхиду, где вливаются в море воды реки Фазис: тамошние жители погружали в воду реки руно, чтобы ловить на шерсть крупицы золота, приносимые потоком с Кавказских гор. Путешественники удивленно устремляли взоры на заснеженные пики, вознесшиеся куда выше, чем горы Понта и Армении, и внимательно наблюдали, не покажутся ли потомки амазонок, когда-то обретавшихся в Понте, там, где раскинулась на берегу моря долина Термодона.

Постепенно Кавказские горы становились все менее высокими; перед путешественниками раскинулись равнины скифов и сарматов — многочисленных народов, еще не до конца отказавшихся от кочевого образа жизни; их в некоторой степени приручили греки, основавшие на побережье свои колонии. Это никак не отразилось на их природной воинственности, однако греческие традиции и культура — самое соблазнительное, что предлагали греки, — были переняты.

Там, где береговая линия нарушалась дельтой реки Вардан, корабль с царем Митридатом и его спутниками вошел в огромный, почти со всех сторон отгороженный от основной части моря залив, именуемый Меотидой, и поплыл вдоль его берегов, открыв в его северо-восточной части самую могучую реку в мире — Танаис. До их слуха доносились названия других рек — Ра, Удон, Борисфен, Гипанис, а также легенды о лежащем к востоку огромном море под названием Гирканское, или Каспий.

Повсюду, где греки основали свои торговые фактории, колосилась пшеница.

— Мы бы выращивали еще больше хлеба, будь у нас куда его сбывать, — объяснял этнарх в Синде. — Скифам сразу полюбился хлеб, и они научились обрабатывать землю и выращивать пшеницу.

— Вы еще целое столетие назад продавали зерно нумидийскому царю Масиниссе, — ответил Митридат. — Спрос на зерно имеется. Совсем недавно римляне были готовы платить за него любую цену. Почему вы не ищете рынков сбыта более активно?

— Возможно, — развел руками этнарх, — мы теперь слишком изолированы от мира, лежащего вокруг Внутреннего моря. Кроме того, Вифиния взимает чрезмерно высокие налоги за проход через пролив Геллеспонт.

— По-моему, — заключил Митридат, обращаясь к своим дядьям, — мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь этим прекрасным людям.

Изучение баснословно плодородного полуострова, именуемого греками Херсонесом Таврическим, а скифами — Киммерией, предоставило путешественникам еще одно доказательство того, в чем Митридат уже успел убедиться: земли эти просто обязаны принадлежать Понту.

Однако Митридат не являлся умелым полководцем, и ему хватало рассудительности признавать это. На какое-то время он мог увлечься ратным делом, а трусом не был и подавно. Но представление о том, как распорядиться многотысячным войском, не входило в число его сильных сторон, тем более что он почти никогда не пробовал своих сил в этом деле. Организовать кампанию, собрать армии — вот это было ему по душе. Предводительство же войском он был вынужден доверять более квалифицированным военачальникам, нежели он сам.

У Понта имелась, естественно, армия, однако царь не обольщался на ее счет: греки, населявшие прибрежные города, ненавидели ратное дело, а местное население, происходившее от персов, когда-то проживавших к югу и к западу от Гирканского моря, было настолько невежественно, что обучить его воинским премудростям не было ни малейшей надежды. Поэтому Митридату, подобно большинству восточных правителей, приходилось полагаться на наемников, по большей части сирийцев, киликийцев, киприотов и вспыльчивых выходцев из вечно бурлящих семитских государств, расположенных вокруг Мертвого моря в Палестине. Они доблестно сражались и отличались преданностью — при условии достаточной оплаты. Стоило деньгам задержаться хотя бы на один день, они собирали пожитки и отправлялись по домам.

Познакомившись со скифами и сарматами, понтийский правитель решил, что именно эти народы должны в будущем поставлять солдат для его войска: он обучит их бою в пехотных порядках и вооружит по римскому образцу. С такими воинами он сумеет завоевать Анатолию. Сперва, впрочем, предстояло их покорить. Для этого он выбрал своего дядю Диофанта — сына сводной сестры своего отца и вельможи по имени Асклепиод.

Предлогом послужила жалоба синдских и херсонесских греков на набеги сыновей царя Сцилура, создавшего скифское государство Киммерия, устоявшее и после его смерти. Греческим поселенцам в Ольвии и западнее от нее удавалось приучить скифов к земледелию, однако их воинственность от этого не уменьшалась.

«Обратитесь за помощью к понтийскому царю Митридату, — посоветовал лжекупец перед отплытием из Херсонеса Таврического. — Если пожелаете, я могу передать ему ваше письмо».

Диофант, доказавший свой полководческий талант еще при Митридате V, взялся за дело с рвением и уже весной, последовавшей за возвращением Митридата из плавания по Понту Эвксинскому, отплыл с многочисленной и хорошо обученной армией в Херсонес Таврический. Кампания принесла Понту полную победу: сыновья Сцилура потерпели поражение, а с ними — и раскинувшееся в глубине суши Киммерийское царство. Уже спустя год Понт овладел всем полуостровом Херсонес Таврический, обширной территорией роксоланов и греческим городом Ольвия, клонившимся к закату из-за постоянных набегов сарматов и роксоланов. В следующем году скифы предприняли контрнаступление, однако к концу года Диофант покорил восточный берег Меотиды и меотов, правителем которых был царь Сомак, и основал две мощные крепости по обоим берегам Киммерийского Боспора.

Затем Диофант отплыл домой, поручив одному своему сыну, Неоптолему, заниматься делами Ольвии и территорией к западу от нее, а другому сыну, Архелаю, — делами новой понтийской империи в северной части Понта Эвксинского. Задание царя было выполнено с блеском: трофеям не было числа, понтийская армия могла теперь пополниться несметными скифскими ордами, открывались захватывающие дух перспективы для торговли. Обо всем этом Диофант доложил молодому царю, гордо восседающему на троне; молодой же царь, воспылав завистью и убоявшись, велел казнить Диофанта, своего дядю.

Весь понтийский двор содрогнулся; волны страха докатились и до северного побережья Понта Эвксинского, где сыновья убиенного Диофанта забились в безутешном горе и заметались от дурных предчувствий. Впрочем, вскоре они принялись с удвоенной энергией довершать дело, начатое их отцом. Неоптолем и Архелай по морю и по суше прошли вдоль всего восточного побережья моря и заставили покориться Понту все крохотные кавказские царства одно за другим, в том числе богатую золотом Колхиду и земли, лежащие между рекой Фазис и озером Риз.

Малая Армения, именовавшаяся римлянами Армения Парва, не была частью собственно Армении: она располагалась на западе, между морем и обширной горной страной, разделяющей реки Араке и Евфрат. Митридат полагал ее своей, хотя бы по той причине, что ее царь считал своими сюзеренами понтийских, а не армянских царей. Как только восточное и северное побережье Понта Эвксинского формально и фактически перешло к нему, Митридат вторгся в Малую Армению, самостоятельно возглавив войско, ибо на сей раз был уверен, что его личное участие решит все дело. Он не ошибся: стоило ему въехать в городок Зимару, именовавшийся столицей, как население кинулось к нему с распростертыми объятиями; царь Малой Армении Антипатор склонился перед ним как униженный проситель. Впервые в жизни Митридат почувствовал себя победоносным полководцем; неудивительно, что он проникся к Малой Армении особенным чувством. Восхитившись заснеженными горами, бурными водопадами и удаленностью этой страны от остального мира, он решил, что именно здесь будет хранить свою разбухающую казну. Повеления царя, как всегда, были выполнены точно: на вершинах крутых скал, омываемых снизу ревущими горными потоками, взлетели ввысь крепости-хранилища. Целое лето ушло у царя на поиск наиболее подходящих ущелий. Начинание поражало размахом: общее число цитаделей достигло семидесяти, и молва о богатстве царя прокатилась по всей земле, добравшись до Рима.

Итак, еще не достигнув тридцати, но уже став властелином обширнейшей империи, хранителем несметных богатств, верховным главнокомандующим дюжины армий, состоявших из скифов, сарматов, кельтов и меотов, и отцом целого выводка сыновей, царь Митридат VI отправил в Рим посольство, которому надлежало выяснить, может ли он получить титул «друга и союзника римского народа». Произошло это в тот год, когда Гай Марий и Квинт Лутаций Катул Цезарь разбили последние силы германцев при Верцеллах, поэтому сам Марий получил весть о переговорах из третьих рук — через письма, которые отправлял ему Публий Рутилий Руф. Вифинийский царь Никомед немедленно обратился в Сенат с жалобой: никак невозможно именовать «друзьями и союзниками римского народа» сразу двух царей, если они постоянно враждуют между собой. Никомед напоминал, что лично он никогда не нарушал клятвы верности Риму — с тех самых пор, как взошел на вифинийский престол более полувека назад. Вторично выбранный народным трибуном Луций Апулей Сатурнин встал на сторону Вифинии, так что деньги, выплаченные послами Митридата нуждающимся сенаторам, пропали даром. Посольство Понта вернулось домой несолоно хлебавши.

Такое развитие событий опечалило Митридата. Сначала он поверг свой двор в ужас, бегая по залу, изрыгая проклятия и страшные угрозы в адрес Рима и всего к нему относящегося. Далее он впал в транс, испугавший придворных еще пуще, и просидел не один час в одиночестве на своем троне, покрытом львиной шкурой, усиленно хмуря брови. Наконец, коротко переговорив с царицей Лаодикой, коей надлежало управлять государством в его отсутствие, он оставил Синопу, куда не совал после этого носа более года.

Карта 3. Завоевания Митридата 113–100 гг. до н. э.

Путь Митридата лежал изначально в Амасию, первую понтийскую столицу, облюбованную его предками, где были похоронены в вырубленных в скале могилах прежние цари. Он днями и ночами бродил по коридорам дворца, не обращая внимания на боязливых слуг и соблазнительные мольбы двух своих жен и восьми наложниц, постоянно там проживавших. Затем, подобный внезапной буре, зарождающейся в горных теснинах и там же стихающей, царь Митридат присмирел и стал обдумывать свои дальнейшие действия. Он обошелся без вызова из Синопы придворных и без поездки в Зелу, где квартировала армия; вместо этого он обратился к вельможам, обретавшимся непосредственно в Амасии, с повелением выставить тысячу первоклассных солдат. Его величество все очень хорошо продумал и отдал приказ настолько непререкаемым тоном, что никто не посмел возражать. Отправившись в Анкиру, крупнейший галатийский город, в сопровождении всего одного стража, царь значительно опередил свое войско. Но еще раньше он отправил вперед вельмож, приказав собрать в Анкире всех племенных вождей Галатии, дабы те выслушали заманчивые предложения, с коими к ним собирается обратиться понтийский царь.

Галатия была диковинной землей, кельтским аванпостом на субконтиненте, населенным потомками персов, сирийцев, германцев и хеттов. Все они, за исключением сирийцев, были белокуры и светлокожи, однако все равно не так светловолосы, как кельтские переселенцы, ведущие свое происхождение от галльского царя Бренна. Уже почти два столетия они занимали значительный по размерам плодородный участок анатолийской земли, ведя свойственный галлам образ жизни и не перенимая культуру окружающих их народов. Даже внутриплеменные связи были у них незначительными: они обходились без верховного правителя, поскольку не намеревались сбиваться в кучу для территориальных захватов. Какое-то время эти кельты, впрочем, признавали понтийского царя Митридата V своим сюзереном, однако это превратилось в чистую формальность, не принесшую никаких выгод ни им самим, ни Митридату V, поскольку кельты отказывались платить подати, а царю так ничего и не удалось с них потребовать. С этими людьми нельзя было шутить: они были галлами, то есть превосходили неумолимостью фригийцев, каппадокийцев, понтийцев, вифинийцев, ионийских или дорийских греков.

Вожди всех трех галатийских племен съехались в Анкиру, созванные Митридатом, предвкушая обещанное богатое пиршество. Им не хотелось думать о предстоящей военной кампании, чреватой не только трофеями, но и увечьями. Митридат дожидался их в Анкире, которая больше смахивала в те времена на деревню. Он собрал по пути из Амасии все яства и вина, на которые у него хватило денег, и закатил галатийским вождям такой пир, какого они и представить себе не могли. Один только вид пиршественных столов успокоил их, а потом, объевшись и опившись, они окончательно утратили бдительность и впали в непозволительное благодушие.

И вот, когда они возлежали среди остатков невиданного пиршества, храпя в хмельной дреме и икая от обжорства, тысяча специально отобранных воинов Митридата бесшумно окружила их и перебила всех до одного. Только когда последний из вождей галатийских кланов испустил дух, царь Митридат соизволил сойти с величественного трона, возвышавшегося во главе стола, на котором он до сей поры восседал, перекинув ногу через ручку, покачивая носком сандалии и наблюдая за устроенной им бойней с особым любопытством.

«Сожгите их, — было его последнее повеление, — а пеплом засыпьте их кровь. В будущем году здесь вырастут великолепные хлеба. Ничто не делает почву такой плодородной, как кровь и кости».

Засим он провозгласил себя царем Галатийским, ибо ему уже никто не мог сопротивляться, если не считать лишенных вождей и рассеянных галлов.

После этих событий Митридат бесследно исчез. Даже самые приближенные придворные не знали, куда подевался правитель и что он замышляет. Он лишь оставил им письмо, в котором повелевал навести порядок в Галатии, возвратиться в Амасию и поручить царице, оставшейся в Синопе, назначить сатрапа для управления новой понтийской территорией — Галатией.

Обрядившись заурядным купцом и взгромоздившись на бурую лошаденку, Митридат в сопровождении трусившего на ослике молодого и весьма недалекого раба-галата, даже не имевшего представления о том, кто его хозяин, направился в Пессинунт. Там, в святилище Великой богини Кубабы Кибелы, он открыл Баттаку, кто он такой, и привлек верховного жреца на свою службу, получая от него многие полезные сведения. Из Пессинунта царь проследовал по долине реки Меандр в римскую провинцию Азия.

Путь его лежал через города Карии. Грузный восточный купец, отличающийся неуемным любопытством, но не слишком распространяющийся о своей торговле, он торопился из города в город, то и дело поколачивая своего тупицу-раба, все замечая и мотая на ус. Он не брезговал трапезой в компании других купцов на постоялых дворах, бродил по базарам, вступая в беседу с любым, кто мог утолить его любопытство, шатался по набережным в эгейских портах, тыкая пальцем в тяжелые тюки и принюхиваясь к запечатанным амфорам, флиртовал с деревенскими красавицами и щедро вознаграждал их, когда они дарили ему утехи, вслушивался в рассказы о богатствах, накопленных в святилищах Асклепия на Косе и в Пергаме, Артемиды в Эфесе, а также о несметных сокровищах Родоса.

Из Эфеса он повернул на север, посетил Смирну и Сарды и в конце концов прибыл в Пергам, столицу римского наместника. Расположенный на вершине горы, город сиял, как шкатулка с драгоценностями. Здесь царь впервые получил возможность лицезреть настоящее римское войско, представленное небольшим отрядом, охраняющим наместника. В Риме полагали, что провинция Азия не подвергается риску нападения, поэтому солдаты для отряда набирались из местных вспомогательных войск. Митридат пристально наблюдал за всеми восьмьюдесятью воинами, подмечая, как тяжелы их доспехи, как коротки мечи, как малы наконечники копий, как слаженно они маршируют, несмотря на смехотворность обязанностей, которые им приходилось выполнять. Здесь же ему впервые довелось любоваться тогой с пурпурной оторочкой — ее носил сам наместник. Сия особа, сопровождаемая ликторами в малиновых туниках, каждый из которых нес на левом плече фасции — ибо наместник имел полномочия приговаривать виновных в преступлениях к смерти, — казалось, смотрит именно на него, Митридата, как он ни пытался смешаться с людьми в скромных белых тогах. Последние, как выяснилось, были публиканами — откупщиками, собиравшими в провинциях налоги. Судя по тому, с какой важностью они шествовали по отлично спланированным улицам Пергама, они считали вершителями судеб провинции не Рим, а самих себя.

Митридат и помыслить не мог, чтобы завязать беседу с этими высокопоставленными особами, такими занятыми, преисполненными сознания собственной значимости — слишком важными, чтобы уделить время какому-то купцу. Он просто примечал их, тем более что это было совсем нетрудно, поскольку вокруг них неизменно сновали прислужники и писцы, и потом узнавал все, что ему требовалось, в пергамских тавернах, за дружеской беседой, которую уж никак не могли подслушать откупщики.

«Они сосут из нас все соки». Эти слова он слышал столь часто, что был склонен принимать их за истину, а не просто за ворчание богачей, намеренно скрывающих свой достаток, как это делали богатые земледельцы и владельцы торговых монополий.

— Как это так? — спрашивал он сперва по неведению, но всякий раз слышал: «Где ты был все те тридцать лет, что минули после смерти отца Аттала?»

Пришлось сочинить историю о длительных скитаниях вдоль северных берегов Понта Эвксинского, тем более что, вздумай кто-нибудь выспрашивать его об Ольвии или Киммерии, он вполне был способен удовлетворить даже самое острое любопытство.

— В Риме, — растолковывали ему, — двое наивысших чиновников именуются цензорами. Цензор — выборная должность (не странно ли?); до этого цензор должен побыть консулом, чтобы любому было ясно, что это за важная персона. В любой нормальной греческой общине государственными делами ведают государственные служащие, а не люди, которые год назад командовали армиями. Иначе в Риме, где цензоры — полные невежды по части хозяйства. Однако они держат под контролем решительно все государственные дела и на протяжении пяти лет заключают от имени государства все контракты.

— Контракты? — переспрашивал восточный деспот, непонимающе хмурясь.

— Контракты. Самые обыкновенные, но с той особенностью, что это — контракты между компаниями и римским государством, — ответил пергамский купец, которого угощал Митридат.

— Боюсь, я слишком долго пробыл в краях, где делами вершат одни цари, — объяснял царь. — Разве у римского государства нет слуг, которые следили бы за порядком?

— Только магистраты: консулы, преторы, эдилы и квесторы, и все они пекутся лишь об одном — чтобы пополнялась римская казна. — Пергамский купец усмехнулся. — Естественно, дружище, на самом деле чаще всего главная их забота состоит в том, чтобы набить собственную мошну!

— Продолжай! Это так интересно!

— Во всех наших бедах виноват Гай Гракх.

— Один из братьев Семпрониев?

— Он самый, младший. Он провел закон, согласно которому налоги в Азии собирают компании из специально обученных людей. Таким образом, полагал он, римское государство будет исправно получать свою долю, не имея на содержании специальных сборщиков налогов. Из этого его закона и вылупились наши азиатские публиканы, которые выколачивают из нас налоги. Римские цензоры объявляют соискателям контрактов условия, устанавливаемые государством. Что касается налогов, уплачиваемых провинцией Азия, то они объявляют количество денег, которое должно поступать в казну ежегодно на протяжении пятилетнего срока, а не сумму налоговых поступлений от провинции Азия. Сумму налогов определяют сами налоговые компании, а им надо сперва получить личную прибыль, а уж потом выплатить казне предусмотренную контрактом сумму. Вот и сидит туча счетоводов, вооруженных счетами, определяя, сколько денежек можно выжимать из провинции в год на протяжении пяти лет; только потом заключаются контракты.

— Прости мне мою тупость, но какое значение имеет для Рима сумма контракта, раз государство уже сообщило подрядчикам, сколько денег намерено получить?

— Ну, эта сумма, друг мой, — строгий минимум, на который готова согласиться казна. Получается следующее: каждая компания публиканов предлагает сумму, значительно превышающую этот минимум, чтобы завоевать расположение казны, естественно, предусматривая немалый барыш для себя!

— Теперь понимаю, — кивнул Митридат, пренебрежительно фыркая. — Контракт заключается с той компанией, которая обещает наибольшую прибыль.

— Совершенно верно.

— Однако на какую сумму заключается контракт: только ли на ту, что должна быть передана казне, или на все деньги, включая этот самый немалый барыш?

— Только на ту, что уплачивается государству, дружище! — усмехнулся купец. — То, сколько компания оставит себе, касается ее одной, и, можешь мне поверить, цензоры не задают лишних вопросов. Контракт заключается с компанией, пообещавшей казне наибольшую отдачу.

— А случается ли, чтобы цензоры заключали контракт с компанией, предложившей меньше, чем другая, обещающая максимум?

— На моей памяти такого не случалось.

— Скажи мне, прогнозы этих компаний — остаются ли они в рамках разумного или же чересчур оптимистичны? — Задавая вопрос, Митридат заранее знал ответ.

— А сам ты как думаешь? Публиканы, делая свои оценки, опираются на данные, получаемые в саду Гесперид, а не в Малой Азии Атталы! Стоит нашему производству хоть немного упасть, как публиканов охватывает паника: как же, сумма, которую они подрядились уплатить казне, грозит превысить реальный сбор! Если бы они, заключая контракты, оперировали реальными цифрами, всем было бы только лучше. А так, чтобы заплатить налоги, мы должны не потерять ни одного зернышка в амбарах, сохранить всех овец и приплод при ягнении, продать все амфоры с вином, все коровьи шкуры, все меры оливок, все до последней нитки, и если мы этого не сделаем, сборщики налогов начнут выжимать нас, как белье после стирки, — с горечью растолковывал купец.

— Как именно они вас притесняют? — полюбопытствовал Митридат, который не заметил в провинции ни единого армейского лагеря.

— Призывают киликийских наемников из районов, где голодают даже выносливые киликийские овцы, и предоставляют им полную свободу распускать руки. Я видел, как целые области продавались в рабство, до последней женщины и ребенка, независимо от возраста. Видел, как в поисках денег перекапывались поля и сносились дома. Друг мой, если бы я поведал тебе обо всем, что вытворяют сборщики налогов, ты залился бы слезами! Конфисковывается весь урожай, за исключением самой малости, потребной для пропитания земледельца и его семьи и следующего сева, из стада забирают ровно половину поголовья, лавки и склады подвергаются ограблению. Хуже всего то, что люди, боясь таких бед, привыкают врать и жульничать: ведь в противном случае они вообще всего лишатся.

— И все эти собирающие налоги публиканы — римляне?

— Римляне или италики, — сказал купец.

— Италики… — задумчиво протянул Митридат, сожалея о том, что провел целых семь лет жизни, скрываясь в понтийских чащобах; пустившись в путешествие, он раз за разом убеждался, что ему недостает образованности, особенно в области географии и экономики.

— В общем-то, это те же римляне, — снова пустился в объяснения купец, который тоже не видел слишком большой разницы. — Они — выходцы из окрестностей Рима, называемых Италией. Стоит им сойтись вместе, как они переходят на латынь, вместо того чтобы взяться за ум и поговорить по-гречески. Все они обряжаются в бесформенные туники, какие постыдился бы напялить последний пастух, — не имеющие ни одной складки, которая придала бы им изящества. — Купец хвастливо указал на собственную тунику, полагая, что ее покрой льстит его тщедушной фигурке.

— А носят ли они тоги? — осведомился Митридат.

— Иногда. По праздникам, а также в тех случаях, когда их вызывает к себе наместник.

— И италики тоже?

— Чего не знаю, того не знаю, — пожал плечами купец. — Наверное.

Подобные беседы оказывались для Митридата исключительно полезными; на него раз за разом изливали ненависть к публиканам и их наймитам. В провинции Азия существовало еще одно процветающее занятие, на которое также наложили лапу римляне: то было ростовщичество — под такие чудовищные проценты, на которые, казалось бы, не должен соглашаться ни один уважающий себя должник и которых не должен взимать ни один кредитор, если только он не людоед. Как выяснил Митридат, ростовщики, как правило, состояли на службе у собирающих налоги компаний, хотя последние не входили с ними в долю. Митридат пришел к заключению, что для Рима его провинция Азия — жирная курица, которую он ощипывает, не проявляя к ней иного интереса. Они наезжают сюда из Рима и его окрестностей, носящих название Италия, грабят население, а потом возвращаются домой с туго набитыми кошельками, совершенно безразличные к бедам тех, кого они притесняют, — народам дорийской, эолийской и ионийской Азии. Как их за это ненавидят!

После Пергама царь отправился в глубь территории, мало интересуясь областью под названием Троада, и очутился на южном побережье Пропонтиды, подле Кизика. Отсюда он пустился вдоль берега Пропонтиды в процветающий вифинийский город Прусу, раскинувшийся на склоне огромной заснеженной горы, именуемой Мисийским Олимпом. Обратив внимание на отсутствие у местного населения какого-либо интереса к интригам их восьмидесятилетнего царя, Митридат проследовал дальше, в столицу Никомедию, где помещался двор престарелого правителя. Этот город тоже оказался зажиточным и многолюдным; на самом высоком холме, на акрополе, возвышались святилище и дворец.

В этой стране Митридату, разумеется, грозили опасности: ведь на улицах Никомедии была вполне вероятной встреча с человеком, который узнает его, будь то жрец богини-матери Ма или богини судьбы Тихи — или просто путешественник из Синопы. По этой причине Митридат предпочел поменьше высовывать нос со зловонного постоялого двора, расположенного вдали от городского центра, а при редких вылазках тщательно закутывался в плащ. Ему хотелось одного: проникнуться настроением здешнего народа, измерить температуру его преданности царю Никомеду и определить, насколько яростно местный люд станет сражаться в нескорой еще войне против царя понтийского.

Остальная часть зимы прошла у Митридата в скитаниях между Гераклеей на вифинийском побережье Понта Эвксинского и самыми заброшенными краями Фригии и Пафлагонии, где его живое любопытство вызывало все — от состояния дорог, больше смахивающих на тропы, до того, имеются ли там открытые пространства, пригодные для занятия земледелием, и насколько образованно население.

В начале лета царь возвратился в Синопу, чувствуя себя могущественным, отомщенным и полным блеска. Сестра и жена Лаодика встретила его радостным лепетом, а вельможи — чрезмерным спокойствием. Дяди Архелай и Диофант были мертвы, кузены Неоптолем и Архелай находились в Киммерии. Подобное положение дел напомнило царю о его уязвимости. Это лишило его триумфаторского настроения и заставило подавить желание, водрузившись на троне, побаловать подданных подробным повествованием о путешествии на запад. Вместо этого царь, одарив всех мимолетной улыбкой, переспав с Лаодикой (при этом вынудив ее оглашать дворец отчаянными криками) и обойдя всех своих сыновей и дочерей, а также их матерей, затих, ожидая развития событий. Что-то происходило, в этом он не сомневался. Митридат решил не говорить ни слова о своем длительном и загадочном отсутствии и не делиться ни с кем планами на будущее, пока не выяснится, что на самом деле творится в столице.

Вскоре перед ним — среди ночи — предстал его тесть Гордий, прижимающий палец к губам в призыве не издавать ни звука и объясняющий жестами, что им надо как можно быстрее встретиться на дворцовых укреплениях. Было полнолуние, в воздухе разливалось серебряное мерцание, по морю бежала мелкая рябь, тени казались чернее провалов бездонных пещер, а луна изо всех сил старалась подражать солнцу, но оставалась лишь блеклой пародией на дневное светило. Город, выросший на косе, связывающей берег со скалой, на которой громоздился дворец, мирно спал, не видя снов; человеческое жилье окружали зловещие крепостные стены, подобные оскаленным клыкам.

Царь и Гордий встретились между двумя башнями и, стараясь спрятаться от чужих глаз, заговорили так тихо, что голоса их не разбудили бы и прикорнувших в бойницах птиц.

— Лаодика не сомневалась, что уж на сей раз ты не вернешься, властелин, — начал Гордий.

— Вот как? — бесстрастно проговорил царь.

— Три месяца тому назад она завела любовника.

— Кто он?

— Фарнак, твой двоюродный брат, повелитель.

А Лаодика не глупа! Не просто первый встречный, а один из немногих мужчин в роду, имеющих основания надеяться взойти на понтийский престол, не опасаясь свержения каким-нибудь повзрослевшим царским отпрыском. Фарнак приходился сыном брату Митридата V и его же сестре. Он был чистокровным претендентом на престол со стороны обоих родителей — безупречная кандидатура!

— Она думает, что я останусь в неведении, — проговорил Митридат.

— Скорее полагает, что те, кто знает, побоятся проговориться, — сказал Гордий.

— Тогда почему не убоялся ты?

Гордий улыбнулся, блеснув в лунном свете зубами.

— Мой царь, тебе нет равных! Я понял это в то мгновение, когда впервые увидел тебя.

— Ты будешь вознагражден, Гордий, это я тебе обещаю. — Царь оперся о стену и задумался. Наконец он произнес: — Очень скоро она попытается прикончить меня.

— Согласен, повелитель.

— Сколько у меня в Синопе верных людей?

— Полагаю, гораздо больше, чем у нее. Но она — женщина, мой царь, а значит, превзойдет в жестокости и бесчестии любого мужчину. Кто же станет доверять ей? Те, что пошли за ней, надеются, что будут осыпаны милостями, но ожидают их скорее от Фарнака. Думаю, они ждут, что Фарнак, усевшись на трон, убьет ее. Однако большинство придворных устояло против ее уговоров.

— Отлично! Поручаю тебе, Гордий, предупредить верных мне людей о том, что происходит. Пусть будут наготове в любое время дня и ночи.

— Что ты думаешь предпринять?

— Пусть эта свинья попробует убить меня! Я знаю ее, она ведь моя сестра. Она не прибегнет к кинжалу или стреле, выпущенной из лука. Яд — вот ее оружие! Причем не из тех ядов, что убивают сразу: ей захочется причинить мне побольше страданий.

— О, повелитель, молю тебя: позволь немедля схватить ее и Фарнака! — страстно зашептал Гордий. — Яд — столь вероломное средство! Вдруг, невзирая на все предосторожности, она обманом вынудит тебя проглотить болиголов или подложит в твое ложе гадюку? Прошу, дай мне схватить их без промедления! Так будет проще.

Но царь лишь покачал головой:

— Мне необходимы доказательства, Гордий. Пускай попытается меня отравить. Пускай прибегнет к ядовитому растению, грибу или рептилии, наилучшим образом отвечающей ее наклонностям, пусть покусится на меня.

— Царь, царь! — в ужасе вскричал Гордий.

— Беспокоиться совершенно не о чем, Гордий. — Спокойствие Митридата оставалось непоколебимым, в голосе его не чувствовалось страха. — Никто, даже Лаодика, не знает, что за те семь лет, когда я скрывался от материнской мести, я приобрел невосприимчивость к любым ядам, какие только известны людям, а также к тем, о которых пока неведомо никому, кроме меня. Я — величайший в мире знаток ядов и могу заявить об этом без ложной скромности. Думаешь, все покрывающие меня шрамы нанесены оружием? Нет, я наносил их себе сам, дабы обрести уверенность, что ни одному из моих родичей не удастся избавиться от меня простейшим способом — с помощью яда.

— И все это — в столь юном возрасте!

— Лучше остаться живым, чтобы дожить до старости, — вот мой девиз! Меня никто не сможет лишить трона!

— Но как же ты добился невосприимчивости к ядам, государь?

— Возьмем для примера египетскую кобру, — начал объяснять царь, питавший пристрастие к этой теме. — Она представляет собой широкий белый капюшон и маленькую зловредную головку. Я собирал их в коробку, чтобы они кусали меня, но начинал с самых маленьких. Так я дошел до огромной — чудовища невероятной длины и толщиной с мою руку. Сколько она ни кусала меня, плохо мне не становилось! Так же я поступал с гадюками и гюрзами, скорпионами и тарантулами. Потом я перешел на яды: болиголов, аконит, мандрагора, толченые вишневые косточки, смеси из горьких ядов и корней, самые страшные грибы, в том числе мухоморы, — да, Гордий, я все перепробовал! Я начинал с мельчайших капелек и постепенно увеличивал дозу, пока не дошел до состояния, когда даже полная чаша смертоносного яда не стала для меня совершенно безвредной. Я до сих пор поддерживаю эту невосприимчивость к ядам: продолжаю их принимать и подвергаться змеиным укусам. Не брезгую и противоядиями. — Митридат тихонько рассмеялся. — Так что пусть Лаодика покажет, на что способна! Убить меня ей все равно не удастся.

Покушение не заставило себя ждать. Это произошло на торжественном пиршестве в честь благополучного возвращения царя. Был приглашен весь двор, поэтому пришлось освободить и заставить ложами большую тронную залу; стены и колонны украсили гирляндами цветов, а пол усыпали лепестками. На пиру играли лучшие музыканты Синопы, труппа странствующих греческих актеров представляла Эврипидову «Электру»; из Амиса, что на берегу Понта Эвксинского, была приглашена знаменитая танцовщица Анаис Низибская.

В былые времена понтийские правители усаживали гостей за столы, подобно своим фракийским предкам. Однако впоследствии и здесь восторжествовала греческая традиция возлежать на пиру, поскольку это позволяло понтийцам воображать себя законченными продуктами греческой культуры, полностью эллинизированными монархами.

Насколько тонок на самом деле этот культурный слой, стало видно с первой же минуты: придворные, едва войдя в тронную залу, простирались перед своим повелителем ниц. Дополнительное свидетельство последовало совсем скоро, когда царица Лаодика с неотразимой улыбкой протянула царю золотой скифский кубок, предварительно лизнув его край своим ярко-красным язычком.

— Выпей из моего кубка, муж мой, — мягко, но настойчиво произнесла она.

Митридат без всяких колебаний сделал такой большой глоток, что содержимое кубка сразу уменьшилось наполовину; затем поставил кубок на стол у ложа, которое делил с Лаодикой. Однако последний глоток вина он задержал во рту и теперь пытался получше распробовать, не спуская с сестры своих изумрудно-зеленых, с карими крапинками, глаз. Потом он нахмурился, но не грозно: то была скорее гримаса задумчивости, быстро сменившаяся широкой улыбкой.

— Dorycnion! — радостно произнес он.

Царица сделалась белой, как полотно. Придворные остолбенели: слово было произнесено во весь голос и пронеслось над притихшими гостями, как удар бича.

Царь покосился влево.

— Гордий! — позвал он.

— Что угодно моему повелителю? — спросил Гордий, проворно покидая свое ложе.

— Подойди и помоги мне.

Лаодика была на четыре года старше брата, но очень походила на него внешностью. Этому не приходилось удивляться, так как в их династии братья часто женились на родных сестрах, и сходство переходило из поколения в поколение. Царица была женщина крупная, но хорошо сложенная. Она весьма заботилась о своей внешности: волосы ее были уложены по греческой моде, зеленовато-карие глаза подведены стибиумом, щеки нарумянены, губы накрашены, а ноги и руки имели бурый оттенок от хны. Ее лоб пересекала широкая белая лента диадемы, концы которой струились по плечам. Лаодика выглядела совершенной царицей и намеревалась стать ею.

Но вот она прочла на лице брата свою судьбу и изогнулась, чтобы вскочить с ложа. Однако сделала это недостаточно стремительно: он успел схватить ее за руку и потянул назад; мгновение — и вот уже она полусидит-полулежит у брата на руках. Гордий был тут как тут: он опустился на одно колено по другую сторону от нее с уродливой гримасой торжества. Он знал, какую награду попросит у царя: чтобы его дочь Низа, младшая царская жена, была провозглашена царицей, а ее сын Фарнак — наследником престола вместо сына Лаодики Махара.

Лаодика беспомощно взирала на четверых придворных, которые подвели ее возлюбленного Фарнака к царю, бесстрастно взиравшему на него. Потом царь вспомнил о ней.

— Я не умру, Лаодика, — промолвил он. — Представляешь, эта гадость не вызвала у меня даже тошноты. — Он улыбнулся, откровенно забавляясь. — Зато для того, чтобы убить тебя, яду осталось более чем достаточно.

Схватив Лаодику за нос пальцами левой руки, царь запрокинул ей голову, и она, задохнувшись, судорожно разинула рот, поскольку ужас лишил ее способности бороться за жизнь. Царь понемногу перелил содержимое прекрасного скифского кубка ей в горло, заставляя Гордия зажимать женщине рот после каждой порции и ласково поглаживая ей шею, чтобы облегчить глотание. Лаодика не сопротивлялась, полагая борьбу за жизнь ниже своего достоинства: представители рода Митридатов не боятся смерти, особенно в результате попытки завладеть престолом.

Опорожнив кубок, Митридат старательно уложил сестру на ложе, чтобы возлюбленный мог наблюдать за ее страданиями.

— Не вздумай вызвать у себя рвоту, Лаодика, — любезно предупредил ее царь. — Иначе я заставлю тебя выпить все это вторично.

Зал замер в ошеломленном ожидании. Сколько времени оно продолжалось, никто потом не смог бы сказать, кроме самого царя, однако никому и в голову не пришло обратиться к нему с подобным вопросом.

Взирая на своих придворных, царь обратился к ним с поучительной речью, напоминая в этот момент учителя философии, наставляющего подопечных. Для всех присутствующих познания царя в области ядов оказались неожиданностью: молва об этой стороне его личности была обречена на то, чтобы стремительно облететь все Понтийское царство и проникнуть в сопредельные страны; благодаря уточнениям Гордия слова «Митридат» и «яд» навеки приобрели неразрывную связь и вошли в легенду.

— Царица, — разглагольствовал царь, — не могла выбрать ничего лучше, чем dorycnion, именуемый египтянами trychnos. Полководец Александра Великого Птолемей, которому в дальнейшем было суждено стать царем египетским, привез это растение из Индии, где оно, по рассказам, достигает высоты настоящего дерева, тогда как в Египте не превосходит размером куст; листья его походят на листья полыни. Оно, а также aconiton — непревзойденные яды. Глядя на умирающую царицу, вы заметите, что она будет оставаться в сознании, пока не испустит дух. Личный опыт позволяет мне утверждать, что при этом все чувства ее обострятся, и она будет взирать на мир с гораздо большей проницательностью, нежели в обычном состоянии. Кузен Фарнак, смею тебя уверить, что каждый удар твоего сердца, малейший трепет твоих ресниц, каждый твой вздох, когда ты будешь сострадать ее мучениям, она будет воспринимать, вбирать в себя куда острее, чем когда-либо прежде. Как жаль, что она больше не сможет вобрать тебя в себя в буквальном смысле, не правда ли? — Покосившись на сестру, он удовлетворенно кивнул. — Смотрите, начинается!

Лаодика не сводила лихорадочного взора с Фарнака, который стоял в окружении стражников, уперев глаза в пол. Никому из присутствующих не суждено было забыть этот ее взгляд, хотя многие и пытались: здесь были и страх, и ужас, и восторг, и печаль — богатейшая, постоянно меняющаяся гамма чувств. Она ничего не говорила, ибо просто не могла произнести ни слова; ее губы медленно растянулись, обнажив крупные желтые зубы, шея и спина изогнулись, да так сильно, что она уперлась затылком в колени с обратной стороны; тело ее начали сотрясать судороги, становившиеся все чаще и сильнее, пока все тело не забилось о ложе.

— У нее припадок! — сипло произнес Гордий.

— Именно, — пренебрежительно отозвался Митридат. — И припадок этот ее прикончит, вот увидишь.

Он наблюдал за сестрой с подлинно клиническим интересом, поскольку неоднократно подвергался сходным приступам той же силы, однако ни разу не имел удовольствия любоваться этим зрелищем в своем большом серебряном зеркале.

— Я питаю надежду, — сообщил он присутствующим, наблюдающим вместе с ним за конвульсиями Лаодики, — создать универсальное противоядие, магический эликсир, способный излечить от отравления любым ядом, будь он растительного, животного, рыбного или минерального происхождения. Для этого я ежедневно выпиваю состав, включающий не менее сотни различных ядов, иначе моя невосприимчивость к ядам непозволительно ослабеет. После этого я выпиваю состав из сотни противоядий. — Обращаясь к Гордию, он добавил: — В противном случае мне становится несколько не по себе.

— Вполне понятно, властелин, — прокаркал Гордий, которого била такая сильная дрожь, что он опасался, как бы царь не заметил этого.

— Осталось недолго, — бросил Митридат.

Он не ошибся. Судороги Лаодики становились все страшнее, ее едва не завязывало узлом. В глазах же по-прежнему горело сознание; когда они наконец устало закрылись, все поняли, что наступила смерть. Она так и не взглянула на брата — потому, возможно, что судороги начались в тот момент, когда она смотрела на Фарнака, а потом ее воле уже не подчинялись даже мускулы, управляющие движениями глаз.

— Замечательно! — воскликнул воодушевленный царь и указал подбородком на Фарнака. — А теперь — его!

Никто не осмелился спросить, каким способом надлежит умертвить второго заговорщика, так что смерть Фарнака оказалась куда более прозаической, нежели смерть его возлюбленной Лаодики: конец его страданиям положило лезвие меча. Все те, кто наблюдал за последними минутами Лаодики, усвоили урок; на жизнь царя Митридата VI после этого не покушались долго, очень долго.

* * *

Путешествие из Пессинунта в Никомедию позволило Марию убедиться, что Вифиния весьма богата. Подобно всей Малой Азии, она была очень гористой, однако горы Вифинии, за исключением массива Мисийский Олимп в Прусе, были ниже, округлее и приятнее глазу, чем хребет Тавр. Здесь спокойно протекали многочисленные реки, на полях вызревали хлеба, которых хватало для прокорма населения и армии, а также выплаты дани Риму. Бобовые давали богатый урожай, овцы благоденствовали, овощи и фрукты не переводились. Народ, как заметил Марий, выглядел сытым, довольным и здоровым; все деревни, через которые пролегал путь Мария с семейством, были населенными и зажиточными.

Однако совсем иную картину нарисовал путешественнику царь Никомед II, когда Гай Марий прибыл в его столицу Никомедию и разместился во дворце на правах почетного гостя. Сам дворец оказался небольшим, но Юлия поспешила уведомить Мария о том, что собранные здесь произведения искусства отличаются высочайшим качеством, дворец выстроен из самых лучших материалов и представляет собой архитектурный шедевр.

— Царь Никомед далеко не беден, — заключила она.

— Увы, — не соглашался царь Никомед, — я очень беден, Гай Марий. Но я властвую в бедной стране, так что иного и ожидать нельзя. К тому же Рим не облегчает мне жизнь.

Они сидели на балконе с видом на город; морская гладь была в тот день настолько безмятежна, что в ней, как в зеркале, отражались горы. Очарованному Марию казалось, что Никомедия повисла в воздухе, а плывущие в небе редкие облачка — это вереница осликов, марширующих по лазури залива.

— Что ты хочешь этим сказать, царь? — спросил Марий.

— Возьми для примера позорную историю с Луцием Лицинием Лукуллом, случившуюся пять лет назад, — начал Никомед. — Ранней весной он потребовал, чтобы я выставил два легиона для войны с рабами в Сицилии. — В голосе царя звучало раздражение. — Я объяснял, что у меня нет для него войска, поскольку римские сборщики податей обращают моих подданных в рабство. «Освободи моих подданных, обращенных в рабство, как того требует решение Сената, дарующее свободу всем рабам из союзных Риму государств! — воззвал я к нему. — Тогда у меня опять появится армия, а моя страна снова узнает, что такое процветание». Знаешь, каков был его ответ? Мол, Сенат имел в виду рабов из италийских союзнических городов!

— Он был прав, — заверил царя Марий, вытягивая ноги. — Если бы декрет подразумевал рабов из стран, заключивших с римским народом договор о дружбе и союзе, ты бы получил от Сената официальное уведомление на сей счет. — Он устремил на царя Никомеда проницательный взгляд из-под кустистых бровей. — Насколько я помню, в итоге ты нашел для Луция Лициния Лукулла необходимых ему воинов?

— Не в том количестве, как ему хотелось, но все же нашел. Вернее, он сам нашел для себя людей, — ответил Никомед. — Получив от меня отрицательный ответ, он покинул Никомедию, объехал окрестности и через несколько дней заявил мне, что не наблюдает нехватки мужчин. Я пытался убедить его, что попавшиеся ему на глаза мужчины — сплошь земледельцы, а не солдаты, однако он отмахнулся и сказал, что из земледельцев получаются отменные солдаты, поэтому они вполне сгодятся. Как же мне не горевать, если он забрал семь тысяч душ — тех самых людей, на которых держалась платежеспособность моего царства!

— Год спустя ты получил их назад, — возразил Марий, — к тому же с кошельками, полными денег.

— А как же поля, пустовавшие целый год? — упирался царь. — Год неурожая, да еще при податях, взимаемых Римом, отбрасывает нас на десяток лет назад.

— Что мне непонятно, так это откуда взялись в Вифинии сборщики налогов, — молвил Марий, чувствовавший, что царю становится все труднее доказывать свою правоту. — Ведь Вифиния не является частью римской провинции Азия.

Никомед начал вилять:

— Беда в том, Гай Марий, что некоторые мои подданные наделали долгов у римских публиканов из провинции Азия. Сейчас трудные времена.

— Отчего же они так трудны, царь? — не отставал от него Марий. — Мне, напротив, казалось, что ваше благосостояние увеличивается, особенно после завершения войны с рабами в Сицилии. Вы выращиваете много зерна, а могли бы выращивать еще больше. Рим уже много лет покупает зерно по вздутым ценам, особенно в этих краях. На самом деле ни вы, ни наша провинция Азия не в состоянии дать даже половины потребного нам количества. По моему разумению, основная часть идет из земель, принадлежащих понтийскому царю Митридату.

То, что должно было случиться, случилось: безжалостный удар, нанесенный Марием, содрал корку с саднящей раны правителя Вифинии; гной хлынул потоком.

— Митридат! — Царь гневно плюнул и откинулся на троне. — Да, Гай Марий, вот кто — гадина, заползшая в мой сад! Вот причина нашего упадка. Я уплатил сотню талантов золотом — а это было ох как нелегко! — чтобы обеспечить себе в Риме поддержку, когда этот змей запросил статуса друга и союзника римского народа! А сколько денег тратится из года в год на то, чтобы отражать его подлые посягательства? Во много раз больше! Я вынужден постоянно держать наготове армию, чтобы отражать наскоки Митридата. Разве найдется страна, которая могла бы позволить себе такое расточительство?! А что он натворил в Галатии всего три года назад! Резня на пиру! Четыреста вождей сложили головы, съехавшись в Анкиру, так что теперь он владеет всеми странами, окружающими мою землю: Фригией, Галатией, прибрежной Пафлагонией. Помяни мое слово, Гай Марий: если Митридата не остановить теперь, то вскоре даже Рим станет сожалеть о своем бездействии!

— Тут я с тобой согласен, — молвил Марий. — Однако Анатолия расположена вдали от Рима, и я очень сомневаюсь, что Рим способен осознать опасность происходящих здесь событий. Дальновидности хватает лишь у принцепса Сената Марка Эмилия Скавра, но он уже стар. В мои намерения входит повстречаться с царем Митридатом и предостеречь его. Потом, когда я вернусь в Рим, я попытаюсь убедить Сенат, что к Понту следует отнестись серьезнее.

— Нас ждет трапеза, — сказал Никомед, вставая. — Разговор продолжим потом. О, как приятно говорить с человеком, понимающим твои заботы!

* * *

Для Юлии пребывание при дворе восточного правителя было полно открытий. «Мы, римские женщины, непременно должны больше путешествовать! — размышляла она. — Теперь я понимаю, как узок наш кругозор, как глубоко наше невежество во всем, что касается остального мира! Это наверняка отражается на том, как мы воспитываем детей, особенно сыновей».

Открытием оказалась и первая в ее жизни встреча с монархом, Никомедом II Она-то воображала, что все цари должны походить на римского патриция в звании консула — величественного, высокомерного, мудрого. Как, например, Катул Цезарь или принцепс Сената Скавр, только занесенные далеко от Рима; Скавр, при его малом росте и лысине, все равно вел себя как некоронованный властелин.

Но Никомед II опроверг все ожидания Юлии. Он отличался высоким ростом и, судя во всему, был когда-то весьма тучен, однако преклонные годы лишили его и роста, и веса, и теперь, в восемьдесят с лишним, он сделался худым, согбенным патриархом со свисающей на шее кожей и дряблыми щеками. Он потерял все до единого зубы и почти все волосы. Впрочем, то были признаки физического дряхления, от каковых не застрахованы и римские консулы, достигни они таких преклонных лет, — скажем, Сцевола Авгур. Разница заключалась в характерах и наклонностях.

К примеру, царь Никомед отличался такой неуместной женственной изнеженностью, что, глядя на него, Юлия с трудом сдерживала смех. Он обряжался в длинные невесомые одежды великолепной расцветки, к трапезе выходил в позолоченном парике с завитушками и никогда не забывал об огромных серьгах с драгоценными камнями; лицо его было размалевано как у дешевой шлюхи, а голос звучал тонюсеньким фальцетом. В нем не было ни капли величия. Но при этом Вифиния находилась под его правлением уже более полувека, причем управлялась железной рукой. Все попытки сыновей сместить его с трона не увенчались успехом. Юлии трудно было поверить в то, что этот хрупкий, женственный человек безжалостно расправился со своим отцом и умудряется держать в повиновении любящих его подданных.

Оба его сына находились при дворе, в то время как жен при нем не осталось: царица скончалась годом раньше (она подарила ему старшего сына, названного Никомедом), младшая жена разделила ту же участь (она была матерью младшего царевича, Сократа). Ни Никомед III, ни Сократ уже не могли именоваться молодыми людьми: первому было шестьдесят два года, второму — сорок четыре. Оба были женаты, однако женоподобностью не отставали от папаши. Жена Сократа походила на мышь: она была столь же мелка, так же пряталась по углам и перемещалась шмыгающей походкой; зато жена Никомеда III была крупной, сильной, радушной особой, склонной пошутить и посмеяться вволю. Она родила Никомеду III дочку по имени Низа, которая засиделась в девицах и так и не вышла замуж. Жена Сократа была бесплодна — как, видимо, и ее супруг.

— Этого следовало ожидать, — поделился с Юлией молодой раб, прибиравший в предоставленной ей гостиной. — Сократ вряд ли когда-либо пытался овладеть женщиной. Что до Низы, то у нее противоположные наклонности: она как раз любит молодых кобылок, что и неудивительно — при ее-то лошадиной физиономии.

— Наглец! — молвила Юлия ледяным тоном и в отвращении выгнала молодого слугу за дверь.

Во дворце было полным-полно привлекательных молодых людей, главным образом рабов, хотя некоторые как будто находились на вольной службе у царя и его сыновей. Здесь не нашлось бы недостатка и в мальчиках-прислужниках, превосходивших миловидностью более зрелых юношей. Юлия старалась не думать о том, в чем заключается их главное предназначение, и тем более не проводила параллели между ними и Марием-младшим, тоже миловидным, дружелюбным, общительным и как раз входящим в подростковый возраст.

— Гай Марий, приглядывай за сыном! — осторожно попросила она мужа.

— Чтобы он не стал таким же, как эти жеманные создания, отирающиеся вокруг? — Марий усмехнулся. — Не бойся за него, mea vita. Он начеку и всегда сможет отличить извращенца от свиной туши.

— Благодарю за утешение — и за метафору, — с улыбкой молвила Юлия. — Кажется, с годами ты не стал сдержаннее на язык, Гай Марий.

— Даже наоборот, — ответил он не моргнув глазом.

— Именно это я и имела в виду.

— Вот как? Ясно.

— Тебе еще не надоело здесь? — неожиданно спросила Юлия.

— Мы пробыли тут всего неделю, — удивленно ответил Гай Марий. — А что, этот цирк действует на тебя угнетающе?

— Боюсь, что да. Мне всегда хотелось познакомиться с образом жизни царей, но здесь, в Вифинии, я с грустью вспоминаю о Риме. А все дело в сплетнях, взглядах, которыми здесь принято обмениваться. Слуги несносны, а с женщинами из царской семьи у меня нет и не может быть ничего общего. Орадалта так громко кричит, что мне хочется заткнуть уши, а Муза… Очень удачное имя, только по-латыни, в значении «мышь», а не «муза» по-гречески! Словом, Гай Марий, лучше уедем, как только ты сочтешь возможным, — я буду тебе весьма признательна! — В этот момент Юлия ничем не отличалась от любой властной римской матроны.

— Прямо сейчас и уедем, — обнадежил ее Гай Марий жизнерадостным голосом и извлек из складок тоги свиток. — Это письмо следовало за мной от самого Галикарнаса и наконец-то настигло. От Публия Рутилия Руфа — догадайся, где он сейчас?

— В провинции Азия?

— Точнее, в Пергаме. В этом году там наместником Квинт Муций Сцевола, а Публий Рутилий при нем легатом. — Марий весело помахал свитком. — Полагаю, что и наместник, и его легат будут в восторге, если мы к ним пожалуем. Вернее, были бы в восторге, если бы это случилось несколько месяцев назад: письмо-то мы должны были получить еще весной! Теперь же они и подавно истосковались по доброй компании!

— Я наслышана о Квинте Муции Сцеволе как об адвокате, — сказала Юлия, — а так совершенно его не знаю.

— Я тоже с ним толком не знаком, а знаю лишь немногим больше того, что он неразлучен со своим двоюродным братом Крассом Оратором. Впрочем, стоит ли удивляться, что мы с ним почти не знакомы: ведь ему всего-то сорок лет.

Старый Никомед, воображавший, что гости пробудут у него не меньше месяца, отказывался отпускать их. Но Марий легко справился с таким недалеким и отжившим свое ископаемым, как Никомед II. Не обращая внимания на мольбы царя, римские путешественники, пройдя узким проливом Геллеспонт, вышли в Эгейское море, где паруса их судна наполнил свежий ветер.

Возле устья реки Каик корабль прошел некоторое расстояние вглубь суши и достиг Пергама; именно так можно было суметь рассмотреть чудесный город, вознесшийся на акрополе и окруженный высокими горами.

И Квинт Муций Сцевола, и Публий Рутилий Руф оказались на месте, но судьбе было угодно, чтобы Марий и Юлия так и не познакомились со Сцеволой накоротке, поскольку он торопился в Рим.

— О, как прекрасно провели бы мы вместе время летом, Гай Марий! — вздохнул Сцевола. — Теперь же я уплываю: мне надо добраться до Рима, пока зима не превратит морское путешествие в чрезвычайно опасное занятие.

Марий и Рутилий Руф отправились попрощаться со Сцеволой, предоставив Юлии возможность устроиться поудобнее во дворце, который гораздо больше пришелся ей по душе, нежели покои Никомеда II, хотя и здесь ей недоставало женского общества.

Марию даже в голову не пришло, что Юлия скучает в отсутствие подруг. Предоставив супругу самой себе, он приготовился слушать новости в изложении своего старейшего и преданнейшего друга.

— Первым делом — Рим, — попросил он.

— Начну с поистине замечательной новости, — молвил Публий Рутилий Руф, жмурясь от удовольствия. Как здорово было встретиться с Гаем Марием вдали от дома! — Гай Сервилий Авгур умер в ссылке в конце прошлого года, так что предстоят выборы на освободившееся место в коллегии авгуров. Разумеется, выбрали тебя, Гай Марий!

Марий разинул рот:

— Меня?..

— Именно. Тебя.

— Мне и в голову не приходило… Почему я?

— Потому что тебя по-прежнему поддерживают многие римляне, как бы ни старались Катул Цезарь и иже с ним. Полагаю, избиратели сочли, что ты заслуживаешь такой чести. Твоя кандидатура была выдвинута всаднической центурией, и ты набрал большинство, благо что закона, запрещающего выбирать отсутствующее лицо, не существует. Не стану утверждать, что твое избрание было благосклонно встречено Поросенком и его компанией, зато Рим — в восторге!

Марий вздохнул, не в силах скрыть удовлетворения.

— Что ж, вот новость так новость! Я — авгур! Значит, и мой сын будет жрецом или авгуром, а дальше и его сыновья. Выходит, я все же прорвался, Публий Рутилий! Мне удалось проникнуть в святая святых Рима — мне, италийскому деревенщине, по-гречески не разумеющему!

— Вряд ли кто-либо отзывается теперь о тебе в таких выражениях. Тебе следует знать, что смерть Свинки стала в некотором смысле вехой. Если бы он был жив, ты вряд ли выиграл бы какие-либо выборы, — рассудительно проговорил Публий Рутилий. — И ведь не в том дело, что его auctoritas был выше, чем у кого-либо еще, а свита — многочисленнее. Просто его dignitas разбух донельзя после всех этих схваток на Форуме, когда он был цензором. Можно любить или ненавидеть его, но нельзя не признать его беспримерную храбрость. Но думаю, главная его заслуга в другом: он представлял собой ядро, вокруг которого смогли сплотиться другие. Вернувшись с Родоса, он приложил максимум усилий для твоего низвержения. А что еще ему оставалось делать? Вся его власть и влияние были направлены на одно — твое уничтожение. Смерть его стала, знаешь ли, огромным потрясением. Он так здорово выглядел, когда вернулся! Я-то не сомневался, что он будет радовать нас еще многие годы. И вот тебе!

— Почему у него в гостях оказался Луций Корнелий? — полюбопытствовал Марий.

— Этого никто не знает. Они не были близкими друзьями — в этом мнения сходятся. Луций Корнелий ограничился тем, что сказал: его присутствие было случайным, он вовсе не намеревался ужинать у Свинки. Очень странно! Более всего меня поражает то, что Поросенок не нашел в присутствии Луция Корнелия ничего необычного. Я делаю из этого заключение, что Луций Корнелий собирался присоединиться к фракции Свинки. — Рутилий Руф нахмурился. — У них с Аврелией вышла серьезная размолвка.

— У Луция Корнелия?

— Да.

— От кого ты услышал об этом?

— От самой Аврелии.

— Она не объяснила, по какой причине?

— Нет. Просто сказала, что больше не желает видеть Луция Корнелия у себя в доме. Как бы то ни было, вскоре после смерти Свинки Сулла отправился в Ближнюю Испанию. Аврелия сообщила мне эту новость только после его отъезда. Наверное, боялась, как бы я не напустился на него, будь он еще в Риме. А в общем-то все это довольно странно, Гай Марий.

Марий, не слишком интересовавшийся личными раздорами между людьми, скорчил рожу и пожал плечами:

— Пусть странно, но это их дело. Какие еще новости?

— Наши консулы провели новый закон, запрещающий человеческие жертвоприношения, — со смехом сообщил Рутилий Руф.

— Что ты сказал?!

— Закон, запрещающий человеческие жертвоприношения.

— Чудеса! Ведь принесение в жертву людей давно уже не является частью общественной или приватной жизни в Риме! — Марий с отвращением отмахнулся. — Ерунда какая-то!

— Кажется, пока Ганнибал маршировал взад-вперед по Италии, в Риме принесли в жертву двоих греков и двоих галлов. Впрочем, сомневаюсь, чтобы это имело отношение к новому lex Cornelia Licinia.

— Чем же тогда вызвано его принятие?

— Как ты знаешь, порой мы, римляне, весьма неожиданным способом вносим новую струю в общественную жизнь. По-моему, новый закон относится именно к этой категории. Наверное, его принятие преследует цель оповестить Римский Форум о том, что убийства, насилие, лишение свободы магистратов отменяются, как и вся прочая противозаконная деятельность, — проговорил Рутилий Руф.

— Гней Помпей Лентул и Публий Лициний Красс представили какие-либо объяснения? — спросил Марий.

— Нет, они просто обнародовали свой закон, а народ его одобрил.

Марий махнул рукой. А сплетник продолжил рассказ:

— Младший брат нашего великого понтифика, исполняющего в этом году обязанности претора, был отправлен в Сицилию, чтобы управлять ею. Ходили слухи о новом восстании рабов — ты можешь себе это представить?

— Неужели в Сицилии как-то особенно плохо обращаются с рабами?

— И да, и нет, — задумчиво проговорил Рутилий Руф. — Во-первых, многие тамошние рабы — греки. Хозяин не станет подвергать их дурному обращению, ибо тогда не оберется бед: они очень независимые люди. Мне кажется, что все пираты, захваченные Марком Антонием Оратором, были обращены в рабство на Сицилии для обработки пшеничных полей. Такая работенка им не по нраву. Между прочим, — добавил Рутилий Руф, — Марк Антоний водрузил на своей ораторской трибуне нос самого большого из уничтоженных им пиратских кораблей. Впечатляющее зрелище!

— Не думал, что там может найтись для этого место. Представляю себе ростру, утыканную корабельными носами! — фыркнул Марий. — Ладно, Публий Рутилий, не будем на этом задерживаться. Какие еще события?

— Наш претор Луций Агенобарб посеял на Сицилии панику, молва о которой докатилась даже до провинции Азия. Он пронесся по острову, как ураган! Видимо, он давно не был на Сицилии, раз издал указ о том, что никто, кроме солдат и вооруженного ополчения, не имеет права носить меч. Естественно, на указ не обратили внимания.

— Зная Домиция Агенобарба, можно утверждать, что это было ошибкой, — усмехнулся Марий.

— Еще какой! Наплевательское отношение к его указу очень рассердило Луция Домиция. Вся Сицилия взвыла от боли! И я очень сомневаюсь, чтобы теперь там были возможны выступления подневольных или свободных людей.

— Да, Домиции Агенобарбы шутить не любят; зато и деятельность их приносит плоды, — сказал Марий. — Это все новости?

— Почти. У нас теперь новые цензоры, которые объявили о намерении провести самую полную за последние десятилетия перепись римских граждан.

— Давно пора. Кто такие?

— Марк Антоний Оратор и твой коллега по консульству, Луций Валерий Флакк. — Рутилий Руф поднялся. — Не прогуляться ли нам, дружище?

Пергам отличался, наверное, самой тщательной планировкой и наибольшей красотой из всех городов мира; Марий был об этом наслышан, а теперь получил возможность удостовериться в этом самолично. Даже в нижней части города, раскинувшейся под акрополем, не было извилистых улочек и жалких лачуг. Любое строительство жестко контролировалось и подчинялось непоколебимым правилам. Повсюду, где жили люди, были проложены канализационные трубы, во все жилища подавалась под давлением питьевая вода. Излюбленным материалом здешних строителей был мрамор. Везде высились великолепные колоннады, агора поражала простором и превосходным качеством окружающих ее статуй, на склоне холма размещался огромный театр.

Тем не менее и в городе, и в крепости чувствовалась атмосфера упадка. Порядок, царивший здесь при правлении Атталидов, задумавших Пергам как свою столицу и заботившихся о ее великолепии, остался в прошлом. Люди тоже не выглядели довольными жизнью; некоторые, как заметил Марий, были попросту голодны, чему в такой богатой стране можно было только удивляться.

— Ответственность за это лежит на римских сборщиках налогов, — мрачно прокомментировал ситуацию Публий Рутилий Руф. — Ты и представить себе не можешь, Гай Марий, что мы тут застали с Квинтом Муцием! Провинция Азия долгие годы подвергалась безжалостной эксплуатации и угнетению, а все алчность этих болванов-публиканов! Перво-наперво, Рим требует в свою казну чрезмерно много денег. Сами публиканы тоже не отстают: желая получить доход повыше, они высасывают из провинции Азия все соки. Для них главное — деньги. Грабят вместо того, чтобы переселять римскую бедноту на тучные земли и пускать на приобретение этой общественной земли деньги, получаемые от провинции Азия в качестве налогов. Гай Гракх должен был бы послать в провинцию Азия наблюдателей, которые определили бы, какими следует быть налогам. Но нет. Гай Гракх об этом и не подумал. Его преемники оказались ничем не лучше его. Сведения, которыми располагают в Риме, высосала из пальца комиссия, побывавшая здесь после смерти царя Аттала, то есть тридцать пять лет назад!

— Как жаль, что в свою бытность консулом я всего этого не знал! — печально произнес Марий.

— Дорогой мой Гай Марий, тебе хватало германцев! В те годы о провинции Азия вспоминали в последнюю очередь. Но вообще-то ты прав: комиссия, назначенная Марием, прибыв сюда, быстро представила бы реальные цифры и призвала публиканов к порядку. А так публиканы ни с чем не считаются. Провинцией Азия управляют они, а вовсе не римские наместники!

— Ручаюсь, что в этом году, когда в Пергаме высадились Квинт Муций и Публий Рутилий, публиканы пережили потрясение, — усмехнулся Марий.

— Еще бы! — протянул Рутилий Руф с мечтательной улыбкой. — Их жалобные стоны доносились до самой Александрии. Не говоря уж о Риме… Между нами говоря, именно поэтому Квинт Муций отбыл домой раньше срока.

— Чем конкретно вы тут занимались?

— О, всего лишь наводили порядок в делах провинции и в сборе налогов, — вкрадчиво ответил Рутилий Руф.

— С ущербом для казны и сборщиков налогов.

— Совершенно справедливо. — Рутилий Руф повернулся лицом к просторной агоре и указал на пустующий постамент. — Начали мы вот с этого. Здесь прежде возвышалась конная статуя Александра Великого работы самого Лисиппа, считавшаяся самым точным портретом Александра. Знаешь ли ты, куда она переместилась? Во внутренний двор виллы Секста Перквитиния, самого богатого и невежественного римского всадника! Он — твой ближайший сосед на Капитолии. Забрал, видишь ли, в счет задолженности по налогам! А ведь это — произведение искусства, по стоимости превышающее недоимки в сотни раз! Что могли с ним поделать местные жители? Денег-то у них не было. Стоило Сексту указать на статую, как она была снята с постамента и подарена ему.

— Ее необходимо вернуть, — бросил Марий.

— На это мало надежды, — ответил Рутилий Руф со вздохом сожаления.

— Не за этим ли отправился домой Квинт Муций?

— Если бы так! Нет, перед ним стоит другая задача: не позволить сторонникам публиканов в Риме привлечь нас с ним к суду.

Марий остановился.

— Да ты шутишь!

— Нет, Гай Марий, какие могут быть шутки? Сборщики налогов, орудующие в Азии, обладают в Риме огромным влиянием, особенно в Сенате. Пытаясь навести в провинции Азия должный порядок, мы с Квинтом Муцием нанесли по ним серьезный удар, — ответил Публий Рутилий Руф с пренебрежительной гримасой. — Мы смертельно оскорбили не только публиканов, но и казну. В Сенате найдутся люди, способные заткнуть уши, когда до них доносится визг сборщиков налогов, но казна затыкать уши не намерена. С точки зрения казначейства, любой наместник, уменьшающий поступление денег в казну, — предатель. Можешь мне поверить, Гай Марий, прочитав последнее письмо от своего двоюродного братца Красса Оратора, Квинт Муций сделался краснее собственной тоги! Там говорилось, что в Сенате вынашивается план лишить его проконсульских полномочий и отдать под суд за растрату и измену. Вот он и заторопился домой, оставив управление на меня, пока не явятся в будущем году те, кто меня сменит.

На обратном пути к дворцу наместника Гай Марий заметил, как тепло и уважительно приветствуют Публия Рутилия встречные прохожие.

— Да тебя здесь любят! — воскликнул он, без особого, впрочем, удивления.

— Квинта Муция здесь любят еще больше. Мы внесли в их жизнь значительные перемены: они впервые увидели за работой истинных римлян. Я при всем желании не могу осуждать их за ненависть, которую у них вызывает Рим. Они — наши жертвы, мы немало поиздевались над ними. Поэтому когда Квинт Муций снизил налоги до цифры, сочтенной им и мною приемлемой, и положил конец грабежу, который здесь учиняли многие публиканы, местные жители буквально плясали на улицах! Пергам проголосовал за то, чтобы посвятить Квинту Муцию ежегодный фестиваль; то же самое сделали в Смирне и Эфесе. Сперва нас засыпали дарами, между прочим, очень ценными: произведениями искусства, драгоценностями, коврами. Мы отсылали все это обратно, а нам упорно возвращали. В конце концов мы были вынуждены запретить им входить в дворцовые ворота.

— Способен ли Квинт Муций убедить Сенат, что прав он, а не публиканы? — спросил Марий.

— А ты как думаешь?

Марий задумался; ответ не заставил бы себя ждать, посвяти он большую часть своей римской карьеры Риму, а не сражениям.

— Полагаю, его ждет успех, — решил он. — Его репутация безупречна, и это повлияет на отношение к нему многих pedarii — заднескамеечников, которые в иной ситуации были бы склонны поддержать публиканов, а в их лице — казначейство. Кроме того, он потрясет палату великолепной речью. В его защиту выступит Красс Оратор, что еще больше поднимет его шансы.

— И я того же мнения. Однако он с большим сожалением расставался с провинцией. Вряд ли у него будет впоследствии дело, которое принесет ему столько же удовольствия, как работа здесь. Он очень обстоятелен и щепетилен, а по части организаторского таланта ему вообще нет равных. Моя роль заключалась в сборе сведений по всем районам провинции, а его — в принятии окончательных решений на основании предоставляемых мною фактов. В итоге в провинции Азия впервые за тридцать пять лет были реально определены суммы налогообложения, и казначейство не имеет оснований требовать большего.

— Естественно, ведь до появления консула решения наместника имеют приоритет перед любой директивой Рима, — кивнул Марий. — Однако вы покусились не только на казначейство, но и на цензоров, к тому же публиканы вместе с казначейством будут ссылаться на законность имеющихся контрактов. С появлением новых цензоров придется перезаключать контракты. Вам удалось вовремя переправить в Рим свои выкладки, чтобы они нашли отражение в новых контрактах?

— К несчастью, нет, — сознался Рутилий Руф. — Вот тебе еще одна причина, почему Квинту Муцию пришлось поспешно отбыть домой. Он полагает, что сможет оказать достаточно влияния именно на двоих действующих цензоров, чтобы они отозвали контракты по провинции Азия и настояли на их пересмотре.

— Что ж, публиканов это не слишком встревожит — при условии, что казначейство согласится урезать собственную доходную часть, — сказал Марий. — Предсказываю, что у Квинта Муция будет больше хлопот с казначейством, чем со сборщиками налогов. В конце концов, публиканам будет проще получать хорошую прибыль, если им не придется более отдавать в казну заоблачные суммы, не так ли?

— Именно так, — кивнул Рутилий Руф. — Это-то и питает наши надежды: главное, чтобы Квинт Муций убедил упрямых сенаторов и казначейских трибунов, что Рим не должен требовать от провинции Азия столь много.

— Кто, по-твоему, поднимет самый отчаянный крик?

— Перво-наперво — Секст Перквитиний. Он все равно будет огребать немалую прибыль, однако ему придется расстаться с шедеврами искусства, которые он прихватывал в счет недоимок, если местное население получит возможность полностью выплачивать налоги. Дальше — кое-кто из ведущих сенаторов, давно подкупленных всадниками и, подобно им, перехватывающих порой бесценные произведения искусства. Скажем, великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, Катул Цезарь, Поросенок — эти уж точно. Сципион Назика. Кое-кто из Лициниев Крассов, только не Оратор.

— А наш принцепс Сената?

— Думаю, Скавр выступит в поддержку Квинта Муция. Во всяком случае, мы с Муцием возлагаем на это главную надежду. Давай отдадим Скавру должное: он — римлянин старой закалки. — Рутилий Руф хмыкнул. — Кроме того, все его клиенты находятся сейчас в Италийской Галлии, поэтому у него нет личной заинтересованности в провинции Азия; просто он любит поиграть в вершителя судеб. Сбор налогов? Какая проза! К тому же Скавр не коллекционирует предметов искусства.

* * *

Оставив осчастливленного встречей Публия Рутилия Руфа во дворце наместника (ибо тот отказался покинуть это обиталище), Гай Марий перевез семейство на виллу в Галикарнасе, где они успешно провели зиму, время от времени наведываясь ради развлечения на Родос.

Карта 4. Путешествие Гая Мария на Восток.

Возможностью добраться из Галикарнаса в Тарс по морю они были обязаны усилиям Марка Антония Оратора, который положил конец — во всяком случае, на какое-то время — набегам пиратов Памфилии и Киликии. Прежде сама мысль о морском путешествии казалась верхом безумия, поскольку из всех видов добычи пираты отдавали наибольшее предпочтение римским сенаторам, особенно таким знаменитым и богатым, как Гай Марий: за него можно было бы потребовать выкуп в двадцать-тридцать талантов серебром.

Корабль следовал вдоль береговой линии, и плавание заняло месяц. Ликийские города с радостью оказывали гостеприимство Марию и его семье; столь же радушен был и большой город Атталия в Памфилии. Марию еще никогда, даже во время похода в далекую Галлию, не приходилось наблюдать столь высоких гор, подходящих вплотную к морю: их заснеженные верхушки подпирали небо, склоны же омывались волнами.

Великолепны были также здешние нетронутые сосновые леса: на Кипре, лежащем неподалеку, хватало древесины, чтобы снабжать всю акваторию, в том числе Египет. Дни шли, а киликийскому побережью все не было конца. Марий понимал, почему здесь еще недавно процветало пиратство: береговая линия была вся изрезана узкими заливами и гротами. Пиратская столица Корацезий так отменно отвечала этому своему назначению, что казалась воистину даром небес: островок, на котором высилась главная крепость, был почти полностью окружен морем. Антоний завладел им с помощью изменников, выдавших ему крепость; глядя на неприступные скалы, Марий ломал голову, как можно взять это место силой оружия.

Наконец путешественники достигли Тарса, расположенного в нескольких милях вверх по течению безмятежной реки Сидн, что обеспечивало безопасность города-порта. Город был обнесен мощной крепостной стеной. Знатных гостей разместили во дворце. Весна в этой части Малой Азии наступает рано, поэтому в Тарсе их встретила жара; Юлия не уставала намекать, что не желает торчать на такой сковородке, когда Марий начнет свое странствие вглубь Каппадокии.

Под конец зимы они получили в Галикарнасе письмо от царя Каппадокии Ариарата VII, обещавшего лично пожаловать в Тарс в конце марта; царь писал, что будет горд предоставившейся возможности эскортировать Гая Мария из Тарса в Эзебию Мазаку. Зная, что молодой царь будет его ждать, Марий все больше нервничал, видя, как затягивается плавание, но не мог отказать Юлии в удовольствии сойти на сушу то в одной, то в другой очаровательной бухте, чтобы немного размяться и поплавать. Однако хотя они достигли Тарса только в середине апреля, царя там все еще не было и никто не знал, где он.

Гонцы, посланные в Мазаку, не помогли найти объяснение этому обстоятельству. Мария охватило беспокойство. Впрочем, он скрывал свою тревогу от Юлии и Мария-младшего, что создало для него дополнительные трудности, когда Юлия усилила нажим, прося взять ее в Каппадокию. Для Гая Мария было очевидно, что он не может пойти ей навстречу, но и оставить супругу здесь, чтобы она жарилась на летнем солнце, было также немыслимо. Положение усугублялось незавидной ролью Киликии в этой части мира. Когда-то страна принадлежала Египту, потом она перешла к Сирии, а затем впала в запустение. Именно тогда здесь стали насаждать свои порядки пираты, которые добрались даже до плодородных равнин Педии к востоку от Тарса.

Сирийская династия Селевкидов истощала силы в братоубийственных войнах, а также в стычках между царями и претендентами на царский престол. В тот момент в Северной Сирии было сразу два царя — Антиох Грип и Антиох Цизицен, так занятые борьбой за Антиохию и Дамаск, что уже многие годы не обращали никакого внимания на положение царства. В результате иудеи, идумеи и набатеи основали на юге территории независимые царства, а Северная Киликия была забыта.

Когда Марк Антоний Оратор явился в Тарс с намерением основать здесь свою базу, он нашел Киликию вполне готовой перейти под римское управление и, будучи наделенным всеми необходимыми полномочиями, объявил страну зависимой от Рима провинцией. Правда, после отъезда Оратора ему на смену так и не прислали наместника, так что Киликия в очередной раз осталась без пригляда. Греческие города, численность населения которых позволяла им поддерживать хозяйство на плаву, не знали бед; к таковым относился и Тарс. Однако между городами лежали обширные пространства, где вообще не было никакой власти; здесь орудовали местные тираны, хотя простой люд полагал, что подчиняется Риму. Марий быстро пришел к выводу, что в этих краях скоро опять восторжествуют пираты. Пока же местные магистраты с радостью приняли человека, которого приняли за нового римского наместника.

Чем больше затягивалось ожидание вестей от царя Ариарата, тем яснее Марий понимал, что того отвлекли какие-то непредвиденные события в Каппадокии. Главной заботой Мария стали жена и сын. «Теперь мне понятно, почему у нас принято оставлять семью дома!» — ворчал он сквозь зубы. О том, чтобы бросить их в Тарсе, на жаре, где они могут подхватить какую-нибудь болезнь, не могло идти и речи; столь же невозможно было взять их с собой в Каппадокию. Когда же Гай Марий подумывал, не отправить ли их назад в Галикарнас, перед его мысленным взором появлялась пиратская цитадель Корацезий, населенная в его воображении приспешниками нового пиратского властелина. Что же делать? «Нам ничего не известно об этих местах, — размышлял Марий, — однако одно ясно: восточные берега Внутреннего моря остались без руля и без ветрил, и их обязательно накроет буря».

Подошел к концу май, а от царя Ариарата так и не было ни слуху ни духу. Марий наконец решился.

— Собирайся! — сказал он Юлии, более резко, чем хотел. — Я беру тебя и Мария-младшего с собой, но не в Мазаку. Когда мы будем достаточно высоко в горах, где можно отыскать прохладу и более-менее здоровую местность, я оставлю вас с первыми встречными, а сам отправлюсь дальше, в Каппадокию.

Юлии хотелось поспорить, но она сдержалась; ей никогда не доводилось видеть Гая Мария на поле боя, но до нее частенько доносились отголоски его военной нетерпимости к противоречиям. Сейчас она уловила также отзвуки терзающей его душевной муки.

Спустя два дня они выступили в путь, сопровождаемые отрядом местных ополченцев под командованием молодого грека из Тарса, к которому Марий проникся большой симпатией. Юлия одобрила выбор мужа. Как впоследствии выяснилось, они не ошиблись. Путешествовать пришлось верхом, поскольку путь лежал через крутой горный перевал, именуемый Киликийскими Воротами. Трясясь на ослике, Юлия думала о том, что великолепие видов способно скрашивать испытываемые ею неудобства. Тропка вилась между отвесных скал, и чем выше они забирались, тем толще становился слой вечных снегов, покрывающий горы. Сейчас было уже трудно поверить, что всего три дня назад она задыхалась в прибрежной духоте; теперь же ей пришлось извлечь из сундуков одежду потеплее. Погода стояла безветренная и солнечная, однако стоило путникам углубиться в хвойный лес, как холод пробрал их до костей, и они принялись мечтать о том, как выберутся на голые скалы, где бурные водопады сливаются в неистовые потоки, оглашающие затерянные ущелья неумолкающим гулом.

Через четыре дня после отъезда из Тарса восхождение завершилось. В первой же долине Марий увидел стоянку пастухов, поднявшихся с отарами на высокогорные летние пастбища, у которых и оставил Юлию и Мария-младшего, а также проводников-ополченцев. Молодому греку из Тарса по имени Морсим был отдан приказ заботиться о них и нести неусыпный караул. Пастухи, получившие огромную мзду золотом, проявили радушие под стать вознаграждению и поселили Юлию в просторном шатре из шкур.

— Как только я свыкнусь с запахом, то почувствую себя вполне сносно, — сказала она готовому прощаться Марию. — Внутри шатра тепло. Пастухи, кажется, отправились куда-то, чтобы пополнить запас провизии. Езжай и не беспокойся за меня и за Мария-младшего, который, как я догадываюсь, воодушевлен перспективой стать хранителем отар. Морсим прекрасно позаботится о нас. Об одном я сожалею, дорогой мой муж: мы все-таки стали для тебя обузой.

С таким напутствием Гай Марий и отбыл, сопровождаемый всего-навсего двумя рабами и проводником, которого отрядил Морсим. Сам молодой грек имел при расставании такой вид, что нетрудно было догадаться: он тоже предпочел бы отправиться с Марием. Согласно прикидке Мария, плато, на котором началось его путешествие, лежало на высоте примерно полутора тысяч метров — не слишком высоко, чтобы опасаться головокружения и головных болей, но все же достаточно, чтобы пребывание в седле стало изматывающим. По словам проводника, до Эзебии Мазаки, единственного поселения в глубине Каппадокии, претендующего на звание города, предстоял еще немалый путь.

В тот самый момент, когда крохотный отряд преодолевал водораздел между реками, стекающими в Педийскую Киликию, и реками, питающими могучий Галис, солнце скрылось окончательно, после чего путешествие проходило сквозь стену дождя или в лучшем случае тумана. Замерзший, измученный верховой ездой, не помнящий себя от усталости, Марий час за часом трясся с беспомощно болтающимися ногами, способный лишь на то, чтобы благодарить судьбу за выносливость своих ляжек, привыкших к дальним верховым походам.

Солнце показалось из-за туч только на третий день. Раскинувшиеся перед путниками необъятные равнины казались идеальным местом для выпаса овец и коров: трава здесь росла густая, лесов же в округе почти не наблюдалось: согласно объяснению проводника, почвы Каппадокии не благоприятствуют произрастанию лесов, зато распаханная земля родит чудесные хлеба.

— Тогда почему здесь не пашут? — спросил его Марий.

Проводник пожал плечами:

— Местные жители обеспечивают съестным себя, а также продают кое-какие излишки жителям долины Галиса, к которым наведываются по реке. В Киликии же они не могут продавать плоды своего труда, поскольку туда слишком трудно добираться. Да и зачем им такие заботы? Они сыты и всем довольны.

Это была единственная беседа между Марием и проводником за время пути; даже устроившись на ночлег в покрытом шкурами шатре кочующих пастухов или в саманной лачуге затерянной деревушки, они почти не разговаривали. Перед ними по-прежнему громоздились горы: они то отдалялись, то приближались, однако казались неизменно громадными и заснеженными.

Но вот проводник объявил, что до Мазаки осталось всего четыреста стадий (Марий мигом перевел эту греческую меру расстояния в римские мили — их оказалось 50). Это произошло на пороге столь необычайной местности, что Марий невольно пожалел о том, что с ним нет Юлии. Плато было изрезано здесь извилистыми ущельями, в которых вздымались конические башенки, словно любовно вылепленные из разноцветной глины; все вместе напоминало гигантскую игровую площадку обезумевшего дитяти-великана. Кое-где башни были увенчаны плоскими камнями, которые, как казалось Марию, раскачиваются на ветру — таким неустойчивым было их положение на шпилях конических башен. И — о чудо из чудес! — его глаза начали даже различать в некоторых из этих замысловатых сооружений, плодов фантазии самой природы, окна и двери.

— Поэтому ты и не видишь вокруг деревень, — объяснил проводник. — Здесь, на высоте, холодный климат и короткое лето. Вот жители и поселились внутри этих каменных башен. Летом они наслаждаются прохладой, зимой — теплом. Стоит ли самим громоздить дома, если Великая богиня Ма уже позаботилась об этом?

— И давно они живут внутри этих скал? — спросил пораженный Марий.

Проводник затруднился дать точный ответ.

— С тех пор, как здесь появились люди, — неопределенно объяснил он. — Не меньше. У нас в Киликии говаривают, что люди пришли к нам из Каппадокии и сперва жили таким же образом.

Они трусили по ущельям, объезжая башни, когда Марий впервые увидел эту гору. Она возвышалась в гордом одиночестве — наибольшая вершина из всех, какие ему доводилось видеть: выше греческого Олимпа, выше любого пика Альп, окружающих Италийскую Галлию. Это была коническая громадина с коническими же вершинами поменьше по бокам; при взгляде на нее делалось больно глазам — так сверкала заснеженная верхушка горы на фоне безоблачного неба. Марий отлично знал, что это — гора, называемая греками Аргей, которую видели считанные выходцы с запада. Знал он и то, что у ее подножья раскинулся единственный город Каппадокии под названием Эзебия Мазака, царская столица.

К несчастью, Марий приближался к горе с запада, из Киликии, то есть не с той стороны, откуда открывался наиболее захватывающий вид. Мазака лежала на северном склоне, ближе к Галису, великой бурой реке Центральной Анатолии, представлявшей для города наилучшую связь с внешним миром.

Лишь после полудня взору Мария предстали здания, сгрудившиеся под защитой горы; он уже готов был испустить вздох облегчения, когда обнаружил, что подъезжает к полю брани. Он и сам не сумел бы описать охватившие его чувства. Ехать по месту, где совсем недавно сражались и тысячами гибли воины, — и не только не иметь ни малейшего понятия о сражении, но и быть равнодушным к тому, кто победил! Впервые в жизни он, Гай Марий, победитель Нумидии и германцев, находился на поле сражения в качестве праздного соглядатая.

Измученный путешествием, весь измочаленный, почти бездыханный, он приближался к небольшому городу, глазея по сторонам без лишнего воодушевления. Никто не пытался убрать с места побоища жалкие останки; повсюду валялись, разлагаясь, трупы, лишенные доспехов и даже одежды. Воздух наполняло невиданное количество мух; негостеприимно прохладный горный ветер оказался здесь благом: трупное зловоние на холоде не было таким уж невыносимым. Проводник утирал слезы, обоих рабов тошнило, один лишь Гай Марий ехал себе вперед, словно не замечая страшной картины, и выискивал взглядом лагерь победоносной армии. Ожидание длилось недолго: лагерь раскинулся в двух милях к северо-востоку от места побоища и представлял собой скопище шатров из овечьих шкур под голубым небом, замутненным дымом бесчисленных костров.

Митридат! Кто же еще мог это быть? Гай Марий не тешил себя заблуждением, что разбитая армия может принадлежать Митридату. Нет, он — предводитель победоносного войска. Поле же усеяно трупами каппадокийских солдат, то есть недавних нищих горцев, кочевников-пастухов и, вероятно, сирийских и греческих наемников — так подсказывало Марию профессиональное чутье. Где же сам недомерок-царь? Впрочем, это лишний вопрос. Раз он не явился в Тарс и не ответил ни на одно из посылавшихся ему с гонцами писем, то это означает, что он мертв. Мертвы и гонцы.

Другой на месте Гая Мария повернул бы своего скакуна в противоположном направлении, уповая на то, что его не успели увидеть. Но Гай Марий был не из робкого десятка. Наконец-то он загнал царя Митридата Евпатора в нору, пускай и не на своем собственном поле! Гай Марий ударил измученного коня пятками, сгорая от нетерпения приблизить долгожданную встречу.

Когда он понял, что не видит ни одного часового и что его приближение осталось никем не замеченным (не только на дальних подступах к лагерю, но даже и тогда, когда он въехал в город через главные ворота), то сильно удивился. Должно быть, понтийский царь чувствует себя в полной безопасности! Остановив взмыленного коня, Гай Марий осмотрелся, ожидая, что перед ним предстанет акрополь, крепость или что-то вроде этого; наконец он заметил на горном склоне сооружение, напоминающее дворец. Судя по всему, оно было сложено из какого-то легкого и мягкого материала, не способного защитить обитателей от пронизывающих зимних ветров. Стены его покрывала штукатурка, окрашенная в темно-синий цвет; колонны были ярко-красными, а ионические капители — позолоченными.

«Там я его и найду!» — решил Марий и стал взбираться верхом на коне по крутой улочке, приближаясь к обнесенному голубой стеной дворцу, проглядывающему сквозь ветви деревьев, еще лишенные листвы. Весна приходит в Каппадокию поздно, а молодой царь Ариарат и вовсе не увидит больше весны. Жители Мазаки, как видно, забились в щели, поскольку улицы были на диво пустынны; ворота дворца никто не охранял. Да, царь Митридат и впрямь непоколебимо уверен в себе!

Марий оставил коня и спутников у подножия лестницы, ведущей к бронзовым дверям, украшенным мастерски выполненным барельефом, повествующим об участи Персефоны. У Мария было достаточно времени, чтобы рассмотреть эту древнюю композицию, вызвавшую у него острую неприязнь, пока он ждал, чтобы кто-нибудь отозвался на его настойчивый стук. Наконец раздался скрип, и одна створка двери приоткрылась.

— Слышу, слышу! — произнес по-гречески старческий голос. — Чего тебе нужно?

Марий боролся с желанием расхохотаться, поэтому ответ его оказался сбивчивым и напрочь лишенным подобающего его положению величия:

— Я — Гай Марий, римский консул. Могу ли я видеть царя Митридата?

— Нет, — ответил древний старец.

— Ждешь ли ты его возвращения?

— Да, до наступления темноты.

— Вот и отлично! — Марий решительно толкнул дверь и оказался в пустом помещении, бывшем прежде, по всей видимости, тронным залом или помещением для торжественных приемов; свита из трех человек, повинуясь его жесту, вошла в дверь за ним следом. — Приюти меня и моих троих спутников. Наши кони стоят у лестницы, их надо отвести в стойло. Мне — горячую ванну. Живо!

* * *

Когда по дворцу пронесся слух, что царь возвращается, задрапированный в тогу Марий вышел в портик дворца и замер в одиночестве на верхней ступеньке. Отсюда ему было видно, как не спеша поднимается к дворцу вереница хорошо вооруженных всадников. На их круглых красных щитах были изображены белый полумесяц и белая восьмиконечная звезда, на их серебряные панцири были наброшены красные плащи, а на остроконечных шлемах вместо перьев или лошадиных хвостов располагалось по золотому полумесяцу с золотой звездочкой.

Отрядом никто не предводительствовал, и среди нескольких сотен всадников было трудно различить царя. «Возможно, он не заботится об охране дворца в свое отсутствие, — подумал Марий, — но себя он бережет — в этом нет сомнений». Въехав в ворота, отряд задержался у ступеней, издавая чудной звук, всегда отличающий большое количество топчущихся на одном месте не подкованных лошадей. Из этого Марий заключил, что у Понта не хватает кузнецов, чтобы подковать даже боевых коней. Величественная фигура Мария, завернутого в тогу с пурпурной каймой, была хорошо видна снизу.

Всадники расступились, и в образовавшемся проходе появился на крупном гнедом коне сам царь Митридат Евпатор. Пурпурными были и его плащ, и щит, поддерживаемый оруженосцем, на котором красовалась уже знакомая Марию звезда с полумесяцем. Голова царя была обнажена, вернее, вместо шлема на ней оказалась львиная шкура: два львиных клыка едва не впивались царю в лоб, два львиных уха чутко подрагивали у него на макушке, там же, где когда-то сверкали львиные очи, зияли дыры. Из-под золотой кирасы царя, украшенной орнаментом, высовывались рукава позолоченной кольчуги и pteryges — юбка из кожаных полос. Обут он был в отлично скроенные греческие сапожки из львиной шкуры, расшитые золотой нитью, со свисающими язычками в виде львиных голов с золотыми гривами.

Митридат сошел с коня и посмотрел снизу на Мария. Столь унизительное положение его определенно не устраивало, однако ему хватило ума не заторопиться вверх по лестнице. Тем временем Гай Марий подмечал, что царь — примерно одного с ним роста и таких же пропорций, какие были у Мария в более молодые годы. Красавцем царя нельзя было назвать, однако уродом он тоже не был: квадратное лицо с выступающим подбородком и крупным, довольно бесформенным носом. Волосы у царя были светлые — это было заметно, несмотря на львиную шкуру; он был кареглаз, а полные, ярко-красные губы маленького рта свидетельствовали о вспыльчивости и вздорности.

«Ну что, видел ли ты раньше человека в toga praetexta?» — безмолвно спросил Марий. Наскоро припомнив историю жизни понтийского властелина, он пришел к выводу, что тот не имел счастья любоваться не только toga praetexta, но и toga alba. Однако царь определенно узнал в Марии римского консула; опыт же подсказывал Марию, что любой не видевший прежде такого одеяния должен застыть в восхищении, даже если был знаком с ним по описанию. Значит, видел — но где?

Царь Митридат Евпатор лениво поднялся по ступеням и протянул гостю правую руку в повсеместно принятом жесте, свидетельствующем о мирных намерениях. Рукопожатие состоялось: оба оказались слишком умны, чтобы не превращать первую же встречу в противоборство.

— Гай Марий, — начал царь по-гречески, причем с тем же акцентом, который отличал греческую речь самого Мария, — что за неожиданная радость!

— Мне жаль, царь Митридат, что я не имею возможности приветствовать тебя теми же словами.

— Входи же, входи! — сердечно пригласил царь Мария, обнимая его за плечи и вводя в распахнутую дверь. — Надеюсь, челядь устроила тебя вполне удобно?

— Вполне, благодарю.

Дюжина царских стражников просочилась в тронную залу, опередив своего повелителя и Мария; еще дюжина вошла за ними следом. Начался скрупулезный осмотр залы, смахивавший на обыск. Затем половина стражников отправилась рыскать по дворцу» другая же половина осталась при Митридате, не сводя с него глаз. Царь проследовал прямиком к мраморному трону с пурпурной подушкой и, усевшись, щелкнул пальцами, после чего слуги подставили кресло Гаю Марию.

— Предложили ли тебе освежиться? — заботливо осведомился царь.

— Вместо этого я принял ванну, — ответил Марий.

— Тогда перейдем к трапезе?

— Если угодно. Только следует ли нам перебираться в другое помещение? Надеюсь, тебе достаточно моего общества. Я не возражаю, если мы станем есть сидя.

Между ними был водружен стол, на котором появилось вино и простые кушанья: овощи, огурцы с чесноком, залитые сметаной, рубленая телятина. Царь обошелся без извинений по поводу незамысловатости пищи, а просто набросился на еду. Марий, изголодавшийся за время путешествия, последовал его примеру.

Лишь когда трапеза была завершена, и стол освободили от блюд, завязался разговор. За окнами сгущались мирные сумерки, в тронной зале сделалось совершенно темно. Обмирающие от страха слуги заскользили вдоль стен, зажигая светильники; язычки огня оказались слабыми, что объяснялось дурным качеством масла.

— Где царь Ариарат Седьмой? — спросил Марий.

— Мертв, — ответил Митридат, ковыряя в зубах золотой палочкой. — Умер два месяца назад.

— При каких обстоятельствах?

Теперь, находясь совсем рядом с царем, Марий увидел, что глаза у того не карие, а зеленые, хоть и с карими крапинками, что было, конечно, весьма необычно. Глаза эти сверкнули, потом царь отвел взгляд; когда он снова воззрился на собеседника, в них не было заметно никакой хитрости. «Сейчас я услышу ложь», — решил Марий.

— Смертельная болезнь, — ответил царь с тяжелым вздохом. — Он умер здесь, во дворце. Меня при этом не было.

— Вблизи города ты принял бой, — напомнил ему Марий.

— Пришлось, — согласился Митридат.

— Чем была вызвана такая необходимость?

— Сирийским претендентом на престол, двоюродным братом Селевкидом. В жилах представителей каппадокийской царской династии течет много крови Селевкидов, — безмятежно объяснил царь.

— Какое отношение это имело к тебе?

— А вот какое: мой тесть — точнее, один из моих тестей — каппадокиец, принц Гордий. Моя сестра была матерью покойного Ариарата Седьмого и его младшего брата, который жив и здоров. Этот ее младший сын теперь, естественно, полноправный правитель, а я наблюдаю за тем, чтобы Каппадокией правил он, наследственный владыка.

— Я не знал, царь, что у Ариарата Седьмого есть младший брат, — заметил Марий.

— Есть, можешь не сомневаться.

— Расскажи мне подробно, как все происходило.

— В месяц боэдромион, когда я находился в Дастерии, до меня донесся призыв о помощи, поэтому я, мобилизовав армию, выступил в Эзебию Мазаку. Здесь никого не оказалось, царь же был мертв. Младший брат сбежал в страну троглодитов. Я занял город. И тут объявился сирийский претендент на престол со своей армией.

— Как же звали сирийского претендента?

— Селевк, — с готовностью ответил Митридат.

— Что ж, недурное имя для сирийца, претендующего на престол, — заметил Марий.

Однако иронизировать в разговоре с Митридатом было бесполезно. Он почти никогда не смеялся из-за отсутствия чувства юмора — римского или греческого. Марий решил, что понтийский владыка куда более чужд ему, римлянину, нежели нумидийский царь Югурта. Возможно, он не так умен, но зато куда более опасен. Югурта тоже убивал своих родственников, однако при этом хотя бы знал, что боги могут призвать его к ответу за злодеяния. Митридат же возомнил богом самого себя и не испытывает ни стыда, ни вины.

«Жаль, что мне так немного известно о нем и о Понте. Рассказы Никомеда здесь не подмога: он воображает, что знает этого человека, но на самом деле это не так», — подумал Марий.

— Итак, ты принял бой и нанес поражение сирийскому претенденту на каппадокийский престол Селевку, — молвил Марий.

— Верно. — Царь фыркнул. — Бедняги! Мы перебили их всех, до последнего человека.

— Это я заметил, — сухо произнес Марий и наклонился вперед. — Скажи мне, царь Митридат, разве в Понте не принято убирать тела убитых с поля боя?

Царь заморгал, поняв, что в словах Мария не содержится комплимента.

— В это время года? Зачем? К лету от них ничего не останется: их смоет вешними водами.

— Понятно. — Выпрямив спину, ибо так принято восседать в кресле в Риме (ведь тога — это одеяние, не терпящее беспокойства), Марий положил ладони на ручки кресла. — Мне бы хотелось взглянуть на царя Ариарата Восьмого — так, видимо, звучит его титул. Возможно ли это, царь?

— Конечно, конечно! — обнадежил его царь, хлопнул в ладоши и приказал явившемуся на вызов давешнему древнему старцу: — Пошлите за царем и принцем Гордием! — Повернувшись к Марию, он произнес: — Я всего десять дней назад нашел племянника и принца Гордия у троглодитов — к счастью, живыми и невредимыми.

— Как удачно! — откликнулся Марий.

Вошел принц Гордий; за руку он вел мальчика лет десяти. Самому Гордию было уже за пятьдесят. И мальчик, и он были одеты по греческой моде; оба почтительно застыли у подножия возвышения, на котором восседали Марий с Митридатом.

— Ну, молодой человек, как поживаешь? — обратился Марий к мальчику.

— Хорошо, благодарю, Гай Марий, — ответил ребенок, настолько похожий ликом на царя Митридата, что его можно было принять за портрет самого Митридата в юные годы.

— Кажется, твой брат мертв?

— Да, Гай Марий. Смертельная болезнь сразила его здесь, во дворце, два месяца назад, — ответил маленький попугай.

— Так что теперь ты — царь Каппадокии.

— Да, Гай Марий.

— Тебе нравится быть царем?

— Нравится, Гай Марий.

— Тебе достаточно лет, чтобы править?

— Мне помогает дедушка Гордий.

— Дедушка?

Гордий улыбнулся; улыбка получилась не из приятных.

— Для всех я — уже дедушка, Гай Марий, — со вздохом ответил он за мальчика.

— Понятно. Благодарю тебя за аудиенцию, царь Ариарат.

Мальчик и провожатый с изящным поклоном удалились.

— Мой Ариарат — славный мальчуган, — проговорил Митридат тоном нескрываемого удовлетворения.

— Твой Ариарат?

— В метафорическом смысле, Гай Марий.

— Он — вылитый ты с виду.

— Правильно, ведь он — сын моей сестры.

— Мне известно, что в вашем роду приняты родственные браки. — Марий шевельнул бровями, однако этот знак, столь понятный Луцию Корнелию Сулле, оказался бессмысленным для Митридата. — Что ж, выходит, каппадокийские дела вполне улажены, — радостно произнес Марий. — Из этого, безусловно, следует, что ты уведешь свою армию назад, в Понт.

Царь вздрогнул.

— Боюсь, что нет, Гай Марий. Каппадокия пока еще нетвердо стоит на ногах, к тому же этот мальчик — последний в роду. Лучше будет, если я оставлю армию здесь.

— Нет, лучше бы тебе увести ее домой!

— Этого я сделать не могу.

— Можешь!

Царь затрясся так, что зазвенел его панцирь.

— Ты не вправе диктовать мне, что мне делать, Гай Марий!

— Очень даже вправе, — твердо и спокойно парировал Марий. — Нельзя сказать, чтобы Рим был так уж заинтересован в этом уголке мира, однако если ты будешь держать оккупационные армии в странах, которые тебе никоим образом не принадлежат, то могу заверить тебя, царь, что Рим проявит должный интерес и к этим краям. Римские легионеры состоят из римлян, а не из каппадокийских крестьян и сирийских наемников. Уверен, что тебе не хочется встретить здесь римские легионы. Но если ты не уйдешь восвояси, царь Митридат, этой встречи тебе не миновать! Это я тебе гарантирую.

— Ты не можешь этого гарантировать: ты не у дел.

— Я — римский консуляр, поэтому могу говорить так — и говорю.

Теперь ярость Митридата вскипела не на шутку; впрочем, Марий не без интереса заметил, что царя обуяла не только ярость, но и страх. «Мы способны держать их в кулаке! — мелькнула у него восторженная мысль. — Они — точь-в-точь робкие зверьки, притворяющиеся свирепыми. Стоит разгадать их игру — и они убегают, поджав хвост и скуля».

— Я нужен здесь, нужен вместе с моей армией!

— Не нужен. Ступай домой, царь Митридат!

Царь вскочил на ноги, схватившись за эфес меча; дюжина стражей, присутствовавших в зале, придвинулась к возвышению, ожидая приказа.

— Я мог бы прямо здесь прикончить тебя, Гай Марий! Собственно, я так, наверное, и поступлю. Я убью тебя, и никто никогда не узнает, что с тобой стало. Я отправлю твой прах домой в большом золотом сосуде, приложив к нему соболезнующее письмо, в котором объясню, что ты умер от внезапной болезни в мазакском дворце.

— Подобно царю Ариарату Седьмому? — Марий говорил, не повышая голоса; он сидел по-прежнему прямо, не ведая страха. — Успокойся, царь! Сядь и вспомни о благоразумии. Ты отлично знаешь, что не можешь расправиться с Гаем Марием. Осмелься ты на это — и Понт с Каппадокией без лишнего слова заполонят римские легионы. Это произойдет сразу же, дай только срок доплыть кораблям. — Откашлявшись, он продолжал в непринужденном тоне: — Знаешь ли, нам не доводилось вести толковых войн с тех пор, как мы обратили в бегство три четверти миллиона германских варваров. Вот это был противник так противник! Только не такой богатый, как твой Понт. Трофеи, которые мы наверняка добудем в этой части мира, делают подобную войну весьма желанной. Так зачем же толкать нас на это, царь Митридат? Ступай домой!

Внезапно Марий остался в одиночестве: царя как ветром сдуло. Вместе с ним исчезла и его охрана. Гай Марий в задумчивости поднялся из кресла и, выйдя из залы, направился в свои покои. Желудок его был полон простой добротной пищи, именно такой, какой он отдавал предпочтение, а в голове роились интереснейшие вопросы. Он ни секунды не сомневался, что Митридат уведет войско на родину. Вопрос в другом: где он видел облаченных в тогу римлян? Тем более — в тогу с пурпурной каймой? Предположение царя, что его дожидается именно Гай Марий, может быть объяснено тем, что его ухитрился предупредить дряхлый старикан, однако Марий в этом сомневался. Нет, царь получил оба присланных ему в Амасию письма и с тех пор старательно избегал встречи. Из этого следовало, что Баттак, archigallus из Пессинунта, — шпион Митридата.

Следующим утром Марий вскочил ни свет ни заря, торопясь как можно быстрее пуститься в обратный путь в Киликию. Однако опередить понтийского царя ему не удалось: царь Понта, как доложил Марию дряхлый старик, увел свою армию назад, к себе домой.

— А как насчет малолетнего Ариарата Эзеба Филопатора? Он отбыл вместе с царем Митридатом или остался здесь?

— Он здесь, Гай Марий. Отец провозгласил его царем Каппадокийским, поэтому он волей-неволей остался.

— Отец? — резко переспросил Марий.

— Царь Митридат, — с невинным видом ответил дряхлый старик.

Вот оно что! Значит, мальчишка — никакой не сын Ариарата VI, а сын самого Митридата! Умно. Впрочем, не слишком.

Провожал Мария Гордий, не жалевший улыбочек и поклонов; малолетнего царя нигде не было видно.

— Значит, тебе выпала участь регента, — молвил Марий, прежде чем взгромоздиться на нового коня, сильно превосходившего ростом того, что доставил его сюда из Тарса; скакуны гораздо лучше прежних были теперь и у его слуг.

— Да, до тех пор, пока царь Ариарат Эзеб Филопатор не повзрослеет и не сможет править самостоятельно.

— Филопатор… — задумчиво протянул Марий. — Что означает «отцелюбивый». Как ты думаешь, будет он скучать по отцу?

Гордий широко раскрыл глаза:

— Скучать по отцу? Но ведь его несчастный отец умер, когда он был еще младенцем!

— Нет, Ариарат Шестой умер слишком давно, чтобы успеть дать жизнь этому мальчику, — возразил Марий. — Я не так глуп, принц Гордий. Потрудись сообщить об этом своему хозяину, царю Митридату. Шепни ему, что мне известно, кому приходится сыном новый каппадокийский царь. И что я не спущу глаз с них обоих. — Он поставил ногу в стремя. — Насколько я понимаю, ты действительно приходишься дедом этому мальчику. Единственная причина, по которой я решил оставить пока все как есть, заключается в том, что у мальчика хотя бы мать — каппадокийка, то есть твоя дочь.

— Моя дочь — царица Понта, и ее старший сын унаследует трон Митридата. Мне лестно, что этот мальчик будет править у меня на родине. Он — последний в роду, вернее, последней в роду является его мать.

— Ты — не принц крови, Гордий, — презрительно бросил Марий. — Пусть ты каппадокиец, но титул принца ты себе присвоил. Следовательно, твоя дочь — никакая не последняя представительница рода. Лучше передай мое послание царю Митридату.

— Передам, Гай Марий, — ответствовал Гордий, не выказывая ни малейших признаков обиды.

Марий уже развернул коня, но в последний момент натянул уздечку и обернулся.

— Да, вот еще что! Прибери на поле боя, Гордий! Если вы, сыны Востока, желаете, чтобы к вам относились с уважением, как к цивилизованным людям, то и ведите себя соответствующим образом! После битвы нельзя оставлять гнить несколько тысяч трупов, пускай даже вражеских, не заслуживших ничего, кроме презрения. Это признак вопиющего варварства. Насколько я понимаю, именно варваром твой хозяин Митридат и является. Всего хорошего!

Закончив свое напутствие, Гай Марий ускакал прочь, увлекая за собой спутников.

Не в натуре Гордия было восхищаться отвагой Мария, однако не мог он восхищаться и Митридатом. Поэтому он не испытывал радостного трепета, когда приказывал привести ему коня, чтобы догнать царя, прежде чем тот покинет Мазаку. Он передаст царю все, что сказал Гай Марий, до последнего словечка! Посмотрим, как проглотит эту пилюлю Митридат! Дочь Гордия и впрямь была провозглашена царицей Понта, так что ее сын Фарнак считался теперь наследником понтийского престола. Да, для Гордия настали золотые времена, тем более что он — догадка Мария была справедлива — не был принцем из древнего царского рода Каппадокии. Когда малолетний царь, сын Митридата, возмужает и получит право царствовать самостоятельно (естественно, при поддержке папаши), Гордий потребует себе храм-царство Ма в Комане, что в каппадокийской долине в междуречье Сара и Пирама. Там, воплощая собой одновременно жреца и царя, он обретет безопасность, покой, благоденствие и безграничную власть.

Митридата он нагнал на следующий день — тот стоял лагерем на берегу реки Галис неподалеку от Мазаки. Царь услыхал от тестя то, что сказал Гай Марий, однако не слово в слово. Гордий ограничился рассказом о том, как ему было велено убрать трупы с поля битвы, сообщать же остальное счел слишком рискованным для себя. Царь страшно разгневался: он ничего не говорил, а только таращил свои и так слегка выпученные глаза, сжимая и разжимая кулаки.

— Ты расчистил поле? — спросил он.

Гордий судорожно сглотнул, не зная, какой ответ предпочитает услыхать царь, и ответил неверно:

— Конечно, нет, мой повелитель.

— Тогда что ты здесь делаешь? Немедленно выполняй!

— Но, великий царь, божественный владыка, он при этом назвал тебя варваром!

— С его точки зрения я действительно варвар, — веско сказал царь. — Более у него не появится шанса называть меня этим именем. Если цивилизованного человека отличает стремление тратить силы на подобное занятие, когда это не диктуется погодой, то так тому и быть: будем расходовать наши силы. Отныне люди, считающие себя цивилизованными, не отыщут в моем поведении ничего, за что меня можно было бы назвать варваром.

«Подождем, что будет, когда ты совладаешь с гневом, — подумал Гордий, не собираясь делиться с царем своими мыслями. — Гай Марий прав: ты и впрямь варвар, о повелитель!»

Итак, поле битвы под Эзебией Мазакой было освобождено от трупов, которые предали огненному погребению; пепел их похоронили под высоким курганом, который, впрочем, делался совершенно незаметным на фоне горы Аргей. Сам же царь Митридат не стал проверять, как исполнено его повеление: отослав армию назад в Понт, он отправился в Армению. Путешествие было необычным: он захватил с собой почти весь свой двор, включая десяток жен, три десятка наложниц и полдюжины старших детей. Караван вытянулся на добрую милю: здесь были и лошади, и повозки, влекомые быками, и носилки, и вьючные мулы. Передвигались со скоростью улитки, преодолевая за день не более десяти-пятнадцати миль, зато не останавливались на привалы, невзирая на просьбы самых хрупких из женщин отдохнуть денек-другой. Эскортом служила тысяча вооруженных всадников — именно то количество, какому надлежит охранять царское посольство.

Это и было посольство. Новость о том, что в Армении теперь правит новый царь, застала Митридата в самом начале каппадокийской кампании. Ответ его не заставил себя ждать: он послал в Дастерию за женщинами, детьми, вельможами, дарами, одеждой и прочим скарбом — всем тем, что требуется для посольства. Каравану потребовалось без малого два месяца, чтобы выйти на берег Галиса вблизи Мазаки; произошло это как раз тогда, когда до каппадокийской столицы добрался Гай Марий. Отсутствие царя в день прибытия Мария объяснялось тем, что он наносил визит своему странствующему двору, чтобы удостовериться, все ли его повеления исполнены в точности.

Пока что Митридат ничего не знал о новом царе Армении, помимо того, что тот молод, приходится законным сыном старому царю Артавазду, зовется Тиграном и с раннего детства был заложником парфянского царя. «Правитель одного со мной возраста! — с ликованием думал Митридат. — Правитель могущественного восточного царства, не имеющий никаких обязательств перед Римом и способный присоединиться к Понту, образовав с нами антиримский союз!»

Армения лежала среди высокогорий, примыкающих к Арарату, и простиралась на восток вплоть до Каспийского, или Гирканского, моря; традиционно и географически она была тесно связана с Парфянским царством, властители которого никогда не проявляли интереса к землям, лежащим к западу от реки Евфрат.

Наименее сложный путь лежал вдоль Галиса до его истоков, затем через водораздельный хребет — в небольшое владение Митридата под названием Малая Армения и в верховья Евфрата, далее через еще один хребет к истокам Аракса и вдоль этой реки — к Арташату, городу на Араксе, служившему Армении столицей.

Зимой совершить такое путешествие было бы невозможно, настолько высоки были все здешние горы, однако в начале лета оно доставляло немало удовольствия: в долинах цвели разнообразные цветы — голубой цикорий, желтые примулы и лютики, пламенные маки. Здесь не существовало диких лесов; их заменяли тщательно ухоженные посадки деревьев, используемые на дрова, а также в качестве ветрозащитных полос. Здешнее лето было настолько коротким, что тополя и березы еще не успели одеться листвой, хотя стояло начало июня.

На пути каравана не встречалось городов, не считая Караны, деревень также было совсем немного; даже шатры кочевников почти не попадались на глаза. Из этого следовало, что посольство поступило верно, захватив с собой необходимое в пути зерно; фрукты и овощи собирались по дороге, мясо же покупалось у встречных пастухов. Митридат хорошо платил за снедь, необходимую его спутникам, в результате чего остался в памяти простодушного горного люда справедливым, как бог, и сказочно щедрым.

В квинктилий они вышли к Араксу и продолжили путь вдоль его извилистого русла. Митридат следил за тем, чтобы местным жителям с лихвой компенсировались все причиняемые караваном неудобства, хотя для переговоров приходилось прибегать к языку жестов, ибо знающие азы греческого жители остались далеко позади, за Евфратом. Царь выслал вперед отряд, который должен был сообщить в Арташате о его приближении; на подходе к городу с его лица не сходила улыбка, ибо он знал, что это длительное и изнурительное путешествие предпринято далеко не напрасно.

Армянский царь Тигран сам выехал встречать царя Митридата Понтийского за городские стены, окруженный стражами в свисающих до земли кольчугах, с длинными копьями, со щитами на спинах. Царь Митридат любовался их крупными конями, тоже одетыми в кольчуги. Замечательное зрелище являл собой и повелитель армян, защищенный от солнца зонтиком. Стоя он правил шестью парами белых быков, запряженных в золотую колесницу на маленьких колесиках. На царе была великолепная мантия, расшитая драгоценной нитью и сияющая, как огонь, и плащ с короткими рукавами. Голову его венчала высоченная тиара, обхваченная белой лентой диадемы.

Митридат, закованный в золотые доспехи, в своей неизменной львиной шкуре, в греческих сапожках и с усыпанным драгоценными камнями мечом на сверкающей перевязи, соскочил со своего высокого гнедого коня и зашагал к Тиграну с вытянутой для приветствия рукой. Тигран вышел из колесницы и протянул гостю обе руки. Руки царей встретились, черные глаза заглянули в зеленые. Так началась дружба, в основании которой лежала не одна только взаимная приязнь: цари сразу увидели друг в друге союзников. Они вместе зашагали по пыльной дороге к городу.

Тигран оказался светлокож, но темноволос и темноглаз; волосы и борода его отличались невиданной длиной, были тщательно завиты и переплетены золотыми нитями. Митридат готовился к встрече с эллинизированным монархом; Тигран же был совершенно не эллинизирован, скорее в нем чувствовалось влияние Парфии, отсюда прическа, борода, длинная одежда. К счастью, при этом он блестяще владел греческим языком, в чем преуспели лишь двое-трое из его ближайших вельмож. Остальные придворные, подобно простонародью, пользовались мидийским диалектом.

— Даже в таких сугубо парфянских городах, как Экбатана и Сузы, владение греческим является неотъемлемой частью подлинной образованности, — пояснил царь Тигран, когда он и гость уселись в два царских кресла рядом с золотым армянским троном. — Я не стану оскорблять тебя, усаживаясь выше, чем ты.

— Я пришел заключить с Арменией договор о дружбе и союзе, — провозгласил Митридат.

Беседа текла в обстановке деликатной обходительности, что было не слишком обычно для столь чванливых и властных монархов: это свидетельствовало о том, что оба считают согласие насущной необходимостью. При этом Митридат был, конечно, куда более могуществен, ибо над ним не было сюзерена и он правил куда более обширными и богатыми землями.

— Мой отец во многом напоминал парфянского царя, — рассказывал Тигран. — Своих сыновей он убивал одного за другим; я уцелел потому, что был в восьмилетнем возрасте отослан к царю Парфии как заложник. Поэтому когда мой отец заболел, единственным оставшимся в живых сыном оказался я. Армянский посланник вел переговоры с парфянским царем Митридатом о моем освобождении. Однако назначенная им цена была нестерпимо высока: семьдесят армянских долин, все, что лежат вдоль границы между Арменией и Мидийской Атропатеной. Иными словами, моя страна лишилась своих самых плодородных земель. К тому же там протекают золотоносные реки, в которых находят еще и прекрасный лазурит, бирюзу и черный оникс. Поэтому я поклялся, что Армения вернет себе эти семьдесят долин, а я найду для столицы более подходящее место, чем эта холодная дыра Арташат.

— Не Ганнибал ли помог спланировать Арташат? — спросил Митридат.

— Таково предание, — коротко отозвался Тигран и вновь вернулся к своим грезам об империи. — Я мечтаю расширить пределы Армении до Египта к югу и до Киликии к западу. Я хочу получить доступ к Внутреннему морю, хочу выйти на торговые пути, хочу иметь более теплые земли, чтобы растить хлеба, хочу, чтобы все граждане моего царства заговорили по-гречески. — Он умолк и облизал губы. — Как ко всему этому относишься ты, Митридат?

— Благосклонно, Тигран, — с легкостью откликнулся царь Понта. — Я бы гарантировал тебе содействие и военную поддержку, если и ты поддержишь меня, когда я двинусь на запад, чтобы отобрать у римлян их провинции в Малой Азии. Забирай Сирию, Коммагену, Осроэну, Софену, Гордиону, Палестину и Набатию. Я же беру всю Анатолию, и Киликию в том числе.

Тигран ни минуты не колебался.

— Когда? — порывисто спросил он.

Митридат с улыбкой выпрямился в кресле.

— Тогда, когда римляне будут слишком заняты и не станут обращать на нас внимания, — молвил он. — Мы с тобой молоды, Тигран, а значит, можем позволить себе подождать. Я знаю Рим. Рано или поздно он втянется в какую-нибудь войну на Западе или в Африке. Вот тогда мы и выступим.

Ради скрепления союза Митридат показал Тиграну свою младшую дочь от умерщвленной царицы Лаодики, пятнадцатилетнюю девочку по имени Клеопатра, и предложил ему взять ее в жены. У Армении как раз не было царицы, поэтому предложение оказалось как нельзя кстати. Клеопатра станет армянской царицей — какое знаменательное событие, ведь это означает, что внук Митридата унаследует армянский престол! Но стоило светлоголовой, золотоглазой девочке увидеть своего нареченного, как она зарыдала, испугавшись его чужеземной наружности. Тогда Тигран решился на уступку, достойную удивления, ибо он был воспитан при восточном дворе, где мужчина не мыслился без бороды (своей и искусственной) и кудряшек (своих и искусственных): он сбрил бороду и остриг свои длинные кудри. Невеста обнаружила, что царь — вполне миловидный молодой человек, вложила свою руку в его и улыбнулась. Ослепленный белокожей невестой, Тигран решил, что ему ужасно повезло; видимо, то был последний случай в его жизни, когда ему довелось почувствовать нечто близкое к умилению.

* * *

Гай Марий был несказанно рад, найдя жену с сыном и их малочисленную охрану из Тарса живыми и невредимыми, более того — с удовольствием ведущими пастушескую жизнь. Марий-младший успел освоить кое-какие словечки чудного языка, на котором изъяснялись кочевники, и превратился в большого знатока овец.

— Гляди, папа! — воскликнул он, притащив отца туда, где паслась его скромная отара, обещавшая одарить пастуха прекрасной шерстью. Подобрав камешек, мальчик метко бросил его, угодив барану-вожаку в бок; вся отара немедленно перестала щипать траву и покорно улеглась. — Видишь? Они знают, что так им приказывают лечь. Разве не умные создания?

— Действительно, — согласился Марий, любовно рассматривая своего сына: тот стал сильным и красивым и почернел на солнце. — Ты готов отправиться в путь, сын мой?

Большие серые глаза мальчика наполнились тревогой.

— В путь?

— Нам необходимо без промедления возвратиться в Тарс.

Марий-младший заморгал, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, еще раз окинул полным обожания взглядом свою отару и глубоко вздохнул.

— Готов, папа.

В самом начале пути Юлия пристроилась на своем ослике к высокому каппадокийскому коню, на котором трусил ее супруг.

— Скажи, что тебя так встревожило? — спросила она. — И почему ты в такой спешке выслал вперед Морсима?

— В Каппадокии произошел переворот, — объяснил Марий. — Царь Митридат усадил на тамошний трон собственного сына, приставив к нему регентом своего тестя. Каппадокийский паренек, который был прежде царем, убит — и я подозреваю, что это дело рук Митридата. Однако ни я, ни Рим, как ни прискорбно, ничего не можем с этим поделать.

— Ты видел настоящего царя, прежде чем он погиб?

— Нет. Зато я видел Митридата.

Юлия поежилась и заглянула мужу в лицо.

— Значит, он был в Мазаке? Как же тебе удалось сбежать?

Марий был немало удивлен:

— Сбежать? У меня не было необходимости спасаться бегством, Юлия. Пускай Митридат вершит судьбами всей восточной части Эвксинского моря, однако он никогда не посмеет причинить вред Гаю Марию!

— Тогда почему мы так торопимся? — саркастически осведомилась Юлия.

— Чтобы не предоставлять ему возможности вообразить, будто ему под силу причинить Гаю Марию вред, — с ухмылкой ответил ее супруг.

— А Морсим?

— Боюсь, тут причина совсем прозаическая, душенька. В Тарсе сейчас стоит несносная жара, поэтому я поручил ему нанять для нас корабль. Мы не станем задерживаться в Тарсе, а сразу выйдем в море. На море и отдохнем. Мы посвятим все лето неспешному изучению киликийского и памфилийского побережья, а также сойдем на берег и поднимемся в горы, чтобы полюбоваться Ольбой. Я знаю, что лишил тебя удовольствия посетить Селевкидову Трахию, но теперь, на обратном пути, у нас есть время, и мы все наверстаем. Поскольку твой род восходит к Энею, тебе следовало бы поприветствовать потомков Тевкра. Еще говорят, что в нагорном Тавре, над Атталией, лежат чудесные озера. Мы съездим и туда. Тебя устраивает такой план?

— О да!

* * *

Намеченная программа была детально выполнена, поэтому Гай Марий с семейством добрался до Галикарнаса только в январе, сперва исследовав побережье, славившееся своими красотами и безлюдьем. Им на пути не попалось ни одного пирата, даже у Корацезия, где Марий не отказал себе в удовольствии забраться на утес, на котором возвышалась древняя пиратская цитадель, чтобы наконец решить задачу ее гипотетического штурма.

В Галикарнасе Юлия и Марий-младший почувствовали себя как дома: едва ступив на берег, они принялись освежать в памяти местные диковины. Марий же засел за чтение двух писем: одно пришло из Ближней Испании, от Луция Корнелия Суллы, другое написал из Рима Публий Рутилий Руф.

Войдя в кабинет, Юлия застала Мария сумрачным и хмурым.

— Дурные вести? — догадалась она.

Насупленность мигом уступила место подобию беззаботной гримасы, после чего Марий попытался изобразить воплощение невинности:

— Я бы не назвал эти вести дурными.

— Но есть ли вести по-настоящему добрые?

— Есть. Скажем, те, что сообщает Луций Корнелий: наш подопечный Квинт Серторий завоевал венец из трав.

Юлия радостно вскрикнула:

— О, Гай Марий, как это чудесно!

— Всего-то в двадцать восемь лет! Настоящий Марий!

— Как он его завоевал? — потребовала подробностей Юлия.

— Спас армию от уничтожения — как же еще?

— Оставь свои шутки, Гай Марий. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Прошлой зимой его и командуемый им легион отправили в Кастуло для охраны района в качестве подкрепления легиону Публия Лициния Красса в Дальней Испании. Войска Красса взбунтовались, вследствие чего кельтиберы преодолели оборонительные заслоны города. Тут-то наш паренек и покрыл себя славой! Он отстоял город, спас оба легиона и тем завоевал венец из трав.

— Обязательно сама напишу ему и поздравлю. Интересно, знает ли о его достижениях его мать? Как ты считаешь, он с ней поделится новостью?

— Вряд ли, он слишком застенчив. Лучше сама напиши Рие об этом.

— Обязательно! О чем еще пишет Луций Корнелий?

— Почти ни о чем, — вздохнул Марий. — Он не больно-то весел. Но в конце концов, он и не бывает иным. Он воздает Квинту Серторию должную хвалу, но, подозреваю, наш Сулла с большей радостью надел бы венец из трав на собственную голову. Тит Дидий не позволяет ему командовать войсками в деле.

— Бедный Луций Корнелий! Отчего же?

— Он слишком его ценит, — лаконично ответил Марий. — Луций Корнелий — стратег.

— Говорит ли он что-нибудь о германке, жене Квинта Сертория?

— Да. Она и ребенок живут в большой кельтиберской крепости под названием Оска.

— А как насчет его собственной жены-германки и их близнецов?

— Кто знает? — Марий пожал плечами. — Он никогда не упоминает о них.

Наступило молчание; Юлия в задумчивости смотрела в окно. Потом она произнесла:

— Жаль, что это так. Как-то неестественно, правда? Я знаю, что они — не римляне, поэтому он не может привезти их в Рим. Но все же он должен питать к ним хоть какие-то чувства!

Марий предпочел не отвечать. Вместо этого он сказал:

— Зато письмо Публия Рутилия пространно и насыщено новостями.

Уловка удалась.

— Оно годится для моих ушей? — с живостью спросила Юлия.

Марий прищелкнул языком:

— Еще как! Особенно заключительная часть.

— Так читай же, Гай Марий, читай!

Шлю тебе приветствие из Рима, Гай Марий! Пишу это письмо под Новый год. Сам Квинт Граний из Путеол обещал мне, что письмо настигнет тебя весьма скоро. Надеюсь, что оно застанет тебя в Галикарнасе, если же нет, то все равно ты его рано или поздно получишь.

Тебе доставит радость известие о том, что Квинт Муций избежал судебного преследования, чем он обязан своему красноречию в Сенате, а также речам в его поддержку, произнесенным его кузеном Крассом Оратором и самим принцепсом Сената Скавром, который поддержал все действия Квинта Муция и мои в провинции Азия. Как мы и ожидали, справиться с казначейством оказалось куда труднее, чем с публиканами; римский деловой человек всегда действует, исходя из коммерческой целесообразности, когда видит возможность получать прибыль, как это и было в случае с теми мерами, что были приняты нами в провинции Азия. Вой подняли главным образом собиратели произведений искусства, особенно тот самый Секст. Статуя Александра, которую он прихватил в Пергаме, странным образом исчезла из его перистиля — потому, возможно, что принцепс Сената Скавр использовал его вороватость как главный довод в своих обращениях к собранию. Во всяком случае, казначейство в итоге пошло на попятный, и цензоры скрепя сердце отозвали азиатские контракты. Отныне налогообложение провинции Азия будет ориентировано на цифры, выведенные Квинтом Муцием и мной. При этом у тебя не должно сложиться впечатление, будто все нас простили — и публиканы в том числе. Провинцию, где все отлажено, трудно эксплуатировать, а среди сборщиков налогов немало таких, которые не прочь бы еще подоить Азию. Сенат согласился направить для управления провинцией видных деятелей, что поможет удерживать публиканов на поводке.

У нас новые консулы: не кто иные, как Луций Лициний Красс Оратор и мой дорогой Квинт Муций Сцевола. Городским претором — Луций Юлий Цезарь, сменивший выдающегося «нового человека» Марка Геренния. Никогда еще не видел столь любезной избирателям личности, как Марк Геренний, хотя не могу понять, чем он берет. Единственное, что от него требуется, — это показаться им на глаза, и они тут же начинают кричать, что хотят за него голосовать. Это очень не нравилось тому работяге, который старался за тебя, когда был народным трибуном, — я имею в виду Луция Марция Филиппа. Когда в прошлом году состоялся подсчет голосов на выборах претора, Геренний оказался в самом верху, а Филипп — внизу (среди шести, разумеется). О, сколько было воплей и стонов! В этом году набор далеко не столь интересен. Прошлогодний претор по делам иностранцев, Гай Флакк, привлек к себе внимание тем, что пожаловал римское гражданство жрице Цереры из Велии, некой Каллифане. Рим просто умирает от любопытства. Что же послужило тому причиной, можно только догадываться!

Наши цензоры Антоний Оратор и Луций Флакк, покончив с распределением контрактов (их задача усложнялась деятельностью двух субъектов в провинции Азия, которые не позволяли им торопиться!), взялись за проверку сенаторов и не нашли, в чем их упрекнуть. Затем они набросились на всадников — итог оказался тем же. Теперь они приближаются к полной переписи римлян повсюду в мире, заявляя, что от них не укроется ни одна живая душа.

Взвалив на себя столь повальное обязательство, они установили в Риме на Марсовом поле свою будку. Это что касается Рима. Для Италии они собрали удивительно хорошо организованную армию писцов, чья задача будет заключаться в том, чтобы не обойти вниманием ни одного города на полуострове и всех переписать. Я одобряю эту акцию, хотя меня не все поддерживают. Некоторые утверждают, что старый способ (когда граждане из сельской местности учитывались у дуумвиров своей округи, а граждане из провинций — у наместников) был тоже неплох. Однако Антоний и Флакк настаивают, что их предложение обладает рядом преимуществ. Насколько я понимаю, граждане провинций все равно никуда не денутся от своих наместников. Любители старины, естественно, предрекают, что результаты ничем не будут отличаться от прежних.

Теперь новости провинциальной жизни; пускай ты и находишься в тех краях, все равно кое о чем ты мог не услышать. Сирийский царь Антиох VIII, по прозвищу Грип Крючконосый, пал от руки родственника — или дяди, или братца? — в общем, Антиоха IX, прозванного Цизиценом. И вот жена Грипа, Клеопатра Селена Египетская, поспешно выходит замуж за убийцу, Цизицена! Интересно, много ли она рыдала в промежутке, когда еще была вдовой, а потом невестой? Впрочем, из этого известия следует, по крайней мере, что теперь Северная Сирия находится под властью одного царя.

Больше интереса вызвала в Риме новость о смерти одного из Птолемеев — Птолемея Апейона, незаконнорожденного сына ужасного старца Птолемея Египетского, прозванного Пузатым. Он только что умер в Кирене. Если ты помнишь, он был царем Киренаики. Однако он не оставил наследника и завещал свое царство Риму! Эта мода пошла от старины Аттала Пергамского. Приятный способ оказаться в конечном счете владыками всего мира, а, Гай Марий? Заиметь все по завещанию.

Очень надеюсь, что в этом году ты наконец-то возвратишься домой. Без тебя в Риме очень скучно, без Свинки стало вообще не на кого пожаловаться. Между прочим, прошел весьма любопытный слушок — мол, Свинка скончался в результате отравления! Пустил слух не кто иной, как модный лекарь с Палатина Афинодор Сикул. Его призвали тогда к прихворнувшему Свинке. Смерть пациента так его смутила, что он стал требовать вскрытия. Поросенок отказался, его дорогой папочка был предан огню в неприкосновенности, а прах погребен в пышной могиле; все это происходило много лун тому назад. Однако наш малорослый сицилийский грек кое-что покумекал и теперь настаивает на версии, будто Свинка выпил какой-то мерзкой настойки из толченых персиковых семечек! Поросенок не без оснований заявляет, что ни у кого не могло существовать мотива для убийства его дражайшего папаши, и угрожает, что потащит Афинодора в суд, если тот не перестанет болтать на каждом перекрестке, будто Свинка отравлен. Никто — даже я! — не предполагает, что сам Поросенок мог прикончить своего отца; но тогда кто, спрашивается?

Еще кое-что на закуску, и я оставлю тебя в покое. Семейные сплетни, обошедшие весь Рим. Муж моей племянницы, явившийся наконец-то из-за моря и обнаруживший, что его новорожденный сын отъявленно рыжеволос, развелся с ней, обвинив в супружеской неверности!

Подробнее об этом при нашей встрече в Риме. Я принесу жертву Ларам Пермаринским, моля их о твоем благополучном возвращении.

Отбросив письмо, словно оно жгло ему пальцы, Марий взглянул на жену.

— Ну, как тебе новости? — спросил он. — Твой братец Гай развелся с Аврелией из-за ее неверности! По всей видимости, у нее был дружок, причем рыжеволосый! Ого-го! Догадайся с трех раз, кто отец?

Юлия сидела, разинув рот и не находя, что сказать. Лицо и шея у нее залились яркой краской, губы сделались почти незаметными. Она затрясла головой и произнесла после короткого молчания:

— Это неправда! Это не может быть правдой! Не верю!

— Что делать, если об этом рассказывает ее родной дядя. Вот, взгляни! — Он сунул ей под нос окончание письма Рутилия Руфа.

Она выхватила у него свиток и стала читать сама, медленно складывая буквы в слова; голос ее звучал глухо и неестественно. Лишь прочитав поразительные строки несколько раз, она отложила письмо.

— Речь идет не об Аврелии, — твердо заявила она. — Никогда не поверю, что он пишет об Аврелии.

— О ком же еще? Ярко-рыжие волосы, Юлия! Это отличительная черта Луция Корнелия Суллы, а не Гая Юлия Цезаря!

— У Публия Рутилия Руфа есть другие племянницы, — упиралась Юлия.

— Знакомые накоротке с Луцием Корнелием? Ведущие самостоятельную жизнь в самых мерзких трущобах Рима?

— Откуда мы знаем? Все возможно.

— А обитатели Писидии верят в летающих свиней, — съязвил Марий.

— Какое отношение к этой истории имеет самостоятельное проживание в самых мерзких трущобах? — осведомилась Юлия.

— А такое: там интрижка имеет больше шансов остаться незамеченной, — сказал Марий, вконец развеселившись. — До той поры, естественно, пока в фамильное гнездышко не будет подброшен рыжеволосый кукушонок!

— Ты еще злорадствуешь! — с отвращением выкрикнула Юлия. — А я не верю, и все тут! И не поверю. — Тут ее посетила новая мысль. — Кроме всего прочего, он не может подразумевать моего брата Гая. Ему пока не пришел срок возвращаться, а если бы он вернулся, ты бы первым об этом услышал. Ведь он работает там по твоему поручению. — Она угрожающе взглянула на Мария. — Ну, что ты на это скажешь?

— Что его письмо вполне может дожидаться меня в Риме.

— После того, как я предупредила его в письме, что мы уезжаем на целых три года? Указав, пускай приблизительно, где мы будем находиться? Брось, Гай Марий! Лучше согласись, что вряд ли речь идет об Аврелии.

— Я соглашусь со всем, чего ты от меня потребуешь, — ответил Марий со смехом. — Но все равно, Юлия, это — Аврелия.

— Я еду домой, — заявила Юлия, порывисто вставая.

— А мне казалось, что ты хочешь повидать Египет…

— Нет, только домой! — повторила Юлия. — Мне все равно, куда отправишься ты, Гай Марий, хотя я бы предпочла, чтобы ты избрал землю Гипербореев. Я, во всяком случае, отправляюсь домой.

— Я сам поеду в Смирну, чтобы вернуть свое состояние, — сказал Квинт Сервилий Цепион своему шурину Марку Ливию Друзу, когда они брели домой из Римского Форума.

Друз остановился, одна его тонкая бровь взлетела вверх.

— О! Ты думаешь, что это будет мудрый поступок? — спросил он и тотчас спохватился, готовый откусить свой несдержанный язык.

— В каком смысле — «мудрый»? — сварливо осведомился Цепион.

Друз поспешил дружески взять Цепиона за правую руку.

— Я имел в виду только то, что сказал, Квинт. Я вовсе не хочу допускать, что твои сокровища в Смирне — это золото Толозы, якобы украденное твоим отцом. Однако факт остается фактом: весь Рим верит в виновность твоего отца, а также в то, что принадлежащие тебе смирнинские сокровища — это золото Толозы. В былые времена, попытавшись вернуть его, ты не заслужил бы ничего, кроме завистливых взглядов и ненависти, способной повредить твоей дальнейшей карьере. Однако сегодня действует lex Servilia Glaucia de repetundis, вот о чем тебе не следовало бы забывать! Прошли времена, когда наместник мог изымать все, что ему вздумается, не опасаясь за судьбу своего достояния, поскольку оно записано на чужое имя. Закон Главции оговаривает, что деньги, полученные незаконным путем, подлежат изъятию также и у нового владельца, а не только у виновного в злоупотреблении. Дядюшка Луций Блохастик теперь тебе не подлога.

— Вспомни-ка, что закон Главции не имеет обратной силы, — процедил сквозь зубы Цепион.

— С этой загвоздкой вполне справится трибуна, заполненная плебсом в мстительном расположении духа, скороспелый призыв к плебейскому собранию исправить конкретное несовершенство закона — и ты станешь жертвой обратной силы lex Servilia Glaucia, да еще какой! — твердо проговорил Друз. — Тебе бы стоило, братец Квинт, хорошенько об этом поразмыслить. Мне бы очень не хотелось, чтобы моя сестра и ее дети оказались лишены и pater families, и состояния, а ты провел долгие годы в изгнании в Смирне.

— И почему они прицепились именно к моему отцу? — сердито засопел Цепион. — Взгляни лучше на Метелла Нумидийского! Вернулся, покрытый славой, тогда как мой бедный отец умер в бессрочной ссылке.

— Мы оба знаем, почему так произошло, — терпеливо ответил Друз, наверное, в тысячный раз пожелав, чтобы Цепион был посообразительнее. — Люди, заправляющие на плебейских собраниях, способны простить знатному лицу все, что угодно, особенно по прошествии времени. Беда в том, что золото Толозы было уникальным кладом. И исчезло оно именно тогда, когда за ним надзирал твой отец. А ведь золота там было больше, чем когда-либо хранилось в римской казне! Решив, что его прихватил именно твой отец, люди воспылали к нему иррациональной ненавистью, не имеющей ни малейшего отношения ни к праву, ни к справедливости, ни к патриотизму. — Он снова зашагал вперед; Цепион последовал за ним. — Подумай хорошенько, прошу тебя, Квинт! Если ты вернешься с суммой, составляющей процентов десять от стоимости золота Толозы, то весь Рим взвоет: значит, твой отец действительно его присвоил, а ты — наследник.

— А вот и нет! — засмеялся Цепион. — Я все тщательно продумал, Марк. У меня ушли годы на решение этой задачи, и я решил ее, это уж точно!

— Каким же образом? — скептически осведомился Друз.

— Прежде всего, никто, кроме тебя, не будет знать, куда я подевался и чем занимаюсь. Риму — а также Ливии Друзе и Сервилии — будет известно одно: я в Италийской Галлии за Падом, где инспектирую свои владения. Я уже много месяцев твержу, что вынужден этим заняться; никто не удивится и не станет меня выслеживать. С какой стати волноваться, раз я столько разглагольствовал о своих планах основать городки, где в кузницах будут изготовлять все, что угодно, от плугов до кольчуг? Поскольку меня будет интересовать исключительно правовая сторона проекта, никто не подумает подвергнуть критике злоупотребление сенаторской должностью. Заправлять мастерскими будут другие — с меня достаточно владения городами!

Речь Цепиона была настолько пылкой, что Друз (который многое пропустил мимо ушей, потому что почти не слушал шурина) уставился на него в изумлении.

— Можно подумать, что твое решение серьезно, — молвил он.

— Еще как! Города с плавильнями — только часть проектов, в которые я хочу вложить свои деньги из Смирны. Причем капиталовложения я собираюсь делать на римских территориях, а не в самом Риме, чтобы мои деньги не шли на обогащение финансовых учреждений города. Не думаю, чтобы казначейство проявило достаточную расторопность, чтобы выяснить, во что и как я вкладываю средства вдали от города Рима, — сказал Цепион.

Друз удивлялся все больше и больше:

— Квинт Сервилий, я попросту сражен! Я и подумать не мог, что ты настолько коварен!

— Я подозревал, каким будет твое впечатление, — ответил Цепион и все испортил, добавив: — Должен признаться, что незадолго до смерти мой отец прислал мне письмо с наставлениями, как следует поступить. В Смирне меня ждут громадные деньги.

— Могу себе представить, — сухо бросил Друз.

— Но это — не золото Толозы! — вскричал Цепион. — Это достояние отца и матери. Отец был достаточно предусмотрителен и успел перевести деньги прежде, чем его осудили, несмотря на козни этого чванливого cunnus Норбана, который пытался ему в этом воспрепятствовать, бросив отца в тюрьму сразу после суда — еще до того, как его отправили в ссылку. Часть денег постепенно вернулась в Рим, однако не так много, чтобы вызвать лишнее любопытство. Вот почему я, как тебе известно, по сей день живу вполне скромно.

— Да уж, кому, как не мне, знать об этом! — откликнулся Друз. Он давал приют шурину со всем его семейством с тех самых пор, как Цепиону-старшему был оглашен приговор. — Кое-что меня, правда, озадачивает. Почему бы тебе не оставить состояние в Смирне?

— Нельзя, — поспешно ответил Цепион. — Отец предупреждал, что оно не останется навечно неприкосновенным ни в Смирне, ни в любом другом городе провинции Азия, где банкирское дело ведется по правилам. По его словам, нам не годится ни Кос, ни даже Родос. Из-за сборщиков налогов там все питают к Риму лютую ненависть. Отец считал, что рано или поздно против нас восстанет вся провинция.

— Пусть восстает, мы быстро овладеем ею снова, — отмахнулся Друз.

— Знаю, знаю! Но неужели ты считаешь, что во время восстания все золото, серебро, монеты и сокровища, хранящиеся в провинции Азия, останутся в неприкосновенности? Отец полагал, что восставшие первым делом обчистят банкирские конторы и храмы.

— Видимо, он был прав, — кивнул Друз. — Понятно, почему ты собираешься переместить капитал. Но почему непременно в Италийскую Галлию?

— Не весь, только часть. Другая часть пойдет в Кампанию, еще кое-что — в Умбрию и Этрурию. Есть еще такие местечки, как Массилия, Утика и Гадес… Я дойду до западной оконечности Внутреннего моря!

— Почему ты не сознаешься, Квинт, хотя бы мне, приходящемуся тебе дважды шурином? — устало спросил Друз. — Твоя сестра — моя жена, моя сестра — твоя жена. Мы так тесно связаны, что никогда не сможем друг от друга освободиться. Сознайся хотя бы мне, что речь идет именно о золоте Толозы!

— Нет, не о нем! — упрямо ответил Квинт Сервилий Цепион.

«Непробиваем, — подумал Марк Ливий Друз, пропуская родственника в садик своего дома, чудеснейшего особняка во всем Риме. — Непробиваем как скала. Гляди-ка, сидит себе на пятнадцати тысячах талантов золота, перевезенных его папашей из Испании в Смирну восемь лет назад. Папаша поднял крик, что золото украдено, мол, по пути из Толозы в Нарбон. Караван с золотом охраняли лучшие римские воины, но все они погибли. Впрочем, какое ему до этого дело? И было ли дело до погибших его отцу, наверняка организовавшему бойню? Какое там! Все, о чем они пекутся, — это их драгоценное золото. Ведь они — Сервилии Цепионы, римские Мидасы, которых можно вывести из состояния умственной спячки только одним способом — прошептав слово "золото"!»

Стоял январь года консульства Гнея Корнелия Лентула и Публия Лициния Красса; деревья в саду Ливия Друза еще не оделись листвой, однако в чудесном фонтане, окруженном статуями — творениями греческого скульптора Мирона, журчала подаваемая по трубам подогретая вода. Полотна Апеллеса, Тиманта и других греческих мастеров были убраны со стен колоннады в запасник после того, как две дочери Цепиона попытались вымазать их краской, украденной у художников, восстанавливавших фрески в атрии. Обеих примерно выпороли, однако Друз счел за благо убрать с глаз долой источник соблазна. Свежую мазню удалось соскрести, но кто поручится, не повторит ли попытку его сынишка, когда вступит в более злокозненный возраст? Бесценные коллекции произведений искусства лучше держать подальше от детей. Конечно, Сервилия и Сервилилла (домашние звали ее просто Лилла) ничего подобного больше не повторят, однако ими юное население дома наверняка не ограничится.

Его собственный род наконец-то получил продолжение, хотя не тем способом, на который он возлагал надежды; оказалось, что у них с Сервилией не может быть детей. Поэтому два года назад они усыновили младшего сына Тиберия Клавдия Нерона, вконец обедневшего, как все Клавдии, и осчастливленного возможностью увидеть своего новорожденного сына наследником богатств Ливиев Друзов. Усыновлять было принято старшего мальчика в семье, чтобы приемные родители не сомневались в его умственных способностях, крепком здоровье и добродушии. Однако Сервилия, изголодавшаяся по материнству, настояла, чтобы они больше не медлили с усыновлением. Марк Ливий Друз, беззаветно любящий жену — хотя, беря ее в жены, он не питал к ней никаких чувств, — уступил. Для того чтобы победить дурные предчувствия, он принес обильное подношение Великой Матери, надеясь, что ее благосклонность обеспечит младенцу умственное и физическое здоровье.

Женщины сидели в гостиной Сервилии, примыкающей к детской; заслышав шаги мужчин, они вышли поприветствовать их. Не состоя в кровном родстве, тем не менее они были очень схожи внешностью: обе невысоки ростом, темноволосы и темноглазы, с мелкими, правильными чертами. Ливия Друза, жена Цепиона, была более миловидной, к тому же избежала наследственного свойства — толстых ног и неуклюжей фигуры. Она отличалась большими, широко расставленными глазами, а ее ротик напоминал очертанием цветок. Нос ее был слишком мал, чтобы заслужить наивысшую оценку знатока, зато не был излишне прям, что тоже считалось изъяном, а производил впечатление некоторой курносости. Кожа ее была здоровой, талия — тонкой, грудь и бедра — достаточно пышными. Сервилия, жена Друза, казалась ее уменьшенной копией; правда, на подбородке и вокруг носа у нее имелись прыщики, ноги были коротковаты, шея — тоже.

При этом Марк Ливий Друз в своей не слишком красивой жене души не чаял, а Квинт Сервилий Цепион не любил свою красавицу. Восемь лет назад, когда образовались оба супружеских союза, дело обстояло наоборот. Мужьям было невдомек, что разгадка заключается в их женах: Ливия Друза ненавидела Цепиона и вышла за него по принуждению, тогда как Сервилия была влюблена в Друза с самого детства. Будучи представительницами римских патрицианских семей, обе женщины стали образцовыми женами в старинном духе: послушными, услужливыми, ровными и неизменно почтительными. С годами супруги разобрались друг в друге, и былое безразличие Марка Ливия Друза было побеждено вниманием, проявляемым к нему женой, ее пылкостью в любви и разделенным горем бездетности. Тем временем невысказанное обожание Квинта Сервилия Цепиона задохнулось, не выжив в атмосфере затаенной неприязни к нему жены, ее растущей холодности в постели и огорчения из-за того, что оба их ребенка оказались девочками, а новых рождений не предвиделось.

Обязательной частью программы стал визит в детскую. Друз обожал пухлощекого смуглого мальчугана, именуемого Друзом Нероном, которому вот-вот должно было исполниться два года. Цепион же едва заметно кивнул своим дочерям, те в страхе прижались к стене и встретили отца молчанием. Обе были миниатюрными копиями матери — столь же темноволосые, большеглазые и большеротые — и не могли не очаровывать, как всякие невинные дети, однако папаша не проявил к ним никакого интереса. Сервилию (ей на днях должно было исполниться семь лет) многому научила порка, которой завершилась ее попытка усовершенствовать лошадь и гроздь винограда на картине Апеллеса. Раньше на нее никогда не поднимали руку, поэтому она испытала не столько боль, сколько унижение, и научилась скорее изворотливости, нежели послушанию. Лилла была совсем другой: шаловливой, неунывающей, волевой и прямодушной. Порка была ею немедленно забыта, но не осталась без последствий: теперь отец вызывал у нее должное уважение.

Все четверо взрослых направились в триклиний, чтобы приступить к трапезе.

— Разве к нам не присоединится Квинт Поппедий? — спросил Друз у своего слуги Кратиппа.

— Я не слыхал, чтобы у него были иные намерения, господин.

— В таком случае давайте подождем его, — предложил Друз, предпочитая не замечать враждебного взгляда, брошенного на него Цепионом.

Цепион, однако, не желал, чтобы его обходили вниманием.

— Чем тебя так пленил этот страшный человек, Марк Ливий? — спросил он.

Друз окинул шурина каменным взором.

— Некоторые люди задают мне тот же вопрос, имея в виду тебя, Квинт Сервилий, — произнес он ровным голосом.

Ливия Друза ахнула и подавила нервный смешок; однако укол, как Друз и предполагал, не задел Цепиона.

— И все-таки, чем он тебе дорог?

— Тем, что он мне друг.

— Скорее он — присосавшаяся к тебе пиявка! — фыркнул Цепион. — Действительно, Марк Ливий, он ведь наживается за твой счет! Вечно заявляется без уведомления, вечно просит об услугах, вечно жалуется на нас, римлян. За кого он себя принимает?

— За италика из племени марсов, — раздался жизнерадостный голос. — Прости за опоздание, Марк Ливий, надо было тебе начать трапезу без меня, ведь я предупреждал. Впрочем, у моего опоздания есть уважительнейшая причина: я стоял по стойке смирно, выслушивая нескончаемую лекцию Катула Цезаря о вероломстве италиков.

Силон присел на ложе Друза и позволил рабу снять с него обувь и, обмыв ему ноги, натянуть на них носки. Потом он легко переместился на почетное место слева от Друза, именуемое locus consularis — «консульским»; Цепион расположился на ложе, стоявшем под прямым углом к ложу Друза, что было менее почетным, но объяснялось просто: он был не гостем, а членом семьи Друза.

— Снова клеймишь меня, Квинт Сервилий? — беззаботно осведомился Силон, приподнимая тонкую бровь и подмигивая Друзу.

Друз усмехнулся, не сводя глаз с Квинта Поппедия и чувствуя к нему куда больше привязанности, чем к Цепиону.

— Мой шурин вечно чем-нибудь недоволен, Квинт Поппедий. Не обращай на него внимания.

— Я и не обращаю, — сказал Силон, приветливо кивая обеим дамам, сидящим на стульях напротив возлежащих мужчин.

Друз и Силон встретились на поле сражения под Аравсионом после того, как битва была завершена, и землю устлали тела восьмидесяти тысяч римлян и их союзников — во многом по вине отца Цепиона. Дружба эта, зародившаяся при незабываемых обстоятельствах, с годами лишь окрепла; дополнительным ее связующим звеном стала озабоченность судьбой италийских союзников, в защиту которых оба выступали. Силон с Друзом являли собой странную пару, однако, сколько ни причитал по сему поводу Цепион, какими нотациями ни разражались уважаемые сенаторы, этого союза не удалось подорвать пока никому.

Италик Силон больше походил на римлянина, римлянин Друз — на италика. У Силона были правильной формы нос, надлежащие цвет лица и волос, правильная осанка; высокий, хорошо сложенный мужчина, он всем был бы хорош, если бы не его желтовато-зеленые глаза, смахивавшие на змеиные тем, что почти никогда не мигали. Впрочем, для выходца из племени марсов это было неудивительно, так как марсы поклонялись змеям и с детства приучали себя не мигать. Отец Силона был у марсов вождем; его сменил сын, которому на этом поприще отнюдь не помешала молодость. Состоятельный и высокообразованный, Силон имел все основания ожидать от римлян уважения, но те если не прерывали его на полуслове, то все равно взирали на него сверху вниз и относились снисходительно: ведь Квинт Поппедий не был римлянином и даже не подпадал под действие латинского права; Квинт Поппедий Силон был италиком, то есть существом низшего ранга.

Он родился на плодородных холмах в центре Апеннинского полуострова, достаточно близко от Рима — там, где разлилось Фуцинское озеро, подъем и убывание вод которого подчиняется каким-то неведомым законам, не имеющим никакого отношения к питающим его рекам и дождям; естественной преградой для врагов марсов были Апеннинские горы. Из всех италийских племен марсы были самым процветающим и многочисленным народом. Кроме того, на протяжении веков они оставались преданными союзниками Рима; марсы гордились и похвалялись тем, что ни один римский полководец, когда-либо праздновавший триумф, не обошелся без марсов и не побеждал самих марсов. И все же даже по прошествии веков марсы, подобно остальным италийским народам, не считались достойными полного римского гражданства. Соответственно они не могли претендовать на заключение контрактов с римским государством, не имели права вступать в браки с гражданами и гражданками Рима и искать защиты у римской юстиции при обвинении в тяжком преступлении. Римлянин мог запороть марса едва ли не до смерти, лишить воровским путем урожая, имущества, жены, не опасаясь преследования по закону.

Если бы Рим оставил марсов в покое хотя бы в их собственном благодатном крае, все эти несправедливости можно было бы простить. Однако и тут, как повсюду на полуострове на землях, не принадлежащих собственно Риму, сидела, как заноза, колония под названием Альба Фуценция, подчиняющаяся латинскому праву. Естественно, поселение Альба Фуценция превратилось сначала просто в городок, а потом и в крупнейший город в округе, ибо ядро его составляли полноправные римские граждане, имеющие возможность свободно вступать в деловые отношения с Римом; остальное его население пользовалось преимуществами латинского права, то есть как бы имело римское гражданство, хоть и второго сорта: на него распространялись все привилегии, отличающие полновесное гражданство, за исключением одной-единственной, так и не дарованной обладателям ius Latii, латинского права, — права голоса на римских выборах. Зато местные городские магистраты автоматически получали римское гражданство, переходившее к их прямым потомкам. Альба Фуценция выросла в ущерб древней столице марсов, Маррувию, и являлась постоянным напоминанием о различии между римлянами и италиками.

В былые времена вся Италия могла претендовать на переход под действие латинского права, а затем и на приобретение полного римского гражданства, поскольку Рим сознавал необходимость перемен и преимущества превращения всей Италии в единое римское государство. Но потом некоторые италийские племена присоединились к Ганнибалу — это произошло в те бурные годы, когда пуниец со своей армией свободно передвигался взад-вперед по Апеннинскому полуострову, — и позиция Рима стала более непреклонной, а предоставлению римского гражданства был положен конец.

Одна из причин такой перемены заключалась в растущей миграции италиков в римские и латинские поселения, а также в собственно Рим. Проживание там несло с собой присоединение к латинскому праву и даже получение полного римского гражданства. К примеру, пелигны жаловались, что лишились четырех тысяч соплеменников, переселившихся в латинский город Фрегеллы, и использовали это как предлог, чтобы не поставлять Риму солдат.

Время от времени Рим пытался что-то предпринять, чтобы покончить с проблемой массовой миграции; кульминацией этих усилий стал закон народного трибуна Марка Юния Пенна, принятый за год до восстания во Фрегеллах. Все люди, не являвшиеся гражданами Рима, были по этому закону выселены из города и его колоний; вызванный этим скандал потряс римский нобилитет до самого основания. Выяснилось, что избранный за четыре года до этого консулом Марк Перперна был на самом деле италиком, никогда не обладавшим римским гражданством!

Это вызвало немедленную реакцию среди римских заправил. Одним из главных противников наступления италиков был отец Друза, цензор Марк Ливий Друз, потворствовавший свержению Гая Гракха и отказу от его законов.

Никто не сумел бы предсказать, что сын цензора, принявший на себя роль pater familias в ранней молодости ввиду смерти отца, не успевшего отбыть своего цензорского срока, отвергнет взгляды и наставления цензора Друза. Имея за спиной безупречное происхождение, будучи членом коллегии понтификов, обладая несметным богатством, связанный кровными и семейными узами с патрицианскими родами Сервилиев Цепионов, Корнелиев Сципионов и Эмилиев Лепидов, Марк Ливий Друз-младший должен был бы стать одним из столпов ультраконсервативной фракции, преобладавшей в Сенате и, следовательно, вершившей делами Рима. То, что все произошло как раз наоборот, объяснялось чистой случайностью: в качестве солдатского трибуна Друз участвовал в битве при Аравсионе, где консуляр-патриций Квинт Сервилий Цепион отказался от совместных действий с «новым человеком» Гаем Маллием Максимом, в результате чего легионы Рима и его италийских союзников потерпели поражение от германцев в Заальпийской Галлии.

После возвращения Друза из Заальпийской Галлии в его жизни появились два новых обстоятельства: дружба с мерсийским аристократом Квинтом Поппедием Силоном и новый, более мудрый взгляд на людей одного с ним класса и происхождения, особенно на папашу Цепиона. Те не проявили ни капли уважения к воинам, сложившим головы под Аравсионом, будь то благородные римляне, союзники-италики или римские capite censi — неимущие граждане.

Это не означало, впрочем, что Марк Ливий Друз-младший тотчас проникся целями и чаяниями истинного реформатора, ибо он всегда оставался настоящим сыном своего класса. Однако он — подобно другим своим предшественникам из рядов римской аристократии — приобрел опыт, который научил его думать. Говорят, что судьба братьев Гракхов решилась тогда, когда старший, Тиберий Семпроний Гракх, выходец из высочайшего римского нобилитета, совершил в юные годы путешествие по Этрурии и убедился, что общественные земли Рима находятся в безраздельном распоряжении немногочисленных римских богатеев, которые выгоняют на поля полчища закованных в цепи рабов, а на ночь запирают их в гнусные бараки. Тогда-то Тиберий Гракх и задался вопросом: а где же мелкие римские землевладельцы, которым как будто надлежит зарабатывать здесь на жизнь и растить для армии сыновей? Тиберий Гракх всерьез задумался над этим; он был наделен острым чувством справедливости и огромной любовью к Риму.

После битвы при Аравсионе минуло семь лет. За это время Друз успел избраться в Сенат, послужить квестором в провинции Азия; поступившись собственным комфортом, взять — после постигшего папашу Цепиона позора — к себе в дом шурина с семейством; стать жрецом государственной религии; умножить свое состояние; присутствовать при прискорбных событиях, приведших к убийству Сатурнина и его соратников, и выступить вместе с Сенатом против Сатурнина, который пытался стать римским царем. За эти семь лет Друз множество раз принимал у себя в гостях Квинта Поппедия Силона, слушал его речи — и продолжал размышлять. Его сокровенным желанием было решить проклятый италийский вопрос чисто римским, сугубо мирным путем, удовлетворив обе стороны. Именно этому он и отдавал всю свою энергию, не предавая свои действия гласности до тех пор, пока не будет найдено идеальное решение.

Марс Силон оставался единственным, кому было ведомо направление мыслей Друза. Будучи весьма проницательным и осторожным человеком, Силон все же слишком откровенно высказывал собственную точку зрения — при том, что она существенно отличалась от взглядов Друза. Шесть тысяч легионеров, которыми командовал Силон под Аравсионом, погибли все, до последнего обозника, и все они были марсами, а не римлянами. Марсы дали этим людям жизнь, вооружили их, оплатили путь к полю сражения, вложили деньги, потратили время; марсы сложили головы на иоле битвы — и за все это Рим не выказал ни малейшей признательности и не подумал ничего возместить.

Друз грезил о распространении римского гражданства на всю Италию, мечтой же Силона было отделение от Рима полностью независимой, объединившей нации Италии. Когда же такая Италия возникнет — а именно на это Силон и уповал, — сплотившиеся италийские народы пойдут на Рим войной, одержат победу и вберут Рим вместе с римлянами и всеми римскими владениями в лоно новой нации.

Силон был не одинок и прекрасно знал это. За истекшие семь лет он объездил всю Италию и даже Италийскую Галлию, повсюду вынюхивая, существуют ли люди, мыслящие сходным образом, и повсюду обнаруживая, что таковым несть числа. Все они были вождями, но двух различных типов: одни, подобные Марию Игнацию, Гаю Папию Мутилу, Понтию Телезину, происходили из родовой аристократии, другие — Марк Лампоний, Публий Веттий Скатон, Гай Видацилий, Тит Лафрений — были аналогами римских «новых людей». В италийских гостиных и кабинетах велись серьезные разговоры, и то обстоятельство, что здесь звучал только латинский язык, вовсе не значило, что Риму прощены его преступления.

Концепция объединенной италийской нации, возможно, не отличалась новизной, однако никогда прежде она не обсуждалась столькими знатными италиками как нечто осуществимое. В прошлом все надежды возлагались на завоевание римского гражданства, на то, чтобы сделаться частицами Рима, который раскинулся бы по всей Италии. В партнерстве с италийскими союзниками Риму принадлежало прежде безусловное первенство. Италики мечтали перенять римские установления, мечтали, чтобы их кровь, их богатство, их земли навечно стали неотъемлемой принадлежностью Рима.

Некоторые из участников этих бесед проклинали Аравсион, однако нашлись и такие, кто видел причину бед в том, что латиняне не оказывают италикам должной поддержки, ибо возомнили себя куда более достойными людьми, нежели простые италики. Осуждающие латинян справедливо указывали на их растущее зазнайство и желание подчеркнуть приниженное положение другой части населения полуострова.

Аравсион стал, конечно же, кульминацией долгих десятилетий бесславной гибели воинов, из-за которой на полуострове все больше ощущалась нехватка мужчин; это приводило к запустению и продаже собственности в счет долгов, к тому, что все меньше людей могли усердно трудиться. Впрочем, столь же катастрофически сказывалась гибель солдат и на римлянах с латинянами, так что их нельзя было огульно обвинять во всех грехах. Самую лютую ненависть вызывали римские землевладельцы — богачи, проживавшие в Риме и имевшие обширные угодья, называемые латифундиями, где использовался исключительно рабский труд. Слишком часто римские граждане бессовестно измывались над италиками: подвергали неугодных телесным наказаниям, забирали себе чужих женщин, конфисковывали чужие земли для расширения своих.

Что конкретно привело большинство обсуждающих сей насущный вопрос к отказу от мысли вынудить Рим предоставить италикам полноценное гражданство в пользу идеи создания независимого италийского государства, было Силону не вполне ясно. Его собственная убежденность в том, что отделение от Рима является единственным верным путем, родилась после Аравсиона, однако никто из его собеседников под Аравсионом не побывал. Возможно, размышлял он, растущее желание порвать с Римом проистекает из усталости и укоренившегося ощущения, что дни, когда Рим раздавал свое бесценное гражданство, остались в прошлом и что так, как дело обстоит сейчас, оно будет идти и впредь. Оскорбления накапливались до тех пор, пока жизнь под римским владычеством не стала казаться италикам совершенно невыносимой.

Единомышленника, страстно приверженного идее отделения, Силон нашел в вожде самнитов Гае Папие Мутиле. Сам Силон питал ненависть не к римлянам и Риму, а к невзгодам своего народа; зато Гай Папий Мутил принадлежал к народу, который зарекомендовал себя самым непреклонным противником Рима еще с той незапамятной поры, когда на Соляной дороге, идущей вдоль Тибра, возникло это, тогда еще крохотное, поселение и впервые начало показывать зубы. Мутил ненавидел Рим всеми фибрами души. Ненависть эта присутствовала во всех его помыслах. То был истинный самнит, обуреваемый мечтой навечно изъять из истории всякое упоминание о римлянах. Силон был противником Рима, Мутил — его яростным врагом.

Подобно всем собраниям, участники которых разделяют общее стремление, помогающее им преодолеть все возражения и препятствия практического свойства, собрание единомышленников-италиков, сперва хотевших просто проверить, можно ли сделать что-либо и как быстро, пришло к заключению, что остается одно: начать и выиграть. Однако все до одного слишком хорошо знали Рим, чтобы воображать, будто их новая Италия может родиться на свет без войны; по этой причине никто не помышлял об объявлении независимости, полагая это делом не одного года. Вместо этого вожди италийских союзников сосредоточились на подготовке к войне с Римом. Такая война требовала огромных усилий, невероятных денежных вложений и гораздо большего войска, чем намеревались собрать вскоре после Аравсиона. Поэтому точная дата выступления не только не назначалась, но даже и не упоминалась. Пока подрастают италийские мальчики, вся без остатка энергия и наличность должны были пойти на обзаведение оружием и доспехами, чтобы впоследствии можно было помыслить об успешном исходе предстоящей войны с Римом.

Пока мало что было готово. Почти все потери италики понесли за пределами Италии, и их оружие и доспехи так и не попали домой — потому главным образом, что Рим сам собирал оружие на поле брани и, разумеется, забывал вешать на него этикетки «имущество союзников». Кое-какое оружие можно было приобрести законным путем, однако его ни в коем случае не хватило бы, чтобы вооружить сотню тысяч бойцов, которые, по мнению Силона и Мутила, потребуются новой Италии для победы над Римом. Оружие надлежало собирать тайно и без торопливости. На достижение поставленной цели уйдут годы подготовки.

В довершение трудностей все это происходило под самым носом у людей, которые, узнай они, что именно зреет, немедленно побежали бы к римлянам с доносом. Колониям, живущим по законам латинского права, доверять можно было ничуть не больше, чем настоящим римлянам. В связи с этим основная деятельность разворачивалась в бедных, заброшенных углах, вдали от римских и латинских колоний; там же пряталось оружие. Италийских предводителей повсюду подстерегали трудности и опасности. И все же оружие понемногу накапливалось; со временем началась и подготовка солдат из подрастающих италийских юношей.

Обладая всеми этими тайными знаниями, Квинт Поппедий Силон без труда включился в легкую застольную беседу, не чувствуя ни тревоги, ни вины, ибо неведающих нельзя считать обманутыми. Кто знает? Возможно, в конце концов именно Марк Ливий Друз сможет предложить окончательное решение, мирное и действенное. Случались вещи и подиковиннее!

— Квинт Сервилий покидает нас на несколько месяцев, — молвил Друз, обращаясь сразу ко всем; то была удачная возможность сменить тему.

«Неужели в глазах Ливии Друзы блеснула радость?» — подумал Силон. Он считал ее привлекательной особой, но еще не решил, к какой категории женщин ее отнести. По душе ли Ливии ее существование, любит ли она Цепиона, нравится ли ей жить в доме у брата? Инстинкт подсказывал ему отрицательный ответ на эти вопросы, однако уверенности у него не было. Потом Ливия Друза вылетела у него из головы, поскольку Цепион заговорил о своих намерениях.

— …Патавий, особенно Аквилея. Железо из Норика — я попытаюсь приобрести железные концессии в Норике — пойдет в плавильные цеха Патавия и Аквилеи. Самое главное то, что эти области на востоке Италийской Галлии лежат неподалеку от густых смешанных лесов — отличного сырья для получения угля. Агенты докладывают, что тамошние леса из берез и вязов так и просятся под топор.

— Понятно, что на расположение плавилен влияет наличие железа, — с интересом присоединился к разговору Силон. — Поэтому Пизы и Популоний и стали городами, где выплавляют железо. Ведь железо доставляется туда прямиком из Ильвы, не так ли?

— Заблуждение, — убежденно произнес Цепион. — Наоборот, Пизы и Популоний сделали центрами по выплавке стали хорошие леса. То же верно и в отношении востока Италийской Галлии. Производство древесного угля — это целая промышленность, а в плавильном деле его потребляется в десять раз больше, чем самого железа. Поэтому мой проект по развитию восточной части Италийской Галлии состоит в создании не только плавильного, но и угольного производства и соответствующих поселений. Я куплю землю, на которой можно строить жилища и мастерские, а потом уговорю кузнецов и угольщиков переселиться в мои городки. Работать гораздо легче, когда вокруг трудятся коллеги.

— Но не слишком ли сильна будет конкуренция между одинаковыми мастерскими, не убьет ли она все дело? Легко ли им будет находить сбыт? — спросил Силон, скрывая растущее возбуждение.

— Не вижу, чем бы это могло быть вызвано, — ответил Цепион, серьезно подготовившийся к поездке и набравшийся удивительно много премудрости. — Предположим, praefectus fabrum, вооружающий армию, ищет десять тысяч кольчуг, десять тысяч шлемов, десять тысяч мечей и кинжалов, десять тысяч копий. Уж наверное, он отправится туда, где можно, выйдя из двери одной кузницы, тут же зайти в другую, а не рыскать по задворкам в поисках одной-единственной на весь город. Владельцу плавильни, у которого трудятся, скажем, десять свободных подмастерьев и десять рабов, тоже будет проще сбывать свои изделия: ему не придется кричать о себе на весь город.

— Ты прав, Квинт Сервилий, — задумчиво произнес Друз. — Современной армии и впрямь требуется то, другое и третье в количестве десяти тысяч штук, причем неотложно. В былые времена, когда армия состояла из состоятельных людей, все было проще. На семнадцатилетие отец дарил сыну кольчугу, шлем, меч, кинжал, щит и шпоры; мать одаривала его солдатскими сапогами, чехлом для щита, вещевым мешком, пером из конского волоса и сагумом; сестры вязали для него теплые чулки и шесть-семь туник. Все это имущество оставалось при нем всю его боевую жизнь, а в большинстве случаев по прошествии ратных лет он передавал его по наследству сыну или внуку. Однако с той поры, как Марий стал набирать в наши армии нищее отребье, девять из десяти новобранцев не имеют денег даже на платок, которым повязывают шею, чтобы не поцарапаться о кольчугу; матери, отцы и сестры и подавно не в состоянии собрать своих воинов должным образом. Внезапно оказалось, что наши армии так же лишены всего необходимого для войны, как мирные жители в былые времена. Спрос превысил предложение — однако надо же где-то добывать все необходимое! Не можем же мы отправлять наших легионеров в бой голыми и безоружными!

— Вот и ответ на один давно занимавший меня вопрос, — сказал Силон. — Я все недоумевал, почему столько отставных ветеранов осаждают меня с просьбами о займе для постройки кузницы! Ты совершенно прав, Квинт Сервилий. Успеет вырасти целое поколение, прежде чем твои железоделательные центры смогут заняться не военной амуницией, а чем-то иным. Скажем, я, вождь племени, в замешательстве чешу в затылке, пытаясь придумать, где бы раздобыть оружия и доспехов для легионов, которые Рим неминуемо потребует у нас в ближайшем будущем. То же относится и к самнитам, а также ко всем остальным италийским народам.

— Добавь еще Испанию, — подсказал Цепион, довольно жмурясь: ведь он превратился в центр почтительного внимания — новое для него ощущение. — Старые карфагенские шахты вблизи Ороспеды давно исчерпали запасы древесины, зато новые шахты закладывают в покрытых лесами краях.

— Сколько пройдет времени, прежде чем твои железные городки начнут производство? — спросил Силон как бы между прочим.

— В Италийской Галлии — годика два. Разумеется, — поспешил Цепион с оговоркой, — я не буду иметь ничего общего ни с самим производством, ни с его продукцией. Я не стану вызывать на себя гнев цензоров. Лично я намерен построить городки, а потом собирать ренту — вполне достойное дело для сенатора.

— Весьма похвально, — иронически отозвался Силон. — Надеюсь, твои городки будут стоять на полноводных реках, а не только вблизи лесов.

— Только на судоходных реках, — пообещал Цепион.

— Галлы — умелые кузнецы, — сказал Друз.

— Однако недостаточно организованные, чтобы благоденствовать, как могли бы. — Сказав это, Цепион самодовольно ухмыльнулся; подобное выражение появлялось на его физиономии все чаще. — Вот когда я их организую, дело пойдет на лад.

— Коммерция — твое сильное место, Квинт Сервилий, теперь я это ясно вижу, — польстил ему Силон. — Тебе бы надо бросить Сенат и стать всадником. Вот тогда ты мог бы быть хозяином и плавилен, и угледелательных цехов.

— Чтобы иметь дело с простонародьем? — в ужасе вскричал Цепион. — Нет уж, пускай этим занимаются другие.

— Но рентную плату ты станешь взимать лично? — лукаво спросил Силон, не отрывая глаз от пола.

— Нет, разумеется! — взревел Цепион, заглатывая наживку. — Я собираюсь открыть в Плаценции небольшую контору, которая как раз этим и займется. Твоей двоюродной сестре Аврелии, Марк Ливий, прощают то, что она самостоятельно взимает со своих жильцов квартирную плату, однако я нахожу это занятие не соответствующим хорошему тону.

Когда-то одного упоминания об Аврелии хватило бы, чтобы у Друза отчаянно забилось сердце, ибо он был среди самых настойчивых претендентов на ее руку. Однако теперь, когда он по-настоящему полюбил жену, он нашел в себе силы улыбнуться шурину и небрежно бросить в ответ:

— К Аврелии бессмысленно подходить с общими мерками. Она сама знает себе цену. Что до ее тона, то я нахожу его безупречным.

Все время разговора женщины сидели молча, не порываясь вставить даже словечко, — не потому, что им нечего было сказать, а скорее по той причине, что их вмешательство не было принято поощрять. Впрочем, они привыкли сидеть безмолвно.

После трапезы Ливия Друза извинилась, сославшись на неотложные дела, и оставила Сервилию сидеть в детской с маленьким Друзом Нероном. Было очень темно и холодно, поэтому Ливия велела слуге принести плед; завернувшись в него, она прошла через атрий и устроилась в лоджии, где никому не придет в голову искать ее и где она могла насладиться хотя бы часом одиночества, которого ей сейчас так недоставало.

Значит, уезжает! Наконец-то! Даже став квестором, он избрал себе должность, не требовавшую отъезда из Рима; за все три года, что его отец прожил в Смирне в изгнании, пока не умер, Цепион ни разу не отправился туда навестить родителя. Если не считать короткого перерыва в первый год их брака, когда он, будучи военным трибуном, побывал в битве при Аравсионе, из которой вышел живым-невредимым (что вызвало кое у кого подозрения), Квинт Сервилий Цепион ни разу не оставлял жену одну.

Что за мысли обуревают мужа в данный момент, Ливия Друза не знала и не хотела знать; главное, что это были мысли, связанные с отъездом. По всей видимости, его финансовое благополучие наконец оказалось под угрозой, поэтому он просто вынужден что-то предпринять, чтобы улучшить его. Впрочем, за прошедшие годы Ливия Друза неоднократно задавала себе вопрос, так ли в действительности беден ее супруг, как следует из его жалоб. Она недоумевала, как ее брат мирится с их присутствием. Ведь теперь он не только перестал быть хозяином в собственном доме, но и был вынужден снять с видного места свою гордость — бесценную коллекцию живописи! Какой ужас это нагнало бы на их отца! Он-то возвел этот огромный дом только для того, чтобы получше развесить свои картины! «О Марк Ливий, зачем ты заставил меня выйти за него?»

Восемь лет супружества и двое детей не примирили Ливию Друзу с ее участью. Правда, худшим временем были первые годы, когда ей казалось, что она проваливается в бездну; потом, достигнув самого дна, она научилась сносить свое несчастье. В ее голове по-прежнему звучали слова брата, произнесенные тогда, когда ему наконец удалось сломить ее сопротивление:

«Надеюсь, что ты станешь вести себя по отношению к Квинту Сервилию так, как вела бы себя любая молодая женщина, для которой брак желанен. Ты дашь ему понять, что всем довольна, и будешь относиться к нему с неизменным почтением, уважением, пониманием, заботой. Ни разу — даже оставшись с ним с глазу на глаз в спальне, когда станешь его женой, — ты не намекнешь, что он не является твоим избранником».

Друз подвел ее тогда к священному углу в атрии, где проживали семейные боги — хранительница очага Веста, боги кладовой Пенаты, семейные Лары — и вынудил дать страшную клятву, что она исполнит его волю. Ненависть, которой она тогда воспылала к брату, давно прошла. Этому способствовало повзросление и открытие в Друзе ранее неведомых ей черт.

Друз, запомнившийся ей по детству и отрочеству, был жестким, отчужденным, совершенно к ней равнодушным — о, как она его боялась! Лишь после краха и изгнания свекра она поняла, что представляет собой Друз на самом деле. Правильнее было сказать, что Друза изменила битва при Аравсионе, а также родившееся в его душе чувство к жене. Он смягчился, стал куда более доступен, хотя никогда не заговаривал о том, как заставил сестру выйти за Цепиона, и не освобождал ее от клятвы. Более всего ее восхищала в нем его преданность ей, сестре, и шурину Цепиону: ни по его речам, ни по виду нельзя было сказать, что он тяготится их присутствием у себя в доме. Именно поэтому такой неожиданностью стал для нее выпад брата против Цепиона, когда тот пренебрежительно отозвался о Квинте Поппедии Силоне.

Как красноречив был нынче Цепион! Оказалось, что в разговоре на интересующую его тему он способен проявлять энтузиазм и логику; как выяснилось, он может быть деловым человеком. Возможно, Силон и прав: Цепион по природе — всадник, истинный коммерсант. Планы его выглядели заманчиво. Их прибыльность не вызывала сомнений. О, как чудесно было бы зажить в собственном доме! Ливия Друза уже давно только об этом и мечтала.

С лестницы, связывающей лоджию с тесными помещениями для слуг в нижней части дома, раздался громкий смех. Ливия Друза вздрогнула, съежилась и втянула голову в плечи на тот случай, если слуги пробегут через лоджию, направляясь к атрию. И действительно, в дверях появилась кучка слуг. Они хохотали и болтали по-гречески, да так бойко, что Ливия Друза не смогла понять, в чем смысл шутки. Надо же, сколько счастья! Откуда оно? Что такое есть у них, чего лишена она? Ответ прост: свобода, римское гражданство, право самостоятельно строить жизнь. Они получают за свой труд плату, в отличие от нее; они богаты друзьями — не то что она; они могут общаться друг с дружкой, как им вздумается, не опасаясь критики и чужого вмешательства, — ей этого не видать как своих ушей. Ответ был не вполне верен, однако это Ливию Друзу нисколько не занимало; с ее точки зрения, дело обстояло именно так.

Слуги не заметили ее, и Ливия Друза удовлетворенно вздохнула. Уже отмеченная щербинкой луна взошла достаточно высоко, чтобы осветить город Рим. Ливия выпрямилась на мраморной скамье, оперлась руками о балюстраду и окинула взглядом Римский Форум. Дом Друза на Палатине находился как раз на углу кливуса Победы, поэтому отсюда открывался великолепный вид на Форум. Прежде город просматривался далеко и при взгляде влево, где долго пустовала земля Флакков, однако теперь Квинт Лутаций Катул Цезарь возвел там огромный портик, чьи колонны заслоняли вид. В остальном же все оставалось по-прежнему. Чуть ниже дома Друза высилось жилище великого понтифика Гнея Домиция Агенобарба с его великолепными лоджиями.

Ночной Рим был свободен от дневной суеты, его сочные краски сейчас померкли, канули в тень. Город, однако, не спал; повсюду в темных проулках потрескивали факелы, громыхали по мостовой повозки, мычали волы: владельцы римских лавок, пользуясь отсутствием толп, именно по ночам пополняли запасы товаров. Кучка подвыпивших мужчин брела по открытому пространству Нижнего Форума, распевая песенку — естественно, о любви. Внушительная группа рабов с великой осторожностью тащила на плечах носилки с тщательно задернутыми занавесками, преодолевая расстояние между базиликой Семпрония и храмом Кастора и Поллукса: по-видимому, какая-то знатная дама возвращалась домой после затянувшегося пребывания в гостях. Где-то пронзительно мяукнул влюбленный кот, ему ответила лаем дюжина собак; шум развеселил пьяных, один из которых потерял от воодушевления равновесие и шлепнулся наземь; падение было встречено шуточками его приятелей.

Взор Ливии Друзы вернулся к лоджиям, опоясывающим дом Домиция Агенобарба. В этом взоре присутствовала неизбывная тоска. Очень давно — теперь ей казалось, что это случилось и вовсе в незапамятные времена, по крайней мере еще до замужества, — ее отлучили от любых компаний, даже от подруг ее возраста, и ей пришлось заполнять опустевшую жизнь книгами и мечтать о любви некоего незнакомца. В те дни она сиживала здесь же, греясь на солнце, и следила за балконом чужого дома, дожидаясь, когда на нем появится высокий рыжеволосый юноша, к которому ее влекло так сильно, что она насочиняла про него кучу небылиц, одна причудливее другой; ей грезилось, что он — царь Одиссей из Итаки, а она — верная царица Пенелопа, ждущая его возвращения. За долгие годы ей удалось взглянуть на него всего несколько раз — он был редким визитером в дом Агенобарба, однако и этого оказалось достаточно, чтобы поддерживать в ее душе любовное пламя, которое не потухло и после замужества, сделав ее существование еще более невыносимым. Она не знала, кто он такой — во всяком случае, не один из Домициев Агенобарбов, ибо та семейка отличалась низким ростом. Каждая патрицианская семья имела присущие только ей внешние черты, поэтому Ливия могла не сомневаться, что перед ней не Агенобарб.

Ей не дано было забыть и того дня, когда рассеялись ее иллюзии. Это произошло как раз тогда, когда ее свекор был обвинен народным собранием в измене; управляющий в доме ее брата Кратипп увел ее вместе с маленькой Сервилией на другую сторону Палатина, подальше от дома Сервилия Цепиона.

Какой это был ужасный день! Именно тогда, глядя на Сервилию и Друза, Ливия впервые поняла, что жена может быть мужу соратницей. Ей открылось, что женщин порой приглашают к участию в семейных дискуссиях. Первый раз в жизни она попробовала неразбавленное вино. А чуть погодя, когда улеглось волнение, Сервилия назвала рыжеволосого Одиссея из дома у подножия холма по имени: Марк Порций Катон Салониан. Не царь, даже не патриций, а просто внук крестьянина из Тосканы и правнук раба-кельтибера…

— Вот ты где! — неожиданно раздался голос Цепиона. — Что ты делаешь тут, на таком холоде, женщина? Иди в дом!

Ливия Друза встала и послушно направилась в ненавистную постель.

* * *

В конце февраля Квинт Сервилий Цепион наконец-то отбыл, сказав Ливии Друзе, что возвратится не раньше чем через год, а то и позже. Сперва это удивило ее, но потом он разъяснил, что столь долгое отсутствие совершенно необходимо, так как, вложив все деньги в проект в Италийской Галлии, он просто вынужден будет лично надзирать за ходом его реализации. Перед этим он проявил к жене усиленное внимание в постели, говоря, что мечтает о сыне; забеременев, она получит занятие на время его отсутствия. В первые годы замужества близость с мужем была для нее источником огорчений, однако с тех пор, как ей было открыто имя ее обожаемого рыжеволосого Одиссея, любовные упражнения Цепиона превратились для нее просто в утомительное неудобство, в котором хотя бы не было места жгучему отвращению. Ничего не сказав мужу о том, чем собирается заняться в его отсутствие, Ливия Друза простилась с ним; лишь выждав неделю, она вызвала брата на серьезный разговор.

— Марк Ливий, я хочу попросить тебя о большой услуге, — начала она, усевшись в кресло для клиентов. Ей было странно сидеть в нем, и она усмехнулась. — О боги! Знаешь ли ты, что я впервые сижу на этом месте с тех пор, как ты уговорил меня выйти замуж за Квинта Сервилия?

Оливковое лицо Друза потемнело. Он опустил глаза и уставился на свои пальцы.

— Это было восемь лет назад, — молвил он невыразительным тоном.

— Да, именно так, — подтвердила она и снова усмехнулась. — Однако я сижу здесь не для того, чтобы обсуждать события восьмилетней давности, брат мой. Я прошу тебя об услуге.

— Если оказать ее тебе в моих силах, Ливия Друза, я буду только польщен, — ответил он, благодарный ей за то, что она не собирается упрекать его за старые грехи.

Он бесчисленное число раз порывался просить у нее прощения за допущенную им страшную ошибку. То, что она непоправимо несчастна, не ускользало от его внимания, и он вынужден был сознаться самому себе, что она-то сразу по достоинству оценила несносный характер Цепиона. Однако гордыня сковывала его язык; кроме того, его не оставляла мысль, что, выйдя за Цепиона, она по крайней мере не пошла по стопам своей матери. Та была страшной женщиной, о которой постоянно судачили, что ее бросил очередной любовник.

— Итак? — поторопил Друз сестру, видя, что она медлит.

Ливия нахмурилась и, облизав губы, подняла на брата свои прекрасные очи.

— Марк Ливий, — заговорила она, — я давно уже чувствую, что мы с мужем злоупотребляем твоим гостеприимством.

— Ты ошибаешься, — поспешно ответил он. — Если я помимо воли сделал нечто, что могло создать у тебя такое впечатление, то прими мои извинения. Поверь мне, сестра, ты всегда была — и будешь — дорогой гостьей в моем доме.

— Благодарю. Однако то, что я сказала, — непреложный факт. Вы с Сервилией никогда не имели возможности пожить просто вдвоем, чем, возможно, и объясняется то обстоятельство, что она никак не может зачать.

— Очень сомневаюсь, — смущенно отозвался Друз.

— А я в этом уверена. — Ливия наклонилась вперед, решив говорить начистоту. — Сейчас спокойные времена, Марк Ливий. На тебе не лежит бремя государственных обязанностей, а маленький Друз Нерон живет у тебя достаточно долго, чтобы возможность появления у вас собственного ребенка стала куда реальнее. Так говорят старухи, и я верю им.

Выслушивать все это было для него тягостно.

— Пожалуйста, переходи к сути! — взмолился Друз.

— Суть заключается в том, что на время отсутствия Квинта Сервилия я хотела бы перебраться вместе с детьми за город. У тебя вблизи Тускула есть вилла, путь до которой отнимает от силы полдня. Там никто не живет уже много лет. Пожалуйста, Марк Ливий, отдай ее пока мне! Позволь пожить самостоятельно!

Он пристально вглядывался в ее лицо, пытаясь найти признаки того, что она замыслила нечто неблаговидное, однако так ничего и не обнаружил.

— Ты советовалась с Квинтом Сервилием?

Не отводя от него пристального взгляда, Ливия Друза твердо ответила:

— Конечно.

— Но он мне об этом ничего не говорил.

— Невероятно! — Она улыбнулась. — Но вполне в его духе.

Ее ответ вызвал у него смех.

— Что ж, сестра, не вижу, почему я должен возражать, раз Квинт Сервилий дал свое согласие. Ты права, Тускул находится совсем недалеко от Рима. Я вполне могу приглядывать за тобой и там.

Просиявшая Ливия Друза рассыпалась в благодарностях.

— Когда ты хочешь уехать?

Она встала.

— Немедленно. Могу я поручить Кратиппу организовать сборы?

— Конечно! — Он откашлялся. — Если честно, Ливия Друза, нам будет тебя недоставать. И твоих дочерей — тоже.

— Это после того, как они пририсовали лошадке лишний хвост и заменили виноградную гроздь аляповатыми яблоками?

— То же самое мог бы учинить и Друз Нерон, только годом-другим позже. Если разобраться, то нам еще повезло: краска не успела засохнуть, так что картины остались неповрежденными. Отцовская коллекция гораздо лучше сохранится на чердаке; пусть там и лежит, пока все дети не вырастут.

Он тоже встал; они вместе проследовали вдоль колоннады к гостиной хозяйки дома, где Сервилия хлопотала над прялкой, с которой должно было сойти одеяльце для новой кроватки Друза Нерона.

— Наша сестра собралась нас покинуть, — сообщил Друз, входя. Он увидел, какое смятение — и какую радость, смешанную с чувством вины, — испытала при этой новости его жена.

— Как это печально, Марк Ливий! Почему же?

Однако Друз поспешил ретироваться, предоставив сестре самой объяснять свои резоны.

— Я отвезу девочек на виллу в Тускуле. Мы поживем там до возвращения Квинта Сервилия.

— Вилла в Тускуле? — переспросила Сервилия Цепиона. — Но, милая моя Ливия Друза, это же полуразрушенная лачуга! Кажется, она принадлежала еще первому Ливию. Там нет ни ванны, ни туалета, ни пристойной кухни, да и тесно там!

— Все это неважно, — ответила Ливия Друза. Взяв Сервилию за руку, она приложила ее ладонь к своей щеке. — Дорогая хозяйка дома, я готова жить среди руин, лишь бы тоже где-то чувствовать себя хозяйкой! Говорю это не для упрека и не для того, чтобы тебя обидеть. С первого дня, когда твой брат и я переехали к вам, ты вела себя безупречно. Но пойми и меня! Мне хочется иметь собственный дом. Я не хочу больше, чтобы слуги обращались ко мне «dominilla»; мне хочется, чтобы они слушались меня, — а это невозможно здесь, где вся прислуга знает меня с самого детства. Мне необходим клочок земли, по которому можно свободно гулять, я жажду глотнуть немного свободы от этого проклятого города. О, пойми же меня, Сервилия!

По щекам хозяйки дома скатились две слезинки, губы ее дрогнули.

— Я понимаю, — выдавила она.

— Не горюй, наоборот, порадуйся за меня!

Они обнялись.

— Сейчас же схожу за Марком Ливием и Кратиппом, — скороговоркой произнесла Сервилия, откладывая работу и закрывая прялку от пыли. — На одном я настаиваю: надо нанять строителей, которые превратят эту древнюю виллу в подходящее для тебя жилье.

* * *

Однако Ливия Друза не пожелала ждать. Уже через три дня она собрала дочерей, связки книг, прихватила немногочисленных слуг Цепиона и отправилась в Тускул.

Она не заглядывала туда с детства. Там мало что изменилось: все тот же оштукатуренный домик, желтый, как желчь, почти без сада и надворных построек, душный и темный, лишенный перистиля. Однако оказалось, что брат не теряет времени даром: вокруг уже расхаживали люди, привезенные местным подрядчиком; сам он тоже оказался тут как тут и, почтительно поприветствовав новую хозяйку, пообещал, что уже через два месяца дом превратится в уютное гнездышко.

Самостоятельная жизнь Ливии Друзы началась в хаосе, хоть и не бесцельном: она задыхалась от пыли штукатурки, глохла от стука молотков, визга пил, постоянно выкрикиваемых команд и перебранок на сочной латыни тускуланцев, которые, живя в каких-то пятнадцати милях от Рима, редко туда наведывались. Дочери отреагировали на перемену обстановки в полном соответствии со своими характерами: Лилла, которой было четыре с половиной года, была зачарована кипящей в доме работой, а сдержанная и замкнутая Сервилия жила здесь в страхе — перед новым домом, звуками, собственной матерью. Однако настроение Сервилии не передавалось окружающим, а вдохновенное участие Лиллы в происходящем усугубляло хаос.

Доверив дочерей старой няньке, одновременно бывшей наставницей Сервилии, Ливия Друза следующим же утром отправилась на прогулку, чтобы полюбоваться красотой зимнего пейзажа и насладиться сельским покоем, сама не веря, что ей удалось сбросить оковы длительной неволи. На календаре была весна, однако зима еще не думала отступать. Великий понтифик Гней Домиций Агенобарб не настоял на том, чтобы коллегия понтификов, исполняя свой долг, следила за тем, чтобы календарный сезон соответствовал природному. В этом году в Риме и его окрестностях зима выдалась мягкой, снег почти не выпадал, Тибр не замерз. В то утро мороза не было, ветер напоминал дыхание спящего, под ногами шелестела свежая трава.

Ливия Друза чувствовала себя счастливее, чем когда-либо в жизни. Она прошла по заросшему саду, перелезла через низкую каменную стену, обошла поле, по которому уже успел пройтись плуг, преодолела еще одну стену и оказалась на овечьем выгоне. Косматые безмозглые создания шарахнулись от нее, когда она попыталась их подманить; улыбаясь, Ливия Друза продолжила путь.

За выгоном она нашла выкрашенный белой краской межевой камень, а неподалеку — маленькое святилище, обагренное еще не просохшей кровью жертвенного животного. С нижних веток стоящего тут же дерева свисали и деревянные куколки, и шары, и головки чеснока; все это, судя по виду, находилось здесь уже давно. Ливия Друза с любопытством взялась за перевернутый вверх дном глиняный кувшин, но тут же поспешно выронила его: под кувшином разлагались останки козла.

Будучи горожанкой, она не поняла, что двигаться дальше — значит вторгнуться на чужую территорию, чей хозяин усердно ублажает богов своей земли. Она продолжила путь. При виде первого же желтого крокуса Ливия Друза опустилась на колени, любуясь цветком, а потом, выпрямившись, посмотрела на окружающие деревья новым взглядом: ей казалось сейчас, что и деревья, и все живое создано для нее одной.

На ее пути встал яблонево-грушевый сад; груши были собраны не полностью, и Ливия Друза не избежала соблазна сорвать одну. Груша оказалась настолько сладкой и сочной, что она мигом перепачкала руки. До ее слуха донеслось журчание воды, и она пошла на звук, раздвигая ветви, пока не наткнулась на ручей. Вода в нем была обжигающе-ледяной, однако она отважно сполоснула в ней руки, а потом со счастливым смехом подставила их солнцу. Сняв с себя накидку, Ливия Друза, стоя у ручья на коленях, сложила ее треугольником и перекинула через руку. И тогда, поднявшись на ноги, она увидела его.

Перед этим он читал. Свиток он держал в левой руке, но пергамент успел снова завернуться, поскольку он совершенно забыл о нем, всматриваясь в женщину, вторгнувшуюся в его сад. Царь Одиссей из Итаки! Встретившись с ним глазами, Ливия Друза затаила дыхание, ибо это были настоящие одиссеевы глаза — огромные, серые, прекрасные.

— Здравствуй, — произнесла она, улыбаясь ему без тени смущения. Она так много лет наблюдала за ним с балкона, что сейчас он и впрямь показался ей возвратившимся из скитаний странником, мужчиной, знакомым ей ничуть не хуже, чем Одиссей — Пенелопе. Прижимая к груди сложенную шаль, она зашагала к нему, продолжая улыбаться. — Я украла грушу, — сказала Ливия Друза. — Какая вкусная! Я и не знала, что груши висят на ветках так долго. Если я и покидаю Рим, то летом, и сижу на берегу моря, а это совсем другое дело.

Он ничего не ответил, а лишь наблюдал за ее приближением своими сверкающими серыми глазами.

«Я по-прежнему люблю тебя! — кричала ее душа. — Люблю по-прежнему! Для меня не важно, что ты — потомок раба и крестьянки. Я тебя люблю! Подобно Пенелопе, я уже давно забыла, что такое любовь. Но вот ты снова передо мной через столько лет, и любовь проснулась!»

Остановилась она уже слишком близко от него, чтобы их встречу можно было назвать случайной встречей незнакомых людей; его обдало жаром, охватившим ее тело, огромные черные глаза, смотревшие на него в упор, горели любовью. Он сделал то, чего при таких обстоятельствах уже не мог не сделать: преодолел то небольшое расстояние, которое все еще разделяло их, и обнял ее. Ливия подняла лицо, закинула руки ему на шею, и они поцеловались с не сходящими с уст улыбками. Они были давними друзьями, давними возлюбленными, мужем и женой, не видевшимися два десятка лет, разделенные чужими кознями, божественные и бесконечно земные. Их встреча была долгожданным триумфом любви.

Его сильное, уверенное прикосновение сказало ей все; ей не было нужды подсказывать ему, как обнимать и ласкать ее; он был — всегда был! — властелином ее сердца. Торжественно, подобно ребенку, демонстрирующему свое бесценное сокровище, она обнажила для него свою грудь, а потом стала снимать одежду с него; он расстелил на земле ее шаль, и она улеглась рядом с ним. Дрожа от наслаждения, она целовала его шею и мочки ушей, сжимала ладонями его щеки, тянулась губами к его губам, осыпала его порывистыми ласками, шептала из уст в уста слова любви.

Сладкий и сочный плод, тонкие веточки, тянувшиеся к ней на фоне голубого неба, острая боль от ненароком зацепившихся за ветку волос, крохотная пташка с прижатыми к тельцу крылышками, приклеившаяся к щупальцу облачка, наполняющий душу восторг, рвущийся наружу и наконец-то находящий себе дорогу, — о, какой это был экстаз!

Они лежали на шали много часов подряд, согревая друг друга, улыбаясь друг другу глупыми улыбками, удивляясь счастью взаимного обретения, невиновные в грехопадении, упивающиеся сотнями маленьких открытий.

Любовные утехи сменялись разговорами. Ливия узнала, что ее «незнакомец» женат — на некоей Куспии, дочери публикана; сестра его выдана замуж за Луция Домиция Агенобарба, младшего брата великого понтифика. Для того чтобы собрать денег на приданое для сестры, пришлось пойти на такие огромные расходы, что единственным выходом стала женитьба на этой Куспии, дочери сказочно богатого человека. У них еще не было детей — потому, должно быть, что он не находил в жене ничего способного вызвать любовь или восхищение; та уже жаловалась отцу, что он избегает ее.

Ливия Друза рассказала ему о себе, и Марк Порций Катон Салониан примолк.

— Ты сердишься? — спросила она его, приподнимаясь и тревожно глядя на него.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Как я могу сердиться, когда боги ответили на мои молитвы? Ведь они прислали тебя сюда, на землю моих предков, специально для меня. Я понял это, как только увидел тебя у ручья. Если ты связана с таким множеством могущественных семей, то это просто еще один знак милости свыше, которой я оделен.

— Ты действительно не знал, кто я такая?

— Совершенно! — расстроенно ответил он. — Никогда в жизни тебя не видел.

— Ни разу? Неужели ты никогда не замечал меня на балконе дома моего брата, что стоит выше дома Гнея Домиция?

— Никогда!

— А я столько раз видела тебя за много лет!

— Польщен, если увиденное пришлось тебе по сердцу.

Она прижалась к его плечу.

— Я влюбилась в тебя, когда мне было шестнадцать лет.

— Как привередливы боги! — воскликнул он. — Если бы я хоть раз поднял глаза и увидел тебя, то не покладал бы усилий, пока ты не стала бы моей женой. У нас народилась бы куча детей, и мы не оказались бы в таком ужасном положении.

Они инстинктивно стиснули друг друга в объятиях, чувствуя одновременно наслаждение и горечь.

— Какой ужас! Вдруг они узнают? — прошептала она.

— Согласен.

— Это несправедливо.

— Тоже согласен.

— Они не должны узнать о нас, никогда, слышишь, Марк Порций?

Он поморщился:

— Мы должны гордиться нашей любовью, а не стыдиться ее.

— Мы и так гордимся, — серьезно ответила Ливия Друза. — Пусть сложившиеся обстоятельства корежат все на свой лад, я все равно горда.

Он сел и обхватил руками колени.

— Я тоже горд.

После этого он снова обнял ее и не выпускал, пока она не оттолкнула его, потому что ей хотелось рассмотреть его чудесное сложение, его длинные руки и ноги, гладкую безволосую кожу; редкие волоски на его теле были так же рыжи, как его голова. Тело было мускулистым, лицо костлявым. Настоящий Одиссей! Во всяком случае, ее Одиссей должен был быть именно таким.

* * *

Они расстались под вечер, договорившись, что встретятся на том же месте и в то же время на другой день. Прощание настолько растянулось, что, вернувшись, Ливия уже не застала строителей — те разошлись, сделав намеченное за день. Ее слуга Мопс уже подумывал, не отрядить ли людей на поиски госпожи. Но Ливию Друзу обуревало такое счастье, она ощущала такой подъем, что подобные мелочи не коснулись ее внимания. Стоя перед Мопсом в предзакатном свете и растерянно моргая, она даже не подумала объясниться или попросить извинения.

Вид ее был ужасен: испачканные землей и собравшие немало травы волосы свисали на спину, одежда тоже была обильно испачкана, разодранные сандалии она несла за ремешки, грязны были также ее руки и лицо, ноги покрывала корка грязи.

— Госпожа, госпожа, что случилось? — причитал слуга. — Ты оступилась?

К Ливии Друзе вернулась способность соображать.

— Да, Мопс, я упала, — беззаботно ответила она. — На страшную глубину, и все-таки осталась жива.

Завидя сбегающихся слуг, она шмыгнула в дом. В ее комнату был внесен старый медный таз с теплой водой. Лилла, рыдавшая из-за отсутствия матери, ушла, подгоняемая нянькой, чтобы съесть остывший обед, однако Сервилия, никем не замеченная, не отставала от матери ни на шаг. Она стояла в тени, когда служанка, расстегнувшая на Ливии Друзе все застежки, зацокала языком, удивляясь, как грязно тело хозяйки: оно оказалось еще в более плачевном состоянии, нежели одежда.

Стоило служанке отвернуться, чтобы проверить, достаточно ли согрелась вода, обнаженная Ливия Друза, отбросив смущение, так медленно и сладострастно заложила руки за голову, что девочка, подглядывавшая из-за двери, поняла значение этого жеста — пусть пока что на подсознательном уровне, ибо для осознания подобных вещей она еще была слишком мала. Руки Ливии Друзы скользнули вниз вдоль бедер, а затем подперли снизу большие груди. Она с блаженной улыбкой провела по соскам большими пальцами, потом шагнула в таз и повернулась к служанке спиной, чтобы та могла лить воду ей на спину. Никем не замеченная, ее дочь выскользнула из комнаты.

За обедом — Сервилии было позволено обедать с матерью — Ливия Друза с восторгом расписывала, что за чудесную грушу она съела, какой прекрасный крокус нашла в траве, какие чудные куколки висели на ветвях межевого святилища, какой быстрый ручей попался ей на пути и какое страшное падение со скользкого берега ее поджидало. Сервилия ела с изяществом, ничем не выдавая своих чувств. Чужой человек, заглянувший к ним, принял бы скорее мать за беззаботное дитя, а дочь — за обеспокоенную взрослую.

— Мое счастливое настроение тебя удивляет, Сервилия? — спросила мать наконец.

— Да, это очень странно, — сдержанно ответила дочь.

Ливия Друза наклонилась к ней над маленьким столиком, за которым они сидели вдвоем, и убрала прядь черных волос с лица дочери, впервые в жизни проявив неподдельный интерес к этой миниатюрной копии ее самой.

— Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, — проговорила Ливия Друза, — моя мать никогда не обращала на меня внимания. А все Рим! Лишь недавно я поняла, что он оказывает такое же влияние на меня. Вот почему я оставила город. Мы будем жить сами по себе до возвращения отца. Я счастлива, потому что свободна, Сервилия! Я способна забыть Рим.

— А мне Рим нравится, — сказала Сервилия, облизываясь при виде разнообразных блюд. — У дяди Марка повар лучше.

— Мы найдем повара тебе по вкусу, если это твоя главная беда. Это — твоя главная беда?

— Нет. Строители — они еще хуже.

— Ну, они через месяц-другой нас покинут, и тогда здесь воцарится покой. Завтра, — она вспомнила о предстоящем свидании и тряхнула головой, пряча улыбку, — нет, послезавтра мы пойдем прогуляться вместе.

— Почему не завтра? — спросила Сервилия.

— Потому что я должна посвятить своим делам еще один день.

Сервилия слезла со стула.

— Я устала, мама. Можно я пойду прилягу?

* * *

Так начался счастливейший год в жизни Ливии Друзы, время, когда для нее померкло все, кроме любви, имя которой было Марк Порций Катон Салониан; о дочерях она вспоминала лишь изредка.

У влюбленных быстро появились особые уловки, поскольку Катон не мог проводить в Тускуле слишком много времени — во всяком случае, у него не водилось такой привычки, пока он не встретил Ливию Друзу. Им требовалось более надежное место встречи, где они не попались бы на глаза садовникам или пастухам и откуда Ливия Друза могла бы уйти, оставшись чистой и непомятой. Катон решил эту проблему: он выселил из домика, стоявшего в его имении на отшибе, проживавшую там семью под предлогом, что собрался написать книгу — и притом именно там. Книгой объяснялись также его участившиеся отлучки из Рима и от жены: следуя по стопам деда, он собрался произвести на свет подробнейшее исследование о римской деревне, не упустив ни единой тонкости из области говоров, обычаев, молитв, суеверий и традиций религиозного свойства; далее в его намерения входило описать современные способы земледелия и хозяйствования на земле. Этот проект никто в Риме не нашел странным, ибо все знали, какая у Катона семья и какие предки.

Всякий раз, когда Катону удавалось попасть в Тускул, любовники встречались в один и тот же утренний час, назначенный Ливией Друзой, — по той причине, что в это время дети занимались учебой; расставание — самый тяжелый момент — происходило в полдень. Даже в присутствии Марка Ливия Друза, заехавшего как-то раз проведать сестру и взглянуть, как продвигаются строительные дела, Ливия Друза не отказалась от своих прогулок. Она так и светилась от счастья, но счастье это было до того простым и безыскусным, что Друз не мог не восхититься благоразумием сестры, решившейся на переезд; прояви она признаки беспокойства или вины, у него обязательно возникли бы подозрения. Однако этого не произошло, поскольку она считала свою связь с Катоном правильным и вполне достойным делом, желая его и будучи желанной.

Естественно, кое-что их все-таки смущало, особенно в самом начале их связи. Для Ливии Друзы некоторой помехой было сомнительное происхождение возлюбленного. Теперь это, разумеется, не огорчало ее в той степени, как давным-давно, когда Сервилия открыла ей глаза, однако кое-какое значение все-таки сохранило. На счастье, она была слишком умна, чтобы открыто над ним подтрунивать. Вместо этого она искала случая, чтобы лишний раз продемонстрировать, что у нее нет ни малейшей причины взирать на него сверху вниз — хотя на самом деле именно так она на него и взирала. Это было не пренебрежение, а просто сожаление, основанное на непоколебимой уверенности в благородстве собственного происхождения. Как бы ей хотелось, чтобы эта наивысшая гарантия благоденствия, о какой только может мечтать римлянин, распространялась и на него!

Его дедом был знаменитый Марк Порций Катон Цензор — Катон-старший. Порции Приски, ведущие род от состоятельного латинского корня, принадлежали к римскому всадничеству на протяжении нескольких поколений; потом на свет появился Катон Цензор. Обладая всеми правами гражданства и статусом всадников, они тем не менее обретались не в Риме, а в Тускуле и совершенно не рвались к государственным должностям.

Ливия быстро удостоверилась, что сам ее возлюбленный весьма далек от того, чтобы считать свою родословную предосудительной. Вот как все это выглядело в его интерпретации:

— Миф восходит к моему деду с его чудным характером: он стал прикидываться крестьянином после того, как на него шикнул какой-то изнеженный патриций, когда деду было семнадцать лет, в начале войны с Ганнибалом. Роль крестьянина пришлась ему настолько по душе, что он играл ее до самой смерти. У нас в семье считается, что он поступил правильно: «новые люди» приходят и уходят, их предают забвению — но кто забудет Катона-старшего?

— То же самое справедливо и в отношении Гая Мария, — неуверенно произнесла Ливия Друза.

Ее возлюбленный отпрянул, словно она укусила его.

— Он? Вот уж кто настоящий «новый человек» — отъявленный деревенщина! У моего деда были предки! «Новым человеком» его можно назвать лишь с той точки зрения, что он первым в нашем роду заседал в Сенате.

— Откуда ты знаешь, что твой дед всего лишь прикидывался крестьянином?

— Из его писем. Они хранятся в нашей семье до сих пор.

— А другая ветвь вашей семьи располагает его бумагами? Ведь та ветвь старше.

— Луцинианы? Даже не упоминай их! — В голосе Катона прозвучало отвращение. — Наоборот, наша ветвь, Салонианы, засверкает как алмаз, когда историки будущего станут описывать Рим наших времен. Мы — подлинные наследники Катона Цензора. Мы не напускаем на себя напыщенности, мы чтим такого Катона Цензора, каким он был в действительности, — великого человека.

— Только выдававшего себя за крестьянина.

— Вот именно! Обманщика, грубияна, прямую душу, приверженца былого — одним словом, истинного римлянина. — Глаза Катона сверкали. — Знаешь ли ты, что он пил то же вино, что и его рабы? Никогда не штукатурил своих вилл, не имел ковров и пурпурных одежд и ни разу не заплатил за раба больше шести тысяч сестерциев. Мы, Салонианы, продолжили его традиции, мы живем так же, как он.

— О боги! — вскричала Ливия Друза.

Однако Салониан не заметил смятения Ливии, ибо был слишком увлечен вставшей перед ним задачей: объяснить возлюбленной, каким замечательным человеком был Катон Цензор.

— Ну как он мог быть крестьянином, если стал первым другом Валериев Флакков, а переехав в Рим, прослыл лучшим адвокатом всех времен? Даже сегодня такие незаслуженно восхваляемые знатоки этой премудрости, как Красс Оратор и старый Муций Сцевола Авгур, признают, что в риторике ему не было равных и что никому не дано пользоваться афоризмами и гиперболами лучше, чем это делал он. А взгляни на написанное им! Великолепно! Мой дед был образованнейшим человеком, а латынь, на которой он изъяснялся и писал, была столь безупречна, что он всегда обходился без черновиков.

— Я обязательно почитаю Катона-старшего, — с легкой досадой сказала Ливия Друза: ее домашний учитель считал Катона Цензора недостойным ее внимания.

— Сделай милость! — Катон обнял ее и привлек к себе. — Начни с «Carmen de Moribus», чтобы понять, каким высоконравственным человеком был этот римлянин с большой буквы. Конечно, он первым среди Порциев назвался Катоном: раньше они именовались Присками; уже одно это указывает на древность рода. Представляешь, деду моего деда было уплачено за пять коней, павших под ним, когда он сражался, отстаивая Рим!

— Меня волнуют не Салонианы, не Приски и не Катоны. Салоний — вот кто не выходит у меня из головы. Ведь он был рабом-кельтибером, верно? Зато старшая ветвь претендует на происхождение от благородной Лицинии и от третьей дочери великого Эмилия Павла и Корнелии, старшей дочери Сципиона.

Салониан нахмурился: в словах возлюбленной слишком отчетливо зазвучал прирожденный снобизм Ливиев. Однако она взирала на него широко распахнутыми, полными любви глазами; он тоже сгорал от любви к ней. Разве можно обвинять ее за неосведомленность по поводу Порциев Катонов? От него требовалось немного — раскрыть ей глаза.

— Знаешь ли ты историю Катона Цензора и Салонии? — спросил он, пристроив подбородок у нее на плече.

— Не знаю, сердце мое. Расскажи!

— Одним словом, дед мой не женился до сорока двух лет. К тому времени он побывал консулом, одержал славную победу в Дальней Испании и отпраздновал триумф — он-то не отличался жадностью! Он никогда не прикарманивал трофеев и не торговал пленниками. Он все отдавал своим солдатам, и их потомки до сих пор боготворят его за это. — Катон настолько обожал своего дедушку, что сейчас забыл, о чем собирался рассказать.

— Итак, ему было сорок два года, когда он женился на благородной Лицинии, — подсказала Ливия Друза.

— Да. У них родился всего один ребенок, Марк Лициниан, хотя дед, судя по всему, был очень привязан к Лицинии. Не знаю, почему у них не было больше детей. Так или иначе, Лициния умерла, когда моему деду было семьдесят семь лет. После смерти жены он заменил ее в своей постели девушкой-рабыней. Его сын Лициниан и невестка, благородная дама, которую ты упоминала, жили в доме деда. Рабыня в постели деда взбесила их. Сам он не делал тайны из этой своей слабости и позволял ей разгуливать по дому, словно она была его хозяйкой. Вскоре об этом прознал весь Рим — Марк Лициниан и Эмилия Терция не стали держать язык за зубами. Единственным человеком, остававшимся в счастливом неведении, был сам Катон Цензор. Но в конце концов и он узнал об этих сплетнях и, вместо того чтобы спросить сына и невестку, почему они не сказали ему о своем недовольстве, как-то утром просто-напросто отправил рабыню восвояси, а сам ушел на Форум, так и не сказав родне, что рабыни больше нет.

— Весьма странный поступок, — молвила Ливия Друза.

Воздержавшись от замечаний по поводу ее комментария, Катон продолжал:

— Среди клиентов Катона Цензора был вольноотпущенник по имени Салоний, кельтибер из Салона, прежде, в неволе, служивший у деда писцом. «Эй, Салоний! — окликнул его дед на Форуме. — Нашел ли ты мужа для своей красотки-дочери?» Салоний ответил: «Пока нет, господин, но можешь не сомневаться, что, когда я найду для нее подходящего человека, я обязательно приведу его к тебе и спрошу твоего мнения и совета». Дед сказал ему: «Прекрати поиски. У меня есть для нее на примете достойный муж благороднейших кровей. Состоятельный, с безупречной репутацией, примерный семьянин — чего еще желать? Одним подкачал: боюсь, он несколько староват. Но, заметь, не жалуется на здоровье! И все же даже самый пылкий доброжелатель был бы вынужден признать, что он — старик». Салоний ответил: «Господин, если на него пал твой выбор, то как же я могу ослушаться? Я сделаю все, чтобы выказать тебе почтение. Дочь моя родилась, когда я был твоим рабом, мать ее тоже была твоей рабыней. Освобождая меня, ты сделал еще большую милость и освободил всю мою семью. Моя дочь в долгу перед тобой — в той же мере, что и я, и моя жена, и мой сын. Не тревожься, Салония — славная девочка. Она выйдет за любого, кого бы ты ни предложил ей в мужья, невзирая на его возраст». — «Чудесно, Салоний! — вскричал дед, хлопая его по спине. — Он — это я!»

— Тут что-то неладно с грамматикой, — поморщилась Ливия Друза. — Я-то думала, что латынь Катона Цензора и впрямь была безупречна.

— Жизнь моя, где твое чувство юмора? — вытаращил глаза Катон. — Ведь он пошутил! Ему просто хотелось, чтобы все было воспринято легко. Салоний был совершенно ошеломлен. Он не мог поверить, что ему предлагают породниться с семьей, в багаже которой уже имеется консульство и триумф.

— Неудивительно, что он был ошеломлен, — сказала Ливия Друза.

— Дед заверил Салония в серьезности своих намерений, — заторопился Катон. — Девушка по имени Салония была доставлена незамедлительно, и состоялась свадьба, благо что день был подходящий. Стоило Марку Лициниану прослышать об этом спустя час-другой — вести облетали Рим быстро, — как он собрал друзей и направился к Катону Цензору. «Вознегодовав на нас за то, что мы осуждаем тебя за любовницу-рабыню, ты решил опозорить наш дом и того пуще, вводя в него подобную мачеху?» — гневно спросил Лициниан. «Какой же это позор для тебя, сын мой, если я собрался доказать, что я мужчина, став в преклонном возрасте отцом еще нескольких сыновей? — величественно осведомился дед. — Разве я мог бы найти жену-патрицианку в моем преклонном возрасте? Подобный брак был бы неподобающим. Напротив, женясь на дочери своего вольноотпущенника, я вступаю в брак, соответствующий моим годам и потребностям».

— Невероятно! — ахнула Ливия Друза. — Он, естественно, хотел посильнее оскорбить Лициниана и Эмилию Терцию.

— Да, так принято считать среди нас, Салонианов.

— Неужели все они продолжали жить под одной крышей?

— Разумеется. Правда, Марк Лициниан вскоре после этого умер — многие полагают, что его сердце не выдержало такого бесчестия. Эмилия Терция осталась в доме нос к носу со свекром и его новой супругой Салонией. По-моему, она вполне достойна такой участи. Видишь ли, ее собственный папаша скончался, и она не могла вернуться в отчий дом.

— Насколько я понимаю, Салония подарила жизнь твоему отцу, — молвила Ливия Друза.

— Совершенно верно, — сказал Катон Салониан.

— Разве тебя не угнетает, что ты — внук женщины, рожденной в рабстве?

— Почему это должно меня угнетать? — удивился Катон. — Все мы к кому-то восходим. Кажется, цензоры согласились с моим дедом Катоном Цензором, заявлявшим, что его кровь столь благородна, что очищает собой кровь любого раба. Салонианов никогда не пытались выкинуть из Сената. Салоний происходил от галлов — вполне достойное происхождение. Вот если бы он был греком… Но дед никогда не пошел бы на брачный союз с гречанкой. Греков он терпеть не мог.

— А ты оштукатурил свою усадьбу? — Задавая свой вопрос, Ливия Друза выразительно терлась о бедро Катона.

— Нет, разумеется, — ответил он сквозь участившееся дыхание.

— Теперь я знаю, почему нам приходится пить такое отвратительное вино.

— Молчи, Ливия Друза! — приказал Катон, переворачивая ее на спину.

* * *

Великая любовь неизменно приводит к неосмотрительности, опрометчивым словам и разоблачению; однако Ливия Друза и Катон Салониан умудрялись сохранять свою связь в полной тайне. Если бы дело происходило в Риме, все наверняка сложилось бы иначе; но, на их счастье, в сонном Тускуле никто не обращал внимания на скандал, назревающий под самым носом у добропорядочных обывателей.

Не прошло и месяца, как Ливия Друза убедилась, что беременна. У нее не было ни малейших сомнений, что отцом ребенка не является Цепион: в тот самый день, когда Цепион уехал из Рима, у нее начались месячные. Две недели спустя она попала в объятия Марка Порция Катона Салониана; в должный срок очередные месячные не наступили. Две предыдущие беременности научили ее кое-каким другим признакам, которые давали о себе знать и сейчас. Она была беременна — от возлюбленного, Катона, а не от мужа, Цепиона.

Находясь в философическом расположении ума, Ливия Друза решила ни от кого не утаивать своего состояния. Ее успокаивало то, что любовь Катона последовала вскоре за любовью Цепиона, так что разоблачение им не грозило. Было бы куда хуже, если бы она забеременела позднее. Нет, об этом лучше даже не думать!

Друз обрадовался новости, его жена Сервилия — тоже; Лилла заявила, что братик очень ее позабавит, а Сервилия восприняла новость с еще более каменным видом, чем обычно.

Естественно, новость нельзя было скрывать и от Катона. Но насколько ему можно приоткрыть правду? Все Ливии Друзы отличались способностью холодно взвешивать «за» и «против»; Ливия Друза решила обстоятельно обдумать предстоящий разговор. Было бы ужасно лишать Катона ребенка, тем более сына, однако… Ребенок непременно родится еще до возвращения Цепиона; никто не усомнится, кто его отец. Если ребенок Катона окажется мальчиком, он станет — при условии, что и он назовется Квинтом Сервилием Цепионом, — наследником золота Толозы, всех пятнадцати тысяч талантов! Тогда он будет богатейшим человеком в Риме, обладая при этом славным именем. Куда более славным, чем имя «Катон Салониан».

— У меня будет ребенок, Марк Порций, — объявила она Катону при следующей их встрече в двухкомнатном домике, который она считала теперь своим истинным домом.

Он был скорее встревожен, нежели обрадован. Взгляд его стал испытующим.

— От меня или от мужа? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Ливия Друза. — Правда, не знаю. Сомневаюсь, что у меня появится больше уверенности, даже когда он родится.

— Он?

— Это мальчик.

Катон откинулся на подушку, закрыл глаза и поджал свои чудесные губы.

— Мой, — уверенно произнес он.

— Не знаю, — повторила она.

— И ты дашь всем понять, что это — ребенок твоего мужа.

— Вряд ли у меня есть выбор.

Открыв глаза, он печально взглянул на нее.

— Знаю, что нет. Я не могу на тебе жениться, даже если бы у тебя появилась возможность развестись. А ты не разведешься — разве что твой муж нагрянет раньше, чем ты рассчитываешь, но это весьма сомнительно. Все это не случайно: боги веселятся вовсю.

— Пускай! В конце концов выигрываем мы, мужчины и женщины, а не боги, — сказала Ливия Друза, прильнув к нему. — Я люблю тебя, Марк Порций! Надеюсь, что это твой ребенок.

— А я надеюсь, что не мой, — сказал Катон.

* * *

Беременность Ливии Друзы не внесла изменений в ее привычки. Она по-прежнему совершала свои утренние прогулки, а Катон Салониан проводил в старом дедовском имении вблизи Тускула больше времени, чем прежде. Они занимались любовью яростно, не боясь за новую жизнь, вызревающую в ее утробе. На предостережения Катона Ливия Друза ответила, что любовь ее младенцу не помеха.

— Ты по-прежнему предпочитаешь Тускулу Рим? — спросила она свою дочь Сервилию как-то раз чудесным днем в конце октября.

— О да! — с жаром ответила Сервилия, которая за долгие месяцы проявила себя крепким орешком: необщительная, она никогда первой не заводила разговора, а на материнские вопросы отвечала так лаконично, что за обедом Ливия Друза скорее произносила монологи.

— Отчего же, Сервилия?

Та бросила взгляд на изрядно выросший живот матери.

— Во-первых, там хорошие врачи и акушерки, — молвила девочка.

— О, за ребенка не беспокойся! — засмеялась Ливия Друза. — Он вполне доволен жизнью. Когда настанет его срок, он не доставит больших хлопот. У меня впереди еще целый месяц.

— Почему ты все время называешь его «он», мама?

— Потому что я знаю, что это мальчик.

— Это невозможно знать, пока ребенок не родится.

— Какая ты у меня циничная! Я знала, что ты родишься девочкой, знала, что девочкой родится Лилла. С чего бы мне ошибиться на сей раз? Я по-другому себя чувствую, а он по-другому разговаривает со мной.

— Разговаривает с тобой?

— Вы обе тоже разговаривали со мной, пока находились у меня в утробе.

Взгляд девочки стал насмешливым.

— Странная ты какая-то, мама. И становишься все страннее. Как может ребенок говорить, пока он в утробе? Ведь дети не говорят даже после того, как родятся, по крайней мере сперва.

— Вся в отца, — бросила Ливия Друза, скорчив гримасу.

— Значит, ты не любишь папочку! Так я и думала! — воскликнула Сервилия скорее с облегчением, чем осуждающе.

Ей уже исполнилось семь лет; мать сочла, что с кое-какими жизненными реалиями ее можно ознакомить. Не то что настраивать против отца, но… Разве не чудесно было бы превратить старшую дочь в преданную подругу?

— Нет, — неумолимо произнесла Ливия Друза, — я не люблю твоего отца. Хочешь знать почему?

Сервилия пожала плечами:

— Наверное, ты все равно скажешь.

— А ты сама его любишь?

— Да, да! Он — самый лучший человек в целом свете.

— О!.. Тогда мне действительно придется объяснить тебе, в чем тут дело. Иначе ты станешь меня осуждать. А у меня есть основания его не любить.

— Конечно, иначе ты не скажешь.

— Понимаешь, миленькая, мне не хотелось выходить замуж за твоего папочку. Меня заставил согласиться твой дядя Марк. А это — дурное начало.

— У тебя была возможность выбирать.

— В том-то и дело, что никакой! Чаще всего так и происходит.

— А по-моему, тебе следовало признать, что дядя Марк лучше тебя разбирается в таких делах. А также во всех остальных. В том, как он подобрал для тебя мужа, я не вижу ошибки, — молвила семилетняя судия.

— Ничего себе! — Ливия Друза уставилась на дочь полными отчаяния глазами. — Сервилия, разве людям можно диктовать, кого им любить, а кого нет? Так получилось, что твоей отец не пришелся мне по сердцу. Он мне никогда не нравился — еще с тех самых пор, когда я была в твоем возрасте. Но наши отцы загодя договорились, что мы поженимся, и дядя Марк не усмотрел в этом ничего дурного. Я так и не сумела его убедить в том, что отсутствие любви — помеха браку довольно малая, а вот неприязнь с самого начала неминуемо обречет его на неудачу.

— По-моему, ты просто глупа, — надменно ответствовала Сервилия.

Упрямый ослик! Но Ливия Друза не сдавалась:

— Супружество — дело сугубо личное, дитя мое. Неприязнь к мужу или жене — бремя, которое очень нелегко нести. В супружестве люди беспрерывно соприкасаются. А когда человек вызывает у тебя неприязнь, то тебе очень не хочется, чтобы он тебя касался. Это-то тебе понятно?

— Мне не нравятся ничьи прикосновения, — отчеканила Сервилия.

— Будем надеяться, что так будет не всегда, — с улыбкой ответила мать. — Меня, к примеру, вынудили выйти за человека, прикосновения которого были мне неприятны. Человека, который сам был мне неприятен. Так оно осталось по сию пору. Однако результатом этого брака стало появление иных чувств: я люблю тебя, люблю Лиллу. Как же мне не любить твоего папу хотя бы чуть-чуть, если он способствовал появлению на свет тебя и Лиллы?

На лице Сервилии появилось выражение неприкрытого отвращения.

— Как же ты глупа, мама! Сперва ты говоришь, что папочка тебе неприятен, а потом выясняется, что ты его любишь. Чепуха какая-то!

— Нет, это очень по-человечески, Сервилия. Любовь и приязнь — очень разные чувства.

— Ну а я намерена чувствовать любовь и приязнь к мужу, которого подберет для меня папочка, — с ощущением превосходства объявила Сервилия.

— Надеюсь, время подтвердит твою правоту, — сказала Ливия Друза и попробовала сменить тему этого тяжелого разговора. — Сейчас я, к примеру, очень счастлива. Сказать почему?

Черная головка склонилась на бок; поразмыслив, Сервилия покачала головой, умудрившись одновременно согласно кивнуть.

— Я знаю причину, не знаю только, подходящая ли она для счастья. Ты счастлива, потому что живешь в этой отвратительной дыре и собираешься родить. — Черные глаза блеснули. — И потом, у тебя, кажется, завелся дружок.

На лице Ливии Друзы отразился ужас. Выражение это было настолько ярким в своей затравленности, что ребенок вздрогнул от удивления и предвкушения забавы; удар был нанесен наугад и объяснялся всего лишь страданием самой девочки, не имеющей друзей.

— Конечно, у меня есть дружок! — вскричала мать, стараясь не выглядеть напуганной. Она через силу улыбнулась. — Он беседует со мной изнутри.

— Моим другом ему не бывать, — сказала Сервилия.

— О, Сервилия, не говори таких вещей! Он будет самым лучшим твоим другом — так всегда бывает с братьями, уж поверь мне!

— Дядя Марк — твой брат, однако именно он заставил тебя выйти замуж за моего папочку, который был тебе так неприятен.

— И все же это не ослабило нашей дружбы. Братья и сестры вместе растут. Они знают друг друга лучше, чем кого-либо из посторонних, и учатся симпатии друг к другу, — с теплотой в голосе объяснила Ливия Друза.

— Разве можно научиться симпатии к человеку, который тебе неприятен?

— Тут ты ошибаешься. Можно, если постараться.

Сервилия фыркнула:

— В таком случае почему ты не научилась симпатизировать папочке?

— Потому что он мне не брат! — вскричала Ливия Друза, теряясь в догадках, куда их заведет этот разговор.

Почему дочь не хочет сделать шаг ей навстречу? Почему она так черства, так бестолкова? А потому, сообразила мать, что она — дочь своего отца. О, как она на него похожа! Только куда умнее. То есть хитрее.

— Сервилия, — проговорила она, — единственное, чего я для тебя хочу, — это счастья. Обещаю, что никогда не позволю твоему отцу заставлять тебя выходить замуж за неприятного тебе человека.

— А вдруг тебя не окажется рядом при моем замужестве?

— Это по какой же причине?

— Ну, ведь твоей матери не было рядом с тобой, когда тебя выдавали замуж?

— Моя мать — это совсем другое дело, — печально промолвила Ливия Друза. — Как тебе известно, она еще жива.

— Известно, известно! Она живет с дядей Мамерком, но мы с ней не разговариваем. Она распутная женщина, — сказала девочка.

— От кого ты слышала об этом?

— От папочки.

— Ты даже не знаешь, что значит «распутная женщина».

— Знаю: женщина, забывшая, что она патрицианка.

Ливия Друза заставила себя сохранить серьезность.

— Интересное определение, Сервилия. Как ты думаешь, ты сама никогда не забудешь, что ты патрицианка?

— Никогда! — выкрикнула дочь. — Когда я вырасту, то буду такой, как хочет мой папа.

— Я и не знала, что ты так много беседуешь с ним.

— Мы все время беседовали.

Ложь Сервилии оказалась столь искусной, что мать не заподозрила неправды. Оба родителя не обращали на девочку внимания, и она с раннего детства стала солидаризироваться с отцом, который казался ей более важной, более необходимой для нее персоной, нежели Ливия Друза. Все ее детские мечты сводились к тому, что она вздыхала по отцовской любви, которой, как ей подсказывал здравый смысл, она никогда не дождется: отец не принимал дочерей всерьез, потому что хотел сына. Как она пронюхала об этом? Да очень просто: она носилась, подобно призраку, по всему дому дяди Марка, подслушивала разговоры, забиваясь в темные углы, и знала многое такое, что вовсе не предназначалось для ее ушей. Сервилии казалось, что именно отец, а не дядя Марк и уж конечно не никчемный италик Силон говорит так, как подобает истинному римлянину. Сейчас, отчаянно скучая по отцу, девочка страшилась неизбежного: когда мать произведет на свет сына, все мечты о том, чтобы стать отцовской любимицей, ей придется забыть навсегда.

— Что ж, Сервилия, — поспешила с ответом Ливия Друза, — я только рада, что ты любишь своего отца. Но тебе придется повести себя по-взрослому, когда он вернется домой, и вы снова будете с ним разговаривать. То, что я рассказала тебе о моей неприязни к нему, — это тайна, не подлежащая разглашению. Это наш секрет.

— Почему? Разве он этого не знает?

Ливия Друза нахмурилась, не зная, что ответить.

— Если ты так много беседуешь с отцом, Сервилия, то ты должна знать, что он понятия не имеет о моей неприязни. Твой папа не принадлежит к числу проницательных мужчин. В противном случае и я относилась бы к нему иначе.

— Мы с ним никогда не тратим время на то, чтобы обсуждать тебя, — пренебрежительно бросила Сервилия. — Нас занимают более важные вещи.

— Для семилетней девочки ты неплохо умеешь наносить обиды.

— Папочку я никогда не обижала, — отчеканила семилетняя девчонка.

— Твое счастье. Но на всякий случай запомни мои слова. То, что я сказала — или попыталась сказать тебе сегодня, — должно остаться между нами. Я раскрыла тебе душу и рассчитываю, что ты поступишь с моей исповедью так, как подобает римской патрицианке, — бережно.

* * *

Когда в апреле Луций Валерий Флакк и Марк Антоний Оратор были выбраны цензорами, Квинт Поппедий Силон явился к Друзу в состоянии необычайного воодушевления.

— О, как чудесно поболтать без Квинта Сервилия! — с усмешкой бросил Силон; он никогда не скрывал своей неприязни к Цепиону, как и тот — своего презрения к нему.

Хорошо понимая друга и втайне соглашаясь с ним, хотя семейные узы не позволяли ему выражать свое согласие вслух, Друз пропустил сие замечание мимо ушей.

— Что довело тебя до кипения? — спросил он Силона.

— Наши цензоры! Они замыслили самую дотошную перепись, какая предпринималась когда-либо прежде, и вот теперь собираются изменить процедуру! — Силон выразительно воздел руки к небу. — О, Марк Ливий, ты и представить себе не можешь, как глубок теперь мой пессимизм по поводу событий в Италии! Теперь я уже не вижу иного выхода из положения, нежели отделение и война с Римом.

Друз впервые услышал от Силона о его подлинных опасениях. Он выпрямился и с тревогой взглянул на него.

— Отделение? Война? Квинт Поппедий, как ты можешь даже произносить такие слова? Положение в Италии будет спасено мирными средствами — я, по крайней мере, всеми силами буду способствовать этому.

— Знаю-знаю, друг мой. Можешь мне поверить, отделение и война — вовсе не то, чего бы мне хотелось. Италии они нужны ничуть не больше, чем Риму. Это потребует такой затраты денежных и людских ресурсов, что они не восполнятся и спустя десятилетия, независимо от того, кто одержит победу. В гражданской войне не бывает трофеев.

— Даже не думай об этом.

Силон беспокойно заерзал, оперся о стол Друза и подался вперед.

— В том-то и дело, что я об этом не думаю! Наоборот, я неожиданно придумал, как предоставить италикам все права, не ущемляя интересов Рима.

— Массовое предоставление прав римского гражданства?

— Не полностью, конечно, — полностью все равно не получится. Но в достаточном объеме, чтобы далее последовало предоставление всех прав без изъятия.

— Как же? — спросил слегка обескураженный Друз: он всегда воображал, что является ведущим в их совместных с Силоном планах предоставления италикам римского гражданства, а Силон — ведомым; теперь же выяснялось, что его самодовольство не имело под собой оснований.

— Как тебе известно, цензорам всегда было гораздо важнее узнать, кто и что живет в самом Риме, а не за его пределами. Переписи в сельской местности и в провинциях вечно запаздывали и подразумевали сугубо добровольное участие. Сельский житель, желающий зарегистрироваться, должен был обратиться к своему дуумвиру в населенном пункте, имеющем муниципальный статус. В провинциях ему и подавно приходилось отправляться к наместнику, а до него путь неблизкий. Те, кому это было нужно, отправлялись в дорогу, а прочие клялись сами себе, что уж в следующий раз сделают это обязательно, а пока доверяли чиновникам, переносившим их имена из старых списков в новые, — чаще всего именно так все и происходило.

— Все это мне прекрасно известно, — терпеливо произнес Друз.

— Ничего, выслушать то же самое еще разок тебе не повредит. Как ты знаешь, Марк Ливий, наши новые цензоры — забавная парочка. Никогда не думал, что из Антония Оратора может получиться хороший работник, однако если вспомнить его кампанию против пиратов, то приходится признать, что у него есть кое-какие способности. Что касается Луция Валерия, фламина Марса и консуляра, то я помню лишь, какую неразбериху он устроил в последний год консульства Сатурнина, когда Гай Марий был слишком болен, чтобы управлять. Однако справедливо говорят, что любой человек рождается с каким-нибудь талантом. Теперь выясняется, что у Луция Валерия тоже имеется талант — так сказать, по части тылового обеспечения. Иду я сегодня по Нижнему Форуму, как вдруг появляется Луций Валерий. — Силон широко распахнул свои диковинные глаза и театрально разинул рот. — Представь себе мое изумление, когда он подзывает меня и спрашивает меня, италика, найдется ли у меня время с ним потолковать! Естественно, я ответил, что он может полностью распоряжаться мной и моим временем. Оказывается, ему понадобилось, чтобы я порекомендовал ему римских граждан-марсов, которые согласились бы заняться переписью граждан и латинян на марсийской территории. Прикинувшись дурачком, я к концу разговора вытянул из него все, что требовалось. Они — то есть он и Антоний Оратор — собираются прибегнуть к помощи особых людей — переписчиков, которых они разошлют по всей Италии и Италийской Галлии под конец этого года и в начале следующего, чтобы покрыть переписью сельскую местность. По словам Луция Валерия, вашим новым цензорам не дает покоя мысль, что прежняя система не учитывала большого количества сельских жителей и латинян, не желающих регистрироваться. Что ты на это скажешь?

— Чего ты от меня ждешь? — недоуменно спросил Марк Ливий.

— Чтобы ты признал, что мыслят они здраво.

— Что верно, то верно. И по-деловому. Но я пока не понял, отчего ты так высоко задрал хвост?

— Дружище Друз, если мы, италики, сможем повлиять на этих переписчиков, то добьемся, чтобы они зарегистрировали италиков, желающих этого, в качестве римских граждан! Не всякий сброд, а людей, давно уже приобретших право именоваться римлянами, — доходчиво растолковал Силон.

— Ничего не выйдет, — отозвался Друз, смуглое лицо которого не выражало сейчас никаких чувств. — Это неэтично и незаконно.

— Зато оправданно с моральной точки зрения.

— Мораль здесь ничто, Квинт Поппедий. А закон — все. Любой гражданин, попавший в список римлян подложным путем, не может считаться таковым законно. Я не могу с этим смириться, и ты тоже не должен уповать на это. И больше ничего не говори! Лучше подумай — и ты поймешь, что я прав, — твердо сказал Друз.

Силон долго изучал невозмутимую физиономию друга, а потом в отчаянии всплеснул руками:

— Будь ты проклят, Марк Ливий! Ведь это было бы так просто!..

— И так же просто все вскроется. Зарегистрировав этих лжеграждан, ты сталкиваешь их с римским законом во всей его красе: порка, внесение в черные списки, огромные штрафы.

Силон вздохнул.

— Что ж, вижу, куда ты клонишь, — проворчал он. — Но все равно идея хороша!

— Нет, плоха! — непоколебимо стоял на своем Марк Ливий Друз.

Силон не стал продолжать разговор. Когда дом, сильно опустевший в последнее время, угомонился на ночь, он, не ведая, что следует примеру отсутствующей Ливии Друзы, вышел в лоджию.

Ему прежде и в голову не приходило, что Друз может отнестись к проблеме иначе, нежели он сам; в противном случае он не стал бы делиться с ним своей идеей. «Возможно, — печально размышлял Силон, — именно по этой причине столь многие римляне твердят, что мы, италики, никогда не сможем стать римлянами. Я и то до сих пор не понимал Друза».

Положение Силона было незавидным: он обозначил свои намерения и убедился, что не может полагаться на молчание Друза. Неужели Друз побежит с утра пораньше к Луцию Валерию Флакку и Марку Антонию Оратору, чтобы пересказать им этот дружеский разговор?

Силону оставалось только дожидаться развития событий. Ему придется употребить всю свою изворотливость, чтобы убедить Друза, будто вечернее предложение было всего-навсего фантазией, родившейся у него по дороге с Форума на Палатин, глупостью и нелепицей, недостойной дальнейшего упоминания.

При этом он не собирался отказываться от столь блестящего плана. Напротив, простота и законченность делали его все более привлекательным. Цензоры в любом случае ожидают регистрации тысяч новых граждан. Разве у них есть основания не доверять резко возросшим цифрам по сельской местности? Надо немедленно лететь в Бовиан, к самниту Гаю Папию Мутилу, а потом, с ним на пару, — к остальным вождям италийских союзников. К тому времени, когда цензоры всерьез возьмутся за рекрутирование своей армии переписчиков, предводители италиков должны быть готовы действовать: подкупать переписчиков, продвигать кандидатуры людей, готовых втайне работать на италиков, колдуя над своими списками. Силона не интересовал сам город Рим: неграждане-италики, проживающие в Риме, не заслуживали обретения римского гражданства, ибо покинули землю предков ради соблазна более зажиточного существования на городских свалках.

Силон долго сидел в лоджии, напряженно размышляя над тем, как добиться священной цели — равенства для всех людей, живущих в Италии. Утром же он принялся за исправление допущенной накануне оплошности, без нажима, с легкой усмешкой доказывая Друзу, что теперь понимает нелепость своего предложения.

— Я впал в заблуждение, — подытожил он. — Утро вечера мудренее: теперь я вижу, что правда на твоей стороне.

— Вот и отлично, — с улыбкой ответил Друз.

* * *

Квинт Сервилий Цепион не появлялся дома до следующей осени. Из Смирны, что в провинции Азия, он отправился в Италийскую Галлию, оттуда в Утику в провинции Африка, в Гадес, что в Дальней Испании, и назад в Италийскую Галлию. Повсюду, где ступала его нога, жизнь делалась более зажиточной; в еще большей степени возрастало при этом его собственное богатство. Постепенно золото Толозы превращалось в нечто совсем иное: тучные поля вдоль реки Бетис в Дальней Испании, дома с множеством жителей в Гадесе, Утике, Кордубе, Гиспале, Старом и Новом Карфагене, Цирте, Немаузе, Арелате и во всех крупных городах Италийской Галлии и Апеннинского полуострова; к железо- и угледелательным городкам, основанным им в Италийской Галлии, примкнули поселения ткачей; повсюду, где выставлялись на продажу пахотные земли, Квинт Сервилий Цепион был среди активных покупателей. Он отдавал предпочтение италийским, а не римским банкам и компаниям. В римской Малой Азии он не оставил ни крохи своего состояния.

Он объявился в Риме у Марка Ливия Друза без предупреждения и, естественно, не застал жены и дочерей.

— Где они? — спросил он сестру.

— Там, где ты позволил им быть, — недоуменно ответила ему Сервилия.

— Что значит — «позволил»?

— Они по-прежнему живут в Тускуле, в имении Марка Ливия. — Сестра очень жалела, что дома не оказалось Друза.

— Чего ради они туда забрались?

— Ради мира и покоя. — Сервилия схватилась за голову. — Ах я, неразумная! Мне казалось, что я слышала из уст Марка Ливия, будто они поступили так с твоего согласия.

— Не давал я никакого согласия! — гневно бросил Цепион. — Я отсутствовал более полутора лет и, возвращаясь, надеялся, что меня встретят жена и дети, но их и след простыл! Невероятно! Что они делают в Тускуле?

Из всех мужских достоинств Сервилии Цепионы всегда ставили на первое место половую сдержанность в сочетании с супружеской верностью; за все время путешествия Цепион ни разу не переспал с женщиной. Не удивительно, что чем ближе он подъезжал к Риму, тем с большим нетерпением ждал встречи с женой.

— Ливия устала от Рима и переехала на старую виллу Друзов в Тускул, — молвила Сервилия, пытаясь унять сердцебиение. — Я и впрямь полагала, что ты одобрил их переезд. Так или иначе, он явно не пошел Ливии во вред. Я никогда еще не видела ее такой цветущей. И счастливой. — Она улыбнулась своему единственному брату. — В декабре, на календы, у тебя родился сын.

Новость действительно оказалась радостной, но не настолько, чтобы унять гнев Цепиона, не обнаружившего жену там, где он надеялся ее найти, и не получившего любовного удовлетворения.

— Немедленно пошли за ними, — распорядился он.

Пришедший немного погодя Друз застал шурина сидящим неподвижно в кабинете, без книги в руках; все мысли его были заняты выходкой Ливии Друзы.

— Что за история произошла у вас тут с Ливией? — спросил он Друза, не обращая внимания на приветливо протянутую ему руку и не желая обмениваться с шурином поцелуями, как того требовали приличия.

Друз, предупрежденный женой, отнесся к этой непочтительности снисходительно. Он начал с того, что уселся за стол.

— В твое отсутствие Ливия Друза переехала в мое имение в Тускуле, — объяснил он. — Не стоит видеть в этом какой-то подвох, Квинт Сервилий. Она устала от города, только и всего. Переезд определенно пошел ей на пользу: она прекрасно себя чувствует. К тому же у вас родился сын.

— Моя сестра говорит, что у нее создалось впечатление, будто я позволил им этот переезд, — засопел Цепион, — что совершенно не соответствует действительности.

— Ливия Друза действительно упомянула о твоем дозволении. — Друз сохранял невозмутимость. — Однако это мелочи. По-моему, она и не помышляла об этом до твоего отъезда, а потом избрала самый легкий путь, сказав нам, что ты согласился. Думаю, что, увидевшись с нею, ты поймешь, что она действовала себе во благо. Ее здоровье и настроение теперь гораздо лучше, чем когда-либо прежде. А все жизнь вне города!

— Придется призвать ее к порядку.

Друз приподнял бровь:

— Меня это не касается, Квинт Сервилий. Не хочу об этом знать. Другое мне интересно: твое путешествие.

* * *

Под вечер того же дня в имение Друза прибыли слуги. Ливия Друза встретила их спокойно. Она не выказала неудовольствия, а просто кивнула и сказала, что готова ехать в Рим в полдень следующего дня, после чего позвала слугу Мопса и отдала необходимые распоряжения.

Старинное тускуланское имение было теперь уже не просто загородной виллой: здесь появились сад-перистиль и канализация. Ливия Друза проследовала в свою гостиную, закрыла ставни и дверь, кинулась на кровать и зарыдала. Все кончено: Квинт Сервилий вернулся домой, а дом для Квинта Сервилия — город. Ей никогда более не позволят побывать в Тускуле. Несомненно, он уже осведомлен о лжи, к которой она прибегла, когда захотела перебраться сюда, — одно это, при его характере, означало, что ей следует навсегда выбросить Тускул из головы.

Катона Салониана сейчас не было в Тускуле, поскольку в Риме проходили заседания Сената; Ливия Друза не виделась с ним уже несколько недель. Утерев слезы, она присела за письменный стол и написала ему прощальное письмо:

Мой муж вернулся домой и послал за мной. К тому времени, когда ты будешь читать эти строчки, я буду снова водворена в дом моего брата в Риме, где полным-полно глаз, чтобы за мной приглядывать. Ума не приложу, как, когда и где мы могли бы встретиться снова.

Но как мне жить без тебя? О любимый, бесценный, выживу ли я? Не видеть тебя, забыть твои объятия, твои руки, твои губы — для меня это невыносимо'. Но он обязательно нагромоздит запретов, к тому же в Риме никуда не скроешься от соглядатаев. Я в отчаянии и боюсь, что нам не суждено больше свидеться. Я не нахожу слов, чтобы выразить свою любовь. Запомни: я люблю тебя.

Поутру она, как обычно, вышла прогуляться, уведомив домашних, что вернется к полудню, когда завершится подготовка к отъезду в Рим. Обычно она бежала на свидание со всех ног, однако на сей раз не торопилась, а наслаждалась прелестью осеннего пейзажа и старалась запомнить каждое деревцо, каждый камешек, каждый кустик, чтобы вызывать их в памяти в предстоящей одинокой жизни. Добравшись до беленького двухкомнатного домика, в котором они с Катоном встречались на протяжении двух лет без трех месяцев, она стала ходить от стены к стене, с великой нежностью и печалью дотрагиваясь до предметов нехитрой обстановки. Вопреки здравому смыслу она все же надеялась застать его здесь, однако этой надежде не суждено было сбыться; она оставила письмо на виду, прямо на ложе, отлично зная, что в этот дом не войдет никто, кроме него.

А теперь — в Рим… Ей предстояло трястись в двуколке, которую Цепион счел подходящим для жены транспортным средством. Сперва Ливия Друза настояла на том, чтобы держать в поездке маленького Цепиона на коленях, но после первых двух миль из пятнадцати она отдала младенца сильному рабу и велела ему нести его на руках. Дочь Сервилилла оставалась с ней дольше, однако потом и ее растрясло, и она то и дело подползала к окну, а затем и вовсе предпочла брести пешком. Ливии Друзе тоже отчаянно хотелось выйти из повозки, но выяснилось, что муж строго-настрого наказал ей ехать внутри, да еще с закрытыми окошками.

У Сервилии, в отличие от Лиллы, желудок оказался железным, поэтому она просидела в повозке все пятнадцать миль. Сколько ей ни предлагалось пройтись пешком, она с неизменным высокомерием отвечала, что патрицианки не ходят, а только ездят. Ливия Друза подумала, что девочка очень возбуждена, хотя, лишь прожив в тесном общении с дочерью почти два года, научилась разбираться в ее настроениях. Внешне девочка оставалась совершенно спокойной, разве что ее глазенки поблескивали ярче обычного, а в уголках рта залегли две лишние складочки.

— Я очень рада, что ты так ждешь предстоящей встречи с папой, — проговорила Ливия Друза, хватаясь за лямку, чтобы удержаться на сиденье в накренившейся повозке.

— Не то что ты, — поспешила с уколом Сервилия.

— Постарайся же понять меня! — взмолилась мать. — Мне так нравилась жизнь в Тускуле, я так ненавижу Рим — вот и весь ответ!

— Ха! — хмыкнула Сервилия.

На этом разговор закончился.

Спустя пять часов после выезда из Тускула двуколка и вся многочисленная свита остановились у дома Марка Ливия Друза.

— Пешком я добралась бы скорее, — ядовито напутствовала Ливия Друза возницу, прежде чем он скрылся вместе с наемной повозкой.

Цепион дожидался ее в покоях, которые они занимали прежде. Он приветствовал жену равнодушным кивком. Такой же безразличной была его реакция на обеих дочерей, которых мать вытолкнула вперед, чтобы они поприветствовали отца, прежде чем отправиться в детскую. Даже широкая и одновременно застенчивая улыбка Сервилии не разгладила его сварливых морщин.

— Идите! — велела девочкам Ливия Друза. — И скажите няне, чтобы принесла маленького Квинта.

Няня оказалась тут как тут. Ливия Друза забрала у нее малыша и сама внесла его в гостиную.

— Вот, Квинт Сервилий! — с улыбкой молвила она. — Познакомься: это твой сын. Красивый, правда?

Слова эти были материнским преувеличением: маленький Цепион вовсе не был красив. Впрочем, и уродцем его нельзя было назвать. Десятимесячный мальчуган спокойно сидел у матери на руках, глядя прямо перед собой без очаровательной улыбки, обычно свойственной его сверстникам. Прямые, густые волосы на его головке имели яростный рыжий оттенок, глаза его были темно-карими, ручки довольно длинными, личико худым.

— Юпитер! — удивленно вскричал Цепион. — Откуда у него взялись рыжие волосы?

— Марк Ливий говорит, что рыжей была семья моей матери, — безмятежно откликнулась Ливия Друза.

— О!

Цепион вздохнул с облегчением. Дело было не в том, что он подозревал жену в неверности, а в том, что он не любил двусмысленностей. Не будучи нежным папашей, он даже не попытался взять малыша на руки; его пришлось подтолкнуть, чтобы он пощекотал мальчика под подбородком.

— Ладно, — сказал наконец Цепион. — Отдай его няньке. Пора нам побыть наедине, жена.

— Но скоро время ужинать, — попыталась возразить Ливия Друза, отдавая ребенка няне, заглянувшей в комнату. — Ужин и так запоздал. — У нее отчаянно колотилось сердце, поскольку она отлично знала, что сейчас последует. — Не можем же мы оттягивать его до бесконечности!

Не обращая внимания на ее слова, Цепион закрыл ставни и запер дверь.

— Я не голоден, — проговорил он, снимая тогу. — Если голодна ты, тем хуже для тебя. Сегодня тебе придется обойтись без ужина, жена!

Даже не будучи чувствительным и проницательным человеком, Квинт Сервилий не мог не заметить перемену, происшедшую в жене, стоило ему лечь с ней рядом и властно притянуть ее к себе: она была напряжена и совершенно невосприимчива к его ласкам.

— Что с тобой? — разочарованно спросил он.

— Подобно всем женщинам, я все меньше люблю это занятие. Родив двоих-троих детей, женщины теряют к нему интерес.

— Ничего, — рассердился Цепион, — ты постараешься опять им заинтересоваться. Мужчины нашей семьи славятся воздержанием и высокой моралью, мы не спим ни с кем, кроме наших жен. — Реплика эта прозвучала до смешного напыщенно, словно была заучена наизусть.

Соитие их можно было назвать успешным только условно; несмотря на ненасытность Цепиона, Ливия Друза оставалась холодной и апатичной; страшным оскорблением для мужа стало то, что его последнее по счету достижение ознаменовалось ее храпом: она умудрилась уснуть! Он грубо тряхнул ее.

— Откуда у нас возьмется еще один сын? — крикнул он, больно хватая ее за плечи.

— Я больше не хочу детей, — пробормотала она.

— Если ты не поостережешься, — мычал он, приближаясь к кульминации, — я с тобой разведусь.

— Если развод будет означать, что я могу и дальше жить в Тускуле, — ответила она, не обращая внимания на его стоны, — то я не стану возражать. Ненавижу Рим. И вот это ненавижу. — Она выскользнула из-под него. — Теперь я могу спать?

Он был слишком утомлен, чтобы продолжать препирательства, но с утра, едва проснувшись, возобновил прерванный разговор, причем со злостью.

— Я твой муж, — завел он, стоило ей встать, — и ожидаю от тебя, жена, соответствующего поведения.

— Я же сказала: все это мне больше не интересно, — резко ответила она. — Если это тебя не устраивает, Квинт Сервилий, то предлагаю тебе развестись со мной.

До Цепиона дошло, что она жаждет развода, хотя мысль о ее неверности его пока не посещала.

— Никакого развода, жена.

— Тебе известно, что я сама могу с тобой развестись.

— Сомневаюсь, чтобы твой брат согласился на это. Впрочем, это неважно. Развода не будет — и точка. А интерес будет — у меня.

Он схватил свой кожаный ремень и сложил его вдвое. Ливия Друза непонимающе уставилась на него.

— Перестань паясничать! Я не ребенок.

— Ведешь ты себя именно как ребенок.

— Ты не посмеешь ко мне притронуться!

Вместо ответа он заломил ей руку за спину, одновременно задрав ее ночную рубашку. Ремень начал звонко хлестать по ягодицам и бедрам. Сперва Ливия Друза дергалась, пытаясь освободиться, но потом ей стало ясно, что он способен сломать ей руку. С каждым ударом боль делалась все нестерпимее, прожигая ее насквозь, как огнем; сначала она всхлипывала, потом разрыдалась, потом ей стало страшно. Когда она рухнула на колени и попыталась спрятать лицо в ладонях, он схватил ремень обеими руками и стал хлестать ее согбенное тело, не помня себя от злобы.

Ее крики доставляли ему наслаждение; он совсем сорвал с нее сорочку и лупцевал до тех пор, пока его руки не обвисли в изнеможении. Отпихнув ногой упавший на пол ремень, Цепион накрутил на руку волосы жены, рывком поставил ее на ноги и подтолкнул к душной нише, где стояла кровать, издававшая после бурной ночи настоящее зловоние.

— А вот теперь поглядим! — прохрипел он, придерживая рукой готовое к использованию орудие любви, ставшее сейчас орудием истязания. — Лучше смирись, жена, иначе получишь еще! — С этими словами он вскарабкался на нее, искренне полагая, что ее дрожь, колотящие его по спине кулаки и сдавленные крики свидетельствуют о небывалом наслаждении.

Звуки, доносившиеся из покоев Цепиона, были услышаны многими. Прокравшаяся вдоль колоннады Сервилия, желавшая узнать, проснулся ли ее любимый папочка, ничего не упустила; то же относилось и ко многим слугам. Зато Друз и Сервилия ничего не слышали и не понимали; никто не знал, как поставить их в известность.

Служанка, помогавшая Ливии Друзе принимать ванну, расписывала, спустившись в подвал к рабам, причиненные хозяйке увечья; при этом лицо ее было искажено страхом.

— Огромные кровавые рубцы! — причитала она, обращаясь к управляющему Кратиппу. — Они до сих пор кровоточат! Вся постель забрызгана кровью! Бедняжка, бедняжка…

Кратипп рыдал в одиночестве, не зная, чем помочь; слезы проливал не он один, ибо среди слуг многие знали Ливию Друзу с раннего детства, всегда жалели ее и заботились о ней. Стоило старикам увидеть ее утром, как глаза их снова увлажнились: она передвигалась со скоростью улитки и выглядела так, словно мечтала о смерти. Однако Цепион был хитер; даже в гневе он проявил осмотрительность: на руках, ногах, шее и лице у жены не оказалось ни единой отметины.

* * *

Положение оставалось неизменным на протяжении двух месяцев, разве что избиения, которым примерно раз в пять дней продолжал подвергать жену Цепион, отличались теперь некоторым разнообразием: он уделял внимание каждый раз новым участкам ее тела, позволяя другим заживать. Это оказывало на него огромное воздействие в смысле любовной неистовости. Недурным было и ощущение своей власти; наконец-то он понял всю притягательность старинных нравов, прелесть положения pater familias и подлинное предназначение женщины.

Ливия Друза ни с кем не откровенничала, даже со служанкой, присутствовавшей при ее омовениях, и сама лечила свои раны. Ранее не свойственная ей хмурая молчаливость была замечена Друзом и его женой, вызывая у них беспокойство. Однако им не оставалось ничего другого, кроме как объяснять происходящее возвращением Ливии в Рим, хотя Друз, не забывший, как сестра противилась браку с Цепионом, задавал себе вопрос, не присутствием ли Цепиона объясняется ее шаркающая походка, изможденный вид и непробиваемое спокойствие.

В душе Ливии Друзы не осталось ничего, кроме физических страданий, которые причиняли ей избиения и последующие постельные утехи мужа. Она была готова считать это карой; кроме того, телесная боль делала не столь нестерпимой разлуку с ее возлюбленным Катоном. К тому же, размышляла она, боги сжалились над ней, и она выкинула трехмесячный плод, который Цепион уж никак не мог бы счесть своим произведением. Нежданное возвращение Цепиона стало для нее достаточным потрясением, чтобы она успела испугаться еще и этой трудности; она вспомнила о ней только тогда, когда трудность исчезла. Да, так и есть; боги к ней милостивы. Рано или поздно ее постигнет смерть — ведь когда-нибудь муж забудет вовремя прервать пытку. Смерть же была во сто крат предпочтительнее жизни с Квинтом Сервилием Цепионом.

Вся атмосфера в доме была теперь иной, и уж это-то не могло пройти мимо внимания Друза; при этом он знал, что лучше бы ему уделять больше внимания беременности его жены — неожиданному, счастливому подарку, на который они перестали было надеяться. Уныние, овладевшее домом, беспокоило и Сервилию. В чем же причина? Неужто одна-единственная несчастная жена может распространять вокруг себя столь кромешный мрак? Даже слуги самого Друза впали в безмолвие. Обычно их шумная суета вызывала у хозяина некоторое раздражение. Он с детства привык просыпаться в неурочный час от бурных всплесков жизнерадостности, доносившихся из помещений под атрием. Теперь же все это кануло в прошлое. Слуги пробирались по дому с вытянувшимися физиономиями, ограничивались односложными ответами на любые вопросы и с удвоенным усердием боролись с пылью и мусором, словно дружно решили заморить себя работой или подхватили бессонницу. Кратипп, всегда казавшийся непоколебимой скалой, и тот был теперь не таким, как прежде.

Как-то раз под конец года Друз рано утром схватил Кратиппа за руку, прежде чем тот успел дать привратнику распоряжение впускать собравшихся на улице клиентов.

— Подожди-ка, — сказал Друз, подталкивая управляющего к своему кабинету. — Мне надо с тобой поговорить.

Однако, даже тщательно заперев все двери, дабы обезопасить себя от незваных гостей, Друз не смог вымолвить нужного слова. Он принялся расхаживать по комнате; Кратипп стоял как каменный, уставившись в пол. Наконец Друз взял себя в руки и уперся взглядом в слугу.

— Что происходит, Кратипп? — Он потрепал его по плечу. — Уж не обидел ли я тебя? Почему мои слуги сделались так несчастны? Уж не допустил ли я ненароком какого просчета? Если так, то очень прошу открыть мне глаза. Я не допущу, чтобы хотя бы один из моих рабов был недоволен жизнью из-за моего обращения или из-за обид, наносимых кем-то из членов моей семьи. Но тяжелее всего мне видеть в унынии тебя! Без тебя этот дом вообще рухнет!

К ужасу хозяина, Кратипп залился слезами; некоторое время Друз терялся в догадках, как ему поступить, но потом поддался порыву и уселся вместе с управляющим на ложе, гладя его по вздрагивающему плечу и утирая платком его лицо. Однако чем добрее был Друз, тем горше делались рыдания Кратиппа. Теперь уже сам Друз был близок к слезам; он принес вина, заставил Кратиппа выпить немного и еще долго возился с ним, как любящая нянька, прежде чем тот немного успокоился.

— О, Марк Ливий, какое бремя ты снимаешь с моей души!

— Что ты имеешь в виду, Кратипп?

— Порку!

— Порку?!

— Она старается кричать так, чтобы никто не слышал! — Кратипп снова разрыдался.

— Ты говоришь о моей сестре? — повысил голос Друз.

— Да.

Сердце Друза заколотилось как бешеное, лицо налилось кровью, руки заходили ходуном.

— Рассказывай! Именем богов призываю тебя открыть мне всю правду!

— Квинт Сервилий… Он ее прибьет.

Теперь дрожь била Друза нестерпимо; он стал задыхаться.

— Муж моей сестры бьет ее?

— Да, господин! — Управляющий из последних сил старался совладать с собой. — Я знаю, что не мое дело вмешиваться, и, клянусь, я не стал бы этого делать! Но ты был так добр, так внимателен ко мне, что я… я…

— Успокойся, Кратипп, я не сержусь на тебя, — ровным голосом проговорил Друз. — Наоборот, я бесконечно благодарен тебе за это признание. — Он встал и помог подняться Кратиппу. — Ступай к привратнику и вели ему извиниться за меня перед моими клиентами. Сегодня я их не приму, потому что у меня будут другие дела. Теперь слушай: передай моей жене, чтобы она отправилась в детскую и оставалась там с детьми, поскольку мне придется отослать всех слуг в подвал, где они станут выполнять одно мое поручение. Ты уж проследи, чтобы все ушли к себе, а потом и сам уходи. Но прежде выполни последнюю просьбу: скажи Квинту Сервилию и моей сестре, что я жду их у себя в кабинете.

Оставшись в одиночестве, Друз постарался сладить с дрожью во всем теле и с небывалым гневом. Вдруг Кратипп преувеличивает? Вполне возможно, что дело зашло не так далеко, как воображают слуги…

Однако ему оказалось достаточно одного-единственного взгляда на Ливию Друзу, чтобы понять, что преувеличением здесь и не пахнет. Она вошла в кабинет первой, и он сразу увидел, как ей больно, как она удручена, как велик ее страх, как бездонно ее несчастье. От нее веяло кладбищенским холодом. За ней следом появился Цепион — этот был скорее заинтригован, нежели насторожен.

Друз принял их стоя и не предложил сесть. Вместо этого, впившись в шурина полным ненависти взглядом, он сразу приступил к сути дела:

— До моего сведения дошло, Квинт Сервилий, что ты подвергаешь мою сестру телесным истязаниям.

Ливия Друза испустила стон, Цепион же ответил с гневным презрением:

— То, как я поступаю со своей женой, Марк Ливий, касается меня одного, и никого больше.

— Не согласен, — произнес Друз как можно спокойнее. — Твоя жена мне сестра, она — член большой и могущественной семьи. Никто в этом доме не поднимал на нее руку до ее замужества. Я не позволю избивать ее ни тебе, ни кому-либо еще.

— Она моя жена. Это значит, что она подчиняется моей воле, а не твоей, Марк Ливий! Я буду поступать с ней так, как захочу.

— Ты связан с Ливией Друзой узами брака, — произнес Друз с каменеющим лицом. — Я же связан с ней кровными узами, что намного важнее. Я не позволю тебе избивать мою сестру!

— Ты сам сказал, что не хочешь знать, каким методом я стану учить ее порядку. Тогда ты был прав: это действительно не твоя забота.

— Избиение жены не может пройти незамеченным. Это — недопустимая низость! — Друз перевел взгляд на сестру. — Прошу тебя, сними одежду, Ливия Друза. Я хочу знать, что натворил этот истязатель.

— Не смей, жена! — взревел Цепион, наливаясь праведным гневом. — Обнажаться перед мужчиной, не являющимся твоим мужем? Не смей!

— Сними одежду, Ливия Друза, — повторил Друз.

Ливия Друза не шевелилась и не размыкала уст.

— Сестрица, послушайся меня, — ласково сказал Друз, сделав шаг в ее сторону. — Я должен увидеть это.

Стоило ему обнять ее, как она вскрикнула и отпрянула; тогда он, стараясь не причинять ей боли, спустил одежду с ее плеч.

У Цепиона не хватило храбрости, чтобы не позволить Друзу исполнить задуманное. Мужчины увидели грудь Ливии Друзы и покрывающие ее старые рубцы, лиловые и ядовито-желтые. Друз развязал ее пояс, и одежда соскользнула к ее ногам. В последний раз супруг занимался ее бедрами: они раздулись и были густо усеяны ссадинами и синяками. Друз нежно помог сестре одеться; подняв ее безжизненные руки, он заставил ее поддержать ткань на плечах. Потом он повернулся к Цепиону и произнес, подавляя гнев:

— Вон из моего дома!

— Жена — моя собственность, — ответил Цепион. — Закон позволяет мне обращаться с ней так, как я сочту необходимым. Мне дозволено даже убить ее.

— Твоя жена — моя сестра, и я не позволю издеваться над представительницей моего рода, как не позволю обращаться таким подлым образом с последним безмозглым животным из своего хлева. Ступай вон из моего дома!

— Если я уйду, уйдет и она! — гаркнул Цепион.

— Она останется со мной. Убирайся, истязатель жены!

Но тут из-за их спин раздался пронзительный голосок, наполненный лютой ненавистью:

— Она это заслужила! Заслужила! — Маленькая Сервилия бросилась к отцу и заглянула ему в глаза. — Не бить ее надо, отец, а убить!

— Ступай в детскую, Сервилия, — устало произнес Друз.

Однако девочка цеплялась за отцовскую руку и бросала Друзу недетский вызов, расставив ноги и сверкая глазами.

— Она заслуживает, чтобы ее убили! — надрывалась девочка. — Я знаю, почему ей нравилось жить в Тускуле! Я знаю, чем она там занималась! Я знаю, почему мальчик родился рыженьким!

Цепион отпихнул ее руку, словно обжегшись. С его глаз начинала сползать пелена.

— То есть как, Сервилия? — Он немилосердно тряхнул дочь. — Продолжай, девочка, говори, что у тебя на уме!

— У нее был любовник — я знаю, что значит «любовник»! — выкрикнула девочка, скаля зубы. — У моей мамы был любовник. Рыжий! Они встречались каждое утро в доме, в его имении. Я знаю — я ходила за ней по пятам! Я видела, что они делали в постели. И знаю, как его зовут. Марк Порций Катон Салониан, потомок раба! Я знаю, я спрашивала тетю Сервилию. — Она воззрилась на отца, и ненависть сменилась на ее личике бесконечным обожанием. — Папочка, если ты не убьешь ее, то просто оставь ее здесь. Она тебе не пара. Она не заслуживает тебя! Кто она такая, в конце концов? Всего лишь плебейка, не то что мы с тобой, настоящие патриции! Если ты оставишь ее здесь, я буду ухаживать за тобой, обещаю!

Друз и Цепион превратились в каменные глыбы, зато Ливия Друза наконец-то ожила. Запахнув одежду и затянув пояс, она повернулась к дочери.

— Маленькая, все обстоит совсем не так, как тебе кажется, — ласково произнесла она и попыталась погладить дочь по щеке.

Однако рука ее была немилосердно отброшена. Сервилия прижалась к отцу:

— Я сама знаю, как все обстоит. Обойдусь без твоих поучений! Ты опозорила наше имя — имя моего отца! Ты заслуживаешь смерти! А этот мальчишка — не сын моему отцу.

— Маленький Квинт — сын твоего отца, — твердила Ливия Друза. — Он твой брат.

— Нет, он пошел в рыжего мужчину, он — потомок раба! — Маленькая Сервилия ухватилась за тунику Цепиона. — Папочка, пожалуйста, забери меня отсюда!

Вместо ответа Цепион оттолкнул ребенка, да так сильно, что девочка не удержалась на ногах.

— Каким же я был болваном! — негромко проговорил он. — Девчонка права, ты заслуживаешь смерти. Жаль, что я не орудовал ремнем чаще и сильнее.

Стиснув кулаки, он вылетел из комнаты, преследуемый дочерью, которая звала его, просила подождать и дрожала от горьких рыданий.

Друз с сестрой остались одни.

Ноги у Марка Ливия подкосились, он тяжело опустился в кресло. Ливия Друза, его единственная сестра, — прелюбодейка… Лишь сейчас он понял, как она ему дорога: ее беда оказалась и его бедой, он ощущал на себе несмываемую вину.

— Это я виноват, — проговорил он, кривя губы.

Она опустилась на ложе.

— Полно! Кроме меня самой, тут некого винить.

— Так это правда? У тебя есть любовник?

— Был. Первый и последний. Я не виделась с ним и ничего о нем не знаю с тех пор, как покинула Тускул.

— Но Цепион мучал тебя не из-за этого.

— Нет.

— Тогда из-за чего?

— После Марка Порция я уже не могла притворяться, — призналась Ливия Друза. — Мое безразличие злило его, и он стал меня бить. А потом он обнаружил, что ему нравится избивать меня, что это его… возбуждает.

Глядя на Друза, можно было подумать, что его вот-вот вырвет; воздев руки, он беспомощно взмахнул ими.

— О боги, в каком мире нам приходится жить! — выкрикнул он. — Я причинил тебе страшное зло, Ливия Друза.

Она присела в кресло для клиентов.

— Ты действовал в меру своих возможностей, — мягко ответила она. — Поверь, Марк Ливий, я поняла это уже много лет назад. С тех пор твоя доброта заставила меня полюбить тебя и Сервилию.

— Моя жена! — спохватился Друз. — Как все это отразится на ней?

— Ее не должна касаться эта грязь, — сказала Ливия Друза. — Она беременна, ей покойно, и нам нельзя ее расстраивать.

Друз вскочил.

— Оставайся здесь, — велел он сестре, направляясь к двери. — Я должен проследить, чтобы братец не сболтнул ей ничего, что могло бы ее удручить. Выпей вина. Я скоро.

Но Цепион даже не вспомнил о существовании сестры. Из кабинета Друза он бросился прямиком к себе в покои. Дочь рыдала и цеплялась за его пояс, пока он не отвесил ей пощечину и не запер у себя в спальне. Там, в углу, Друз и нашел ее, по-прежнему всхлипывающую.

Слуги уже приступили к своим обязанностям, поэтому Друз мог отвести ее в детскую, где к стене жалась перепуганная нянька.

— Успокойся, Сервилия! Сейчас Стратоника вымоет тебе личико и накормит тебя завтраком.

— Я хочу к моему папе!

— Твой отец покинул мой дом, дитя мое, но не отчаивайся: я уверен, что он, разделавшись с делами, пошлет за тобой.

Утешая девочку. Друз сам не знал, испытывает ли он к ней неприязнь за выложенную правду или склонен благодарить ее за это.

Сервилия мигом просияла.

— Обязательно пошлет! — воскликнула она, проходя с дядей под колоннадой.

— Ступай к Стратонике, — напутствовал ее Друз и твердо присовокупил: — Постарайся не болтать языком, Сервилия! Ради твоей тети и отца — да, отца! — ты не должна проронить ни словечка о том, что стряслось здесь этим утром.

— Как же это может ему повредить? Он — жертва!

— Никакой мужчина не одобрит такого ущемления своей гордости. Поверь моему слову, твой отец не скажет тебе спасибо, если ты проболтаешься.

Полная противоречивых чувств, Сервилия удалилась с нянькой. Друз отправился к жене и рассказал ей ровно столько, сколько, по его разумению, ей было невредно узнать. К его удивлению, она приняла новость спокойно.

— Я рада, что мы наконец-то знаем, что происходит, — проговорила она, колыхая огромным бутоном — своим животом. — Бедняжка Ливия Друза! Боюсь, Марк Ливий, что мой брат заслуживает все меньше любви, даже моей. С возрастом он делается все менее сговорчивым. Между прочим, я вспоминаю, что еще в детстве ему нравилось терзать детей рабов.

Дальше путь Друза лежал назад, к сестре, которая по-прежнему сидела в кресле для клиентов, судя по всему, взяв себя в руки. Он присел с ней рядом.

— Ну и утро! Разве я знал, к чему мне суждено прикоснуться, когда спрашивал Кратиппа, почему он и остальные слуги так удручены?..

— А они были удручены? — удивленно подняла голову Ливия Друза.

— Да. Из-за тебя, милая. Они слышали, как Цепион бьет тебя. Не забывай, что они знают тебя с твоих первых шажков. Они в тебе души не чают, Ливия Друза.

— Как приятно! А я и не знала!

— Должен признаться, что это стало откровением и для меня. О боги, как я был туп! Теперь мне остается только сожалеть о происшедшем.

— Не стоит, — вздохнула она. — Он забрал Сервилию?

— Нет, — скривился Друз. — Он запер ее в вашей комнате.

— Бедненькая! Она его боготворит!

— Это я вижу. Но не понимаю.

— Что будет дальше, Марк Ливий?

Он пожал плечами.

— Честно говоря, понятия не имею! Наверное, самое правильное для всех нас — это вести себя как ни в чем не бывало и дождаться вестей от… — Он чуть было не произнес «Цепиона», но вовремя спохватился и заставил себя использовать вежливое обозначение: — Квинта Сервилия.

— А если он со мной разведется — что он, по всей видимости, и сделает?

— Это будет означать, что ты от него благополучно отделалась.

Наконец-то Ливия Друза смогла затронуть по-настоящему волнующую ее тему:

— А Марк Порций Катон? — порывисто спросила она.

— Наверное, этот человек для тебя очень важен?

— Да, важен.

— Мальчик — его сын?

Сколько раз она мысленно репетировала этот разговор! Что она скажет, когда кто-нибудь из родственников удивится цвету волос ребенка или его все более явному сходству с Марком Порцием Катоном? Она пришла к выводу, что Цепион должен хоть чем-то отплатить ей за годы безропотной покорности и примерного поведения, не говоря уже об истязаниях. Пока у ее сына было имя. Если она объявит, что его отцом является Катон, он это имя утратит, а поскольку родился он под этим именем, то на нем всю жизнь будет стоять пятно незаконнорожденности. Дата рождения ребенка говорила о том, что Цепион вполне мог быть его отцом. Никто, кроме нее, не знал, что Цепион никак не мог им быть.

— Нет, Марк Ливий, мой сын — ребенок Квинта Сервилия, — твердо ответила она. — Моя связь с Марком Порцием началась уже после того, как я узнала, что беременна.

— Тогда остается только сожалеть, что он рыжеволос, — сказал Друз без всякого выражения на лице.

Ливия Друза заставила себя улыбнуться.

— Ты никогда не замечал, какие шутки проделывает с нами, смертными, Фортуна? С тех пор как она свела меня с Марком Порцием, у меня появилось ощущение, что она задумала хитрую игру. Поэтому, когда Квинт родился рыжеволосым, я совершенно не удивилась, хотя неудивительно и то, что мне никто не верит.

— Я поддержу тебя, сестра, — молвил Друз. — Невзирая на любые препятствия, я теперь буду оказывать тебе всю помощь, на какую только окажусь способен.

На глазах Ливии Друзы показались слезы.

— О, Марк Ливий, как я тебе благодарна!

— Это самое меньшее, что я могу сделать, чтобы искупить причиненное тебе зло. — Он откашлялся. — Что до Сервилии, можешь не сомневаться, что она будет за меня, а следовательно, и за тебя.

* * *

Под вечер того же дня Цепион прислал уведомление о разводе, к которому прилагалось личное письмо Друзу, каковое адресат не стал держать в тайне.

— Хочешь знать, что пишет этот клоп? — спросил он сестру.

К этому часу ее успели осмотреть несколько лекарей, дружно прописавших ей постельный режим. Она лежала на животе, пока двое подручных лекаря заклеивали ей спину от самых плеч и ноги до лодыжек пластырями. Ливии было нелегко повернуться к брату, но она, рискуя вывихнуть шею, ухитрилась скосить на него глаза.

— Что же?

— Во-первых, он отказывается признавать своими всех троих детей! Во-вторых, не собирается возвращать твое приданое. В-третьих, обвиняет тебя в неоднократных изменах. Он также не намерен возмещать расходы, понесенные мною за семь с лишним лет проживания его семьи под моей крышей: основанием для всего этого служит то, что ты якобы никогда не была его женой, а ваши дети рождены от других мужчин.

Ливия Друза уронила голову на подушку.

— Ecastor! Скажи, Марк Ливий, как он может поступать так безжалостно с собственными дочерьми? Ладно еще маленький Квинт, но Сервилия и Лилла? Сервилия этого не переживет!

— Подожди, это еще не все! — воскликнул Друз, размахивая письмом. — Он также намерен внести изменения в свое завещание с целью лишить детей наследства. И после этого у него еще хватает наглости требовать у меня назад «его» кольцо! Его кольцо!

Ливия Друза знала, о каком кольце идет речь. То была фамильная драгоценность, принадлежавшая их отцу, который, в свою очередь, получил ее от своего отца; предание гласило, что это было кольцо-печатка самого Александра Великого. С тех пор как Квинт Сервилий Цепион и Марк Ливий Друз подружились, будучи еще мальчишками, Цепион страстно желал стать обладателем кольца: у него на глазах оно было снято с пальца умершего Друза-цензора и надето на палец теперешнего Друза. Отправляясь в Смирну и в Италийскую Галлию, он упросил Друза дать ему это кольцо как талисман. Друзу не хотелось расставаться с кольцом, но потом, устыдившись, он все же сдался. Стоило Цепиону вернуться, как Друз потребовал кольцо назад. Сначала Цепион искал причину, которая позволила бы ему оставить кольцо себе, однако, не найдя таковой, подчинился, сказав с деланным смехом: «Ладно уж! Но когда я уеду опять, придется тебе, Марк Ливий, снова дать мне его в дорогу — оно приносит счастье!»

— Да как он смеет! — негодовал Друз, хватаясь за окольцованный мизинец, словно Цепион мог вынырнуть у него из-под локтя и завладеть драгоценностью, благо что она и на мизинце сидела не слишком свободно: Александр Великий был мужчина мелкий.

— Не обращай внимания, Марк Ливий! — успокаивала Ливия Друза брата, не сводя с него глаз. — Но что будет с моими детьми? Может ли он исполнить свою угрозу?

— Сперва ему придется иметь дело со мной, — мрачно отозвался Друз. — Тебе он тоже прислал письмо?

— Нет, только уведомление о разводе.

— Тогда отдыхай и ни о чем не тревожься, сестренка.

— Что сказать детям?

— Ничего не говори, пока я не разберусь с их папашей.

Возвратившись в кабинет, Марк Ливий Друз выбрал свиток из наилучшего пергамента из самого Пергама (ему хотелось, чтобы его ответ пребыл в веках) и написал:

Разумеется, ты, Квинт Сервилий, волен отказать в отцовстве троим своим детям. Однако я волен поклясться, что они — твое потомство, что и сделаю в суде, если до этого дойдет. Ты ел мой хлеб и пил мое вино с месяца апреля того года, когда Гай Марий был в третий раз избран консулом, и продолжалось это до тех пор, пока ты не отбыл в дальние края два года без одного месяца тому назад; я и тогда продолжал кормить и одевать твоих детей и твою жену и предоставлять им приют. Попробуй найти доказательства неверности тебе со стороны моей сестры за те годы, что вы вместе прожили в этом доме! Достаточно взглянуть на дату рождения твоего сына, чтобы понять, что и он зачат в моем доме.

Настоятельно советую тебе оставить намерение лишить наследства троих твоих детей. Если ты не изменишь своего решения, я подам на тебя в суд от имени твоих детей. Выступая перед присяжными, я не стану скрывать имеющихся у меня сведений о золоте Толозы и местонахождения крупных денежных сумм, которые ты снял со счетов в Смирне и вложил в банкирские дома, недвижимость и торговые предприятия на западном побережье Внутреннего моря — предприятия, запрещенные сенаторам. Среди свидетелей, к которым я буду вынужден обратиться, будут известные римские врачи, способные единодушно подтвердить тяжесть увечий, нанесенных тобою моей сестре. Далее, я не постою за тем, чтобы вызвать в суд в качестве свидетелей саму сестру, а также слугу, имеющего уши.

Что касается приданого сестры и сотен тысяч сестерциев, которые ты должен мне за содержание твоей семьи, то я не стану пачкать рук, требуя от тебя их возмещения. Оставь деньги себе. Они все равно не пойдут тебе на пользу.

Наконец, о моем кольце. Его принадлежность семье Ливиев в качестве фамильной реликвии настолько широко известна, что ты поступил бы разумно, если бы отказался от попыток присвоить его себе.

Письмо было запечатано и вручено слуге для немедленной доставки в новую берлогу Цепиона — дом Луция Марция Филиппа. Оттуда слугу выпроводили пинками, и, прихромав назад, он доложил Друзу, что ответа не будет. Снисходительно улыбаясь, Друз одарил пострадавшего десятью денариями, после чего уселся в кресло, зажмурился и стал с наслаждением представлять себе, как разъярен Цепион. Друз знал, что никакого суда не будет. Независимо от того, кто в действительности является отцом маленького Квинта, официально он будет считаться сыном Цепиона. Наследник золота Толозы! Друз расплылся в улыбке, поймав себя на страстном желании, чтобы маленький Квинт оказался длинношеим, большеносым, рыжеголовым кукушонком в гнезде Сервилиев Цепионов. Это станет отличным возмездием для истязателя жены!

Друз вызвал свою племянницу Сервилию из детской в сад. Раньше он почти не замечал ее, разве что улыбался ей, проходя мимо, гладил по голове, делал подарки и походя недоумевал, почему эта крошка такая неулыбчивая. Как Цепион мог отказаться от нее? Ведь она — вылитый отец! Такая же мстительная и сварливая. Друз придерживался мнения, что детям нет места в делах взрослых, и пришел в ужас от утренней выходки племянницы. Злая сплетница! Ей было бы поделом, если бы Друз позволил Цепиону исполнить его намерение и лишить ее права наследования.

Мысли эти не могли не отразиться на лице Друза; выйдя из детской и направившись к нему по перистилю вдоль фонтана, Сервилия заметила, как он хмур и как холоден его взор.

— Сервилия, поскольку этим утром ты позволила себе вмешаться в дела взрослых, я счел необходимым уведомить тебя, что твой отец принял решение развестись с матерью.

— Вот здорово! — воскликнула довольная Сервилия. — Я сейчас же соберусь и отправлюсь к нему.

— Ничего не выйдет: он тебя не ждет.

Девочка так сильно побледнела, что при иных обстоятельствах Друз испугался бы за нее и заставил прилечь. Сейчас же он просто наблюдал за ней. Вместо того чтобы упасть в обморок, она выпрямилась и густо покраснела.

— Я тебе не верю, — отчеканила она. — Мой папочка так со мной не поступит, знаю.

Друз пожал плечами:

— Раз ты мне не веришь, ступай и убедись в этом сама. Он тут недалеко, у Луция Марция Филиппа. Ступай и спроси.

— И пойду!

С этими словами Сервилия зашагала прочь, заставив няньку броситься за ней следом.

— Пусть идет, Стратоника, — остановил няньку Друз. — Просто не упускай ее из виду и верни назад.

«Какие они все несчастные! — подумалось Друзу, оставшемуся у фонтана. — И как несчастен был бы я сам, если бы не моя любимая Сервилия и наш сын, а также дитя в ее чреве, которому пока уютнее, чем всем остальным». Покаянное настроение сменилось у него желанием наброситься на девчонку-Сервилию, раз ее папаша стал для него недосягаем. Однако нежарких солнечных лучей оказалось довольно, чтобы невзгоды этого дня перестали ослеплять его, и к нему вернулось чувство справедливости; он снова был Марком Ливием Друзом, защитником обиженных. Лишь одного человека, как бы тот ни был обижен, он не станет защищать: Квинта Сервилия Цепиона.

Возвратившаяся девочка застала дядю на прежнем месте — у фонтана. Струйка воды, брызжущей из пасти дельфина, искрилась на солнце. Глаза Друза были прикрыты, лицо приняло обычное покойное выражение.

— Дядя Марк! — громко позвала маленькая Сервилия.

Он открыл глаза и заставил себя улыбнуться.

— Вот и ты! — проговорил он. — Как дела?

— Он не хочет меня принимать: сказал, я дочь не ему, а кому-то другому, — ответила несчастная девочка.

— Вот видишь! А ты мне не верила.

— Как я могла тебе поверить? Ведь ты на ее стороне.

— Сервилия, нельзя быть такой безжалостной к собственной матери. Дурно поступили с ней, а не с твоим отцом.

— Как ты можешь это говорить? Ведь у нее был любовник!

— Если бы твой отец был к ней добрее, она бы не завела любовника. Избиению жены не может быть оправдания.

— Лучше бы он не бил, а вообще убил ее. Я бы так и сделала.

— Уходи! — отчаялся Друз. — Ужасная девчонка!

Снова закрывая глаза, он подумал, что, отвергнутая отцом, Сервилия рано или поздно сблизится с матерью. Такое развитие событий было бы вполне естественным.

Ощутив голод, Друз перекусил хлебом, оливками и сваренными вкрутую яйцами в компании жены, которую более подробно посвятил в курс событий. Зная, что жене свойственно отличающее всех Сервилиев Цепионов сословное высокомерие, он не знал, каким будет отношение жены к тому, что ее родственница вступила в связь с человеком, ведущим род от раба. Однако Сервилия слишком любила Друза, чтобы перечить ему. Она уже давно уяснила, что, вступая в брак, следует сразу решить, кому быть преданной больше, и решила встать на сторону Друза. Долгие годы проживания под одной крышей с Цепионом не прибавили ей нежности к брату, поскольку ее приниженному состоянию, отличавшему их отношения в детстве, теперь пришел конец, и к тому же она достаточно много лет провела с Друзом, чтобы перенять его бесстрашие.

Как ни прискорбно было все происшедшее, они вкушали пищу в приподнятом настроении; насытившись, Друз почувствовал, что теперь готов отражать любые неприятности, которые преподнесет этот столь неудачно начавшийся денек. Продолжение оказалось не лучше: новые волнения принес Марк Порций Катон Салониан.

Приглашая Катона прогуляться с ним вдоль колоннады, Друз приготовился к худшему.

— Что тебе известно? — спокойно спросил он.

— У меня только что побывали Квинт Сервилий Цепион и Луций Марций Филипп, — ответил Катон, подражая бесстрастному тону Друза.

— Оба? Полагаю, Филиппу надлежало выступать в роли свидетеля?

— Да.

— Итак?

— Цепион просто-напросто поставил меня в известность о том, что разводится с женой, уличив ее в измене со мной.

— И все?

Катон нахмурился.

— Чего уж больше! Ведь он объявил об этом в присутствии моей жены, которая тут же ушла к отцу.

— Час от часу не легче! — вскричал Друз, воздевая руки. — Присядь, Марк Порций, и выслушай все с начала до конца. Развод — это только начало.

Услышанное вызвало у Катона гнев, в сравнении с которым меркло недавнее негодование Друза. Порции Катоны только притворялись флегматиками, в действительности же все до одного, включая женщин, славились буйным нравом. Прошло немало времени, прежде чем Друзу, употребив все свое красноречие, удалось убедить его в том, что, если он убьет Цепиона или по крайней мере покалечит, это только усугубит беды Ливии Друзы. Удостоверившись, что негодование Катона улеглось, Друз отвел его к Ливии. Стоило Друзу увидеть, как эти любовники смотрят друг на друга, — и все его сомнения насчет глубины их чувств мигом растаяли. Любовь, сметающая все преграды! Бедные, бедные…

— Кратипп, — обратился Друз к управляющему, оставив влюбленных наедине, — я снова умираю от голода! Я намерен немедленно приступить к ужину. Будь добр, оповести об этом мою супругу Сервилию!

Однако его жена предпочла поесть в детской, где Сервилия, рухнув на кровать, заявила, что отказывается от еды и питья: когда ее отец узнает, что она умерла, он пожалеет о содеянном!

Друзу пришлось брести в столовую в одиночестве. Как ему хотелось, чтобы поскорее кончился этот проклятый день! Он очень надеялся, что ему никогда в жизни больше не доведется испытать ничего подобного. Вздыхая в предвкушении трапезы, он прилег на ложе.

— Что я слышу? — донесся голос из дверей.

— Дядя Публий!

— Ну, в чем тут у вас дело? — вопрошал Публий Рутилий Руф, сбрасывая сандалии и отсылая жестом слугу, вознамерившегося обмыть ему ноги. Устроившись на ложе рядом с Друзом, он подпер ладонью свою любопытную физиономию, на которой присутствовала также симпатия и тревога, что не позволило на него сердиться. — Рим просто кипит от слухов самого противоречивого свойства: тут тебе и развод, и супружеская измена, и рабы-любовники, и истязание жены, и несносные дети… Откуда все это взялось, да еще так быстро?

Ответить ему Друз уже не смог, ибо появление дяди переполнило чашу его терпения. Опрокинувшись на спину, он захохотал как безумный.

* * *

Публий Рутилий Руф не преувеличивал: Рим весь бурлил от всевозможных слухов. Все было ясно, как дважды два, плюс рыжие волосы младшего из троих отпрысков и тот факт, что страшно богатая, но безнадежно грубая жена Марка Порция Катона Салониана тоже обрадовала супруга документами о разводе! Ранее неразлучные, Квинт Сервилий Цепион и Марк Ливий Друз больше не разговаривали, хотя Цепион утверждал, что последнее не имеет отношения к истязанию жены, а объясняется тем, что Друз украл у него кольцо.

Те, кому хватало ума и чувства справедливости, не могли не заметить, что лучшие люди встают на сторону Друза и его сестры, а субъекты с подмоченной репутацией, в частности Луций Марций Филипп и Публий Корнелий Сципион Назика, выгораживают Цепиона, не гнушаясь компанией лизоблюдов, подвизавшихся на тех же ролях в торговых делишках, что Гней Куспий Бутеон, отец обманутой жены Катона, получивший прозвище «стервятник». Была и третья категория римлян — те, кто не обелял ни одну сторону и видел во всей истории лишь повод посмеяться. К таковым относился принцепс Сената Марк Эмилий Скавр, снова начавший всплывать на поверхность после нескольких лет затишья, вызванных позором, которым покрыла его жена, увлекшаяся Суллой. Скавр полагал, что может позволить себе позабавиться, ибо страсть молодой Далматики не встретила взаимности, вследствие чего она вынашивала теперь дитя, отцом которого не мог быть кто-то другой, кроме самого Скавра. Среди насмешников числился и Публий Рутилий Руф, хотя он и приходился прелюбодейке дядей.

В итоге обернулось так, что виновные пострадали меньше, чем Марк Ливий Друз.

— Вернее сказать, — жаловался Друз Силону вскоре после новых консульских выборов, — на меня, как всегда, взваливают ответственность за всех детей, чьи бы они ни были! Вот бы вернуть все те денежки, которых я так или иначе лишился из-за этого борова Цепиона! Моего нового зятя Катона Салониана ощипали, как цыпленка: ему приходится возмещать Луцию Домицию Агенобарбу приданое бывшей жены, к тому же он остался без ее состояния и, разумеется, без поддержки ее влиятельного папаши. В общем, все я: я плачу Луцию Домицию, и мне же, как водится, надо предоставлять кров сестре, ее муженьку и их быстро растущему семейству — она опять на сносях!

Зная, что Друзу и без того несладко, Силон все же не смог отказать себе в удовольствии и расхохотался до рези в животе.

— Ну, Марк Ливий, по части семейных невзгод ты обошел всю римскую знать!

— Брось! — с ухмылкой произнес Друз. — Конечно, было бы неплохо, чтобы жизнь — или Фортуна, или кто там еще — относилась ко мне немного более благосклонно. Мне кажется, я этого вполне заслуживаю. Но какой бы ни была моя жизнь до Аравсиона и как бы она ни сложилась, не будь Аравсиона, сейчас все это потеряло смысл. Я знаю, что не могу бросить на произвол судьбы свою бедную сестру; к тому же новый зять мне куда больше по душе, нежели прежний. Пусть бабка Салониана появилась на свет рабыней, сам он от этого не становится менее благородным человеком, а мой дом — менее счастливым от его присутствия. Меня вполне устраивает, как он обращается с Ливией Друзой, и должен признать, что он завоевал симпатию даже моей жены. Сперва она не хотела его признавать — из-за его происхождения, но потом сменила гнев на милость.

— Я рад, что твоя сестренка наконец-то обрела счастье, — искренне сказал Силон. — Мне всегда казалось, что она глубоко несчастна, однако она заставила судьбу смириться, проявив волю, отличающую всех Ливиев Друзов. Жаль только, что тебе приходится содержать нахлебников… Видимо, ты вынужден оплачивать карьеру Салониана?

— А как же! — Друза сие обстоятельство, судя по всему, не слишком расстраивало. — К счастью, отец оставил мне больше денег, чем я в состоянии истратить, так что до нищеты мне пока далеко. Можешь себе представить настроение Цепиона, когда я проведу какого-то Катона Салониана по cursus honorum!

— Ты не возражаешь, если я предложу другую тему? — перебил его Силон.

— Нисколько! Надеюсь, ты дашь мне подробный отчет о своих занятиях в последние месяцы. Мы ведь не виделись почти год, Квинт Поппедий!

— Неужели так долго? — Произведя мысленный подсчет, Силон кивнул: — А ведь верно! Как бежит время! — Он пожал плечами. — Мой рассказ будет не очень долгим. Дела принесли удачу — вот, собственно, и все.

— Позволь тебе не поверить, — молвил Друз, от всей души радуясь встрече с другом. — Но ты как будто не больно склонен баловать меня подробностями, а я не стану тебя неволить. О чем тебе хотелось поговорить?

— О новых консулах.

— В этот раз нам в порядке исключения повезло с консулами, — радостно подхватил Друз. — Не помню столь же удачного сочетания, как Красс Оратор и Сцевола. Теперь я жду благотворных перемен.

— Вот как? Хотелось бы мне думать так же! Я-то жду беды.

— На италийском фронте? Почему?

— Пока это просто слух. Надеюсь, он окажется необоснованным, хотя меня мучают сомнения. Цензоры передали консулам результаты переписи римских граждан по всей Италии, сообщив, как доносят, о своей обеспокоенности большим прибавлением имен. Дурачье! Сначала предвкушают, как их новые методы дадут больше граждан, нежели старые, а потом спохватываются, что граждан получилось уж слишком много!

— Так вот почему ты отсутствовал столь долго! — вскричал Друз. — О, Квинт Поппедий, я тебя предупреждал! Нет-нет, только не лги мне! В противном случае мы не сможем оставаться друзьями, хотя больше всего пострадаю от этого я. Ты способствовал подлогу?

— Да.

— Квинт Поппедий, почему ты не внял моим словам? О горе!

Друз обхватил голову руками и застыл. Силон чувствовал большую растерянность, чем ожидал; он тоже решил помолчать и хорошенько поразмыслить. Наконец Друз поднял глаза.

— Ладно, что толку сетовать! — Он встал и покачал головой. — Лучше бы тебе отправиться домой и подольше не показываться в этом городе, Квинт Поппедий. Зачем дразнить самых яростных членов антииталийской фракции, мозоля им глаза? Я сделаю в Сенате все, что смогу, однако я еще слишком молод, чтобы выступать. Увы, среди тех сенаторов, что имеют право на выступление, твоих сторонников наберется совсем немного.

Силон тоже поднялся.

— Марк Ливий, все это чревато войной. Я уеду. Ты прав: увидев меня, кто-нибудь наверняка начнет шевелить мозгами. Одно это уже свидетельствует о том, что мирного пути наделения италиков правами гражданства не существует.

— Существует! Не может быть, чтобы не существовало! — отозвался Друз. — Ступай же, Квинт Поппедий, и будь настороже! Если собираешься пройти в Коллинские ворота, то обойди Форум стороной.

Сам Друз не стал огибать Форум: поправив тогу, он направился прямиком туда, высматривая знакомые лица. Ни Сенат, ни комиции в тот день не заседали, однако в нижней части Форума было многолюдно. К счастью, первым, на кого наткнулся здесь Друз, оказался его дядя Публий Рутилий Руф, уже собравшийся домой.

— Сейчас я готов пожалеть, что с нами нет Гая Мария, — сказал ему Друз, когда они нашли укромный уголок. Солнце светило сквозь листву древних деревьев, и здесь было тепло.

— Да, боюсь, в Сенате твои италийские друзья не могут рассчитывать на серьезную поддержку, — ответил Рутилий Руф.

— Еще не все потеряно. Главное, чтобы среди нас оказался властный сенатор, способный побудить их к размышлению. Но пока Гай Марий пропадает на Востоке, я не знаю, на кого и уповать. Разве что на тебя, дядя?

— Нет, — твердо ответил Рутилий Руф. — Я симпатизирую италикам, однако не обладаю достаточным влиянием в Сенате. На беду, я утратил auctoritas, вернувшись из Малой Азии. Сборщики налогов все еще мечтают оторвать мне голову. Они знают, что до Квинта Муция им не добраться — слишком важная птица. Другое дело — я, старый, смиренный консуляр, никогда не гремевший в судах, не прославившийся ораторским искусством и не одерживавший громких военных побед. Нет, мне сильно недостает влияния.

— Итак, из твоих слов следует, что сделать почти ничего нельзя…

— Выходит, что так, Марк Ливий.

* * *

Тем временем противная сторона не теряла времени даром. Квинт Сервилий Цепион затребовал встречи с консулами, Крассом Оратором и Муцием Сцеволой, и цензорами, Антонием Оратором и Валерием Флакком. Сообщение его оказалось весьма любопытным.

— Во всем виноват Марк Ливий Друз, — начал Цепион. — Он неоднократно заявлял в моем присутствии, что италикам необходимо предоставить полное гражданство, поскольку все люди в Италии должны быть равны. Среди италиков у него имеются влиятельные друзья: лидер марсов Квинт Поппедий Силон и лидер самнитов Гай Папий Мутил. На основании того, что мне доводилось слышать в доме у Марка Ливия, я готов показать под присягой, что Марк Ливий Друз вступил в сговор с этими двумя италиками с целью искажения результатов переписи.

— Есть ли у тебя еще доказательства в подкрепление твоего обвинения, Квинт Сервилий? — спросил Красс Оратор.

При этих словах Цепион страшно напыжился и напустил на себя оскорбленный вид.

— Я — Сервилий Цепион, Луций Лициний! Я не лгу. — Оскорбленный патриот так и пылал праведным гневом. — Доказательства в подтверждение моего обвинения? Я не обвиняю, я просто привожу факты. Мне не нужны доказательства! Повторяю: я — Сервилий Цепион!

— Да будь он хоть самим Ромулом! — отмахнулся Марк Ливий Друз, когда консулы с цензорами взялись за него. — Если до вас не доходит, что его «факты» — это всего лишь часть свары между ним и мной, то не знаю, что у вас за головы! Это же отъявленная чушь! С какой стати мне вступать в сговор с италиками против интересов Рима? Сын моего отца на такое не способен! За Силона с Мутилом я не ответчик. Мутил вообще никогда не переступал порог моего дома. Силон же бывает у меня как мой приватный друг. Я не делаю секрета из того, что выступаю за предоставление статуса римских граждан всем жителям Италии. Однако я стою за то, чтобы латиняне и италики приобрели этот статус законным путем, через волеизъявление Сената и народа Рима. Фальсифицировать результаты переписи путем подделки списков или подачи ложных заявлений — это средство, которое противоречит моим убеждениям, независимо от того, как я отношусь к преследуемой при этом цели. — Он развел руками. — Судите о моих словах сами, квириты, но более мне нечего вам сказать. Если вы мне верите, пойдемте выпьем с вами вина. Если же вы верите Цепиону, этому бессовестному лжецу, то оставьте мой дом и никогда сюда не возвращайтесь.

Квинт Муций Сцевола с тихим смехом подал Друзу руку:

— Я, к примеру, с удовольствием выпью с тобой вина, Марк Ливий.

— И я, — поддержал его Красс Оратор.

Цензоры также выбрали вино.

Во время трапезы под конец того же дня Друз снова вернулся к этой теме.

— Меня беспокоит, — говорил он, — каким образом Квинт Сервилий раздобыл эти свои так называемые сведения! У меня с Квинтом Поппедием состоялся на эту тему всего один разговор, да и то много лун назад, сразу после избрания цензоров.

— Что же тогда выяснилось? — спросил Катон Салониан.

— У Силона завелась безумная идея записать гражданами тех, кто еще не имеет на это права, однако я его отговорил. Или вообразил, что отговорил… Во всяком случае, для меня на этом все и закончилось. В следующий раз я виделся с Квинтом Поппедием совсем недавно. Откуда же у Цепиона подобная информация?

— Может быть, он подслушивал? — Катон не был сторонником Друза в вопросе об италиках, однако не считал себя вправе подвергать его критике, что было для него одним из наиболее тяжких последствий положения нахлебника в доме Друза.

— Ничего подобного! Его тогда вообще не было в Италии, — сухо ответствовал Друз. — Вряд ли он заскочил на денек, чтобы подслушать разговор, о котором я и думать не думал, пока он не состоялся.

— Тогда как же? Может быть, ему в руки попала какая-то твоя записка?

Друз столь решительно замотал головой, что не оставил у своих собеседников никаких сомнений:

— Ничего я не писал! Ни-че-го!

— Но откуда у тебя такая уверенность, что кто-то оказал Квинту Сервилию помощь? — спросила Ливия Друза.

— Потому что он обвинял меня в фальсификации цензовых списков и связал меня в этом деле с Квинтом Поппедием.

— Разве он не мог взять это с потолка?

— Вообще-то мог бы, если бы не одно тревожное обстоятельство: он назвал третье имя — самнита Гая Папия Мутила. Вся штука в том, что я уверен: Квинт Поппедий и Папий Мутил действительно подделали списки. Но как об этом пронюхал Цепион?

Ливия Друза встала.

— Ничего не обещаю, Марк Ливий, но вполне возможно, что я найду ответ. Позволь мне ненадолго отлучиться.

Друз, Катон Салониан и Сервилия застыли в ожидании. Какой же ответ предложит Ливия Друза? Все случившееся так загадочно, что остается предположить одно: Цепиона просто осенило.

Тут возвратилась Ливия Друза, подталкивая впереди себя свою дочь Сервилию.

— Стой прямо! Я хочу кое о чем тебя спросить, — строго произнесла Ливия Друза. — Ты видишься с отцом?

Лицо девочки оставалось настолько неподвижным, лишенным всякого выражения, что все поняли: она и впрямь виновата и поэтому опасается отвечать.

— Мне нужен от тебя правдивый ответ, Сервилия, — продолжала мать. — Ты видишься с отцом? Прежде чем ты заговоришь, хочу тебя предупредить: если ты ответишь «нет», то я спрошу о том же в детской, у Стратоники и остальных.

— Да, я к нему хожу, — проговорила Сервилия.

Друз и Катон выпрямились; Сервилия, супруга Друза, наоборот, сползла пониже и закрыла лицо рукой.

— Что ты говорила отцу о дяде Марке и его друге Квинте Поппедии?

— Правду, — сказал девочка так же бесстрастно.

— Какую правду?

— Что они сговорились вносить италиков в списки как римских граждан.

— Как же ты посмела, Сервилия? — рассердился Друз. — Ведь это неправда!

— Нет, правда! — взвизгнула девочка. — Совсем недавно я видела в комнате у этого марса письма!

— Ты вошла в комнату гостя без его ведома? — недоверчиво переспросил Катон Салониан. — Это неслыханно!

— Кто ты такой, чтобы судить меня? — окрысилась на него Сервилия. — Ты — потомок рабыни и крестьянина!

Катон сжал зубы и судорожно глотнул.

— Пусть так. Но учти, Сервилия, что даже у рабов могут быть принципы, не позволяющие им вторгаться в комнату гостя без разрешения.

— Я — патрицианка из рода Сервилиев, — отрезала девочка, — а он — просто италик. Он задумал измену, а дядя Марк был с ним заодно!

— Что за письма ты прочла, Сервилия? — спросил Друз.

— Письма самнита по имени Гай Папий Мутил.

— Но не Марка Ливия Друза.

— Этого и не нужно. Ты так тесно связан с италиками, что каждому известно: ты сделаешь все, что они потребуют, и будешь участвовать в заговоре заодно с ними.

— Риму повезло, что ты не мужчина, Сервилия, — молвил Друз, стараясь придать лицу и голосу насмешливое выражение. — Если бы ты обратилась с такими уликами в суд, то сделала бы из себя посмешище. — Он покинул ложе и подошел вплотную к племяннице. — Ты — неблагодарная дурочка, дитя мое. Твой отчим прав: твое вероломство неслыханно! Будь ты постарше, я бы выгнал тебя вон и запер дверь. Я же поступлю наоборот: запру тебя внутри дома, чтобы ты могла свободно разгуливать лишь в его стенах, да и то только под присмотром. Выходить наружу тебе отныне запрещено под любым предлогом. Ты больше не станешь навещать ни своего отца, ни кого-либо еще, даже не сможешь посылать записок. Если он пришлет за тобой, решив взять тебя к себе, я с радостью отпущу тебя. Но после этого я больше никогда не пущу тебя в свой дом, даже для свидания с матерью. Пока отец не забирает тебя к себе, твоим pater familias остаюсь я. Мое слово будет для тебя законом, ибо таков закон. Все живущие в этом доме будут поступать с тобой так, как велю я. Понятно?

Девочка не испугалась и не устыдилась; черные глазенки метали искры, подбородок задрался.

— Я — патрицианка из рода Сервилиев, — повторила она четко. — Как бы вы со мной ни поступили, вам никуда не деться от того факта, что я лучше вас всех, вместе взятых. Тем, кто стоит ниже меня, какие-то поступки могут быть запрещены, я же всего лишь исполнила свой долг. Я раскрыла заговор, направленный против Рима, и сообщила о нем отцу. Этого от меня требовал долг. Можешь наказывать меня как хочешь, Марк Ливий: запри навечно в комнате, побей, убей! Я знаю, что исполнила свой долг.

— Убери ее прочь с моих глаз! — крикнул Друз сестре.

— Велеть ее высечь? — осведомилась Ливия Друза, разгневанная не меньше брата.

Его передернуло.

— Нет! С избиениями в моем доме покончено, Ливия Друза! Сделай так, как я велел. Выходить из детской или из классной комнаты она может только в сопровождении взрослых. Она еще не доросла до того, чтобы покинуть детскую и перебраться в собственное спальное помещение. Пусть помучается, не имея возможности побыть в одиночестве, раз на такую же участь она обрекала моих гостей. Это будет достаточное наказание, которое растянется на годы. Пройдет еще десять лет, прежде чем она получит возможность выбраться отсюда, да и то если ее папаша проявит достаточно заботы, чтобы подыскать ей жениха. В противном случае этим займусь я — и пускай не мечтает о патриции! Лучшая для нее пара — какой-нибудь деревенский лоботряс!

Катон Салониан рассмеялся:

— Нет, не деревенский лоботряс, Марк Ливий! Лучше выдай ее за этакого славного вольноотпущенника, благородного душой человека, не имеющего никаких шансов влиться в ряды знати. Тогда она узнает, что рабы и бывшие рабы — это порой куда более достойные люди, нежели ее патриции.

— Ненавижу вас! — выкрикнула Сервилия, вырываясь из рук матери, которая тащила ее к двери. — Всех ненавижу! И проклинаю! Чтоб вы все сдохли, прежде чем я вырасту и выйду замуж!

Но тут всем пришлось забыть о девочке: Сервилия рухнула с кресла на пол. Перепуганный Друз поднял ее на руки и понес в спальню, где поднесенные ей под самый нос горящие перышки привели ее в чувство. Она разразилась безутешными рыданиями.

— О, Марк Ливий, породнившись с моей семьей, ты стал несчастным человеком! — убивалась она.

Муж сидел с ней рядом, не давал ей биться и молил богов, чтобы горе матери не отразилось на ребенке.

— Вовсе нет, — ответил он, целуя ее в лоб и ласково утирая ей слезы. — Не хватало только, чтобы ты из-за этого заболела, mea vita! Девчонка этого не стоит, не доставляй ей такой радости.

— Я люблю тебя, Марк Ливий! Всегда любила и всегда буду любить.

* * *

Сервилия умерла при родах накануне того дня, когда Луций Лициний Красс Оратор и Квинт Муций Сцевола внесли на рассмотрение Сената новый закон, касавшийся отношений с италиками. Марк Ливий Друз, заставивший себя прийти на слушания, не смог, разумеется, уделить этой теме должного внимания.

Никто в доме Друза не был готов к такой развязке. Сервилия чувствовала себя отлично, беременность не доставляла никакого беспокойства ни ей, ни близким. Схватки начались внезапно; спустя два часа она скончалась от обильного кровотечения, с которым не удалось сладить. Друз поспел домой вовремя, чтобы побыть с женой в ее последние минуты, когда она то металась от невыносимой боли, то впадала в беззаботную эйфорию. Умирая, она не только не знала, что Друз держит ее за руку, но и что истекают последние секунды ее жизни. Для нее это была легкая кончина, для Друза — ужасная: он так и не дождался от нее последних слов любви, остался в неведении, чувствовала ли она, что он был с ней до самого конца. Долгие годы упований на появление собственного ребенка окончились крахом. Сервилия превратилась в обескровленную, белую как снег статую, распростертую на залитой кровью постели. Ребенок так и не появился на свет. Врачи и повитухи умоляли Друза позволить им достать детское тельце из трупа матери. Однако Друз не согласился:

— Пускай ребенок останется с ней — может быть, хоть это станет ей утешением. Если бы он выжил, я бы все равно не смог его полюбить.

На следующий день Друз едва живой дотащился до Гостилиевой курии, где занял свое место в среднем ряду. Слуга буквально уложил его на раскладной стул; засыпаемый соболезнованиями, Друз кивал, кивал, кивал, походя белизной лица на почившую супругу. Неожиданно он увидел напротив Цепиона и побледнел еще пуще. Цепион! Он, получив известие о смерти сестры, прислал записку, что должен покинуть Рим немедленно по окончании заседания Сената, вследствие чего не сможет присутствовать на похоронах…

Друзу было отлично видно все происходящее, поскольку он сидел слева, ближе к краю, перед распахнутыми для лучшей слышимости бронзовыми воротами курии. Консулы решили, что эти слушания должны проходить при максимальном стечении народа. Внутрь курии допускались только сенаторы и по одному помощнику для каждого, однако открытое слушание означало, что ему может внимать любой протиснувшийся к распахнутым воротам.

Напротив, над тремя ярусами ступеней, где размещали свои складные стулья сенаторы, высился подиум для курульных магистратов, а перед ним стояла длинная деревянная скамья, на которой теснились народные трибуны. На подиуме красовались два курульных кресла из резной слоновой кости для консулов, позади которых помещались шесть кресел для преторов и два — для курульных эдилов. Сенаторы, которым дозволялось выступать благодаря стажу пребывания в Сенате или занимаемой курульной должности, располагались по обеим сторонам от подиума в нижнем ярусе; средний ярус принадлежал жрецам и авгурам, народным трибунам и жрецам младших коллегий, верхний — заднескамеечникам, единственной привилегией которых было участие в голосовании.

После молитв и жертвоприношений Луций Лициний Красс Оратор, старший из двух консулов, встал с места.

— Принцепс Сената, великий понтифик, коллеги курульные магистраты, члены высокого собрания! Сенат уже давно обсуждает незаконную регистрацию италиков в качестве римских граждан в ходе теперешней цензовой переписи, — начал он, держа в левой руке свиток. — Тогда как наши уважаемые коллеги-цензоры, Марк Антоний и Луций Валерий, ожидали, что списки пополнятся несколькими тысячами новых имен, таковых оказалось десятки тысяч. Что произошло, то произошло. Перепись по Италии показала невиданный рост числа людей, считающих себя римскими гражданами. Мы получили достойные доверия сведения о том, что большинство из новозаявленных на самом деле имеют статус италийских союзников, никак не могущих претендовать на римское гражданство. Есть показания свидетеля, что именно лидеры италиков побуждали своих соплеменников в массовом порядке записываться римскими гражданами. Называют два имени: Квинта Поппедия Силона, вождя марсов, и Гая Папия Мутила, вождя самнитов.

Раздалось настойчивое щелканье пальцами. Консул прервал выступление и кивнул вправо, глядя на передний ряд среднего яруса:

— Гай Марий, я рад снова приветствовать тебя в Сенате. У тебя вопрос?

— Да, Луций Лициний. — Марий встал. Он выглядел загорелым и подтянутым. — Эти двое, Силон и Мутил, фигурируют в цензовых списках?

— Нет, Гай Марий.

— Тогда какие доказательства, помимо показаний свидетеля, у тебя имеются?

— О доказательствах речь не идет, — холодно ответил Красс Оратор. — Я упомянул их имена лишь по той причине, что у нас имеется свидетельство о том, что они лично побуждали своих соплеменников регистрироваться в списках.

— В таком случае, Луций Лициний, показания, на которые ты ссылаешься, являются лишь подозрениями.

— Возможно, — ответил Красс Оратор, ничуть не смутившись, и величественно поклонился. — Если ты, Гай Марий, позволишь мне продолжить, то я во все внесу ясность.

Марий с ухмылкой отвесил ответный поклон и уселся.

— Итак, продолжаем. Как проницательно отметил Гай Марий, показания, не подкрепленные вещественными доказательствами, вызывают сомнение. Консулы и цензоры не намерены закрывать глаза на данное обстоятельство. Однако человек, давший эти показания, пользуется уважением, а его показания подкрепляют наши собственные наблюдения.

— Кто же сей уважаемый человек? — спросил Публий Рутилий Руф с места.

— Ввиду угрожающей ему опасности он просил не называть его имени, — ответил Красс Оратор.

— Я скажу тебе, дядя, кто он, — громко произнес Друз. — Его зовут Квинт Сервилий Цепион, истязатель жены! Он бросил такое же обвинение и мне!

— Марк Ливий, твое выступление не предусмотрено, — молвил консул.

— Да, я действительно обвиняю и его! Он виновен так же, как и Силон с Мутилом! — крикнул Цепион с заднего ряда.

— Квинт Сервилий, твое выступление не предусмотрено. Сядь!

— Только тогда, когда вы добавите к обвиняемым мною людям Марка Ливия Друза! — крикнул Цепион еще громче.

— Консулы и цензоры пришли к удовлетворившему их мнению, что Марк Ливий Друз не замешан в этом деле. — Красс Оратор начал проявлять раздражение. — Тебе, как и всем заднескамеечникам, следовало бы помнить, что Сенат еще не предоставил тебе права выступать. Так что сядь и держи свой язык там, где ему положено находиться, — за зубами! Заседание более не будет отвлекаться на личные дрязги. Прошу внимания!

Наступила тишина. Выдержав достойную паузу. Красс Оратор откашлялся и заговорил снова:

— По той или иной причине и в результате тех или иных действий в наших цензовых списках оказалось слишком много имен. Предположение, что многие присвоили себе гражданство незаконно, вполне обоснованно, если учитывать все обстоятельства. Консулы намерены исправить это положение, не отвлекаясь на ложные версии и не прибегая к огульным обвинениям, не подкрепленным доказательствами. Мы обязаны что-то предпринять, иначе у нас окажется слишком много граждан, и все они будут утверждать, что принадлежат к тридцати одной провинциальной трибе; через поколение они будут иметь на выборах численное превосходство над нами, законными гражданами, и оказывать влияние на выборы по центуриатным классам.

— Тогда действительно надо крепко постараться, чтобы как-то этому воспрепятствовать, Луций Лициний, — подал голос из середины переднего ряда принцепс Сената Скавр. Он сидел по правую руку от выступающего, рядом с Гаем Марием.

— Квинт Муций и я предлагаем новый закон, — продолжал Красс Оратор, не сочтя эту реплику оскорбительной. — Его единственной целью является исключение из списков всех лжеграждан. Это — не акт об изгнании, за ним не последует массового исхода неграждан из города Рима или из любого другого города Италии, где живут римляне или латиняне. Он лишь поможет обнаружить тех, кто был включен в списки, не будучи на самом деле гражданином. Для этого предлагается разделить полуостров на десять частей: Умбрию, Этрурию, Пицен, Лаций, Самний, Кампанию, Апулию, Луканию, Калабрию и Бруттий. В каждой будет учрежден особый следственный суд, который обязан установить подлинный статус граждан, впервые внесенных в списки. Согласно акту, в эти органы, quaestiones, будут назначаться не присяжные, а судьи, являющиеся членами Римского Сената; председателем в каждом будет консул яр, которому будут помогать два младших сенатора. Каждый, кто предстает перед судом, должен ответить на вопросы, распределенные на группы. Процедура будет достаточно строгой, чтобы ни один лжегражданин не избежал выявления, — в этом мы можем вас заверить. На следующем слушании мы обязательно зачитаем текст закона Лициния Муция — lex Licinia Mucia — полностью. Я придерживаюсь мнения, что на первом слушании никогда не следует вдаваться в юридические тонкости.

Принцепс Сената Скавр поднялся на ноги:

— Если мне будет дозволено, Луций Лициний, то я задам вопрос: собираетесь ли вы создавать такое судилище в самом городе Риме, а если да, то будет ли оно заниматься не только римлянами, но и латинянами?

— Да, одиннадцатое по счету, — торжественно ответил Красс Оратор. — Латинянами будут заниматься отдельно. Что касается Рима, то я должен подчеркнуть, что здесь не обнаружено такого наплыва ложных деклараций. Тем не менее мы собираемся учредить следственный суд и здесь, поскольку в городе наверняка есть немало включенных в списки граждан, которые при внимательном рассмотрении таковыми не окажутся.

— Благодарю, Луций Лициний. — Скавр сел.

Красс Оратор был полностью обескуражен; если поначалу он питал надежду, что загипнотизирует присутствующих своими ораторскими периодами, то теперь она растаяла. Речь превратилась в ответы на вопросы.

Прежде чем он смог продолжить выступление, вскочил Квинт Лутаций Катул Цезарь. Это лишний раз подтвердило, что Сенат не расположен сегодня к выслушиванию блестящих речей.

— Могу я задать вопрос? — скромно молвил Катул Цезарь.

Красс Оратор вздохнул:

— Вопрос может задать любой, даже тот, кто еще не обрел права выступать. Чувствуй себя свободно, ни в чем не сомневайся, приглашаю тебя! Пользуйся моей добротой!

— Предусматривает ли lex Licinia Mucia какие-либо санкции, или определение наказания отдается на усмотрение судей?

— Не знаю, поверишь ли ты мне, Квинт Лутаций, но я как раз собирался перейти к этой теме! — Красс Оратор определенно терял терпение. — Новый закон предусматривает вполне конкретные санкции. Прежде всего, все лжеграждане, обманом внесшие свои имена в цензовые списки при последней переписи, будут подвергнуты порке толстым кнутом. Имя виновного будет занесено в черный список, чтобы ни он, ни его потомки никогда не могли претендовать на гражданство. Штраф составит сорок тысяч сестерциев. Если лжегражданин поселился в городе или местности, на жителей которых распространяется римское или латинское право, он и его родственники подлежат выселению на землю предков. Лишь в этом смысле закон можно считать репрессивным. Люди, не обладающие гражданством, но не фальсифицирующие своего статуса, наказанию не подлежат и остаются жить там, где живут.

— А как же те, кто фальсифицировал свой статус не на последней переписи, а ранее? — спросил Сципион Назика-старший.

— Их не подвергнут телесному наказанию и штрафу, Публий Корнелий. Однако они будут внесены в списки и изгнаны из римского или латинского пункта проживания.

— А если человек не в состоянии уплатить штраф? — спросил великий понтифик Гней Домиций Агенобарб.

— Он будет отдан в долговое рабство римскому государству не менее чем на семь лет.

Гай Марий снова вскочил:

— Можно мне высказаться, Луций Лициний?

Красс Оратор воздел руки к потолку.

— О, почему бы и нет, Гай Марий? Если только тебя не станут прерывать все присутствующие, а также их дяди!

Друз наблюдал за Марием, пока тот шествовал от своего места к середине зала. Сердце — орган, которому полагалось отмереть вместе с гибелью жены, — отчаянно заколотилось у него в груди. Вот она, последняя надежда! «О Гай Марий, пусть я о тебе и невысокого мнения, — молил Друз про себя, — но скажи сейчас то, что сказал бы я, будь у меня право выступить! На тебя одного уповаю!»

— Не сомневаюсь, — веско начал Марий, — что нам предлагается продуманный законопроект. Иного и нельзя было ожидать от двоих наших уважаемых законников. Ему недостает одного усовершенствования, чтобы претендовать на безупречность, — положения о награде любому, кто сообщит необходимые суду сведения. Да, закон чудесен! Но справедлив ли он? Не следует ли нам озаботиться этим прежде всего остального? Скажу больше: так ли мы самонадеянны, так ли близоруки, действительно ли воображаем себя настолько могущественными, чтобы карать ослушников, как того требует данный закон? Судя по выступлению Луция Лициния — увы, не лучшая его речь! — так называемых лжеграждан наберется многие тысячи по всей территории от границ Италийской Галлии до Бруттия и Калабрии. Все эти люди полагают, что заслужили право на равных участвовать во внутренних делах и управлении Римом, — разве иначе пошли бы они на риск ложного декларирования гражданства? Любому в Италии ведомо, что влечет за собой разоблачение такого поступка: порка, лишение прав состояния, штраф, хотя обыкновенно в отношении одного нарушителя ограничивались чем-то одним.

Марий обвел слушателей глазами и продолжал:

— Однако теперь, сенаторы, мы собрались обрушиться со всей карающей силой на каждого из десятков тысяч людей вместе с их семьями! Они отведают нашего кнута, будут обложены штрафом, превышающим их финансовые возможности, попадут в черный список, будут изгнаны из своих домов, если таковые окажутся в римском или латинском поселении…

Он прошелся до открытых дверей и вернулся на место, где снова начал ораторствовать, обводя слушателей глазами, одного за другим.

— Их десятки тысяч, отцы сенаторы! Не жалкая горстка, а десятки тысяч! И за каждым — семья: сыновья, дочери, жены, матери, тетки, дядья и так далее, что многократно увеличивает цифру в десять тысяч душ. У каждого есть к тому же друзья — причем даже такие друзья, которые законно пользуются правами римского или латинского гражданства. Вне римских и латинских городов такие люди составляют твердое большинство. И вот нас, сенаторов, будут выбирать — уж не по жребию ли? — для участия в этих следственных комиссиях, выслушивания показаний, определения вины, буквального следования lex Licinia Mucia при назначении наказания выявленным фальсификаторам! Я аплодирую тем из нас, кому хватит отваги исполнить свой долг, хотя сам бы предпочел свалиться от нового удара, только бы не участвовать в этих судилищах. Или lex Licinia Mucia подразумевает вооруженную охрану каждому члену комиссии?

Он снова зашагал взад-вперед, вопрошая на ходу:

— Такое ли уж страшное это преступление — возжелать стать римлянином? Не будет большим преувеличением сказать, что мы правим всем миром, который достоин нашего внимания. Нам оказывают почтение, перед нами склоняются, когда мы появляемся у чужих берегов; даже цари идут на попятный, повинуясь нашим приказам. Быть самым распоследним среди римлян, даже одним из неимущих, куда лучше, чем кем-то еще в целом свете. Пусть он беден и не может купить себе ни одного раба — зато он принадлежит к народу, управляющему всем миром! Он чувствует себя исключительным существом — а все это могущественное слово «римлянин»! Даже если он занимается тяжелым трудом, не имея возможности перепоручить его рабу, все равно он может сказать о себе: «Я — римлянин, мне лучше, чем всему остальному человечеству!»

Поравнявшись со скамьей трибунов, Марий обернулся к распахнутым дверям.

— Здесь, в пределах Италии, мы живем плечом к плечу с мужчинами и женщинами, которые очень похожи на нас, а во многом вообще от нас не отличаются. Эти мужчины и женщины кормят наше войско и поставляют для него солдат вот уже более четырех столетий. Да, время от времени некоторые из них восстают, примыкают к нашим недругам, выступают против нашей политики. Но за эти преступления они уже понесли наказание! Римское право запрещает карать за одно и то же преступление дважды. Можно ли осуждать их за желание быть римлянами? Вот на какой вопрос нам предстоит ответить. Дело не в том, почему они хотят ими быть, и что вызвало этот всплеск числа ложных деклараций. Вправе ли мы винить их?

— Да! — крикнул Квинт Сервилий Цепион. — Да, они ниже нас! Они наши подданные, а не ровня нам!

— Квинт Сервилий, твое выступление не предусмотрено! Сядь и молчи или покинь заседание! — прикрикнул на него Красс Оратор.

Медленно, чтобы не утратить величественность осанки, Гай Марий обернулся и оглядел весь зал с исказившей его лицо горькой усмешкой.

— Вы полагаете, будто знаете, что сейчас последует… — Он громко рассмеялся. — Гай Марий — италик, поэтому он собрался обратиться к Риму с призывом отказаться от lex Licinia Mucia и оставить десятки тысяч новых граждан в списках. — Кустистые брови взлетели вверх. — Но нет, сенаторы, вы ошибаетесь! Это не входит в мои намерения. Подобно вам, я не считаю, что наш электорат следует разбавлять людьми, которым хватило совести вопреки истине записаться римлянами. Мое предложение состоит в другом: пусть lex Licinia Mucia действует, пусть следственные комиссии заседают, как гласит закон, разработанный нашими блестящими законниками, — но пусть они поставят своей неумолимости предел. Далее этого предела — ни шагу! Все лжеграждане до одного подлежат вычеркиванию из списков и из триб. Только это — и ничего больше. Ничего! Внемлите моему предостережению, сенаторы и квириты, слушающие у дверей: как только вы начнете подвергать наказаниям лжеграждан — стегать их кнутами, отбирать у них дома, деньги, лишать надежды на будущее, — вы посеете такой ветер, вас захлестнет такая волна ненависти, что содеянное вами превзойдет по последствиям высевание драконовых зубов. Вы пожнете смерть, кровь, обнищание и вражду, которые будут свирепствовать еще тысячу лет! Не закрывайте глаза на то, что попытались учинить италики, но и не карайте их за одну лишь попытку!

«Отлично сказано, Гай Марий!» — подумал Друз и захлопал. Он был не одинок. Однако большинство встретило речь неодобрительно. Из-за дверей послышался ропот, свидетельствовавший о том, что и другие слушатели не больно склонны соглашаться с Марием.

Поднялся Марк Эмилий Скавр.

— Могу я взять слово?

— Можешь, принцепс Сената, — кивнул Красс Оратор.

Скавр и Гай Марий были ровесниками, однако первого уже никак нельзя было назвать моложавым. Лицо его избороздили глубокие морщины, даже лысина казалась сморщенной. Только его чудесные зеленые глаза были молоды: взгляд их был по-прежнему пронзителен и зорок и свидетельствовал о незаурядном уме. Сегодня Скавр не собирался прибегать к своему прославленному юмору, давшему пищу для бесчисленных анекдотов; даже уголки его рта поникли. Он тоже прошелся до дверей, но там, в отличие от Мария, отвернулся от сенаторов и воззрился на толпу за пределами зала.

— Отцы-основатели! Я — ваш принцепс, подтвержденный в этом статусе действующими цензорами. Я пользуюсь этим статусом с того года, как стал консулом, то есть уже двадцать лет. Я — консуляр, побывавший в цензорах. Я предводительствовал армиями и заключал договоры с врагами, а также с теми, кто просился к нам в друзья. Я — патриций из рода Эмилиев. Однако гораздо важнее всех этих немаловажных заслуг то, что я просто римлянин! Для меня непривычно соглашаться с Гаем Марием, назвавшим себя италиком. Но позвольте повторить вам то, что вы услыхали в начале его выступления. Такое ли это преступление — возжелать стать римлянином? Захотеть влиться в народ, который правит всем значимым миром? Народ, которому по плечу помыкать царями? Подобно Гаю Марию, я повторю, что хотеть стать римлянином — не преступление. Наше расхождение заключается в том, где мы ставим ударение. Хотеть — не преступление. Иное — сделать. Я не допущу, чтобы квириты угодили в расставленную Гаем Марием ловушку. Мы собрались сегодня не для того, чтобы сострадать тем, кто не имеет желаемого. Наша сегодняшняя цель — не жонглирование идеалами, мечтами, стремлениями. Мы имеем дело с реальностью — противозаконной узурпацией римского гражданства десятками тысяч людей, не являющихся римлянами. У них не было права объявлять себя римлянами! Хотят ли они быть римлянами — неважно. Важно то, что десятки тысяч совершили серьезное преступление, и мы, стоящие на страже римского наследия, не можем отнестись к этому тяжкому преступлению как к чему-то малозначительному, за что достаточно просто шлепнуть по рукам.

Теперь Скавр обращался к Сенату:

— Отцы-основатели! Я, принцепс Сената, будучи истинным римлянином, призываю вас поддержать предлагаемый законопроект, пользуясь всей полнотой имеющейся у вас власти. С италийской страстью к римскому статусу должно быть покончено раз и навсегда. Lex Licinia Mucia должен подразумевать суровейшее наказание! Более того, я полагал бы, что нам следует принять оба предложения Гая Мария, внеся в законопроект соответствующие поправки. Согласно первой, сведения, помогающие выявить лжеримлянина, должны вознаграждаться — скажем, четырьмя тысячами сестерций, то есть десятой долей от суммы штрафа. Казна останется в неприкосновенности, нарушитель сам за все расплатится. Вторая поправка касается охраны всех судебных комиссий вооруженными отрядами. Деньги на оплату людей, временно используемых в этих отрядах, также должны браться из штрафных сумм. Я искренне благодарю Гая Мария за его предложения.

Никто так и не узнал, собирался ли Скавр закончить на этом свое выступление, поскольку его прервал крик вскочившего на ноги Публия Рутилия Руфа:

— Дайте мне слово! Я должен говорить!

Утомленный Скавр поспешил сесть.

— Старина Скавр отжил свое, — делился впечатлениями с соседями по обеим сторонам Луций Марций Филипп. — Раньше он не позволял себе вставлять в свою речь фразы из чужой.

— А мне нечем ему возразить, — отозвался сосед слева, Луций Семпроний Азелион.

— Нет, он устарел, — настаивал Филипп.

— Тихо, Луций Марций! — шикнул на болтуна Марк Геренний, сосед справа. — Дай послушать Публия Рутилия!

— Еще наслушаешься! — огрызнулся Филипп, но все-таки умолк.

Публий Рутилий Руф не стал расхаживать по залу, а остался стоять рядом со своим раскладным стульчиком.

— Сенаторы, квириты, слушающие у дверей, умоляю, внемлите мне! — Он пожал плечами и скорчил удрученную мину. — Я не больно-то доверяю вашему здравому смыслу, поэтому не питаю надежды, что мне удастся убедить вас не разделять мнение Марка Эмилия, каковое является сегодня мнением большинства. Однако я скажу то, что должно здесь прозвучать и быть услышанным, поскольку ближайшее же будущее докажет мою правоту — в этом я могу вас заверить.

Откашлявшись, он провозгласил:

— Гай Марий прав! Все лжеграждане должны быть вычеркнуты из списков и исключены из триб, но этим необходимо ограничиться! Конечно, мне известно, что большинство из вас — и я в том числе! — считает италиков недостойными статуса римлян; однако при этом я надеюсь, что у нас хватит разума понять: не следует приравнивать италиков к варварам. Они — цивилизованные люди, их вожди прекрасно образованны, их образ жизни ничем не отличается от нашего. Следовательно, с ними нельзя поступать как с варварами! Много веков назад они заключили с нами союзнический договор, много веков сотрудничают они с нами. Они — наша ближайшая, кровная родня, как верно заметил Гай Марий.

— Во всяком случае, ближайшая, кровная родня самого Гая Мария, — вставил Луций Марций Филипп.

Публий Рутилий Руф обернулся на голос бывшего претора, наморщив веснушчатый лоб.

— Как это проницательно с твоей стороны, — проговорил он ласково, — провести различие между кровным родством и близостью, основанной на деньгах! Если бы не эта тонкость, ты бы оказался накрепко связанным с Гаем Марием, точь-в-точь прилипало! Ведь по части денег Гай Марий тебе ближе отца родного, Луций Марций! Готов поклясться, что ты за один раз выклянчивал у Гая Мария больше денег, чем получил от родителя за всю жизнь. Если бы деньги были подобны крови, то и тебя вполне можно было бы обвинить в принадлежности к италикам!

Сенат грохнул от смеха. Раздались хлопки и свистки. Филипп покраснел как рак и спрятался за спинами соседей. Рутилий Руф вернулся к теме своего выступления.

— Давайте более серьезно отнесемся к наказаниям, предусмотренным в lex Licinia Mucia, умоляю! Как мы можем подвергать порке людей, с которыми нам предстоит и дальше сосуществовать, которые снабжают нас воинами и деньгами? Если некоторые безответственные члены сената поносят других членов сената, основываясь единственно на происхождении последних, то чем мы отличаемся от италиков? Тут есть над чем задуматься. Плох тот отец, который единственным методом воспитания сына полагает ежедневное битье. Такой сын не любит отца, не почитает его, а ненавидит! Если мы потащим под кнут свою италийскую родню, то впредь нам придется сосуществовать на полуострове с людьми, питающими к нам лютую ненависть. Если мы навсегда закроем им возможность добиваться гражданства, нам придется жить бок о бок с людьми, ненавидящими нас за высокомерие. Если мы выгоним их из их домов, нам придется сосуществовать с людьми, ненавидящими нас за бессердечность. Сколько же злобы на нас обрушится! Гораздо больше, отцы-сенаторы и квириты, чем можно снести от народа, живущего на той же земле, что и мы.

— Тогда загоним их еще дальше, — утомленно проговорил Катул Цезарь. — Так далеко, чтобы нас не касались их чувства. Они заслуживают этого, раз покусились на самый драгоценный дар, какой способен предложить Рим.

— Попытайся же понять, Квинт Лутаций! — воззвал к оппоненту Рутилий Руф. — Покусились, но потому, что мы не отдаем его сами! Когда человек крадет то, что считает принадлежащим ему по праву, то не называет это воровством. Для него это — возврат своего.

— Как он может возвратить себе то, что никогда ему не принадлежало?

Рутилий Руф махнул рукой:

— Что ж, я попытался убедить вас, насколько глупо применять столь устрашающие меры наказания к народу, вместе с которым мы соседствуем, который путешествует по нашим дорогам, составляет большинство населения в местах, где мы строим свои виллы и имеем поместья, который обрабатывает нашу землю, если только мы не прибегаем к рабскому труду. Не стану больше распространяться о том, к каким последствиям приведет наказание италиков.

— Возблагодарим за это всех богов! — вздохнул Сципион Назика.

— Теперь перейду к поправкам, предложенным нашим принцепсом — но не Гаем Марием! — продолжал Рутилий Руф, не обращая внимания на укол. — Позволь указать тебе, принцепс, что трактовать иронию другого оратора как серьезное предложение является отступлением от правил риторики. Будь впредь осторожнее, иначе люди скажут, что твое время прошло. Однако могу тебя понять: трудно отыскать нужные слова, когда говоришь, переча подсказке собственного сердца. Разве я не прав, Марк Эмилий?

Скавр ничего не ответил и густо покраснел.

— Платные осведомители и телохранители — это совершенно не в римских правилах! — сказал Рутилий Руф. — Если мы пойдем на то и другое, исполняя lex Licinia Mucia во всей его суровости, то покажем италийским соседям, что боимся их. Мы покажем им, что новый закон направлен не на то, чтобы карать преступников. Нет, он преследует цель подавить в зародыше всякое будущее сопротивление. И чье? Наших же италийских соседей! Тем самым мы откроем свои опасения насчет того, что им куда легче заглотнуть нас, чем нам — их. Столь строгие меры и такие несвойственные Риму действия, как использование платных осведомителей и вооруженных телохранителей, будут свидетельствовать о том, что мы испытываем чудовищный страх, что мы слабы — да, слабы, а не сильны, учтите это, отцы-сенаторы и квириты! Человек, чувствующий себя по-настоящему в безопасности, не прибегает к охране из бывших гладиаторов и не косится через плечо. Человек, чувствующий себя по-настоящему в безопасности, не предлагает вознаграждения за сведения о своих врагах.

— Чепуха! — пренебрежительно бросил принцепс Сената Скавр. — Платные осведомители — уступка здравому смыслу. Это облегчит геркулесову задачу, стоящую перед судами, которым придется разоблачать фальсификаторов десятками тысяч. Любой способ, облегчающий и сокращающий процедуру, является желательным. То же можно сказать и о вооруженных телохранителях. Они предотвратят выступления и бунты.

— Слушайте, слушайте! — раздалось из разных концов зала. Послышались аплодисменты.

— Я и сам вижу, что обращаюсь к тем, чьи уши превратились в камень, — молвил Рутилий Руф, горестно пожимая плечами. — Как жаль, что лишь немногие из вас умеют читать по губам! Тогда позвольте мне закончить следующими словами: если мы узаконим платных осведомителей, то заразим нашу любимую родину страшной болезнью, которая будет терзать ее много десятков лет. Наушничество, шантаж, сомнение в друзьях и родне! Повсюду найдутся люди, способные на любую низость ради денег, — что, я не прав, Марций Филипп? Мы спустим с поводка нечисть, которая давно уже завелась во дворцах заморских царей и ползет изо всех щелей там, где людьми правит страх и где действуют репрессивные законы. Останемся же теми, кем были всегда, — римлянами! — Он сел. — Это все, Луций Лициний.

Никто не аплодировал, только по залу пронесся легкий шумок, а Гай Марий широко ухмыльнулся.

«Да, — думал Марк Ливий Друз, видя, что заседание идет к концу, — это действительно все. Принцепс Сената Скавр выиграл, Рим проиграл. Разве те, чьи уши превратились в камень, способны расслышать Рутилия Руфа? Устами Гая Мария и Рутилия Руфа говорил здравый смысл — ясный, как день, доступный, казалось бы, и слепцу. Как сказал Гай Марий? Жатва смерти и крови, несравнимая с урожаем засеянных драконовых зубов! Беда в том, что мало кто из них знаком с италиками, если не считать нечастых сделок и межевых споров. Откуда им знать, — печально размышлял Друз, — что в душу любого италика давно заронено семя ненависти и мести, которое только ждет своего часа, чтобы взойти? Я сам ничем не отличался бы от остальных, если бы случай не свел меня с Квинтом Поппедием Силоном на поле брани».

Его зять Марк Порций Катон Салониан сидел неподалеку, на верхнем ярусе. Добравшись до Друза, он положил руку ему на плечо:

— Ты пойдешь со мной домой, Марк Ливий?

Друз не спешил вставать; рот его был приоткрыт, в глазах стояла тоска.

— Иди без меня, Марк Порций, — откликнулся он. — Я очень устал. Дай собраться с мыслями.

Он дождался, пока все сенаторы покинут зал, потом подал знак слуге, чтобы тот забрал стул и отправлялся домой, не дожидаясь хозяина. Затем медленно спустился и, пройдя по черным и белым плитам, устилавшим пол, вышел из Гостилиевой курии, где рабы уже принялись за уборку, собирая мусор. Покончив с этим занятием, они запрут двери, чтобы обезопасить курию от обитателей Субуры, лежащей в двух шагах, и удалятся в специальное жилище для государственных рабов при Сенате.

Друз брел, опустив голову, от колонны к колонне и раздумывал, сколько времени потребуется Силону и Мутилу, чтобы прознать о случившемся. Он не сомневался, что lex Licinia Mucia, украшенный поправками Скавра, в кратчайший срок — в три рыночных дня и два промежутка между ними, то есть за семнадцать дней — пройдет всю процедуру, отделяющую законопроект от опубликования до принятия и на таблицах появится новый закон, с которым рухнет всякая надежда на мирное решение спора с италийскими союзниками.

С Гаем Марием он столкнулся совершенно неожиданно.

Это было столкновение в буквальном смысле слова. Друз отпрянул, но слова извинения так и не сорвались с его губ, ибо яростный лик Мария лишил его дара речи. За спиной Мария маячил Публий Рутилий Руф.

— Навести меня вместе со своим дядей, Марк Ливий, и попробуй моего чудесного вина, — предложил Марий.

Мудрости, накопленной за шестьдесят два года бурной жизни, оказалось Марию недостаточно, чтобы предвидеть, как подействует на Друза его учтивое приглашение: смуглое, как у всех Ливиев, лицо, уже начавшее покрываться морщинами, исказилось, из глаз хлынули слезы. Накрыв тогой голову, чтобы не выставлять напоказ свою слабость, Друз разрыдался, да так горько, словно жизнь его подошла к концу. Марий с Рутилием Руфом принялись неумело успокаивать его, хлопая по спине и бормоча слова утешения. Затем Мария посетила блестящая идея: достав носовой платок, он сунул его Друзу.

Прошло еще некоторое время, прежде чем Друз взял себя в руки, сдернул с головы полу тоги и явил сенаторам свой лик.

— Вчера умерла моя жена, — проговорил он, всхлипывая.

— Нам это известно, Марк Ливий, — ласково ответил Марий.

— Мне казалось, что я способен это пережить. Но сегодня чаша терпения переполнилась. Простите, что я предстал перед вами в столь плачевном виде.

— Что тебя спасет, так это добрая порция славного фалернского, — заявил Марий, увлекая его за собой вниз по ступенькам.

И действительно, фалернское сделало свое дело: Друз стал более-менее походить на человека. Марий приставил к своему столу еще один стул, и вся троица расселась вокруг кувшинов с вином и водой.

— Что ж, попытка не пытка, — со вздохом промолвил Рутилий Руф.

— Можно было и не пытаться, — пробурчал Марий.

— Не согласен с тобой, Гай Марий, — вскинулся Друз. — Заседание записано слово в слово. Я видел, как Квинт Муций отдал распоряжение писцам, которые строчили с одинаковым усердием и во время ваших выступлений, и во время выступлений Скавра и Красса Оратора. Будущее рассудит, кто прав, кто виноват: люди прочтут ваши речи и не будут огульно зачислять всех римлян в непроходимые глупцы.

— Благодарю за утешение, однако я бы предпочел, чтобы сенаторы отвергли последние положения lex Licinia Mucia, — отозвался Рутилий Руф. — Вот ведь какое дело: живут среди италиков и вообще ничего о них не знают!

— Совершенно верно, — сухо сказал Друз и подставил свой опорожненный кубок Марию, чтобы тот наполнил его. — Грядет война.

— Только не война! — вскричал Рутилий Руф.

— Война, именно война! Разве что мне или кому-нибудь еще удастся лишить lex Licinia Mucia его разрушительной силы и добиться для всей Италии избирательного права. — Друз отхлебнул еще вина. — Клянусь памятью умершей жены, — повысил он голос, решительно смахивая наворачивающиеся слезы, — я не имею ни малейшего отношения к ложной регистрации италиков. Однако дело сделано, и я знаю, кто все это натворил: вожди всех италийских племен, а не просто мой друг Силон и его друг Мутил. Ни минуты не обольщаюсь, будто они наивно полагали, что не будут разоблачены. Нет, это сделано для того, чтобы продемонстрировать Риму, до чего отчаянно нуждается в избирательном праве Италия. Говорю вам: либо удовлетворение их чаяний, либо война!

— Для войны они совершенно не подготовлены, — возразил Марий.

— Тебя ждет неприятный сюрприз: если обмолвкам Силона можно верить — а полагаю, что это именно так, — то они обсуждают предстоящую войну уже не один год. Во всяком случае, все время, истекшее после Аравсиона. Доказательств у меня нет, зато я знаю, что собой представляет Квинт Поппедий Силон. Этого достаточно, чтобы полагать, что они ведут нешуточную подготовку к войне. Своих юношей они начинают учить ратному делу с семнадцатилетнего возраста. В этом нет ничего предосудительного: разве можно обвинить их в чем-то, кроме подготовки к сражениям своих молодых людей на случай, если те потребуются Риму? Кто усомнится, что оружие и снаряжение собираются ими на тот случай, если Рим снова потребует у них легионы?

Марий налег локтями на стол.

— Что ж, Марк Ливий, остается надеяться, что ты ошибаешься. Ведь одно дело — крушить силой римских легионов варваров и чужестранцев, и совсем другое — биться с италиками, которые не менее воинственны, чем римляне, и обучены ничуть не хуже нас. Италики будут самым нашим грозным врагом — как это уже бывало в далеком прошлом. Вспомни, как часто бивали нас самниты! В конце концов мы одерживали победу; но ведь Самний — всего лишь часть Италии! Война против объединившейся Италии может означать нашу погибель…

— Вот и я о том же, — кивнул Друз.

— Итак, в наших интересах старательно приближать мирное объединение италиков под эгидой Рима, — решительно высказался Рутилий Руф. — Раз они этого хотят, то пускай и получают. Я никогда не был ярым приверженцем объединения всей Италии, но я достаточно разумен: в качестве римлянина я могу иметь возражения, но как патриот вынужден смириться. Гражданская война нас погубит.

— Ты совершенно уверен в том, что говоришь? — грозно спросил Марий Друза.

— Совершенно, Гай Марий.

— В таком случае полагаю, что тебе следует не мешкая искать встречи с Квинтом Силоном и Гаем Мутилом, — сказал Марий. — Попробуй убедить их — и в их лице остальных предводителей италиков, — что, невзирая на lex Licinia Mucia, путь к гражданству для всех вовсе не перекрыт навечно. Если они активно готовятся к войне, ты не сможешь уговорить их бросить это дело. Но ты можешь преуспеть в том, чтобы внушить им, что война — столь ужасное дело, что к ней можно прибегнуть только как к отчаянному средству; пока же лучше переждать. И ждать, ждать… Тем временем мы в Сенате продемонстрируем наличие фракции, стремящейся к предоставлению италикам гражданских прав. Нам надо будет найти народного трибуна, который согласится, жертвуя всем, отстаивать закон о превращении всей Италии в римскую территорию.

— Этим народным трибуном стану я, — твердо заявил Друз.

— Превосходно! Тебя-то никто не сможет обвинить в демагогии и в заискивании перед третьим и четвертым классом. Ты уже миновал возраст, в каком обычно становятся народными трибунами, ты — человек зрелый и ответственный. Ты — сын консервативнейшего цензора, и единственная известная за тобой либеральная черта — это твоя хорошо всем знакомая симпатия к италикам, — с довольным видом проговорил Марий.

— Но пока повременим! — одернул его Рутилий Руф. — Сперва мы должны завоевать сторонников, обеспечить себе поддержку во всех слоях римского общества. На это уйдут годы! Не знаю, обратил ли ты на это внимание, но сегодняшняя толпа перед Гостилиевой курией лишний раз подтвердила мою догадку: оппозиция предоставлению гражданских прав не ограничивается одной верхушкой. Это — один из вопросов, по странной прихоти судеб объединяющих Рим сверху донизу, включая неимущих, причем, если я не ошибаюсь, латиняне также занимают сторону Рима.

— Все дело в чувстве исключительности, — согласился Марий. — Каждому нравится ставить себя выше италиков. Думаю даже, что это чванство больше распространено среди простонародья, чем среди элиты. Не забудем завербовать на нашу сторону Луция Декумия!

— Кто это такой? — нахмурился Друз.

— Некто из низов, мой хороший знакомый, — усмехнулся Марий. — Однако среди себе подобных он — авторитет. Притом беззаветно предан моей свояченице Аврелии. Надо будет привлечь Аврелию, а уж она обязательно обеспечит его поддержку.

Друз нахмурился еще пуще.

— Сомневаюсь, чтобы тебе повезло с Аврелией, — буркнул он. — Ты заметил наверху, среди преторов, ее старшего брата, Луция Аврелия Котту? Он хлопал вместе с остальными. Как и его дядя, Марк Аврелий Котта.

— Не тревожься, Марк Ливий, она не так узколоба, как ее родственнички-мужчины, — сказал Рутилий Руф с блаженной улыбкой. — У этой женщины своя голова на плечах, к тому же через мужа она связана с самой свободомыслящей ветвью Юлиев Цезарей. Не бойся, Аврелия будет с нами. А значит, и Луций Декумий.

Раздался негромкий стук в дверь. Перед мужчинами предстала Юлия, одетая в тончайшую ткань, приобретенную на Косе. Она, подобно Марию, выглядела загоревшей и стройной.

— Марк Ливий, дорогой! — Подойдя к Друзу сзади, она обняла его за шею и поцеловала в щеку. — Не стану усугублять твою скорбь лишними слезами, но можешь мне поверить на слово: я очень опечалена! Не забывай, что здесь тебе всегда рады.

Ее появление и искренняя симпатия, которую она испытывала к Друзу, принесли ему облегчение; ее соболезнования, вместо того чтобы напомнить о страшном несчастье, придали ему сил. Он поймал ее за руку и припал к ней губами.

— Спасибо, Юлия!

Она опустилась в ретиво подставленное Рутилием Руфом кресло и приняла у супруга чашу со слегка разбавленным вином, ничуть не сомневаясь, что ее присутствие среди мужчин окажется кстати, хотя она еще с порога смекнула, что они обсуждают нечто далеко не шуточное.

— Lex Licinia Mucia, — догадалась она.

— Совершенно верно, сердечко мое, — кивнул Марий, взирая на супругу с обожанием; сейчас он любил ее даже больше, чем в первые годы, когда только женился на ней. — Мы как будто до всего договорились. Но все равно ты окажешь мне помощь: чуть позже мы вернемся к этой теме.

— Я сделаю все, что смогу, — ответила Юлия. Шлепнув Друза по руке, она со смехом добавила: — А ты, Марк Ливий, сам того не желая, испортил нам путешествие!

— Как же это меня угораздило? — Друз уже улыбался.

— Это моя вина, — сознался Рутилий Руф.

— Ты уже получил заочно причитающуюся тебе порцию лестных эпитетов, — молвила Юлия, окинув его негодующим взглядом. — Представляешь, Марк Ливий, твой дядя отправил нам в январе письмо в Галикарнас, где написал, что его племянница лишилась мужа, обвинившего ее в измене, и поделом: она родила рыжеволосого сына!

— Все так и было, — отозвался Друз, улыбаясь все шире.

— Да, но, видишь ли, у него есть еще одна племянница — Аврелия! Возможно, ты этого не знаешь, но одно время прошел слушок о ее связи с неким рыжеволосым мужчиной, который состоит сейчас старшим легатом при Тите Дидии в Ближней Испании. Прочтя это таинственное сообщение твоего дядюшки, мой муж вообразил, что речь идет об Аврелии. Тогда я настояла на немедленном возвращении, ибо поклялась собственной жизнью, что Аврелия не пойдет с Луцием Корнелием Суллой ни на что, кроме обыкновенной дружбы. Только вернувшись, мы узнали, что испугались не за ту племянницу. Публий Рутилий обвел нас вокруг пальца. — Она снова расхохоталась.

— Просто я по вам соскучился, — ответствовал Рутилий Руф без малейшего намека на раскаяние.

— Семьи иногда причиняют страшно много беспокойства, — ответил Друз. — Но должен вам признаться, что Марк Порций Салониан оказался куда более симпатичным человеком, чем Квинт Сервилий Цепион. С ним Ливия Друза обрела счастье.

— Вот и хорошо, — молвила Юлия.

— Да, — отозвался Друз, — еще как хорошо.

* * *

За время, прошедшее между первым чтением lex Licinia Mucia и его почти единогласным утверждением трибами народного собрания, Квинт Поппедий Силон ни единого дня не сидел на месте. О новом законе он узнал от Гая Папия Мутила в Бовиане.

— Значит, война, — сказал он невозмутимо.

— Боюсь, что так, Квинт Поппедий.

— Мы должны созвать на совет всех вождей.

— Они уже предупреждены.

— Где назначен сбор?

— Там, куда римлянам не придет в голову сунуться: в Грументе. Через десять дней.

— Замечательно! Внутренняя Лукания — как раз то место, о котором не помыслит ни один римлянин. Там на расстоянии целого дня пути нет ни римских землевладельцев, ни латифундий.

— Как и римских граждан, что еще важнее.

— Но как избавиться от случайных римлян, если таковые объявятся? — спросил Силон, нахмурившись.

— Марк Лампоний все продумал, — ответил Мутил со слабой улыбкой. — Лукания — разбойничий край. Случайных римлян станут отлавливать тамошние разбойники. После завершения совета Марк Лампоний покроет себя славой, добившись их освобождения без выкупа.

— Неглупо! Когда отправляешься туда ты сам?

— Через два дня.

Мутил с Силоном рука об руку побрели в сад-перистиль большого, изящного дома Мутила: подобно Силону, Мутил был человеком состоятельным и хорошо образованным и обладал развитым вкусом.

— Расскажи-ка мне, Квинт Поппедий, как прошло твое путешествие в Италийскую Галлию.

— Я нашел все примерно в том состоянии, как должно быть в соответствии с планами Квинта Сервилия Цепиона, которые он излагал в моем присутствии два с половиной года назад. Россыпь чистеньких городков в верховьях реки Медоак за Патавием и вдоль рек Сонтий и Натизон за Аквилеей. Железо поставляется посуху из Норея, что в Норике, но в основном водным путем — по одному из рукавов Дравы, а потом волоком на Сонтий и Тилиавент, откуда доходит до места назначения по воде. Я выдавал себя за римского prefectus fabrum и платил наличными, которые все буквально рвали у меня из рук. Я не скупился, но и работали мастеровые без отдыха, торопясь выполнить мой заказ. Я оказался для них первым крупным заказчиком, и они будут счастливы и впредь изготовлять оружие и доспехи для меня одного.

Мутил насторожился.

— Ты уверен, что не переборщил, изображая римского префекта? — спросил он. — Что, если за тобой следом появится настоящий префект? Он поймет, что идет по пятам самозванца, и уведомит Рим.

— Не беспокойся, Гай Папий, я умело замел следы. Пойми, благодаря мне этим новым поселениям нет нужды искать заказчиков. Римские заказы распределяются в испытанных местах — Пизах, Популонии. Из Патавия и Аквилеи наше оружие может попасть по Адриатике в италийские порты, которыми не пользуются римляне. Римляне ни за что не пронюхают о наших грузах и не узнают, что восточная часть Италийской Галлии занимается изготовлением оружия. Римляне активны на западе, на Тусканском море.

— Может ли восточная часть Италийской Галлии произвести еще больше оружия?

— Вполне! Чем больше они будут его производить, тем больше кузнецов устремятся туда. Надо отдать должное Квинту Сервилию Цепиону: его проект претворен в жизнь.

— Кстати, как насчет Цепиона? Ведь он италикам далеко не друг!

— Слишком себе на уме! В его планы никак не входит оповещать о своих делишках Рим — ведь так он пытается распихать по углам золото Толозы! Он отлично отгородился от сенаторского любопытства и не станет изучать ничего, кроме бухгалтерских книг. Он нечастый гость на своих заводах. Я был поражен, когда в нем проявился этот талант: во всем остальном он, несмотря на благородную кровь, вовсе не блещет умом. Нет, Квинт Сервилий Цепион не доставит нам хлопот. Пока ему в карман падают сестерции, он останется покоен и счастлив.

— Значит, основная наша цель — добыть побольше денег! — Мутил скрипнул зубами. — Клянусь всеми богами Италии, Квинт Поппедий, я и мои соплеменники испытаем огромное удовлетворение, когда сотрем Рим и римлян с лица земли!

* * *

Однако уже на следующий день Мутилу пришлось мириться с присутствием римлянина: в Бовиан прибыл Марк Ливий Друз, напавший на след Силона и переполненный свежими новостями.

Разговаривая с другом, Друз все же ощущал себя не в своей тарелке: Бовиан был известен как гнездо бунтарей. Оставалось надеяться, что его появление здесь не будет замечено недругами.

— Сенат назначает судей для особых комиссий.

— Неужели они всерьез задумали претворить в жизнь положения lex Licinia Mucia? — спросил Силон, отказывавшийся верить в худшее.

— Задумали, — мрачно ответил Друз. — Я прибыл, чтобы предупредить: у тебя остается шесть рыночных промежутков, чтобы постараться смягчить удар. К лету комиссии начнут работу, и повсюду, где они заработают, появятся объявления, расписывающие выгоды доносительства. Алчные людишки смогут заработать по четыре, восемь, двенадцать тысяч сестерциев; кто-то основательно разбогатеет. Я согласен, что это позорно, но весь народ — да-да, и патриции, и плебс! — утвердили проклятый закон почти единогласно.

— Где будет ближайшее место заседания суда? — спросил Мутил, скривившись.

— В Эзернии. Местами заседаний назначены римские или латинские колонии.

— Еще бы, куда же им еще сунуться!

Наступила тишина. Ни Мутил, ни Силон ни словом не обмолвились о войне, что встревожило Друза гораздо сильнее, чем если бы они обсуждали ее не таясь. Он знал, что вокруг плетутся заговоры, и угодил в безвыходное положение: Друз был слишком предан Риму, чтобы не выдать заговорщиков, прознай он о них, но одновременно дружба с Силоном препятствовала ему выпытывать что-либо о заговоре. Приходилось тщательно следить за каждым своим словом.

— Что ты нам предлагаешь предпринять? — спросил у него Мутил.

— Я уже сказал: приложить максимум усилий, чтобы смягчить удар. Убедить всех жителей римских и латинских колоний, безосновательно объявивших себя гражданами, в необходимости спасаться бегством. Им не захочется покидать обжитые места, но вы должны использовать всю силу убеждения! Если они останутся, их ждут истязание, штраф, поражение в правах и выселение.

— Но это же чушь! — вскричал Силон, сжимая кулаки. — Пойми, Марк Ливий, так называемых лжеграждан слишком много! Риму придется прикинуть, сколько у него объявится врагов, а уж потом действовать согласно новому закону. Одно дело — задать кнута италику здесь, италику там, и совсем другое — подвергнуть экзекуции целые деревни, не говоря уже о городах! Это безумие! Страна не покорится, клянусь!

Друз зажал ладонями уши и в отчаянии покачал головой:

— Не произноси таких слов, Квинт Поппедий! Умоляю, ни единого слова, которое я мог бы расценить как измену! Ведь я не перестал быть римлянином! Я здесь с одной целью: помочь тебе по мере сил. Не втягивай меня в предприятия, которые, как я искренне надеюсь, ни за что не принесут плодов. Лучше убери всех лжеграждан из мест, где их ждет разоблачение, если они не уйдут сами. Причем сделай это немедленно, пока они могут спасти хоть какие-то средства, вложенные в римском или латинском поселении. Неважно, что о причине их отъезда будут знать все до единого: главное, чтобы они оказались достаточно далеко, там, где до них не дотянуться. Вооруженных ополченцев слишком мало, к тому же они будут заняты охраной своих подопечных-судей; им недосуг кидаться в погоню. Тебе есть на что уповать: на традиционные колебания, которые охватывают Сенат всякий раз, когда речь идет о тратах. В сложившейся ситуации это тебе на руку. Уведи свой народ! И позаботься, чтобы италики уплатили все, что с них причитается. Никто не должен отказываться платить из-за вновь обретенного римского гражданства, если последнее подложно.

— Мы так и поступим, — молвил Мутил, который, будучи самнитом, знал, как беспощадно мстят римляне. — Мы уведем народ восвояси и станем приглядывать за ним.

— Хорошо, — успокоился Друз. — Уже одно это уменьшит число жертв. — Он опять заерзал на сиденье. — Мне нельзя здесь оставаться, я должен уехать до полудня и добраться до наступления темноты до Казина, где Ливию Друзу подобает находиться более, нежели в Бовиане. Там у меня по крайней мере есть земля.

— Так торопись! — воскликнул Силон. — Не хватало только, чтобы тебя обвинили в измене! Ты поступил с нами как истинный друг, и мы очень ценим это.

— Сейчас исчезну. — Друз нашел в себе силы улыбнуться. — Сперва дайте мне слово, что не станете уповать на войну, пока она не превратится в единственный мыслимый выход. Я еще не утратил надежду на мирное решение проблемы, тем более что в Сенате у меня нашлись влиятельные единомышленники. Гай Марий вернулся из поездки в дальние края; мой дядя Публий Рутилий Руф тоже принял вашу сторону. Клянусь, что вскоре постараюсь стать народным трибуном и уж тогда проведу через народное собрание закон о предоставлении равных прав всем жителям Италии. Сейчас из этого ничего не вышло бы: сперва надо добиться поддержки этой идеи в самом Риме, среди влиятельных людей, особенно в среде всадников. Вполне может обернуться так, что lex Licinia Mucia сослужит вам добрую службу. Мы считаем, что, разобравшись, к каким последствиям он ведет, многие римляне начнут с куда большей симпатией относиться к италикам. Конечно, нельзя не сожалеть о столь болезненном и дорогостоящем пути, однако на этом пути среди вас появятся герои, которыми вы будете гордиться. Поэтому я голосую «за».

Силон проводил его до коновязи. Друз забрался на свежего коня из конюшни Мутила; тут выяснилось, что он путешествует в одиночестве.

— Марк Ливий, ехать одному очень опасно! — всполошился Силон.

— А иметь попутчика, даже раба, и того опасней, — возразил Друз. — Люди любят судачить, а я не могу давать Цепиону повод обвинять меня в плетении заговоров в Бовиане.

— Даже при том, что никто из нас, предводителей италиков, не зарегистрировался как гражданин, я не смею сунуться в Рим, — проговорил Силон, глядя снизу вверх на Друза, голова которого украсилась нимбом от заслоненного солнца.

— Вот и не суйся, — усмехнулся Друз. — Ведь в нашем доме засел соглядатай.

— Юпитер! Ты распял его?

— На беду, мне приходится делить с ним, то есть с ней, кров: это моя девятилетняя племянница Сервилия, дочь Цепиона — вся в отца! — Лицо Друза налилось краской. — Выяснилось, что, когда ты гостил у нас в последний раз, она залезла в твою комнату — вот почему у Цепиона появились основания назвать Гая Папия одним из инициаторов массовой лжерегистрации! Можешь сообщить ему об этом, чтобы и он знал, как разделен Рим по вопросу об италиках. Нам следует добиться мирного объединения всех народов, населяющих полуостров. В противном случае ни Рим, ни италийские народы не смогут двигаться вперед.

— А ты не можешь отдать эту негодницу ее папаше? — спросил Силон.

— Он не желает принимать ее ни за какую цену — даже за предательство гостей моего дома, хотя она, наверное, надеялась, что после этого подвига он сменит гнев на милость. Я засадил ее под замок, но она все равно может сорваться с поводка и броситься к своему родителю. Так что лучше не показывайся вблизи Рима и моего дома. Если тебе понадобится срочно увидеться со мной, пошли записку, и мы встретимся в укромном месте.

— Согласен. — Уже занеся ладонь, чтобы хлопнуть скакуна Друза по спине, Силон вспомнил, что хотел сказать еще кое-что. — Передай от меня сердечный привет Ливии Друзе, Марку Порцию и, разумеется, дорогой Сервилии.

Друз посерел. Конь, повинуясь шлепку, поскакал прочь. Друз успел крикнуть через плечо:

— Она умерла! О, как мне ее недостает!

* * *

Quaestiones — чрезвычайные суды, созданные в соответствии с lex Licinia Mucia, начали работать в Риме, Сполетии, Козе, Фирме Пицене, Эзернии, Альбе Фуценции, Капуе, Регии, Луцерии, Пестуме и Брундизии; предполагалось, что, покончив с делами там, суды переберутся в другие центры. Суда не было только в Лации.

Вождям италиков, собравшимся в Грументе спустя неделю после встречи Силона и Мутила с Друзом в Бовиане, удалось вывести почти всех лжеграждан из римских и латинских колоний. Некоторые, разумеется, отказывались верить, что их ждет беда; другие, все понимая, просто не хотели покидать обжитых мест. На них-то и обрушились quaestiones.

Помимо председателя-консуляра и двоих сенаторов-судей, в каждом суде имелись писцы, по двенадцать ликторов (председатель был равен проконсулу) и по сотне вооруженных конных ополченцев из отставных кавалеристов и бывших гладиаторов, способных управлять лошадьми, пущенными в галоп.

Отбор судей происходил по жребию. Ни Гай Марий, ни Публий Рутилий Руф не попали в их число, чему не приходилось удивляться: видимо, их деревянных шариков даже не оказалось в закупоренном кувшине с водой, так что они никак не могли вылететь наружу через дырочку, когда кувшин встряхивали.

Квинт Лутаций Катул Цезарь вытянул Эзернию, великий понтифик Гней Домиций Агенобарб — Альбу Фуценцию; принцепс Сената Скавр не попал в число «счастливчиков» — в отличие от Гнея Корнелия Сципиона Назики, которому достался Брундизий, что повергло его в уныние. Метелл Пий Поросенок и Квинт Сервилий Цепион оказались среди младших судей, равно как и шурин Друза Марк Порций Катон Салониан. Сам Друз тоже остался без должности, что несказанно обрадовало его, ибо в противном случае ему пришлось бы объявлять перед Сенатом самоотвод, поскольку этого требовала его совесть.

— Кто-то не побрезговал жульничеством, — поделился с ним догадкой Марий. — Если бы они послушались здравого смысла, с каковым надлежит появляться на свет, то, наоборот, сделали бы так, чтобы ты вытянул жребий и был вынужден сам разоблачить себя. При теперешнем климате это не пошло бы тебе на пользу.

— В таком случае я рад, что они лишены врожденного здравого смысла, — весело отозвался Друз.

Цензору Марку Антонию Оратору выпало председательствовать в quaestio в самом городе Риме. Это пришлось ему по душе, поскольку он знал, что найти нарушителей здесь будет куда труднее, нежели в провинции, где наблюдалась массовая подложная регистрация, а он любил головоломки. Кроме того, он предвкушал, как заработает на штрафах многие миллионы сестерций; осведомители уже сбегались к нему со всех сторон, волоча длинные списки.

Количество пойманных зависело от места. Скажем, Катулу Цезарю очень не понравилось в Эзернии, городе, расположенном в сердце Самния, где Мутил уговорил сбежать почти всех, не считая горстки самых недоверчивых, и где римские граждане и латиняне не могли помочь ему доносами. О том, чтобы самниты выдавали соплеменников, даже за большие деньги, не могло идти и речи. Поэтому с оставшимися пришлось расправиться в показательном порядке (во всяком случае, как это понимал Катул Цезарь): председатель суда нашел среди охранников особенно жестокого человека, которому и поручил наказывать виновных кнутом. Это не делало пребывание в Эзернии менее скучным, поскольку закон предписывал разбираться с каждым новым «гражданином» по отдельности. Время чаще всего тратилось впустую: оказывалось, что очередной вызванный более не проживает в Эзернии. Живой человек появлялся перед судом всего раз в три-четыре дня — встречи, которых Катул Цезарь просто жаждал. Он никогда не отличался малодушием, поэтому не обращал внимания на гневный ропот и злобное шипение, встречавшие его повсюду, где бы он ни появился, а также на открытые проявления ненависти, обращенные не только против него, но и против его судей, писцов и ликторов и даже людей из охраны. Всадники то и дело оказывались на земле из-за оборванных постромок, питьевая вода взяла за правило протухать, все насекомые и пауки Италии собрались в одном месте — там, где квартировали члены суда с присными, змеи облюбовали их сундуки и постели. Повсюду находили кукол, обернутых в окровавленные, вывалянные в перьях тоги, а также дохлых цыплят и кошек. Отравления негодной пищей стали повторяться настолько часто, что председатель суда ввел обычай насильственно кормить рабов за несколько часов до того, как принимал пищу сам, а также выставлять при съестном караул.

Иначе сложилось у великого понтифика Гнея Домиция Агенобарба в Альбе Фуценции: он оказался весьма мягкосердечен. Этот город был, подобно Эзернии, оставлен жителями, виновными в подлоге, поэтому минуло шесть дней, прежде чем перед судом предстала первая жертва. На этого человека никто не доносил, однако он оказался достаточно состоятельным, чтобы уплатить штраф и гордо не опускать головы, когда великий понтифик Агенобарб отдавал распоряжение об изъятии всего его имущества. Человек из стражи, которому был вручен кнут, слишком рьяно взялся за дело, и председатель распорядился прекратить избиение, когда все на расстоянии десяти шагов от распластанной жертвы было забрызгано кровью. Следующему виновному повезло больше: его бичевал уже другой человек, и так несильно, что даже не рассек ему кожу. Великий понтифик, помимо прочего, обнаружил неприязнь к осведомителям, каковой не подозревал в себе прежде. К счастью, таковых оказалось немного, но все — возможно, именно из-за малой численности — были ему отвратительны. Не платить награды он не мог, зато подвергал осведомителей столь пространному и въедливому допросу относительно их собственного гражданского статуса, что те вскоре сочли за благо лечь на дно. Как-то раз обвиненный в подлоге оказался отцом троих детей-уродцев, страдающих к тому же умственной недоразвитостью. Агенобарб сам тайком уплатил за него штраф и категорически запретил изгонять беднягу из города, где его потомству было все же лучше, чем под открытым небом.

Итак, при одном упоминании Катула Цезаря самниты гневно плевались, зато великий понтифик Агенобарб заслужил в Альбе Фуценции уважение, так как к марсам относились более доброжелательно, чем к самнитам. В остальных судах все было по-разному: одни председатели были беспощадны, другие снисходительны, третьи — под стать Агенобарбу. Однако ненависть к римлянам зрела повсеместно, и жертв преследований оказалось предостаточно, чтобы сцементировать желание италиков сбросить римское иго, невзирая на смертельную опасность. Ни одному суду не хватило бесстрашия, чтобы послать своих вооруженных охранников туда, где скрылись бежавшие из городов.

Единственным судьей, вступившим в противоречие с законом, оказался Квинт Сервилий Цепион, направленный в Брундизий, под начало Гнея Сципиона Назики. Этот изнывающий от зноя, пыльный портовый городок так мало пришелся по душе Гнею Сципиону, что, не пробыв там и нескольких дней, он под предлогом не слишком опасной болезни (как потом оказалось, геморроя, что изрядно развеселило местный люд) заспешил обратно в Рим на лечение. Свою комиссию он оставил Цепиону, исполнявшему без него обязанности председателя, и Метеллу Пию Поросенку. Здесь, как и повсюду, виновные разбежались еще до того, как суд приступил к работе, а осведомителей нашлось немного. Людей из списков нигде не могли разыскать, и дни проходили без малейшего смысла. Наконец перед скучающими римлянами предстал-таки осведомитель, огорошивший их доносом на одного из самых уважаемых в Брундизий римских граждан. Его имя не значилось в списке новоиспеченных лжеграждан, поскольку, как утверждал доносчик, он узурпировал гражданство еще двадцать лет тому назад.

Дотошный, как пес, вырывающий из земли кусок гниющего мяса, Цепион вцепился в это дело, возжелав использовать его в назидательных целях. Он не погнушался применить пытки на допросе. Он отказался прислушаться к испугавшемуся и протестовавшему Метеллу Пию, ибо не сомневался, что выданный ему на растерзание столп местного общества виновен. Однако затем были добыты доказательства, устранившие даже тень сомнения в том, что бедняга — именно тот, за кого себя выдает, то есть достойный уважения римский гражданин. Оскорбленный решил не давать обидчику Цепиону спуску и подал на него в суд. Цепиону пришлось броситься в Рим, где лишь вдохновенная речь Красса Оратора спасла его от неприятностей. Путь обратно в Брундизий был ему отныне заказан. Гнею Сципиону Назике, брызжущему проклятиями и призывающему громы и молнии на голову всех до единого Сервилиев Цепионов, пришлось возвращаться туда вместо него. Для Красса же, вынужденного защищать человека, к которому он не испытывал ни малейшей симпатии, выигрыш дела не послужил утешением.

— Иногда, Квинт Муций, — сказал он своему кузену и коллеге-консулу Сцеволе, — мне хочется, чтобы в этот проклятый год консулами были кто угодно, только не мы с тобой!

* * *

Публий Рутилий Руф засел за ответное письмо в Ближнюю Испанию Луцию Корнелию Сулле. Соскучившийся по новостям старший легат умолял Рутилия Руфа не скупиться на подробности, что вполне отвечало наклонностям последнего. Он писал:

Клянусь, Луций Корнелий, никому из моих друзей, занесенных судьбой в дальние края, я не написал бы и строчки. Но ты — другое дело: переписываться с тобой — одно удовольствие, и я обещаю, что ничего не упущу.

Начну с особых quaestiones, учрежденных в соответствии с самым знаменитым законом текущего года — lex Licinia Mucia. Они столь мало популярны и причиняют такой вред самим судьям, что к концу лета все как один постарались свернуть расследование, не особо выискивая предлоги. Неплохой предлог, однако же, не заставил себя ждать: салассы, бренны и реты взялись тревожить набегами Италийскую Галлию в нижнем течении реки Пад, чем создали хаос между озером Бенак и долиной салассов — то есть в средней и западной частях Транспадонской Галлии. Сенат поспешил объявить чрезвычайное положение и свернуть законные репрессии против незаконных граждан. Все новоиспеченные судьи слетелись назад в Рим, радуясь, как дети. Видимо, в отместку за свои страдания они скоренько проголосовали за то, чтобы отправить к месту событий самого Красса Оратора, дабы он и его армия разметали восставшие племена или хотя бы выбили их из цивилизованных краев. Красс Оратор менее чем за два месяца добился поставленной цели.

Несколько дней назад Красс Оратор вернулся в Рим и привел армию на Марсово поле, поскольку войско, по его словам, провозгласило его на поле боя императором, и он хочет отпраздновать триумф. Кузен Красса Квинт Муций Сцевола, правивший в его отсутствие один, получив депешу от вставшего лагерем полководца, немедленно созвал в храме Беллоны заседание Сената. Однако о запрошенном триумфе речи не шло.

«Ерунда! — сразу сказал Сцевола. — Это же смехотворно! Чтобы кампания по усмирению дикарей стала причиной триумфа?! Пока я сижу в курульном кресле консула, этому не бывать! Как мы можем, почтив двух заслуженных военачальников калибра Гая Мария и Квинта Лутация Катула Цезаря одним триумфом на двоих, так же славить человека, победившего в том, что нельзя назвать войной? Он не дал ни единого сражения! Нет, он не достоин триумфа! Старший ликтор, ступай к Луцию Лицинию и скажи ему, чтобы он отпустил войско в капуанские казармы, а сам явил свою жирную тушу в границах померия, где от нее может быть хоть какая-то польза!»

Вот так! Наверное, Сцевола встал не с той ноги или его выпихнула из постели жена, что по последствиям то же самое. Одним словом, Красс Оратор распустил войско и явил свою жирную тушу там, где требовалось, однако пользы так и не принес. Он сказал своему кузену Сцеволе все, что о нем думает, хотя ничего этим не добился.

«Ерунда!» — прервал его Сцевола. (Знаешь, Луций Корнелий, порой Сцевола напоминает мне принцепса Сената Скавра в его молодые годы.) «Как ты ни дорог мне, Луций Лициний, — продолжал он, — но одобрить лжетриумф я не могу!»

В итоге кузены друг с другом не разговаривают. Это не делает жизнь Сената легче — они все же консулы. Впрочем, знавал я пары консулов, которые ладили еще меньше, нежели это виделось Крассу Оратору и Сцеволе в страшных снах. Со временем все утрясется. Я лично сожалею, что они не поссорились до того, как изобрели lex Licinia Mucia.

Поделившись с тобой этой безделицей, я прямо не знаю, о чем бы еще рассказать. Форум в эти дни дремлет.

Однако тебе стоит узнать, что мы в Риме наслышаны о тебе. Тит Дидий — я всегда знал, что он достойный человек, — все более лестно отзывается о тебе в своих посланиях Сенату.

В этой связи я бы настоятельно советовал тебе вернуться в Рим под конец следующего года, чтобы выставить свою кандидатуру на преторских выборах. Метелл Нумидийский Свинка давным-давно мертв. Катул Цезарь, Сципион Назика и принцепс Сената Скавр погрязли в попытках следовать закону Лициния Муция, хотя от него происходят одни неприятности. Гаем Марием и всем, что его касается, мало кто интересуется. Избиратели созрели для того, чтобы проголосовать за кого следует, тем более что таковых сейчас явный недобор. Луций Юлий Цезарь в этом году без всякого труда стал городским претором, а брат Аврелии Луций Котта — pretor peregrinus. Полагаю, что по авторитету ты превосходишь обоих. Тит Дидий вряд ли воспрепятствует твоему отъезду, ведь ты пробыл при нем дольше, чем это принято у старших легатов: к осени следующего года исполнится как раз четыре года, в самый раз!

В общем, поразмысли над этим хорошенько, Луций Корнелий. Я переговорил с Гаем Марием, и он встретил эту идею с воодушевлением; и не только он, но и — поверишь ли? — принцепс Сената Марк Эмилий Скавр! Рождение сына, похожего на него, как маленькая капля воды на большую, совсем вскружило старику голову. Впрочем, не знаю, почему это я назвал человека одного со мной возраста стариком.

Сидя в своем кабинете в Тарраконе, Сулла смаковал каждое словечко шустрого старца. Сперва его мыслями владело сообщение о том, что Цецилия Метелла Далматика родила Скавру сына, и он не обращал внимания на прочие, не менее важные новости и соображения, содержащиеся в письме Рутилия Руфа. Только потом, устав от горькой ухмылки, которую вызвали у него воспоминания о Далматике, Сулла начал размышлять о преторской должности и пришел к выводу, что Рутилий Руф прав. Следующий год — самое подходящее время, лучшего не предвидится. Он тоже не сомневался, что Тит Дидий не станет препятствовать его отъезду. Более того, Тит Дидий снабдит его рекомендательными письмами, которые еще больше повысят его шансы. Нет, не он завоевал в Испании венец из трав, этого знака отличия добился Квинт Серторий; однако заслуги Суллы не стали от этого меньше.

Неужели это лишь мечта? Маленькая злорадная стрела, выпущенная из лука богини Фортуны через посредство бедной Юлиллы, которая сплела для него веночек из травы, растущей на Палатине, и водрузила ему на голову, не зная о воинском смысле этой награды… Или Юлилла оказалась провидицей? Возможно, венец из трав все еще ждет своего обладателя. Только в какой войне он его завоюет? Ничего серьезного нигде не происходит, ничего серьезного не назревает. Да, обе провинции Испании по-прежнему бурлят, однако обязанности Суллы здесь далеко не таковы, чтобы претендовать на corona graminea. Тит Дидий ценит его как незаменимого умельца по части снабжения, оружия, стратегии. Однако Титу Дидию и в голову не приходит доверить ему командование армиями. Ничего, став претором, Сулла добьется и этого и, возможно, сменит Тита Дидия в Ближней Испании. Богатая возможностями должность наместника — вот то, что требуется Сулле!

Сулла нуждался в деньгах. Сам он сознавал это лучше, чем кто-либо другой. Ему уже сорок пять, его время истекает. Скоро будет поздно мечтать о консульстве, что бы ни говорили люди, приводя в пример Гая Мария. Гай Марий — случай особый. Ему нет равных, даже Луций Корнелий Сулла не претендует на равенство с Марием. Для Суллы деньги означают власть — как, впрочем, и для Гая Мария. Если бы не богатство, которое тот приобрел, будучи преторианским правителем Дальней Испании, старый Цезарь-дед никогда бы не выдал за него свою Юлию, а не будь Юлии, не видать бы Марию и консульства. Деньги! Сулле нужны деньги! Поэтому он отправится в Рим, чтобы участвовать в выборах преторов, а потом вернется в Испанию — за деньгами.

В августе следующего года, после длительного молчания, Публий Рутилий Руф написал ему следующее:

Я прихворнул, Луций Корнелий, но теперь полностью выздоровел. Врачи называли мою болезнь разнообразными именами, одно другого страшнее, но сам я поставил себе диагноз «скука». Теперь же, однако, я избавился и от хвори, и от скуки, ибо в Риме творятся многообещающие вещи.

Во-первых, уже изучается твоя кандидатура на преторскую должность. Избиратели обеими руками «за» — надеюсь, тебе понравится такое известие. Скавр тебя по-прежнему поддерживает, что является молчаливым признанием того, что он более не считает тебя виновным в давней интрижке с его женой. Неповоротливый дуралей! Надо ему было еще тогда набраться храбрости, а не заставлять тебя отправляться в ссылку. Но Испания пошла тебе на пользу. Если бы Свинка в свое время поддерживал Гая Мария столь же отменно, как Тит Дидий поддерживает тебя, у него все шло бы куда проще.

Теперь новость из-за границ. Старый Никомед Вифинийский наконец-то скончался — ему было чуть ли не девяносто три года! Сын его давно умершей царицы — сам он тоже уже далеко не цыпленок, в шестьдесят три года! — вскарабкался на трон. Однако младшенький, ему пятьдесят семь, звать Сократом (старшего тоже зовут Никомедом, и он правит под именем Никомеда III), направил в Римский Сенат кляузу с требованием смещения Никомеда III — в свою, разумеется, пользу. В Сенате ведутся по этому поводу высокопарные дебаты — кто говорил, что дела в дальних краях не имеют большого значения? Поднялась некоторая буча и в Каппадокии: каппадокийцы как будто сбросили с трона своего мальчишку царя и заменили его неким Ариаратом IX. Однако этот Ариарат, как доносят, умер недавно при загадочных обстоятельствах. Мальчишка-царь и его регент по имени Гордий снова завладели браздами правления — не без помощи, разумеется, Митридата Понтийского и его армии.

Вернувшись из тех краев, Гай Марий выступил в Сенате с предупреждением, что царь Митридат Понтийский — человек опасный, хоть и молодой. Однако даже те, кто соизволил прийти на это заседание, продремали все выступление Гая Мария, после чего принцепс сената Скавр рассудил, что Гай Марий преувеличивает опасность. Как выяснилось, молодой понтийский царь засыпает Скавра наивежливейшими письмами, написанными на безупречном греческом, пестрящими цитатами из Гомера, Гесиода, Эсхила, Софокла и Еврипида, не говоря уже о Менандре и Пиндаре. На этом основании Скавр сделал вывод, что Митридат представляет собой исключение на фоне остальных восточных деспотов: вместо того чтобы протыкать собственную бабку шилом через задний проход, он, мол, увлекается классиками. Гай Марий, напротив, настаивает, что Митридат VI заморил голодом собственную мамашу, прикончил брата, царствовавшего при регентстве матери, расправился с несколькими дядьями и кузенами и в довершение всего отравил собственную сестру, на которой был вдобавок женат! Приятный молодой человек, превосходный ученик классиков!

Воистину, Рим переполнен беззаботным дурачьем: могу поклясться, что из сказанного никто не сделает выводов. Зато на внутреннем фронте происходит кое-что более занимательное. Второй год подряд Сенат, учредивший особые суды, занимается разбирательством массовой фальсификации римского гражданства, учиненной италиками. Однако, как и в прошлом году, отловить всех лжеграждан не представляется возможным. Число побед насчитывает несколько сотен, следовательно, в казну Рима поступило столько же денег за счет штрафов. Зато, оказавшись на земле италиков без дюжины телохранителей, начинаешь чувствовать себя весьма неуютно. Никогда еще я не испытывал на себе таких взглядов, не сталкивался с таким отсутствием намерения сотрудничать, которое обуяло италиков. Конечно, их любовь к нам умерла в незапамятные времена, однако теперь, благодаря судам, приговаривающим к плетям и нищете, они в совершенстве освоили науку ненависти. Одна отрада — стоны казначейства: штрафы не покрывают даже расходов на содержание вне Рима десяти сенаторских троек. Мы с Гаем Марием намерены под конец года представить в сенате законопроект об отмене lex Licinia Mucia ввиду его бесполезности и накладности для государства.

Совсем молодой выходец из плебейского рода Сульпициев по имени Публий Сульпиций Руф осмелился подать в суд на Гая Норбана, обвиняя его в измене, выразившейся в необоснованной отправке в ссылку Квинта Сервилия Цепиона, прославленного кражей золота Толозы и бездарностью, проявленной при Аравсионе. Через голову плебейского собрания — прямиком в суд, разбирающий обвинения в измене! Юный Сульпиций неразлучен с теперешним Цепионом, что говорит об отсутствии у него вкуса. В общем, защитником выступил Антоний Оратор, речь которого была, на мой взгляд, самой блестящей за всю его карьеру. Присяжные оправдали Норбана, который показал Сульпицию и Цепиону язык. Прилагаю текст Антониевой речи — наслаждайся.

Что касается другого Оратора. Луция Лициния Красса, то мужья двух его дочерей повели себя совсем по-разному в качестве отцов. Сын Сципиона Назики, тоже Сципион Назика, разжился сыном, нареченным, естественно, так же. Его Лициния не вызывает нареканий: у них имеется к тому же дочка. Зато Лициния, вышедшая замуж за Метелла Пия Поросенка, оказалась не так удачлива: в том доме все хватаются за головы, ибо вторая Лициния пока бездетна. Моя племянница Ливия Друза родила под конец прошлого года дочь, нареченную, конечно же, Порцией, — обладательницу рыжей головки, напоминающей стог сена, охваченный пожаром. Ливия Друза по-прежнему души не чает в своем Катоне Салониане, который этого вполне заслуживает. Ливия Друза еще порадует нас новыми римлянами!

Я не сижу на месте, но какой в этом прок? В этом году наши эдилы-родственники: мой племянник Марк Ливий Друз — один из плебейских эдилов (его напарник — сказочно богатое ничтожество по имени Реммий), а его зятек Катон Салониан — курульный эдил. Поглядим на их игры!

Семейные вести. Бедняжка Аврелия по-прежнему живет одна в Субуре, однако мы надеемся, что Гай Юлий объявится дома хотя бы в следующем году — или годом позже… Его брат Секст стал в этом году претором, а скоро настанет черед и Гая Юлия. Цезарю младшему, как его зовут в семье, уже исполнилось пять лет; он отлично читает и пишет. Причем как читает! Подсунь ему любую галиматью, которую ты сам же только что накропал, — и он глотает ее, не подавившись. На такое и взрослые, по-моему, не способны, а этот пятилетний молокосос делает из всех нас болванов. Притом что за миловидное дитя! Но совсем не избалованное. На мой взгляд, Аврелия с ним слишком строга.

Больше ничего не могу придумать, Луций Корнелий. Поторапливайся домой! Я уже чувствую, что тебя ждет преторское курульное кресло.

Луций Корнелий Сулла и впрямь заторопился домой, горящий надеждой, но в то же время наполовину уверенный в том, что что-нибудь ему наверняка помешает. Хоть он всем сердцем стремился к своему давнему любимцу Метробию, но заставил себя не впустить эту звезду трагической сцены к себе в дом, когда тот явился к нему как клиент. Это был год Суллы. Если он потерпит неудачу, то это будет означать, что богиня Фортуна навсегда отвернулась от него; он по крайней мере не станет делать ничего, что расстроило бы эту капризную матрону, которая не одобряет слишком пылких увлечений. Так что прощай, Метробий!

Проведя немного времени с детьми, он нанес визит Аврелии. Дети Суллы так выросли, что Сулла с трудом сдержал слезы: жена Скавра, глупая девчонка, украла у него четыре года их жизни! Корнелии Сулле шел четырнадцатый год, и хрупкой красотой, уже способной вскружить немало голов, она пошла в мать, а вьющимися рыжевато-золотистыми волосами — в Суллу. По словам Элии, у нее уже начались месячные; под тканью угадывалась волнующая грудь. Глядя на нее, Сулла почувствовал себя старым — совершенно новое для него, непрошеное чувство. Однако девочка вовремя улыбнулась ему колдовской улыбкой Юлиллы, бросилась ему на шею, оказавшись почти одного с ним роста, и осыпала его лицо поцелуями. Сыну Суллы исполнилось двенадцать. Внешностью он пошел в Цезарей: золотистые волосы, голубые глаза, удлиненное лицо, длинный нос. Высокий, тонкий, но с развитой мускулатурой.

В этом мальчике Сулла наконец-то обрел друга, какого у него не было никогда прежде; сын любил его безграничной, чистой, невинной любовью — и отец не мог помыслить ни о ком, кроме него, хотя ему следовало бы сосредоточиться на обольщении избирателей. Сулла-младший, еще не снявший мальчишеской тоги с пурпурной каймой и носящий на шее от сглаза буллу, повсюду следовал за отцом, почтительно отступая в сторону и вслушиваясь в каждое слово, когда Сулла вступал в беседу со знакомыми. Воротившись домой, они садились в кабинете Суллы и обсуждали прошедший день, людей, настроение Форума.

Однако Сулла не захватил сына в Субуру. Направляясь туда, он удивленно крутил головой, слыша приветствия и чувствуя одобрительно хлопающие его по спине ладони. Наконец-то он обрел известность! Сочтя эти встречи добрым предзнаменованием, он постучался в дверь Аврелии с большим оптимизмом, нежели испытывал, когда уходил с Палатина. Управляющий незамедлительно впустил его в дом. Не ведая стыда, Сулла вполне находился в ладу с самим собой, пока дожидался хозяйку в гостиной; завидя ее, он как ни в чем не бывало поднял руку в знак приветствия, сопроводив жест улыбкой. Она улыбнулась ему в ответ.

Как мало она изменилась! И как сильно! Сколько ей теперь лет? Двадцать девять? Тридцать? Здесь пришлось бы спрятаться и прекрасной Елене из Трои: перед Суллой предстало воплощение красоты. Глаза Аврелии стали еще больше, черные ресницы — гуще, кожа — еще более гладкой и пленительной, необъяснимое достоинство и горделивость, с какими она шествовала по жизни, — еще отчетливее.

— Прощен ли я? — спросил Сулла, стискивая ее ладонь.

— Конечно, прощен, Луций Корнелий! Как я могу вечно винить тебя, когда слабость проявила я сама?

— Может быть, попробовать еще разок? — спросил он без тени уныния.

— Нет, благодарю, — ответила Аврелия, усаживаясь. — Хочешь вина?

— Пожалуй. — Он огляделся. — Ты по-прежнему одна, Аврелия?

— По-прежнему. И могу тебя заверить, совершенно счастлива.

— Никогда в жизни не встречал более совершенной натуры. Если бы не один маленький эпизод, я бы не сумел справиться с мыслью, что ты не человек — или сверхчеловек. Я рад, что этот эпизод произошел. Разве можно поддерживать дружбу с богиней?

— Или с демоном — да, Луций Корнелий?

— Ладно, — усмехнулся он, — твоя взяла.

Слуга принес и разлил вино. Поднося кубок к губам, Сулла поглядывал на Аврелию, ждавшую, когда со дна ее кубка перестанут подниматься пузырьки. Возможно, благодаря дружбе с сыном Сулла сделался более проницательным: его взгляд проникал в окно ее души и погружался в глубины ее существа, где все сложности оказались разложены по полочкам, снабженные этикетками.

— О, — воскликнул он, — никакого защитного фасада! Ты именно такая, какой кажешься.

— Надеюсь, — с улыбкой отозвалась она.

— Чаще всего мы — не такие, Аврелия.

— Ты, во всяком случае, совсем не такой.

— Что же, по-твоему, прячется за моим фасадом?

Она выразительно покачала головой:

— Позволь мне оставить мои мысли при себе, Луций Корнелий. Что-то подсказывает мне, что так будет безопаснее.

— Безопаснее?

Аврелия пожала плечами:

— Сама не знаю, почему у меня вырвалось это слово. То ли предчувствие, то ли что-то очень давнее — последнее более вероятно. Меня не посещают предчувствия — для них я недостаточно легкомысленна.

— Как поживают твои дети? — осведомился Сулла, решив перевести разговор на более безопасную тему.

— Может быть, хочешь взглянуть сам?

— А верно! Мои собственные дети меня удивили, можешь мне поверить. Не знаю, удастся ли мне сохранить вежливость при встрече с Марком Эмилием Скавром. Четыре года, Аврелия! Они уже почти взрослые — а меня не было рядом с ними, пока они росли!

— Так чаще всего и происходит с римлянами нашего сословия, Луций Корнелий. Даже если бы не случилось этой истории с Далматикой, судьба все равно поманила бы тебя куда-нибудь вдаль, и надолго. Так что радуйся обществу детей, пока у тебя есть эта возможность; не ропщи, раз ничего не можешь изменить.

Его светлые брови, которые он подкрашивал, вопросительно изогнулись.

— В моей жизни набралось слишком много, такого, что мне хотелось бы изменить. В этом все дело, Аврелия. Слишком о многом приходится сожалеть.

— Сожалей, если ничего не можешь с собой поделать, но не позволяй прошлому портить настоящее и будущее. — Это был добрый практический совет. — В противном случае прошлое будет вечно преследовать тебя. Я уже неоднократно говорила тебе, что перед тобой лежит еще долгий путь. Гонка только началась.

— Таково твое мнение?

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

К взрослым присоединились трое детей, все — вылитые Цезари. Юлии Старшей, именуемой Лией, было десять лет, Юлии Младшей — Ю-ю — около восьми. Обе девочки были рослые, худенькие, изящные; обе походили на почившую жену Суллы Юлиллу, за исключением глаз — дети удались голубоглазые. Юному Цезарю исполнилось шесть. Сулла недоумевал, как этому мальчику удается создавать у посторонних впечатление, что он красивее своих сестер, но от этого впечатления некуда было деться. Красота эта была, разумеется, чисто римской: Цезари — стопроцентные римляне. Сулла припомнил, что именно об этом ребенке Публий Рутилий Руф восторженно писал, что он читает с невероятной скоростью. Наверное, он необыкновенно умен. Однако мало ли что может стрястись с юным Цезарем, от чего захиреет пламень его разума…

— Дети, это Луций Корнелий Сулла, — сказала Аврелия.

Девочки пробормотали слова приветствия, мальчик же улыбнулся так ослепительно, что Сулла затаил дыхание; еще никогда со времени первой встречи с Метробием он не ощущал ничего подобного. Глаза, заглянувшие в самую глубину его существа, походили на его собственные — такие же светло-голубые, с темной каймой. Они светились умом. «Таким же стал бы и я, если бы моя мать походила на эту чудесную Аврелию, а отец не оказался таким отвратительным пьяницей, — мелькнуло в голове у Суллы. — Это лицо и эти мозги способны поджечь Афины».

— Говорят, мальчик, что ты весьма умен, — промолвил Сулла.

Ребенок засмеялся:

— Значит, ты не разговаривал с Марком Антонием Нифоном.

— Кто это такой?

— Мой наставник, Луций Корнелий.

— Разве твоя мать не могла оставаться твоей наставницей еще два-три года?

— По-моему, я сводил ее с ума своими вопросами, еще когда был маленьким. Поэтому она отдала меня наставнику.

— Маленьким? Но ты и сейчас такой.

— Более маленьким, — невозмутимо поправился юный Цезарь.

— Скороспелка, — сделал заключение Сулла.

— Пожалуйста, не говори так!

— А что? Неужели ты в шестилетнем возрасте знаешь оттенки этого слова?

— Ну, достаточно знать, что его применяют для обозначения девчонок, подражающих своим бабкам.

— Вот оно что! — заинтересовался Сулла. — Эту премудрость ты почерпнул не из книжек. Значит, ты наблюдателен, твой взор дает тебе пищу для умозаключений.

— Естественно, — удивленно кивнул юный Цезарь.

— Достаточно! Уходите, все трое! — распорядилась Аврелия.

Прежде чем дети исчезли за дверью, юный Цезарь успел пленительно улыбнуться Сулле через плечо; лишь поймав негодующий материнский взгляд, он шмыгнул прочь.

— Если он не перегорит, быть ему украшением нашего класса или занозой в ноге, — проговорил Сулла.

— Лучше пускай будет украшением, — молвила Аврелия.

— Какие могут быть сомнения? — Сулла усмехнулся.

— Итак, ты выдвигаешь свою кандидатуру в преторы, — сменила тему Аврелия, уверенная, что Сулла устал от детей.

— Да.

— Дядя Публий считает, что тебя ждет успех.

— Будем надеяться, что он — Тиресий, а не Кассандра.

Так и оказалось: после подсчетов голосов выяснилось, что Сулла не только прошел в преторы, но и, опередив остальных, вышел в praetor urbanus. Хотя обыкновенно обязанности городского претора ограничивались судебными разбирательствами, он имел власть (в отсутствие обоих консулов или при их неспособности управлять) действовать in loco consularis, то есть оборонять Рим и командовать его армиями в случае нападения, а также предлагать законопроекты и управлять казной.

Весть о том, что ему предстоит быть городским претором, сильно опечалила Суллу: ведь городской претор не мог отлучаться из Рима больше чем на десять дней. Сулле придется торчать в Риме, среди соблазнов прежней жизни, в одном и том же доме, как женщине, — о, как он ненавидел такую долю! Зато теперь у него появилась поддержка, на какую он никогда прежде не рассчитывал, — его родной сын. Сулла-младший будет его другом; он сможет помогать ему на Форуме. Каждый вечер они будут обсуждать прожитый день и много смеяться. Мальчик очень похож на своего двоюродного брата, юного Цезаря! Во всяком случае, внешностью. К тому же у парня неплохие мозги, хотя и не такие блестящие, как у Цезаря. Сулла чувствовал, что ему не пришлось бы по душе, если бы его сын во всем, особенно в сообразительности, был подобен юному Цезарю.

Выборы сопровождались еще одной неожиданностью, затмившей даже первенство Суллы в преторском списке и развеселившей тех, кто не был напрямую замешан в событиях. Луций Марций Филипп баллотировался в консулы, убежденный, что среди мало вдохновляющих кандидатур его собственная будет сиять как жемчужина. Однако первое место досталось младшему брату цензора Луция Валерия Флакка, Гаю Валерию Флакку. С этим еще можно было смириться: Валерии Флакки принадлежали к патрициям, семья их пользовалась влиянием. Однако младшим консулом стал не кто иной, как «новый человек» Марк Геренний! Гневные возгласы Филиппа разносились по всему Форуму, пугая даже завсегдатаев. Никто не сомневался, где зарыта собака: все дело было в памятных замечаниях Публия Рутилия Руфа, когда он выступал в пользу смягчения lex Licinia Mucia. До этого никто давно не вспоминал, как Гай Марий купил Филиппа, избранного народным трибуном. Теперь же минуло слишком мало времени между этой речью и выборами консулов, чтобы неприглядная история успела забыться.

— Рутилий Руф еще у меня поплатится! — пообещал Филипп Цепиону.

— И у меня! — ответил Цепион.

* * *

Ближе к концу года Ливия Друза разродилась еще одним сынишкой — Марком Порцием Катоном Салонианом Младшим, худеньким и крикливым, с отцовскими рыжими волосами, длинной шеей и таким носом, что он был на личике новорожденного совершенно неуместным, как клюв. Он шел ягодицами вперед и отказывался помогать матери разрешиться от бремени, из-за чего роды затянулись и были очень тяжкими.

— Зато он легко отделался, госпожа, — заявил Афинодор Сикул. — Ни ушибов, ни синяков. — По лицу лекаря-грека скользнула улыбка. — Но если он и впредь будет вести себя так же, как при родах, то поостерегитесь, госпожа: из него вырастет трудный человек.

Ливия Друза была слишком измучена, чтобы выдавить что-либо еще, кроме призрачной улыбки. Впервые она поймала себя на мысли, что детей ей, пожалуй, хватит.

Прошло несколько дней, прежде чем другие дети получили дозволение увидеть мать. Все это время Кратипп самостоятельно заправлял в доме, хозяйкой которого была теперь Ливия Друза.

Как можно было предвидеть, Сервилия не пошла дальше дверей, отказавшись признавать нового брата. Лилла, испытавшая в эти несколько дней сильное влияние старшей сестры, сперва держалась поодаль, но потом уступила матери и принялась целовать крохотное существо, свернувшееся калачиком у матери на руках. Порция, именуемая в доме Порцеллой, была еще слишком мала (ей был год и два месяца), чтобы участвовать в церемонии, зато трехлетний Цепион впал в восторженное состояние: он не мог налюбоваться на новорожденного братишку, ему хотелось держать малыша в руках, баюкать, целовать.

— Он будет моим, — пообещал Цепион, отбиваясь от няньки, попытавшейся унять его.

— Отдаю его тебе, Квинт, — сказала Ливия Друза, возблагодарившая судьбу за то, что хоть один из родственников Катона-младшего проникся к нему чувствами. — Ты будешь за него отвечать.

Отказываясь двигаться дальше, Сервилия все же не отходила от двери. Когда Лилла и Цепион удалились, она приблизилась к кровати, насмешливо взирая на мать, словно находя чудовищное удовлетворение в ее измождении.

— Ты умрешь, — молвила она с чувством превосходства.

У Ливии Друзы перехватило дыхание.

— Глупости! — отрезала она.

— Нет, умрешь! — настаивала десятилетняя мучительница. — Раз я этого пожелала, значит, это сбудется. Так же получилось с тетей Сервилией, когда я пожелала ей смерти.

— Говорить такое — глупо и бесчеловечно, — ответила ее мать, сердце которой бешено билось. — Одного желания мало, чтобы что-то произошло, Сервилия. Если что-то получается так, как ты пожелала, то это не больше чем совпадение. Судьба и Фортуна определяют нашу участь, при чем тут ты? Ты еще слишком мала, чтобы они обращали на тебя внимание.

— Все равно ты меня не переубедишь. У меня дурной глаз: когда я желаю людям смерти, они умирают, — радостно объяснила девочка и упорхнула.

После ее ухода Ливия Друза закрыла глаза. Она плохо себя чувствовала с той самой минуты, как родился Катон-младший. И все же она не могла поверить, что в этом есть вина Сервилии. Во всяком случае, она убеждала себя в этом изо всех сил.

Однако день за днем ей становилось все хуже. Для Катона-младшего пришлось найти кормилицу, и его забрали у матери. Маленький Цепион получил возможность хлопотать над братиком.

— Я опасаюсь за ее жизнь, Марк Ливий, — предупредил Друза Афинодор Сикул. — Кровотечение не слишком сильное, однако оно никак не останавливается. У нее жар, вместе с кровью из нее выходит гной.

— О, что же такое творится с моей жизнью! — вскричал Друз, утирая слезы. — Почему все вокруг умирают?

На этот вопрос он не получил ответа. Друз не поверил в дурной глаз Сервилии, о котором ему поведал ненавидящий девочку Кратипп. Тем временем состояние Ливии Друзы ухудшалось.

Друз горестно подумал, что самое худшее — это то, что все остальные женщины в доме — рабыни. Катон Салониан проводил с женой почти все время, зато Сервилию приходилось не пускать к ней; Друзу и Катону казалось, что Ливия Друза ищет кого-то и не может найти. Уж не Сервилию ли, покойную жену Друза? При этой мысли Марк Ливий снова разрыдался.

* * *

На следующий день он отправился с визитом в дом, где не бывал никогда прежде: дом принадлежал Мамерку Эмилию Лепиду Ливиану, его брату. Правда, отец уверял Друза, что Мамерк ему не сын. Сколько лет минуло с тех пор! Примут ли его здесь?

— Я хочу поговорить с Корнелией, — заявил он.

Привратник, уже разинувший рот, чтобы сообщить, что хозяин отсутствует, не издал ни звука и только кивнул. Друз был проведен в атрий и приготовился ждать.

Он не узнал пожилую женщину, появившуюся перед ним: ее седые волосы были связаны в небрежный пучок, одежда была подобрана кое-как, без учета цветовой гаммы, тело обрюзгло, лицо показалось Друзу отталкивающим. Друз догадался, кого она ему напоминает: бюсты Сципиона Африканского, во множестве усеивающие Форум. Удивляться не приходилось: она состояла с ним в близком родстве.

— Марк Ливий? — спросила она глубоким, мелодичным голосом.

— Да, — отозвался он, не зная, как продолжать.

— Как ты похож на отца! — молвила пожилая матрона без тени неприязни. Присев на край ложа, она указала ему на кресло. — Присядь и ты, сын.

— Наверное, ты недоумеваешь, что привело меня сюда, — проговорил он, борясь с комком в горле. Лицо его перекосилось, он отчаянно старался не разрыдаться в ее присутствии.

— Что-то очень серьезное, — ответила она, — в этом нет сомнений.

— Сестра… Она умирает.

Корнелия изменилась в лице и тут же встала.

— Значит, нам нельзя терять времени, Марк Ливий. Дай только скажу невестке, что происходит, — и я в твоем распоряжении.

Для него стало новостью, что у нее есть невестка; наверное, она в свою очередь не знает, что он овдовел. Брата Мамерка он знал в лицо, поскольку иногда видел его на Форуме, однако они никогда не разговаривали. Разница в возрасте в десять лет означала, что Мамерк еще слишком молод для сенатора. Однако он вроде бы женат…

— Значит, у тебя есть невестка, — сказал он матери, выходя из дому следом за ней.

— С недавних пор, — ответила Корнелия неожиданно бесцветным голосом. — В прошлом году Мамерк женился на одной из дочерей Аппия Клавдия Пульхра.

— Моя жена умерла, — резко сказал Друз.

— Слыхала. Мне надо было тебя навестить — прости, что я не сделала этого. Просто я подумала, что меня вряд ли захотят увидеть в минуту скорби, а я — женщина гордая. Даже слишком.

— Наверное, мне надо было прийти к тебе самому.

— Может быть.

— Мне это и в голову не пришло.

Корнелия горько усмехнулась:

— Тебя можно понять. Однако забавно, что ты способен пасть ради сестры, но не ради самого себя.

— Так принято. По крайней мере, в нашем кругу.

— Как долго осталось жить моей дочери?

— Мы ничего не знаем. Врачи говорят, что она протянет еще совсем немного, однако она не поддается. Но при этом ее обуревает страх. Не знаю, что ее так пугает. Ведь римляне не страшатся смерти.

— Просто мы убеждаем себя в этом, Марк Ливий. Однако за показным бесстрашием всегда кроется ужас перед неведомым.

— Разве смерть — неведомое?

— А ты иного мнения? Тем более неведомое, чем слаще жизнь.

— Наверное — иногда…

Корнелия откашлялась.

— Почему бы тебе не называть меня мамой?

— Зачем? Ты оставила нас, когда мне было десять лет, а сестре — пять.

— Потому что я больше ни минуты не могла жить с этим человеком.

— Что неудивительно, — сухо отозвался Друз. — Он был не из тех, кому в гнездо можно подбросить кукушонка.

— Ты имеешь в виду Мамерка?

— А кого же еще?

— Он — твой родной брат, Марк Ливий.

— То же самое всегда твердит своей дочери о своем сыне моя сестра, — молвил Друз. — Но достаточно всего раз взглянуть на маленького Цепиона, чтобы даже круглый дурак сообразил, чей он отпрыск.

— Тогда тебе стоит взглянуть на Мамерка повнимательнее. Он — настоящий Ливий Друз, а не Корнелий Сципион. — Помолчав, она добавила: — И не Эмилий Лепид.

Перед ними вырос дом Друза. Войдя, Корнелия растерянно огляделась:

— Никогда не видела этого дома. Твой отец и впрямь обладал безупречным вкусом.

— Но ему, к сожалению, недоставало безупречного человеческого тепла, — горько ответил Друз.

Мать искоса взглянула на сына, но промолчала.

* * *

Повлияло ли проклятие Сервилии на планы судьбы и Фортуны или нет, но Ливия Друза поверила в злой глаз дочери. Она уже понимала, что умирает, и не могла найти иной причины, кроме проклятия. Она произвела на свет четырех детей без малейших затруднений, почему же пятое дитя должно ее погубить? Всякому известно, что каждый последующий плод вынашивается легче предыдущего.

При появлении в дверях полной старухи Ливия Друза широко раскрыла глаза, недоумевая, кому пришло в голову заставлять ее расходовать угасающую энергию на общение с какой-то незнакомкой. Но незнакомка кинулась к ней, широко раскинув руки.

— Я — твоя мать, Ливия Друза, — проговорила она и, присев на кровать, заключила свою девочку в жаркие объятия.

Обе зарыдали, не вынеся неожиданности встречи и мысли о стольких потерянных годах; затем, устроив дочь поудобнее, Корнелия пересела в придвинутое к самой кровати кресло. Уже начавший туманиться взор дочери впился в простоватое лицо, свойственное всем Сципионам, старушечий наряд, неухоженную прическу. В этом взоре сквозило недоумение.

— Я-то представляла тебя красавицей, мама, — призналась она.

— Ты хочешь сказать, заправской погубительницей мужчин.

— Отец, даже брат…

Корнелия погладила ее худую руку и улыбнулась.

— О, они — Ливии Друзы, что тут еще скажешь? А я люблю жизнь, девочка! И всегда любила. Люблю смеяться, не слишком серьезно отношусь ко всему окружающему. Среди моих друзей хватало и мужчин, и женщин. Но — друзей! Однако в Риме у женщины не может быть друзей-мужчин без того, чтобы полгорода не решило, что у нее на уме нечто иное, кроме простого общения. Как оказалось, того же мнения придерживался твой отец. Мой муж. А я все равно не хотела отказываться от друзей — и мужчин, и женщин. При этом я не могла смириться со сплетнями и с тем, что твой отец неизменно верил всему, что болтали о его жене. Он ни разу не принял мою сторону!

— Значит, у тебя так и не было любовников? — спросила Ливия Друза.

— Не было, пока я жила с твоим отцом. Я стала жертвой злых сплетен. И все-таки я поняла, что если останусь с твоим отцом, то погибну. Поэтому после рождения Мамерка я не стала разубеждать его, когда он вообразил, будто мальчик приходится сыном старому Мамерку Эмилию Лепиду, одному из моих ближайших друзей. Однако и он не был моим любовником, как, впрочем, и все остальные. Когда старый Мамерк предложил усыновить мое дитя, твой отец немедленно согласился — при условии, что и я покину его дом. Однако он так и не развелся со мной — не странно ли? Старый Мамерк был вдовцом, поэтому он с радостью принял у себя мать усыновленного им ребенка. Я попала в гораздо более счастливый дом, Ливия Друза, где прожила со старым Мамерком как его жена, пока он не умер.

Ливия Друза заставила себя приподнять голову от подушки.

— А я была уверена, что ты потеряла счет любовникам!

— Так оно и было, милое дитя, но уже после смерти старого Мамерка. Целые дюжины! Однако, да будет тебе известно, любовники надоедают. Они — всегда лишь способ изучения человеческой натуры в отсутствие сильной привязанности. Наступает день просветления — и ты осознаешь, что любовная связь доставляет больше хлопот, чем она того стоит, и что-то неуловимое, чего тебе недостает, так и не найдено. С последним любовником я рассталась уже несколько лет назад. Я чувствую себя гораздо счастливее, просто живя со своим сыном Мамерком и наслаждаясь обществом друзей. Во всяком случае, так обстояло дело до его женитьбы. — Она скривилась. — Невестка мне не по нраву.

— Мама, я умираю! Теперь я тебя никогда не узнаю!

— Лучше что-то, чем совсем ничего, Ливия Друза. Не стоит во всем винить твоего брата. — Корнелия не испытывала колебаний, говоря чистую правду. — Оставив твоего отца, я не делала попыток увидеться с тобой или с твоим братом Марком. Могла бы, но не делала… — Она выпрямилась и ободряюще улыбнулась дочери. — Кто это сказал, что ты умираешь? С тех пор как ты родила своего ребеночка, минуло уже почти два месяца. Что-то долго он тебя убивает!

— Я умираю не из-за него, — прошептала Ливия Друза. — Меня прокляли. Я стала жертвой дурного глаза.

От удивления Корнелия разинула рот.

— Дурной глаз? О, Ливия Друза, это же небылицы! Ничего подобного не существует.

— Нет, существует.

— Не существует, дитя мое! И кто способен так люто ненавидеть тебя? Уж не бывший ли твой муженек?

— Нет, он обо мне даже не вспоминает.

— Тогда кто же?

Однако Ливия Друза затряслась, не желая отвечать.

— Нет, скажи! — Повелительные нотки в голосе матери лучше всего остального выдавали в ней представительницу рода Сципионов.

Больная скорее выдохнула, нежели произнесла вслух имя дочери:

— Сервилия…

— Сервилия? — Корнелия усиленно соображала, сведя на переносице брови. — А-а, дочь от первого мужа?

— Да.

— Понятно. — Она потрепала Ливию Друзу по руке. — Не стану наносить тебе оскорбление, обвиняя в этой беде единственно твое воображение, однако тебе следует побороть страх. Зачем доставлять девчонке столько удовольствия?

Заметив на полу тень, Корнелия обернулась и, узрев в дверях высокого рыжеволосого мужчину, одарила его приветливой улыбкой.

— Ты, наверное, Марк Порций, — сказала она, вставая. — Я — мать Ливии Друзы. Только что мы беседовали с твоей женой по душам. Пригляди-ка за ней, а я схожу за ее братом.

Проходя между колонн, она наконец наткнулась на старшего сына, который сидел пригорюнившись у фонтанчика.

— Марк Ливий! — решительно окликнула она его. — Знал ли ты, что твоя сестра считает себя жертвой сглаза?

— Не может быть! — Друз был потрясен.

— Еще как может! Будто бы ее сглазила ее собственная дочь по имени Сервилия.

Он поджал губы:

— Понимаю…

— Ты как будто не удивлен, сын мой?

— Уже нет. Этот ребенок представляет нешуточную опасность. Держать ее в этом доме — все равно что оказывать гостеприимство Сфинксу, чудовищу, способному осуществить самые зловредные замыслы.

— Неужели Ливия Друза и впрямь может умереть, поверив, что ее прокляли?

Друз покачал головой.

— Мама, — произнес он, сам не замечая, как с его губ сорвалось это слово, — Ливия Друза умирает от повреждения, нанесенного ее внутренностям во время рождения последнего ребенка. Таково мнение лекарей, которым я верю. Повреждение не зажило, а разрастается. Ты не почувствовала, какой запах стоит в ее комнате?

— Конечно, заметила. Однако она, по-моему, относит все на счет проклятия.

— Сейчас приведу девчонку, — решил Друз и встал.

— Признаюсь, мне хочется на нее взглянуть, — молвила Корнелия, усаживаясь на место сына. Ей было о чем подумать в ожидании внучки: нечаянно сорвавшееся с губ сына слово «мама» занимало сейчас все ее мысли.

…Маленькая, очень смуглая, красивая какой-то загадочной красотой, при этом горящая таким огнем, наполненная такой силой, что бабушка сравнила ре с домиком, построенным на жерле огнедышащего вулкана. В один прекрасный день раздастся взрыв, крыша взовьется в воздух, и она предстанет миру во всей своей истинной красе. Яд и ураган! Что же послужило причиной ее несчастья?

— Сервилия, познакомься со своей бабушкой Корнелией, — сказал Друз, не отпуская плеча племянницы.

Сервилия фыркнула и ничего не ответила.

— Я только что побывала у твоей матери, — сказала бабушка. — Ты знаешь, что она воображает, будто ты ее прокляла?

— Да? Вот и хорошо, — ответила Сервилия. — Я ее действительно прокляла.

— Так. Спасибо, — ответила бабушка и махнула рукой без всякого выражения на лице. — Возвращайся в детскую!

Отведя племянницу и вернувшись к теще, Друз не смог скрыть удовлетворения.

— Блестяще! — сказал он, садясь. — Ты раздавила ее!

— Сервилию никогда никто не сможет раздавить, — в задумчивости откликнулась Корнелия. — Разве что мужчина.

— Это уже получилось у ее отца.

— А, понимаю… Я слыхала, что он отказался признавать своих детей.

— Так и есть. Остальные были еще слишком малы, чтобы это на них повлияло. Зато для Сервилии это стало ударом — во всяком случае, так мне кажется. С ней никогда ничего не знаешь наверняка, мама: она так же скрытна, как и опасна.

— Бедненькая! — посочувствовала бабушка.

— Ха! — отозвался Друз.

В этот момент перед ними предстал Кратипп, объявивший о визите Мамерка Эмилия Лепида Ливиана.

Мамерк очень походил внешностью на Друза, однако ему недоставало властности, которую все отмечали в Друзе. Ему исполнилось всего двадцать семь лет, в то время как Друзу — тридцать семь; за его плечами не было блестящей адвокатской карьеры, ему не предсказывали громкого политического будущего. Зато в нем была притягательная флегматичность, которая отсутствовала в старшем брате. То, что бедняге Друзу пришлось постигать без посторонней помощи после битвы при Аравсионе, было при Мамерке с самого его рождения благодаря его матери, истинной Корнелии из ветви Сципионов — незашоренной, образованной, пытливой.

Корнелия подвинулась, освобождая местечко для Мамерка, который поник, видя, что Друз не обращается к нему с приветствием, а только испытующе смотрит на него.

— Не хмурься, Марк Ливий, — обратилась к Друзу мать. — Вы — родные братья. Поэтому вам суждено стать хорошими друзьями.

— Я никогда не сомневался в степени нашего родства, — проговорил Мамерк.

— Зато я сомневался, — мрачно бросил Друз. — Где же правда, мама? В твоих сегодняшних словах или в уверениях отца?

— В моих сегодняшних словах. Я ввела вашего отца в заблуждение, чтобы обрести свободу. Я не оправдываю своего поведения: наверное, я была именно такой, какой ты меня считал, Марк Ливий, если не хуже, хотя ты не видел истинных причин этого. — Она пожала плечами. — У меня нет привычки роптать, я живу в настоящем и в будущем, в прошлом же — никогда.

Друз протянул брату правую руку и улыбнулся:

— Добро пожаловать в мой дом, Мамерк Эмилий.

Мамерк стиснул его руку, а потом поцеловал брата в губы.

— Мамерк, — проговорил он срывающимся голосом, — просто Мамерк… Я — единственный римлянин, носящий это имя, так что зови меня просто Мамерком.

— Наша сестра умирает, — молвил Друз, не отпуская руки брата и усаживая его рядом с собой.

— О, какое несчастье… Я ничего не знал!

— Разве Клавдия тебе ничего не говорила? — взвилась мать. — А ведь я все подробно ей растолковала.

— Нет, просто сказала, что ты убежала с Марком Ливием.

У Корнелии созрело важное решение: она понимала, что необходимо новое бегство.

— Марк Ливий, — заговорила она, не обращая внимания на наворачивающиеся на ее глаза слезы, — все последние двадцать семь лет я целиком отдавала себя твоему брату. Мне не суждено было знать свою дочь. Теперь я вижу, что ты и Марк Порций остаетесь с шестью детьми и без единой женщины в доме — разве что ты замыслил новую женитьбу…

Друз выразительно покрутил головой:

— Нет, мама, ничего подобного у меня и в мыслях нет.

— Тогда, если ты этого хочешь, я переберусь сюда, чтобы присматривать за детьми!

— Хочу! — ответил Друз и снова улыбнулся брату. — Я рад прибавлению в семействе.

* * *

Ливия Друза умерла в тот день, когда Катону-младшему исполнилось два месяца. В некотором смысле это была безмятежная кончина, ибо, зная о приближающейся смерти, она делала все, что было в ее убывающих силах, чтобы ее уход не был трагедией для остающихся жить. Присутствие матери стало для нее огромным успокоением, так как она знала, что ее дети будут расти, окруженные любовью и заботой. Черпая у Корнелии силы (та не давала Сервилии попадаться на глаза матери), она смирилась с неминуемой кончиной и больше не думала о проклятии и сглазе. Куда важнее была судьба обреченных на жизнь.

Она непрестанно осыпала Катона Салониана словами любви и утешения, поручениями и пожеланиями. Его лицо она видела перед собой в последние минуты жизни, его руку она сжимала из последних сил, его любовью успокаивалась навеки ее душа. Не забыла она проститься и с братом Друзом, которому также адресовала слова любви и ободрения. Из детей она захотела взглянуть перед смертью только на маленького Цепиона.

— Позаботься о своем братике Катоне, — прошептала она и поцеловала мальчугана пылающими губами.

— Позаботься о моих детях, — попросила она напоследок мать.

Катону же Салониану она сказала:

— Я только сейчас поняла, что Пенелопа умерла прежде Одиссея.

Это были ее последние слова.

Невзирая на скудость познаний в римском праве и неискушенность в интригах, Луций Корнелий Сулла чувствовал себя в должности городского претора как рыба в воде. Во-первых, он был наделен интуицией; во-вторых, он окружил себя опытными советниками, к мнению которых внимательно прислушивался; и, в-третьих, ему был дан редкий дар умного властителя. Что в основном его радовало в этом назначении, так это то, что он не был более связан с Гаем Марием. Наконец-то судьба предоставила ему возможность проявить себя. Его ближайшее окружение постепенно разрасталось; его привычка всегда и во всем посвящать в свои дела сына была оценена свитой и признана мудрой; его сын, горячо любимый Сулла-младший, приобрел ранний и ценный опыт как в управлении людьми, так и в военном искусстве.

В свои молодые годы юноша выглядел как Цезарь, но он еще и унаследовал внешнюю привлекательность Юлианского рода. Он сразу располагал к себе, имел много друзей и умел ценить Дружбу, так как был не только привлекателен, но и справедлив. Лидером среди друзей Суллы-младшего был бледный, худой юноша пятью месяцами старше его, по имени Марк Туллий Цицерон. Случайно выяснилось, что Цицерон происходит из родного города Гая Мария, Арпина. Его дед приходился родственником брату Гая Мария, Марку: они были женаты на двух сестрах. Сулла никогда не узнал бы об этом, не приди Цицерон в их дом. Гость был словоохотлив. К примеру, не успел Сулла-старший спросить, что юноша из Арпина ищет в Риме, как тут же получил пространный ответ.

— Мой отец — давний друг Марка Эмилия Скавра, — с важностью ответил Цицерон, — а также друг Квинта Муция Сцеволы Авгура. А тот — сподвижник Луция Лициния Красса Оратора! Стоило отцу понять, что я слишком одарен и умен, чтобы прозябать в Арпине, как он послал нас в Рим. Это было в прошлом году. Теперь у нас прекрасный дом по соседству с Публием Рутилием Руфом. Я учился у Квинта Муция и Луция Красса. Я начал занятия, когда мне было восемь лет. Мы — не деревенщина, Луций Корнелий! Мы — гораздо лучшего воспитания, чем Гай Марий!

Оглушенный обилием информации, Луций Корнелий сел и предоставил тринадцатилетнему подростку трещать дальше, опасаясь только одного, казалось бы, неизбежного: когда огромная голова, отягощающая слишком тонкую шею Цицерона, перевесит и покатится, все так же треща.

— А знаете ли вы, — безыскусно продолжал Цицерон, — что меня собиралась слушать целая аудитория, когда я упражнялся в риторике? Нет сомнения, что мои наставники гордятся мною!

— Я полагаю, что ты намереваешься сделать карьеру адвоката? — со скрытой насмешкой осведомился Сулла-старший.

— Конечно! Но не так, как великий Апулей. Мое происхождение достаточно благородно, чтобы рассчитывать на консульство. Разумеется, первая ступень — это Сенат. У меня будет публичная известность. Все мне прочат это! — Огромная голова Цицерона горделиво поднялась. — По моему опыту, Луций Корнелий, выборная юридическая должность гораздо выгоднее, чем должность начальника в нашей старушке-армии.

С любопытством глядя на юношу, Сулла мягко заметил ему:

— Всему, чего я добился в жизни, я обязан этой старушке, Марк Туллий. У меня никогда не было карьеры законника, но теперь я — городской претор.

Цицерон пропустил замечание мимо ушей:

— У тебя просто не было моих преимуществ, Луций Корнелий. Я стану претором в сорок лет.

Сулла сдался:

— Охотно верю, Марк Туллий.

— Да, папа, — проговорил Сулла-младший позже, после ухода Цицерона, пользуясь наедине с отцом детским обращением, — он, конечно, в высшей степени тщеславен, но мне он нравится. А тебе?

— Мне кажется, твой Цицерон ужасен, но, согласен, в нем есть что-то привлекательное. Он и в самом деле так талантлив, как о нем говорят?

— Суди сам, папа.

Сулла-старший энергично встряхнул головой.

— Нет, спасибо! В другой раз я не позволю ему так самонадеянно красоваться. Напыщенный арпинский гриб!

— Принцепс Сената Скавр чрезвычайно внимателен к нему, — заметил Сулла-младший, облокачиваясь на плечо отца с фамильярностью, которая никогда не будет дана бедному Цицерону, ибо юный Цицерон уже начинал догадываться, что его отец в глазах римской знати просто провинциальный землевладелец, которого как родственника Гая Мария начинают избегать. И тогда Цицерон поневоле начал открещиваться от родного отца, слишком ясно понимая, что близость к Гаю Марию не послужит на пользу его будущей блестящей карьере.

— Принцепс Сената Скавр, — ответил Луций Корнелий Сулла поучительно, — сейчас слишком поглощен заботами, чтобы интересоваться каким-то Марком Туллием Цицероном.

Последнее было совершенной правдой. Принцепс Сената Марк Эмилий Скавр обычно занимался делами колоний, когда они не были чреваты войной. Сенаторы считали отношения колоний с метрополией недостаточно важными, чтобы тратить на них время, поэтому глава государства был вечно озабочен поиском чиновников, которые взвалили бы на себя бремя разрешения национальных конфликтов без чрезмерных государственных издержек, — а таковые встречались редко. Вследствие этого ответ Сократу, младшему сыну почившего в бозе царя Вифинийского, задержался на десять месяцев. Впрочем, ответ этот не утешил Сократа, так как решительно пресекал его притязания на трон и подтверждал законность власти Никомеда, третьего по счету царя Никомедии, носящего это имя.

Пока гонец скакал в Никомедию, принцепс Сената Скавр получил известия о еще одной междоусобице, касающейся притязаний на трон. Царица Лаодика и царь Каппадокии Ариобарзан искали у Рима защиты от царя Армении Тиграна и его тестя, царя Митридата Понтийского. Пресытившись правлением сына Митридата и внука его ставленника, Гордия, каппадокийцы пытались отыскать достойного наследника каппадокийского трона. Один из вероятных преемников, по слухам, был отравлен по приказу Гордия, после чего тщательно проследили генеалогии других претендентов и в результате выявили чистоту царского происхождения в некоем Ариобарзане. Его мать, по имени Лаодика, приходилась сестрой последнему царю истинно каппадокийского рода, Ариарату. Юный царь Ариарат Эзеб, внук Гордия, был смещен с трона. Но хитроумный Митридат, опасаясь открытой вражды с Римом, начал действовать через своего агента, армянского царя Тиграна. Таким образом, Армения захватила Каппадокию, а Тигран посадил на трон нового царя — на сей раз не малолетнего юнца, а самого Гордия.

Лаодика и Ариобарзан появились в Риме той весной, когда Сулла был городским претором. Их присутствие было чрезвычайно тягостно для Скавра, который ранее неоднократно (письменно и устно) провозглашал, что судьба каппадокийского трона должна быть отдана в руки народа Каппадокии. И хотя происки царя Митридата не были полностью доказаны, не внять сейчас мольбам Лаодики и Ариобарзана значило отказаться от своих слов.

Скавр и Луций Корнелий Сулла вышли из сената, только что вяло дебатировавшего по поводу событий в Каппадокии.

— Тебе нужно поехать и увидеть все своими глазами, — посоветовал Сулла.

— Ерунда! — проскрежетал Скавр. — Я не могу оставить Рим.

— Тогда назначь кого-нибудь вместо себя, — сказал Сулла.

Но Скавр выпятил костлявый подбородок и взял эту тяжелую ответственность на себя:

— Нет, Луций Корнелий, я еду сам.

И он поехал, но не в Каппадокию, а в Амасию, вотчину Митридата. Превозносимый и повсюду встречаемый с пышностью и роскошью, Марк Эмилий Скавр провел в Понте незабываемое время. Он охотился на льва и медведя; он преследовал дельфина и тунца в водах Понта Эвксинского; он любовался красотами гор, водопадов и равнин; ему подносили деликатесы и диковинные фрукты.

Заверенный в том, что Понт не имеет притязаний на Каппадокию, Скавр быстро сменил гнев на милость. А найдя двор Митридата вполне эллинизированным и говорящим по-гречески, Скавр вовсе забыл о цели своего визита, принял дары и отплыл восвояси на одном из кораблей Митридата.

— Мы уладили дело, — сказал Митридат Архелаю, широко и довольно улыбаясь.

— Я полагаю, в немалой степени благодаря твоим хвалебным письмам к нему в течение последних двух лет, — проговорил Архелай. — Продолжай писать ему, о светлейший! Это лучшая из дипломатий.

— Так же, как и мешок с золотом, который я дал ему в дорогу.

— Ты как всегда прав, о светлейший!

Пользуясь выгодами своего поста городского претора, Сулла постепенно начал обработку Скавра, а через него — других лидеров сената, поставив себе цель склонить их к своей кандидатуре для управления одной из двух испанских колоний. В целом его тактика была удачной, и к началу июня он уже имел виды на наместничество в богатой Дальней Испании.

Но дотоле благосклонная к нему Фортуна внезапно повела себя на манер уличной потаскушки и отвернулась от него. Из Ближней Испании вернулся с победой Тит Дидий, оставив своего квестора наместником Испании до конца года. А двумя днями позже Публий Лициний Красс отпраздновал свой триумф в Дальней Испании; его квестор также оставался там до окончания года. Тит Дидий уверил сенат, что Ближняя Испания пребывает в спокойствии и верна метрополии благодаря его уверенной победе над кельтиберскими племенами. Между тем Публий Красс приехал из испанской провинции, не приняв должных мер предосторожности. Он прибрал к рукам оловянные рудники, которыми была богата провинция; посетил Касситериды — Оловянные острова — и внушил всем такие страх и благоговение, какие способен внушить настоящий римлянин со свойственным ему величием, после чего гарантировал хорошее вознаграждение за добычу олова. Отец троих сыновей, он использовал свою власть для улучшения семейного благосостояния, но оставил провинцию далекой от полного подчинения Риму.

Вскоре после триумфа Публия Красса пришла весть, что Лузитания восстала с новой силой и решимостью. Претор Публий Корнелий Сципион Назика, посланный туда в качестве временного наместника, так решительно повел дела, что стали поговаривать о продлении его полномочий на следующий год. Таким образом, Сулла не мог более рассчитывать и на Дальнюю Испанию.

В октябре от квестора, оставленного Титом Дидием в Ближней Испании, пришла срочная просьба о помощи: все местные племена — васконы, кантабры и иллергеты — восстали. Будучи городским претором, Сулла не мог вызваться добровольцем и был вынужден следить за ходом событий, когда консул Гай Валерий Флакк был срочно послан для усмирения восставших и управления Ближней Испанией.

Что же оставляла судьба ему? Македонию? Но это была консульская провинция, управление которой едва ли доверили бы претору. Разве что в прошлом году управляющим был назначен прошлогодний городской претор Гай Сентий. Последний быстро зарекомендовал себя талантливым организатором кампании, и потому надежд на то, что вскоре он будет смещен, не оставалось. Азия? Эта провинция (Сулла знал об этом) уже обещана Луцию Валерию Флакку. Африка? Нищета и захолустье. Сардиния с Корсикой в придачу? Еще одно захолустье.

В полнейшем безденежье Сулла был вынужден созерцать, как у него под носом растаскивают одну богатейшую провинцию за другой. Он был намертво прикован к судам и Риму. На должность консула, согласно lex Villia annalis, он мог претендовать только через два года. А среди других соискателей были могущественный Публий Сципион Назика и Луций Флакк (у последнего уже хватило влияния, чтобы получить пост наместника в Азии на следующий год). Третий претендент, богач Публий Рутилий Луп, мог раздавать еще более щедрые взятки. Если не сделать состояние за пределами римских владений — прощай всякие надежды.

Только сын удерживал Луция Корнелия Суллу от какого-нибудь неосторожного шага. Метробий был здесь же, в Риме, но Сулла подавлял в себе желание немедленно найти его. К концу года все успевали запомнить городского претора в лицо, а Сулла был вдвойне заметен благодаря своей выразительной внешности. Появиться в доме Метробия на Целиевом холме было невозможно, а присутствие в его собственном доме детей делало свидание там также компрометирующим. Значит, прощай, Метробий.

Ко всему прочему он не мог далее видеться с Аврелией. Этим летом Гай Юлий Цезарь вернулся домой, и свободе Аврелии был положен конец. Как-то раз Сулла все же посетил ее и встретил холодный прием чопорной дамы. Он не имел точных сведений о том, что случилось в доме Аврелии, но обладал достаточной фантазией, чтобы догадаться о происходящем. В ноябре Гаю Юлию предстоит оспаривать преторскую должность при поддержке еще сохранявшего влияние Гая Мария, и жена Цезаря будет под строжайшим наблюдением. Никто не сообщил Сулле о фуроре, который он произвел в семействе Гая Мария, но жена Секста Цезаря, Клавдия, как-то поделилась этой историей с мужем Аврелии на домашней вечеринке. И хотя внешне рассказ был воспринят как анекдот, в глубине души Цезарь не нашел в нем ничего забавного.

Благодарение богам за юного Суллу! Только с сыном он находил утешение и радость. Побежденный и отчаявшийся, Сулла ни на какие сокровища не променял бы сыновнюю веру в него, свой авторитет в глазах обожаемого сына.

По мере того как его шансы таяли буквально на глазах, лишенный поддержки Метробия и Аврелии, Сулла терпеливо сносил вычурную болтовню юного Цицерона и все более и более проникался любовью к сыну. Он мог свободно рассказать сыну подробности своей жизни до момента смерти мачехи, которыми никогда не поделился бы с равным себе. Удивительно тонко чувствующий мальчик заслушивался историями из жизни отца, они открывали ему совершенно неведомые стороны души близкого человека. Одно утаил Луций Корнелий от сына: рассказ о том нагом оскаленном чудовище, что дико выло на луну. «Пусть оно умрет в моей душе навсегда», — думал Сулла.

Когда в конце ноября сенат разделил власть между наместниками провинций, все вышло так, как и предполагал Сулла. Гай Сентий был назначен в Македонию, Гай Валерий Флакк — в Ближнюю Испанию, Публий Сципион Назика — в Дальнюю Испанию, а Луций Валерий Флакк — в провинцию Азия. Сулле было предложено выбрать между Африкой, Сицилией или Сардинией и Корсикой, от чего он благоразумно отказался. Лучше ничего, чем быть управляющим в захолустье. Когда через два года он получит право избираться в консулы, будет рассматриваться и управление провинциями. И тогда наместничество в Африке, Сицилии или Сардинии и Корсике не принесет ему славы.

И вот тут Фортуна вновь повернулась к Сулле лицом, обогрев его в лучах своей любви. В декабре пришло отчаянное послание от царя Вифинии Никомеда, в котором тот раскрывал зловещие планы царя Митридата поработить всю Малую Азию, включая Вифинию. Почти в то же время пришло известие, что Митридат со своей огромной армией вторгся в Каппадокию и продвигается к Киликии и Сирии. Выразив возмущение, смешанное с недоумением, Скавр потребовал, чтобы в Киликию был послан наместник. Он не пожелал использовать римскую армию, но приказал выделить достаточно средств, чтобы задействовать местные военные силы. Митридат недооценил твердолобость римлянина Скавра, полагая, что достаточно ублажил его льстивыми посланиями и мешком с золотом, данным на прощание. Ввиду угрозы могуществу Рима Скавр позабыл восточное гостеприимство: Киликия была наиболее уязвимой провинцией — и крайне важной. Хотя наместники туда прежде не назначались, Рим считал Киликию своей.

Обратились за советом к Гаю Марию. Тот ответил:

— Если кто и может спасти положение, то это Луций Корнелий Сулла. В трудной ситуации он покажет себя лучшим образом. Он имеет военный опыт и способен организовать войска.

Придя домой из сената, Луций Корнелий объявил сыну о своем назначении.

— Не может быть! Куда? — воскликнул Сулла-младший.

— В Киликию. Усмирять Митридата Понтийского.

— Ах, папа, это замечательно! — закричал было мальчик, но внезапно понял, что для него это назначение означает разлуку с отцом. В глазах его мгновенно отразились боль и печаль. Сдержав прерывистый вздох, он взглянул на отца с тем непередаваемым выражением веры и уважения, которое всегда трогало Суллу: — Мне будет не хватать тебя, отец, но я рад за тебя.

Отец… В сыне заговорил мужчина: не «папа», а «отец».

Слезы навернулись на холодные глаза Луция Корнелия Суллы. Он посмотрел на своего сына, своего мальчика, так верящего ему, и ласково улыбнулся:

— Что с тобой? Уж не подумал ли ты, что я оставлю тебя? Ты поедешь со мной.

Еще один прерывистый, долгий вздох — и ошеломленная радость в глазах:

— Это правда?

— Конечно. Или мы едем вместе, или я не поеду. Но я еду.

Они покинули Рим в начале января, когда еще стояла осень.

Суллу сопровождала небольшая свита: ликторы, мелкие чиновники, писцы, рабы, а также Сулла-младший, исполненный восторга и нетерпения, и Ариобарзан с матерью Лаодикой. Стараниями принцепса сената Скавра он был снабжен солидным денежным кушем.

Приплыв в Патры, они пересели на корабль, следовавший на Коринф, затем совершили пеший переход до Афин, а там сели на корабль, идущий до Родоса. Приближались зимние холода. К концу января они благополучно прибыли в Тарс, за весь свой долгий путь не увидев ничего, кроме безграничных морских просторов. Со времени визита в Тарс Мария три с половиной года назад здесь ничего не изменилось. Киликия все так же пребывала в зависимости.

Прежде всего Сулла окружил себя надежными людьми, многих из которых, правда, привлекла хорошая плата за ратный труд. В начале своей деятельности в качестве наместника он решил опереться на человека, которого ему рекомендовал Гай Марий, — Морсима, командовавшего городской милицией. Сулла счел благоприятным знаком, что Морсим не стал лестью добиваться благосклонности нового римского посланника, а предпочел исполнять свои привычные обязанности.

Когда Морсим пришел представиться наместнику, Сулла обратился к нему по-дружески:

— Мне нужен местный житель, который помог бы мне собрать, экипировать, обучить четыре легиона наемников до наступления весны, когда дороги просохнут и будут открыты для неприятеля. Гай Марий рекомендовал мне тебя. Ты полагаешь, что смог бы с этим справиться?

— Уверен, что да, — сразу же ответил Морсим.

— Погода стоит благоприятная, — усмехнулся Сулла. — Мы сумеем создать для наших солдат условия, близкие к военным, чтобы к весне у нас была армия, не уступающая войскам Митридата. Как ты думаешь, это возможно?

— Несомненно, — ответил Морсим. — Ты найдешь здесь огромное число желающих вступить в армию. Служба может обеспечить молодых, а обученной армии у нас не было — увы! — много лет. Если бы Каппадокию не раздирали междоусобицы и она не страдала от набегов, то давно завоевала бы нас. К счастью, и Сирия в таком же положении. Мы уцелели случайно.

— Фортуна, — мрачно улыбнулся Луций Корнелий, обнимая за плечи сына. — Фортуна благоприятствует мне. Настанет день, когда она вознесет меня высоко… Однако есть еще один важный момент…

— Могу ли я чем-нибудь помочь, Луций Корнелий?

— Несомненно. Скажи-ка мне, где здесь можно купить хорошую соломенную шляпу от солнца, которая не развалилась бы через несколько дней? — спросил Сулла у озадаченного тарсийского грека.

— Отец, если ты решил, что я буду носить шляпу от солнца, то я не хочу, — предупредил Сулла-младший, идя с отцом к рынку. — Шляпа! Шляпы носят только старые крестьяне!

— И я, — улыбаясь, ответил Сулла-старший.

— Ты?!

— Бывая в военном походе, юный Сулла, я всегда беру с собой широкополую шляпу от солнца. Это мне посоветовал Гай Марий, когда несколько лет назад мы с ним принимали участие в военной кампании против царя Нумидии Югурты. «Носи и не обращай внимания на насмешки, — сказал он мне тогда. — Потом это просто перестанут замечать». Я внял его совету, поскольку моя кожа так нежна, что сгорает от солнца. Когда мы одержали победу в Нумидии, моя шляпа стала знаменитой.

— Но ты никогда не носил ее в Риме, — сказал сын.

— В Риме я стараюсь не бывать на солнце. Поэтому и приказал сделать навес над моими носилками.

Оба замолчали. Узкая улочка, по которой они шли, вывела их к рыночной площади.

— Отец…

Луций Корнелий взглянул на сына и поразился тому, как тот вытянулся: юноша будет высок ростом.

— Да, сын? — спросил он.

— Можно и мне купить шляпу?

Когда царь Митридат услышал о том, что в Киликии находится римский наместник, который собирает местные войска, он в изумлении уставился на Гордия, нового царя Каппадокии и своего информатора:

— Кто этот Луций Корнелий Сулла?

— Никто о нем ничего не знает, о светлейший, кроме того, что в прошлом году он был главным магистратом Рима, а еще раньше — советником при нескольких римских военачальниках: Гае Марии в африканской кампании против Югурты, Квинте Лутации Катуле Цезаре в походе против германцев, Тите Дидии в Испании, — ответил Гордий, всем своим видом демонстрируя, что имена этих военачальников, кроме имени Гая Мария, не значат для него ровным счетом ничего.

Они ничего не говорили и Митридату, но тому в который раз пришлось пожалеть о скудости своих познаний в истории и географии. Расширять горизонты знаний Митридата предоставлялось Архелаю.

— Это, конечно, не Гай Марий, это Луций Корнелий Сулла, — задумчиво проговорил Архелай, — но мы не должны недооценивать его только потому, что он неизвестен. Его опыт значителен, и все свое время в Сенате он посвящал вопросам военным, хотя сомневаюсь, чтобы ему доводилось командовать армией.

— Его имя Корнелий, но он не из рода Цепионов? — уточнил Митридат. — А что значит это «Сулла»?

— Не из Цепионов, всемогущий царь. Однако он из патрицианского рода Корнелиев, — ответил Архелай, — а значит, не выскочка из новых. Он считается трудным человеком.

— Трудным?

— Трудным в переговорах, — предположил Архелай, не имея представления, чем именно объясняется «трудность» характера Суллы. — Он упрям и видит вещи только со своей точки зрения, всемогущий.

Разговор происходил в Синопе, любимом городе царя, особенно в зимнее время. В последние годы удача улыбалась Митридату: его не посещали назойливые родственники и просители; дочь Гордия, Низа, зарекомендовала себя настолько заботливой супругой, что он посадил Гордия на трон Каппадокии; подрастали его сыновья; а владения Понта значительно расширились на восток и север вдоль Понта Эвксинского.

Постепенно образ Гая Мария стирался из памяти Митридата, и он все чаще направлял свои взоры на юг и запад. Его хитрость в использовании царя Тиграна удалась, а благополучное удаление Скавра обратно в Рим укрепило трон Гордия. Благодаря визиту Скавра Армения вывела свою армию из Каппадокии — это тоже входило в планы Митридата. Теперь настало наконец время для завоевания Вифинии. За год до этого события Сократ попросил убежища в Понте и зарекомендовал себя верноподданным царя Митридата, который намеревался в скорейшем времени посадить Сократа на трон Вифинии и при его помощи начать вторжение. Это и было запланировано на весну, причем продвигаться на запад нужно было с такой скоростью, чтобы царь Никомед III не имел времени собрать войска.

Новости, сообщенные Гордием, заставили Митридата медлить. Он не решался приступить к вторжению в непосредственной близости от римского наместника. Четыре легиона, проходящие подготовку в Киликии! Поговаривали, что четырьмя хорошими легионами Рим может завоевать весь мир. Конечно, это киликийцы, а не римские легионеры, — но киликийцы воинственны и горды. Четыре легиона — это двадцать тысяч солдат. Сможет ли двухсоттысячная армия Митридата противостоять четырем легионам? По численности — вне сомнения. Но… кто такой этот Луций Корнелий Сулла? Никто никогда не слышал о Гае Сентий и его легате Квинте Бруттии Суре, пока те не очистили всю Македонию, от Иллирии на западе и до Геллеспонта на востоке. Это беспокоило Митридата, который планировал дойти до Дуная.

Так кто же такой Луций Корнелий Сулла? Почему послали именно его, хотя есть Гай Марий и Катул Цезарь, победившие германцев? Один из этих двух — Марий — всегда был начеку в отношении Понта. Так почему же не он? Разве Сулла более талантливый военачальник, чем Гай Марий? Да, у Митридата много солдат, но мало талантливых военачальников. После победы над туземцами на севере Понта Эвксинского Архелай решил попытать удачи против более могущественного врага. Но Архелай — родственник и возможный претендент на трон, в его жилах течет царская кровь. То же самое можно сказать и о его брате Неоптолеме и кузене Леониппе. А какой царь может быть уверен в собственных сыновьях? Их матери — его потенциальные враги; они жаждут власти.

«Будь у меня дар военачальника!» — думал Митридат, беспокойно переводя взгляд с одного подданного на другого. Но этого дара он не получил от своего предка Геракла. А был ли Геракл военачальником? Нет, он сражался в одиночку: против львов и медведей, богов и богинь, всякого рода чудовищ. В дни Геракла боролись один на один. В такой борьбе Митридат тоже одержал бы победу! Но эти времена прошли. Теперь слово за армиями; военачальники ныне как полубоги, указанием перста посылающие тысячи людей в пекло. Военачальники будто родились с пониманием всего этого: флангов, маневров, осад, артиллерии, резерва, отступлений и атак. Ко всему этому Митридат не имел ни интереса, ни способностей.

Пока Митридат размышлял, его подданные внимательно следили за ним, чувствуя себя как мыши в траве, которых высматривает ястреб. Вот он сидит на своем золотом инкрустированном троне, сияющий, величественный, внушающий страх. Полновластный самодержец, сочетание трусости и геройства. В Риме он бы вызывал только смех. В Синопе он внушал страх и веру.

Наконец царь Митридат заговорил:

— Кто бы он ни был, этот Луций Корнелий Сулла, он послан в чужую страну без охраны и солдат, чтобы организовать там армию. Из этого я заключаю, что он достойный противник. — Взгляд его остановился на Гордии. — Сколько своих солдат я послал в Каппадокию осенью?

— Пятьдесят тысяч, великий царь, — ответил Гордий.

— Ранней весной я приду в Эзебию Мазаку еще с пятьюдесятью тысячами солдат. Неоптолем будет назначен военачальником. Архелай, ты пойдешь с пятьюдесятью тысячами в Галатию, на случай, если римляне начнут вторжение с двух сторон. Царица будет править страной из Амасии, но мои сыновья пусть останутся в Синопе под стражей как заложники. Если она задумает измену, всех сыновей немедленно казнить! — приказал Митридат.

— Моя дочь не помышляет об измене! — вскричал потрясенный Гордий. Его волновало, как бы какая-нибудь из младших жен Митридата не умертвила его внуков.

— Да, у меня нет пока причин подозревать ее в этом, — согласился Митридат. — Это обычные меры предосторожности. Когда я уезжаю надолго, дети каждой из жен содержатся под стражей как заложники, гаранты ее хорошего поведения. Женщины — странные существа. Они всегда ценят жизнь своих детей выше собственной.

— Тебе бы лучше остерегаться тех, кто этого не делает… — заметил тонким голоском притворно улыбающийся толстяк из свиты.

— Я остерегаюсь, Сократ, остерегаюсь, — усмехнулся Митридат.

Царь испытывал некую симпатию к этому вифинийцу, который, несмотря на омерзительную внешность, дожил до пятидесяти лет (то обстоятельство, что ни один из его собственных братьев, даже не столь отталкивающих, не дожил и до двадцати, Митридата не печалило). Хлипкий народец эти вифинийцы. Если бы не Рим, Понт давно проглотил бы их с потрохами. Ах, Рим, Рим! Почему бы ему не развязать длительную войну с кем-нибудь лет этак на десять? Тогда бы Понт достиг былого могущества, и спустя десятилетие у Рима не было бы иного выбора, как обратить свои взоры на запад, на заход солнца.

— Гордий! Повелеваю тебе докладывать мне все, что тебе станет известно о действиях Луция Корнелия Суллы. Ничто не должно ускользнуть от твоего внимания. Ясно?

Гордий поежился:

— Слушаюсь, о всемогущий.

— Хорошо! — зевнул Митридат. — Я проголодался.

Но стоило Гордию двинуться вслед за зятем к столу, как Митридат рявкнул:

— Отправляйся в Мазаку! Немедленно! Каппадокия не должна оставаться без царя!

К несчастью Митридата, погода благоприятствовала не ему, а Сулле. При таком снежном покрове Митридат был не в силах провести пятьдесят тысяч солдат через три перевала. Гордий сообщал царю, что Сулла приведет свои войска быстрее. Поэтому, когда пришло новое донесение — о том, что Сулла встал лагерем, не доходя четырехсот стадиев до Мазаки, — Митридат вздохнул с облегчением.

Тем не менее, невзирая на большие потери, он продвигал свою армию через предательские горы. К зятю Тиграну в Армению был послан гонец с вестью о том, что Киликия контролируется римлянами и римский наместник движется с войском в Каппадокию. Тигран известил об этом своих парфянских хозяев и предпочел ждать их приказаний. Встретиться лицом к лицу с римлянами он — что бы ни думал Митридат — не спешил.

Когда царь Понта переправился через реку Галис и расположил новые войска рядом с теми пятьюдесятью тысячами, что уже стояли в Мазаке, Гордий поспешил к нему с ошеломительными новостями:

— Римлянин строит дорогу!

— Дорогу? — удивился царь.

— Да, дорогу через перевал, через Киликийские Ворота, о светлейший.

— Но там есть дорога.

— Да, я знаю!

— Так зачем им еще одна?

— Не понимаю!

После долгого раздумья (во время которого пухлые губы царя двигались взад-вперед, придавая ему сходство с рыбой) Митридат произнес:

— Они любят строить дороги. Видимо, это способ убить время. В конце концов, он пришел сюда гораздо раньше меня.

— Что касается дороги, великий царь… — мягко вставил Неоптолем.

— Что такое?

— Может быть, Сулла улучшает старую дорогу? Чем лучше дорога, тем быстрее передвижение. Поэтому римляне и строят хорошие дороги.

— Но он уже прошел старой дорогой. Зачем же теперь ее перестраивать? — недоумевал Митридат, привыкший полагаться не на качество дорог, а на плети.

— Я полагаю, — терпеливо объяснил Неоптолем, — они решили улучшить дорогу на тот случай, если ею придется воспользоваться еще раз.

Это привело Митридата в бешенство:

— После того как мы выкинем его и его наемников из Каппадокии, я прикажу завалить эту дорогу камнями!

— Великолепно сказано, о светлейший! — поддакнул Гордий.

Царь повернулся, ступил на согнутую спину раба, уселся в седло и пришпорил коня, не дожидаясь своей свиты. Гордий поспешил за ним вослед. Неоптолем остался стоять в недоумении: он никак не мог взять в толк, почему царь, в отличие от него, не признает важности дорог. Оба они были понтийцы, не обучались на чужбине. В действительности Митридат успел повидать даже больше, однако был настолько слеп, что не понимал простейших вещей, для Неоптолема ясных, как день. В то же время другие проблемы царь схватывал быстрее… «Разный тип мышления, — подумал Неоптолем. — Может быть, когда человек делается самодержцем, понятия в его голове смещаются? Ведь он не глуп, мой брат Митридат. Жаль, что он так плохо понимает римлян. И даже не старается понять их по-настоящему. Как научить его видеть очевидное?»

Остановка Митридата в голубом дворце Эзебии Мазаки была недолгой: на следующий день он повел свою стотысячную армию в направлении лагеря Суллы. О дорогах думать там, к счастью, большой надобности не возникало. Местность была ровной, с редкими холмами и торчащими, как башни, туфовыми останцами. Митридат был доволен быстротой передвижения: сто шестьдесят стадиев за день (он бы не поверил, что римская армия, следуя тем же маршрутом, без труда покрыла бы вдвое большее расстояние).

Но Сулла и не думал двигать войска. Он стоял лагерем посреди широкой плоской равнины и занимался строительством укреплений, хотя лес для этого приходилось добывать в горах. Поэтому, когда враг оказался в пределах видимости, взору Митридата предстало квадратное сооружение площадью в два квадратных стадия, окруженное мощными валами с трехметровым частоколом из заостренных бревен и тремя рвами, полными воды, через которые, как доложили лазутчики, были перекинуты четыре моста, ведущие к четырем воротам в центре каждой стены.

Впервые в жизни Митридату довелось увидеть римский военный лагерь. Он открыл было рот от изумления, но увидел множество устремленных на него глаз. «Взять этот лагерь можно, — решил он, — но очень дорогой ценой». Он остановил армию и поехал взглянуть на укрепления с более близкого расстояния. Вскоре вслед за ним прискакал гонец:

— Мой господин, к тебе парламентер от римлян.

— Чего они хотят? — спросил Митридат, хмуро осматривая высокие стены, частокол и часто расставленные на стенах смотровые башни.

— Проконсул Луций Корнелий Сулла предлагает переговоры.

— Я согласен. Где и когда?

— На мосту, ведущем к центральным воротам лагеря, что по правую руку, великий царь. Только он и ты, говорит парламентер.

— Когда?

— Сейчас, о светлейший!

Царь пришпорил лошадь и повернул направо, горя желанием увидеть этого Луция Корнелия Суллу. Никто до сих пор еще не жаловался на коварство римлян, так что вероятность быть убитым тайно пущенной стрелой его не пугала. Достигнув моста, Митридат спешился, но тут же снова вскочил на лошадь, раздраженный собственной оплошностью. Нельзя допустить повторения того, что произошло при встрече с Гаем Марием: чтобы римлянин глядел на него сверху вниз! Лошадь, испуганная одним видом глубокого рва, заартачилась. С минуту царь боролся с перепуганным животным — и в результате, чтобы не уронить достоинства еще более, вынужден был все-таки спешиться. Пеший, совсем один, он прошел до середины моста, где ряды кольев ощерились на него со стороны крепости, как жуткая пасть.

Ворота открылись, из них вышел человек и направился к нему. Царь был приятно удивлен, увидев римлянина совсем небольшого, по сравнению с его собственным, роста. На том была простая стальная кираса, двойная юбка из кожаных полос и пурпурная туника, а за плечами развевался пурпурный плащ. Огненно-золотые волосы непокрытой головы сияли на солнце, чуть взъерошенные ветром. Царь не мог отвести взгляда от этого сияния: такого цвета волос он не встречал даже у кельтских галатов. Равно как и такой белоснежной кожи: ни кровинки, ни капельки смуглости в ней! Снежная белизна!

Сулла приблизился достаточно, чтобы Митридат мог разглядеть его лицо, а затем и глаза. Царь вздрогнул: Аполлон! Аполлон в римском одеянии! Выражение его лица было столь непреклонно, столь божественно, столь величественно… Бог! Человек-бог в расцвете жизни, полный сил. Римлянин. Римлянин!

Сулла вышел на переговоры, совершенно уверенный в своих силах: он слышал подробный рассказ о Митридате от Гая Мария и имел представление о нем. Ему не пришло в голову, что он сможет сразить царя одной своей внешностью. Для него случившееся так и осталось непонятным. Но причина не имела значения. Это произошло — и он решил использовать неожиданное преимущество.

— Что ты делаешь теперь в Каппадокии, царь Митридат? — спросил Сулла.

— Каппадокия принадлежит мне, — проговорил царь не тем рокочущим голосом, который был знаком его подданным, а слабым и тонким голоском, за который он сам себя возненавидел.

— Каппадокия принадлежит каппадокийцам.

— Каппадокийцы и понтийцы — один народ!

— Этого не может быть, потому что царская династия Каппадокии насчитывает столько же веков, сколько и понтийская.

— Их цари всегда были иноземцами, а не каппадокийцами.

— Каким же это образом?

— Они из династии Селевкидов, из Сирии.

Сулла пожал плечами:

— Странно в таком случае, что каппадокийский царь, который находится со мной в лагере, нисколько не похож на сирийца. Не похож он и на тебя! Его происхождение не связано с Сирией и Селевкидами. Царь Ариобарзан — каппадокиец и избран каппадокийским народом вместо твоего сына Ариарата Эзеба.

Митридат был потрясен: Гордий никогда не доносил ему, что Марию известно, кто приходится отцом Ариарату Эзебу. Слова Суллы показались ему невероятными, провидческими — еще одно доказательство божественности римлянина!

— Царь Ариарат Эзеб погиб во время вторжения армян, — проговорил Митридат все тем же жалким голосом. — Теперь в Каппадокии властвует царь-каппадокиец. Его зовут Гордий, и я обеспечу незыблемость его власти.

— Гордий — твой ставленник. Да и кем еще быть человеку, чья дочь замужем за царем Понта, — отрубил Сулла. — Гордий никогда не был законно избранным царем. Его избрал ты, договорившись с Тиграном. Единственный законный царь — Ариобарзан.

(И еще одно провидение!.. Кто он, этот Луций Корнелий Сулла, если не сам Аполлон?)

— Ариобарзан — самозванец!

— Сенат и народ Рима думают иначе, — твердо сказал Сулла, подавляя царя взглядом. — Я здесь исполняю их волю, чтобы восстановить власть законного царя и освободить Каппадокию от владычества Понта и Армении.

— Римлян эти дела не касаются! — выкрикнул царь, собрав всю свою смелость.

— Все, что происходит на свете, касается Рима, — уверенно проговорил Сулла и заключил: — Возвращайся домой, в Понт, царь Митридат.

— Каппадокия для меня такой же дом, как и Понт!

— Нет. Возвращайся в Понт.

— Что ты можешь против меня, с твоей смехотворной армией?! — крикнул Митридат, разозлившись всерьез. — Погляди туда, Луций Корнелий Сулла! У меня сто тысяч солдат!

— Сто тысяч варваров, — скептически проговорил Сулла. — Я разобью их наголову.

— Я буду драться, предупреждаю тебя!

Сулла повернулся, и, уходя, бросил через плечо:

— Перестань вставать в позу и возвращайся домой!

У ворот он остановился и сказал громче:

— Возвращайся в Понт, царь Митридат. Через восемь дней я пойду в Эзебию Мазаку, чтобы возвести Ариобарзана на трон Каппадокии. Если ты будешь сопротивляться мне, я уничтожу твою армию. Меня не остановят и двести тысяч твоих солдат.

— У тебя в армии нет римских воинов! — прокричал Митридат.

Сулла презрительно улыбнулся:

— Они вполне римляне. Их обучил и вооружил римлянин — и они будут сражаться как римляне, обещаю тебе. Ступай домой!

Царь Митридат возвратился в свой походный шатер в такой ярости, что никто не осмеливался заговорить с ним, даже Неоптолем. Он поспешно прошел в свою потаенную комнату, сорвал с себя царское одеяние и стал лихорадочно думать. Нет, Сулла — не Аполлон! Он просто римлянин. Но почему этот римлянин так величествен, так уверен к себе? Римляне, которых он когда-то видел издалека, казались хотя и надменными, но вполне обычными людьми. Но вот он столкнулся лицом к лицу сначала с Гаем Марием, а теперь с Суллой — и не мог понять, какой из двух типов римлян является более истинным. «В конце концов, я — великий царь, ведущий происхождение от Геракла и Дария Персидского, — решил он. — Значит, и враги мои тоже должны быть великими».

И почему только он ничего не понимает в военном искусстве? Почему вынужден уступать командование войсками своим родственникам Архелаю и Неоптолему? Некоторые из его сыновей подают большие надежды, но у них слишком властолюбивые матери. Кому он может довериться? Как ему тягаться с римлянами, перед которыми пали державы и армии?

Ярость перешла в слезы; Митридат долго рыдал в одиночестве, пока его не охватили равнодушие и покорность, прежде ему незнакомые. Приходилось признать, что не ему тягаться с римской армией. И честолюбивым мечтам его не сбыться, пока удача не улыбнется ему, заставив великих римлян заняться чем-нибудь более насущным, чем далекая Каппадокия, и не пошлет ему в качестве противников римлян второго сорта. А до тех пор с завоеванием Каппадокии, Вифинии и Македонии придется подождать… Митридат поднялся и вновь облачился в свой наряд.

Гордий и Неоптолем ждали появления царя, сидя снаружи, и вскочили, заслышав его шаги.

— Поворачивайте армию, — бросил Митридат. — Мы возвращаемся в Понт. Пусть римляне посадят Ариобарзана на трон Каппадокии! Я молод. У меня есть еще время. Я дождусь своего часа, чтобы выступить на запад.

— А как же я? — спросил Гордий.

Царь задумчиво уставился на Гордия:

— Как быть с тобой? Я думаю, самое время избавиться от тебя, — проговорил он и громко позвал: — Стража! Ко мне!

Вбежала стража.

— Схватите его и казните! — приказал Митридат, кивнув в сторону взвывшего тестя, после чего повернулся к побледневшему Неоптолему. — Чего ты ждешь? Поворачивай войско! Сейчас же!

— Прекрасно! — сказал Сулла-старший сыну. — Митридат убирается восвояси.

Они стояли на площадке наблюдательной башни над центральными воротами и глядели на лагерь Митридата.

Хотя Сулла-младший и был несколько разочарован, однако гордость за отца все же оказалась сильнее.

— Это наилучший поворот событий, правда, отец?

— На данном этапе — да.

— Мы не смогли бы разбить их армию, правда?

— Могли бы, без сомнения! — искренне ответил Сулла-старший. — Разве я взял бы сына в поход, если бы не был уверен в успехе? Митридат отводит свои войска по единственной причине: он понял, что проиграл бы. Может быть, он и варвар, но у него достаточно проницательности, чтобы признать наше превосходство. Конечно, нам на руку, что он не знаток военного искусства. Единственно, что эти восточные правители знают из истории войн, — как воевал Александр Великий, чьи военные достижения давно устарели.

— Какой он, этот царь Понта? — с любопытством спросил Сулла-младший.

— Какой? — Сулла-старший помедлил. — Трудно ответить… Очень неуверен в себе — и поэтому поддается манипуляциям. Как любой тиран, не прислушивается ни к чьему мнению, доверяет только себе. Провинциальный царек, не учившийся, как Югурта, сызмальства у римлян и не столь хитроумный, как Ганнибал. Пока он не встретил на своем пути Гая Мария и меня, полагаю, он твердо верил в свое могущество. Теперь вера эта пошатнулась. Но Митридат так просто от своего не отступится. Он опасен и наверняка усвоит урок. Я уверен, он будет искать способ одолеть нас нашими же методами. Он очень горд и очень тщеславен. Он не успокоится, пока не отомстит Риму за свою обиду. Но сделает это лишь тогда, когда будет уверен в своей победе. Сегодня этой уверенности у него. Мудрое решение с его стороны — убраться восвояси! Я бы разбил его и его армию наголову.

Сулла-младший широко открытыми, восторженными глазами смотрел на отца:

— Такую огромную армию?

— Численность армии еще ничего не значит, сын, — ответил Сулла-старший и стал спускаться с дозорной вышки. — Я мог одолеть его по меньшей мере дюжиной разных способов. Он мыслит количественными категориями. Ему и в голову не приходит, как сделать так, чтобы армия его действовала согласованно, словно единый организм. Если бы он решил сражаться и отдал приказ наступать, все его солдаты разом бросились бы в одном направлении. И их так легко было бы смять! Для них нет ни малейшей надежды взять штурмом наш лагерь! И все же Митридат опасен. Знаешь, почему я это говорю, юный Сулла?

— Нет, — признался сын в сильном волнении.

— Именно потому, что он решил повернуть домой. Он будет обдумывать все, пока не придет к правильному решению. Я даю ему пять лет, мой мальчик. Пять лет на обдумывание. А потом, полагаю, у Рима возникнут с Митридатом большие проблемы.

Морсим встретил их у подножия башни, и в его взгляде, как и во взгляде юного Суллы, читались одновременно и радость, и разочарование.

— Что мы будем делать теперь, Луций Корнелий? — спросил он.

— Именно то, что я сказал Митридату. Через восемь дней мы выступим на Мазаку и там коронуем Ариобарзана. Несколько лет он сможет царствовать спокойно. Не думаю, что Митридат скоро вернется в Каппадокию. И все же с ним я еще не покончил. В Тарс мы не возвращаемся.

— Ты пойдешь походом на Понт? — удивился Морсим.

— Нет! — рассмеялся Сулла. — Я иду походом на Тиграна.

— На Тиграна? В Армению?!

— Именно.

— Но зачем, Луций Корнелий?

Две пары изумленных глаз были устремлены на Суллу. Ни сын, ни советник не могли понять этого решения.

— Просто я никогда не бывал на берегах Евфрата, — легкомысленно ответил Сулла-старший.

Такого ответа ни один из его собеседников не ожидал. Морсим ушел, озадаченно скребя голову, а Сулла-младший, хорошо знавший отца, хитро заулыбался.

Конечно, у Суллы были свои далеко идущие планы. Волнений в Каппадокии в ближайшие несколько лет ожидать не приходилось. Митридат будет отсиживаться и собирать силы в Понте — хотя его и не мешает еще припугнуть. К тому же Сулла так и не выиграл никакого сражения и видов на обогащение в Каппадокии тоже не имел. Если в Эзебии Мазаке когда-то и имелись какие-либо богатства, они давно перекочевали к Митридату. В этом Сулла не сомневался.

Ему было строго приказано изгнать Митридата и Тиграна из Каппадокии, посадить на трон Ариобарзана и не вести военных действий за пределами Киликии. Как претор он обязан был подчиняться приказам метрополии. Однако… никаких поползновений со стороны Тиграна не было заметно. Он не присоединился в этом походе к Митридату. Это означало, по мнению Суллы, что Тигран, непокоренный, укрылся от римлян за стенами своих гор и знать ничего не желал о Риме.

Но разве не прямая обязанность наместника — донести до Армении волю римского народа? Не было никакой уверенности в том, что послания Рима доходят до Тиграна без искажений, учитывая, что передавались они через Митридата. И кто его знает, вдруг где-нибудь на пути в Армению Суллу ожидает богатая награда? Такая награда была ему крайне нужна. Каждый мешок золота, достававшийся лично наместнику, обычно сопровождался таким же мешком для римской казны. Поэтому наместникам многое прощалось. Обвинения в растрате, взяточничестве и казнокрадстве выносились чрезвычайно редко.

После восьмидневного ожидания Сулла приказал вести войско на Мазаку, сохранив построенный им на равнине укрепленный лагерь. Тот мог пригодиться впоследствии. Вряд ли Митридату пришло бы в голову его разрушить.

Вступив в город, они направились прямиком во дворец, чтобы вновь усадить на законный трон Ариобарзана. Царица Лаодика и юный Сулла сияли. Народ ликовал и выходил приветствовать своего царя.

— Было бы мудро с твоей стороны немедленно приступить к формированию и обучению армии, — сказал напоследок Ариобарзану Сулла. — Рим не всегда может вмешиваться в дела Каппадокии.

Ариобарзан обещал тотчас последовать его совету, но у Суллы имелись на сей счет некоторые сомнения. С одной стороны, казна Каппадокии была пуста, а с другой — каппадокийцы не были воинственны от природы. Из любого римского крестьянина получался при выучке превосходный солдат. Из каппадокийского пастуха — никогда. Однако большего Сулла сделать не мог.

Лазутчики доносили Сулле, что Митридат пересек реку Галис и направляется к Зеле. Ни один из лазутчиков, конечно, не мог бы сказать, сообщил ли Митридат что-нибудь Тиграну. Правда о поражении Митридата, вполне возможно, всплывет только при личном свидании Тиграна с Суллой.

Из Мазаки Сулла повел свою армию через холмы Каппадокии к Евфрату, чтобы форсировать реку под Томисой. Стояла поздняя весна, и проходы в горах, кроме тех, что возле Арарата, были открыты. Однако если подождать еще, путь к Арарату также откроется. О своих планах Сулла не сообщил ни сыну, ни Морсиму, так как пока сам имел о них весьма смутное представление.

Между Мазакой и Даландой простирались Передне-Таврские горы, оказавшиеся более легкими для перехода, чем ожидал Сулла. Хотя пики их были высоки и заснежены, перевал был удобным. Римляне проходили живописными ущельями, по дну которых бежали быстрые горные реки. Нанесенную потоками плодородную почву обрабатывали крестьяне, надеясь получить урожай за короткий в горах сезон. Местное население редко подвергалось набегам завоевателей и веками жило, не ведая войн и не отрываясь от своей земли. Сулла пополнял запасы провианта у трудолюбивых крестьян и приказывал не топтать поля и посевы. Это была чудесная сонная страна. Лазутчики Суллы не дремали и доносили ему, что по ту сторону Евфрата Тигран не ждет его прихода.

В Мелитене не было ни одного города, однако провинция была богата плодородными землями долины Евфрата, окруженной горами. Население долины, более многочисленное, чем в горах, не привыкло видеть армии на марше: даже Александр Великий в своих походах не посещал Мелитену. Тигран для вторжения в Каппадокию предпочел более короткий путь — севернее, через верховья Евфрата.

И вот глазам римлян открылась полноводная река с обрывистыми берегами. Сулла, взяв за руку сына, взволнованно следил глазами за ее течением, удивленный цветом зелено-голубых, с молочным оттенком, вод.

— Сможем ли мы организовать переправу? — спросил он Морсима.

Однако киликиец был в этом не опытнее, чем Сулла, и с сомнением покачал головой:

— Может быть, только позже, когда растают снега, если они в этих горах вообще когда-нибудь тают. Местные жители говорят, что Евфрат не столько широк, сколько глубок. Возможно, это полноводнейшая река в мире.

— Разве через нее нет мостов? — раздраженно осведомился Сулла.

— В этих местах, чтобы построить мост, требуется такое инженерное искусство, какое местным народам неведомо. Я знаю, что Александр Великий наводил мост через Евфрат, но ниже по течению и в другое время года.

Сулла пожал плечами:

— Что ж, у меня нет инженеров, но нет и времени. Мы должны достигнуть цели и вернуться, пока перевалы свободны от снега. Хотя, я полагаю, мы пойдем обратным путем через Северную Сирию и Аманские горы.

— Куда же мы направляемся, отец? — спросил, улыбаясь, Сулла-младший. — Теперь мы достигли Евфрата, и ты увидел его…

— Но я еще не насмотрелся! Поэтому мы пойдем на юг вдоль берега, пока не найдем надежной переправы.

Возле Самосаты река все еще была чересчур быстра и широка. Местные жители предлагали переправу на своих плоскодонных лодках, но Сулла, осмотрев их, отказался.

— Мы пойдем дальше на юг, — сказал он.

Следующая переправа была возле Зевгмы, у границы Сирии.

— Как там в Сирии после смерти Грипа, при Цизицене? — спросил Сулла у местного жителя, говорившего по-гречески.

— Не могу сказать, римский господин, — ответил тот.

Когда армия уже была готова к выступлению, могучая река вдруг успокоилась. И Сулла решился:

— Будем переправляться на лодках, пока есть возможность.

На другом берегу он вздохнул с облегчением, хотя от него не ускользнуло, что его солдаты переправлялись как будто через загробный Стикс, боясь попасть в царство мертвых. Он собрал офицеров и дал им подробные инструкции насчет того, как поддерживать дух солдат. Сулла-младший слушал внимательно.

— Мы пока не возвращаемся домой, — говорил Сулла. — Поэтому нужно поднять настроение солдат и вселить в них уверенность. Я сомневаюсь, что в пределах нескольких сот миль вокруг есть хоть одна армия, способная победить нашу, — если такая армия вообще имеется. Скажите солдатам, что ими командует Луций Корнелий Сулла — великий полководец, не чета всяким Тигранам и Суренам Парфянским. Скажите, что мы — первая римская армия, пересекшая Евфрат, и уже одно это служит гарантией нашего успеха.

Ввиду наступления лета и жары Сулла не хотел спускаться на равнины Сирии и Месопотамии: палящее солнце и монотонность похода деморализуют солдат быстрее, чем препятствия и неизвестность. Поэтому от Самосаты он повернул вновь на восток, направляясь к Амиде, городу на Тигре. На север лежала Армения, на юг — Парфянское царство, но сама эта пограничная территория ничьими войсками не охранялась. Армия Суллы продвигалась пламенеющими маковыми полями. Одной из главных забот оказалось пополнение провианта, так как, хотя земли там кое-где и возделывались, на продажу у местных жителей находилось немного.

По пути они проходили небольшие государства и княжества, укрывшиеся в долинах среди гор. Путь был легким, поскольку преодолевать горные хребты им не приходилось. В Амиде Суллу встретили двое из местных правителей, которые, прослышав о его мирном походе через их государства, полюбопытствовали взглянуть на римскую армию. Имена их Сулла счел непроизносимыми, но каждый из правителей, дабы украсить свое имя, добавлял к нему греческий эпитет, поэтому Сулла решил так и именовать одного Эпифаном, а другого — Филоромеем.

— Почтенный римлянин, ты — в Армении, — очень серьезно заявил Эпифан. — Всемогущий царь Тигран осведомлен о твоем прибытии.

— И он находится неподалеку, — так же серьезно продолжил Филоромей.

— Неподалеку? Где? — осведомился Сулла, скорее заинтригованный, нежели испуганный.

— Он планирует построить столицу южной Армении и уже наметил место, — продолжал Эпифан. — Город будет называться Тигранокертом.

— И где он будет расположен?

— На востоке от Амиды, приблизительно в пятистах стадиях отсюда, — ответил Эпифан.

Сулла быстро вычислил:

— Около шести миль.

— Вы ведь не собираетесь туда идти?

— А почему бы и нет? — возразил Сулла. — Я никого не убиваю, не разрушаю храмы, не занимаюсь грабежами. Я иду с миром — поговорить с царем Тиграном. Я попрошу вас об одолжении: пошлите весть царю Тиграну в Тигранокерт о том, что я иду к нему с миром.

Послание Митридата Понтийского запоздало, так как Тигран был уже хорошо осведомлен о продвижении Суллы и пребывал в недоумении: что ищет Рим к востоку от Евфрата? Тигран не верил в миролюбие Суллы, но размеры его армии не внушали опасений в завоевательских намерениях. Вопрос для Тиграна состоял в том, следует или нет атаковать Суллу. Как и Митридат, Тигран боялся самого слова «Рим». В конце концов он счел за благо выждать и не нападать первым. Пока же он решил выступить навстречу Сулле со своей армией.

Карта 5. Военный поход Суллы на Восток.

В путаном и злом письме Митридата, адресованном Тиграну, сообщалось, что Гордий мертв и что Каппадокия вновь в руках римской марионетки царя Ариобарзана, ибо римлянин (оставшийся неназванным) во главе киликийской армии вторгся в Каппадокию, вынудив Митридата отступить. Тот писал, что находит неразумным завоевывать Киликию без Каппадокии, и в заключение призывал Тиграна отложить их встречу на равнинах Нижней Киликии.

Никто из них двоих не знал тогда, что из Каппадокии Сулла решит не возвращаться в Тарс, а двинется дальше и что, прежде чем ответное послание армянского владыки достигнет Митридата, римлянин уже появится у Тиграна на пороге, в Армении. Поэтому Тигран послал предупреждение о приближении Суллы своим парфянским сюзеренам в Селевкию-на-Тигре.

Он встретил римлянина на Тигре, в нескольких милях западнее своей будущей столицы. Выйдя на западный берег, Сулла увидел на восточном лагерь Тиграна. В сравнении с Евфратом Тигр казался речушкой: примерно вдвое уже, с мутными коричневыми водами, он не имел и десятой доли притоков, которые вливались в Евфрат. Не питало его и такое количество горных снегов и родников. Ниже по течению от Евфрата к Тигру были прорыты каналы, чтобы помочь реке благополучно достичь Персидского залива.

«Кто к кому придет?» — задавался вопросом Сулла, располагаясь хорошо укрепленным лагерем на западном берегу и ожидая, переправится ли Тигран первым. Тигран, движимый любопытством, вскоре сделал это: дни шли, а Сулла не показывался, и ждать тому стало невтерпеж. Было спущено на воду царское судно с позолоченным корпусом, управляемое шестами и защищенное от солнца тентом, золотым с пурпуром, под которым стоял трон, инкрустированный золотом, слоновой костью и камнями.

Царь въехал на деревянный причал в золотой колеснице, которая так сверкала, что ослепила собравшихся на западном берегу. В колеснице, за спиной у царя, стоял раб, державший зонт, также позолоченный и инкрустированный камнями. Укрывшись за щитами, Сулла с сыном наблюдали за сценой отплытия.

— Как же он выйдет из положения? — проговорил Сулла-старший.

— Что ты имеешь в виду?

— Царскую спесь! — усмехаясь, ответил Сулла-старший. — Он ведь не может ступить на этот помост своей царской ногой, а ковра ему не постелили.

Но проблема вскоре разрешилась. Двое коричневых рабов вышли к колеснице, сложили в форме сиденья руки и опустились на колени. Царь Армении осторожно опустил свой монарший зад на их крепкие руки и был с предосторожностями перенесен на трон. Пока паром плыл по реке, медленно несущей свои воды, царь Тигран сидел неподвижно. Судно пристало к западному берегу, и, хотя здесь не было мостков, вся процедура была повторена в точности. Рабы подхватили на руки царя и ждали, пока другие рабы перенесут золотой трон. Когда за спинкой трона встал держатель зонтика, царя перенесли и поместили на трон.

— Вот это здорово! — восхитился Сулла.

— Здорово? — переспросил сын.

— Он перехитрил меня, юный Сулла! Неважно, на чем я буду сидеть: даже если я буду стоять, он все равно будет возвышаться надо мной.

— И что теперь делать?

Скрытый за щитами от противника, Сулла-старший подозвал раба-телохранителя.

— Помоги мне снять это, — показал он на кирасу. Освободившись от кирасы, он сменил пурпурную тунику на другую, груботканую, подвязался веревкой, накинул на плечи выгоревший на солнце крестьянский плащ, а на голову надел широкополую соломенную шляпу.

— При слишком ярком солнце, — подмигнул он сыну, — старайся быть в тени.

Пробираясь через стражу к трону, на котором Тигран сидел, как статуя, Сулла был похож на одного из местных простолюдинов. Поэтому царь не обратил на него ровно никакого внимания и продолжал, нахмурясь, пристально глядеть на римское войско, выстроившееся неподалеку.

— Приветствую тебя, царь Тигран. Я — Луций Корнелий Сулла, — сказал по-гречески Сулла, подойдя к трону и сняв шляпу.

Царь был поражен вначале сиянием золотых волос Суллы, затем — цветом его холодных глаз. Для того, кто в жизни видел глаза только темного цвета, эти казались завораживающими, роковыми.

— Это твоя армия, римлянин? — спросил Тигран.

— Моя.

— Что ты делаешь в моих владениях?

— Пришел увидеть тебя, царь Тигран.

— Ты видишь. Так что же?

— Ничего… — насмешливо проговорил Сулла. — Я передам тебе то, что мне приказано сказать, поверну свою армию и пойду обратно в Тарс.

— Что приказано тебе передать, римлянин?

— Сенат и народ Рима призывают тебя оставаться в пределах твоих владений, царь. Рим не вмешивается в дела Армении. Но если ты вторгнешься в Каппадокию, Сирию, Киликию — это будет оскорблением для Рима. Рим всемогущ; он властвует над всеми землями Внутреннего моря. Римская армия непобедима. Поэтому оставайся дома, царь.

— Я и так дома! — перебил его Тигран, выведенный из себя прямотой Суллы. — А вот вы вторглись в мои пределы.

— Я всего лишь посланник, призванный донести голос моего народа, — невозмутимо сказал Сулла. — Я надеюсь, ты хорошо слушал.

— Хм! — произнес царь и поднял руку.

Смуглые носильщики выступили вперед и сложили руки. Царь поместил свое величество на руки рабов, которые перенесли его обратно на паром — спиной к Сулле. И снова судно медленно и величественно поплыло к другому берегу, унося неподвижного Тиграна.

Сулла-старший, обращаясь к сыну, весело произнес:

— Да уж. Чудные создания, эти восточные правители: паяцы, надутые пузыри… — и, оглянувшись, позвал: — Морсим!

— Я здесь, Луций Корнелий.

— Собирай войско. Мы идем домой.

— Каким путем?

— Через Зевгму. Я сомневаюсь, что правитель сирийский Цизицен доставит нам больше волнений, чем эта напыщенная куча хлама, плывущая сейчас через реку. Все они столь же пугливы, сколь и самодовольны, и все боятся Рима. Это мне нравится. Жаль, что не представилось случая заставить его глядеть на меня снизу вверх.

Надежда пополнить запасы провизии в плодородной Зевгме заставила Суллу избрать именно этот путь в Нижнюю Киликию. Солдатам приелись фрукты и овощи, которыми они питались всю дорогу из Каппадокии; им хотелось хлеба. Поэтому предстояло вытерпеть жару сирийских равнин, чтобы закупить хлеб нового урожая.

Выйдя на равнины Осроэны, они и впрямь нашли там в избытке зерна. В Эдессе Сулла посетил царя Филоромея, который оказал ему радушный прием. Однако Филоромей был встревожен сообщенными ему новостями:

— Я опасаюсь, Луций Корнелий, что Тигран со своей армией уже преследует вас.

— Я знаю это, — невозмутимо ответил Сулла.

— Но он нападет на вас и на меня!

— Не собирай войско, царь. Его интересую только я. Как только он убедится, что я возвращаюсь в Тарс, он уберется обратно в Тигранокерт.

Спокойствие Суллы придало уверенности царю Осроэны, и он на прощание снабдил Суллу большим запасом зерна, а также вручил долгожданную награду: мешок золотых монет, на которых было отчеканено изображение ни кого иного, как самого царя Тиграна.

И в самом деле, Тигран со своей армией сопровождал Суллу на всем пути до Евфрата, но на слишком большом отдалении, чтобы бить тревогу: это была мера предосторожности. После переправы через реку возле Зевгмы Суллу посетила группа важных сановников, человек пятьдесят. Их живописное одеяние состояло из маленьких круглых головных уборов, усыпанных жемчугами, шитых золотом плащей и юбок, золотых шейных украшений, витых и закрывавших половину груди, и золоченых башмаков.

Когда Сулла узнал, что это послы парфянского царя, он перестал удивляться: только парфяне носят на себе столько золота. Это было восхитительное зрелище и к тому же оправдание этому его незапланированному походу. Тигран был вассалом царя Парфянского, и Сулла надеялся, что парфяне убедят Тиграна не поддаваться на уловки Митридата.

На этот раз Сулла не пожелал, чтобы на него смотрели сверху вниз.

— Я встречусь с парфянами, говорящими по-гречески, и царем Тиграном послезавтра, на берегу Евфрата, куда их отведут мои люди, — передал он через Морсима.

Послы не имели возможности увидеть его ни одним глазом, тогда как Сулла успел внимательно их рассмотреть. От него не ускользнуло, что его внешность произвела впечатление на Митридата и Тиграна. Теперь он хотел пустить в ход этот козырь еще раз — с парфянами.

Прирожденный актер, Сулла придавал большое значение каждой детали в сцене переговоров. Из полированных блоков белого мрамора, позаимствованных им из храма Зевса в Зевгме, была сооружена площадка; на ней — еще одна, куда водрузили, обложив лиловым мрамором, курульное кресло. Со всей Зевгмы были собраны чудесные мраморные кресла с грифонами, львами и орлами на спинках и установлены на нижней платформе, а одно, самое роскошное, было поставлено отдельно — для Тиграна. И над всем этим он приказал натянуть тент из лиловой с золотом драпировки, которая когда-то скрывала святилище за статуей Зевса в греческом храме.

Рано утром в назначенный день шестеро посланников царя Парфянского были с почетом препровождены и усажены в кресла на мраморном помосте. Остальные были также с почетом устроены в тени на земле вокруг. Тигран хотел было подняться на самое высокое сиденье — курульное кресло из слоновой кости, но был с вежливой решительностью отведен на назначенное ему место. Все в ожидании смотрели на подиум, остававшийся пустым.

И только когда все уселись, появился Луций Корнелий Сулла, облаченный в отороченную пурпуром тогу; он сжимал в руке костяной жезл — символ власти. Его волосы отливали золотом. Он прошел к подиуму, не поворачивая головы ни к кому из присутствующих, взошел на самый верх и уселся там в классической позе римлянина из римлян: одна нога чуть выдвинута, спина выпрямлена.

Приглашенные были неприятно поражены, в особенности царь Тигран. Но протестовать в такой ситуации означало бы только поступиться своим достоинством, поэтому все взирали на Суллу, ожидая продолжения.

— Уважаемые посланцы царя Парфянского и царь Тигран! Я приветствую вас на этом приеме, — обратился Сулла к присутствующим с высоты своего положения и испытывая удовольствие при виде того, как ежатся они под пристальным взглядом его светлых глаз.

— Не ты устроитель приема, римлянин! — выкрикнул Тигран. — Это я позвал своих сюзеренов!

— Прошу прощения, но это я созвал переговоры. Вы явились в указанное мною место и по моему приглашению, — улыбнулся Сулла и, не давая Тиграну опомниться, повернулся к парфянам и произнес все с той же зловещей улыбкой: — Кто из вас, высокочтимые посланцы, является главой делегации?

Старейший из послов, сидящий в переднем ряду, царственно кивнул головой:

— Я, Луций Корнелий Сулла. Мое имя Оробаз, я сатрап Селевкии-на-Тигре. Я уполномочен передать сожаления царя царей, Митридата Парфянского, что время и расстояние не позволили ему присутствовать на этой встрече.

— Ныне он пребывает в своем летнем дворце в Экбатане, не так ли? — осведомился Сулла.

Оробаз не мог скрыть удивления:

— Ты хорошо информирован, Луций Корнелий Сулла. Я не предполагал, что это известно Риму.

Сулла чуть подался вперед, сохраняя свою величественную позу:

— Сегодня мы здесь творим историю, о Оробаз! Впервые здесь встретились послы царства Парфянского и Рима. Это тем более символично, что мы встретились на реке, которая служит границей двух миров.

— Ты прав, мой господин Луций Корнелий Сулла, — проговорил Оробаз.

— Не «господин», просто — Луций Корнелий. В Риме нет повелителей и нет царей.

— Мы наслышаны об этом, но находим это странным. Вы следуете греческому образцу. Но как достиг Рим своего могущества, не имея верховного владыки? У греков было множество государств, которые воевали между собой. Поэтому грекам не удалось достичь могущества. Каким образом это удалось вам, Луций Корнелий?

— Рим — наш верховный владыка, хотя мы и представляем его в женском образе и говорим о Риме как о царице. Греки подчиняли свою жизнь идеалу. Вы подчиняете ее одному человеку — вашему царю. Мы, римляне, поклоняемся Риму, и только Риму. Мы не преклоняемся ни перед одним человеческим существом. Один лишь Рим — наш идеал, наш царь, наш бог. Каждый своими успехами преумножает славу и богатство Рима. Мы почитаем священным место, о Оробаз. Не идеал. Не человека. Человек рождается и умирает, его существование бренно. А идеалы меняются с переменой философских течений. Но место на Земле вечно, пока люди, живущие там, заботятся о его процветании и умножают его богатства. Я, Луций Корнелий Сулла, — великий римлянин. Но после моей смерти все, что я сделал, послужит славе моего Рима. Я здесь сегодня говорю не от своего имени и не от имени другого человека. Я здесь от имени Рима! Если мы заключим договор, он будет храниться в храме Юпитера, старейшем храме Рима. И это будет не моей заслугой, а вкладом в могущество Рима.

Его слушали, невольно пытаясь понять чуждые восточной натуре идеи, ибо греческая речь Суллы была яркой и внушительной.

— Но место на Земле — это просто собрание предметов! — возразил Оробаз. — Если это город, то он — собрание зданий; если святилище — собрание храмов; если местность — собрание деревьев, полей и скал. Как может нагромождение зданий, называемое Римом, вызывать подобные чувства, вдохновлять на подобные деяния?

— Вот Рим, о Оробаз! — Сулла тронул жезлом белизну мускулистой руки. — Вот Рим, — он отогнул полу своей тоги, чтобы все увидели резную букву X, соединяющую ножки кресла, и, обведя взглядом присутствующих, заключил: — Я — Рим… И так же может сказать любой человек, считающий себя римлянином. Истоки нашей славы восходят к прошлому тысячелетию, когда троянский беглец Эней ступил на латинский берег и положил начало нации, которая и основала Рим шестьсот шестьдесят два года назад. Некоторое время Римом правили цари, пока римляне не восстали против того, чтобы кто бы то ни было ставил себя выше страны, которая его вскормила. Нет римлянина могущественнее, чем сам Рим. Рим взрастил великих людей. Но все их дела — во славу Рима. И клянусь, о Оробаз: Рим будет стоять и процветать, пока римляне ставят Рим выше себя, выше ценности своего существования, выше своих детей, выше своих достижений и личных достоинств… Пока римляне ставят Рим выше человека, выше идеала.

— Но монарх как раз воплощает все то, о чем ты говорил, Луций Корнелий, — возразил Оробаз.

— Цари считают себя ближе к богам, чем все прочие люди, — ответил Сулла. — Некоторые даже мнят себя богами. Цари сосут соки из страны. Рим заставляет римлян служить стране.

Оробаз поднял руки:

— Я не могу понять тебя, Луций Корнелий.

— Тогда давайте перейдем к цели нашей встречи, о Оробаз. Это исторический момент. От имени Рима я предлагаю вам заключить договор: все земли к востоку от Евфрата остаются в ведении царя Парфянского; все земли к западу от Евфрата — под римским протекторатом и управляются людьми, действующими от имени Рима.

Оробаз поднял свои косматые седые брови:

— Ты имеешь в виду, Луций Корнелий, что Рим желает править всеми государствами к западу от Евфрата? Что Рим может сместить правителей Сирии, Понта, Каппадокии, Коммагены и других?

— Вовсе нет, о Оробаз. Рим желает стабильности для земель к западу от Евфрата. Мы не допустим, чтобы правители одних стран расширяли свои владения за счет других, и защитим незыблемость границ. Знаете ли вы, зачем я здесь?

— Не вполне, Луций Корнелий. Мы получили сведения от нашего вассала, царя Тиграна, что ты идешь на него со своей армией. Но мы так и не поняли, почему твоя армия, в таком случае, не предприняла никаких действий. Не мог бы ты объяснить нам все это?

— Рим намерен поддерживать статус-кво в Малой Азии и очень озабочен тем, что некоторые правители на востоке посягают на независимость других. Царь Митридат Понтийский имеет виды на Каппадокию и другие области Анатолии, включая Киликию, которая добровольно отдала свою судьбу в руки Рима. Но ваш вассал Тигран поддержал Митридата и напал на Каппадокию, — ответил Сулла, не обращая внимания на протесты Тиграна.

— Я слышал об этом, — проронил Оробаз.

— Я верю, что немногое ускользает от внимания царя Парфянского и его сатрапов, о Оробаз! Однако, сделав за царя Митридата эту грязную работу и вернувшись в Армению, царь Тигран больше не нарушал границ своих владений. Моей печальной обязанностью стало выдворение царя Понтийского из Каппадокии. Однако я не мог счесть свой долг выполненным, пока не увиделся с царем Тиграном. Поэтому я вышел из Эзебии Мазаки для встречи с ним.

— С целой армией?

— Конечно! Дорога неизвестна мне, и просто ради предосторожности я вынужден был обезопасить себя. Мои солдаты очень дисциплинированны и на всем пути никого не убивали, не грабили, не разрушали и даже не топтали поля. Всю провизию мы покупали. Моя армия — это моя охрана. Я дорожу своей жизнью, о Оробаз. Моя карьера еще не достигла зенита; я поднимусь выше. Поэтому и Рим, и я сам вынуждены принять меры для моей охраны.

Оробаз дал знак, что хочет говорить:

— При мне находится один халдей, Набополассар, астролог и прорицатель. Позволь ему поглядеть на твое лицо и твою руку: мы хотим проверить, действительно ли ты такой великий человек. Мы, в Селевкии-на-Тигре, верим каждому его слову.

— Пусть ваш прорицатель изучает мои ладонь и лицо сколько угодно! Желаете проделать это немедленно? Прямо здесь или мне надо идти куда-то? — безразлично пожал плечами Сулла.

— Оставайся на месте. Набополассар сам подойдет к тебе.

И он сделал кому-то знак.

От толпы парфян отделился человек, одетый и выглядевший так же, как и остальные, прошел к подиуму, протянул руку, взял правую ладонь римлянина и долго что-то бормотал, водя по ней пальцем. Затем пристально поглядел в лицо Суллы. Проделав эти манипуляции, он стал пятиться, пока не сошел с подиума и не достиг рядов сидящих парфян, и только тут повернулся спиной к возвышению.

Речь прорицателя длилась несколько минут. Оробаз и сидящие рядом слушали внимательно, но с бесстрастными лицами. Наконец Набополассар снова обернулся к Сулле, склонился до земли и бесследно исчез в толпе.

Сердце Суллы подскочило и застучало от радости: халдей поклонился ему, как великому человеку, как царю.

— Набополассар сказал, — проговорил Оробаз, и в его голосе зазвучали новые нотки, — что ты величайший из людей, что никто не сможет соперничать с тобой в течение твоей жизни на всем пространстве от реки Инд до Западного океана. Он рискует своей головой, поставив тебя даже выше великого царя Парфянского. Поэтому мы верим ему.

— Можно продолжать переговоры? — спросил Сулла, не меняя позы и тона, хотя даже Тигран теперь взирал на него с благоговением.

— Пожалуйста, Луций Корнелий.

— Хорошо. Я еще не объяснил, что именно я собирался передать царю Тиграну. В двух словах: я сказал, чтобы он оставался на восточном берегу Евфрата и не содействовал своему тестю Митридату Понтийскому в его преступных замыслах относительно Каппадокии или какого-либо еще царства. Сказав ему это, я повернул обратно.

— Ты полагаешь, Луций Корнелий, что планы царя Понта не ограничивались только Анатолией?

— Я думаю, его аппетиты простираются на весь мир, Оробаз! Он уже полновластный владыка восточного побережья Понта Эвксинского от Ольвии до Колхиды. Он умертвил всех правителей Галатии и по крайней мере одного царя Каппадокии. Я уверен, что это он спланировал нападение Тиграна на Каппадокию. К тому же расстояние между Понтом и Парфянским царством гораздо меньше, чем между Понтом и Римом. Поэтому, имея в виду все сказанное ранее, царь Парфянский должен бдительно следить за царем Понта, пока у него такие планы, а также — за царем Армении, своим подданным. — Сулла дружелюбно улыбнулся Оробазу и, чуть подавшись вперед, заключил: — Это все, о чем я хотел говорить.

— Ты хорошо говорил, Луций Корнелий. Мы согласны заключить договор. Все, что лежит по западную сторону Евфрата, пусть будет под римским протекторатом. Все, что по восточную, — в ведении царя Парфянского.

— Я полагаю, это означает конец поползновениям Армении на запад? — спросил Сулла.

— Можешь быть уверенным, — проговорил Оробаз, бросив взгляд на раздосадованного Тиграна.

«Наконец-то я знаю, — думал Сулла, — что ощущал Гай Марий, когда прорицательница Марфа Сирийская предсказала ему, что он будет избран консулом семь раз и будет назван Третьим Основателем Рима. Гай Марий еще жив, однако я, а не он, назван величайшим человеком мира! Целого мира — от Инда до Атлантики!»

Но своего ликования никому из окружающих Сулла не выдал — ни словом, ни жестом. Его сын, которому позволили наблюдать за переговорами издалека, не мог слышать слов Оробаза — впрочем, как и другие его спутники. Сулла поведал им лишь о договоре.

Договор, заключенный в тот день, решено было увековечить каменным обелиском, который, по замыслу Оробаза, надлежало установить на том самом месте, где стоял подиум. Мрамор, кресла, драпировка на следующий день были возвращены в храм Зевса. На четырех гранях обелиска должен был быть высечен на латыни, на греческом, парфянском и мидийском языках текст договора. Две копии его были изготовлены на пергаментных свитках: для Рима и для царя Парфянского. Оробаз заверял, что его господин будет чрезвычайно доволен.

Тигран уехал от своих сюзеренов с поджатым хвостом. Вскоре по возвращении в строящийся город Тигранокерт он написал Митридату Понтийскому, разбавив неприятную весть сообщениями, полученными в частном порядке от одного знакомого при дворе в Селевкии-на-Тигре:

Не спускай глаз с этого римлянина, Луция Корнелия Суллы, мой всемогущий и высокочтимый тесть. Возле Зевгмы-на-Евфрате он заключил договор дружбы с сатрапом Оробазом, выступавшим от имени моего сюзерена, царя Митридата Парфянского.

Они связали мне руки, высокочтимый царь. По условиям договора я должен оставаться на восточном берегу Евфрата, и, пока на парфянском троне сидит этот старый тиран, носящий твое имя, я не осмеливаюсь ослушаться. Семьдесят плодороднейших долин отнято у меня, но если я не повинуюсь, у меня отнимут еще более.

Однако не нужно отчаиваться. Я слышал, как ты сказал, что у нас есть еще время. Мы оба молоды и можем потерпеть. Этот договор еще более утвердил меня в намерении расширить пределы Армении. Ты можешь строить планы на Каппадокию, Пафлагонию, провинцию Азия, Киликию, Вифинию и Македонию. Я же держу в поле зрения Сирию, Аравию и Египет. Не говоря уже о Парфянском царстве, ибо скоро старый Митридат отойдет в мир иной. И тогда, я предсказываю, разразится война между его сыновьями, ибо он довлеет над ними так же, как и надо мной, не возвышая никого, и мучает их угрозами расправы, и даже умерщвляет порою одного в назидание другим. Нет хуже для государства, чем когда умирает старый царь, не назначив себе преемника. Я предсказываю тебе это, высокочтимый тесть: разразится война между сыновьями царя Парфянского, и тогда придет мой черед. Я выступлю на Сирию, Аравию, Египет, Месопотамию. Пока же буду продолжать строительство Тигранокерта.

И еще одно должен тебе сообщить. Оробаз повелел халдейскому прорицателю Набополассару предсказать по руке и лицу Суллы судьбу его. Брат Набополассара — прорицатель самого царя царей. И клянусь тебе, великий и мудрый тесть мой, что халдей никогда не ошибается. Так вот, взглянув на руку и лицо Суллы, он преклонился, как преклоняются перед царем, и сказал Оробазу, что этот римлянин — величайший человек в мире, коему нет равных от реки Инд до Западного океана. Я очень испугался, так же как и Оробаз. Последний достиг Селевкии-на-Тигре и доложил обо всем царю, включая наши с тобой замыслы и твои возможные виды на Парфянское царство, всемогущий тесть. За мной сейчас же начали следить. Единственная новость, порадовавшая меня, — царь казнил Оробаза и Набополассара за их благоговение перед римлянином. Однако договор он принял и написал об этом в Рим. Похоже, старик сам желал бы увидеть Луция Корнелия Суллу. Жаль, что в тот момент он находился в Экбатане: его палачу нашлась бы работа.

Только будущее покажет, что нас ждет, мой многоуважаемый тесть. Возможно, что Луций Корнелий Сулла теперь нацелился на запад и не станет мешать нам. И тогда придет день, когда я буду именоваться царем царей. Я знаю, что для тебя это пустой звук. Но для меня, воспитанного при дворах Экбатаны и Селевкии-на-Тигре, это превыше всего на свете.

Моя дорогая жена, твоя дочь, здравствует. Наши дети тоже. Хотел бы сообщить что-нибудь столь же приятное касательно наших планов, но пока, увы, нечего.

Через десять дней после переговоров Сулла получил копию договора и был приглашен на открытие обелиска на берегу молочно-голубой реки. Он пришел облаченным в парадную тогу и, ввиду торжественного случая, с непокрытой головой, невзирая на палящее солнце.

Но солнце сделало свое дело, и Сулла-младший получил наглядный урок: отец его жестоко обгорел, хотя и смазался маслом. Вся в волдырях, кожа несколько раз сходила с его бедного лица, но сорок дней спустя, когда они достигли Тарса, при помощи раздобытой Морсимом на местном базаре мази Сулла-старший исцелился.

Сулла никому не сказал о мешках с золотом, один из которых был получен им от царя Осроэны, а пять других — от Оробаза. На монетах последнего красовалось изображение царя Митридата Парфянского, старика с короткой шеей, очень длинным носом и торчащей бородой.

В Тарсе Сулла обменял золотые монеты на римские деньги и нежданно для себя обнаружил, что обогатился на десять миллионов денариев, более чем удвоив свое состояние! Он не стал набивать сундуки римскими деньгами, а оформил permutatio — ценную бумагу и зашил тонкий пергамент в свою тогу.

Год подходил к концу, осень была в разгаре, и наступило время подумать о возвращении домой. Он сделал свое дело — и сделал хорошо. В Риме не будут сожалеть о его назначении в Киликию. В придачу к дарованной лично ему награде Сулла вез еще десять мешков золота: два — от Тиграна, пять — от царя Парфянского, один — из Коммагены, и два — не от кого иного, как царя Понтийского. А это означало, что он может выплатить жалование солдатам и офицерам, щедро вознаградить Морсима да еще положить более чем две трети добычи в свой походный сундук. Да, это был удачный год! Его репутация в Риме сильно возрастет, и теперь у него есть деньги, чтобы добиваться избрания консулом. Его пожитки были уложены, и корабль стоял на якоре в Цидне, когда он получил письмо от Публия Рутилия Руфа, помеченное сентябрем:

Я надеюсь, Луций Корнелий, что мое письмо еще застанет тебя. Я также надеюсь что у тебя был более удачный год, чем у меня. Но об этом ниже.

Я нахожу большое удовольствие в том, чтобы писать вам, находящимся далеко, о событиях в Риме. Мне будет сильно недоставать этого вскоре. И кто станет писать мне — да и станет ли? Но об этом дальше.

В апреле мы избрали двух новых цензоров: Гнея Домиция Агенобарба и Луция Лициния Красса. Как ты понимаешь, пара несовместимая. Вспыльчивость, соединенная с невозмутимостью, Аид и Зевс, краткость бок о бок с велеречивостью, ехидство и мечтательность. Весь Рим, потешаясь, ищет определение этому невероятному дуэту. Конечно, на месте первого должен быть Квинт Муций Сцевола, но он отказался, сказав, что слишком занят. Очень осторожно с его стороны! После суматохи, поднятой прежними цензорами, и после принятия закона Лициния Муция он счел за благо не высовываться.

Еще в начале года мне и Гаю Марию удалось убедить Сенат распустить чрезвычайные суды, учрежденные согласно закону Лициния Муция, на том основании, что финансовые затраты, связанные с их деятельностью, неоправданны.

Без особых сложностей мы провели это решение через Сенат и комиции. Но отголоски все не смолкают. Двое из самых ненавистных судей, Гней Сципион Назика и Катул Цезарь, лишились своих поместий, которые сожгли дотла. И не они одни. Появился даже особый вид спорта: поймать римского гражданина и избить его до полусмерти. Однако никто, даже Катул Цезарь, не признает, что причиной тому послужил закон Лициния Муция.

Возмутитель спокойствия Квинт Сервилий Цепион-младший обвинил самого принцепса Сената Скавра в том, что тот принял огромную взятку от царя Понтийского. Можешь представить, что тут началось. Скавр явился в суд, но не для дачи показаний. Нет, он подошел прямиком к Цепиону и при собравшихся на Нижнем Форуме надавал ему пощечин! В такие моменты, клянусь, Скавр словно вырастает. Хотя с Цепионом они одного роста, он возвышался над своим обидчиком, подавляя того.

«Как ты смеешь! — рычал Скавр. — Ты, ничтожный червяк! Сейчас же откажись от своей клеветы, а не то пожалеешь, что родился на свет! Ты, Сервилий Цепион, чья семья прославилась мздоимством, осмеливаешься обвинять меня, Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената, в получении взятки?! Я плюю на тебя, Цепион!»

И он вышел из Форума, сопровождаемый аплодисментами и свистом, которые равно игнорировал. Цепион молча стоял со следами пощечин на обеих щеках. Теперь представь он даже веские доказательства — все равно обвинение против Скавра было бы отвергнуто. «Я снимаю свое обвинение», — проговорил Цепион и поспешил домой.

Так погибает каждый, кто посмеет задеть Марка Эмилия Скавра, славного человека и несравненного актера. Не скрою: я был доволен. Цепион долго портил кровь Марку Ливию Друзу — это всем известно. Очевидно, Цепион полагал, что мой племянник примет его сторону, когда откроется связь моей племянницы с Катоном Салонианом, а когда этого не случилось — вышел из себя.

Но довольно о Цепионе. Послушай лучше об одном из Папириев (кстати, несчастное семейство: подряд два самоубийства, а теперь еще молодежь, которая только и смотрит, где бы напакостить). Так вот, трибун Гней Папирий Карбон выдвинул законопроект в народном собрании несколько месяцев назад: Красс Оратор и великий понтифик Агенобарб тогда как раз предложили свои кандидатуры на должность цензоров! Карбон попытался пропихнуть запоздалый вариант закона Сатурнина о зерне. Но поднялся настоящий бунт, в ходе которого были убиты двое бывших гладиаторов и покалечены несколько сенаторов. Красс Оратор также пострадал, испачкав тогу, и в результате обнародовал решение сената, согласно которому ответственность за порядок на собраниях целиком возлагается на организатора. Решение прошло на ура и затем было утверждено народным собранием. Если бы сборище с участием Карбона состоялось после принятия решения, он был бы обвинен в развязывании насилия и приговорен к огромному штрафу.

А теперь я перехожу к новостям самым интересным.

У нас более нет цензоров!

«Но как же так?!» — слышу я твой плач. Расскажу все по порядку. Вначале мы надеялись, что они поладят, несмотря на несходство характеров. Они пересмотрели государственные контракты и поувольняли всех римских учителей риторики, кроме горстки абсолютно непогрешимых. Основной их гнев пал на учителей латинской риторики, но затем настала очередь учителей греческой. Ты знаешь эту свору. За солидную плату они выпекают одного за другим законников, которые обкрадывают народ Рима — простодушный, но склонный к сутяжничеству. Все признают, что так называемые учителя риторики не прибавляют славы Риму и только лишь обирают простых и наивных людей. И их всех выгнали! Они призывали проклятия на головы Красса Оратора и великого понтифика Агенобарба, но тщетно: их вышвырнули. Остались только те, чья репутация не запятнана.

Все это было прекрасно. Все возносили хвалы нашим цензорам, и мы надеялись, что столь прекрасное начало — залог их новых успехов. Вместо этого они принялись грызть друг друга. Обвинения, препирательства, причем прилюдно! Вплоть до открытого обмена оскорблениями, чему свидетелем стала половина Рима, собравшаяся во время перепалки вблизи этих двух.

Может быть, тебе неизвестно, что Красс Оратор увлекся рыбоводством. Он развел в своих поместьях многочисленные пруды и получает неплохой доход, поставляя свежую рыбу для официальных празднеств. Помнишь, когда-то Луций Сергий Ората начал разводить устриц? Оказывается, от устриц до угрей всего шаг, дорогой, Луций Корнелий!

Как мне будет не хватать этого римского шума и беспорядка! Но вернемся к Крассу Оратору и его рыбной ферме. Сначала это было чистой коммерцией. Но, будучи Крассом Оратором, он не мог не влюбиться в свою рыбу. Поэтому он расширил пруд и в своем здешнем римском имении и населил его всяческой рыбной экзотикой. Он сидит на краю пруда, болтает в воде пальцем и кормит подплывающих к нему рыб хлебом, креветками и прочей снедью. Особенной его любовью пользовался один карп, огромнейшая тварь, совершенно ручная — настолько, что выплывал к нему навстречу, едва он выходил в сад, — цвета олова и с чрезвычайно благородной мордой (настолько, конечно, насколько природа дозволяет подобное рыбе). И я нисколько не порицаю его за это увлечение, нисколько.

Отчего-то сей благородный карп издох, и Красс Оратор лишился сна и аппетита. Приходившие к нему в дом не принимались: им говорили, что Красс в горе. Однако некоторое время спустя он со скорбным лицом появился в обществе и возобновил свою деятельность в качестве цензора.

«Ха! — сказал великий понтифик при его появлении. — Ты не в траурной тоге? Я изумлен, Луций Лициний! Я слышал, что, когда ты кремировал своего усопшего карпа, ты сделал с него восковую маску и нанял актера, чтобы он плыл в ней к храму Венеры Либитины! И что ты соорудил ларец для ее хранения как маски одного из членов семьи!»

Красс Оратор величественно поднялся — весь их род обладает этой величественностью — и с презрением взглянул на своего коллегу-цензора. «Это правда, Гней Домиций, — надменно проговорил он, — что я оплакивал мою усопшую рыбу. Что говорит о моем благородном сердце — в отличие от твоего! Ты похоронил трех жен, но не пролил ни слезинки ни по одной из них!»

И это, Луций Корнелий, было концом их совместного цензорства. Жаль, но теперь, похоже, в ближайшие четыре года мы будем лишены справедливых цензоров. Новых выборов устраивать не собираются.

А теперь пора переходить к плохим новостям. Итак, я пишу накануне моей ссылки в Смирну. Я вижу, как вытянулось от изумления твое лицо! Публий Рутилий Руф, самый непогрешимый человек Рима, приговорен к ссылке? Да, это так. Некоторые люди никак не могут позабыть тех славных дел, которые мы с Квинтом Муцием Сцеволой провернули в Азии: так, Секст Перквитиний теперь не может конфисковать бесценные произведения искусства в уплату за долги. Будучи дядей Марка Ливия Друза, я также навлек на себя вражду этого негодяя Квинта Сервилия Цепиона. А через него — и Луция Марция Филиппа, подонка, который все еще собирается стать консулом. Конечно, никто не стал покушаться на Сцеволу — он слишком могуществен. Поэтому взялись за меня. Против меня было сфабриковано обвинение в том, что я — я! — получал взятки от граждан провинции Азия. Обвинителем выступил некто Апиций, который является приспешником Филиппа. Меня вызывались защищать возмущенные Квинт Муций Сцевола, Красс Оратор, Антоний Оратор и даже девяностодвухлетний авгур Сцевола. И даже пронырливый мальчишка Марк Туллий Цицерон, которого все таскают за собой на Форум, и тот захотел выступить в мою защиту.

Но я видел, Луций Корнелий, что все это тщетно. Судейской коллегии было хорошо заплачено (золотом Толозы?) за мое обвинение. Поэтому я отказался от защиты и защищал себя сам. Я льщу себя надеждой, что с достоинством и грацией. Спокойно. Единственным моим ассистентом был мой любимый племянник Гай Аврелий Котта, старший из трех сыновей Марка Котты. (Другой брат моей дорогой Аврелии, Луций Котта, выступал от обвинения, и родные с ним теперь не разговаривают.) Решение суда было предрешено, как я уже сказал. Я приговорен к ссылке, лишен гражданства, однако не лишен собственности. Моими последними словами была просьба дать мне отбыть ссылку среди народа, за интересы которого я пострадал, — в Смирне.

Я никогда не вернусь домой, Луций Корнелий. Я говорю это не в запале или из ущемленной гордости. Я не хочу более видеть города и народа, которые вынесли столь несправедливый приговор. Три четверти римлян оплакивают мою участь, но это не меняет сути дела: я лишен римского гражданства и сослан. Я не стану тешить самолюбие осудивших меня прошениями к Сенату о пересмотре решения. Я докажу, что я — истинно римлянин. Я подчиняюсь решению этого законно избранного суда как послушный гражданин.

Ко мне уже пришло письмо от этнарха Смирны, полное восторга по поводу того, что число их граждан вскоре пополнит Публий Рутилий Руф. Похоже, к моему приезду там готовят настоящий праздник. Странные люди!

Не сожалей обо мне слишком сильно, Луций Корнелий. Смирна уже обещала мне щедрые средства на содержание, хороший дом и слуг. Род Рутилиев в Риме еще многочислен: мой сын племянники, братья. Но отныне я буду носить греческую хламиду и греческие сандалии, так как лишен титула, позволяющего мне носить тогу. Не заедешь ли встретиться со мной по пути домой? Больше всего меня печалит, что ни один друг на всем восточном побережье Внутреннего моря не навестит меня в Смирне!

Теперь я стану писать. Всерьез. Никаких военных стратегий, планов и тактик. Я стану биографом. Планирую начать с биографии Метелла Нумидийского Свинки, добавив в нее чего-нибудь остренького. Затем я перейду к биографии Катула Цезаря. Вот тут я повеселюсь!.. Так собирайся домой и не забудь навестить меня в Смирне, Луций Корнелий! Мне нужно расспросить у тебя кое о чем, я ведь собираю материал для моих будущих биографий.

Никогда ранее Сулла не проявлял особой симпатии к Публию Рутилию Руфу, но, отложив в сторону письмо, он почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. И он дал себе клятву: когда-нибудь, когда он — величайший человек в мире — станет главой Рима, он сполна отплатит таким людям, как Цепион и Филипп. А также Сексту Перквитинию, этому жирному борову.

Однако когда Сулла-младший пришел к отцу, то застал его в полнейшем спокойствии.

— Я готов ехать, — сказал Сулла сыну. — Но прошу, напомни мне, что по пути нам необходимо посетить Смирну. Я должен увидеться со старым другом и пообещать ему, что буду держать его в курсе римских событий.

За то время, что Луций Корнелий Сулла провел на Востоке, Гай Марий и Публий Рутилий Руф сумели провести постановление, которым приостанавливалась деятельность чрезвычайных судов, учрежденных законом Лициния Муция. И Марк Ливий Друз почувствовал себя на коне.

— Это, на мой взгляд, многое решает, — сказал он Марию и Рутилию Руфу вскоре после принятия постановления. — В конце года я выдвину свою кандидатуру в народные трибуны. А в начале следующего года протолкну через народное собрание закон, который дарует избирательное право всем жителям Италии.

Как Марий, так и Рутилий Руф выслушивали подобные речи с сомнением, однако возражений своих не высказывали. Друз был прав в том, что попытка не пытка и что ожидать какого-либо смягчения со стороны Рима оснований не было. С приостановкой чрезвычайных судов не станет и иссеченных кнутами спин, и ничто более не будет напоминать о бесчеловечности Рима.

— Марк Ливий, ты ведь уже был эдилом. И теперь мог бы выставить свою кандидатуру на выборах в преторы, — осторожно заметил Рутилий Руф. — Ты серьезно решил стать народным трибуном? Квинт Сервилий Цепион баллотируется в преторы, так что тебе придется сражаться в Сенате с противником, за которым стоят большие силы. И это еще не все. Филипп вновь выдвигает свою кандидатуру в консулы. И если он пройдет — что очень вероятно, потому что избирателям просто надоело видеть его год за годом в кандидатской тоге, — ты получишь в придачу к Цепиону-претору преданного ему консула. Такой союз осложнит твою роль трибуна.

— Я знаю, — твердо ответил Друз. — И все же я намерен выставить свою кандидатуру в народные трибуны. Только, прошу, не говори никому. У меня есть план, как выиграть выборы и вынудить народ думать, что я решился на это в последний момент.

Осуждение и ссылка Публия Рутилия Руфа в начале сентября явилась ударом для Друза, ибо поддержка, которую оказывал ему дядя в Сенате, была поистине неоценимой. Теперь он целиком зависел от Гая Мария — человека, с которым был не в самых близких отношениях и который не вызывал у него восхищения. Во всяком случае, кровного родственника тот заменить не мог. Это означало также, что отныне Друзу не с кем было советоваться в семейном кругу. Брат его Мамерк сочувствовал ему, но в политике больше склонялся к Катулу Цезарю и Поросенку. Друз никогда не обсуждал с ним деликатную тему избирательных прав для италийского населения, да и не слишком хотел это делать. А Катон Салониан был мертв.

После смерти Ливии Друзы лишь напряженная преторская деятельность в качестве председателя судов, занимающихся делами об убийствах, растратах, мошенничестве и ростовщичестве, поддерживала Катона и помогала ему забыться. Когда в результате беспорядков в испанских провинциях Сенат решил направить наместника с чрезвычайными полномочиями в Заальпийскую Галлию, Катон Салониан с готовностью ухватился за эту еще более беспокойную должность и уехал, оставив детей на попечение своей тещи Корнелии и шурина Друза. Летом пришло известие, что Катон упал с лошади, получив при этом травму головы, которая поначалу не вызывала серьезных опасений. Затем, однако, последовали припадок эпилепсии, паралич, кома — и смерть, принесшая забвение и покой. У Друза при этом известии словно захлопнулась в душе какая-то дверь. Все, что у него теперь оставалось в память о сестре, — это ее дети.

Поэтому вполне объяснимо было, что Друз после ссылки дяди написал Квинту Поппедию Силону и пригласил его к себе в Рим. Чрезвычайные суды, созданные на основании закона Лициния Муция, бездействовали, и Сенат с общего молчаливого согласия решил отложить очередную перепись населения Италии до следующего срока ее проведения. И, значит, не было никакой причины, которая помешала бы приезду Силона в Рим. А Друзу позарез нужно было обсудить с кем-нибудь из доверенных людей свое будущее избрание в трибуны.

Три с половиной года минуло со дня последней их памятной встречи в Бовиане.

— Кроме меня у них остался лишь Цепион, — говорил Друз Силону, когда они сидели в его комнате в ожидании ужина, — а он даже сейчас не желает видеть детей, считающихся по закону его родными. Эти двое — настоящие сироты… К счастью, мать свою они не помнят вовсе, а отца, и то очень смутно, помнит одна Порция. В грозном, бурном море нашей жизни детей швыряет, как утлое суденышко, и единственный их надежный якорь — моя мать. Наследства Катон Салониан им, разумеется, никакого не оставил, не считая кое-какой собственности в Тускуле да дома в Лукании. Я должен позаботиться о том, чтобы мальчик, когда придет его время, был достаточно обеспечен для избрания в Сенат, а девочка получила достойное приданое. Судя по всему, Луций Домиций Агенобарб, женатый на тетке девочки, сестре Катона Салониана, всерьез подумывает о том, чтобы женить на моей Порции своего сына Луция. Мое завещание уже составлено. И завещание Цепиона — я об этом позаботился тоже. Нравится это Цепиону или нет, но оставить детей без наследства ему не удастся. Равно как обездолить их каким-нибудь иным образом. Разве что он откажется видеться с ними, подлец!

— Бедные малыши… — сочувственно проронил Силон, который сам был отцом. — У маленького Катона даже памяти о матери и отце не сохранилось.

— Потешный мальчонка, — криво усмехнулся Друз. — Тощий как палка, с невероятно длинной шеей и таким клювом вместо носа, какого мне ни разу не доводилось встречать ни у одного парня его возраста. Он напоминает мне ощипанного орленка. И я никак не могу проникнуться к нему симпатией, как ни стараюсь. Ему еще нет и двух лет, однако он топает по всему дому, шея сгибается под тяжестью головы, нос смотрит в пол, и воет. Не плачет, а орет. Он не может говорить нормально, а постоянно кричит. К тому же безжалостно проказничает. Я, конечно, его жалею, но когда он приближается — бегу без оглядки…

— А как насчет этой наушницы, Сервилии?

— О, она очень спокойна, сдержанна, послушна. Но не вздумай довериться ей, Квинт Поппедий, что бы ты ни делал. Еще одна представительница этой породы, которая мне не по нраву, — немного печально отозвался Друз.

Силон пристально взглянул на него своими желтоватыми глазами:

— А есть кто-нибудь, кто тебе нравится?

— Мой сын, Друз Нерон. Милый мальчуган. Собственно, он не такой уж и маленький. Ему восемь лет. К сожалению, его умственные способности не так хороши, как характер. Я пытался убедить жену в том, что усыновлять чужого ребенка опрометчиво, но она всей душой желала этого. Цепион-младший мне тоже очень нравится, однако я не верю, что он родной сын Цепиона. Парнишка — вылитый Катон Салониан и в детской компании ведет себя так же. Лилла хорошая девочка. Как и Порция. Хотя девочки всегда оставались для меня загадкой.

— Взбодрись, Марк Ливий! — улыбнулся Силон. — Придет день, когда все они станут взрослыми, и тогда можно будет заслуженно любить или не любить их. Почему бы мне не повидаться с ними? Признаюсь, мне страшно интересно взглянуть на ощипанного орленка и маленькую лазутчицу. Как поучительно: самым любопытным для человека является все несовершенное.

Остаток дня они провели в общественных местах, так что лишь на следующий день Друзу удалось сесть и обсудить с Силоном ситуацию в Италии.

— Я намерен в начале ноября баллотироваться в народные трибуны, Квинт Поппедий, — сообщил Друз.

Силон, изменив своей обычной невозмутимости, заморгал глазами:

— И это после того, как ты побыл эдилом? Тебе ведь прямая дорога теперь в преторы!

— Я мог бы выдвинуть свою кандидатуру и на должность претора, — спокойно подтвердил тот.

— Так что же? К чему тебе становиться народным трибуном? Уж не думаешь же ты всерьез о том, чтобы дать Италии гражданские права?!

— Именно это я и намерен сделать. Я терпеливо ждал — видят боги, как терпеливо! Если когда-либо должен настать час для подобного шага, то это сейчас, пока закон Лициния Муция еще свеж в памяти людей. И назови мне в Сенате другого человека подходящего возраста, который, став народным трибуном, обладал бы такими же достоинством и авторитетом, как я. Я заседал в Сенате десять долгих лет и в течение двадцати лет являюсь главой своего рода. Репутация моя безупречна, и единственное, чего я когда-либо страстно желал, — это всеобщее избирательное право для всего населения Италии. В качестве народного эдила я вел большие дела. Состояние мое огромное, у меня множество клиентов, и я пользуюсь известностью и уважением всего Рима. Таким образом, когда вместо поста претора я выставлю свою кандидатуру в народные трибуны, все поймут, что у меня есть на то веские причины. Я стяжал себе славу как защитник, а теперь прославился еще и как оратор. Тем не менее в Сенате я безмолвствовал десять лет. Мне только предстоит возвысить свой голос. В судах одного упоминания моего имени достаточно, чтобы собрать толпу слушателей. Итак, Квинт Поппедий, когда я выдвину свою кандидатуру в народные трибуны, все в Риме, от знати до простолюдинов, поймут, что пошел я на это, движимый побуждениями столь же вескими, сколь и достойными.

На протяжении всей этой тирады Силон в задумчивости надувал щеки, а по завершении ее заметил:

— Это, конечно, станет сенсацией. Однако вряд ли у тебя есть шансы на успех. Гораздо разумнее, на мой взгляд, было бы попытаться стать претором, чтобы через два года баллотироваться в консулы.

— Находясь на посту консула, я ничего не добьюсь, — возразил Друз. — Закон, который я хочу провести в жизнь, должен исходить от народного собрания, и предложить его должен один из трибунов. Попытайся я выдвинуть подобное предложение, будучи консулом, на него тут же наложат вето. Тогда как в качестве народного трибуна я смогу руководить принятием решений так, как не дано консулу. И вдобавок у меня будет власть над консулом, даваемая правом вето. Ради этого я готов поступиться консульской должностью. Гай Гракх льстил себе мыслью, что великолепно воспользовался положением трибуна. Но говорю тебе, Квинт Поппедий: никто не сможет тягаться в этой должности со мной! Мои преимущества — возраст, мудрость, связи и влияние. У меня имеется целая программа изменения законодательства, которая простирается гораздо дальше всеобщего избирательного права для населения Италии. Я намерен реформировать общественные отношения в Риме в целом!

— Да охранит тебя великий светоносный Змей и да направит твои шаги, Марк Ливий. Это все, что я могу тебе сказать.

— Квинт Поппедий, время пришло, — продолжал Друз, вперившись невидящим взглядом в своего собеседника и всем видом выражая веру в себя и свои слова. — Я не могу допустить войны между Римом и Италией, а именно ее, как я подозреваю, готовят твои друзья. Война обернется для вас поражением. И для Рима тоже — хотя, думаю, он и одержит в ней победу. Рим ведь никогда не проигрывал войн. Отдельные сражения — да. Но не войну в целом. Возможно даже, что поначалу Италия в этой войне будет действовать гораздо успешнее, чем подозревает сейчас кто-либо в Риме (не считая меня). Однако в конце концов победителем выйдет, как всегда, Рим. Но что это будет за бесславная победа! Достаточно представить одни ее экономические последствия, чтобы ужаснуться. Тебе ведь известно старое военное правило: никогда не воюй на своей территории. Пусть лучше страдает чужое имущество. Прошу, дай мне поступать по-своему, Квинт Поппедий. Действовать мирным путем, логическим путем, единственно возможным в этой ситуации…

При последних словах рука Друза потянулась через стол и сжала запястье Силона. Тот в ответ поднял на хозяина дома взгляд, лишенный и тени неискренности или сомнения, и кивнул:

— Дорогой Марк Ливий, ты можешь полностью рассчитывать на мою поддержку. Действуй! То, что я считаю твои благие намерения невыполнимыми, в счет не идет. Если кто-либо из людей твоего масштаба не попытается осуществить это, то как мы еще сможем узнать, насколько велика в Риме оппозиция нашей цели — предоставлению Италии всеобщего избирательного права? Задним числом я согласен с тобою: мешать переписи населения было глупостью. Вряд ли следовало надеяться, что такой шаг окажется действенным и что он вообще мог быть осуществим. Это скорее был способ показать Сенату и римскому народу силу чувств, переполняющих нас, италиков. Как бы то ни было, это отбросило нас — и тебя в том числе — назад. Так что поступай, как решил. Любую поддержку, на которую только способны италики, они тебе окажут. В этом я тебе торжественно клянусь.

— Я бы скорее предпочел, чтобы все население Италии стало моим клиентом, — грустно усмехнулся Друз. — Если после того, как я дам всем италикам право голоса, они будут считать себя в долгу передо мной, то мне удастся заставить их голосовать так, как того хочу я. Тогда мне без труда удавалось бы навязывать Риму свою волю.

— Разумеется, Марк Ливий, — поддержал Силон. — Тогда вся Италия была бы перед тобой в долгу.

— Теоретически — да, — проговорил Друз, стараясь подавить довольную улыбку. — На практике же это труднодостижимо.

— Нет, легко! — воскликнул его собеседник. — Необходимо лишь, чтобы я, Гай Папий Мутил и другие вожди Италии взяли с каждого жителя клятву в том, что, сумей ты добиться для них всеобщего избирательного права, они до самой смерти были бы твоими, что бы ни случилось.

— Клятву? — разинув рот, переспросил Друз. — Но согласятся ли они дать ее?

— Согласятся — при условии, что она не будет распространяться ни на их потомство, ни на твоих потомков, — заверил Силон.

— Потомков в это дело вмешивать незачем, — медленно проговорил Друз. — Мне необходимы лишь время и массовая поддержка. После меня ничего больше делать не потребуется.

Держать в подчинении всю Италию! Мечтой любого римского аристократа искони было иметь столько клиентов, чтобы он мог сформировать из них целое войско приверженцев. Если бы вся Италия присягнула ему на верность, для него не было бы ничего невозможного.

— Они присягнут тебе, Марк Ливий. И ты вправе надеяться на то, что все жители Италии станут твоими клиентами. Ибо всеобщее избирательное право лишь начало… — Речь Силона прервал дребезжащий смешок. — Это будет настоящий триумф: стать Первым Человеком в Риме благодаря тем, кто пока не имеет ни малейшего влияния на римскую политику! А теперь расскажи подробнее, как ты намерен действовать.

Но Друз никак не мог собраться с мыслями. Подоплека всего сказанного была слишком масштабна, отчего голова его шла кругом. Подумать только: вся Италия под его началом!

«Как же этого добиться, как?» — продолжал мучиться вопросом Друз и в последующие дни. Из влиятельных членов Сената он мог заручиться поддержкой лишь Гая Мария — а этого было недостаточно. Нужно было привлечь на свою сторону Красса Оратора, Сцеволу, Антония Оратора и принцепса Сената Скавра. С приближением срока выборов народных трибунов Друз все больше впадал в отчаяние. Он продолжал выжидать удобного момента, а момент этот грозил, похоже, никогда не наступить. Его намерение баллотироваться в народные трибуны оставалось тайной, известной лишь Силону и Марию, в то время как влиятельная дичь, за которой он охотился, упорно ускользала из его рук.

Пока в один прекрасный день он наконец не столкнулся со всеми ними одновременно. Скавр, Красс, Сцевола, Антоний и великий понтифик Агенобарб стояли кучкой возле колодца комиций и беседовали о потере, постигшей их со ссылкой Публия Рутилия Руфа.

— Марк Ливий, присоединяйся к нам, — подозвал Друза принцепс Сената Скавр, освобождая для него место в кружке. — Мы тут как раз рассуждали о том, как лучше вырвать судопроизводство из рук сословия всадников. Приговор, вынесенный Публию Рутилию, был настоящим преступлением. Сословие всадников тем самым лишило себя права руководить хотя бы одним из римских судов!

— Согласен, — поддержал Друз. — Однако в действительности им нужен был не Публий Рутилий, а вот кто, — и он бросил взгляд на Сцеволу.

— В таком случае что им помешало осудить меня? — возразил подавленный всем происшедшим Сцевола.

— У тебя слишком много сторонников, Квинт Муций…

— И одним Публием Рутилием дело не кончится! — гневно подхватил Скавр. — Позор! Говорю вам: мы не можем оставить Руфа на их произвол! Он принадлежал только самому себе, а это в наше время редкость.

Друз произнес, стараясь тщательнее выбирать выражения:

— Вряд ли когда-либо нам удастся полностью вырвать суды из рук всадников. Раз уж консул Цепион не смог ничего поделать, не знаю, каким образом какой-либо другой законодатель сможет вернуть судопроизводство Сенату. За тридцать лет всадники научились руководить судами. Им нравится та власть над Сенатом, которую дает такое положение вещей. И не только это: они чувствуют себя неприкосновенными. Закон Гая Гракха не уточняет ответственности за мздоимство для суда присяжных, составленного из всадников. Всадники утверждают, что, согласно закону Семпрония, они не подлежат преследованию, если во время исполнения судейских обязанностей берут взятки…

— Марк Ливий! — с тревогой перебил его Красс Оратор. — Ты достойнейший среди достигших возраста, в котором можно быть выбранным в преторы! Если уж ты говоришь такие вещи, то что же остается делать Сенату?

— Я не сказал, что Сенат должен оставить всякую надежду, — заметил тот. — Я лишь сказал, что всадники по своей воле судопроизводство из рук не выпустят. Но что, если нам поставить их в такое положение, при котором у них не будет иного выбора, кроме как поделиться своей властью в судах с Сенатом? Плутократам еще не удалось прибрать к рукам весь Рим, и они прекрасно сознают это. Так почему бы не вставить клин в еще не заделанный ими зазор? А именно — чьими-нибудь устами предложить принятие закона, по которому состав главных судов делился бы пополам между Сенатом и всадниками…

— Вбить клин! — отозвался Сцевола, у которого на мгновение даже перехватило дыхание. — Всадникам будет трудно найти убедительные доводы для того, чтобы отклонить это предложение. Для них оно столь же лестно, как осенение сенаторской оливковой ветвью. Что может быть честнее, чем разделить власть пополам? И в этом случае никто не сможет обвинить Сенат в том, что он пытается узурпировать судопроизводство!

— Н-да… — протянул Красс Оратор, усмехаясь. — И если Сенат выступает сомкнутым строем, то среди всадников всегда найдется несколько лелеющих честолюбивые планы попасть в Гостилиеву курию. Когда суд присяжных состоит сплошь из всадников, это не имеет значения, но если всадников в нем будет лишь половина, при помощи таких честолюбцев можно будет добиться перевеса в нашу пользу. Хитро придумано, Марк Ливий!

— У нас же всегда будет тот аргумент, — поддержал Агенобарб, — что мы, сенаторы, обладаем неоценимым юридическим опытом, и наше присутствие в судах благотворно скажется на их деятельности. Что ни говори, мы все-таки руководили судами на протяжении почти четырех веков. Конечно, в современных условиях, скажем мы, такого единовластия допускать нельзя, но и исключать Сенат из процесса судопроизводства тоже не следует!

Для Агенобарба, великого понтифика, подобный аргумент звучал вполне убедительно. Со времен своей судейской практики в Альбе Фуценции, когда еще был в силе lex Licinia Mucia, он сильно изменился, хотя Красс Оратор по-прежнему вызывал у него неприязнь. Здесь, однако, они стояли бок о бок, объединенные классовыми интересами — необходимостью защищать сословные привилегии.

— Логичное рассуждение! — просиял Антоний Оратор.

— Согласен, — поддержал Скавр и повернулся к Друзу. — Марк Ливий, ты сам намерен взяться за это в качестве претора или предложишь кому-то другому?

— Сам, но не в качестве претора, — ответил тот. — Я намерен выдвинуть свою кандидатуру на выборах народных трибунов.

Все в молчании изумленно воззрились на Друза.

— Это в твоем-то возрасте? — первым обрел дар речи Скавр.

— Мой возраст дает мне определенное преимущество, — спокойно отозвался Друз. — Хотя по возрасту мне впору быть претором, я решил баллотироваться в трибуны. Никому не придет в голову обвинить меня в незрелости, отсутствии опыта, излишней горячности, жажде славы — в том, что обычно движет другими кандидатами на эту должность.

— Тогда каковы же твои мотивы? — осторожно поинтересовался Красс.

— Стремление провести в жизнь кое-какие законы, — ответил тот все так же спокойно и собранно.

— Ты мог бы сделать это и будучи претором, — заметил Скавр.

— Да, но без той легкости и общего согласия, какими пользуется избранный плебсом трибун. С развитием Республики проведение законов стало уделом трибунов. Народное собрание наслаждается своей ролью законодателя. Так к чему нарушать статус-кво?

— Стало быть, у тебя на уме несколько законов… — проронил Сцевола.

— Да, это так.

— Опиши нам хотя бы в общих чертах, что это за законопроекты.

— Для начала я хочу вдвое увеличить численность Сената, — заявил Друз.

Это сообщение вновь было встречено общим молчанием и разинутыми ртами. Присутствующие напряглись.

— Марк Ливий, ты начинаешь походить на Гая Гракха. — В голосе Сцеволы прозвучало предупреждение.

— Я понимаю, отчего тебе так кажется, Квинт Муций. Суть же заключается в том, что я руководствуюсь стремлением усилить влияние Сената в правительстве. И мне достанет широты взглядов, чтобы использовать идеи Гая Гракха, если те способствуют достижению поставленной мною цели, — парировал Друз.

— Каким же образом введение всадников в состав Сената может способствовать усилению его могущества? — вмешался Красс.

— Именно такова была идея Гая Гракха. Я же предлагаю кое-что иное, — принялся объяснять тот. — Прежде всего, кто из вас не согласен с тем, что нынешний состав Сената недостаточен? Все меньше сенаторов посещают заседания, так что порою нам даже не удается собрать кворум. А если в придачу суды будут доукомплектованы сенаторами, у многих ли из нас достанет сил и на то, и на другое? Согласись, Луций Лициний, что даже в былые времена, когда в состав присяжных входили только члены нашего сословия, добрая половина или более того отказывались от исполнения возложенных на них судейских обязанностей. В отличие от Гая Гракха, который хотел пополнить Сенат за счет всадников, я предлагаю ввести в его состав новых представителей нашего же сенаторского сословия с незначительным добавлением всадников — чтобы они чувствовали себя польщенными. У всех нас есть дядья, двоюродные или троюродные младшие братья и дальние родственники, которые хотели бы войти в Сенат и достаточно состоятельны, чтобы себе это позволить, но не могут, так как он полностью укомплектован. Именно этих людей я ввел бы в первую очередь в качестве новых членов. Что касается всадников, то есть ли лучший способ превратить самых ярых противников Сената из их числа в наших союзников, нежели дать им сенаторский титул? Кандидатуры новых членов сената принимаются цензорами. В настоящий момент у нас нет для этого ни одного цензора, однако в апреле либо год спустя мы изберем двоих…

— Мне нравится эта мысль, — откликнулся Антоний Оратор.

— Какие еще законопроекты ты намерен выдвинуть? — спросил великий понтифик Агенобарб, пропустив мимо ушей замечание Друза насчет цензоров, ибо именно он, в паре с Крассом Оратором, должен был бы исполнять ныне эти обязанности.

— Пока не знаю, Гней Домиций, — туманно ответил Друз.

— Я так и думал, — фыркнул Агенобарб.

— Ну, возможно, на самом деле я знаю, — невинно улыбнулся Друз. — Но не готов изложить их перед столь высоким обществом. Однако будьте уверены, вам дана будет возможность высказать свое мнение по их поводу.

Агенобарб лишь скептически хмыкнул.

— Я бы хотел знать, Марк Ливий, как давно ты решил выдвинуть свою кандидатуру в народные трибуны? — вмешался Скавр. — Я не раз спрашивал себя, почему, будучи эдилом, ты не стремился выступать в Сенате. Видимо, ты приберегал свою тронную речь до лучших времен?

— Марк Эмилий, что ты такое говоришь? — в удивлении распахнул глаза Друз. — Эдилу ведь не о чем говорить перед Сенатом.

— Хм… — пожал плечами Скавр. — Мне нравится твой образ мыслей, Марк Ливий, и ты можешь рассчитывать на мою поддержку.

— И на мою! — подхватил Красс Оратор.

Вслед за ними и все остальные обещали поддержать Друза.

Друз не объявлял о выдвижении своей кандидатуры в трибуны до самого дня выборов. Обычно считавшийся рискованным, прием этот в данном случае блестяще оправдал себя. Это, во-первых, избавляло от необходимости отвечать на неприятные вопросы во время предвыборной кампании, а во-вторых, помогло представить все таким образом, будто при виде тех, кто баллотируется на эту должность, он, Друз, просто в ужасе схватился за голову и, чтобы хоть как-то скрасить картину, в последний момент, повинуясь внезапному побуждению, выдвинул свою кандидатуру. Самыми выдающимися среди прочих кандидатур были Сестий, Сауфей и Миниций — люди отнюдь не благородных фамилий и самых заурядных способностей. Имя Друза замыкало список из двадцати двух претендентов на это место.

Выборы прошли спокойно, при низкой активности голосующих. Последних явилось всего две тысячи — лишь небольшая часть от общего числа тех, кто должен был выразить свое мнение. Поскольку колодец комиций вмещал вдвое большее число людей, переносить голосование в некое более просторное сооружение вроде цирка Фламиния не пришлось. После того как все кандидатуры были объявлены, председатель уходящей в отставку коллегии народных трибунов открыл процедуру голосования, призвав избирателей разбиться по трибам. Консул Марк Перперна, из плебеев, исполнявший функции наблюдателя, внимательно следил за ходом приготовлений. Из-за малочисленности пришедших рабам, которые держали канаты, отделявшие одну трибу от другой, не пришлось отводить самым крупным из триб специально огороженные участки за пределами колодца комиций.

На выборах (в отличие, скажем, от плебисцита по поводу принятия какого-нибудь закона или судебного приговора) представители всех тридцати пяти триб голосовали одновременно, а не поочередно. Корзины, куда опускали надписанные восковые таблички для голосования, установлены были на временном помосте, сооруженном под той стороной трибуны, что была обращена внутрь колодца комиций. Место наверху было отведено уходящим в отставку народным трибунам, кандидатам в их преемники и консулу-наблюдателю.

Временный деревянный настил покрывал нижние ярусы колодца, скрывая их от взглядов присутствующих. Тридцать пять узких проходов круто поднимались вверх со дна колодца к тому месту, где стояли корзины. Канаты, протянутые поперек ярусов, отделяли одну трибу от другой, так что сверху все это походило на нарезанный кусками пирог. Каждый избиратель подходил к своему проходу, получал из рук стражников вощеную табличку, на мгновение останавливался, чтобы нацарапать на ней имя кандидата, после чего устремлялся вверх по настилу, к корзинам, и бросал туда табличку. Исполнив свой гражданский долг, он проходил дальше, в верхние ярусы, и покидал колодец через один из двух выходов, расположенных по обе стороны от трибуны. Однако те, у кого достало энергии и любопытства надеть тогу и явиться для голосования, обычно не уходили совсем, а оставались ждать результата на Нижнем Форуме, болтая, закусывая и наблюдая за ходом процедуры.

В течение всех выборов уходящие в отставку народные трибуны стояли в глубине уготованного им возвышения, баллотирующиеся кандидаты — перед ними, а у самого края трибуны сидели на скамье экс-председатель коллегии трибунов и консул-наблюдатель, с удобством следившие за происходящим.

Некоторые трибы (в особенности свои, городские) были в тот день представлены несколькими сотнями голосующих, тогда как другие — гораздо меньшим числом. С самых отдаленных окраин прибыли от силы дюжина или две избирателей. При всем том каждая, по сути дела, обладала лишь одним коллективным голосом — голосом большинства. Это обеспечивало сельским трибам непропорционально большой вес при голосовании, не соответствующий численности явившихся избирателей.

Как только какая-нибудь корзина наполнялась, ее убирали, чтобы пересчитать таблички, а на ее место ставили пустую. Подсчет велся за большим столом, установленным на верхнем ярусе, прямо под трибуной, на виду у консула-наблюдателя. Тридцать пять custodes — слушателей, которым поручался подсчет голосов, — и их помощники работали с разной нагрузкой, в зависимости от числа голосующих.

Когда часа за два до захода солнца все наконец было закончено, консул-наблюдатель огласил результаты перед теми, кто остался и теперь собрался вновь в помещении, уже не перегороженном канатами. Он дал также разрешение на публикацию итогов голосования. Лист пергамента с сообщением должны были вывесить на задней, обращенной к Форуму, стене трибуны, где в течение нескольких следующих дней с ним мог бы ознакомиться любой римлянин.

Новым председателем коллегии трибунов провозглашен был Марк Ливий Друз, избранный подавляющим большинством голосов. Предпочтение его кандидатуре отдали все тридцать пять триб — случай небывалый для подобных выборов. Миниций, Сестий и Сауфий также удостоились избрания в трибуны. А вместе с ними — еще шестеро совершенно безвестных кандидатов, чьи имена никому ничего не говорили и которых напрочь забыли спустя год, когда истек срок их полномочий. Друз же был рад, что не встретил среди остальных претендентов достойных соперников.

Коллегия народных трибунов занимала помещение в нижнем этаже Порциевой базилики, в том ее крыле, что находилось ближе к зданию Сената. Помещение представляло собой просторную комнату с непокрытыми полами, несколькими столами и табуретами, которая казалась теснее из-за разбросанных там и сям массивных колонн (базилика эта была старейшей среди всех, что явствовало из ее нелепой архитектуры). В те дни, когда заседания народного собрания не проводились или отменялись, народные трибуны собирались там и принимали приходивших к ним с просьбами, жалобами и предложениями.

Друз с нетерпением ожидал момента, когда он сможет приступить к исполнению новых обязанностей, а также дня, когда ему предстояло произнести в Сенате торжественную речь в качестве нового главы коллегии народных трибунов. Оппозиции со стороны старших сенатских чинов ему было не избежать. Ибо Филипп был переизбран младшим консулом (заместителем Секста Юлия Цезаря, первого представителя рода Юлиев на консульском посту за последние четыреста лет), а Цепион вновь стал претором — хотя и одним из восьми, а не из шести, как обычно. Порою Сенат решал, что шестерых преторов недостаточно; в тот год именно так и произошло.

Друз намеревался выступить со своими законопроектами первым, однако его опередили. Десятого декабря, едва успела закончиться официальная церемония введения в действие новой коллегии народных трибунов, Миниций, этот чурбан, ринулся вперед и пронзительным голосом провозгласил, что считает своим первейшим долгом предложить принятие закона, необходимость в котором давно назрела. До сих пор, верещал Миниций, дети, рожденные от брака между римским гражданином и неримлянкой, получали римское гражданство. Это неправильно: в результате развелось слишком много нечистокровных римлян! Чтобы оградить чистоту нации, продолжал вещать Миниций, необходимо принять закон, который отказывал бы в римском гражданстве детям от любых смешанных браков.

Принятие предложенного Миницием закона о гражданстве повергло Друза в глубокое разочарование. Судя по дружным крикам одобрения, которые сопутствовали этому, представители триб, обладающих правом голоса, в большинстве своем во что бы то ни стало стремились лишить гражданских прав тех, кого они считали ниже себя, а именно все остальное человечество.

Цепион, разумеется, поддержал предложенную меру, хотя в глубине души и не желал, чтобы подобный закон был принят. Совсем недавно он подружился с новым сенатором, единомышленником великого понтифика Агенобарба, которого тот, будучи цензором, включил в списки членов Сената. Новый знакомый носил внушительное имя Квинт Варий Север Гибрид Сукрон, однако предпочитал, чтобы его звали просто Квинтом Варием. Ибо Севером его прозвали за жестокость; «Гибрид» служило указанием на неримское происхождение одного из его родителей, а «Сукрон» всего-навсего означало, что он родился и вырос в городе Сукрон, в Ближней Испании. Едва ли имеющий право называться римлянином по крови, бывший для настоящих римлян чужеземцем в большей мере, чем любой италик, Квинт Варий был твердо намерен стать одним из величайших мужей Рима и не брезговал никакими средствами для достижения этой высокой цели, благо деньги (которыми его снабжали соотечественники-испанцы) позволяли.

Представленный Цепиону, Квинт Варий прилепился к нему более цепко, чем ракушка к дну корабля. Он оказался опытным льстецом, неутомимым в оказании знаков внимания и мелких услуг. И преуспел в своих стараниях больше, чем мог надеяться, ибо, сам того не зная, превознес Цепиона до таких высот, на какие тот в былые времена возносил Друза.

Не все друзья Цепиона привечали Квинта Вария. Луций Марций Филипп был к нему благосклонен, так как тот всегда с готовностью протягивал руку помощи, если кандидат в консулы испытывал финансовые затруднения, и делал это безвозмездно. Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок, напротив, возненавидел Квинта Вария с первого взгляда.

— Квинт Сервилий, как ты терпишь рядом с собой этого подлеца? — как-то раз не выдержал Поросенок. — Говорю тебе: если бы Квинт Варий находился в Риме в момент смерти моего отца, я бы поверил заключению доктора Афинодора и точно знал, кто отравил великого Метелла Нумидийского!

В другой раз он же заявил великому понтифику Агенобарбу (отчего тот в изумлении открыл рот и не нашелся, что ответить):

— С какими гнусными личностями, вроде этого Квинта Вария, ты знаешься! Нет, в самом деле: кончится тем, что ты прославишься как покровитель сводников, мошенников и прочих подонков.

Однако далеко не все столь ясно видели внутреннюю сущность Квинта Вария. В глазах простаков и людей несведущих он был просто расчудесным человеком. Прежде всего благодаря своей приятной внешности: высокий, хорошо сложенный, с горящими глазами и правильными чертами лица, он подкупал какой-то мужественной красотой. Он также умел внушить доверие — но только с глазу на глаз, в личном общении. Ибо ораторские его способности оставляли желать лучшего, а испанский акцент был столь силен, что Квинт Варий, по совету Цепиона, брал уроки дикции. И покуда он был всецело поглощен этой работой над собой, все наперебой обсуждали, что же он за фрукт.

— Человек редкой рассудительности, — говорил Цепион.

— Паразит и сводник, — считал Друз.

— Щедрый и обаятельный, — отзывался Филипп.

— Скользкий, как плевок, — возражал Поросенок.

— Ценный партнер, — утверждал великий понтифик Агенобарб.

— Не римлянин, одно слово… — презрительно обронил принцепс Сената Скавр.

Разумеется, у обаятельного, рассудительного, ценного Квинта Вария новый lex Minicia de liberie, поставивший под вопрос его гражданство, вызвал крайнее беспокойство. Однако Цепион, как выяснилось, оказался способен проявлять невероятное упорство. Никакие настояния не могли убедить его не поддерживать этот закон.

— Тебе не о чем беспокоиться, Квинт Варий, — говорил Цепион своему новому другу. — Действие этого закона не распространяется на прошлое.

Друз был напуган принятием этого закона, пожалуй, сильнее всех, хотя по его поведению никто бы этого не сказал. Он считал это свежайшим доказательством того, что общество, по крайней мере в самом Риме, было по-прежнему настроено против предоставления гражданских прав кому бы то ни было извне.

— Придется мне перестроить свою законодательную программу, — сказал он Силону во время одного из его визитов в конце года. — Введение всеобщего избирательного права нужно отложить до окончания моего срока полномочий в качестве трибуна. Я думал с этого начать, но теперь вижу, что не могу.

— Ты никогда не преуспеешь в этом, — ответил Силон, качая головой. — Они тебе не позволят.

— Нет, преуспею! Они сами, добровольно, позволят мне это сделать, — упорствовал Друз, как никогда прежде полный решимости настоять на своем.

— Что ж… Тогда могу сообщить тебе одну утешительную весть, чтобы чуть подсластить пилюлю, — улыбнулся Силон. — Я переговорил с другими италийскими предводителями, и все они как один настроены так же, как и я: если тебе удастся добиться причисления нас к римлянам, то все италики, получившие право голоса, перейдут в твое подчинение. Мы разработали что-то вроде присяги и будем приводить к ней народ до конца лета. Поэтому, может быть, и к лучшему, что ты не смог начать сразу с принятия закона о всеобщем избирательном праве.

Друз даже покраснел от удовольствия, не веря собственным ушам. Не просто множество, а целая нация союзников!

Проведение в жизнь своей программы он начал с выдвижения законопроекта о разделении судебной власти между Сенатом и сословием всадников. Затем, отдельной мерой, предложено было расширить состав Сената. Однако внес он эти предложения не на народном собрании, а в Сенате, попросив полномочий и официального одобрения предложенных мер для последующей ратификации законопроектов собранием.

— Я не демагог, — заявил он, выступая перед притихшими рядами сенаторов в Гостилиевой курии. — В моем лице вы видите народного трибуна будущего: человека, чей возраст и опыт позволяют ему видеть, что традиционные методы — единственно верные. Человека, который будет до последнего вздоха защищать решения Сената. Ни одна моя инициатива не явится для вас неприятным сюрпризом, поскольку до выдвижения на комициях все они будут обсуждены с вами. Никогда я не попрошу у вас поддержки для того, что было бы ниже вашего достоинства, как никогда и сам не опущусь до недостойного дела. Ибо я сын народного трибуна, относившегося к своему долгу подобно мне, сын человека, которому довелось быть консулом и цензором, сын того, кто в Македонии дал столь решительный отпор противнику, что был увенчан лаврами победителя. Я потомок Эмилия Павла, Сципиона Африканского, Ливия Салинатора. Я происхожу из древнего рода и достаточно умудрен опытом для той должности, которую ныне занимаю. Здесь, в этих стенах, где собрались представители древних и славных фамилий, находится источник римского права, римского правительства, римской государственности. Именно перед этим собранием я хочу выступить в первую очередь, в надежде, что присутствующим здесь отцам нации достанет мудрости и прозорливости признать все, что я предлагаю, логичным, разумным и необходимым.

Окончание его речи встречено было аплодисментами, искренность которых мог оценить лишь тот, кто воочию видел плоды деяний таких трибунов, как Сатурнин. Однако на сей раз перед ними стоял народный трибун совсем другого склада: прежде всего сенатор и лишь затем — слуга народа.

Оба оставляющих свой пост консула, равно как и преторы, уходящие в отставку, были людьми достаточно либеральными и свободомыслящими, так что с их стороны законопроекты, которые были предложены Друзом, оппозиции не встретили. Консулы, избранные на смену прежним, подавали меньше надежд. Однако Секст Цезарь высказался в поддержку предложенных мер, Филипп подчинился большинству, и лишь Цепион обрушился на Друза — впрочем, никто не придал этому большого значения, зная, как тот относится к своему бывшему родственнику.

Основного противоборства Друз ожидал на заседании народного собрания, но и там все прошло гладко. Возможно, потому, что оба законопроекта выдвинуты были в ходе одного слушания, и определенная группа всадников — которым ранее место в Сенате было напрочь заказано из-за ограниченной численности этого правящего органа — клюнула на приманку, заложенную во второй части предложения. Разделить места в судах пополам показалось им справедливым требованием, тем более что решающий, пятьдесят первый голос в каждом случае оставлялся за всадниками (в обмен на предоставление сенаторам председательского кресла). Ничья честь, таким образом, не ущемлялась.

Все усилия Друза были явно направлены на достижение согласия между двумя сословиями — сенаторов и всадников, на их сплочение ради грядущих перемен. При этом он публично называл имя виновника того, что эти два сословия в недавнем прошлом оказались разделены искусственным барьером:

— Главная вина за это искусственное, если не сказать сильнее, разделение лежит на Гае Семпронии Гракхе. Ибо кто такие суть члены сенаторских родов, не получившие места в Сенате, как не те же всадники? Если у них хватает денег, но места в Сенате уже заняты другими представителями их семейства, то во время переписи их зачисляют в смежное сословие. А значит, сенаторы и всадники принадлежат к единому высшему классу! В одном и том же семействе можно встретить представителей обоих сословий. Действия людей, подобных Гаю Гракху, — продолжал он, — не заслуживают ни восхищения, ни одобрения. Однако нет ничего зазорного в том, чтобы воспользоваться тем немногим из их программы, что заслуживало восхищения и одобрения. К примеру, именно Гракх первым предложил расширить состав Сената. Однако общая атмосфера того времени (в частности, противодействие моего отца) и противоречивость идей Гракха помешали проведению в жизнь этой инициативы. И вот я, сын моего отца, ныне воскрешаю ее, поскольку вижу, сколь полезна и благотворна была бы подобная мера сегодня. Рим растет, а вместе с ним растут и гражданские требования, предъявляемые к каждому римлянину нашей общественной жизнью. Однако водоем, в котором приходится отлавливать государственных мужей для нужд общества, зарос, зацвел и нуждается в струе чистой воды. Предлагаемые мною меры как раз и призваны это сделать — в интересах обоих сословий, обеих пород рыбы, населяющих сей водоем.

Сдвоенный законопроект принят был после Нового года, в январе, несмотря на возражения младшего консула Филиппа и Цепиона, одного из римских преторов. Начало было положено, и теперь Друз мог вздохнуть с облегчением. Пока он еще не оттолкнул никого из своих потенциальных союзников, и все шло гладко, хотя, конечно, полагать, что и впредь все будет обстоять столь же благополучно, было бы излишней самонадеянностью.

* * *

В начале марта Друз выступил в Сенате с речью об общественном земельном фонде, ager publicus. Он вполне отдавал себе отчет в том, что изначальная личина при этом спадет с его лица, открыв консерваторам, как опасен может быть сын одного из них. Но он был уверен в своих силах, ибо до этого успел перетянуть на свою сторону принцепса Сената Скавра, Красса Оратора и Сцеволу. А если ему удалось убедить их, то и победа в Сенате — вещь вполне ему посильная.

Никогда прежде Друз не представал перед аудиторией таким сдержанным, собранным, подтянутым. Перемена в его манере держаться и говорить с первых же слов привлекла всеобщее внимание, дав понять, что готовится нечто особенное.

— Среди нас укоренилось зло, — начал Друз, стоя возле бронзовых дверей (которые специально попросил закрыть), и обвел взглядом поочередно всех присутствующих, словно обращаясь к каждому лично. — Огромное зло. Зло, порожденное нами самими на горе себе, причем, как водится, из лучших побуждений. Из уважения к предкам я не стану клеймить тех, кто способствовал укорененению этого зла, и бросать тень на наших предшественников, заседавших в этих славных стенах. Так что же это за зло? Общественное землевладение, отцы-основатели! Да, это настоящее зло! Мы отобрали лучшие земли у наших италийских, сицилийских и зарубежных врагов, дав им название общественного земельного фонда Рима. И все это в уверенности, что тем самым мы приумножаем благосостояние всех римлян и гарантируем им с помощью этого земельного богатства дополнительные блага. Но обернулось все иначе, не так ли? Вместо того чтобы сохранить исходный размер земельных наделов, мы решили слить их в более крупные, дабы уменьшить бремя забот наших государственных служащих, которые ведают их арендой, и избежать превращения римского правительства в нечто подобное тому бюрократическому аппарату, который существовал в Греции. Но тем самым мы лишь сделали общественное землевладение непривлекательным для земледельцев, напугав их размерами наделов и взимаемой арендной платы. В результате общественные земли оказались в руках богачей, которым по карману эта огромная арендная плата и которые в силах использовать эти земли таким образом, какой диктуется самими размерами наделов. И ныне эти земли, некогда кормившие всю Италию, пришли в упадок и почти не обрабатываются.

Под устремленными на него взглядами государственных мужей Друз почувствовал, как сердце у него в груди словно стало биться медленнее и дыхание затруднилось. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать выступление в прежнем спокойно-суровом тоне. Однако никто пока его не перебивал. Добрый знак: значит, они еще не пресытились его речью, и нужно дальше внушать им свои мысли!

— Но это, отцы-основатели, было лишь началом зла. Такую картину застал еще Тиберий Гракх, когда, объезжая латифундии в Этрурии, он обнаружил, что все работы выполняются чужеземными рабами, а не добрыми земледельцами Италии и Рима. То же самое предстало глазам Гая Гракха, когда десять лет спустя тот стал преемником своего брата. То же ныне открылось мне. Но я не Гракх и не считаю доводы братьев достаточными для того, чтобы ломать весь наш привычный уклад и традиции. И во времена Гракхов я был бы сторонником моего отца! — Он вновь обвел проникновенным, полным искренности взглядом ряды слушателей. — Да-да! В те времена правда была на его стороне. Однако времена изменились, и под воздействием различных факторов развитие общественного землевладения приобрело характер злокачественной опухоли. Прежде всего я имею в виду нашу провинцию Азия, где Гай Гракх официально предоставил частным лицам право взимать налоги и десятину. В Италии это практиковалось и прежде, однако суммы, получаемые откупщиками, никогда не были столь значительными. Вследствие того, что нас, сенаторов, заставили сложить свои полномочия в этом вопросе, мы стали свидетелями усилившейся роли некоторых фракций внутри сословия всадников, против чего отчаянно боролась мудрая администрация провинции. Логическим завершением этого процесса стал суд над почтенным консуляром Публием Рутилием Руфом, на котором нам — римским сенаторам! — дали понять, что нам не следует совать нос в дела всадников. Я начал бороться против подобной тактики запугивания, для начала заставив всадников поделить с сенатом руководство судами и расширив состав Сената. Однако со злом еще не покончено…

По лицам сенаторов Друз понял, что упоминание о дяде. Публии Рутилии Руфе, и лестный отзыв о прозорливости Квинта Муция Сцеволы в качестве администратора провинции Азия сыграли в его пользу. Вдохновленный, он заговорил с новой энергией:

— К прежнему злу прибавилось новое. Многие ли из вас знают, достопочтенные сенаторы, о чем я хочу сказать? Вряд ли. Я имею в виду зло, порожденное Гаем Марием, — хотя я и далек от того, чтобы обвинять в сознательном вредительстве этого выдающегося мужа, шесть раз избиравшегося консулом. В том-то и беда, что в момент своего рождения зло вовсе не является злом. Оно — ответ на некую потребность, следствие изменений, сдвигов в балансе власти. Итак, мы остались без солдат. А почему? Среди прочих причин есть одна, неотделимая от вопроса об общественном землевладении. Я имею в виду то обстоятельство, что с появлением последнего множество мелких землевладельцев оказались согнанными со своей земли, а вследствие этого сократилась рождаемость и сыновья их перестали пополнять нашу армию. И тогда Гай Марий сделал то единственное, что способен был сделать в то время: начал набирать в армию capite censi, неимущих, и главным образом из безземельных семей, то есть из числа тех, у кого нет денег купить себе снаряжение и, более того, вообще нет ни гроша за душой!

Друз умолк. Затем заговорил вновь — на сей раз так тихо, что всем сидящим в зале пришлось податься вперед, чтобы слышать его. Все глаза были по-прежнему устремлены на оратора.

— Солдатский заработок скуден, — продолжал тот. — Добыча, захваченная после разгрома германцев, оказалась смехотворной. Гай Марий и его преемники научили рекрутов из числа обнищавшего населения отличать клинок меча от рукояти, обучили их чувству собственного достоинства, отличающему настоящего римлянина. И в этом я совершенно солидарен с Гаем Марием. Но теперь мы не имеем права швырнуть этих людей обратно, на городские задворки и в сельские лачуги. Ибо поступить так — значило бы собственными руками взрастить совершенно новое зло: массу обученных военному искусству людей, у которых нет денег, зато есть масса времени и в душе растет сознание обиды на то, как с ними обращаются люди нашего класса. Гай Марий предложил решить эту проблему, предоставив ветеранам из неимущих зарубежные общественные земли. Прошлогоднему городскому претору Гаю Юлию Цезарю выпала нелегкая задача расселять их на островах у африканского побережья. Я полагаю — и прошу относиться к моему мнению лишь как к стремлению предотвратить ожидающее нас мрачное будущее, — что Гай Марий был прав и что нам следует продолжать расселение ветеранов на общественных землях в зарубежных римских владениях.

Друз по-прежнему не сходил с места, избранного им для произнесения речи, и ясно видел, как при одном упоминании имени Гая Мария лица некоторых сенаторов помрачнели. Сам же Марий, сидевший в первом ряду, среди консуляров, остался к этому упоминанию совершенно безучастен и сохранял редкое спокойствие. В среднем ярусе на противоположной стороне, лицом к Марию, сидел экс-претор Луций Корнелий Сулла, недавно вернувшийся из Киликии, где он исполнял обязанности временного наместника. Сулла жадно ловил каждое слово Друза.

— Однако все это не способно покончить с самым близким и непосредственным источником зла — ager publicus в Италии и Сицилии, — продолжал оратор. — Необходимо что-то делать! Ибо покуда это зло не изжито, оно будет разъедать наши моральные устои, нашу этику, наше духовное здоровье, самые основы нашего существования. В настоящее время общественные земли в Италии принадлежат тем из нас и всадников, кто заинтересован в латифундиях, пастбищном хозяйстве. В Сицилии — крупным поставщикам ячменя, которые в большинстве своем спокойно живут в Риме, предоставив ведение хозяйства своим управляющим и рабам. На ваш взгляд, достаточно ли стабильно подобное положение вещей? Тогда примите во внимание следующее: еще с тех пор, как Тиберий и Гай Семпронии Гракхи заронили в нас эту мысль, ager publicus Италии и Сицилии лежат в ожидании, когда их искромсают на куски и расхватают. Насколько благородными людьми проявят себя грядущие полководцы? Удовольствуются ли они, подобно Гаю Марию, расселением своих ветеранов на зарубежных территориях или станут обольщать солдат посулами дать им италийские земли? Достанет ли благородства у будущих народных трибунов? Не выступит ли на сцену новый Сатурнин, который постарается привлечь низы обещанием земельных наделов в Этрурии, Кампании, Умбрии, Сицилии? Можно ли положиться на благородство плутократов будущих времен? Не может ли случиться так, что размеры общественных наделов будут еще увеличены, так что в итоге один или двое-трое человек завладеют половиной Италии или Сицилии? Ибо какой смысл называть общественные земли собственностью государства, если государство отдает их на откуп и те, кто стоит у кормила государственной власти, могут законодательным путем присвоить себе право поступать с этими землями, как им вздумается?!

Сенаторы зашевелились. Друз набрал полную грудь воздуха, широко расставил ноги и приступил к заключительной части:

— Нужно покончить с этим раз и навсегда, говорю я вам! Ликвидировать так называемые общественные земли Италии и Сицилии. Давайте здесь, сейчас наберемся мужества и сделаем то, что должно было быть сделано уже давно: разделим все общественные владения на мелкие наделы и раздадим их беднякам, ветеранам армии и вообще всем, кто того достоин! Давайте начнем с членов богатейших аристократических родов: выделим каждому из сидящих здесь его десять югеров из общественных земель. Выделим каждому римскому гражданину его десять югеров! Для одних это ничтожно мало, для других же — богатство, какого у них никогда еще не было. Раздайте землю, говорю я, всю до последней пяди! Не оставляйте ничего алчным людям, которые придут за нами, чтобы они не смогли уничтожить нас, наш класс, наше достояние. Да не достанется им ничего, кроме неба да объедков! Я поклялся приложить все силы, чтобы так и произошло! И я постараюсь добиться того, чтобы после меня от общественных земель не осталось ничего, кроме неудобиц на болотах. И не потому, что я забочусь о достойных и о бедняках. Не потому, что я беспокоюсь о судьбе наших солдат-ветеранов. И не потому, что я завидую присутствующим здесь и их собратьям из сословия всадников, кому отданы были на откуп эти земли. А потому — и это единственная побудительная причина, — что римские общественные земли таят в себе будущую катастрофу, покуда они лежат без дела в ожидании какого-нибудь полководца, который решит раздать их своим войскам вместо пенсии, какого-нибудь трибуна-демагога, который с помощью их раздела вздумает обеспечить себе власть над Римом, или нескольких плутократов, которые поймут, что, присвоив эти земли, они обеспечат себе владение половиной Италии или Сицилии!

Сенаторы выслушали Друза, и речь его заставила их призадуматься. По крайней мере в этом он преуспел. Даже Филипп не нашелся что возразить. Цепион хотел было выступить, но Секст Цезарь отказал ему в слове, бросив, что на сегодня уже сказано достаточно и заседание продолжится завтра.

— Ты хорошо говорил, Марк Ливий, — сказал Марий Друзу, направляясь к выходу. — Продолжай отстаивать свою программу в том же духе — и ты станешь первым в истории народным трибуном, за которым пойдет Сенат.

Но настоящим сюрпризом для Друза стало то, что по выходе с заседания к нему подошел Луций Корнелий Сулла, с которым он был едва знаком и который выглядел словно бы возмужавшим после своего возвращения из экспедиции.

— Я только недавно вернулся с Востока, Марк Ливий, — обратился к нему Сулла, — и хотел бы услышать все в подробностях. Я имею в виду два законопроекта, которые ты уже провел, и все твои идеи касательно общественного землевладения.

Сулла действительно был очень заинтересован, ибо был одним из тех немногих присутствовавших при речи Друза, у кого хватило проницательности понять, что перед ними не радикал-реформатор, а, напротив, сугубый консерватор, озабоченный прежде всего сохранением прав и привилегий своего класса.

Дойдя до колодца комиций, они остановились, и Сулла принялся жадно впитывать суждения Друза. Время от времени он прерывал собеседника вопросом, и тогда трибун подробно отвечал, радуясь, что хоть один из патрицианского рода Корнелиев расположен был слушать то, в чем остальные его сородичи однозначно усмотрели бы лишь предательство. В конце продолжительной беседы Сулла протянул Друзу руку, с улыбкой поблагодарил от всей души и заверил:

— Я буду голосовать за тебя в Сенате, пусть даже в народном собрании мне это сделать не дано.

Они направились обратно к Палатинскому холму. Однако продолжить обмен мнениями в более теплой обстановке, за кувшином доброго вина, ни один из них другому не предложил: той симпатии, которая располагала бы к подобному приглашению, не возникло. Перед домом Друза новый союзник хлопнул его на прощание по спине и двинулся вниз по склону холма. Сулле не терпелось поговорить с сыном, чьи советы он начинал ценить все больше, хотя зрелой мудрости в них, Луций Корнелий сознавал, не было ни на грош. Сулла-младший служил ему чем-то вроде резонатора и в этом качестве — при отсутствии многочисленных сторонников — был совершенно незаменим.

Однако по возвращении домой Луция Корнелия Суллу ждало тревожное известие: сын слег с сильнейшей простудой. Кроме того, доложили ему, его ожидал посетитель со срочным сообщением. Однако первая весть напрочь вытеснила из головы Суллы вторую, и он поспешил не в кабинет, а в гостиную, где Элия уложила его сына, решив, что душная тесная спальня — неподходящее место для больного. Войдя туда, Луций Корнелий встретил лихорадочный, но полный обожания взгляд юноши, хлюпавшего носом, и утешающим тоном произнес:

— Если ты будешь усердно лечиться, все пройдет недели через две, если нет — примерно через столько же. Так что доверь лучше Элии заниматься твоим лечением, мой тебе совет.

Затем Луций Корнелий прошел к себе в кабинет, озабоченно гадая, кто бы и с чем мог к нему пожаловать. Вряд ли какой-нибудь клиент, ибо щедростью он не славился. Редкие посетители бывали обычно солдатами или сотниками, которых ему когда-то доводилось встречать и походя облагодетельствовать. Он зачастую приглашал их навестить его в Риме, но мало кому оставлял адрес.

Таинственным посетителем оказался Метробий. И как он сразу не догадался?! Верный признак того, насколько последняя экспедиция сказалась на его умственных способностях… Сколько же сейчас Метробию? Тридцать два, должно быть, или тридцать три. Куда уходят годы? В забвение… Однако Метробий как будто даже не изменился и, кажется, по-прежнему был полностью к его услугам (свидетельством чему мог служить его приветственный поцелуй).

Вдруг Суллу пронизала дрожь. В последний раз Метробий посетил их дом, когда умерла Юлилла. Молодой человек не приносил с собой счастья, хотя и полагал, что любовь — достойная замена счастью. Для Суллы же любовь ничему не могла служить заменой. Он решительно отстранился от Метробия и уселся за стол, после чего отрывисто бросил:

— Тебе не следовало приходить сюда.

Метробий вздохнул, грациозно опустился на стул, предназначенный для клиентов, поднял на Суллу свои чудесные темные глаза, полные печали, и произнес:

— Я знаю, Луций Корнелий. Но я все же тебе не чужой! Ты добился для меня гражданства без статуса вольноотпущенного — и теперь официально я Луций Корнелий Метробий, из рода Корнелиев. И коли уж на то пошло, то я думаю, твой управляющий скорее обеспокоен нерегулярностью моих появлений в этом доме, нежели наоборот. Уверяю тебя: я не делаю и не говорю ничего такого, что могло бы повредить твоей драгоценной репутации! Ни друзьям, ни коллегам по театру, ни моим любовникам, ни твоим слугам… Ты должен мне верить!

— Я знаю, Метробий, и благодарен тебе. — Сулла прогнал невольно навернувшиеся на глаза слезы, поднялся и направился к полке, где у него хранилось вино. — Выпьешь стаканчик?

— Не откажусь.

Луций Корнелий поставил серебряный кубок на стол перед Метробием, затем обнял его за плечи и, стоя рядом, прильнул щекой к густой черной шевелюре. Однако прежде чем тот успел обнять его в ответ, Сулла высвободился и вновь уселся по другую сторону стола, спросив при этом:

— Так что за срочное дело привело тебя ко мне?

— Тебе знаком человек по имени Цензорин? — вместо ответа спросил его Метробий.

— Который? Мерзкий Гай Марций Цензорин-младший или другой — богатый завсегдатай Форума с притязаниями на сенаторский титул?

— Второй. Я и не знал, что ты так хорошо знаком со своими римскими согражданами, Луций Корнелий.

— С момента нашей с тобой последней встречи я успел побыть в должности городского претора. Эта работа заполнила многие пробелы.

— Не сомневаюсь.

— Так что же этот второй Цензорин?

— Он собирается выдвинуть против тебя обвинение в государственной измене: в том, что ты, будучи на Востоке, принял от парфян крупную взятку — в обмен на предательство интересов Рима.

— О боги! — Сулла вытаращил глаза от неожиданности. — Я и не думал, что кого-то в Риме так интересуют мои приключения на Востоке! В Сенате от меня даже не потребовали полного отчета об экспедиции. И вдруг этот Цензорин… Откуда ему знать, что происходило хотя бы за пределами Форума, а не то что к востоку от Евфрата? И откуда это известно тебе, раз до меня не доходило никаких слухов?

— Он любитель буффонады и развлекается тем, что устраивает вечеринки с участием актеров, преимущественно трагиков, — с улыбкой поведал Метробий тоном, в котором не было и тени уважения к тому, о ком он говорил. — Я тоже посещаю эти вечеринки. Нет, Луций Корнелий, не подумай ничего плохого: он вовсе не мой любовник! Я его презираю, но люблю вечеринки — хотя, увы, таких, какие в свое время устраивал ты, ныне не сыщешь. Однако у Цензорина все проходит вполне сносно. Там собирается примерно одно и то же общество, которое мне приятно, и подают хорошую еду и вино. Однако последние несколько месяцев у Цензорина появляются довольно странные личности. И еще он похваляется новым моноклем из чистого изумруда, какого ему ни за что бы не купить, даже если у него и достаточно денег, чтобы выплатить сенаторский ценз. Это камень, достойный Птолемея, а не какого-нибудь завсегдатая Римского Форума.

— Как любопытно! — процедил Сулла, потягивая вино. — Похоже, мне стоит заняться этим Цензорином — до того, как он организует суд надо мной. У тебя есть какие-нибудь догадки?

— Полагаю, он состоит на службе у… видимо, у парфян или еще каких-нибудь восточных правителей. Его странные гости явно происходят с Востока: в одеждах, расшитых золотом и усыпанных камнями, и с карманами, полными денег, которые они с готовностью опускают в каждую протянутую руку.

— Нет, это не парфяне, — решительно возразил Сулла. — Происходящее к западу от Евфрата их совершенно не беспокоит, это мне доподлинно известно. Это или Митридат Понтийский, или царь Армении, Тигран. Я склоняюсь к первому. Что ж, выходит, сначала Гай Марий, а теперь и я вызвали в Понте изрядное беспокойство? И похоже, меня они опасаются больше, чем Мария! Все оттого, что я встретился с Тиграном и заключил договор с сатрапами царя Парфянского. Прекрасно, прекрасно!

— Что ты будешь делать? — встревоженно спросил Метробий.

— О, обо мне не беспокойся, — энергично произнес Сулла, поднимаясь, чтобы поплотнее притворить оконные ставни. — Вовремя предупредить — значит заранее вооружить. Я выжду, пока Цензорин сделает свой ход, и затем…

— Что затем?

— Я заставлю его пожалеть о том, что он родился на свет. — Сулла ощерился в злобной улыбке, затем, запирая одну за другой обе двери, ведущие из кабинета, добавил: — А пока, моя единственная любовь, раз уж поздно что-либо исправлять и ты явился ко мне, я не могу отпустить тебя, не прикоснувшись к тебе еще хоть раз.

— И я бы не позволил себе уйти… Ты помнишь наши счастливые годы? — мечтательно спросил Метробий, пока они стояли, обнявшись.

— Тебя в нелепой желтой юбке и алую краску, стекающую по твоим ногам? — улыбнулся Сулла, одной рукой ощущая знакомую строптивость черной шевелюры, а другой скользя по стройной спине.

— И тебя в парике из живых змей…

— Что ж, я ведь был Медузой!

— Поверь мне, ты был похож на нее как две капли!

— Ты слишком много говоришь.

Метробий вышел от Суллы лишь спустя час с лишним. Визит этот не привлек ничьего внимания. Своей неизменно ласковой и любящей Элии Сулла поведал, что только что в конфиденциальной обстановке услышал весть о грозящем ему суде по обвинению в государственной измене.

— О, Луций Корнелий!.. — вырвалось у той.

— Не волнуйся, дорогая, — успокоил ее Сулла. — Ничего страшного не произойдет, это я тебе обещаю.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — с тревогой спросила она.

— Поверь мне, жена, я давно себя не чувствовал так прекрасно и не был в таком расположении слиться с тобою… Иди же скорей в постель! — проворковал он, обнимая ее за талию.

* * *

Сулле не пришлось наводить дальнейших справок о Цензорине, ибо на следующий же день тот сам нанес первый удар. Он явился к городскому претору Квинту Помпею Руфу и потребовал привлечь к ответу Луция Корнелия Суллу за мзду, принятую тем от парфян в обмен на предательство интересов Рима.

— У тебя есть доказательства? — строго спросил претор.

— Есть.

— Тогда вкратце изложи мне их суть.

— Пока я не стану оглашать их, Квинт Помпей. А в суде покажу все, что мне известно. Речь идет не о наложении штрафа, а о деянии, наказуемом казнью. К тому же по закону я не обязан излагать все подробности до возбуждения дела, — ответил Цензорин, оглаживая пальцами под тогой драгоценный изумруд, слишком дорогой, чтобы оставить его дома, и чересчур заметный, чтобы носить его открыто.

— Что ж, хорошо, — жестко отозвался претор. — Я велю председателю созвать суд, через три дня возле Курциева пруда.

Он проследил, как Цензорин, повернувшись, почти вприпрыжку удалился в сторону Аргилета. Затем, обратившись к своему помощнику, младшему сенатору из рода Фанния, промолвил:

— Посиди за меня. Мне нужно отлучиться по одному делу.

Луция Корнелия Суллу он обнаружил в таверне на Новой улице. Разыскать того оказалось не столь уж сложной задачей — нужно было лишь знать, кого расспросить, а хороший городской претор это знает. Собутыльником Суллы оказался не кто иной, как сам принцепс Сената Скавр — один из немногих в Сенате, кто заинтересовался подробностями экспедиции Суллы на Восток. Они сидели за маленьким столиком в глубине таверны, которая пользовалась популярностью среди сенаторов как удобное место встреч. Тем не менее глаза хозяина полезли на лоб, когда к двум уже сидящим мужам в парадных тогах присоединился третий. Подумать только: сам принцепс Сената и два городских претора в его заведении!

— Вина и воды, Клоатий, — кинул на ходу хозяину Помпей Руф. — И гляди, чтобы было неразбавленное!

— Что именно: вино или вода? — наивно поинтересовался тот.

— И то и другое, стервец, а не то я упеку тебя куда надо! — ухмыльнулся претор и подсел к двум собеседникам.

— Цензорин? — угадал Сулла по лицу вновь пришедшего.

— В самую точку… — подтвердил тот. — Должно быть, у тебя лучшие осведомители. Для меня же это явилось полной неожиданностью.

— Да, осведомители у меня неплохие, — улыбнулся Сулла, которому нравился Квинт Помпей. — Обвинение в государственной измене?

— Да, в измене. Он говорит, у него есть доказательства…

— То же самое говорили те, кто засудил Публия Рутилия Руфа.

— Я лично верю этому так же, как и тому, что улицы Бардули вымощены золотом, — буркнул претор, выбрав для примера самый заштатный городишко во всей Италии.

— И я тоже, — вставил Сулла.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Помпей Руф, беря из рук кабатчика заказанные вино и воду, и тут же поднял на того возмущенный взгляд. — И то и другое просто отрава! Ах ты, змея!

— Попробуйте найти на Новой улице что-нибудь получше! — парировал хозяин и поспешил ретироваться туда, где ему были бы не слышны протесты посетителя.

— Нет, я сам со всем управлюсь, — ответил между тем Сулла, по виду которого никак нельзя было сказать, чтобы он переживал.

— Я назначил слушание через три дня у Курциева пруда. К счастью, теперь действует закон Ливия, так что половина судей будут сенаторы. Это гораздо лучше, чем предстать перед одними всадниками. Им ненавистен сенатор, которому удалось разбогатеть за счет других. Для себя же они оставляют это право! — с отвращением промолвил Помпей Руф.

— Но почему слушание будет в суде по делам о государственной измене, а не в суде, занимающемся делами о мздоимстве? — спросил Скавр. — Ведь он обвиняет Суллу в получении взятки?

— Цензорин утверждает, что взятка эта была дана за раскрытие намерений и действий Рима на Востоке, — отозвался претор.

— Я вернулся оттуда с договором, — сообщил Сулла вновь пришедшему.

— Это правда. И с каким! — горячо подхватил Скавр.

— Сенат ратифицирует его? — осведомился Луций Корнелий.

— Обязательно. Это тебе обещает Эмилий Скавр!

— Я слышал, тебе удалось заставить парфян и царя Армении глядеть на тебя снизу вверх, — усмехнулся городской претор. — Молодец, Луций Корнелий! Так им и надо, этим заносчивым восточным правителям!

— Думаю, Луций Корнелий намерен пойти по стопам Попилия Лената: в следующий раз он очертит круг, через который те не посмеют переступить. — Улыбка на губах принцепса Сената вдруг сменилась жесткой складкой. — Что меня действительно интересует, так это откуда у Цензорина сведения о событиях, происшедших за тысячи миль отсюда, на берегах Евфрата.

— Полагаю, он действует по подсказке одного из восточных правителей, — осторожно заметил Сулла, не зная, по-прежнему ли принцепс сената придерживается того мнения, что царь Понта опасности для Рима не представляет.

— Митридата Понтийского? — тут же отреагировал Скавр.

— Если бы это было так, ты бы огорчился? — усмехнулся Сулла.

— Я привык верить в чужую добропорядочность, Луций Корнелий, но я не слепой. — Скавр поднялся из-за стола, кинул подошедшему трактирщику несколько денариев и приказал: — Поднеси-ка этим еще из твоих запасов.

Клоатий хотел было ответить шуткой, но Скавр уже отвернулся и пошел прочь, чертя пальцем что-то в воздухе.

— Чудной старикан! — весело проговорил хозяин, ставя на стол новую емкость с вином. — Что бы мы без него делали?

Сулла и Помпей Руф уселись поудобнее и продолжали беседу.

— У тебя разве сегодня свободный день? — спросил Сулла.

— Я оставил заниматься делами в трибунале Фанния-младшего. Ему пойдет на пользу общение со склочным римским людом, который приходит ко мне на прием.

Некоторое время они в молчании потягивали вино, которое на самом деле было не таким уж плохим. Неловкости в общении, несмотря на уход Скавра, они не чувствовали. Первым нарушил задумчивое молчание Помпей Руф:

— Луций Корнелий, ты собираешься выдвигать свою кандидатуру в консулы в конце года?

— Вряд ли, — посерьезнев, отозвался Сулла. — Я хотел это сделать, надеясь, что заключенный мною выгодный для Рима договор с парфянами произведет здесь фурор. Но Форум даже не шелохнулся при этом известии, не говоря уже об этом болоте, Сенате. Так что теперь у меня остается единственная возможность: подкуп избирателей. Однако, на мой взгляд, это было бы пустой тратой денег. Рутилий Луп и подобные ему в состоянии предложить им за их голоса вдесятеро больше.

— Я тоже хотел бы стать консулом, — так же серьезно проговорил городской претор, — но сомневаюсь, что мое происхождение мне это позволит: я родом из Пицена.

— Но ведь выбрали же тебя претором, — широко раскрыл глаза от удивления Сулла. — Это что-нибудь да значит!

— Тебя выбрали на тот же пост два года назад, однако ты считаешь свои шансы невысокими, — возразил Помпей Руф. — А коли уж бывший претор, патриций из рода Корнелиев, не верит в свой успех на выборах, то на что надеяться мне, хотя и не совсем безродному, но провинциалу?

— Верно, я из рода Корнелиев. Но моя фамилия не Сципион, и Эмилий Павел не приходится мне дедом. К тому же я никогда не был хорошим оратором, и до того, как я стал городским претором, завсегдатаи Форума не отличили бы меня от какого-нибудь евнуха. Все свои надежды я возлагал на этот исторический пакт с парфянами и на то, что мне первым среди римских полководцев удалось побывать к востоку от Евфрата. Однако все взгляды сосредоточены не на мне, а на Друзе и его деяниях.

— Если он решит баллотироваться в консулы, то пройдет.

— Он бы выиграл, даже если против него выставили бы кандидатуры Сципиона Африканского и Сципиона Эмилиана. И признаюсь, Квинт Помпей, я и сам восхищен тем, что делает Друз.

— И я тоже, Луций Корнелий.

— Ты полагаешь, он прав?

— Да.

— Верно. Я тоже так думаю.

За столом снова воцарилось молчание. Остальные посетители таверны с почтительным любопытством пялились на двух государственных мужей в парадных тогах.

— А как ты посмотришь на то, — вновь заговорил Помпей Руф, вертя в руках пустой кубок, — чтобы подождать еще пару лет и баллотироваться вместе со мной? Мы с тобой оба городские преторы, оба военные и имеем хороший послужной список, оба немолоды и оба располагаем кое-какими средствами. Избирателям такой союз наверняка придется по нраву, так как обещает хорошее взаимодействие между консулом и заместителем. Вместе, думаю, шансы у нас окажутся выше, чем поодиночке. Что ты на это скажешь, Луций Корнелий?

Взгляд Суллы остановился на багровом лице Помпея Руфа, его ярко-голубых глазах, неправильных, чуть кельтских чертах, копне вьющихся рыжих волос. После короткой паузы Луций Корнелий произнес:

— Я скажу, что мы бы составили превосходную пару! Двое рыжих с разных флангов Сената: любо-дорого посмотреть! Такой союз способен завоевать симпатии нашего придирчивого, капризного электората. Они любители поострить — а что может быть лучшей мишенью для острот, чем двое консулов одной масти и статей, но из разных конюшен? — Сулла протянул собеседнику руку. — Так мы и сделаем! К счастью, седины или лысины, которые испортили бы весь эффект, ни у одного из нас нет, друг.

— Значит, договорились, Луций Корнелий! — Помпей Руф стиснул протянутую ему руку и просиял.

— Договорились, — подтвердил Сулла, вдохновленный мыслью воспользоваться для достижения своей цели богатством нового союзника. — Кстати, у тебя ведь есть сын?

— Есть.

— Сколько ему?

— В этом году будет двадцать один.

— Он уже помолвлен с кем-нибудь?

— Пока нет, а что?

— У меня есть дочь. Патрицианка, как по отцовской, так и по материнской линиям. В июне, после того как мы выдвинем наши кандидатуры на выборах, ей исполнится восемнадцать. Ты бы согласился тогда, чтобы я выдал ее за твоего сына?

— Еще бы, Луций Корнелий!

— Приданое ей обеспечено. Ее дед перед смертью завещал ей сорок талантов серебра — больше миллиона сестерциев. Этого достаточно, не так ли?

Помпей Руф с готовностью кивнул и добавил:

— А о нашем намерении баллотироваться вместе мы объявим на Форуме уже сейчас, идет?

— Отличная мысль! Это самый верный способ приучить избирателей к нашим кандидатурам, так что, когда придет время, они проголосуют за нас автоматически…

— Ага! — вдруг прервал их беседу чей-то голос.

Это оказался Гай Марий. Пройдя мимо разинувших рты пьянчуг, он направился прямо к столику Суллы и Руфа, уселся и заговорил:

— Наш уважаемый принцепс Сената сказал, что я найду тебя тут, Луций Корнелий. — Марий обернулся к трактирщику и попросил: — Принеси-ка мне, Клоатий, твоего обычного уксуса!

— Сейчас, — отозвался тот и, видя, что кувшин на столе сиятельных собеседников уже почти пуст, добавил: — Что вы, италики, можете понимать в вине?

— Клоатий! — усмехнулся Марий. — Попридержи язык и следи за своим поведением!

Когда с обменом любезностями было покончено, вновь пришедший перешел к делу:

— Я хотел бы знать, как вы оба относитесь к новым законам Ливия?

— Тут мы единодушны, — ответил Сулла.

После своего возвращения из путешествия он несколько раз пытался встретиться с Марием, но великий государственный муж оказался совершенно недостижим. У Суллы не было оснований полагать, что тот намеренно избегал его: видимо, время для визитов всякий раз выбиралось невпопад. Тем не менее после последней неудачи Сулла поклялся, что больше попыток предпринимать не станет. В результате он так до сих пор и не поведал Марию, что с ним произошло на Востоке.

— И каково же ваше единодушное мнение? — настаивал Марий, словно не замечая обиды в голосе Суллы.

— Они справедливы.

— Прекрасно, — отозвался Марий, откидываясь назад, чтобы дать Клоатию поставить на стол наполненный кувшин. — Так вот: сейчас Ливию важен каждый сторонник для того, чтобы провести законопроект о земле. И я обещал ему вербовать их от его имени.

— Желаю успеха, — произнес Сулла, не найдя ничего лучшего.

— Ты хороший городской претор, Помпей Руф, — повернулся Гай Марий к собеседнику Суллы. — Собираешься баллотироваться в консулы?

— Именно об этом мы с Луцием Корнелием только что говорили! — воскликнул тот. — Мы намерены с ним баллотироваться вдвоем через три года.

— Умно придумано! — похвалил Марий, мигом уловив суть, и рассмеялся. — Отличная пара! Пусть достанет у вас решимости. Если союз ваш не распадется, вы с легкостью победите на выборах.

— Мы тоже так считаем, — откликнулся Помпей Руф. — И решили скрепить наш союз браком между нашими детьми.

— Вот как? — Марий приподнял бровь.

— Да, я собираюсь выдать дочь за его сына, — словно оправдываясь, подтвердил Сулла.

«И отчего я чувствую себя не в своей тарелке в присутствии этого человека? — спрашивал себя Луций Корнелий. — Характер ли Мария тому виной или собственная моя неуверенность?»

Однако Марий в ответ на последнее заявление вздохнул с явным облегчением и почти вскричал от радости:

— Прекрасно! Ах как все тогда замечательно устраивается! Это решает фамильную дилемму. Все — и Юлия, и Элия, и Аврелия — будут просто счастливы!

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Сулла.

— Моего сына и твою дочь, — как всегда бестактно рубанул тот. — Они, похоже, слишком нравятся друг другу. Но покойный Цезарь завещал, чтобы двоюродные братья и сестры не женились между собой. И я с ним вполне согласен. Тем не менее мой отпрыск и твоя дочь успели надавать друг другу абсурдных клятв.

Это известие поразило Суллу как гром среди ясного неба. Он никогда не задумывался о возможности такого союза и так редко общался с дочерью, что та ни разу не сказала ему ничего о Марии-младшем.

— Ага… Я, видно, слишком часто бываю в отъездах, Гай Марий. Я всегда это подозревал, — произнес он наконец.

Помпей Руф, в некоторой растерянности прислушивавшийся к этому разговору, прочистил горло и робко вставил:

— Если возникли какие-то осложнения, Луций Корнелий, то не волнуйся насчет задуманной нами помолвки.

— Никаких осложнений, Квинт Помпей! — решительно заверил его Сулла. — Они двоюродные брат и сестра и росли вместе — не более того. Как ты, должно быть, уловил из слов Гая Мария, мы с ним никогда не имели в виду подобного брака. И наш с тобой сегодняшний уговор чудесно решает дело. Ты согласен, Гай Марий?

— И вправду, Луций Корнелий: довольно смешения патрицианской крови и браков между двоюродными братьями и сестрами. Покойный Цезарь был бы против.

— У тебя есть на примете невеста для Мария-младшего? — полюбопытствовал Сулла.

— Да. Дочь Квинта Муция Сцеволы года через четыре достигнет совершеннолетия. Я уже прощупал почву, и ее отец не возражает. — Марий не мог сдержать довольного смешка. — Быть может, я и италийский деревенщина, по-гречески не разумеющий, но редкий римский аристократ не соблазнился бы размером наследства, которое в один прекрасный день достанется моему сыну.

— Справедливо! — также со смехом подтвердил Сулла. — Так что мне остается лишь найти жену своему сыну, причем не среди дочерей Аврелии.

— Как насчет дочерей Цепиона? — злокозненно предложил Марий. — Только подумай, какую за ними дадут бездну золота!

— А что, это мысль, Гай Марий. Их ведь две, и живут они в доме Марка Ливия?

— Именно так. Юлия прочила старшую из них в жены Марию-младшему, но я придерживаюсь мнения, что с политической точки зрения ему гораздо выгоднее будет взять за себя какую-нибудь дочку из рода Муциев. У тебя же иная ситуация, Луций Корнелий. Для твоего сына идеальной парой была бы какая-нибудь Сервилия.

— Да, пожалуй, так. Я подыщу ему подходящую невесту.

* * *

Однако мысли о женитьбе сына вылетели из головы Суллы, стоило ему сказать дочери, что она помолвлена с сыном Квинта Помпея Руфа. Корнелия, доказав, что она истинная дочь Юлиллы, мигом ударилась в крик и уже не умолкала.

— Можешь верещать сколько тебе угодно, — холодно промолвил Сулла. — Это тебе не поможет, девочка моя. Ты поступишь, как тебе говорят, и выйдешь за того, кого я тебе укажу!

— Ступай, Луций Корнелий! — взмолилась Элия. — Тебя хотел видеть сын. Позволь мне самой заняться Корнелией, прошу тебя!

Все еще кипя от гнева, Сулла прошел к сыну. Простуда у того никак не проходила. Все тело юноши ломило, его мучил мокрый кашель.

— Ничего, это пройдет, сын! — утешал Луций Корнелий Сулла, садясь на край постели и целуя больного в лоб. — Погода стоит неважная, но в этой комнате тепло и хорошо.

— Кто там визжит? — хрипло спросил Сулла-младший.

— Твоя сестра, чтоб ей провалиться…

— Из-за чего? — озабоченно спросил тот — он любил сестру.

— Я только что сообщил ей, что отдам ее замуж за сына Квинта Помпея Руфа. А она, похоже, надеялась выйти за своего двоюродного братца, Мария-младшего.

— Как?! Мы ведь все думали, что она станет женой Мария-младшего! — потрясенно воскликнул сын.

— Да ни у кого и в уме этого не было! Твой покойный предок, Цезарь, был против браков между родственниками. И Гай Марий его в этом поддерживает. Я придерживаюсь того же убеждения. Постой… — Сулла нахмурился. — Уж не хочешь ли ты сказать, что думал взять в жены одну из дочек семейства Юлия?

— Что?! Лию или Ю-ю?.. — Сулла-младший от души рассмеялся, затем закашлялся и, лишь выплюнув мокроту, смог наконец произнести: — Нет, папа, что ты! Надо же такое вообразить! Кого ты мне прочишь в невесты?

— Пока не знаю, сын. Одно могу тебе обещать: прежде я спрошу, нравится ли она тебе, — заверил Луций Корнелий Сулла.

— Но Корнелию ты не стал спрашивать…

— Она женщина, — пожал плечами отец, — а женщинам не дано право выбора. Они поступают так, как им говорят. Единственное соображение, которым руководствуется pater families, подбирая дочери партию, — это чтобы замужество ее способствовало его собственной карьере или карьере сына. А иначе зачем кормить и одевать дочерей на протяжении восемнадцати лет? Им приходится обеспечивать хорошее приданое, однако для семьи, из которой они уходят, это добро потеряно. Нет, мой сын, единственный прок от дочерей — обеспечить себе продвижение с помощью их выгодного замужества. Хотя сейчас, слыша верещание твоей сестры, я подумываю о том, что в прежние времена правильно делали, выбрасывая новорожденных девчонок в Тибр.

— Нет, это несправедливо, папа!

— Почему? — удивился Луций Корнелий Сулла неожиданному сопротивлению сына. — Женщины — низшие существа. Их жизни ткутся из грубой, простой нити, а не из самого Времени и ничего не значат для мира. Они не творят историю, не управляют государством. Мы содержим их, потому что это наша обязанность. Ограждаем от невзгод, бедности, ответственности. Вот почему — если только смерть не унесла их во младенческом возрасте — они живут обычно дольше мужчин. Взамен мы, мужчины, требуем от них подчинения и уважения.

— Понимаю, — сказал Сулла-младший, принимая объяснение отца в той форме, какую тот и старался ему придать: как простую констатацию факта.

— А теперь мне пора, у меня есть дела, — произнес отец, вставая. — Ты ешь что-нибудь?

— Ем кое-что… Но мне трудно глотать.

— Я еще зайду к тебе попозже.

— Только, смотри, не забудь, папа. Я буду ждать…

«Прежде всего нужно успокоиться, — сказал себе Луций Корнелий Сулла, — и готовиться к выходу в гости». Квинт Помпей Руф, которому не терпелось поскорее завязать дружеские отношения с семейством нового союзника, пригласил их на ужин. К счастью, Сулла не обещал привести с собою дочь. Как сообщила ему убитым голосом Элия, та перестала кричать и плакать, но теперь заперлась у себя в спальне и сказала, что объявляет голодовку. Ничто не могло подействовать на Суллу хуже, чем эта новость. В глазах его загорелся ледяной огонь.

— Я положу этому конец! — прорычал он и, прежде чем Элия успела помешать ему, устремился к спальне дочери.

Ворвавшись в комнату, он выволок упирающуюся в ужасе Корнелию за волосы из постели и начал отвешивать ей хлесткие пощечины одну за другой. Девушка даже не кричала, а издавала какой-то почти неразличимый уху высокий писк, напуганная не столько физическим насилием над собою, сколько страшным выражением, которое застыло на лице ее отца. Наконец тот швырнул ее на пол, точно куклу.

— Не делай больше этого, девочка, — проговорил он после паузы уже спокойным голосом. — Не надо грозить мне голодовкой. Если уж на то пошло, то ты только избавила бы меня от хлопот. Твоя мать почти уморила себя голодом. Но уж поверь: тебе такого со мной сделать не удастся! Можешь голодать или давиться той едой, которую я буду насильно заталкивать тебе в глотку, как крестьянин гусю. Но ты у меня выйдешь замуж за Помпея Руфа-младшего, причем с улыбкой на устах и радостной песней. А иначе я убью тебя. Ты слышала? Убью!

Лицо Корнелии пылало, под глазами набухали синяки, разбитые губы опухли. Однако сердце ее саднило гораздо сильнее, чем лицо. Никогда за всю прежнюю жизнь не доводилось ей узнать такой жестокости, не приходилось бояться отца и беспокоиться за свою безопасность.

— Я слышала, отец, — прошептала она.

Элия ожидала снаружи. Лицо ее было мокро от слез. Но едва она сделала движение, чтобы войти в спальню, как Сулла грубо схватил ее за руку и потащил прочь.

— Прошу тебя, Луций Корнелий, пусти! Умоляю! — заклинала его Элия, разрываясь между страхом и болью.

— Оставь ее. Пусть побудет одна, — отрезал он.

— Я должна к ней пойти! Я ей сейчас нужна!

— Она останется в своей комнате, и никто не смеет к ней входить!

— Тогда позволь мне хоть остаться дома, пожалуйста!

Не в силах удержаться, Элия разрыдалась еще сильнее. Сулла почувствовал, что гнев его иссякает. Сердце в груди неистово колотилось, и к глазам тоже подступали слезы — те, что льются после нервного срыва, а не от горя. Он глубоко втянул в себя воздух и резким, чуть дрожащим голосом проговорил:

— Хорошо, оставайся. Я в одиночку буду изображать счастливое семейство на переговорах о помолвке. Но не вздумай к ней входить, Элия, а не то я расправлюсь с тобой так же, как с ней!

И он один отправился в гости к Квинту Помпею Руфу на Палатинский холм и произвел приятное впечатление на семейство городского претора, включая и его женскую половину, которую приводила в возбуждение одна мысль, что Квинт-младший женится на дочке патрицианских родов Юлиев и Корнелиев. Сам жених оказался приятным зеленоглазым юношей, высоким и стройным, с каштановыми волосами. Однако Сулла быстро определил, что умственными способностями тот и вполовину не мог тягаться с отцом. Это, впрочем, было только к лучшему. Сыну предстояло в свое время занять должность консула (если только для начала ее займет его отец), растить с Корнелией рыжеволосых ребятишек и стать отличным мужем, верным и заботливым. «В сущности, — улыбаясь своим мыслям, подумал Сулла, — Квинт Помпей-младший, хоть дочь наверняка откажется это признать, будет ей намного лучшей парой, чем этот испорченный и наглый щенок, Марий-младший».

Поскольку в душе члены семейства Помпея Руфа оставались людьми провинциальными, званый ужин закончился еще до наступления темноты, хоть темнело зимой в Риме рано. До возвращения домой Сулле необходимо было обделать еще одно дельце. Он в раздумье остановился на ступенях, ведущих вниз, к Новой улице, и хмуро глядел вдаль. Идти к Метробию было далеко да и небезопасно. Где же еще ему скоротать оставшееся время?

Ответ пришел, как только взгляд его упал на туманный склон, различавшийся вдалеке. Ну конечно же, к Аврелии! Гай Юлий Цезарь был снова в отлучке, в Азии. Так почему бы не нанести ей визит? Он быстро сбежал по лестнице, точно помолодев, и устремился кратчайшим путем к ее дому.

Его впустил управляющий Евтих — хотя и без особой радости. Аврелия приняла его примерно так же.

— Твои дети не спят? — поинтересовался Сулла.

— К несчастью, — кисло улыбнулась она. — Я, похоже, родила не жаворонков, а сов. Они ненавидят укладываться в постель и ненавидят вставать.

— Так пригласи их сюда, — посоветовал он, присаживаясь на кушетку. — Нет лучшего общества, чем родные дети.

— Ты прав, Луций Корнелий, — просияла Аврелия.

Она привела детей и усадила их в дальнем углу: двух долговязых девочек, которым вскоре предстояло вступить в пору совершеннолетия, и такого же долговязого мальчика помладше. А сама вновь присоединилась к своему гостю. Слуга поставил рядом с Суллой вино, однако тот, не обратив на это внимания, решил продолжить беседу:

— Я рад снова тебя видеть.

— А я — тебя.

— И похоже, радости на сей раз больше, чем во время нашей последней встречи, верно?

— Ах вот ты о чем! — рассмеялась она. — У меня тогда была серьезная размолвка с мужем.

— Я это понял. Но из-за чего? Свет не видел более верной и непорочной жены, чем ты, — уж мне ли этого не знать!

— Он вовсе не подозревал меня в неверности или порочности. Разногласия между нами больше… теоретические.

— Теоретические? — широко ухмыльнулся Сулла.

— Ему не нравятся здешняя обстановка, соседи. Не нравится, что я веду себя как владелица крупного имения. Не нравится Луций Декумий. Не нравится, как я воспитываю наших детей, которые разговаривают на местном наречии так же свободно, как и по-латыни, а еще знают греческий, арамейский, иврит, три галльских наречия и ликийский.

— Ликийский?..

— У нас на третьем этаже поселилась ликийская семья. А дети ходят, где им заблагорассудится, не говоря уже о том, что чужеземные слова они подхватывают с той же легкостью, что камешки на морском берегу. До этого я и не знала, что у ликийцев есть свой язык, причем страшно древний.

— У вас с Гаем Юлием были сильные разногласия?

— Достаточно сильные, — сжала губы она.

— И все это усугублялось тем, что ты умеешь постоять за себя совсем не по-женски, как это не принято в Риме? — предположил Сулла, в памяти которого еще свежа была расправа, учиненная им над дочерью за то, что та пыталась вести себя именно таким образом.

Однако Аврелия была Аврелией. Ее невозможно мерить чужими мерками — столь сильны были ее чары. О ее своенравии говорили повсюду скорее с восхищением, чем с осуждением.

— Да, я сумела отстоять свою правоту. Да так, что муж оказался посрамленным. — Она вдруг опечалилась. — И это-то самое худшее, Луций Корнелий, надеюсь, ты понимаешь? Ни один мужчина его положения не может терпеть, чтобы жена одерживала над ним верх. Поэтому он изобразил полное отсутствие ко мне интереса и не желает даже реванша, несмотря на все мои попытки расшевелить его. О боги!..

— Он разлюбил тебя?

— Не думаю, хотя и хотела бы этого. Это намного облегчило бы ему пребывание здесь.

— Значит, теперь ты ходишь в тоге победителя…

— Боюсь, что да.

— Тебе следовало родиться мужчиной, Аврелия, — умудренно кивнул он. — Никогда еще так ясно я этого не осознавал.

— Ты прав, Луций Корнелий.

— Теперь он был рад отправиться в Азию, а ты после его отъезда вздохнула с облегчением?

— Ты опять прав.

Разговор перескочил на приключения Суллы во время путешествия на Восток. При этом у него объявился еще один благодарный слушатель: юный Цезарь пристроился на кушетке за спиной у матери и жадно слушал рассказы о встречах гостя с Митридатом, Тиграном и парфянскими послами.

Мальчику должно было скоро исполниться девять лет. Сулла не мог оторвать взора от его красивого лица, столь похожего на юного Суллу — и в то же время совершенно не похожего. Юный Цезарь вышел из возраста, когда без конца задают вопросы, и уже умел внимательно и вдумчиво слушать. Он неподвижно сидел, приникнув к матери, глаза его сияли, губы были приоткрыты, а на лице отражался быстрый, переменчивый бег его мыслей.

Когда Луций Корнелий Сулла закончил свое повествование, мальчик принялся расспрашивать его, обнаруживая в своих вопросах большую проницательность, чем Скавр, и большую осведомленность, чем Марий, не говоря уже об интересе, которого у него оказалось больше, чем у них двоих, вместе взятых. «Откуда он может во всем этом разбираться?» — спрашивал себя Сулла, разговаривая с девятилетним мальчишкой так, как говорил бы со Скавром и Марием. Заинтригованный, он наконец сам решил в свою очередь спросить юного Цезаря:

— Как ты полагаешь, что последует?

— Война с Митридатом Понтийским и Тиграном, — не раздумывая ответил тот.

— А почему не с парфянами?

— Нет, с ними войны еще долго не будет. Но если мы победим Понт и Армению, то эти страны окажутся в нашем лагере, и тогда парфяне обеспокоятся, как сейчас Митридат и Тигран.

— Абсолютно верно, юный Цезарь, — кивнул Луций Корнелий.

Они проговорили так еще с час, после чего Сулла встал и откланялся, потрепав на прощание своего малолетнего собеседника по голове. Аврелия проводила гостя до двери, по пути дав знак Евтиху, чтобы тот вел детей спать.

— Как твои домашние? — спросила она, когда он уже открыл дверь в ночь, которая до сих пор бурлила людьми.

— Сулла-младший лежит с сильной простудой, а у Корнелии с лицом не в порядке…

— Насчет простуды понятно, а что случилось с девочкой?

— Я ее избил.

— Понятно. И за что же?

— Они с молодым Марием, видишь ли, вздумали пожениться, а я уже обещал ее выдать за сына Квинта Помпея Руфа. И она решила доказать свою независимость, уморив себя голодом.

— Ecastor!.. Думаю, бедная девочка даже не знала об усилиях, которые предпринимала для этого ее мать?

— Не знала.

— Но теперь-то знает?

— Разумеется.

— Что ж… я немного знакома с молодым человеком, о котором ты говоришь, и уверена, что она с ним будет много счастливее, чем с Марием-младшим.

— Я считаю точно так же! — рассмеялся Сулла.

— А что Гай Марий?

— Он тоже не желает для своего отпрыска этого брака. Он прочит Марию-младшему дочку Сцеволы.

— Он получит ее для сына без больших сложностей, — рассудила Аврелия и поприветствовала какую-то подошедшую к ним женщину: — Ave, Турпилия!

Женщина, похоже, хотела переговорить с Аврелией. Сулла воспользовался этим, чтобы окончательно откланяться, предоставив женщинам беседовать друг с другом, и растаял в темноте. Он не боялся в одиночку разгуливать ночью по этим местам. Аврелия тоже не беспокоилась за него. Единственное, что ей показалось странным, — это то, что вместо того, чтобы спускаться вниз, к Форуму и Палатинскому холму, он направился вверх по улице Патрициев. Направлялся же Сулла к дому Цензорина, который проживал в респектабельном районе, населенном всадниками. Но все же не настолько респектабельном, чтобы жители его могли позволить себе носить дорогие изумрудные линзы.

Привратник в доме Цензорина поначалу не хотел его впускать, но Сулла умел обращаться с этой породой людей. Он так свирепо глянул на того, что в голове слуги словно бы щелкнула какая-то задвижка, и он машинально распахнул дверь перед грозным гостем. Все с той же угрожающей улыбкой на лице Сулла прошел по узкому коридору в гостиную и остановился, озираясь по сторонам. Слуга же поспешил на поиски хозяина.

Жилище Цензорина выглядело изнутри очень мило. Фрески на стенах были совсем свежие и изображали — в новомодном стиле, в красных тонах — мифологические сцены с Агамемноном и Ахиллом. Изображение обрамляли расписные темно-зеленые панели с нарисованными на них агатами. Пол был выложен цветной мозаикой. Темно-лиловые занавеси явно происходили из Тира, а кушетки были устланы прекрасными, шитыми золотом покрывалами ручной работы. Вовсе недурно для среднего представителя сословия всадников.

— Чего тебе угодно? — раздался резкий голос Цензорина, который выскочил из внутренних помещений, возмущенный вторжением чужака и недосмотром слуги.

— Мне нужен твой изумруд, — спокойно отозвался Сулла.

— Мой… что?

— Ты прекрасно слышал, Цензорин. Изумруд, данный тебе посланцами Митридата Понтийского.

— Митридата Понтийского? Я не знаю, о чем ты. У меня нет никакого изумруда!

— Врешь, есть! Отдай его мне!

У Цензорина в горле словно застрял ком, лицо побагровело, затем побелело.

— Давай сюда изумруд, ну!

— Ты получишь от меня только приговор и ссылку!

Не успел Цензорин шевельнуться, как Сулла шагнул к нему вплотную и положил руки ему на плечи. Со стороны могло показаться, что они слились в любовном объятии. Однако руки Суллы вовсе не были руками любовника: словно стальные клещи они впились в плоть противника, терзая ее.

— Послушай, презренный червь, — вновь заговорил Сулла спокойно, почти любовно. — Мне случалось убивать и гораздо более достойных противников, чем ты. Не смей являться в суд, а не то тебе конец. Я не шучу. Сними свои смехотворные обвинения, иначе ты будешь мертвее легендарного Геракла. Мертвее, чем женщина со свернутой шеей под скалами Цирцей. Мертвее, чем тысяча зарубленных германцев. Мертвее любого, кто вздумает мне угрожать. Мертвее Митридата, которого я тоже убью, если решу, что так надо. Можешь передать это ему при встрече. Он поверит. Он помнит, как убегал, поджавши хвост, из Каппадокии, когда я велел ему убираться. Потому что он знал, что я не шучу. И ты это тоже теперь знаешь, верно?

Цензорин ничего не ответил и даже не пытался освободиться от железной хватки страшного гостя. Неподвижный, почти окаменевший, с судорожно вырывающимся из груди дыханием, он в упор глядел в лицо Суллы, точно видел его впервые, и не знал, что же ему делать. Рука гостя скользнула ему под тунику, где нащупала предмет, привязанный к концу длинного ремешка. Вторая рука нырнула еще ниже и впилась Цензорину в мошонку. Тот завизжал, как собака, через которую переехала повозка. Пальцы Суллы порвали ремешок, словно нитку. Он сжал в ладони драгоценный камень, вынул его и сунул себе в тогу. На визг хозяина дома никто не прибежал. Сулла повернулся и направился к выходу.

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше! — воскликнул он, стоя на пороге, и рассмеялся так, что даже захлопнувшаяся дверь не могла заглушить в ушах Цензорина этот жуткий смех.

* * *

Позабыв о своем гневе, вызванном своеволием дочери, Луций Корнелий Сулла с легким сердцем спешил домой, и на лице его играла счастливая улыбка. Однако радостное настроение мгновенно испарилось, стоило ему лишь отворить родную дверь. Вместо притихшего дома и спящих домочадцев он обнаружил зажженные светильники, толпу неизвестных молодых людей и плачущего управляющего.

— Что случилось? — встревоженно обратился Сулла к последнему.

— Твой сын, Луций Корнелий… — начал было тот, но осекся.

Не дожидаясь продолжения, Сулла бросился в большую комнату, где лежал больной юноша. У дверей его встретила Элия, закутанная в шаль.

— Что с ним? — спросил Сулла, хватая и встряхивая ее.

— Мальчик очень болен, — прошептала она. — Два часа назад мне пришлось послать за лекарями.

Протиснувшись между лекарей, Сулла шагнул вперед и очутился рядом с ложем сына. Лицо отца выражало благодушие и покой, когда он обратился к юноше:

— Что же, сын, ты так всех пугаешь?

— Отец! — просияв, воскликнул Сулла-младший.

— Так что с тобой?

— Мне так холодно, отец… Ты не против, если я при посторонних буду называть тебя папой?

— Конечно, не против!

— Холод… и боль. Просто ужас…

— Где, сынок?

— Здесь, в груди, папа… Такой холод!

Сын дышал учащенно, с трудом, из груди его вырывался хрип. Это слишком напоминало пародию на сцену смерти в исполнении Метелла Нумидийского, поэтому Сулле трудно было поверить в реальность происходящего. И все же сын его, похоже, действительно умирал. Но ведь это невозможно!

— Не говори ничего, сынок. Хочешь лечь? — спросил он, видя, что доктора приподняли юношу и теперь тот находился в сидячем положении.

— Я не могу дышать лежа… — Глаза сына, обведенные черными кругами, смотрели на него умоляюще. — Папа, пожалуйста, не уходи! Побудь со мною!

— Я с тобой, Луций. И никуда не уйду.

Однако как только представилась возможность, Сулла отвел в сторону Афинодора Сикула, чтобы расспросить его о болезни сына.

— Воспаление легких, Луций Корнелий, — объяснил ему тот. — С этим недугом всегда трудно бороться, а в данном случае особенно.

— Почему?

— Я боюсь, у твоего сына затронуто сердце… Мы в точности не знаем, в чем заключается важность сердца, но, видимо, оно помогает деятельности печени. Легкие юноши разбухли, часть наполнившей их мокроты устремилась в оболочку, окутывающую сердце, заполнила ее и сдавила само сердце… — Вид у Афинодора Сикула был испуганный, ибо он оказался в ситуации, когда ему необходимо заплатить за свою славу признанием, что в данном случае больной безнадежен. — Диагноз неутешительный, Луций Корнелий. Боюсь, что ни я, ни кто-либо другой не сможет помочь…

Внешне Сулла воспринял это известие спокойно. Кроме того, он обладал особым чутьем, которое подсказывало ему, когда человек лжет, а когда говорит правду. И сейчас он знал, что врач с ним совершенно искренен и что, если бы мог, он непременно вылечил бы его дитя. Перед ним стоял хороший врач, а не шарлатан, подобный большинству из них: достаточно вспомнить, как он установил причину смерти Свинки. Но любое тело бывает подвержено порою недугам такого масштаба, что доктора, со всеми их ланцетами, клистирами, припарками, присыпками и травами, оказываются бессильны. Тогда остается надеяться лишь на удачу. А от его сына, Сулла это чувствовал, везение отвернулось. Фортуна не желала более печься о нем.

Сулла вернулся к постели больного и сел, сбросив на пол подушки и заняв их место. Теперь сын покоился в его объятиях.

— Ах, папа! Так гораздо лучше… Не оставляй меня!

— Что ты, сын. Я не сдвинусь с этого места. Я люблю тебя больше всего на свете.

Так они просидели много часов подряд. Сулла баюкал сына, припав щекой к его влажным волосам, вслушиваясь в натужное дыхание, порою прерывавшееся конвульсиями, когда тот задыхался от приступов боли. Юношу невозможно уже было убедить, чтобы он откашливался: это было для него слишком мучительно, почти невыносимо. Пить он тоже отказывался. Обметанные, пересохшие губы его растрескались, язык распух и потемнел. Время от времени он принимался что-то говорить, в основном обращаясь к отцу. Однако голос его становился все слабее, речи все неразборчивее и бессмысленнее, пока наконец бормотание не превратилось в бред — блуждание больного разума в непостижимом мире.

Еще тридцать часов спустя он испустил дух в объятиях отца. Все это время Сулла-старший не шевелился, если только сын не просил его о чем-нибудь. Руки его онемели. Он ничего не ел и не пил, не справлял естественных нужд, однако потребности во всем этом тоже не чувствовал. Важнее всего для него было сидеть вот так, поддерживая угасающего сына. Последним утешением для него было бы, если бы в момент смерти Сулла-младший узнал его, но тот все так же оставался в забытьи, далеко от этой комнаты и обнимающих его отцовских рук.

Луций Корнелий Сулла умел внушать страх. И теперь врачи, трепеща от ужаса, осторожно высвободили из его рук бездыханное тело сына, помогли отцу подняться на ноги, а покойного вновь уложили на кровать. Впрочем, на сей раз хозяин дома не давал окружающим никакого повода для страхов, а, напротив, вел себя как образец разумности и спокойствия. Когда напряженные плечи его расслабились, и он немного отдохнул, Сулла помог обмыть сына и обрядить в парадную детскую тогу (тот совсем немного не дожил до декабря, когда ему, по достижении совершеннолетия, должны были вручить взрослую тогу).

Пока плачущие слуги меняли постельное белье, Сулла держал безжизненное тело юноши на руках, затем опустил его на чистые простыни, поправил мертвые руки, прижав их к бокам, двумя монетами закрыл сыну глаза, а третью вложил в рот — в уплату за тот последний путь, в который его повезет на своем челне Харон.

Элия все эти ужасные часы тоже не сдвинулась с места и простояла в дверях комнаты. Теперь Сулла обнял ее за плечи, подвел к табурету, поставленному подле кровати, и усадил, чтобы она могла на прощание вдоволь наглядеться на того, кого знала еще младенцем и любила как родного ребенка. Корнелия, на чье лицо было страшно смотреть, тоже стояла неподалеку. Проститься с покойным пришли Гай Марий, Юлия, Аврелия… Всех их хозяин дома приветствовал совершенно здраво, принимал соболезнования, даже улыбался в ответ и ровным, хорошо поставленным голосом отвечал на их сбивчивые расспросы. Некоторое время спустя он вдруг произнес:

— Мне нужно принять ванну и переодеться. Уже утро, а днем мне предстоит предстать перед судом. Хотя смерть сына и достаточное основание для моей неявки, однако я не хочу доставлять Цензорину подобного удовольствия. Гай Марий, ты не проводишь меня, когда я буду готов?

— С удовольствием, Луций Корнелий, — отозвался Марий, никогда еще так не восхищавшийся Суллой.

Но для начала хозяин дома прошел в отхожее место. Внутри никого не оказалось. Сулла уселся на одно из четырех сидений с прорезью, устроенных на мраморной скамье, и освободил наконец кишечник. Он сидел, прислушиваясь к успокаивающему звуку текущей воды внизу, перебирая машинально складки тоги, которую так и не снимал с самого прихода домой более суток тому назад. Пальцы его вдруг наткнулись на какой-то незнакомый предмет. Удивленный, он извлек его на свет и с трудом, точно воспоминание это относилось к какой-то другой, прежней жизни, признал изумруд Цензорина. Встав и оправив тогу, Луций Корнелий повернулся лицом к мраморным сиденьям, протянул руку и опустил изумруд в прорезь. Шум бегущей воды был слишком громок, чтобы слух его уловил всплеск от брошенной вещи.

Когда Сулла вновь появился среди пришедших выразить соболезнование, все разинули рты от удивления. Ибо какая-то неведомая сила, казалось, вернула Луцию Корнелию красоту его молодости. От него словно исходило некое сияние.

Они с Гаем Марием в молчании одолели путь до Курциева пруда. Там уже толпилось несколько сот всадников, явившихся, чтобы предложить свои услуги в качестве присяжных, и несколько судейских чиновников готовили кувшины, дабы совершить выбор с помощью жребия. Предстояло отобрать восемьдесят одного кандидата, пятнадцать из которых затем будут отсеяны по просьбе обвинения и еще пятнадцать — по требованию защиты, с тем расчетом, чтобы в результате остался пятьдесят один присяжный: двадцать шесть всадников и двадцать пять сенаторов. Численный перевес всадников был той ценой, которую Сенату пришлось заплатить за то, чтобы представители сенаторского сословия неизменно председательствовали в судах.

Время шло. Кандидаты в присяжные уже были выбраны, а Цензорин все не появлялся. Защите под предводительством Красса Оратора и Сцеволы разрешено было дать отставку пятнадцати кандидатурам. О Цензорине по-прежнему не было известий. После полудня все участники суда уже забеспокоились не на шутку, а когда узнали, что ответчик явился прямо от смертного одра родного сына, решено было послать в дом обвинителя гонца и выяснить, что с тем стряслось. Они провели в ожидании еще некоторое время. Наконец посыльный вернулся с известием, что Цензорин накануне упаковал вещи и отбыл в неизвестном направлении.

— Суд распускается, — объявил председатель. — Луций Корнелий, прими от всех нас извинения и соболезнования.

— Я провожу тебя, — предложил ему Марий. — Странная ситуация… Интересно, куда это подевался Цензорин?

— Спасибо, Гай Марий, но я бы хотел пройтись один, — спокойно отозвался Сулла. — Что же касается Цензорина, то, полагаю, он кинулся просить убежища у Митридата Понтийского… Видишь ли, я тут перекинулся с ним накануне парой слов.

От Форума Сулла повернул к Эсквилинским воротам. Сразу за городской стеной раскинулся римский некрополь, настоящий город мертвых. В склепах, порою скромных, порой роскошных, покоился пепел обитателей Рима: полноправных граждан и не получивших гражданства, рабов и свободных, коренных римлян и инородцев.

К востоку от большой развилки дорог, в нескольких сотнях шагов от городской стены, стоял храм Венеры Либитины — богини, по воле которой иссякала жизненная сила. Красивое зеленое здание с лиловыми колоннами, позолоченными капителями, желтой крышей и лестницей из розового камня было окружено кипарисовой рощей. На фронтоне изображены были боги и богини подземного царства, а крышу храма венчала статуя самой Венеры Либитины в повозке, запряженной мышами, вестниками смерти.

Под сенью кипарисов расположились погребальные конторы и царила обстановка весьма оживленная, мало подобающая этому скорбному и тихому месту. Потенциальных заказчиков хватали за руки, тянули, обольщали, нахваливали свой товар — поскольку похоронный промысел был сродни любому другому и у служителей смерти был свой рынок. Однако Сулла беспрепятственно, как привидение, пробирался между зазывалами и могильщиками — благодаря своему редкому дару отталкивать людей, — пока не отыскал контору, издавна обслуживавшую род Корнелиев. Там он уладил все касательно похорон сына.

Согласно договоренности, на следующий день к Сулле должны были прийти актеры, которым предстояло участвовать в церемонии прощания. Сама церемония назначена была через три дня, причем, вопреки семейной традиции, тело юного Суллы договорились не кремировать, а предать земле. Сулла, который обычно был прижимист и держал на учете каждый сестерций, на сей раз оплатил все авансом, даже не проверив счета. В выписанном им векселе значилась сумма в двадцать талантов серебром — цена, о которой еще долго будет говорить весь Рим.

По возвращении домой он выдворил из комнаты, где лежал сын, Элию и Корнелию и уселся возле смертного ложа. Сулла не мог бы описать, что чувствовал, глядя на своего мертвого мальчика. Горе утраты, ощущение конца спрессовались где-то внутри, точно неподъемный свинцовый слиток. У него только и доставало сейчас сил, чтобы нести этот груз, — больше никаких чувств не оставалось. Перед ним на смертном одре лежал в руинах весь его род — труп того, кто призван был стать утешением его старости, наследником его имени, его состояния, славы, его заслуг перед обществом. Все рухнуло в течение тридцати часов, не по воле богов и даже не по прихоти рока, а из-за обострения простуды, которая перешла в воспаление легких и вызвала сжатие сердца. Обычная хворь, унесшая до этого уже, наверное, тысячи жизней. Не чья-то вина, не чей-нибудь злой умысел — несчастный случай. Для юноши, который к моменту смерти уже ничего не сознавал и не ощущал, прощание с жизнью означало лишь конец страданиям. Для тех же, кого он оставлял на этой земле, кто все сознавал и чувствовал, то был пролог к пустоте, внезапно возникшей прямо посреди главного течения жизни. Пустоте, конец которой придет лишь со смертью… Его сын, его единственный друг умер, покинул его навсегда…

Спустя два часа Элия снова вошла в комнату. Сулла, очнувшись, поднялся, прошел к себе в кабинет и сел писать письмо Метробию:

Мой сын умер. В предыдущий раз ты принес с собой смерть моей жены. С твоей профессией ты бы должен быть вестником радости, приносящим счастливую развязку, как deus ex machina. Вместо этого ты являешься словно в трауре, предвестием горя.

Больше никогда не переступай порог моего дома. Теперь мне совершенно ясно, что моя покровительница, Фортуна, не терпит соперничества. Ибо я носил твой образ в своей душе, тогда как она полагала, что место там предназначено лишь ей. Я поклонялся тебе, как идолу. Для меня ты был воплощением совершенной любви. Но на эту роль претендует она. И к тому же она женщина — начало и конец каждого мужчины.

Если настанет такой день, когда Фортуна покинет меня, я сам позову тебя. А до тех пор между нами ничего не должно быть. Сулла-младший был хорошим мальчиком, преданным и любящим сыном. Римлянином. Теперь он мертв, и я остался один. Ты мне не нужен.

Сулла аккуратно запечатал письмо, позвал слугу и подробно объяснил, куда следует доставить послание. Затем взгляд его упал на стену, где — по одному из странных совпадений, которыми полна жизнь, — был изображен Ахилл, сжимающий в объятиях мертвого Патрокла. Очевидно, под впечатлением театральных трагических масок художник нарисовал Ахилла с перекошенным болью лицом и разверстым ртом. Это показалось Сулле грубым вторжением в глубоко интимный мир душевного страдания, которое никогда не следует показывать толпе. Он хлопнул в ладоши и, когда слуга вошел снова, распорядился:

— Завтра же сделай так, чтобы этой мазни здесь не было.

Тот кивнул и со слезами сообщил:

— Луций Корнелий, приходили из погребальной конторы. Все приготовлено, чтобы выставить тело мальчика для прощания в атрии.

Осмотрев погребальные носилки, резные и позолоченные, установленные на возвышении, застеленные черной тканью и с черными подушками, Сулла одобрительно кивнул. Он сам принес и уложил на них сына. Затем тело приподняли, подложили гору подушек под голову, спину и руки, чтобы придать ему сидячее положение. В этом подобии кресла покойнику предстояло оставаться до тех пор, пока восемь могильщиков в черном не подхватят носилки и не понесут их во главе похоронной процессии. Тело полусидело ногами к входной двери, над которой снаружи были укреплены кипарисовые ветви.

На третий день состоялись похороны. В знак уважения к скорби того, кто в недавнем прошлом являлся городским претором, а в будущем должен был, по всей вероятности, стать консулом, все общественные мероприятия были отменены. Завсегдатаи Форума, в черных траурных тогах, выстроились в ожидании похоронной процессии. Последняя, из-за участия в ней колесниц, двигалась более долгим маршрутом, чем обычно, и вышла к Форуму между храмом Кастора и Поллукса и базиликой Семпрония. Первыми показались двое могильщиков в черных тогах, за ними музыканты, также в черном, которые играли на прямых трубах, изогнутых рожках и флейтах, изготовленных из костей поверженных врагов Рима. Похоронная музыка была мрачной, не слишком изысканной и мелодичной. Вслед за музыкантами шли женщины в трауре — профессиональные плакальщицы, выводившие погребальную песнь, бившие себя кулаками в грудь и плакавшие настоящими слезами. За ними — группа танцоров с кипарисовыми ветвями, чьи ритуальные пляски были древнее самого Рима. Перед носилками с усопшим ехали на колесницах, запряженных вороными конями, пятеро актеров в восковых масках и парадных тогах предков Суллы. Носилки покоились на плечах восьми носильщиков в черном — вольноотпущенных из числа бывших рабов мачехи Луция Корнелия, Клитумны. За носилками шел, укрывшись с головой траурной тогой, отец покойного в сопровождении своего племянника Луция Нония, а также Гая Мария, Секста Юлия Цезаря, Квинта Лутация Цезаря, Луция Юлия Цезаря и Гая Юлия Цезаря Страбона, чьи головы тоже были покрыты. За мужчинами следовали женщины, простоволосые и растрепанные.

Дойдя до ростры Форума, музыканты, плакальщицы, танцоры и носильщики остановились, а актеров в восковых масках препроводили наверх и усадили в почетные курульные кресла из слоновой кости. Они были облачены в тоги с пурпурной каймой, а тот, кто был в маске предка Суллы — фламина Юпитера, надел жреческую одежду. Затем туда же внесли носилки с телом юноши, за которыми последовали скорбящие родственники (все, за исключением Луция Нония и Элии, так или иначе принадлежащие к роду Юлиев), чтобы послушать прощальное слово. Произнес его, весьма сжато, сам Луций Корнелий Сулла:

— Сегодня я хороню своего сына. Он был потомком рода Корнелиев, ветви, которая за более чем двухсотлетнюю свою историю дала Риму консулов, жрецов и прочих уважаемых мужей. В декабре ему предстояло достигнуть совершеннолетия и присоединиться к сонму этих мужей. Однако этому не суждено было случиться. Он умер без малого пятнадцати лет от роду…

Сулла прервал ненадолго свою речь и обвел взглядом присутствующих. На глаза ему попался Марий-младший, уже облаченный во взрослую тогу. Корнелия Сулла время от времени бросала на своего возлюбленного безнадежные взгляды. Теперь он стал для нее почти недоступен. Аврелия и Юлия тоже были здесь. Но если Юлия рыдала и поддерживала вконец обессилевшую Элию, то Аврелия стояла прямо, с сухими глазами, с лицом скорее мрачным, чем горестным. Луций Корнелий продолжал:

— Мой сын был прекрасным юношей, достойным любви и забот. Его мать умерла, когда он был еще маленьким, но мачеха сумела восполнить эту утрату. Со временем он бы стал достойным отпрыском благородного патрицианского рода, ибо он был воспитан, умен, любознателен и мужествен. Во время моего путешествия на Восток для встречи с царями Понта и Армении он был рядом и отважно переносил все выпавшие нам опасности и лишения. Он присутствовал на моей беседе с парфянскими послами и был бы лучшей кандидатурой из молодых людей его поколения для продолжения подобных дипломатических миссий. Он был моим ближайшим соратником и последователем. Судьбою уготовано, чтобы болезнь подкосила его дома, в Риме. Тем хуже для Рима, тем горше для меня и моей семьи. Я хороню его, преисполненный огромной любви и необъятного горя.

Когда церемония закончилась, все встали. Траурный кортеж вновь выстроился и тронулся в сторону Аппиевой дороги, где покоились почти все Корнелии. У двери склепа носилки опустили. Луций Корнелий Сулла поднял на руки тело сына и опустил в мраморный саркофаг, установленный на досках. Крышку саркофага поставили на место и с помощью досок его спустили внутрь склепа. Сулла закрыл бронзовую дверь, а вместе с нею — словно часть самого себя. Часть его существа осталась навсегда там, в склепе. Его сына больше нет. Отныне уже ничто не будет по-прежнему.

* * *

Через несколько дней после похорон Суллы-младшего был принят аграрный закон Ливия. Он был представлен народному собранию после одобрения Сенатом, где поддержке его не смогло помешать даже страстное сопротивление Цепиона и Вария, и… неожиданно натолкнулся на серьезную оппозицию во время заседания комиций. Чего Друз никак не мог предвидеть, так это недовольства италиков, но именно они главным образом воспротивились принятию законопроекта. Хотя римские ager publicus не принадлежали им, их собственные владения граничили с государственным земельным фондом, а строгость соблюдения границ практически не контролировалась. Не один белый межевой камень был тайком передвинут, и множество наделов, принадлежавших италийским владельцам, незаконно разрослись за счет их римских соседей. Теперь же, в случае принятия нового закона, предстояла бы крупномасштабная ревизия границ, как пролог к последующему переделу общественных владений и разделу их на участки площадью по десять югеров. Так что все нарушения неминуемо выявятся и будут устранены. Болезненнее всего обстояло положение в Этрурии, вероятно потому, что одним из крупнейших латифундистов там был Гай Марий, которого не слишком беспокоило, присваивают или нет его италийские соседи куски вверенных ему государственных земель. Представители Умбрии также атаковали законопроект, и лишь Кампания вела себя спокойно.

Друз, однако, остался доволен. Скавр, Марий и даже Катул Цезарь прониклись его идеями относительно ager publicus и совместными усилиями сумели убедить младшего консула, Филиппа, чтобы тот не выступал против. И хотя заткнуть рот Цепиону оказалось невозможно, протесты его оставались гласом вопиющего в пустыне (отчасти из-за полного отсутствия у того ораторских данных, отчасти же благодаря успешно пущенным слухам о нечистом происхождении его состояния — а богатство роду Сервилиев Цепионов римляне простить не могли). В итоге в письме к Силону Друз писал:

…Потому прошу тебя, Квинт Поппедий, приложи все возможные усилия, дабы убедить этрусков и умбров не шуметь. Меньше всего я хочу вызвать беспокойство у тех, кому изначально принадлежали земли, которые я стараюсь раздать.

Ответ Силона был мало обнадеживающим:

К несчастью, Марк Ливий, я имею мало влияния на умбров и этрусков. И те и другие — странный народ, страшно независимые и с опаской относящиеся к римлянам. Будь готов к двум неприятностям. Одна из них грозит с севера, и о ней говорят во всеуслышание. О второй же я узнал по чистой случайности, однако беспокоит она меня гораздо больше, чем первая.

Сначала о первой. Крупные этрусские и умбрийские землевладельцы намереваются отправить ходоков в Рим с протестом против передела римских общественных земель. Их аргумент (о своих махинациях с границами они, разумеется, не заикнутся) состоит в том, что римское общественное землевладение в Этрурии и Умбрии существует так давно, что успело изменить как экономику, так и само население этих областей. Прежний тип лавок и рынков, где всем заправляли мелкие собственники, говорят они, в городах исчез. Вместо этого на их месте образовались настоящие склады, поскольку латифундисты и их управляющие закупают оптом. К тому же, считают они, владельцы латифундий попросту освободят своих рабов, не заботясь о последствиях. В результате тысячи вольноотпущенных наводнят обе области, создавая массу неприятностей — вплоть до грабежа и мародерства. Так что в конце концов Этрурии и Умбрии придется за свой счет отправлять этих бывших рабов по домам. И так далее, и тому подобное. Словом, будь готов к появлению их депутации.

Вторая опасность серьезнее. Несколько наших горячих голов из Самния решили, что надежды на получение гражданских прав и мирные отношения с Римом больше не осталось, и намерены продемонстрировать всю силу своего недовольства во время предстоящего праздника Юпитера Латиарского на горе Альбин. Они готовят покушение на жизнь консулов Секста Цезаря и Филиппа. План покушения разработан до мелочей. Оно должно состояться при возвращении консулов в Рим. Число нападающих будет значительно превосходить количество лиц, сопровождающих консулов.

Я бы настоятельно советовал тебе успокоить италийских землевладельцев и предотвратить покушение. Более радостной новостью явится для тебя, видимо, то, что все, к кому я обращался с предложением присягнуть тебе на верность, сделали это с великим удовольствием. Таким образом, армия сторонников Марка Ливия Друза все растет.

Хоть одна хорошая новость под конец! Нахмурившись, Друз обратился мыслями к менее приятным. Что касается депутации италиков из Умбрии и Этрурии, тут он может сделать немногое, разве что сочинить сногсшибательную речь к моменту их появления в Риме. Что же до планирующегося покушения, то у него нет иного выбора, как только предупредить самих консулов, которые затем неминуемо будут требовать, чтобы он назвал им источник информации. И расплывчатыми ответами они, в особенности Филипп, не удовлетворятся…

По зрелом размышлении Друз решил переговорить не с Филиппом, а с Секстом Цезарем. И не скрывать источника полученного им предупреждения.

— Я получил письмо из Маррувия от моего друга Квинта Поппедия Силона, — сообщил он Сексту Цезарю. — Похоже, шайка недовольных из Самния решила, что единственный способ заставить Рим прислушаться к требованиям о предоставлении Италии избирательных прав и продемонстрировать римлянам решимость италиков, — это насилие. На тебя и Луция Марция готовится нападение большого и хорошо обученного отряда заговорщиков на обратном пути с Латинского праздника в Рим, на Аппиевой дороге.

Секст Цезарь чувствовал себя в тот день неважно. Из груди его вырывался хрип, губы и мочки ушей отливали синевой. Однако он уже свыкся со своим недугом настолько, что тот не помешал ему стать консулом. Причем хворый Секст опередил своего родственника, вполне здорового Луция Цезаря.

— Я во всеуслышание выражу тебе благодарность в Сенате, — отозвался старший консул. — И попрошу, чтобы принцепс Сената письменно поблагодарил Квинта Поппедия Силона от имени всех сенаторов.

— Секст Юлий, я бы очень просил тебя не делать этого, — быстро отреагировал Друз. — Разве не лучше будет вызвать несколько когорт хороших солдат из Капуи, устроить засаду и схватить заговорщиков, а до тех пор никому ничего не говорить? Иначе те будут предупреждены и откажутся от своего плана, после чего Луций Марций первый скажет, что никакого заговора в помине не было. Чтобы уберечь от подобных нападок свою репутацию, я бы предпочел схватить злоумышленников на месте преступления. И тогда мы бы учинили показательную расправу над каждым из них, преподав италикам наглядный урок. Вся Италия должна убедиться в том, что насилие неизменно будет пресекаться.

— Я вижу здравое зерно в твоем предложении, Марк Ливий. Именно так я и поступлю, — согласился консул.

Так, под шум недовольства италийских землевладельцев и политических заговоров, продолжал Друз свое дело. Депутация этрусков и умбров, к счастью, вела себя так настырно и агрессивно, что оттолкнула от себя даже тех, кто поначалу симпатизировал ее требованиям, и в конце концов отбыла восвояси, вызвав всеобщее недовольство. В отношении заговора Секст Цезарь поступил так, как ему советовал Друз, благодаря чему злоумышленники, напавшие на мирную процессию, которая возвращалась с празднества, были в свою очередь атакованы легионерами. Частью они погибли, а частью понесли суровое наказание.

Что для Друза было важнее всего, так это то, что его lex agraria обрел силу закона, согласно которому каждому римскому гражданину следовало выделить десять югеров земли из общественных владений. Сенаторы и другие представители высшего сословия должны были получить свои наделы первыми, а простолюдины — последними. Хотя в Италии, по официальным данным, насчитывались миллионы югеров общественных земель, Друз сильно сомневался, что к тому времени, когда дойдет черед до низшего сословия, его представителям еще что-либо останется. А все прекрасно сознавали, что настраивать против себя простой люд не следует. Поэтому необходимо будет придумать какую-то компенсацию взамен земли. Единственной возможной компенсацией казалось гарантировать низшему сословию продажу государственного зерна по умеренным ценам даже в голодные времена. Друз представлял, какую битву предстоит выдержать в Сенате, чтобы отстоять созревший у него в голове продовольственный законопроект, которым обеспечивалось бы безотказное снабжение capite censi дешевым хлебом.

В дополнение ко всем его заботам попытка покушения так встревожила Филиппа, что тот, пользуясь своими связями в Италии, начал прощупывать почву и в мае публично объявил в Сенате, что в италийских областях неспокойно и поговаривают о возможной войне с Римом. Причем держался младший консул вовсе не испуганно. Он выглядел как человек, убежденный в том, что италийское население заслужило легкой взбучки. Он предложил поручить двум преторам совершить инспекционную поездку — одному по северным, другому по южным областям — с тем, чтобы те разобрались в создавшейся ситуации на месте.

Катул Цезарь, так намучившийся в Эзернии в свою бытность там председателем чрезвычайного суда, с восторгом подхватил эту идею. Сенат, который иначе вряд ли сразу бы с энтузиазмом воспринял предложение Филиппа, после этого мигом дал свое одобрение. Сервию Сульпицию Гальбе поручено было разведать обстановку к югу от Рима, а его коллеге Квинту Сервилию — к северу. Обоим предоставлялось право подобрать себе помощников; их наделяли проконсульскими полномочиями и деньгами, достаточными для того, чтобы путешествовать с удобствами, соответствующими их положению, и даже нанять небольшую охрану из бывших гладиаторов.

Известие о том, что Сенат направил двух преторов для расследования того, что Катул Цезарь упорно именовал ни много ни мало «италийским делом», отнюдь не обрадовало Силона. Наместничавший в Самнии Мутил, поумневший после расправы над двумястами италийскими смельчаками на Аппиевой дороге, воспринял этот унизительный для Италии акт как объявление войны. Друз в горячке писал письмо за письмом тому и другому, умоляя их дать ему еще один шанс, заклиная воздержаться от опрометчивых шагов и подождать немного.

Тем временем он препоясал чресла для битвы и объявил в Сенате о своем намерении выдвинуть законопроект, гарантирующий желающим дешевое зерно в виде государственного пособия. Как и выделение участков из общественных земель, нельзя было ограничиваться раздачей зерна лишь низшим слоям общества. Любой римский гражданин должен был иметь право, отстояв длинную очередь к эдилам, сидящим возле портика Минуция, получить официальную расписку о выделении ему пяти модиев общественного зерна, затем отправиться к государственным зернохранилищам под Авентинским холмом, загрузиться и везти полученное домой. Впоследствии и впрямь оказалось, что многие зажиточные и высокопоставленные римляне решили воспользоваться этой всеобщей привилегией: половина — в силу своей непобедимой алчности, другая же половина — из принципа. Однако большинство тех, кто мог выдать своему управляющему несколько монет и послать его за пшеницей в лавки частных зерноторговцев, предпочли все же не гоняться за дешевизной и не тратить на это личное время. По сравнению с другими статьями расходов — к примеру, с платой за жилье, которая в Риме всегда была астрономической, — пятьдесят или сто сестерциев в месяц на одного человека, расходуемые на покупку зерна, казались не слишком большой тратой. Таким образом, толпившиеся в очереди за государственным хлебом в подавляющем большинстве являлись гражданами низшего, пятого класса и нуждающимися простолюдинами.

— Не всем им хватит земли, — сказал Друз, выступая в Сенате. — Но забывать их никак нельзя, чтобы не давать им лишнего повода почувствовать себя обойденными. В Риме достаточно хлеба, чтобы наполнить им желудки всех граждан. Если мы не можем наделить простой люд землей, нужно обеспечить его дешевым зерном: ежегодно, из расчета пять сестерциев за модий, независимо от того, урожайный ли выдался год. Предлагаемая мною цена сделает финансовое бремя этого закона не слишком тяжким для государственной казны, ибо в урожайные годы государственные хранилища закупают зерно по два-четыре сестерция за модий, и, даже продавая его затем по пять сестерциев, казна будет получать небольшую прибыль, достаточную для облегчения ее задачи в неурожайные годы. Поэтому я предлагаю казначейству открыть отдельный зерновой счет только для покупки и продажи хлеба. Мы не должны финансировать льготную продажу зерна за счет других государственных средств. Это было бы в корне неверно.

— А каким образом, Марк Ливий, ты собираешься покрыть расходы на подобную благотворительность? — полюбопытствовал Луций Марций Филипп.

— Я все продумал, — улыбнулся в ответ Друз. — Составной частью моего плана является девальвация некоторой части выпускаемых в оборот денежных средств.

Сенат заволновался, загудел. Никто из присутствующих не любил, когда произносилось слово «девальвация», так как все сенаторы были консерваторами, когда дело доходило до финансов. Не в римских обычаях было обесценивать деньги: это порицалось как недостойная греческая хитрость. Лишь в годы Первой и Второй Пунических войн с Карфагеном пришлось прибегнуть к подобной мере. Да и тогда это в большей степени все же имело цель стандартизировать вес монет. А Гай Гракх, радикальный в иных отношениях, снова увеличил вес серебряных денег. Нимало не смутившись, Друз продолжал:

— Каждый восьмой денарий будет изготавливаться из бронзы с примесью свинца — дабы уравнять его вес с серебряным, — а затем подвергаться серебрению. Я произвел расчеты с ультраконсервативных позиций. А именно, я предположил, что на два урожайных года у нас будут приходиться пять неурожайных, что, как всем вам известно, значительно мрачнее реального положения. В действительности урожайных лет выпадает больше. Как бы то ни было, нельзя сбрасывать со счетов возможность нового большого голода, подобного тому, который нам довелось пережить в результате войны с рабами на Сицилии. К тому же процесс покрытия монет серебром более трудоемок, нежели чеканка обычных серебряных денег. Поэтому я накинул, взяв за основу расчетов сочетание один к восьми, тогда как на самом деле не чисто серебряным будет лишь один из каждых десяти денариев. Таким образом, как вы понимаете, казна ровным счетом ничего не теряет. Не пострадают и торговцы, пользующиеся при расчетах денежными бумагами. Главная тяжесть этой меры ляжет на тех, кто принужден пользоваться чеканными деньгами. Но что самое важное, с ее помощью нам удастся избежать проклятия прямого налогообложения.

— Но зачем все эти сложности? — подал голос претор Луций Луцилий, который, как и весь его род, был умен на словах, но совершенно туп, когда дело доходило до расчетов и практических вещей. — К чему делать посеребренным каждый восьмой денарий, когда можно просто выпускать в таком виде каждую восьмую партию монет?

— А затем, — терпеливо принялся объяснять Друз, — что, на мой взгляд, необходимо, чтобы никто не мог отличить чисто серебряную монету от посеребренной. Если целую партию выполнить из бронзы со свинцом, никто не захочет принимать такие деньги.

Сколь бы невероятным это ни казалось, но Друз отстоял-таки свой закон о продовольствии. Под давлением казначейства, которое пришло к тем же выводам, что и Друз, и оценило выгоду такого «разбавления» серебряных денег посеребренными, Сенат санкционировал постановку законопроекта на обсуждение в народном собрании. Самые влиятельные из всадников быстро осознали, что новшество не доставит им особых хлопот при расчетах, не связанных с наличными деньгами. Разумеется, они понимали, что мера эта затронет всех, и видели различие между полновесной монетой и бумагой. Но, будучи прагматиками, они еще лучше знали то, что единственная ценность каких бы то ни было денег заключается в той вере, которую питают по отношению к ним люди.

К концу июня закон вступил в силу. Отныне государственное зерно должно было продаваться всем желающим по цене пять сестерциев за модий, а казначейские квесторы и viri monetales, которые должны были контролировать процесс чеканки, готовились к выпуску пробной партии посеребренных денег. Конечно, на это требовалось время, однако предполагалось, что к сентябрю уже каждый восьмой новый денарий будет посеребренным. Раздавался ропот. Цепион протестовал не переставая. Всадники тоже не были поголовно довольны политикой Друза, а низы подозревали, что их решили надуть каким-то непонятным им образом. Но Друз был не чета Сатурнину, и Сенат был ему за это признателен. Проводя голосование в народном собрании, он требовал соблюдения приличий и законности, иначе, говорил Друз, собрание будет распущено. Он также не искушал своим поведением авгуров и не применял силовую тактику.

В конце июня Друз был вынужден приостановить проведение в жизнь своей программы: наступил летний перерыв, во время которого заседания Сената и комиций не проводились. Обрадовавшись передышке — ибо общая усталость и апатия начали заражать и его, — он тоже покинул Рим. Свою мать с шестью вверенными ее заботам детьми он отправил на свою роскошную приморскую виллу в Мизену, а сам навестил сначала Силона, затем Мутила, после чего в компании обоих проехал по всей Италии.

Во время этого путешествия от него не укрылось, что народности центральных районов полуострова готовы начать войну. Проезжая с Силоном и Мутилом по пыльным дорогам, он видел целые легионы хорошо вооруженных солдат, которые проводили учения вдали от римских и латинских поселений. Но он ничего не говорил и не задавал вопросов, веря в глубине души, что в конце концов эти военные приготовления не пригодятся. В ходе своей беспрецедентной законодательной кампании ему удалось убедить Сенат и народное собрание в необходимости реформ в области судопроизводства, структуры Сената, общественного землевладения и распределения продовольствия. Ни Тиберий Гракх, ни Гай Гракх, ни Гай Марий, ни Сатурнин не сделали столько, сколько он; никто из них не ввел в действие такое количество содержательных законов — причем без какого-либо нажима, без оппозиции со стороны сенаторов или сословия всадников. В него верили, его уважали, ему доверяли. Теперь он знал, что, когда он объявит о своем намерении дать право голоса всему населению Италии, они позволят ему увлечь себя — пусть даже не разделяя его убеждений. Он сможет это сделать! И в результате он, Марк Ливий Друз, заручится безоговорочной поддержкой четверти всего населения романского мира, ибо присягу на верность ему давали по всему полуострову, даже в Умбрии и Этрурии.

* * *

Дней за восемь до возобновления деятельности Сената на сентябрьские календы Друз приехал на виллу в Мизене, чтобы слегка передохнуть перед тяжкими трудами. Там он нашел подлинный источник радости и утешения в своей матери. Остроумная, проницательная, общительная, красноречивая, она почти по-мужски воспринимала этот, в конечном счете, мужской мир. Живо интересуясь политикой, она с гордостью и удовольствием следила за тем, как ее сын проводит в жизнь свою законодательную программу. Либеральная традиция рода Корнелиев вселила в нее предрасположенность к радикализму. Однако вторая, консервативная часть натуры Корнелиев порождала в ее душе одобрение при виде того, как мастерски ориентируется Друз в реалиях и настроениях Сената и народного собрания. Ни нажима, ни принуждения, ни угроз, никакого иного оружия, кроме золотого голоса и серебряного языка — именно таким и должен быть великий политик! Она от души радовалась, что Друз пошел не в своего тупоголового, твердолобого, близорукого отца. Он явно пошел в нее!

— Ты блестяще справился с продвижением закона о земле и низшем сословии, — сказала она сыну. — За чем очередь теперь?

Друз глубоко вздохнул, взглянул на нее в упор и ответил:

— Я дарую законодательным путем всем жителям Италии полноту гражданских прав, которыми пользуются сегодня римляне.

— Ах, Марк Ливий! — воскликнула мать, став белее полотна. — Они не мешали тебе действовать до сих пор, но этого они не допустят!

— Почему же? — спросил Друз, искренне удивленный, ибо уже привык верить в свою способность совершать то, что никому не под силу.

— Ограждать право гражданства от чужих посягательств было завещано Риму богами! — произнесла все еще бледная от ужаса мать и схватила его за руку. — Даже явись посреди Форума сам Квирин и повели им предоставить гражданские права остальным — они бы не пожелали этого сделать. Марк Ливий, откажись от своей затеи! Умоляю тебя, и не пытайся!

— Я поклялся сделать это, мама. И сделаю.

Бесконечно долгое мгновение они пристально смотрели друг на друга; его глаза были полны решимости, ее — страха за сына. Затем Корнелия вздохнула и пожала плечами:

— Что ж… вижу, я не в силах тебя отговорить. Недаром ты правнук Сципиона Африканского. Ах, сын мой, сын! Они убьют тебя!

— Для чего им это, мама? — Друз удивленно приподнял брови. — Я ведь не Гай Гракх, не Сатурнин. Я действую строго в рамках закона и не угрожаю интересам ни отдельного человека, ни mos majorum.

Слишком огорченная, чтобы продолжать разговор, Корнелия встала:

— Идем к детям. Они скучали по тебе.

Если последняя фраза и была преувеличением, то небольшим: Друз успел приобрести у детей некоторую популярность.

Уже на подходах к детской стало ясно, что там бушует ссора.

— Я тебя убью, Катон! — донесся до них крик Сервилии.

— А ну, хватит, Сервилия! — входя, приказал Друз тоном, не допускающим возражений, поскольку угроза в голосе девочки звучала нешуточная. — Катон твой брат, и ты не должна его обижать.

— Если он только попадется мне один на один, ему не поздоровится, — угрожающе пробормотала девочка.

— Не попадется, госпожа Нос Шишкой! — выкрикнул Цепион-младший, выступая вперед и становясь между нею и Катоном.

— И вовсе у меня нос не шишкой! — вскинулась Сервилия.

— Шишкой, шишкой! — не унимался Цепион. — Отвратительный носище, бр-р-р!

— Успокойтесь! — прикрикнул Друз. — Вы хоть когда-нибудь перестаете ссориться?

— Да! — откликнулся с готовностью Катон. — Когда деремся!

— А как нам не ссориться, когда он тут? — спросил Друз Нерон.

— А ты заткнись, чернорожий Нерон! — выкрикнул вновь Цепион-младший, вступаясь за Катона.

— Я не чернорожий!

— Чернорожий, чернорожий, чернорожий! — упрямо повторял, сжав кулаки, Катон.

— А ты не Сервилий Цепион! — заявила Цепиону-младшему Сервилия. — Ты потомок рыжего галльского раба и случайно затесался к нам!

— Нос Шишкой! Нос Шишкой! Мерзкий, страшный Нос Шишкой!

— Замолчите! — не выдержал Друз.

— Сын раба! — прошипела Сервилия.

— Дочка кретина! — выкрикнула теперь Порция.

— Свинья конопатая! — не осталась в долгу Лилла.

— Садись, — невозмутимо обратилась к сыну Корнелия. — Пусть они закончат — и тогда обратят на нас внимание.

— Они все время поминают предков? — спросил Друз, стараясь перекричать детский гвалт.

— Разумеется, раз здесь Сервилия.

Сервилия, в свои тринадцать лет уже совершенно сформировавшаяся, миловидная и себе на уме, должна была бы покинуть детскую компанию еще года два или три тому назад, но в наказание за вздорность ее оставили с младшими. И теперь Друз засомневался, не совершили ли они тем самым большую ошибку.

Лилле недавно исполнилось двенадцать, и она тоже взрослела на глазах. Ее лицо, смуглое, еще более миловидное, чем у сестры, но открытое и проказливое, сразу давало исчерпывающее понятие о ее характере. Третьим в группе старших детей, неизменно поддерживавшим девочек, был приемный сын Друза, Марк Ливий Друз Нерон Клавдиан, девяти лет. Его отличала красота, свойственная роду Клавдиев, — смуглая и суровая. Мальчик был, увы, не слишком умен, но приятен в общении и послушен.

Затем шел отпрыск Катона, ибо Друз, как ни настаивала Ливия, не мог заставить себя считать Цепиона-младшего сыном Цепиона-старшего. Тот очень походил на Катона Салониана: то же стройное мускулистое сложение, намек на будущий высокий рост, характерная форма головы и ушей, длинная шея, длинные руки и ноги и ярко-рыжие волосы. И хотя глаза у мальчика были светло-карими, то были все равно не глаза Цепиона, широко расставленные и глубоко запавшие под бровными дугами. Из всех шестерых Цепион-младший был любимцем Друза. В нем чувствовалась сила, потребность брать на себя ответственность, что было Друзу очень близко. Неполных шести лет от роду, мальчик беседовал с ним как умудренный жизнью муж, и при этом голос малыша был глубок, а взгляд постоянно сохранял серьезное, вдумчивое выражение. Улыбку на его лице можно было видеть редко, лишь когда его младший братишка Катон делал что-нибудь занятное или трогательное. Любовь его к Катону была почти отцовской, и он ни за что не желал разлучаться с братом.

Порции (домашние называли ее Порцеллой) должно было вот-вот исполниться четыре. Это был домашний ребенок. С возрастом по всему телу у нее стали появляться большие, темные родимые пятна, за которые старшие девочки постоянно ее дразнили. Те от души не любили малышку и превращали ее жизнь в постоянное унижение с помощью щипков, тычков, царапин и шлепков, которыми они награждали ее исподтишка. В дополнение ко всему у Порции вместо носа был настоящий клюв, унаследованный от Катонов и портивший ее лицо. Неприглядную внешность девочки несколько скрашивали чудесные темно-серые глаза, да и по натуре она была очень милой.

Катон еще не достиг трех лет, однако и внешне и внутренне был уже сущим уродом. Нос его, похоже, рос быстрее, чем все остальное, и был изогнут на римский манер, горбом. При этом величина носа совершенно искажала пропорции лица, которое в целом было весьма утонченным: изысканных очертаний рот, светящиеся светло-серые глаза, высокие скулы, изящный подбородок. Хотя довольно широкие для малыша плечи и обещали, что впоследствии он превратится в отлично сложенного мужчину, сейчас он был невероятно тощ, так как не проявлял ни малейшего интереса к пище. Его манера вести себя была совершенно невыносимой, навязчивой и свидетельствовала о типе мышления, который Друзу был более всего ненавистен. Получив ясный и разумный ответ на какой-нибудь из своих бесконечных громких и напористых вопросов, малыш тут же требовал ответа на новый вопрос, порождая подозрение либо в своей тупости, либо в упрямстве и неумении прислушиваться к тому, что говорят другие. Единственной его положительной чертой (должна же быть хоть одна такая черта!) было его безусловное преклонение перед Цепионом-младшим, с которым он не разлучался ни днем, ни ночью. Когда малыш становился совершенно несносен, одной угрозы отлучить его от брата бывало достаточно, чтобы он тут же делался шелковым.

Вскоре после того, как Катону исполнилось два года, Силон нанес Друзу свой последний визит. Марк Ливий теперь был народным трибуном, и Силон считал неразумным демонстрировать всему Риму, что дружба их по-прежнему крепка. Сам будучи отцом, Силон всякий раз, как ему доводилось бывать в гостях у Друза, с удовольствием навещал детей. Он приметил маленькую лазутчицу Сервилию, и у него достало объективности рассмеяться над ее презрительным отношением к нему, простому италику. Четырех детей среднего возраста Силон любил, играл и шутил с ними, тогда как Катона невзлюбил сразу, хотя ему и трудно было объяснить причину своего отвращения к двухлетнему малышу.

— С ним я чувствую себя животным, лишенным разума, — говорил он Друзу. — Все инстинкты кричат мне: это враг!

Дело, очевидно, было в спартанской стойкости, которая была у малыша в крови. Сама по себе черта эта должна была бы вызывать восхищение, но когда Силон видел, как малыш после ушиба или наказания стоит с сухими глазами, сжав зубы, у него в груди все закипало и в глазах мутилось от ярости. «Отчего бы это?» — спрашивал он себя и не находил удовлетворительного ответа. Возможно, главной причиной было нескрываемое презрение карапуза к простым италикам — перенятое, безусловно, от Сервилии. Но если при общении с ней Силон не обращал внимания на ее пренебрежение, то после беседы с Катоном у него надолго сохранялось чувство неприязни к мальчику.

Как-то раз, выведенный из себя настырностью малыша и его надменностью по отношению к Друзу, терпеливо и мягко отвечавшему ему, Силон сгреб мальчугана, подошел к распахнутому окну, высунул руку наружу, держа Катона над громоздящимися внизу острыми камнями, и пригрозил:

— Веди себя хорошо, Катон, а не то я сброшу тебя!

Малыш висел над верной смертью, столь же гордый и уверенный в своей судьбе, как и всегда. Никакие встряхивания, угрозы или иные способы воздействия не смогли вырвать у него извинений и обещаний вести себя хорошо. В конце концов Силону пришлось признать свое поражение и вновь поставить упрямца на пол.

— Хорошо, что он еще маленький, — покачав головой, обратился Силон к Друзу. — Будь он взрослым, Италии ни за что было бы не переубедить римлян!

В другой раз Силон спросил Катона, кого тот любит.

— Брата, — последовал ответ.

— А еще?

— Брата.

— Да, но после брата — кого ты еще любишь?

— Брата.

— Он что, и вправду больше никого не любит? — обернулся Силон к Друзу. — Ни тебя, ни свою бабушку?

— Судя по всему, так, — пожал плечами тот. — Никого, кроме брата.

В своем отношении к Катону италийский гость не был исключением. Этот ребенок мало у кого вызывал симпатию.

Дети были постоянно разделены на две враждующие группы: старшие против малышей, объединившихся вокруг отпрыска Катона Салониана. И в детской не смолкали крики и шум битвы. Логично было бы предположить, что первые неизменно одерживали верх, превосходя потомков Катонианского рода по всем статьям. Однако с тех пор, как Катону исполнилось два года и он начал, в меру своих малых силенок, поддерживать брата и сестру, Катоны все чаще давали отпор Сервилиям-Ливиям. В упорстве с Катоном тягаться не мог никто: его нельзя было заставить подчиниться ни силой, ни криком, ни логикой. Может, он и был тугодумом, но в самых важных качествах, необходимых для победы, — неутомимости, настойчивости, язвительности, напористости, беспощадности — ему отказать было нельзя.

— Мама, — обратился Друз к матери, подводя итог увиденному и услышанному в детской, — мы ухитрились собрать у себя под крышей все противоречия Рима.

* * *

Противники Друза и италийских предводителей летом также не теряли времени даром. Цепион сколачивал оппозицию из всадников, а вместе с Варием сумел настроить против Друза и значительную часть народного собрания. Филипп же, чьи аппетиты всегда превосходили его финансовые возможности, позволил подкупить себя группе всадников и сенаторов, главным богатством которых были их латифундии.

Разумеется, никто не знал, что их ожидает впереди, но в предвкушении речи Друза на заседании, которое должно было состояться на сентябрьские календы, все были снедаемы любопытством. Многие сенаторы, в начале года позволившие ему увлечь себя красноречием, желали теперь, чтобы красноречие это изменило Друзу. Исходный энтузиазм и поддержка в сенаторской среде изрядно поубавились, и собравшиеся первого сентября в Гостилиевой курии были намерены заткнуть уши, дабы оградить себя от магии этого оратора.

Вел заседание Сената Секст Юлий Цезарь, поскольку сентябрь был одним из месяцев, когда он должен был председательствовать. Это означало, что предварительные формальности строго соблюдались. Сенаторы сидели, переговариваясь, покуда жрецы изучали предзнаменования, возносили молитвы и очищали жертвенники. Наконец Сенат принялся за дело. Все, что предшествовало речи народного трибуна, было рассмотрено крайне быстро. Пришел его черед.

Пора. Друз поднялся со скамьи трибунов, установленной под возвышением, где сидели консулы, преторы, курульные эдилы, и прошел к своему привычному месту у больших бронзовых дверей, которые он, как и в предыдущих случаях, попросил закрыть.

— Достопочтенные отцы-основатели, члены Римского Сената! — мягко обратился он к присутствующим. — Несколько месяцев назад я, выступая в этом самом собрании, говорил о великом зле, укоренившемся среди нас: ager publicus, общественном землевладении. Сегодня я намерен затронуть еще большее зло, которое, если мы его не уничтожим, уничтожит нас. И это будет закат Рима. Я имею в виду положение народностей, живущих с нами бок о бок на этом полуострове, — тех, кого мы зовем италиками!

По рядам присутствующих прокатился шум, похожий скорее не на ропот голосов, а на шелест деревьев или жужжание осиного роя. Друз услышал его, уловил его тон, но продолжал, не обращая на это никакого внимания:

— Мы обращаемся с ними, тысячами и тысячами людей, как с гражданами третьего класса — в буквальном смысле слова. Ибо граждане первого класса — это римляне. Граждане второго класса — те, кто пользуется латинскими правами. А третий класс — это жители всей остальной Италии. Те, кого считают недостойными права участвовать в наших римских собраниях. Те, кого облагают податями, бичуют, штрафуют, изгоняют, обирают, эксплуатируют. Те, чьи сыновья, жены, имущество не застрахованы от наших посягательств. Те, кого заставляют воевать на нашей стороне и содержать за свой счет войско — войско, которым командуем мы, римляне! Мы обещали народностям Италии полную автономию в обмен на их солдат и налоги, а затем обманули их, разбросав по их территории свои колонии и тем самым отняв у них лучшую часть их владений и не дав ничего взамен.

Шум все усиливался, хотя пока и не перекрывал голоса оратора. Буря — или рой разъяренных ос — надвигалась. Друз почувствовал, что во рту у него пересохло, и вынужден был сделать паузу, стараясь при этом держаться как можно естественнее.

Нельзя было показывать, что он волнуется, поэтому он тут же возобновил речь:

— У нас, римлян, нет царя. Однако в Италии самый последний римлянин ведет себя так, точно он царь, так как нам нравится видеть, как низшие существа ползают у наших царственных ног. Нам нравится играть в царей! И если бы жители Италии и впрямь являлись низшими существами, этому еще можно было бы найти оправдание. Но истина в том, что по природе своей италики ничуть не ниже нас. Они плоть от нашей плоти. Если бы это было не так, то как бы тогда одни из присутствующих здесь могли попрекать других их «италийской кровью»? Я слышал, как великого и славного Гая Мария называли италиком, а ведь он покорил германцев! Я слышал, как благородного Луция Кальпурния Пизона называли инсубром, а ведь его отец доблестно погиб при Бурдигале! Я слышал, как Марка Антония Оратора осуждали за то, что он, женившись во второй раз, взял в жены италийку, — тем не менее он расправился с пиратами и исполнял должность цензора!

— И в этой должности позволил тысячам и тысячам италиков превратиться в римских граждан! — вставил Филипп.

— Ты что же, Луций Марций, хочешь сказать, что я потворствовал им в этом? — спросил угрожающе Антоний Оратор.

— Разумеется, именно это я и хочу сказать!

Антоний Оратор, высокий и дородный, вскочил и крикнул:

— Выйди, Филипп, и повтори, что ты сказал!

— Успокойтесь! Марк Ливий не кончил говорить! — с придыханием выкрикнул Секст Цезарь. — Луций Марций и Марк Антоний! Вы нарушаете порядок собрания. Сядьте оба и замолчите!

Друз возобновил речь:

— Повторяю: италики плоть от нашей плоти. Они сыграли не последнюю роль в наших успехах, как в границах Италии, так и за их пределами. Они прекрасные солдаты, прекрасные земледельцы, прекрасные торговцы. Среди них есть богатые люди. У них есть фамилии не менее древние, чем у нас, чьи мужчины столь же образованны, а женщины столь же воспитанны и утонченны, как и наши. Они живут в таких же домах, как и мы, едят то же, что и мы. Среди них не меньше тонких ценителей вин, чем у нас. Они выглядят так же, как мы!

— Вздор! — презрительно выкрикнул Катул Цезарь и указал на Гнея Помпея Страбона. — Взгляните на него: вздернутый нос и волосы песочного цвета! Римляне могут быть рыжей, золотистой, белесой масти — но не такими! Он галл, а не римлянин! И будь на то моя воля, он и остальные неримские гнилушки, мерцающие во мраке нашей любимой Гостилиевой курии, были бы вытащены на свет и выметены прочь! Гай Марий, Луций Кальпурний Пизон, Квинт Варий, Марк Антоний (за то, что женился на низшей), все эти Помпеи, пришедшие сюда пешком из своего Пицена, все эти Дидий из Кампании, все Сауфеи, Лабиены и Апулеи — я бы избавился от всех них разом!

Среди сенаторов поднялся страшный гвалт. Прямо или косвенно Катул Цезарь умудрился оскорбить добрую треть присутствующих. Однако остальные две трети были вполне удовлетворены его словами — хотя бы потому, что он напомнил им об их превосходстве. Один Цепион не слишком радовался сказанному: Катул Цезарь заклеймил среди прочих и Квинта Вария.

— Я все-таки договорю до конца! Вы выслушаете меня, даже если нам придется сидеть здесь дотемна! — рассвирепел Друз.

— Только не я! Я тебя слушать не желаю! — выкрикнул Филипп.

— И я! — взвизгнул Цепион.

— Слово имеет Марк Ливий! Те, кто помешает ему говорить, будут выдворены вон! — вмешался Секст Цезарь. — Служитель, ступай и приведи моих ликторов.

Служитель выбежал и вскоре вернулся с дюжиной ликторов в белых тогах.

— Встаньте там, на курульной трибуне, сзади! У нас тут начинаются беспорядки, и мне, возможно, придется попросить вас выпроводить кого-либо из присутствующих, — обратился к ним Секст Цезарь, после чего повернулся к Друзу и бросил: — Продолжай.

— Я намерен внести на обсуждение народного собрания законопроект, гарантирующий полноту римского гражданства всем жителям Италии, от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тусканского моря до Адриатического! — Теперь уже Друзу приходилось кричать, чтобы его было слышно. — Пора нам раз и навсегда покончить с этим злом! Покончить с таким положением вещей, когда один житель Италии почитается выше другого, когда мы, римляне, приписываем себе некую исключительность! О отцы-основатели! Рим есть Италия, а Италия есть Рим! Давайте же раз и навсегда признаем это и уравняем в правах все население Италии!

После этих слов в Сенате началось сущее сумасшествие. Раздавались топот, яростный рев, крики «нет!», свист. Присутствующие потрясали поднятыми кулаками, угрожая Друзу. В Друза метали табуретами. Однако он стоял неподвижный и неустрашимый и что было сил выкрикивал:

— Я сделаю это! Сделаю! Сделаю!

— Только через мой труп! — донесся с трибуны вой Цепиона.

Друз впервые двинулся с места. Он подскочил к трибуне и, весь дрожа от ярости, прорычал прямо в лицо Цепиону:

— Если будет необходимо, я добьюсь этого и через твой труп, кретин! Где и когда ты встречался с италиками, чтобы судить о том, какие они люди?!

— В твоем доме, Друз, в твоем доме, где вы с ними вели секретные разговоры! Твой дом — гнездо этих грязных италиков: Силона, Мутила, Игнация, Видацилия, Лампония, Дурония и прочих!

— Никогда не велось в моем доме секретных разговоров!

Но Цепион вскочил и, побагровев, продолжал вопить:

— Ты изменник, Друз! Проклятие своего рода, язва на лице Рима! Я привлеку тебя за это к суду!

— Нет, гнойник, это я привлеку тебя к суду! Что сталось с золотом Толозы, а, Цепион? Расскажи Сенату! Поведай о своем огромном и процветающем деле, не слишком подобающем сенатору!

— Вы что, позволите, чтобы ему это просто так сошло с рук? — взревел Цепион, оглядываясь по сторонам с умоляюще протянутыми руками. — Он — предатель! Змея, пригретая на груди!

Секст Цезарь и принцепс Сената Скавр на протяжении всей этой перепалки призывали к порядку. Первому из них наконец это надоело. Он дал знак своим ликторам, встал, оправил тогу и, не глядя по сторонам, вслед за своим эскортом покинул собрание. Некоторые преторы последовали за ним.

В этот самый момент Квинт Помпей Руф спрыгнул с трибуны и устремился к Катулу Цезарю. С другой стороны к нему приближался Гней Помпей Страбон. Лица обоих Помпеев были искажены гневом, кулаки сжаты. В воздухе попахивало убийством. Однако прежде чем оба они успели добраться до надменно усмехающегося Катула Цезаря, в дело вмешался Гай Марий. Тряся своей старческой, но гордой головой, он схватил Помпея Страбона за обе руки, в то время как Красс Оратор преградил путь разъяренному Помпею Руфу. Обоих Помпеев бесцеремонно вытолкали из зала. Марий, уходя, увел с собой Друза, которого с другой стороны поддерживал Антоний Оратор. Катул Цезарь остался стоять с улыбкой на устах, как победитель.

— Не больно им это пришлось по нраву, — отдышавшись, произнес Друз.

Группа покинувших заседание Сената остановилась на самом дне колодца комиций, чтобы успокоиться и прийти в себя. Вскоре к ним присоединилась небольшая группа возмущенных единомышленников.

— Как этот Катул Цезарь осмелился сказать такое про нас, Помпеев! — воскликнул Помпей Страбон, обращаясь за поддержкой к своему дальнему родственнику Помпею Руфу. — Если бы я мог перекрасить его волосы, я бы сделал их песочными!

— Замолчите все! — оборвал его Гай Марий.

Взгляд его искал Суллу, но напрасно. До сегодняшнего дня тот был одним из самых горячих приверженцев Друза и не пропустил ни одного собрания, где выступал народный трибун. Где же Сулла теперь? Или сегодняшние события заставили его отвернуться от Друза? Неужели он расстилается там перед Катулом Цезарем? Здравый смысл подсказывал, что вряд ли; но, с другой стороны, подобного поворота событий в Сенате Марий тоже не ожидал… И где Скавр, принцепс Сената?

— Как этот неблагодарный Филипп только посмел намекнуть, будто я злоупотреблял служебным положением, будучи цензором?! — не мог успокоиться краснолицый и рыжий Антоний Оратор. — И тут же пошел на попятный, слизняк, едва я потребовал, чтобы он повторил то же самое вне стен Сената!

— А оскорбив тебя, он нанес оскорбление и мне! — подхватил Луций Валерий Флакк, выведенный из обычного для него состояния апатии. — Он заплатит за это! Клянусь, заплатит!

— Они восприняли все хуже некуда… — проронил Друз, все еще во власти единственной мысли.

— Я уверен, что ты и не ожидал от них понимания, Марк Ливий, — раздался у них за спиной голос Скавра.

— А ты? Ты все еще со мной, принцепс Сената? — спросил Друз, когда тот пробрался в середину кольца.

— Да! — воскликнул Скавр. — Я согласен, что пора совершить давно напрашивающийся, логичный шаг. Хотя бы только для того, чтобы избежать войны. К несчастью, большинство не верит, что Италия способна объявить войну Риму.

— Они убедятся, как страшно ошибались, — промолвил Друз.

— Да, убедятся, — поддержал Гай Марий и вновь оглянулся по сторонам. — Где Луций Корнелий Сулла?

— Он покинул собрание, — ответил принцепс Сената Скавр.

— С кем-нибудь из наших оппонентов?

— Нет, один. — Скавр вздохнул. — Боюсь, его мало что занимает после смерти сына.

— Это верно, — с облегчением промолвил Марий. — И все же я полагал, что этот скандал мог пробудить его к жизни.

— Ничто не помогает, кроме времени, — изрек Скавр, который тоже потерял сына и переживал это во многих отношениях болезненнее, чем Сулла.

— Что ты теперь будешь делать, Марк Ливий? — поинтересовался Марий.

— Обращусь к народному собранию, — ответил Друз. — Я выдвину законопроект на голосование через три дня.

— И натолкнешься на еще более яростное сопротивление, — предсказал Красс Оратор.

— Мне все равно, — упрямо возразил тот. — Я поклялся провести этот закон — и сделаю это!

— А покамест, Марк Ливий, — успокаивающе произнес Скавр, — мы, остальные, будем обрабатывать членов Сената.

— Тогда лучше уделить внимание тем, кого обидел Катул Цезарь, — попытался улыбнуться Друз.

— К несчастью, именно среди них найдутся, очевидно, самые ярые противники всеобщего предоставления гражданских прав, — ухмыльнулся Помпей Руф. — Тогда им придется вновь общаться со своими италийскими тетушками и братьями, которых, как они притворяются сейчас, у них нет.

— Ты, никак, оправился от нанесенного тебе оскорбления! — набросился на него Помпей Страбон, в глазах которого все еще полыхал гнев.

— Вовсе нет, — парировал тот, все так же усмехаясь. — Просто я отложил на время свой гнев — для тех, кто его заслуживает. Что толку срывать злобу на окружающих тебя хороших людях.

* * *

Друз внес на рассмотрение свой законопроект четвертого сентября. Участники народного собрания явились на обсуждение в предвкушении хорошей встряски и в то же время не беспокоясь за свою безопасность. Они знали, что, пока председательствует Друз, никаких бесчинств не произойдет. Однако едва Марк Ливий начал свое вступительное слово, как в собрании появился Луций Марций Филипп в сопровождении своих ликторов и большой группы молодых представителей сословий всадников и сенаторов.

— Это собрание незаконно, поэтому я требую его роспуска! — прокричал Филипп, прокладывая себе дорогу сквозь толпу и прячась за спинами своей охраны. — А ну, пошевеливайтесь все! Приказываю вам разойтись!

— Это собрание народных представителей созвано совершенно законно, и ты не имеешь на нем никаких полномочий, — спокойно возразил Друз. — Так что ступай заниматься своими делами, младший консул.

— Я тоже представитель народа и имею право здесь находиться, — заявил Филипп.

— В этом случае, Луций Марций, будь любезен и вести себя как представитель народа, а не как консул, — сладко улыбнулся ему Друз. — Стой и слушай, как остальные.

— Это сборище незаконно! — упорствовал тот.

— Предзнаменования перед его открытием были объявлены благоприятными. Созывая это собрание, я строго придерживался буквы закона, и ты просто отнимаешь у присутствующих их драгоценное время, — парировал Друз под одобрительные крики своей аудитории, которой, быть может, не слишком приятно было то, что ей собирался сказать председатель коллегии народных трибунов, но еще неприятнее было вмешательство младшего консула.

Это явилось сигналом для молодых аристократов, пришедших с Филиппом. Они начали расталкивать толпу, орудуя извлеченными из-под тог дубинками. При виде дубинок Друз понял, что пора действовать.

— Собрание закрыто! — провозгласил он с трибуны. — Я никому не позволю превращать обсуждение в потасовку!

Но это не устраивало остальных. Некоторые народные представители решили дать сдачи нападающим, один из них получил дубинкой — и Друзу пришлось самому, соскочив с трибуны, сдерживать толпу и убеждать всех разойтись по домам.

В этот момент какой-то страшно раздосадованный народный представитель всерьез разозлился и, прежде чем кто-либо, включая горстку флегматичных ликторов, успел его остановить, пробрался к Филиппу и расквасил ему нос — после чего столь же поспешно скрылся. Младший консул старался унять бьющую фонтаном кровь, которая тут же испортила его белоснежную тогу.

— Поделом тебе! — усмехнулся Друз и отправился прочь.

— Отлично сработано, Марк Ливий! — поприветствовал его Скавр, наблюдавший все представление со ступеней Сената. — Что теперь?

— Снова выступать в Сенате, — ответил Друз.

* * *

Во время повторного выступления в Сенате седьмого сентября Друз, к его удивлению, удостоился лучшего приема. Очевидно, усилия его союзников из числа консуляров не пропали втуне.

— Сенату и народу Рима необходимо осознать, — говорил он хорошо поставленным голосом, с подкупающей серьезностью, — что если мы будем по-прежнему отказывать в римском гражданстве народу Италии, то нас ожидает война. Я говорю это не для острастки, поверьте мне. И прежде чем вы начнете потешаться над италиками как возможным военным противником, позвольте напомнить вам, что они на протяжении четырехсот лет сражаются бок о бок с нами, а иногда и против нас. Они знают нас именно с этой стороны — как мы воюем — и сами воюют таким же образом. В прошлые годы Риму несколько раз приходилось прилагать усилия, чтобы одолеть ту или иную италийскую народность. Или вы забыли Каудинские вилы? А ведь тогда эту неприятность нам устроила всего одна народность, самниты. До Аравсиона все самые болезненные поражения римлян связаны были с самнитами. А что, если сегодня различные народности Италии решат объединиться и выступят против нас сообща? Я спрашиваю себя и вас: сумеет ли Рим одолеть их?

Волна беспокойства прокатилась по рядам белых тог по обе стороны от места, где стоял Друз, — точно ветер прошумел по лесу.

— Я знаю, подавляющее большинство сидящих здесь считает это невозможным по двум причинам. Во-первых, потому что вы не верите, будто италики смогут найти общий язык и объединиться против общего врага. Во-вторых, поскольку вы не верите, что какая-либо другая народность в Италии, кроме римлян, готова к войне. Даже среди тех, кто активно меня поддерживает, есть такие, которые не верят. И в самом деле: где у этих италиков оружие и доспехи, где припасы и солдаты? Есть! — отвечаю я. Все это в полной готовности ожидает своего часа. Италия готова к войне. И если мы не предоставим италикам гражданских прав, они уничтожат нас! — Друз на мгновение умолк, затем, протянув руки к своим слушателям, продолжал: — О отцы Сената! Неужели вы не сознаете, что война между Римом и Италией станет гражданской войной, раздором между братьями на земле, которую и мы, и они зовем своей? Как мы будем оправдываться перед внуками за уничтожение богатства, которое должно было остаться им в наследство? В гражданской войне не бывает ни победителей, ни трофеев, ни пленников, обращенных в рабство. Подумайте о том, к чему я вас призываю, подумайте с ясностью и беспристрастностью. Тут не место эмоциям, предрассудкам, легкомыслию. Все, чего я хочу, — это спасти мой любимый Рим от ужасов гражданской войны!

На сей раз Сенат слушал внимательно, и в душе Друза зародилась надежда. Даже Филипп, сидевший со злобным выражением на лице, бормоча что-то время от времени себе под нос, не перебивал, как и громогласный и язвительный Цепион (что было еще важнее). Если только, конечно, это была не новая тактическая уловка, выдуманная ими за время шестидневного перерыва. Может статься, Цепиону просто не хотелось, подобно Филиппу, ходить с расквашенным носом.

Вслед за Друзом выступили принцепс Сената Скавр, Красс Оратор, Антоний Оратор и Сцевола — все в его поддержку. И Сенат выслушал их. Однако когда поднялся Гай Марий, спокойствие собрания нарушилось — в тот самый момент, когда Друз уже считал, что дело выиграно. Позже он пришел к выводу, что именно так все и планировали Филипп и Цепион.

— Довольно! — крикнул Филипп, вскакивая со своего курульного кресла. — С меня довольно! Кто ты такой, Марк Ливий Друз, чем тебе удалось подкупить умы столь великих и принципиальных мужей, как наш принцепс Сената? То, что италик Марий на твоей стороне, само собой разумеется. Но — глава Сената! О мои уши! Действительно ли я слышал то, что говорили здесь сегодня почтенные консуляры?

— О твой нос! Неужели он не чует, как ты дурно попахиваешь, Филипп? — передразнил его Антоний Оратор.

— Молчи, италийский угодник! — закричал на него Филипп. — Закрой свой гадкий рот и втяни в плечи свою проиталийскую голову!

При этом оскорблении Антоний вскочил на ноги. Но Марий, сидевший по одну руку от него, и Красс Оратор — по другую успели удержать его, чтобы он не бросился на Филиппа.

— Я заставлю вас выслушать меня! — орал младший консул. — Сенатское стадо! Очнитесь! Поймите, что вам пытаются внушить! Война?! Какая может быть война? У италиков нет оружия и нет солдат! Они не способны одолеть и стада баранов — даже таких, как вы!

Секст Цезарь и принцепс Сената Скавр призывали к порядку с тех самых пор, как Филипп нарушил ход слушаний. Теперь наконец первый из них дал знак ликторам, которые на сей раз находились прямо в зале, для пущей предосторожности. Но прежде чем стражники успели подойти к Филиппу, тот сорвал с себя свою тогу с пурпурной каймой и швырнул ею в Скавра:

— Оставь ее себе, Скавр, предатель! Оставьте ее себе, все вы! Я иду в Рим искать другое правительство!

— И я! — подхватил Цепион, покидая свое место на возвышении. — Я соберу на комиции весь народ: и патрициев, и плебс!

В Сенате воцарился хаос. Рядовые сенаторы бесцельно метались, Скавр и Секст Цезарь вновь и вновь взывали к присутствующим, а средние ряды устремились через распахнутые двери прочь, вслед за Филиппом и Цепионом.

В нижней части Форума толпились те, кому хотелось знать, каково будет настроение в Сенате к концу этого заседания. Цепион прошел прямиком к трибуне, крикнув на ходу, чтобы все разделились по трибам. Не давая себе труда соблюсти формальности и не считаясь с тем фактом, что официально Сенат распущен не был и, следовательно, комиций созывать пока было нельзя, он обрушился с обличительной речью на Друза, который стоял рядом с ним.

— Взгляните на этого предателя! — завывал Цепион. — Он собирается дать наше гражданство каждому грязному италику на этом полуострове, каждому вшивому самнитскому пастуху, каждому умственно отсталому пиценскому селянину, каждому вонючему бродяге в Лукании и Бруттии. Идиотизм нашего Сената таков, что он и впрямь собирается разрешить этому предателю настоять на своем! Но я не позволю этого — ни им, ни ему!

Друз обернулся и взглянул на девятерых своих коллег — народных трибунов, которые взошли вместе с ним на трибуну. Что бы те ни думали о предложении своего председателя, самонадеянность патриция Цепиона нравилась им еще меньше. Конечно, Цепион созывал всенародный плебисцит, но делал это до официального роспуска Сената и к тому же самым наглым образом узурпировал территорию, принадлежащую народным трибунам. Даже Миниций был возмущен.

— Я должен положить конец этому фарсу! — произнес Друз сквозь зубы. — Вы со мной?

— С тобой, — откликнулся народный трибун Сауфей, бывший его сторонником.

Друз шагнул вперед, к краю трибуны, и провозгласил:

— Это собрание созвано незаконно, и я запрещаю продолжать его!

— Убирайся с моего собрания, предатель! — выкрикнул Цепион.

Однако Марк Ливий, не обращая на него внимания, продолжал:

— Расходитесь по домам, жители города! Я налагаю вето на это собрание, ибо оно противозаконно. Сенат еще официально продолжает заседать!

— Изменник! — снова взвился Цепион. — Народ Рима, неужели ты позволишь помыкать собою человеку, который хочет лишить тебя самого ценного, что у тебя есть?

Наконец Друз потерял терпение. Он дал знак Сауфею и приказал:

— Схватите этого чурбана!

Девять народных трибунов навалилась на Цепиона и без труда скрутили его. Филипп, который, стоя на самом дне колодца комиций, наблюдал за происходящим, вдруг вспомнил о каких-то срочных делах и поспешил вон.

— С меня довольно, Квинт Сервилий! — произнес Друз, обращаясь к Цепиону голосом, громко разносившимся по всему помещению. — Я народный трибун, и ты препятствуешь мне в исполнении моих обязанностей! Заруби себе на носу, так как это первое и последнее мое предупреждение. Если ты сейчас же не прекратишь упорствовать и не смиришься, я прикажу сбросить тебя с Тарпейской скалы!

Колодец комиций был вотчиной Друза. Взглянув в глаза народному трибуну, Цепион понял, что если тот прикажет, то его действительно сбросят со скалы. Ибо он пробудил в присутствующих древнюю вражду плебса по отношению к патрициям. Цепион мигом затих.

— Ты рано торжествуешь! — бросил он Друзу, когда его отпустили, и унесся прочь вслед за исчезнувшим Филиппом.

— Интересно, Филипп еще не устал от такого гостя? — задумчиво произнес Друз, наблюдая за бесславным исходом противника.

— Лично я уже устал от них обоих, — отозвался стоящий рядом Сауфей. — Надеюсь, Марк Ливий, ты понимаешь, что, если бы они не сорвали заседание Сената, ты бы добился принятия своего предложения?

— Разумеется! Иначе с чего бы Филипп вдруг вошел в такой раж? Ужасное актерство: срывать с себя тогу и швырять ее! — рассмеялся Друз. — Что-то будет дальше?

— Ты огорчен?

— Ужасно. Но это меня не остановит. Пока я еще дышу — я не уступлю!

* * *

Сенат возобновил слушания в самые иды, которые официально являлись днем отдыха и в которые комиций не устраивались. Это было сделано специально, чтобы у Цепиона не было предлога сорвать заседание на этот раз.

Секст Цезарь выглядел смертельно усталым, и его болезненный хрип разносился по всему помещению. Тем не менее он высидел от начала до конца все предварительные церемонии, после чего встал и заговорил:

— Больше никаких позорных выходок я не потерплю! А тот факт, что основным источником беспорядков выступает курульный подиум, я расцениваю как вдвойне оскорбительный. Луций Марций Филипп и Квинт Сервилий Цепион, я требую, чтобы вы вели себя сообразно вашему званию, которое, смею вас заверить, вы собою ничуть не украшаете. Вы оба пятнаете свое звание собственным поведением! Если вы не прекратите свои беззаконные и кощунственные выходки, я велю отнести фасции в храм Венеры Либитины и предоставлю разбираться с вами избирателям в их центуриях. — Он сделал паузу и кивнул Филиппу: — Теперь я предоставляю слово тебе, Луций Марций. Но поверь: терпение мое на пределе. Как и предводителя нашего Сената.

— Я не благодарю тебя. Секст Юлий, — вызывающе заявил Филипп, — равно как принцепса Сената и всех остальных, маскирующихся под патриотов Рима. Как можно быть патриотом — и разбазаривать наше гражданство? Это вещи несовместимые! Римское гражданство — римлянам! Оно не должно даваться тем, кто по своему роду, происхождению не имеет на то законного права. Мы потомки Квирина. Италики — нет. Это все, что я хотел сказать. Добавить к этому мне нечего.

— Нет, добавить как раз есть что! — вмешался Друз. — То, что мы дети Квирина, неоспоримо. И все же Квирин — не римский бог. Он бог сабинян — оттого-то его обиталищем считается Квиринал, где прежде стоял сабинянский город. Другими словами, Луций Марций, Квирин — италийский бог! Ромул привел его к нам, сделав его римским. Но Квирин равным образом принадлежит и народу Италии. Так неужели же мы, способствуя укреплению Рима, предадим его? Ибо именно к укреплению могущества Рима приведет предоставление италийскому населению гражданских прав. Рим станет могущественнее, став Италией. Италия окрепнет, если она с Римом образует единство. То, что мы храним как потомки Ромула, останется навеки только нашим, ибо оно не может принадлежать никому другому. Однако Ромул даровал нам вовсе не гражданство! Последнее за эти годы получили многие из тех, кто не является потомком Ромула, уроженцем Рима. Если уж встал вопрос о чистоте римского происхождения, то почему в этом почтенном собрании тогда сидит Квинт Варий Север Гибрид Сукрон? Это имя, как я заметил, Цепион и Филипп воздерживались упоминать, подвергая сомнению римское происхождение некоторых членов Сената. А между тем Квинт Варий и впрямь не римлянин! Он в глаза не видел этого города и не говорил по-латыни, пока ему не исполнилось двадцати. Тем не менее — вот он сидит здесь, милостью Квирина. Человек, всеми своими помыслами, речью, суждениями в меньшей степени являющийся римлянином, чем любой италик! Если следовать логике Луция Марция Филиппа и ограничить число граждан Рима только теми, кому дают на то право род и происхождение, то первым, кто обязан тогда покинуть это собрание и наш город, будет Квинт Варий! Он и впрямь чужестранец!

После такого выпада Квинт Варий, разумеется, вскочил, сыпля проклятьями, несмотря на то, что у него, как заднескамеечника, права голоса не было. Секст Цезарь набрал в больную грудь побольше воздуха и так громко взревел, призывая к порядку, что порядок мигом был восстановлен. После чего председательствующий обратился к Скавру:

— Марк Эмилий, принцепс Сената, я вижу, ты хочешь выступить. Предоставляю тебе слово.

Тот поднялся и разразился гневной речью:

— Я не желаю видеть, как это собрание деградирует, превращаясь в арену для петушиных боев! И это — вина некоторых титулованных особ, которые на самом деле недостойны даже убирать блевотину с городских улиц! Не стану я лишний раз говорить и о праве любого человека заседать в этих почтенных стенах. Скажу лишь одно: если Сенат и Рим в целом хотят выжить, мы должны проявить такую же либеральность в вопросе предоставления гражданства италийскому населению, как та, которая уже была проявлена по отношению к некоторым сидящим сегодня среди нас.

В это время Филипп вновь вскочил с места:

— Секст Юлий, предоставляя слово принцепсу Сената, ты не обратил внимания на то, что я просил дать мне выступить. А я, как консул, должен был бы говорить первым!

— Мне казалось, ты уже выступил, Луций Марций, — заморгал тот. — Разве ты еще не все сказал?

— Нет!

— Тогда прошу тебя, не мог бы ты теперь высказаться до конца? — Секст Цезарь обернулся к Скавру: — Уважаемый глава Сената, ты не мог бы подождать, пока младший консул завершит свое выступление?

— Да, конечно, — вежливо отозвался Скавр и сел на место.

— Я предлагаю этому собранию, — с напором произнес Филипп, — убрать с таблиц все до одного законы Марка Ливия, ибо ни один из них не был принят законным путем.

— Что за вздор! — возмущенно вмешался Скавр. — Никогда еще в истории Сената ни один народный трибун не вершил законодательство с более скрупулезным соблюдением всех требуемых законом процедур, нежели Марк Ливий Друз!

— Тем не менее его законы не имеют силы! — не унимался Филипп, хотя разбитый нос, похоже, давал себя знать и пальцы его то и дело прикасались к бесформенному наросту на лице. — Боги выражают свое неудовольствие!

— Перед каждым собранием я неизменно испрашивал благоволения богов, — спокойно парировал Друз.

— Законы эти кощунственны, что доказывают события, происходящие по всей Италии последние десять месяцев, — продолжал Филипп. — Говорю вам: всю Италию раздирают проявления божественного гнева!

— Полно, Луций Марций. Италию вечно раздирают эти проявления божественного гнева… — устало проронил Секст Цезарь.

— Но не так, как в нынешнем году! — Луций Марций Филипп сделал глубокий вдох и провозгласил: — Я предлагаю, чтобы Сенат рекомендовал народному собранию аннулировать законы Марка Ливия Друза на том основании, что боги явно выказывают свое недовольство ими! Секст Юлий, я желаю, чтобы сенаторы встали на ту или иную сторону. Немедленно голосуем!

Скавр и Марий нахмурились, ощущая, что за этим что-то кроется, но пока не в силах понять, что именно. Филипп останется в меньшинстве — это ясно. Тогда зачем после столь краткой и невыразительной речи он потребовал голосования?

Тем не менее голосование было проведено: сенаторы встали по разные стороны. Подавляющее большинство оказалось против Филиппа. Тот совершенно вышел из себя и принялся вопить и брызгать слюной так, что сидевшему рядом с ним городскому претору Квинту Помпею Руфу пришлось прикрыть лицо тогой.

— Неблагодарные! Идиоты! Бараны! Падаль! Шваль! Насекомые! Развратники! Мертвечина! Стяжатели! — такими оскорблениями осыпал младший консул своих коллег по Сенату.

Секст Цезарь позволил Филиппу спустить пары, после чего дал знак своему старшему ликтору. Тот несколько раз подряд ударил связкой шестов об пол, так что балки загудели, после чего председательствующий выкрикнул:

— Довольно! Сядь и молчи, Луций Марций, а не то я велю вывести тебя с этого собрания!

Филипп сел. Грудь его ходила ходуном, из разбитого носа капала какая-то светлая жидкость.

— Кощунство! — пронзительно и протяжно выкрикнул он напоследок и окончательно затих.

— Чего он все-таки добивается? — шепнул Скавр на ухо Марию.

— Не знаю, — ответил тот. — А очень бы хотелось знать…

— Можно мне взять слово? — спросил, вставая, Красс Оратор.

— Говори, Луций Лициний, — разрешил Секст Цезарь.

— Я не стану говорить об италиках, нашем благословенном римском гражданстве или законах Марка Ливия, — своим чудесным медовым голосом начал Красс. — Я скажу о должности консула. И предварю свое выступление одним наблюдением. Никогда за все годы, проведенные мною в этих стенах, не приходилось мне видеть и слышать, чтобы должностью этой так злоупотребляли, так позорили и принижали ее, как это делал в последнее время Луций Марций Филипп. Ни один человек, обращающийся так с этой должностью — высочайшей на нашей земле! — не имеет права оставаться в ней впредь. Когда избиратели оказывают ему эту честь, новый консул обычно не связан никаким особым кодексом, кроме собственного разума, манер да примеров, являемых ему традицией. Быть консулом в Риме — значит удостоиться положения выше того, которое занимает любой царь, и уступающего по высоте лишь богам. Должность консула дается свободным волеизъявлением народа и не основывается на угрозах или страхе возмездия. На протяжении года консул является высшим существом. Полномочия его превосходят власть любого наместника. Он командует армиями, возглавляет правительство, руководит казной — и символизирует собой все, что только значит Римская Республика! Будь он патриций или выдвиженец из «новых людей», богач или человек скромного достатка — он консул! Есть лишь один человек, равный ему: другой консул. Имена обоих консулов вписываются в анналы, чтобы сиять там вечно… Я сам был консулом. И еще человек тридцать из присутствующих здесь занимали эту должность, а некоторые из них были еще и цензорами. И я спрашиваю их: что они чувствуют, слушая Луция Марция Филиппа с начала нынешнего месяца? Ощущаете ли вы то же, что и я: грязь, стыд, унижение? На ваш взгляд, можно ли спустить подобное с рук? Нет? Отлично! Я тоже так думаю!

Красс Оратор сделал секундную паузу, повернулся к курульному подиуму и пронзил взглядом Филиппа. Затем, нацелившись в него указательным пальцем, пророкотал:

— Луций Марций, ты худший консул, какого мне когда-либо доводилось видеть! И сиди я в кресле Секста Цезаря, у меня бы и на десятую долю недостало его терпения! Как ты осмеливаешься разгуливать по нашему любимому городу в сопровождении дюжины ликторов и называть себя консулом?! Ты не консул! Ты недостоин лизать подметки настоящему консулу! Больше того, как сказал наш уважаемый предводитель: ты не годишься даже убирать блевотину с городских улиц! Вместо того чтобы подавать достойный пример представителям младшего поколения в этих стенах и за их пределами, ты ведешь себя как отъявленный демагог, какого еще не знали наши трибуны, как самый грязный скандалист, который только срывал когда-либо своими выкриками чужие выступления! Как смеешь ты пользоваться своим должностным положением для того, чтобы поливать грязью членов Сената? Как язык твой поворачивается утверждать, что другие якобы действовали незаконно? Я достаточно терпел тебя, Луций Марций Филипп! Либо веди себя достойно звания консула, либо оставайся дома!

Когда Красс Оратор вновь занял свое место, Сенат разразился рукоплесканиями. Филипп сидел, опустив голову, чтобы не было видно выражения его лица. Цепион испепелял Красса ненавидящим взглядом. Секст Цезарь откашлялся и произнес:

— Благодарю тебя, Луций Лициний, за то, что ты напомнил мне и всем, кто собирается впоследствии носить звание консула, к чему обязывает эта должность. Надеюсь, Луций Марций отнесется к твоим словам столь же вдумчиво, как и я. И поскольку никому из нас, похоже, не под силу сохранять достоинство в такой обстановке, я закрываю собрание. Сенат вновь соберется через восемь дней. Мы отмечаем ludi Romani, и, я полагаю, нам следовало бы почтить Рим и его основателя Ромула чем-нибудь более достойным, нежели язвительные и грубые перепалки членов Сената. Хорошего вам отдыха, отцы-основатели!

Принцепс Сената Скавр, Друз, Красс Оратор, Антоний Оратор и Квинт Помпей Руф отправились к Гаю Марию, чтобы выпить вина и обсудить за столом события минувшего дня.

— Здорово ты, Луций Лициний, приложил Филиппа! — восхитился Скавр, залпом осушая свой кубок.

— О, это ему запомнится надолго! — поддержал Антоний.

— Да и тебе, наверное, тоже, Луций Лициний, — улыбнулся Друз.

— Да будет вам… Он просто напрашивался на это, — скромно ответил Красс.

Поскольку в Риме по-прежнему было жарко, все, войдя в дом Мария, скинули с себя тоги и направились в прохладную тень сада, чтобы устроиться там поудобнее.

— Я бы очень хотел знать, чего добивается Филипп, — проронил Марий, сидя на краю своего пруда.

— И я тоже, — признался Скавр.

— А почему вы решили, что он чего-нибудь добивается? — спросил их Помпей Руф. — Он просто отъявленный невежа и всегда был таким.

— Нет, у него в голове шевелятся какие-то мыслишки, — не согласился Марий. — В какой-то миг мне сегодня показалось, что я догадался… Но потом мысль ускользнула, и я не могу ее вспомнить.

— Можешь быть уверен, Гай Марий: мы все скоро узнаем, — заверил его Скавр. — Быть может, уже на следующем заседании.

— Оно обещает быть интересным, — подключился к разговору Красс Оратор, не переставая массировать левое плечо, и поморщился: — Отчего у меня все эти дни все тело болит и ломит? Я вроде сегодня не слишком долго выступал. Хотя и сердито.

* * *

Наступившая ночь доказала, что его речь и связанные с ней волнения обошлись ему дороже, чем он мог подумать. Его жена Муция, дочь авгура Сцеволы, проснувшись от холода на рассвете, решила поискать тепла у мужа, однако обнаружила, что тот холоднее льда. Красс умер в расцвете своей карьеры, в зените славы.

Для Друза, Мария, Скавра, Сцеволы и их единомышленников смерть эта была настоящей трагедией, в то время как для Филиппа и Цепиона — свидетельством в их пользу. Эти двое с новым энтузиазмом пустились обхаживать заднескамеечников Сената, беседуя с ними, убеждая, льстя. И когда Сенат, по окончании ludi Romani, собрался вновь, они чувствовали, что позиции их значительно укрепились.

— Я повторно прошу голосования по вопросу, следует ли оставить в силе законы Марка Ливия Друза, — воркующим голосом обратился к председательствующему Филипп, явно полный решимости выглядеть образцовым консулом. — Я понимаю, что вы, должно быть, уже устали от этого противодействия законам Марка Ливия, и сознаю, что большинство из вас убеждено в их правильности. Теперь я более не утверждаю, что не были соблюдены религиозные формальности, нарушен закон во время комиций или не получено одобрение Сената перед передачей законопроектов в народное собрание. Однако одно препятствие религиозного характера все же существует! Причем столь значительное и неоспоримое, что мы при всем желании не можем его игнорировать. Почему боги решили сыграть такую шутку, я не знаю — не знаток. Но факт остается фактом: в то время как результаты предзнаменований и гаданий перед каждым заседанием народного собрания под председательством Друза оказывались благоприятными, по всей Италии отмечались предзнаменования, свидетельствующие о крайнем гневе богов. Я сам авгур, отцы Сената. И мне совершенно ясно, что совершено было некое кощунственное деяние.

Филипп сделал паузу и протянул руку. Служитель вложил в нее свиток. Филипп развернул его и продолжил:

— Четырнадцатого января, перед январскими календами, — в тот день, когда Марк Ливий выдвинул законопроект об управлении судопроизводством и второй, о расширении состава Сената, — рабы отправились в храм Сатурна, чтобы подготовить его к празднеству, ибо на следующий день должны были начаться Сатурналии. И обнаружили, что шерсть, которой обвязана была деревянная статуя Сатурна, пропитана маслом, на полу у основания натекла огромная лужа, а сама статуя изнутри пуста. Несомненно, масло вытекло накануне. Все согласились, что Сатурн на что-то разгневался! В тот день, когда Марк Ливий провел в народном собрании свои законы о судах и составе Сената, в Неми жрец-раб был убит другим рабом, который, согласно бытующему там обычаю, занял место первого. Однако уровень воды в священном озере Неми вдруг упал на целую ладонь, и новый жрец внезапно умер. Страшный знак! В тот день, когда Марк Ливий выступил в сенате с законопроектом о ликвидации общественного землевладения, над общественными землями в Кампании пролился кровавый дождь, а общественные земли Этрурии наводнили лягушки. В тот день, когда аграрный закон Ливия принят был народным собранием, жрецы в Ланувии обнаружили, что священные щиты погрызены мышами — ужасный знак, о котором немедленно было доложено коллегии понтификов в Риме. В тот день, когда совет пяти под предводительством народного трибуна Сауфея начал раздачу общественных земель в Италии и Сицилии, храм Пиета на Марсовом поле возле цирка Фламиния поразила молния, причинив ему значительные разрушения. В тот день, когда народное собрание приняло закон о зерне, статуя богини Ангероны оказалась покрыта обильной испариной. В результате повязка, закрывавшая ее рот, соскользнула на шею, и кое-кто клялся, будто слышал, как богиня, радуясь наконец полученной возможности говорить, прошептала тайное имя Рима. На сентябрьские календы, в день, когда Марк Ливий Друз представил Сенату законопроект, предлагающий дать италикам наше драгоценное римское гражданство, страшное землетрясение до основания разрушило город Мутину в Италийской Галлии. Пророк Публий Корнелий Куллеол истолковал это как предзнаменование того, что вся Италийская Галлия возмутится, если ей тоже не даруют римское гражданство. А это, почтенные члены Сената, верный признак того, что, предоставь мы гражданские права Италии, население остальных наших владений также возжелает его. В ночь после того, как Луций Лициний Красс обрушился на меня в этих самых стенах, он таинственным образом умер в собственной постели. Есть немало и других зловещих предзнаменований, уважаемые члены Сената. Я привел лишь те, что имели место в те самые дни, когда Марк Ливий Друз выдвигал либо добивался принятия того или иного из своих законопроектов. Но я могу привести еще примеры. Молнией повреждена статуя Юпитера Латиарского на горе Альбан — ужасный знак! В последний день только что завершившихся ludi Romani кровавый дождь пал на храм Квирина, и больше нигде в округе. Священные копья Марса шевелились, и землетрясение разрушило храм Марса в Капуе. Священный источник Геркулеса в Анконе иссяк впервые за всю свою историю, причем без всякой засухи. Огненная расселина прорезала улицы Путеол. В Помпеях все городские ворота внезапно захлопнулись… И это не все, отцы-основатели! Полный перечень имевших место предзнаменований я прикреплю для всеобщего обозрения на стене трибуны в колодце комиций, чтобы все видели, как порицают боги законы Марка Ливия Друза. Ибо это именно так! Взгляните на богов, которые упомянуты в списке: Пиет — покровитель верности и семейных обязанностей; Квирин — бог всего римского народа; Юпитер Латиарский — латинский Юпитер; Геркулес — защитник военной мощи Рима и покровитель римских военачальников; Марс — бог войны; Вулкан — повелитель огненных озер, подземных озер во всей Италии; Ангерона — хранительница тайного имени Рима, которое, будучи произнесенным, может его разрушить; Сатурн — хранитель богатства Рима и вечности его во времени…

— С другой стороны, — раздался в воцарившейся тишине голос Скавра, — все эти предзнаменования в равной мере могут указывать, какие ужасы ждут Италию и Рим, если законы Марка Ливия не будут соблюдаться.

— Немедленно вывесить этот список для всеобщего ознакомления! — не слушая Скавра, приказал Филипп служителю, после чего спустился с курульного подиума и встал перед скамьей трибунов. — Я хочу, чтобы члены Сената проголосовали, встав на ту или другую сторону. Все, кто за то, чтобы объявить законы Марка Ливия Друза недействительными, встаньте справа от меня. Все, кто за их сохранение, встаньте слева. Прошу вас!

— Начнем с меня, Луций Марций, — произнес, поднимаясь, великий понтифик Агенобарб. — Ты убедил меня, не оставив ни тени сомнения.

Члены Сената в молчании один за другим спускались и выстраивались внизу. Лица многих были белее их тог. Все, за исключением небольшой группы, встали с опущенными головами справа от Филиппа.

— Голосование окончено, — провозгласил Секст Цезарь. — Сенат решил, что законы народного трибуна Марка Ливия Друза должны быть изъяты из архивов и таблицы с ними уничтожены. Через три дня по этому же вопросу будет созвано народное собрание.

Друз последним направился к своему месту, высоко держа гордую голову.

— Разумеется, Марк Ливий, ты имеешь право наложить на это решение свое вето, — учтиво напомнил ему Филипп, когда тот проходил мимо.

Все члены Сената замерли, затаив дыхание. Друз, обратив к противнику безучастное лицо, вежливо отказался:

— Нет, Луций Марций, я этого делать не стану. Я не демагог. Свои обязанности народного трибуна я неизменно исполняю с согласия этого собрания, а коллеги-сенаторы объявили мои законы недействительными. Долг повелевает мне подчиниться решению большинства.

— Такой ответ увенчал лаврами нашего Марка Ливия, — с гордостью поделился своими соображениями со Сцеволой принцепс Сената Скавр, когда собрание было распущено.

— Это верно, — согласился тот, но тут же вновь понурился. — Что ты на самом деле думаешь обо всех этих предзнаменованиях?

— В этой связи у меня есть две мысли. Во-первых, что в прежние годы никто не давал себе труда так кропотливо подбирать все факты, касающиеся природных катаклизмов. Во-вторых, что если эти предзнаменования и предвещают что-то, так это войну с Италией, которая разразится, если не провести в жизнь законы Марка Ливия.

Сцевола, разумеется, голосовал, как и Скавр, за Друза — иначе бы он не мог остаться другом последнего. И тем не менее он был явно в замешательстве и теперь с сомнением в голосе произнес:

— Да, но…

— Квинт Муций, и ты тоже им поверил? — изумился Марий.

— Нет, нет! Я этого не сказал! — сердито огрызнулся Сцевола, чей здравый смысл боролся со свойственными всем римлянам предрассудками. — И все же… как объяснить испарину на статуе Ангероны и соскользнувшую с ее уст повязку? Или смерть моего любимого двоюродного брата, Красса?

— Квинт Муций, — отозвался Друз, который успел их нагнать. — Я полагаю, Марк Эмилий прав. Все эти предзнаменования — знак того, что произойдет, если мои законы будут отменены.

— Ты ведь член коллегии понтификов, — терпеливо разжевывал Сцеволе принцепс Сената. — Все началось с единственного достоверного происшествия: утечки масла из деревянной статуи Сатурна. Но ведь этого ожидали из года в год! Именно поэтому статую обмотали шерстью. Что касается Ангероны, то нет ничего проще, чем проникнуть в ее маленькое святилище, стащить с ее рта повязку и обмазать чем-нибудь липким, чтобы на статуе надолго сохранились капли! Теперь молнии. Мы все прекрасно знаем, что они обычно ударяют в самую высокую точку ландшафта, а храм Пиета, в целом небольшой, выделяется своей высотой. Что же до землетрясений, огненных трещин, кровавых дождей и нашествий лягушек — ха! — я даже обсуждать их не хочу! Луций Лициний же умер в собственной постели: всем бы такой легкий конец.

— Да, но все-таки… — попытался было вновь протестовать Сцевола, с некоторым сомнением в голосе.

— Вы только взгляните на него! — обратился Скавр к Марию и Друзу. — Если уж его так легко одурачить, то как можно винить всех остальных, этих одержимых суевериями идиотов?!

— Ты не веришь в богов, Марк Эмилий? — пораженный ужасом, спросил Сцевола.

— Верю, разумеется, верю! Во что я не верю, Квинт Муций, так это в ловкие махинации людей, утверждающих, будто они действуют от имени богов! Я еще не встречал пророчества или предзнаменования, которое нельзя было бы интерпретировать в диаметрально противоположных смыслах. И что дало основания Филиппу считать себя таким докой? Только то, что он авгур? Да он не распознал бы настоящего предзнаменования, даже если бы наткнулся на него и снова расквасил свой разбитый нос! Что касается старого Публия Корнелия Куллеола, то он в точности соответствует смыслу своего имени: «грецкий орех». Готов поспорить с тобой, Квинт Муций, что если бы кто-нибудь задался целью подобрать список природных бедствий и так называемых сверхъестественных происшествий за второй срок Сатурнина в должности народного трибуна, то перечень предзнаменований получился бы не менее внушительным. Не будь ребенком! Отнесись ко всему этому с толикой того здорового скептицизма, которым ты блещешь в суде.

— Должен сказать, Филипп поразил меня, — мрачно заметил Марий. — Однажды я купил его. Но мне и невдомек было, как этот стервец может быть ловок!

— О, он вовсе не дурак! — подхватил с готовностью Сцевола, радуясь, что разговор свернул с темы его недостатков. — Должно быть, Филипп довольно давно все это продумал. Одно можно сказать с уверенностью: эта блестящая идея родилась не в голове Цепиона…

— А что ты думаешь, Марк Ливий? — поинтересовался Марий.

— Что я думаю? — устало переспросил Друз. — Ох, Гай Марий, по совести сказать, не знаю, что и думать. Знаю только, что это они подстроили умно.

— Тебе следовало наложить на это голосование вето, — проговорил тот.

— Будь ты на моем месте, ты бы так и сделал. И я бы не стал тебя винить, — отозвался Друз. — Но я не могу отказываться от того, что говорил в начале своего срока в должности народного трибуна. Постарайся это понять. А тогда я обещал, что буду считаться с мнением моих коллег по Сенату.

— Теперь о всеобщем избирательном праве можно забыть, — заключил Скавр.

— Это еще почему? — изумился Друз.

— Но, Марк Ливий, ведь они отменили все твои законы! Или вскоре отменят…

— Ну и что? Законопроект о гражданских правах еще не передавался на рассмотрение в народное собрание: я пока лишь обсудил его в Сенате. Члены Сената проголосовали за то, чтобы не рекомендовать его народному собранию. Но я никогда не обещал им, что не буду выдвигать в собрании законопроект, если они его не рекомендуют. Я обещал сначала искать его одобрения в сенате и сдержал это обещание. Но я не имею права останавливаться теперь только потому, что Сенат сказал «нет». Дело не закончено. Пусть и народное собрание скажет «нет». А я постараюсь сделать так, чтобы оно сказало «да»! — усмехнулся Друз.

— Марк Ливий, ты достоин того, чтобы победить! — воскликнул Скавр.

— Я тоже так считаю, — отозвался тот. — Вы простите, если теперь я откланяюсь? Мне нужно написать несколько писем моим италийским друзьям. Я должен убедить их пока не начинать войну. Борьба еще не окончена!

— Ерунда! — отозвался Сцевола. — Я, разумеется, верю тебе, Марк Ливий, иначе бы при голосовании встал по правую руку от Филиппа. И все-таки, если италики на отказ предоставить им гражданские права и впрямь собираются ответить войной, то для подготовки им потребуются годы!

— А вот тут ты, Квинт Муций, неправ. Они уже встали на путь военных приготовлений. И сейчас лучше подготовлены к войне, чем Рим, — заверил его Друз.

* * *

Несколькими днями позже пришло известие, что Квинт Поппедий Силон ведет два хорошо вооруженных легиона марсов по виа Валерия по направлению к Риму. Потрясенный Скавр срочно собрал Сенат — и обнаружил, что на такое архиважное государственное совещание соблаговолила прийти лишь жалкая кучка сенаторов, среди которых не было ни Филиппа, ни Цепиона. Их отсутствие так и осталось невыясненным. Друз также не явился, однако объяснил это тем, что не может присутствовать в Сенате — по той причине, что его близкий друг Квинт Поппедий Силон угрожает Риму войной.

— Жалкие кролики! — проговорил Скавр при виде пустующих мест, обращаясь к Марию. — Они забились в норы, рассчитывая на то, что враги не достанут их там.

Однако Скавр все-таки надеялся, что марсы не собираются воевать, и потому убедил своих немногочисленных слушателей действовать мирными методами.

— Гней Домиций, — сказал он, обращаясь к Агенобарбу, — ты выдающийся консуляр, ты был в должности цензора, и ты — великий понтифик. Готов ли ты выйти и встретить его армию, сопровождаемый только ликторами? Ты знаком с марсами, они знают тебя; я слышал, что они уважают тебя за твою кротость и милосердие. Выясни, что им надо.

— Хорошо, Скавр, я готов сделать то, что ты просишь, но при условии, что мне будут даны полномочия проконсула, — ответил Агенобарб. — В ином случае я буду связан в своих словах и действиях. Мне также нужно, чтобы моим ликторам выдали топоры для фасций.

— Ты получишь и то и другое, — пообещал Скавр.

— Марсы достигнут пределов Рима уже завтра, — сказал Марий. — Я надеюсь, вы помните, что это за день?

— Я помню, — сказал Агенобарб. — Годовщина битвы при Аравсионе, в которой марсы потеряли целый легион.

— Они наверняка приурочили поход к этой дате, — проронил Секст Цезарь, наслаждаясь компанией, как он полагал, истинных патриотов, в которой не было ни Филиппа, ни Цепиона.

— И все же, почтенные сенаторы, мне кажется, что это еще не война, — заключил Скавр.

— Пойди созови всех ликторов, — велел служителю Секст Цезарь и заверил Агенобарба: — Ты получишь проконсульские полномочия, Гней Домиций, как только ликторы тридцати курий прибудут сюда. Доложишь ли ты о результатах своей миссии на специальной сессии послезавтра?

— На ноны? — недоверчиво уточнил Агенобарб.

— Ради такого чрезвычайного случая — даже на ноны, — твердо сказал Секст Цезарь. — Будем надеяться, что тогда Сенат соберет большее количество членов. Куда катится Рим, если на срочное заседание является лишь кучка сенаторов?

— Я знаю, почему их нет сегодня, Секст Юлий, — сказал Марий. — Они не верят. Они думают, что это лишь инсценировка нападения.

* * *

На октябрьские ноны Сенат был многолюднее, но никоим образом не полон. Друз явился, однако Филиппа и Цепиона по-прежнему не было. Своим отсутствием они явно показывали Сенату, что они думают об этом «вторжении».

— Расскажи нам, что случилось, — обратился к Агенобарбу единственный присутствовавший консул, Секст Цезарь.

— Я встретил войско Квинта Поппедия Силона недалеко от Коллинских ворот, — сказал великий понтифик. — Их на самом деле около двух легионов: по крайней мере десять тысяч солдат, соответствующее количество нестроевых, восемь единиц превосходной полевой артиллерии и отряд кавалерии. Силон шел пешим, так же как и его офицеры. По всей видимости, они идут налегке: я нигде не увидел обоза. Они представляли собой восхитительное зрелище, отцы-сенаторы! Великолепно дисциплинированы, обучены и экипированы. Пока я вел переговоры с Силоном, они стояли под палящим солнцем ровными рядами в полнейшем молчании — никто не нарушил строя.

— Скажи нам, Агенобарб, — встревоженно обратился к нему Друз, — их обмундирование было новым?

— Да, Марк Ливий, все совершенно новое и высочайшего качества.

— Продолжай, Гней Домиций, — сказал Секст Цезарь.

— Мы остановились на безопасном расстоянии друг от друга: я с моими ликторами и Квинт Поппедий Силон с его легионами. Затем я и Силон выдвинулись для переговоров так, чтобы быть вне пределов слышимости. «Что за воинственный поход, Квинт Поппедий?» — спросил я его, говоря сдержанно и спокойно. «Мы пришли в Рим, призванные народными трибунами», — ответил Силон так же сдержанно. «Народными трибунами? Не трибуном? Не Марком Ливием Друзом?» — «Трибунами», — так же твердо и сдержанно ответил он. «Ты имеешь в виду их всех?» — все-таки уточнил я, дабы быть уверенным, что понял его правильно. «Всех». — «Почему трибуны призвали тебя?» — «Чтобы добиться римского гражданства для каждого жителя Италии». Я слегка отодвинулся от Силона и удивленно приподнял брови: «Силой оружия добиться римского гражданства?» — «Если это будет необходимо — да». И тогда, отцы-сенаторы, я употребил полноту власти, данную мне Сенатом, чтобы изменить ситуацию в пользу Рима. Я сказал Силону: «Сила оружия не понадобится, Квинт Поппедий». Его ответом была скорбная усмешка: «Полно, Гней Домиций! Неужели кто-то еще верит этим заверениям? Италики ждали годами и поколениями добивались этого; за время нашего долготерпения шансы получить римское гражданство сошли на нет. Сегодня мы понимаем, что единственный способ добиться своего — сила оружия». Конечно, я был удручен, отцы-сенаторы. Я простер в нему руки и вскричал: «Квинт Поппедий, заверяю тебя, время исполнения ваших надежд уже пришло! Заклинаю тебя — поверни мечи от Рима, ступай домой, в земли марсов! Я даю торжественную клятву, что Сенат и народ Рима пожалуют римское гражданство каждому жителю Италии!» Долгое время он глядел на меня, ни слова не говоря, а затем сказал: «Хорошо, Гней Домиций, я поверну свою армию, но ровно на столько миль и часов, чтобы убедиться, говоришь ли ты правду или нет. И говорю тебе честно и прямо: если каждому гражданину Италии не будет даровано римское гражданство, пока не истечет срок полномочий нынешней коллегии народных трибунов, то я снова пойду на Рим войной. Запомни это! И тогда вся Италия объединится, чтобы уничтожить Рим». И он повернулся и пошел прочь. По его команде войска развернулись, показывая исключительную выучку, и удалились. Я вернулся в Рим. И всю ночь, отцы-сенаторы, я думал. Вы хорошо меня знаете. И давно. Моя репутация, конечно, не говорит о том, что я терпелив и вдумчив. Но я умею видеть суть вещей. И заявляю вам со всей ответственностью, почтенные, что вчера я увидел грозящую Риму опасность в лицо. Пока — затаившуюся. Но она здесь, рядом: этакий буйвол с рогами, обмотанными сеном, с пламенем, пышущим из ноздрей. Я дал Квинту Поппедию Силону не пустое обещание! Я сделаю все, что в моих силах, дабы убедиться, что каждому жителю Италии даны льготы и права, равные римским.

Сенат гудел, как улей. Множество глаз с изумлением взирали на Агенобарба, удивленные переменой в его нетерпимой натуре.

— Встретимся завтра, — проговорил Секст Цезарь, по всей видимости удовлетворенный. — Еще раз будем искать решение вопроса. Двое преторов, отправившихся в Италию по наущению Луция Марция, — Секст Цезарь кивнул в сторону пустующего места Филиппа, — до сих пор не явились, чтобы прояснить происходящее. Завтра мы вновь дебатируем тот же вопрос. И я хотел бы заслушать здесь тех, кого мы не слышали до сих пор, — младшего консула Луция Марция Филиппа и претора Квинта Сервилия Цепиона.

Оба они были здесь на следующее утро, явно знакомые во всех деталях с сообщением Агенобарба, но — на взгляд Друза, Скавра и других, кому хотелось видеть их поверженными, — ничуть не обеспокоенные. Друзу казалось, что принцепс Скавр и другие сенаторы не понимали всей угрозы, исходящей от этой пары. На сердце у Гая Мария было неизъяснимо тяжело. Сулла не пропустил ни одного заседания Сената с тех пор, как Друз стал народным трибуном, но смерть сына заслонила перед ним пути человеческого общения даже с его предполагаемым коллегой по консульству Квинтом Помпеем Руфом. Обычно он сидел с непроницаемым лицом и ожидал конца собрания, затем вставал и уходил. Но поскольку он неизменно голосовал за принятие предложенных Друзом законов, Марий полагал, что Сулла — в их лагере. При этом никто уже давно не слышал его голоса. Катул Цезарь чувствовал себя неуверенно, вероятно, из-за отступничества своего до сих пор верного союзника Агенобарба.

В октябре наступила очередь Филиппа руководить заседаниями Сената, поэтому в председательском кресле теперь сидел он, а не Секст Цезарь. В руках он держал документ, который не доверил даже своему помощнику. После того как формальности были завершены, он поднялся.

— Марк Ливий Друз, — холодно и отчетливо произнес Филипп. — Я намерен зачитать Сенату нечто более важное, чем отчет об инсценированном вторжении твоего друга Квинта Поппедия Силона. Но прежде чем я начну, я желаю, чтобы ты сказал при всех сенаторах, что ты присутствуешь и слушаешь.

— Я присутствую и слушаю, — сказал Друз так же отчетливо.

Гай Марий подумал, глядя на него, что выглядит Друз очень усталым, как будто делающим над собой усилие. За последнее время он страшно похудел, щеки его ввалились, глаза были окружены тенями.

«Почему я ощущаю себя как раб на галерах? — подумал в этот момент Гай Марий. — Отчего во мне это беспокойство и ощущение опасности? У Друза нет моей непоколебимой уверенности в своей правоте, нет моих железных нервов. Они уничтожат его — если не физически, то морально. Он слишком справедлив, слишком вдумчив, слишком объективен. Почему мне раньше не приходило в голову, что Филипп столь опасен? Почему я не видел и не замечал, как он хитроумен?»

Филипп развернул лист и теперь держал его перед глазами.

— Я не буду делать никаких комментариев, отцы Сената, — сказал он. — Я просто зачитаю это, а вы сделаете выводы. Прямо по тексту: «Клянусь Всемогущим Юпитером, Вестой, Марсом, Солнцем и Землею, всеми богами и героями, которые помогали народу Италии в его борьбе, что друзья и враги Марка Ливия Друза отныне являются и моими друзьями и врагами. Клянусь, что я буду верен Марку Ливию Друзу и всем, принявшим эту клятву, даже ценой моей жизни, жизни моих детей, моих родителей и ценой моей собственности. Когда я стану гражданином Рима, клянусь, что буду почитать Рим моей единственной родиной, что до последнего вздоха буду приверженцем Марка Ливия Друза. Я передам эту клятву столь многим, скольким смогу. Клянусь быть верным, и да принесет мне это справедливую награду. А если я нарушу клятву, пусть боги возьмут жизнь мою, моих детей, моих родителей и мою собственность во искупление. Да будет так. Клянусь».

Никогда еще в Сенате не стояла такая тишина. Филипп переводил взгляд с потрясенного Скавра на скорчившегося в скорбной усмешке Мария; со Сцеволы, сжавшего рот, на медленно краснеющего Агенобарба; с Катула Цезаря, застывшего от ужаса, на опечаленного Секста Цезаря; со смущенного Метелла Пия на открыто ликующего Цепиона. Он опустил левую руку, державшую лист; лист свернулся с громким треском. Половина присутствующих тотчас вскочила на ноги.

— Такова, отцы Сената, клятва, которую уже дали тысячи италиков. И вот отчего Марк Ливий Друз так много, упорно и неослабно работает над тем, чтобы дать римское гражданство каждому его персональному приверженцу в Италии! Не оттого, что он хотя бы на йоту печется об этих грязных италиках! Не оттого, что он так любит справедливость! Не оттого, что он хочет видеть свое имя занесенным в анналы истории! А оттого, что он хочет властвовать более чем над половиной Италии! Он связал их клятвой! Как только мы дадим римское гражданство италикам, Италия будет принадлежать Марку Ливию Друзу! Представьте себе масштабы: от Арна до Регия, от Тусканского моря до Адриатики! О, я поздравляю тебя, Марк Ливий! Какая награда за труды! За это стоит порадеть! В подчинении — более сотни армий!

Тут Филипп обернулся, встал с курульного кресла и направился четкими, мерными шагами к краю длинной скамьи, на которой сидел Друз.

— Марк Ливий Друз, правда ли, что вся Италия присягала тебе на верность? Правда ли, что за эту клятву ты пообещал каждому италику римское гражданство?

С лицом белее его тоги Друз встал, выставив руку то ли для защиты, то ли для отрицания, но губы его, силившиеся ответить, не успели произнести ни слова. Он во весь рост рухнул на мозаичный пол. Марий и Скавр склонились над ним. Филипп презрительно отступил.

— Он мертв? — спросил Скавр под нарастающий шум, тогда как Филипп распускал собрание до завтрашнего дня.

Приложив ухо к груди Друза, Марий покачал головой:

— Глубокий обморок, — и вздохнул с облегчением.

Лицо Друза посерело; конечности его несколько раз дернулись.

— Он умирает! — воскликнул Скавр.

— Не думаю, — сказал Марий, всякое повидавший за долгую военную жизнь. — Когда человек долго находится без сознания, у него часто непроизвольно двигаются конечности. Он скоро очнется.

Филипп обернулся, чтобы издали поторжествовать над врагом:

— Вынесите собаку отсюда! Пусть умирает на грязной земле!

Марий посмотрел на него.

— Mentulam сасо, cunne, — произнес он во всеуслышание.

Филипп прибавил шагу: если и был на земле человек, которого он боялся, то этим человеком был Марий.

Среди тех, кто остался ждать, пока очнется Друз, был и Сулла. Это порадовало Мария.

Друз пришел в себя, но никого не узнавал.

— Я послал за паланкином Юлии, — сказал Марий Скавру. — Дождемся его. — Он был без тоги, которая сейчас служила подушкой Друзу.

— Я совершенно сокрушен! — признался Скавр, примостившись на краю помоста. — Честно говоря, я не ожидал такого от этого человека!

— Не ожидал такого поступка от римского патриция, Марк Эмилий? — Марий презрительно фыркнул. — Я не ожидал ничего иного от этой дряни! Вольно же вам обольщаться!

В глазах Скавра зажглись зеленые огоньки:

— А ты, италийский олух, снисходительно смотришь на наше ничтожество с небес!

— Это любому видно, старый трухлявый пень, — почти ласково ответил Марий, усаживаясь рядом с принцепсом и глядя на трех других оставшихся с ними: Сцеволу, Антония, Луция Корнелия Суллу. — Так что же мы будем делать дальше? — обратился он к присутствующим, вытягивая ноги и усаживаясь поудобнее.

— Ничего, — кратко ответствовал Сцевола.

— О, Квинт Муций, Квинт Муций, прости нашему народному трибуну его римскую слабость! — воскликнул Марий, смеясь вместе со Скавром.

— Может быть, это и римская слабость, Гай Марий, но уж не моя! — с важностью ответил Сцевола.

— О нет, конечно, поэтому ты никогда не будешь равен ему, мой друг, — сказал Марий, носком ноги указывая на лежащего Друза.

Сцевола скривился:

— Ты совершенно невыносим, Гай Марий! Что касается тебя, принцепс, то прошу, перестань смеяться!

— Никто из нас еще не ответил Гаю Марию на его оригинальный вопрос: что же мы будем делать дальше? — спокойно заметил Антоний.

— Вопрос касается не вас, а его, — впервые заговорил Сулла.

— Хорошо сказано, Луций Корнелий! — вскричал Марий, вставая при появлении знакомого носильщика паланкина, застенчиво протиснувшегося в огромную бронзовую дверь. — Давайте же, друзья, проводим беднягу домой.

* * *

«Бедняга», видимо, пребывал все еще в каком-то ином мире, когда его доставили под опеку матери, которая очень резонно отказалась от услуг лекарей.

— Они способны только пускать кровь и давать слабительное, а это последнее, в чем он сейчас нуждается, — твердо сказала она. — Он просто плохо ел. Когда он придет в себя, я дам ему горячего вина с медом, и он поправится. Особенно после того, как поспит.

Корнелия уложила сына в постель и напоила его горячим вином с медом, и вскоре Друз пришел в себя.

— Филипп! — вскричал он, пытаясь сесть.

— Не думай об этом насекомом, пока не поправишься.

Друз выпил еще глоток и сел в постели, запустив пальцы в свои черные волосы.

— О, мама! Это ужасно! Филипп все знает о клятве!

Скавр уже рассказал Корнелии о случившемся, поэтому ей не было необходимости задавать вопросы. Она кивнула:

— Ты не ожидал этого?

— Это было так давно, что я уже позабыл об этой проклятой клятве!

— Марк Ливий, это не имеет никакого значения, — успокаивающе проговорила мать, садясь поближе к кровати. — То, что ты сделал, гораздо менее значительно, чем то, почему ты это сделал, — вот закон жизни! Утешайся этим. А сохранить себя в добром здравии и душевном спокойствии — наилучший способ достичь цели. Так развеселись, мой сын! Твой брат здесь; он очень волнуется за тебя. Взгляни веселее!

— Они будут преследовать меня, ненавидеть за это.

— Некоторые — да, главным образом из зависти. Другие же, напротив, будут тобою восхищаться. Ведь друзья, которые привели тебя домой, не отвернулись от тебя.

— Кто они? — с живостью спросил Друз у матери.

— Марк Эмилий, Марк Антоний, Квинт Муций, Гай Марий, и… ах да, этот очаровательный мужчина Луций Корнелий Сулла! Ах, если бы я была помоложе…

Друз знал ее, и поэтому последнее замечание не задело его. Он улыбнулся:

— Как странно, что он тебе понравился! Именно он очень заинтересовался моими идеями.

— Я так и подумала. У него в этом году умер сын, не так ли?

— Да.

— Его скорбь до сих пор заметна, — проговорила Корнелия, вставая. — А теперь, Марк Ливий, я пошлю к тебе брата, а потом ты должен сделать над собой усилие и поесть. Нет ничего на свете, чего не излечила бы хорошая еда. Я прикажу приготовить что-нибудь очень вкусное, и мы с Мамерком будем сидеть подле тебя, пока ты не съешь все.

Лишь когда стемнело, Друз смог остаться наедине со своими мыслями. Ему стало получше, но страшная усталость давала себя знать. Спать он не мог. Как давно он в последний раз засыпал спокойно и глубоко? С тех пор прошли многие месяцы.

Филипп все выведал. То, что это выплывет в свое время, было и тогда несомненно. Кто-то из них должен был одержать верх: или он, или Филипп. Или Цепион. Интересно, что Филипп не поделился своим открытием с другом Цепионом! Впрочем, это объяснимо: Цепион вмешался бы, не пожелав отдать победу Филиппу. «Но все равно — Филиппу сегодня ночью не спать спокойно», — подумал Друз и улыбнулся помимо воли.

Осознав неизбежность случившегося, Друз успокоился. Мать была права: публикация документа не могла повлиять на его деятельность. Даже если найдутся легковерные, которые поверят обвинениям Филиппа, то что это изменит? Это может задеть только его гордость. А почему он должен делать вид, что действовал из чисто альтруистических побуждений? Он не был бы римлянином, если бы игнорировал личные интересы, а он был римлянином! Теперь Друз ясно видел причину такой ошеломляющей реакции на обнародование клятвы: никто ранее не предвидел возможности вербовать союзников, обещая римское гражданство. Подоплека этого сразу стала ясна и Сенату, и трибунам, и даже определенной части низов. Оттого-то эмоциональный взрыв, потрясший Сенат, заслонил практическую сторону дела. Если сенаторы не усмотрели ранее такой возможности вербовать союзников, тогда они не разглядят и логику его действий.

Его веки накрыли усталые глаза, и он заснул глубоко и спокойно.

Придя утром следующего дня в Гостилиеву курию, Друз чувствовал в себе прежнюю уверенность; теперь он мог устоять против нападок Филиппа, Цепиона и им подобных.

Заняв свое место, Филипп начал заседание прямо с клятвы.

— Скажи нам, верен ли текст клятвы, что я зачитал вчера? — обратился он к Марку Ливию.

— Насколько мне известно, текст таков, каким ты зачитал его, Марк Луций, хотя я никогда не слышал его и не видел написанным.

— Но ты знал о клятве.

Друз изобразил полнейшее удивление:

— Конечно, я знал о ней, младший консул! Может ли человек, равный мне, не знать о вещи столь выгодной для него самого и для Рима! Скажи, если бы ты отстаивал идею римского гражданства для всей Италии, мог бы ты не знать?

Это была атака со мщением. Филипп был выбит из седла.

— Ты никогда не увидишь меня отстаивающим для италиков ничего, кроме хорошей порки! — высокомерно ответил он.

— Тем больший ты дурак! — парировал Друз. — Отцы-сенаторы! Есть вопросы, достойные немедленных мер на любом уровне: положить конец несправедливости, на чем настаивали многие поколения наших соотечественников; сделать страну сильной империей; уничтожить наиболее возмутительные различия между классами; устранить угрозу неминуемой войны — а она неминуема, предостерегаю вас! — и, наконец, сплотить новых римских граждан клятвой верности друг другу — и Риму! Последнее наиболее насущно! Клятва означает, что каждый из римских граждан будет воспитываться истинным римлянином; это означает, что они будут знать, как голосовать и за кого голосовать; это означает, что они будут избирать истинных римлян, а не варваров!

Слова Друза звучали убедительно, и он видел по лицам, что сенаторы склоняются на его сторону. Он знал основное опасение сенаторов: что распространение права голоса на все тридцать пять племен Италии уменьшит шансы римлян при выборах. Италики будут соперничать с ними на выборах консулов, преторов, эдилов, народных трибунов и квесторов. Италики в большом количестве войдут в состав Сената, не говоря уже о различных комициях, так что в конечном счете римляне окажутся оттеснены от принятия государственных решений. Но если всех италиков связать клятвой — а клятва была страшной, — они будут вынуждены голосовать так, как велит их патрон.

— Италики — люди чести и хозяева своего слова, — убеждал Друз. — Они уже показали это, приняв клятву! Взамен привилегий, предоставляемых римским гражданством, они будут подчиняться желаниям римлян. Истинных римлян!

— Ты имеешь в виду, что они будут подчиняться твоим желаниям! — ядовито проговорил Цепион. — А мы сами, истинные римляне, просто признаем власть неофициального диктатора!

— Чушь, Квинт Сервилий! Когда, будучи народным трибуном, я не подчинялся решениям Сената? Когда мое личное благосостояние заботило меня больше, чем благосостояние Республики? Когда моя деятельность шла вразрез с нуждами народа Рима? Может ли быть у италиков лучший патрон, чем я, сын своего отца, римлянин из римлян, охранитель устоев?

Друз отвернулся от одних сенаторов и повернулся к другим, взывая к пониманию.

— Кого вы предпочтете избрать патроном для тысяч новых граждан, отцы Сената? Марка Ливия Друза или Луция Марция Филиппа? Марка Ливия Друза или Квинта Сервилия Цепиона? Марка Ливия Друза или Квинта Вария Севера Гибрида Сукрона? Настало время подумать об этом, члены Сената: людям Италии нужно дать гражданство! Я поклялся сделать это — и я это сделаю! Вы вычеркнули мои законы, вы свели к нулю мои достижения. Но мой год еще не окончен: я выполню свои обязанности до конца. Послезавтра на народном собрании я буду отстаивать гражданские права народа Италии, причем отстаивать строго по букве закона, в выдержанной и доброжелательной манере. И клянусь вам, я не сложу с себя полномочий народного трибуна, покуда не будет принят мой закон о гражданстве. Закон, по которому на всем пространстве от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тускана до Адриатики — каждый человек будет считаться гражданином Рима! Если люди Италии поклялись мне — я тоже даю им клятву: пока я на своем посту, я сделаю все, чтобы предоставить им гражданство. Я выполню эту клятву! Верьте мне, я ее выполню!

Он выиграл этот день; это понимал каждый.

— Наиболее блестящее его достижение, — заметил Антоний Оратор, — это то, что он заставил сенаторов поверить во всеобщее гражданство как в неизбежность. Они привыкли видеть, как убеждения ломаются под натиском Сената. Но он сам сломал их убеждения, — я гарантирую, принцепс, он убедил их!

— Согласен, — сказал Скавр, которого будто воспламенили. — Знаешь, Марк Антоний, еще недавно я полагал, что ничто в Сенате уже не сможет удивить меня, что все лучшие образцы мы уже имеем. Но Марк Ливий уникален. Такого Рим еще не видел. И не увидит, я подозреваю.

* * *

Друз оказался верен слову. На народном собрании он вновь поставил вопрос о гражданстве для италиков — настолько неукротимый, что им нельзя было не восхищаться. Слава его росла; о нем говорили во всех слоях общества: его твердый консерватизм, его железная убежденность, умелое использование закона — все это превратило Друза в героя. Рим был вообще консервативен, включая низы. Накопленные веками традиции и обычаи — mos majorum — значили чрезвычайно много. И нашелся человек, для которого mos majorum значили так же много, как и справедливость. Марк Ливий Друз стал полубогом; люди начали верить в его непогрешимость.

В бессилии Филипп, Цепион и Катул Цезарь наблюдали за деятельностью Друза всю вторую половину октября и начало ноября. Первоначально собрания носили агрессивный характер, но Друз с поразительным искусством утихомиривал страсти, давал слово каждому желающему, хотя никогда при этом не уступал толпе. Когда страсти чересчур распалялись, он останавливал собрание. Первоначально Цепион пытался силой помешать заседаниям, однако у Друза был нюх на острые моменты, и он запросто прерывал собрания, на которых появлялся Цепион.

Шесть слушаний, семь, восемь… и каждое последующее спокойнее, чем предыдущее. И каждое приближало конечную цель Друза и убежденность присутствующих в неизбежности такого решения. Друз подтачивал предубеждения, как вода точит камень. С неизменным изяществом и достоинством, с восхитительным спокойствием он вел собрания, при этом все более роняя авторитет своих врагов, которые на его фоне выглядели грубыми и бестактными.

— Это единственный способ выиграть, — признался Друз принцепсу Скавру, стоя как-то вместе с ним на ступенях Сената. — То, чего всегда не хватало нашим благородным римским политикам и что есть у меня, — терпение. Я держусь с ними как равный, я выслушиваю всех. Это им нравится. Они любят меня! Я был с ними терпелив и в награду получил их доверие.

— Ты — второй после Гая Мария, кого народ действительно любит, — задумчиво проговорил Скавр.

— Вполне логично, — сказал Друз. — Его любят за прямоту, силу, простоту, которая делает его похожим скорее на одного из них, чем на римского патриция. У меня нет этих природных качеств; я не могу быть никем иным, как самим собой — римским патрицием. Но я выиграл благодаря терпению, Марк Эмилий. Они привыкли доверять мне.

— Ты действительно полагаешь, что пришло время для голосования?

— Да.

— Советуешь ли мне собрать остальных? Мы можем пообедать в моем доме.

— Именно сегодня мы можем пообедать в моем доме, — сказал Друз. — Завтра, так или иначе, решится моя судьба.

Скавр поспешил отыскать Мария, Сцеволу, Антония и Суллу.

— Я с приглашением от Марка Ливия. Отобедаем у него? — сказал он и, видя на лице Суллы явное нежелание, начал горячо убеждать его: — Прошу тебя, пойдем! Никто не будет лезть в твою израненную душу.

Сулла улыбнулся:

— Хорошо, Марк Эмилий, я согласен.

В день последнего, восьмого слушания круг последователей Друза и его собеседников настолько расширился, что на рассвете они все собрались в доме патрона. Люди третьего, четвертого классов, даже некоторые из низов пришли послушать своего любимца. Назавтра должно было состояться голосование, и эскорт Друза был в этот день особенно велик.

— Так значит, завтра, — сказал Сулла Друзу.

— Да, Луций Корнелий. Они привыкли доверять мне, все окружающие меня теперь, от всадников до самых низов. Я не вижу причины откладывать голосование на более поздний срок. Если мне суждено победить, это случится завтра.

— Нет сомнений, что тебя ждет успех, — сказал Марий, — и я сам буду голосовать за твой закон.

Идти было недалеко. Вот и дом Друза.

— Входите, входите, друзья мои! Проходите прямо в атрий, там мы и побеседуем, — радушно приветствовал толпу Друз, а Скавру шепнул: — Проведи остальных в мой кабинет. Я скоро распущу их, но перед этим по этикету с ними необходимо поговорить.

Пока Скавр и его спутники шествовали в кабинет, Друз направил свой эскорт через обширный внутренний дворик к дверям в задней стене колоннады. Некоторое время еще Друз постоял среди компании почитателей. Шутя и смеясь, он напутствовал их перед голосованием. Понемногу они небольшими группами начали расходиться, оставались лишь несколько человек. Наступили сумерки, и, пока не были зажжены лампы, тени густо легли за колоннами и в углах.

Замечательно! Последние посетители распрощались наконец со своим кумиром. Внезапно один из них бросился под покровом темноты к Друзу, и тот почувствовал острую обжигающую боль в паху. Остальные уже спешили прочь от дома Друза, торопясь достичь ночлега до наступления темноты, когда улицы Рима превращаются в полные опасностей трущобы.

Ослепленный болью, Друз стоял в дверном проеме с простертой рукой и молча наблюдал, как калитка пропустила последнего посетителя в дальнем конце двора. Затем обернулся, чтобы идти к друзьям, но в тот момент, когда он сделал шаг, из его груди вырвался крик боли и ярости. Что-то теплое и жидкое струилось по правой ноге.

Когда Скавр с друзьями выбежали на крик, Друз стоял на подгибающихся ногах, рука его была прижата к правому боку. На их глазах он отвел руку и с изумлением посмотрел на нее: она была в крови. Опускаясь на колени с широко открытыми глазами, он не мог перевести дух от боли.

Первым опомнился Марий. Он отвернул полу тоги Друза с правой стороны, и все увидели торчащий из паха нож.

— Луций Корнелий, Квинт Муций, Марк Антоний, идите за лекарями, — потребовал Марий. — Принцепс Скавр, прикажи зажечь лампы — все до единой!

Внезапно Друз снова вскрикнул; ужасный вопль взлетел ввысь и заметался из угла в угол, как летучая мышь. Тотчас послышались голоса, топот ног прислуги. Вспыхнули лампы, Корнелия вбежала в комнату и бросилась на пол, залитый кровью, к ногам сына.

— Убийца, — отчетливо произнес Марий.

— Надо послать за его братом, — сказала мать, вставая, вся в сыновней крови.

В суматохе никто не замечал шестерых детей, которые, прибежав с Корнелией, прятались теперь за спиной Мария и испуганно глядели на окровавленного Друза. Теперь он кричал беспрестанно по мере того, как боль нарастала. При каждом его крике дети начинали метаться, пока маленький Цепион не догадался обнять своего братишку Катона, заслонив от него лежащего.

Вернулась Корнелия и вновь беспомощно припала к ногам сына.

В этот момент появился Сулла, силой волоча Афинодора Сикула; он подвел его к Марию:

— Эта бесчувственная задница не хотела отрываться от обеда.

Врач, сицилийский грек, едва дышал в железной хватке Суллы:

— Его надо положить в постель, чтобы я мог осмотреть рану.

Марий, Сулла и трое слуг подняли мечущегося Друза и перенесли его на большую кровать, оставляя за собой широкую полосу крови. Лампы горели ярко — было светло, как днем.

Прибыли и другие лекари; Марий и Сулла оставили их и перешли в другую комнату, откуда они могли слышать беспрестанные крики Друза.

— Мы должны остаться здесь, — сказал Скавр.

— Да, мы не можем уйти, — подтвердил Марий, чувствуя себя старым и разбитым.

— Пойдем же обратно в кабинет, не будем мешать, — предложил Сулла, все еще дрожа от потрясения.

— Юпитер, я не могу поверить! — вскричал Антоний.

— Цепион? — спросил Сцевола, содрогаясь.

— Скорее Варий, испанский пес, — ответил Сулла сквозь зубы.

Так они сидели, чувствуя себя потерянными, бессильными, а в ушах стоял ужасный крик Друза. Вскоре они обнаружили, что Корнелия, как истая патрицианка, проявила гостеприимство даже в такую ужасную минуту, прислав им вино и пищу, а также слугу.

Наконец лекарям удалось извлечь нож. Это оказался инструмент сапожника с широким, изогнутым лезвием, идеальный для таких целей.

— Его повернули в ране, — пояснил Афинодор Сикул Мамерку. — Порваны все ткани, ничего невозможно сшить. Поражены сосуды, нервы, мочевой пузырь.

— Нельзя ли дать ему обезболивающего?

— Я уже приказал приготовить маковый сироп. К сожалению, ничто уже не в силах помочь.

— Вы говорите, что мой сын умрет? — спросила Корнелия.

— Да, госпожа, — с достоинством подтвердил лекарь. — Кровотечение внешнее и внутреннее одновременно, у нас нет средств прекратить его. Он умрет.

— Невыносимо страдая от боли? Нельзя ли заглушить эту боль? — умоляла мать.

— В фармакопее нет более эффективного наркотика, чем сироп из анатолийских маков, госпожа. Если это не поможет, то не поможет ничего.

Всю ночь Друз метался и кричал, кричал, кричал. Крик несчастного проникал во все отдаленные уголки огромного дома, держал в страхе ребятишек, которые плакали и вздрагивали, вспоминая ужасную картину: залитого кровью дядю Марка на полу.

Маленький Цепион все прижимал к себе младшего братишку Катона:

— Я рядом! Не бойся, с тобой ничего не случится!

Возле дома собралась огромная толпа; крики Друза были слышны и здесь, прерываемые всхлипыванием и рыданием сочувствующих.

Внутри, в атрии, собрался почти весь Сенат, за исключением Цепиона, Филиппа (благоразумное решение, подумал Сулла) и Квинта Вария. Что-то незаметно промелькнуло возле входа; Сулла осторожно проскользнул, чтобы полюбопытствовать. Это оказалась девочка, темноволосая и хорошенькая, лет тринадцати-четырнадцати.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, внезапно возникая перед ней.

Она остановилась, пораженная и испуганная. Ее глаза блеснули ненавистью, но затем она их опустила.

— А кто ты, чтобы спрашивать меня об этом?

— Луций Корнелий Сулла. Так кто же ты?

— Сервилия.

— Иди спать, девочка. Тебе не пристало здесь находиться.

— Я ищу своего отца, — сказала она.

— Квинта Сервилия Цепиона?

— Да, своего отца.

Сулла рассмеялся, не пытаясь щадить ее или осторожничать:

— С какой стати ему быть здесь, если половина Рима подозревает его в убийстве Марка Ливия?

Ее глаза осветились радостью:

— Он действительно умирает? Это правда?

— Да.

— Прекрасно! — со злорадством воскликнула Сервилия и исчезла.

Сулла, пожав плечами, ушел в кабинет. Перед рассветом появился Кратипп:

— Марк Эмилий, Гай Марий, Марк Антоний, Луций Корнелий, Квинт Муций, хозяин зовет вас.

Друз теперь тихо бредил и стонал. Друзья поняли смысл этой перемены и поспешили в спальню, протолкавшись через толпу сенаторов.

Друз лежал белый как простыня, лицо словно маска, на которой оставалась еще капля жизни — чудесные, мудрые, огромные темные глаза. По одну сторону его стояла Корнелия, прямая и торжественная, по другую — Мамерк Эмилий Лепид Ливиан, тоже прямой и торжественный. Лекари ушли.

— Друзья мои, я должен попрощаться, — проговорил Друз.

— Мы понимаем, — мягко ответил Скавр.

— Моя работа не завершена.

— Не завершена, — подтвердил Марий.

— Они сделали это, чтобы остановить меня. — Друз снова вскрикнул.

— Кто это сделал? — спросил Сулла.

— Любой из оставшихся семи. Я не знал их. Обычные люди. Я бы сказал, третьего класса, не простолюдины.

— Тебе кто-нибудь угрожал? — спросил Сцевола.

— Никто.

— Мы найдем убийцу, — поклялся Антоний.

— Или человека, нанявшего его, — пообещал Сулла.

Они стояли возле кровати и молчали, не желая попусту тратить последние оставшиеся Друзу мгновения. Но перед самым концом он сделал над собой усилие, сел в кровати и посмотрел на них затуманенным взором:

— Кто сможет служить Республике, как я?

Глаза его подернулись золотой пеленой: Друз умер.

— Никто, — проговорил Сулла. — Никто, Марк Ливий.

Квинт Поппедий Силон узнал о смерти Друза из письма Корнелии, его матери. Послание дошло до Силона, находящегося в те дни в Маррувии, менее чем через два дня после несчастья, что стало новым доказательством стойкости и силы духа, присущих матери Друза. Корнелия не забыла об обещании, данном сыну, и сообщила весть Силону прежде, чем новости добрались до него окольным путем.

Силон, конечно, оплакивал друга, но настоящего потрясения не ощутил. Убийство Друза не стало для него неожиданностью. Полный новых замыслов, он даже почувствовал облегчение: время ожидания и недоумений наконец кончилось. Со смертью Марка Ливия Друза исчезла всякая надежда на достижение италийской независимости мирным путем.

Карта 6. Территории италийских мятежников.

Были отправлены письма: к самнитам — Гаю Папию Мутилу, к марруцинам — Герию Асинию, к пелигнам — Публию Презентею, к пиценам — Гаю Видацилию, к френтанам — Гаю Понтидию, к вестинам — Титу Лафрению и к тому, кто в настоящее время возглавлял гирпинов — народ, известный тем, что часто менял своих преторов. Но где устроить встречу? Все италийские народы настороженно следили за двумя римскими преторами, объезжавшими весь полуостров, «вникая в италийский вопрос», и подозрительно относились к любому месту, обладавшему римским или латинским статусом. Ответ удалось найти почти сразу же: выстроенный на неприветливых скалах, окруженный высокими стенами и надежно снабжаемый водой, на склоне Центральных Апеннин неподалеку от Валериевой дороги и реки Атерн, приютился Корфиний — город пелигнов, стоявший почти на границе земель марруцинов.

Здесь, в Корфиний, всего через несколько дней после смерти своего римского защитника, встретились представители восьми италийских народов: марсов, самнитов, марруцинов, вестинов пелигнов, френтанов, пиценов, гирпинов и множество их сторонников. Все были возбуждены и полны решимости.

— Это война! — с самого начала заявил на собрании Мутил. — Это будет война, друзья-италики! Если Рим отказывается признать наши права и документы, подтверждающие их, то мы должны добиться этого силой. Создадим независимое государство, не поддерживающее отношений ни с Римом, ни с римлянами, уберем римские и латинские колонии, основанные в пределах наших границ. Пусть нашу судьбу вершат только наши люди и наши деньги!

Приветственные возгласы и топот ног стали ответом на это воинственное заявление. Такая реакция обрадовала Мутила и ободрила Силона. Первый увидел в ней выражение ненависти к Риму, а второй — падение веры в могущество Рима.

— Никаких налогов Риму! Никаких солдат для Рима! Не гулять больше римским плетям по спинам италиков! Долой римское долговое рабство! Хватит кланяться Риму, пресмыкаться перед Римом, восхвалять Рим! — кричал Мутил. — Мы возьмем свои права сами! Мы заменим собою Рим! А Рим, друзья мои италики, обратится в пепел!

Люди собрались на рыночной площади Корфиния, так как в этом городе не нашлось общественного здания, достаточно большого, чтобы вместить две тысячи человек. Крики, которыми была встречена вторая часть короткой речи Мутила, волной прокатились через городские стены, пугая птиц и внушая благоговейный страх окрестному населению.

«Вот и свершилось, — подумал Силон, — решение принято».

Однако предстояло решить еще немало вопросов, и для начала следовало дать имя новой стране.

— Италия! — выкрикнул Мутил.

А теперь — новое имя Корфинию, новой столице Италии.

— Италика! — провозгласил Мутил.

И наконец, каково будет правительство.

— Совет из пятисот человек, избранных поровну от каждого из народов, объединившихся в Италию, — предложил Силон, и Мутил с ним охотно согласился; ведь если Мутил был сердцем Италии, то Силон — ее мозгом. — Все наши гражданские законы, включая и конституцию, будет принимать и устанавливать этот consilium Italiae, Италийский совет, постоянно находящийся здесь, в нашей новой столице — Италике. Однако, как вам всем хорошо известно, мы начнем войну с Римом прежде, чем Италия будет создана как государство. Поэтому пока война с Римом не завершится победой, — а это так и будет! — в Италии должен быть учрежден внутренний военный совет, состоящий из двенадцати преторов и двух консулов. Знаю, это римские названия, но ради простоты и за неимением других воспользуемся ими. Всегда действуя с ведома и согласия самого Италийского совета, этот военный совет будет руководить нашей войной против Рима.

— Никто в Риме этому не поверит! — выкрикнул Тит Лафрений, предводитель вестинов. — Два названия? Это все, что мы можем предложить! Одно — для несуществующей страны и другое — для старого города!

— Рим поверит в это, — твердо произнес Силон, — если мы начнем чеканить монету и призовем архитекторов, чтобы создать центр величественного города. На нашей первой монете будут изображены восемь мужей с обнаженными мечами, которые будут символизировать восемь народов-основателей, собирающихся принести в жертву свинью, то есть Рим, а на обратной стороне — лик новой богини италийского Пантеона, самой Италии. Нашим священным животным будет самнитский бык, главным богом — Либер Патер, отец свободы, ведущий на поводке пантеру, показывая тем самым, как мы укротим Рим. Не пройдет и года, как в нашей новой столице будет форум, такой же большой, как в Риме; здание совета, вмещающее пятьсот человек; храм Италии, более величественный, чем храм Цереры в Риме; и храм Юпитера Италийского грандиознее, чем римский храм Юпитера Наилучшего Величайшего. Мы ничем не будем обязаны Риму, и Рим в этом скоро убедится!

Вновь поднялась волна криков; Силон стоял на судейском месте и, не сдерживая улыбки, ожидал, пока наступит тишина.

— Риму никогда не удастся разделить нас! — произнес он. — В этом я клянусь каждому из вас и каждому человеку в свободной Италии. Мы объединим все наши ресурсы, людские и продовольственные! Мы, поднявшие войну против Рима во имя Италии, будем сотрудничать теснее любых полководцев с тех самых пор, как в мире ведутся войны! По всей Италии наши воины ждут призыва к оружию! За несколько дней мы можем собрать армию в сто тысяч человек. Но придут еще больше, намного больше! — Он помолчал, затем громко рассмеялся: — Я уверяю вас, друзья мои италики, что через два года римляне со слезами будут упрашивать принять их в число свободных граждан Италии!

Поскольку вопрос был столь же ясен, сколь и важен, а дело столь же желанно, сколь необходимо, то практически не имелось причины для стычек из-за постов и внутренних раздоров. И совет пятисот с рвением принялся за свои гражданские дела, а внутренний совет засел обсуждать военные вопросы. Судебные органы внутреннего совета были избраны по-гречески — простым поднятием рук, и в них вошли даже представители тех народов, которые только собирались присоединиться к Италии, — так уверены были выборщики в том, что луканы и венусины будут с ними вместе.

Консулами стали Гай Папий Мутил от самнитов и Квинт Поппедий Силон от марсов. Преторами были выбраны Герий Асиний от марруцинов, Публий Веттий Скатон от марсов, Публий Презентей от пелигнов, Гай Видацилий от пиценов, Марий Игнаций от самнитов, Тит Лафрений от вестинов, Тит Геренний от пиценов, Гай Понтидий от френтанов, Луций Афраний от венусинов и Марк Лампоний от луканов.

Военный совет, заседавший в небольшой палате собраний Корфиния-Италики, также немедленно принялся за дело.

— Мы должны склонить на нашу сторону этрусков и умбров, — сказал Мутил. — Пока они не присоединятся к нам, мы не сможем изолировать Рим с севера. А если мы не отрежем его от севера, он будет по-прежнему пользоваться ресурсами Италийской Галлии.

— Этруски и умбры — странные люди, — отозвался марс Скатон. — Сами они никогда не считали себя италиками, вроде нас с вами. Глупцы! Ведь с точки зрения римлян они — именно италики, и ничто иное.

— Они выступали с протестами против ager publicus — притязаний Рима на их земли, — подал голос Герий Асиний. — Значит ли это, что они наверняка присоединятся к нам?

— Я думаю, нет, — фыркнул Силон. — Из всех италийских народов этруски наиболее тесно связаны с Римом, а умбры слепо подражают им. Кого из них, к примеру, мы знаем по имени? Никого! Вся беда в том, что Апеннины всегда отделяли их от нас с востока, на севере у них Италийская Галлия, а Рим и Лаций граничат с ними на юге. Они шлют свою сосновую древесину и свиней именно в Рим, а не другим италийским народам.

— Ну, сосны — это я понимаю, но свиней у нас и своих хватает, — заметил пицен Видацилий.

— Свинья свинье рознь, Гай Видацилий! — ухмыльнулся Силон. — Одни свиньи хрюкают, а другие делают превосходные кольчуги.

— Пизы и Популоний! — догадался Видацилий. — Я понял.

— Ну хорошо, Этрурию и Умбрию оставим на будущее, — сказал Марий Игнаций. — А пока предлагаю направить наиболее красноречивых из пятисот членов нашего совета на встречу с их предводителями, в то время как мы займемся вопросами, более соответствующими нашей задаче, — войной. Как мы ее начнем, эту войну?

— Что скажешь ты, Квинт Поппедий? — спросил Мутил.

— Мы призовем наших воинов к оружию. Но пока будет идти мобилизация, советую усыпить бдительность Рима, послав в Римский Сенат депутацию с новой просьбой о предоставлении нам гражданства.

Марий Игнаций фыркнул:

— Пусть используют свое гражданство, как грек мальчика.

— Ну конечно, — охотно согласился Силон. — Однако нет нужды раньше времени давать им знать об этом. Чуть позже мы вдолбим римлянам эту идею с помощью наших армий. Мы, разумеется, готовы, но мобилизация займет около месяца. Я знаю точно: почти все в Риме воображают, будто нам потребуются годы, чтобы выступить. Зачем разочаровывать этих бедняг? Очередная наша депутация должна уверить их в том, что они совершенно правы.

— Я согласен с тобой, Квинт Поппедий, — сказал Мутил.

— Хорошо. Тогда предлагаю отобрать из наших пятисот членов совета вторую депутацию, которая отправится в Рим под руководством одного из членов военного совета.

— В одном я убежден, — заметил Видацилий. — Если мы намерены выиграть войну, то сделать это следует быстро. Нужно нанести римлянам удар сильно, быстро — и отовсюду, со всех сторон. У нас прекрасно обученные войска, мы хорошо снабжены всем необходимым. У нас превосходные центурионы. — Он помолчал, глядя на всех несколько мрачно. — Но нет ни одного полководца.

— Не согласен! — резко возразил Силон. — Если ты хочешь сказать, что у нас нет под рукой своего Гая Мария, то ты прав. Но Гай Марий уже стар, а кто еще, кроме него, имеется у римлян? Квинт Лутаций Катул Цезарь, который болтает, будто именно он разбил кимбров в Италийской Галлии, когда все знают, что это сделал Гай Марий? У них есть Тит Дидий — но он не Марий. Более важно то, что у них имеются его легионы в Капуанском лагере. Четыре легиона — сплошь ветераны. Лучшие их боевые полководцы Сентий и Бруттий Сурра сейчас в Македонии, но никого из них римляне не решатся перебросить сюда, поскольку там они слишком заняты.

— Когда великий Рим обнаружит, что его побеждают какие-то италики, он бросит все свои провинции и поднимет на войну массу народа. Вот почему мы должны выиграть эту войну очень быстро! — горько усмехнулся Мутил.

— Я вот еще что хочу сказать по поводу полководцев, — терпеливо продолжал Силон. — В действительности не имеет значения, кто из них находится в распоряжении Рима, и вы это знаете. Потому что Рим поступит так, как поступал всегда: консул нынешнего года будет назначен полевым главнокомандующим. Я думаю, нам не следует принимать во внимание Секста Юлия Цезаря и Луция Марция Филиппа — срок их консульства почти закончился. Кого изберут в следующем году, я не знаю. Но я не согласен с тобой, Гай Видацилий, и с тобой, Гай Папий. Мы, собравшиеся здесь, все находились на военной службе не меньше, чем любой из теперешних кандидатов в римские консулы. Я, например, видел множество сражений и присутствовал при ужасном поражении Рима при Аравсионе! Мой претор Скатон, ты сам, Гай Видацилий, Гай Папий, Герий Асиний, Марий Игнаций — здесь нет никого, кто не прошел бы шести кампаний! Нам знакома практика командования как минимум в той же мере, что и любому, кто встанет во главе римских войск, будь это легат или командующий.

— К тому же мы имеем большое преимущество, — добавил Презентей. — Мы знаем местность лучше, чем римляне. Мы годами обучали людей по всей Италии. А римляне обладают военным опытом, приобретенным за границей, но не в Италии. Как только легионеры выходят из рекрутских школ в Капуе, их сразу отправляют в провинции. Жаль, конечно, что войска Дидия пока не там, но эти четыре легиона ветеранов — почти все, что имеет в своем распоряжении Рим. А вернуть армии из-за моря не так-то просто.

— А разве Публий Красс не переправил войска из Дальней Испании, когда праздновал свой триумф? — напомнил Герий Асиний.

— Да, но они были почти сразу отправлены назад, когда Испания, как всегда, восстала, — возразил Мутил, лучше знавший, что происходило в Капуе. — Четыре легиона Тита Дидия держат на случай, если они понадобятся в провинции Азия или в Македонии.

В этот момент явился посланец с рыночной площади с запиской от совета. Мутил прочитал ее, бормоча что-то себе под нос, и громко рассмеялся:

— Так вот, полководцы военного совета, кажется, наши друзья на площади полны решимости добиться счастливого завершения нашего дела! Вот документ, в котором говорится, что все члены Италийского совета предлагают, чтобы каждый крупный город в Италии обменялся заложниками с городом подобной величины другой италийской земли. По пятьдесят детей из всех слоев общества.

— Я бы назвал такое предложение свидетельством недоверия, — сказал Силон.

— Полагаю, это так, и тем не менее это еще и испытание на самопожертвование и решимость. Я предпочел бы назвать это актом веры. Каждый город в Италии готов подвергнуть риску жизни пятидесяти своих детей, — ответил Мутил. — Пятьдесят из моего города Бовиана отправятся в Маррувий, а из Маррувия — пятьдесят детей в Бовиан. Предрешены, насколько мне известно, еще несколько обменов: Аскул и Сульмо, а также Теате и Сапиний. Это хорошо!

Силон и Мутил вышли, чтобы переговорить с большим советом, а когда вернулись, то обнаружили, что в их отсутствие обсуждались вопросы стратегии.

— Сначала двинемся на Рим, — предложил Тит Лафрений.

— Да, но не всеми силами, — сказал Мутил, садясь. — Если мы будем действовать, исходя из предположения, что не получим поддержки из Этрурии и Умбрии — а я считаю, нам нужно ее обеспечить, — то ничего не сможем предпринять к северу от Рима. К тому же нам не следует забывать, что Северный Пицен слишком хорошо контролируется римскими Помпеями. Вряд ли он сможет оказать нам помощь. Гай Видацилий, Тит Геренний, вы согласны со мной?

— Как не согласиться, — мрачно ответил Видацилий. — Северный Пицен в руках Рима. Помпей Страбон лично владеет большей его частью, а то, что не принадлежит ему, досталось Помпею Руфу. У нас только маленький клин между Сентином и Камерином, и ничего больше.

— Прекрасно. Придется почти полностью оставить север, — заключил Мутил. — К востоку от Рима мы будем в гораздо более выгодном положении, разумеется, там, где начинаются Апеннины. А на юге полуострова нам представляется превосходный шанс полностью отрезать Рим от Тарента и Брундизия. Если Марк Лампоний присоединит Луканию к Италии, — а я уверен, что он это сделает, — мы также сможем изолировать Рим от Регия. — Он замолчал, лицо его исказила гримаса. — Правда, еще остаются низины Кампании, тянущиеся через Самний до Апулийской Адриатики. И именно здесь мы можем нанести самый мощный удар по Риму. Главным образом потому, что римляне считают Кампанию полностью покоренной, неоспоримо принадлежащей Риму. Но это не так, друзья! Они могут положиться на Капую, на Путеолы. Но я считаю, что остальную часть Кампании мы можем отобрать у Рима. И если мы это сделаем, то лучшие порты поблизости от Рима будут нашими. Мы отрежем римлянам доступ к большим и жизненно важным морским портам на крайнем юге, мы лишим их богатых местных земельных угодий — и блокируем Капую. Как только мы заставим Рим принять оборонительную тактику, Этрурия и Умбрия затеют схватку на своей территории. Они поддержат нас. Нам необходимо контролировать каждую дорогу, ведущую в Рим с востока и с юга, и предпринять попытку взять под контроль как Фламиниеву, так и Кассиеву дороги. Как только Этрурия перейдет на нашу сторону, в наших руках окажутся все римские дороги. И тогда, при необходимости, мы сможем уморить Рим голодом.

— Ну вот, Гай Видацилий, ты видишь?! — торжествующе произнес Силон. — Кто сказал, что у нас нет полководцев?

— Сдаюсь. Ты прав, Квинт Поппедий! — Видацилий поднял руки. — У нас есть полководец в лице Гая Папия.

— Я думаю, все вы поняли, — добавил Мутил, — что мы можем найти дюжину полководцев, не выходя отсюда.

* * *

В тот же день, когда была создана новая страна Италия и ее выдающиеся люди заседали в ее новой столице Италике, претор Квинт Сервилий из семьи Авгуров ехал по Соляной дороге из портового города Фирма в направлении Рима. С июня он объезжал земли к северу от Рима, двигаясь через плодородные, тщательно возделанные холмы Этрурии к реке Арн, служившей границей Италийской Галлии. Оттуда он отправился на восток, в Умбрию, затем на юг, в Пицен, и к Адриатическому побережью. Квинт Сервилий был чрезвычайно доволен собой, так как с возложенной на него задачей справился превосходно. Заглянув буквально под каждый камешек в Италии, он не обнаружил никаких скрытых заговоров и пребывал в уверенности, что не обнаружил их именно потому, что их не существует.

Его путешествие было в полном смысле этого слова царским. Облеченный проконсульским империем, он наслаждался роскошной возможностью ехать позади двенадцати ликторов в малиновых одеждах, перепоясанных черными с золотом ремнями и несущих свои топоры, воткнутые в пучки фасций. Сидя на белоснежной лошадке, приличествующей больше матроне, облаченный в посеребренный панцирь поверх туники с пурпурной каймой, Квинт Сервилий из семьи Авгуров следовал примеру Тиграна, царя Армении, приказав рабу ехать рядом и держать зонтик, защищая хозяина от солнца. Если бы только его мог увидеть Луций Корнелий Сулла, этот странный человек смеялся бы до колик. А может, перешел бы к действиям и стащил бы Квинта Сервилия с его дамской лошадки да ткнул лицом в грязь.

Каждый день несколько слуг Квинта Сервилия выезжали вперед, дабы подыскать достойное место для размещения их господина на квартире — обычно вилле какого-нибудь магната или магистрата, поскольку ему было небезразлично, как будет пристроено его окружение. Кроме ликторов и большой группы рабов его эскортировали двенадцать тяжеловооруженных солдат на хороших конях. Для компании в это путешествие в качестве легата Квинт Сервилий взял с собой некого Фонтея, человека богатого, но ничтожного, снискавшего себе некоторую известность тем, что отдал свою семилетнюю дочь в коллегию весталок-девственниц (сопроводив этот шаг крупными дарами).

Казалось, Квинту Сервилию из семьи Авгуров, который наделал в Риме много шума из ничего, не на что было жаловаться, ведь, осмотрев большую часть Италии, он увидел только то, что и ожидал увидеть, причем в чрезвычайно приятной обстановке. Где бы он ни появлялся, в честь его устраивали праздники, его денежный ящик всегда был полон более чем наполовину благодаря щедрости принимавших его хозяев и устрашающему могуществу проконсульского империя, а это означало, что он может закончить год своего преторства с туго набитым кошельком.

Старая Соляная дорога открыла путь к процветанию Рима еще в те далекие годы, когда соль, добывавшуюся из залежей в Остии, просыпали вдоль дороги латинские солдаты-торговцы. Однако в эти новые времена она потеряла свое значение. Государство перестало печься о ней и содержать ее в надлежащем порядке, что и обнаружил Квинт Сервилий сразу, как только покинул Фирм. Промоины — следы последнего наводнения — попадались ему каждые несколько миль. Поверхностный слой был без остатка смыт с булыжного основания, и в довершение всего, когда претор со свитой вступил в ущелье, ведущее к следующему крупному городу — Аскулу, дорога оказалась перегороженной оползнем. Людям Квинта Сервилия потребовалось полтора дня, чтобы расчистить безопасный проход. Это время бедный Квинт Сервилий провел на краю оползня в условиях весьма некомфортабельных.

Дорога от берега круто поднималась вверх, потому что восточная прибрежная полоса была узкой, а хребет Апеннин — высок и подступал близко к морю. Аскул был самым крупным и наиболее важным городом во всем Южном Пицене. Устрашающее кольцо высоких каменных стен словно повторяло цепь горных вершин, которыми был окружен город. Поблизости протекала река Труент, в эту пору года превратившаяся в цепочку луж, но сообразительные аскуланцы наладили снабжение водой из слоя галечника, расположенного значительно ниже ложа реки.

Посланные вперед слуги отлично справились со своей задачей. Когда Квинт Сервилий достиг главных ворот Аскула, то увидел, что его вышла приветствовать небольшая толпа — по-видимому, процветающих торговцев, которые говорили не по-гречески, а по-латински и все были в тогах, как римские граждане.

Квинт Сервилий слез со своей белоснежной лошадки, перебросил пурпурный плащ через левое плечо и принял приветствие депутации с милостивой снисходительностью.

— Это римская или латинская колония, не так ли? — осведомился он нерешительно.

Его познания в таких вопросах были не так хороши, как следовало бы, если принять во внимание то, что он был римским претором, путешествующим по Италии.

— Нет, Квинт Сервилий, но здесь живут римские торговцы, около ста человек, — ответил глава депутации, которого звали Публий Фабриций.

— Тогда где же вожди пиценов? — одновременно удивился и возмутился Квинт Сервилий. — Я ожидал, что меня будут встречать и туземцы!

— Пицены последние несколько месяцев избегают общаться с нами, римлянами, — с виноватым видом ответил Фабриций. — Я не знаю почему, Квинт Сервилий. Но кажется, они питают по отношению к нам весьма недобрые чувства. К тому же сегодня местный праздник в честь Пикуса.

— Пикуса? — Квинт Сервилий удивился еще больше. — У них праздник в честь дятла?

Они прошли через ворота на небольшую площадь, украшенную гирляндами из осенних цветов. Камни мостовой были усыпаны лепестками роз и маргаритками.

— В здешних местах Пикус — нечто вроде пиценского Марса, — объяснил Фабриций. — Он был царем древней Италии, как они считают, и привел их из сабинских земель, откуда они родом, через горы сюда, в Пицен. Когда они появились здесь, Пикус превратился в дятла и обозначил границы новых владений, продолбив деревья.

— А-а-а… — только и протянул Квинт Сервилий, потеряв интерес к рассказу.

Фабриций провел Квинта Сервилия и его легата Фонтея к своему роскошному особняку, расположенному на самой высокой точке внутри стен города, устроив так, что ликторы и солдаты были расквартированы поблизости в соответствующих условиях, и распорядившись, чтобы рабы гостя были поселены в его собственных помещениях для рабов. Квинт Сервилий пришел в превосходное расположение духа, ощутив столь разностороннее и роскошное гостеприимство, особенно после осмотра своей комнаты, по-видимому лучшей в этом прелестном доме.

День был жаркий, солнце стояло прямо над головой. Двое римлян приняли ванну, а потом присоединились к хозяину и из лоджии оглядели город, его впечатляющие стены, высящиеся за ними горы — величественный вид, каким могут похвастаться очень немногие города.

— Если ты пожелаешь, Квинт Сервилий, — предложил Фабриций, — мы могли бы пойти этим вечером в театр. Сегодня играют «Вакхидов» Плавта.

— Неплохое предложение, — отозвался Квинт Сервилий. Он сидел в тени, в кресле, устланном подушками. — Я не был в театре с тех пор, как выехал из Рима. — Он томно вздохнул. — Я обратил внимание: везде цветы, но на улицах почти ни души. Это что, из-за праздника дятла?

— Нет, — нахмурился Фабриций. — Вероятно, надо что-то предпринять по поводу странной новой политики, которую проводят италики. Пятьдесят аскуланских детей — все италики — отправлены этим утром в Сульмо, а в Аскуле, в свою очередь, ожидают прибытия пятидесяти детей из Сульмо.

— Это необычно! Можно предположить, что они обмениваются заложниками, — заметил разнежившийся Квинт Сервилий. — По-видимому, пицены собираются воевать с марруцинами?

— Я не слыхал никаких разговоров о войне, — ответил Фабриций.

— Тогда, во всяком случае, можно сказать, что факт отправки пятидесяти аскуланских детей к марруцинам и то, что взамен здесь ожидают пятьдесят марруцинских детей, говорит о непростых отношениях между пиценами и марруцинами. — Квинт Сервилий захихикал. — О, разве было бы не замечательно, если бы эти италики передрались между собой? Это отвлекло бы их от нелепой мысли приобрести наше гражданство, не так ли? — Он отхлебнул вина и с удивлением поднял глаза: — Дорогой Публий Фабриций! Охлажденное вино?

— Неплохая выдумка, правда? — обрадовался Фабриций, довольный тем, что ему удалось изумить римского претора, носящего столь древнее и знаменитое патрицианское имя. — Я посылаю людей в горы каждые два дня, и мне приносят достаточно снега, чтобы охлаждать вино в течение всего лета и осени.

— Восхитительно! — Квинт Сервилий откинулся в кресле. — А чем ты вообще занимаешься? — вдруг спросил он.

— У меня заключен договор с большинством окрестных садоводов, — ответил Публий Фабриций. — Я скупаю у них яблоки, груши и айву. Самые лучшие фрукты отсылаю прямо в Рим, остальные перерабатываю в джем на моем заводике, а потом и джем посылаю в Рим.

— О, это превосходно!

— Да, должен сказать, дела идут очень хорошо, — похвастался Фабриций. — Заметьте, если италики увидят, что человек с римским гражданством начинает жить лучше, чем они, то они обычно поднимают шум о монополиях и нечестном ведении торговли, в общем, несут чепуху, как всякие лодыри. На самом деле они просто не хотят работать, а те, что работают, ничего не смыслят в торговле! Если мы оставим им их урожай, фрукты так и сгниют на земле. Я явился в эту холодную и забытую богами дыру не для того, чтобы отобрать у них их дело, а для того, чтобы основать свое! Когда я только начинал, они не знали, как и благодарить меня. А теперь я — персона нон грата для каждого италика в Аскуле. И мои римские друзья здесь могут рассказать то же самое, Квинт Сервилий!

— Эта история — из тех, что я слыхал и раньше, от Сатурнии до Аримина, — молвил претор, направленный сюда «вникнуть в италийский вопрос».

Когда солнцу оставалось пройти примерно треть пути по западному небосклону и жара в этом прохладном горном воздухе стала ощущаться слабее, Публий Фабриций и его важные гости отправились в театр, к временной деревянной постройке, расположенной возле городской стены таким образом, чтобы зрительские места оказались в тени, в то время как солнце освещало сцену, на которой должна была быть представлена пьеса. Несмотря на то, что пять тысяч пиценов уже заняли места, два первых ряда полукруглого амфитеатра оставались свободными — они предназначались для римлян.

Фабриций в последнюю минуту сделал кое-какие перестановки в центре самого первого ряда. Там нашлось достаточно места, чтобы поставить курульное кресло для Квинта Сервилия, кресло для его легата и третье кресло — для самого Фабриция. То, что они мешали смотреть тем, кто сидел непосредственно за ними, Фабриция не беспокоило. Его гость был римским претором, облеченным проконсульским империем, — человеком значительно более важным, чем любой из италиков.

Вся компания прошла через туннель, расположенный под закругленной кавеей — крытой галереей для зрителей, и появилась в проходе примерно в двенадцати рядах от помоста, обращенного к орхестре — незанятому полукруглому пространству между зрительскими рядами и сценической площадкой. Впереди надменно шествовали ликторы, неся на плече фасции с топорами, за ними — претор со своим легатом и сияющий Фабриций, а позади — двенадцать солдат. Жена Фабриция, которой гости не были представлены, села с правой стороны со своими подругами, но в следующем ряду; первый ряд предназначался исключительно для римских граждан — мужчин.

Когда процессия появилась, по рядам пиценов пробежал громкий ропот. Люди вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть гостей. Ропот перешел в ворчание, рык, рев, сопровождаемый выкриками и шиканьем. Скрывая свой испуг и изумление, вызванные таким враждебным приемом, Квинт Сервилий из семьи Авгуров взошел на помост, гордо подняв голову, и величаво уселся в свое кресло из слоновой кости, будто являлся не всего лишь патрицием, но могущественным монархом какой-нибудь важной державы. Фонтей и Фабриций последовали его примеру, а ликторы и солдаты заняли места по бокам и рядом с помостом, зажав фасции и копья между голых коленей.

Началась одна из лучших и забавнейших пьес Плавта в прелестном музыкальном сопровождении. Труппа была странствующей, но хорошей. В ней играли и римляне, и латиняне, и италики; греков не было, потому что труппа специализировалась на латинских комедиях. На празднике Пикуса в Аскуле они выступали каждый год, но на этот раз обстановка была иной: подспудные антиримские настроения, прорвавшиеся у пиценских зрителей, оказались чем-то совершенно новым. Поэтому актеры с еще большим рвением приступили к работе, расширяя комедийные линии пьесы дополнительными нюансами интонации и жестикуляции, решив, что до конца спектакля сумеют развеселить пиценов и развеять их дурное настроение.

К несчастью, в рядах артистов также произошел раскол. В то время как актеры-римляне умышленно играли только для людей, сидевших в первом ряду на помосте, латиняне и италики сосредоточили внимание на коренных аскуланцах. После пролога наступила завязка сюжета. Произошел веселый обмен репликами между главными персонажами, и под трели флейты спели прелестный дуэт. Затем подошел черед первой арии славного тенора, исполняемой под аккомпанемент лиры. Певец, италик из Самния, известный как своим голосом, так и способностью изменять авторский текст пьесы, выступил на авансцену и обратился прямо к сидящим на почетном помосте:

Привет, привет тебе, претор из Рима! Но лучше бы все же проехал ты мимо! Мы здесь собрались на праздник Пикалии Не для того, чтоб смотреть на регалии. Гляньте, как он расселся спесиво, Будто ничто для него не диво. Видно, совсем он набитый дурак, Что сунул нос в наш рабочий барак. Давайте же вместе, друзья аскуланцы, Выкинем вон отсюда засранца. Ох как грозно глядит он с насеста, А тронь — и останется мокрое место. Задайте же вместе, друзья, неплохую Трепку этому римскому… Дайте пинка и нагните пониже — Пусть он у нас для начала полижет!

Ему не удалось продолжить свою импровизированную песню. Один из телохранителей Квинта Сервилия вытащил торчавшее у него между коленей копье и, не удосужившись даже встать, метнул его. Самнитский тенор упал бездыханным, копье пробило его грудь и вышло из спины; на лице убитого так и застыло выражение крайнего презрения.

Воцарилась глубокая тишина. Пиценская публика, не веря, что такое могло случиться, не знала, как ей быть. Пока все сидели, остолбенев, актер-латинянин Саунион, любимец толпы, перебежал в дальний конец сцены и лихорадочно стал говорить. Четверо его товарищей уносили труп, а двое актеров-римлян в спешке удирали.

— Дорогие пицены, я не римлянин! — кричал Саунион, вцепившись, как обезьяна, в одну из колонн и ерзая по ней вверх и вниз. Маска болталась на его пальцах. — Умоляю вас не смешивать меня с этой публикой, — он указал на римский помост. — Я всего лишь латинянин, дорогие пицены, я так же страдаю от фасций, гуляющих вдоль и поперек по нашей любимой Италии! Я так же сожалею о поступках этих самонадеянных римских хищников!

В этот момент Квинт Сервилий встал со своего курульного кресла, сошел с помоста, пересек площадку орхестры и поднялся на сцену.

— Если ты не хочешь, фигляр, чтобы и тебя пронзило римское копье, убирайся отсюда! — сказал Квинт Сервилий Сауниону. — Никогда в жизни я не терпел таких оскорблений! Будьте довольны, италийские подонки, что я не приказал моим людям истребить вас в изрядном количестве!

Он повернулся к публике. Акустика была настолько хороша, что Квинт Сервилий мог говорить, не повышая голоса, и его слышали люди в самых дальних рядах.

— Я никогда не забуду того, что здесь было сказано! — резко выговорил он. — Авторитету Рима нанесено смертельное оскорбление! Жители этой италийской навозной кучи дорого заплатят, обещаю вам!

Дальнейшее произошло так стремительно, что после никто ничего не мог понять и толком восстановить события. Все пять тысяч пиценов ринулись одной вопящей массой на два первых римских ряда. Они спрыгнули на свободный полукруг орхестры и оттуда бросились на солдат, ликторов, римских граждан в тогах и их разодетых женщин плотной волной тел и дергающих, тянущих, хватающих рук. Ни одно копье не успело подняться, ни один меч не был вынут из ножен, ни один топор не был вытащен из пучков фасций. Солдаты и ликторы, люди в тогах и римлянки — всех буквально разорвали на куски. Театр представлял собой кровавый хаос; куски тел перебрасывались, как мячи, с одной стороны орхестры на другую. Толпа пронзительно вопила и визжала, толпа рыдала — от радости и ненависти. Сорок римских чиновников, двести римских торговцев и их жен превратились в кучи кровавого мяса. Фонтей и Фабриций погибли одними из первых.

Не избежал подобной участи и Квинт Сервилий из семьи Авгуров. Несколько человек из толпы кинулись на сцену, прежде чем он успел двинуться с места, и с большим удовольствием сначала оборвали ему уши, потом свернули нос, выцарапали глаза и сломали пальцы. Непрерывно вопящего, его подняли за руки и за ноги и без особых затруднений разорвали на шесть частей, подбросив в воздух.

Когда все было кончено, пицены из Аскула веселились и танцевали, собрав куски тел римлян, убитых в театре, в кучу на форуме. Они носились по улицам, предавая смерти тех римлян, которые не пошли на представление. К ночи никого из римских граждан и их родственников не осталось в живых в Аскуле. Город закрыл свои массивные ворота, и люди стали обсуждать, как им обеспечить себя запасами и выжить. Никто не сожалел о безумии, овладевшем ими в тот момент. Нарыв ненависти, зревший внутри их, вскрылся, и теперь пицены радовались и торжественно клялись никогда больше не терпеть над собою власть Рима.

* * *

Четыре дня спустя весть о событиях в Аскуле достигла Рима. Двое римских актеров сбежали со сцены и, спрятавшись, наблюдали страшную бойню в театре, а потом выскользнули из города перед самым закрытием ворот. Четыре дня им потребовалось, чтобы добраться до Рима. Часть пути они проделали пешком, а часть на повозках, запряженных мулами, ли сидя вдвоем на одной лошади. Упрашивая хозяев подвезти их, они ни словом не обмолвились об Аскуле — так были напуганы — и развязали языки, только очутившись в безопасности. Весь Рим содрогнулся от ужаса, не веря своим ушам. Сенат объявил траур по утраченному претору, а весталки устроили поминки по Фонтею, отцу их маленького новоприобретения.

Единственным положительным следствием страшного побоища было то, что оно избавило Сенат от необходимости управиться с Филиппом без посторонней помощи. Новыми консулами стали Луций Юлий Цезарь и Публий Рутилий Луп. Цезарь, глубоко порядочный человек, по экономическим соображениям оказался связанным с тщеславным, богатым и совершенно некомпетентным Лупом. Это был еще один восьмипреторный год с обычной мешаниной патрициев и плебеев, людей знающих и полных профанов. Косоглазый младший брат нового консула Луция Юлия Цезаря, Цезарь Страбон, стал курульным эдилом. В число квесторов включен был не кто иной, как Квинт Серторий, завоевавший венец из трав в Испании, что давало ему право на любой официальный пост. Гай Марий, двоюродный брат его матери, уже обеспечил для Сертория сенаторский ценз, и, когда избиралась новая пара цензоров, тот был уверен, что войдет в Сенат. В судебных делах он, может быть, понимал мало, но для своих лет имел достаточно славное имя и обладал таким же магическим влиянием на основное население, как и сам Гай Марий.

Среди впечатляющей группы народных трибунов особенно зловреден был Квинт Варий Север Гибрид Сукрон, который поклялся, что, когда новая коллегия займет свои должности, те, кто поддерживал идею гражданства для Италии, заплатят за это — все, от мала до велика. Весть о бойне в Аскуле дала Варию в руки превосходное оружие. Еще не вступив в должность, он неутомимо собирал голоса всадников и завсегдатаев Форума в поддержку программы возмездия, выдвигаемой им в плебейском собрании. Что же касается Сената, то, раздраженные постоянными упреками со стороны Филиппа и Цепиона, избранники старого года не могли расслабиться слишком быстро.

Вскоре после событий в Аскуле из новой столицы — Италики — в Рим прибыла депутация, состоящая из двенадцати италийских аристократов. Они, конечно, не упоминали ни Италии, ни Италики, а лишь требовали, чтобы их приняли в Сенате по вопросу признания гражданства для каждого человека, живущего южнее — не рек Арн и Рубикон, а Пада в Италийской Галлии! Эта новая граница была рассчитана точно и могла перессорить в Риме всех — от Сената до самых нижних слоев, поскольку в действительности предводители новой страны Италии вовсе не хотели теперь признания их гражданства. Они хотели войны.

Уединившись с делегацией в Сенакуле, небольшом доме по соседству с храмом Согласия, принцепс Сената Марк Эмилий Скавр попытался договориться с этими крикливыми наглецами. Он был сторонником Друза, но после его смерти не видел смысла в упорной борьбе за признание гражданства италиков; ему хотелось бы остаться в живых.

— Вы должны передать пославшим вас, что не может быть и речи о переговорах, пока не будут получены репарации от Аскула, — надменно заявил Скавр. — Сенат не желает вас видеть.

— Аскул — лишь доказательство того, как решительно настроена вся Италия, — ответил глава депутации Публий Веттий Скатон, представитель марсов. — Не в нашей власти требовать чего бы то ни было от Аскула. Это должны решать сами пицены.

— Подобное решение, — сурово сказал Скавр, — принято Римом.

— Мы снова настаиваем на встрече с Сенатом, — сказал Скатон.

— Сенат не намерен встречаться с вами, — непреклонно ответил Скавр.

После этих слов двенадцать посланцев встали и направились к выходу, причем, как заметил Скавр, они вовсе не выглядели удрученными. Прежде чем выйти, Скатон сунул в руку Скавра свернутый документ.

— Прошу тебя, Марк Эмилий, возьми это от имени народа марсов.

Скавр не заглядывал в документ, пока не пришел домой, где писец, которому он доверил письмо, принес его для прочтения. Развернув документ с некоторой досадой, потому что успел забыть о нем, Скавр со все возрастающим удивлением начал разбирать его содержание.

На рассвете он созвал заседание Сената. Филипп и Цепион, как обычно, не удосужились явиться. Однако Секст Цезарь пришел, как и все вступающие в должность консулы и преторы; были все уходящие народные трибуны и большинство новых — при подозрительном отсутствии Вария. Бывшие консулы тоже присутствовали. Подсчитав по головам, Секст Цезарь с удовлетворением заключил, что кворум все-таки собран.

— Вот документ, — сказал принцепс Сената Скавр, — подписанный тремя людьми от имени марсов — Квинтом Поппедием Силоном, который именует себя консулом, Публием Веттием Скатоном, называющим себя претором, и Луцием Фравком, который именует себя членом совета. Я должен ознакомить вас с ним.

Сенату и народу Рима. Мы, избранные представители народа марсов, действуя от имени нашего народа, объявляем об отмене нашего статуса союзников Рима. Исходя из этого, мы не будем платить Риму ни налогов, ни десятины, не станем исполнять никаких повинностей, которые могут быть потребованы от нас. Мы не будем предоставлять войск для Рима. Мы намерены забрать у Рима назад наш город Альба Фуценция со всеми его землями. Просим считать данное послание объявлением войны.

Палата загудела. Гай Марий протянул руку к документу, и Скавр передал ему письмо. Его медленно передавали из рук в руки, пока каждый из присутствующих не убедился, что текст подлинный и недвусмысленный.

— Кажется, нам предстоит война, — произнес Марий.

— С марсами? — удивился великий понтифик Агенобарб. — Когда я говорил за Коллинскими воротами с Силоном, он сказал, что будет война, но ведь марсы не могут победить нас! У них нет достаточного количества людей, чтобы воевать с Римом! Те два легиона, которыми располагает Силон, — это все, что могли бы наскрести марсы.

— Это выглядит смешно, — согласился Скавр.

— Пока — да, — заметил Секст Цезарь, — но есть и другие италийские народы, замешанные в это дело.

Однако никто, включая Гая Мария, не мог поверить всерьез в объявление войны. Заседание закончилось; решение так и не было принято, если не считать того, что все согласились с необходимостью уделять более пристальное внимание Италии — но не с помощью еще одной пары странствующих преторов! Сервий Сульпиций Гальба, претор, назначенный для «расследования италийского вопроса» к югу от Рима, получил указание ехать в Рим. Когда он прибудет, палата решит, какие действия следует предпринять. Воевать в Италии? Возможно. Но не теперь.

— Когда Марк Ливий был еще жив, я был абсолютно уверен, что война с Италией не за горами, — обратился Марий к Скавру после заседания. — Но теперь, когда его нет, я не могу в это поверить. Я спрашивал себя, не тот ли это вариант, на который он рассчитывал? И сейчас честно скажу — не знаю. Одни ли марсы здесь замешаны? Получается, что так! И все же… я никогда не считал Квинта Поппедия Силона дураком.

— Я готов повторить все, что ты сказал, Гай Марий, — согласился Скавр. — О, почему я не прочитал этот документ, пока Скатон был еще в пределах Рима? Боги играют с нами, я явственно чувствую это.

* * *

Разумеется, время года работало против любых сенаторских замыслов, касающихся окружения Рима, сколь бы серьезны и головоломны они ни были. Никто не хотел принимать решений в тот момент, когда одна пара консулов почти закончила свой срок, а новая пара еще только пробовала свой курс относительно сенатских объединений.

Поэтому в течение всего декабря как в Сенате, так и на Форуме всех занимали в основном внутренние проблемы. Самые обычные дела, близкие и исключительно римские, легко оттеснили объявление Риму войны марсами. Среди таких повседневных вопросов был вопрос о вакансии жреческого места Марка Ливия Друза. Даже много лет спустя великий понтифик Агенобарб все еще чувствовал обиду из-за того, что это место досталось не ему, а Друзу. Поэтому он поспешил выдвинуть на это место своего старшего сына Гнея, ранее обручившегося с Корнелией Цинной, старшей дочерью патриция Луция Корнелия Цинны. Этот понтификат, разумеется, предназначался для плебеев, поскольку Друз был плебеем. Список кандидатов на пост умершего Друза читался как плебейский свиток почета. В него был включен, кроме прочих, Квинт Цецилий Метелл Пий по прозвищу Поросенок — еще один человек, в котором тлел огонек негодования, поскольку место его отца в результате выборов ушло к Гаю Аврелию Котте. И в самый последний момент принцепс Сената Скавр ошеломил всех, добавив туда патрицианское имя — Мамерка Эмилия Лепида Ливиана, сводного брата Друза.

— Это незаконно по двум причинам, — проворчал великий понтифик Агенобарб. — Во-первых, он патриций, а во-вторых, он из рода Эмилиев. Ты уже являешься понтификом, Марк Эмилий, и это значит, что еще один Эмилий не может принадлежать к коллегии.

— Ерунда, — резко возразил Скавр. — Я выдвинул его не как приемного Эмилия, а как брата умершего жреца. Мамерк тоже Ливий Друз, и я считаю, что он должен быть выдвинут.

Коллегия понтификов в конце концов решила, что Мамерк в этой ситуации может считаться Ливием Друзом, и допустила, чтобы его имя было присоединено к списку кандидатов. Скоро всем стало ясно, как любили Друза выборщики: Мамерка поддержали семнадцать триб, и он унаследовал жреческое место своего брата.

Более решительно — или так казалось в то время — повел себя Квинт Варий Гибрид Сукрон. Когда на десятый день декабря новая коллегия народных трибунов приступила к своим обязанностям, Квинт Варий немедленно выдвинул закон о государственной измене, по которому подвергались преследованию все граждане, поддерживавшие предоставление гражданства италикам. Все девять его коллег немедленно наложили вето даже на обсуждение этого акта. Однако Варий, извлекший урок из мятежа Сатурнина, заполнил комицию продажными низкопоклонниками и преуспел в устрашении остальных своих коллег, заставив их снять свои вето. Он сумел так запугать оставшуюся оппозицию, что к новому году все же был создан специальный суд. Все римляне стали называть его «комиссией Вария», и он был уполномочен судить только тех людей, которые поддерживали предоставление гражданства италикам. Суд толковал законы гибко и неопределенно, и в результате каждый мог быть привлечен к ответу. Его жюри состояло исключительно из всадников.

— Варий использует суд для преследования своих собственных врагов, а также врагов Филиппа и Цепиона, — говорил принцепс Сената Скавр, который не скрывал своего мнения. — Подождите и увидите! Это один из самых позорных законов, когда-либо навязанных нам!

То, что Скавр был прав, Варий доказал выбором своей первой жертвы. Ею оказался чопорный формалист, крайний консерватор Луций Аврелий Котта, бывший претором пять лет назад. Он доводился сводным братом Аврелии со стороны ее отца. Котта никогда не был горячим сторонником гражданства для италиков, но склонен был поддержать его — как и многие другие, — в то время, когда Друз яростно боролся за эту идею в палате. И одной из причин этого было отвращение Котты к Филиппу и Цепиону. Но тогда он совершил ошибку, проигнорировав Квинта Вария.

Луций Котта, старший в своем роду, прекрасно подходил на роль первой жертвы комиссии Вария — его положение было не столь высоким, как у консуляров, и не столь низким, как у заднескамеечников. Если бы Варий добился его осуждения, его суд превратился бы в орудие террора для Сената. Первый день слушания показал, что судьба Луция Котты предрешена, потому что среди присяжных было полно его сенатских ненавистников, а попытки защиты отвести состав жюри были отклонены председателем суда, чрезвычайно богатым всадником-плутократом Титом Помпонием.

— Мой отец неправ, — сказал Тит Помпоний-младший, стоявший в толпе, которая собралась, чтобы посмотреть, как комиссия Вария приступает к работе.

Его собеседником был еще один член группы юридических помощников Сцеволы Авгура, Марк Туллий Цицерон, который, будучи моложе Помпония на четыре года, казался старше его лет на сорок — по интеллекту, если не по здравому смыслу.

— Ты так считаешь? — спросил Цицерон, который потянулся к Титу Помпонию-младшему после смерти сына Суллы. Это была первая трагедия в жизни Цицерона: даже спустя много месяцев он все еще оплакивал своего дорогого умершего друга и тосковал по нему.

— Я имею в виду его неудержимое желание попасть в Сенат, — мрачно ответил Тит Помпоний-младший. — Оно его просто снедает, Марк Туллий! Каждое его действие направлено к одной-единственной цели — к Сенату. Оттого-то он так вцепился в наживку Квинта Вария и сделался председателем этого суда. Признание законов Марка Ливия Друза недействительными лишило его возможности наверняка быть отобранным кандидатом в Сенат, и Квинт Варий использовал это, чтобы заманить отца в свой суд. Ему было обещано, что если он сделает все, как ему скажут, то получит свое место в Сенате при следующих же новых цензорах.

— Но твой отец еще и занят делами, — возразил Цицерон. — Если бы он стал сенатором, ему пришлось бы бросить все, кроме владения землей.

— Не беспокойся, он бросит! — горько отозвался Тит Помпоний-младший. — Ведь это я, едва достигнув двадцати лет, веду большинство его дел — и почти не слышу слов благодарности! Уверяю тебя, на самом деле он стыдится заниматься делами!

— Так в чем же тогда твой отец неправ? — спросил Цицерон.

— Да во всем, остолоп! — рассердился Тит-младший. — Ему требуется попасть в Сенат! Но он неправ, желая этого. Он всадник, один из десяти самых важных всадников Рима. Лично я ничего не вижу плохого в том, чтобы быть одним из десяти самых важных всадников Рима. Он имеет общественную лошадь, которую намерен передать мне. Все спрашивают у него совета, он обладает большим авторитетом в комиции и является советником казначейских трибунов. Чего еще ему нужно? Стать сенатором! Одним из тех дураков на задних рядах, которым никогда не выпадает шанс выступить.

— Ты думаешь, он карьерист? — сказал Цицерон. — Что ж, я не вижу в этом ничего дурного. Я и сам такой.

— У моего отца и без всякого места в Сенате с общественным положением все в порядке, Марк Туллий! И по рождению, и по богатству. Помпонии в очень близком родстве с Цецилиями по ветви Пилия, и тут ничего лучшего не придумаешь. — Тит продолжал развивать свою мысль, не осознавая, как глубоко могут ранить его слова молодого собеседника. — Я еще могу понять, почему ты так хочешь сделать общественную карьеру, Марк Туллий. Если ты попадешь в Сенат, то станешь «новым человеком», а если сделаешься консулом, то вознесешь свою семью. Это значит, что нужно совершенствовать, взращивать славных людей, по мере возможности как плебеев, так и патрициев. Мой же отец, став сенатором-заднескамеечником, на самом деле сделает шаг назад.

— Вступление в Сенат никогда не бывает шагом назад, — с болью произнес Цицерон.

Слова Тита-младшего ранили его еще и потому, что в эти дни Цицерон понял: в тот момент, когда он сказал, что пришел из Арпина, он был немедленно измазан той же грязью, что была предназначена для самого главного гражданина Арпина, для Гая Мария. Если Гай Марий был италийским деревенщиной, по-гречески не разумеющим, то кем мог быть Марк Туллий Цицерон, как не более образованной копией Гая Мария? Туллии Цицероны всегда не слишком жаловали Мариев, несмотря на случавшиеся изредка межродовые браки. Но только после прибытия в Рим Марк Туллий Цицерон-младший научился ненавидеть Гая Мария. И ненавидеть место, где он родился.

— Во всяком случае, — продолжал Тит Помпоний-младший, — когда я стану pater familias, я буду совершенно доволен моей всаднической долей. И если даже оба цензора встанут передо мной на колени, они будут напрасно умолять меня стать сенатором! Потому что, клянусь тебе, Марк Туллий, я никогда, никогда не стану сенатором!

Тем временем отчаяние Луция Котты становилось все более заметным. Поэтому никого не удивило, когда суд, собравшись на следующий день, сообщил, что Луций Аврелий Котта предпочел добровольно отправиться в изгнание, не дожидаясь неизбежного обвинительного приговора. Эта уловка, по крайней мере, давала возможность забрать большую часть своего имущества с собою в изгнание. Если бы Котта дождался приговора и был осужден, его достояние было бы конфисковано по суду и последующее изгнание трудно было бы вынести из-за отсутствия средств.

Это было неудачное время для ликвидации капитальных владений. Пока колеблющийся Сенат и комиции были поглощены созерцанием действий Квинта Вария, деловые круги держали нос по ветру и уловили нечто скверное, а потому приняли надлежащие меры. Деньги немедленно прятались, долговые расписки упали в цене, мелкие группы коммерсантов собирались на экстренные собрания. Мануфактурщики и торговцы привозными предметами роскоши обсуждали вопрос о возможном введении налога на их товары в случае войны и строили планы, как исключить их продукцию из числа товаров, необходимых для военных целей.

Не произошло никаких событий, способных убедить Сенат в том, что объявление войны марсами было подлинным. Не поступало никаких сообщений о движущейся армии, а также о каких-либо военных приготовлениях среди италийских народов. Беспокоило только то, что Сервий Сульпиций Гальба, претор, посланный разобраться в обстановке на юге полуострова, до сих пор не вернулся в Рим. К тому же от него не поступало никаких вестей.

Комиссия Вария действовала все активнее. Луций Кальпурний Бестия был осужден и отправлен в изгнание, собственность его была конфискована; то же произошло с Луцием Меммием, который отправился на Делос. В середине января к суду был привлечен Антоний Оратор. Он произнес столь блестящую речь и удостоился таких приветствий толпы на Форуме, что присяжные благоразумно оправдали его. Разозленный таким переменчивым поведением, Квинт Варий отплатил тем, что обвинил в измене принцепса Сената Марка Эмилия Скавра.

Скавр явился в суд, одетый в toga praetexta, излучая устрашающую ауру своего dignitas и auctoritas. Вовсе не имея намерений отвечать на обвинения, Скавр с безразличным видом выслушал Квинта Вария (который сам каждый раз представлял обвинение), огласившего длинный список вредоносных действий Скавра в пользу италиков. Когда Варий наконец закончил, Скавр обратился не к присяжным, а к толпе.

— Вы слышали это, квириты? — прогремел он. — Полукровка из Сукрона, что в Испании, обвиняет Скавра, принцепса Сената, в измене! Скавр отклоняет это смехотворное обвинение! Кому из нас вы верите?

— Скавр, Скавр, Скавр! — скандировала толпа.

Присяжные в полном составе усадили Скавра на плечи и с триумфом пронесли вокруг Нижнего Форума.

— Какой идиот! — говорил позже Гай Марий Скавру. — Неужели он и вправду думал, что может обвинить тебя в измене? Поддерживают ли его всадники?

— После того как всадники осудили бедного Публия Рутилия, я подумал, что они смогут осудить любого, если только им представится возможность, — ответил Скавр, поправляя тогу, которая пришла в некоторый беспорядок после чествования.

— Варию следовало бы начать кампанию против более опасных консуляров с меня, а не с тебя, — сказал Марий. — Когда уехал Марк Антоний, появились серьезные признаки такого поворота событий. Теперь путь для этого закрыт наверняка! Могу предсказать, что Варий на пару недель поубавит свою активность, а затем начнет снова — с менее важных персон. Бестия не в счет, всем известны его волчьи повадки. И бедный Луций Котта не получил тех оплеух, что ему положены. Аврелии Котты сильны, но не любят Луция. Им по душе дети его дяди Марка Котты, рожденные от Рутилии. — Марий умолк, брови его непроизвольно задвигались. — Конечно же, реальное уязвимое место Вария — то, что он не римлянин. Я римлянин. Ты — тоже. Он — нет. Он не понимает этого.

Скавр не клюнул на наживку.

— Этого не понимают ни Филипп, ни Цепион, — сказал он презрительно.

* * *

Месяца, который выделили Силон и Мутил на мобилизацию, оказалось достаточно. Однако к концу его ни одна из италийских армий не выступила, и произошло это по двум причинам. С первой Мутил согласился, а вторая приводила его в отчаяние. Переговоры с предводителями Этрурии и Умбрии шли черепашьими шагами, и никто ни в военном, ни в большом совете не хотел начинать наступление, пока не будет иметь представление, к каким результатам оно может привести. Это Мутил мог понять. Но кроме того, всеми владело странное нежелание выступать первыми — не из трусости, а от застарелого многовекового благоговейного страха перед Римом, и вот это Мутил понимать отказывался.

— Давайте подождем, пока Рим не сделает первый шаг, — сказал Силон на военном совете.

— Давайте подождем, пока Рим не сделает первый шаг, — сказал Луций Фравк на большом совете.

Узнав о том, что марсы передали Сенату документ с объявлением войны, Мутил пришел в бешенство, решив, что Рим сразу же объявит мобилизацию. Но Силон ни в чем не раскаивался.

— Это нужно было сделать, — утверждал он. — Есть законы войны, но есть и законы, определяющие каждый аспект человеческого поведения. Рим не сможет заявить, что не был предупрежден.

Следуя этой логике, Мутил не сумел бы ни сказать, ни сделать ничего, что заставило бы его коллег — италийских вождей — изменить свое мнение: Рим должен рассматриваться как страна, первой совершившая агрессию.

— Если мы двинемся сейчас, мы перебьем их! — кричал Мутил на военном совете.

В то же время и с теми же словами его представитель Гай Требатий выступал на большом совете.

— Вы же понимаете, что чем больше времени мы дадим Риму на приготовления, тем меньше вероятность нашей победы! Тот факт, что никто в Риме не получает никаких известий от нас, является самым большим нашим преимуществом! Мы должны выступить! Мы должны выступить завтра! Промедлив, мы проиграем!

Но все остальные, кроме самнита Мария Игнация, коллеги Мутила по военному совету, с серьезным видом качали головами. Не поддержал Мутила и Силон, хотя и признал внутреннюю его правоту.

Как ни настаивали самниты, ответ оставался неизменным: выступить первыми было бы неправильно.

Побоище в Аскуле также не произвело должного впечатления. Глава пиценов Гай Видацилий отказался послать в город гарнизон для отражения ответных мер Рима. Ответные меры римлян будут приняты не скоро или же, по его мнению, их может не последовать вовсе.

— Мы должны выступить! — снова и снова призывал Мутил. — Крестьяне говорят, что это нужно сделать в течение зимы. Нет причин откладывать войну до весны! Мы должны выступить!

Но выступать не хотел никто, и никто не двинулся с места.

Первые признаки бунта были замечены среди самнитов. Никто не рассматривал событие в Аскуле как восстание: город просто устал терпеть гнет и отомстил. Самнитское же население, достаточно многочисленное в Кампании и сильно перемешавшееся с римлянами и латинянами, в течение нескольких поколений накапливало недовольство. Теперь оно вылились в восстание.

Сервий Сульпиций Гальба доставил о нем первые конкретные сведения, явившись в Рим в феврале, потрепанным и без свиты.

Новый старший консул, Луций Юлий Цезарь, сразу же созвал Сенат — выслушать сообщение Гальбы.

— Я был узником в Ноле в течение шести недель, — поведал Гальба притихшей палате. — В мои намерения не входило посещение Нолы, но поскольку я находился поблизости, а в Ноле имеется многочисленное самнитское население, в последний момент я решил завернуть туда. Остановился у одной старой женщины, матери моего лучшего друга — римлянки, разумеется. И она рассказала, что в Ноле творятся странные вещи. Римлянам и латинянам стало вдруг невозможно покупать на рынке товары, даже продукты! Ее слугам пришлось на повозке отправиться в Ацерру за припасами. Когда мы шли по городу, вид моих ликторов и солдат вызывал у толпы крики и шиканье.

Гальба был подавлен, не без оснований опасаясь, что повесть о его приключениях окажется не слишком воодушевляющей.

— Ночью, после моего прибытия в Нолу, самниты закрыли городские ворота и полностью заняли город. Все римляне и латиняне были арестованы и находились в своих домах под охраной. Самниты стояли у всех входов и выходов. И там я оставался до тех пор, пока принимавшей меня женщине не удалось три дня назад отвлечь внимание стражи от задних ворот, так что мне удалось выскользнуть из дома. Одетый самнитским торговцем, я сумел бежать через городские ворота прежде, чем была послана погоня.

Скавр наклонился вперед:

— Видел ли ты кого-нибудь из начальников во время твоего заключения, Сервий Сульпиций?

— Никого, — ответил Гальба. — Я разговаривал только со стражниками у главных дверей.

— И что же они тебе говорили?

— Только то, что в Самнии восстание, Марк Эмилий. Я не могу ручаться за то, что они говорили правду, поскольку когда я предпринял попытку бежать, то в дневное время прятался от каждого, кто выглядел как самнит. Но когда я добрался до Капуи, то обнаружил, что там никто не знает о восстании, по крайней мере в этой части Кампании. Днем ноланские самниты держали одни ворота открытыми и делали вид, что все в порядке. Когда я рассказал в Капуе о том, что со мной случилось, там были изумлены. И обеспокоены, должен добавить! Дуумвиры Капуи попросили меня прислать им дальнейшие распоряжения Сената.

— Как ты питался во время заключения? Неужели твоей хозяйке приходилось делать закупки в Ацерре? — спросил Скавр.

— О, пищи было очень мало. Хозяйке разрешили покупать ее в Ноле, но только некоторые продукты и по разорительным ценам. Ни одному римлянину или латинянину не позволили выйти из города, — ответил Гальба.

Во время слушания Сенат был заполнен. Когда комиссия Вария бездействовала, сенаторы объединяли ряды в стремлении к какому-либо драматическому зрелищу, которое могло бы заменить им яркие впечатления от работы комиссии Вария.

— Можно мне сказать? — спросил Гай Марий.

— Если никто более старший не пожелает говорить, — холодно ответил младший консул Публий Рутилий Луп. Он получил фасции в феврале и не был сторонником Мария.

Никто не вызвался выступать раньше Мария.

— Если Нола держит под арестом своих римских и латинских граждан и подвергает их лишениям, то не может быть сомнений: Нола подняла восстание против Рима. Давайте разберемся: в июне прошлого года Сенат направил двух своих преторов, чтобы они расследовали то, что наш уважаемый консуляр Квинт Лутаций назвал «италийским вопросом». Около трех месяцев назад претор Квинт Сервилий был убит в Аскуле. При этом погибли все римские граждане, проживавшие в этом городе. Около двух месяцев назад претор Сервий Сульпиций был схвачен и подвергнут заключению в Ноле, как и все прочие римские граждане города. Два претора и два ужасных инцидента: один на севере, другой на юге. Вся Италия, даже в самых ее глухих уголках, знает и понимает значение и важность римского претора. Тем не менее в первом случае, отцы Сената, совершено убийство, а во втором случае — долговременный арест. Благополучный конец заключения Сервия Сульпиция целиком зависел от стечения обстоятельств, позволивших ему бежать. Однако, как мне кажется, Сервию Сульпицию также предстояло умереть. Два римских претора, оба с проконсульским империем, — и на них напали, не боясь ответных мер. О чем это свидетельствует? Только об одном, отцы Сената! Аскул и Нола отважились на это, потому что чувствуют себя в безопасности и полагают, будто мы не отомстим! Другими словами, Аскул и Нола надеются, что Рим окажется в состоянии войны с такими областями Италии, которые поддержат их еще до того, как будут предприняты карательные меры.

Палата сидела, стараясь не упустить ни одного слова, сказанного Марием. Делая паузы, он переводил взгляд с одного лица на другое, задерживаясь на некоторых: у Луция Корнелия Суллы, например, заблестели глаза, а на лице Квинта Лутация Катула Цезаря запечатлелся забавный испуг.

— Я виновен в том же самом преступлении, что и все вы, отцы Сената. После смерти Марка Ливия Друза никто не сказал мне, что может разразиться война. Я начал неверно о нем думать. Когда после марша Силона на Рим ничего не произошло, я посчитал, что это еще одна уловка италиков, намеренных добиться гражданства. Когда марсийский делегат передал принцепсу нашего Сената объявление войны, я и на это не обратил внимания, потому что оно исходило только от одного из италийских народов, хотя в делегации были представлены целых восемь. И я — честно признаюсь — в глубине души не мог поверить, что в наши дни какой-либо из италийских народов может начать войну против Рима.

Оратор сделал несколько шагов, пока не оказался у закрытых дверей, откуда мог обозревать всю палату.

— То, что рассказал Сервий Сульпиций, полностью меняет дело и проливает свет также на события в Аскуле. Аскул — город пиценов. Нола — город кампанских самнитов. Ни тот, ни другой не являются римской или латинской колонией. Я думаю, нам следует прийти к заключению, что марсы, пицены и самниты объединились против Рима. А может быть, в этом союзе участвуют и все восемь народов, приславших к нам депутацию некоторое время назад. Я думаю, что, передавая принцепсу Сената формальное объявление войны, марсы честно предупреждали нас, в то время как другие семь народов не позаботились о таком предупреждении. Марк Ливий Друз неоднократно говорил нам, что италийские союзники находятся на грани войны. Теперь я верю ему, и более того, я думаю, что италийские союзники уже переступили эту грань.

— Ты действительно веришь, что опасность войны существует? — переспросил великий понтифик Агенобарб.

— Да, Гней Домиций.

— Продолжай, Гай Марий, — сказал Скавр. — Я хотел бы выслушать тебя, прежде чем выступлю сам.

— Я мало что могу добавить, Марк Эмилий, кроме того, что мы должны провести мобилизацию, причем как можно быстрее. К тому же необходимо приложить усилия, чтобы составить более точное представление о масштабах этого союза, созданного против нас. Надлежит двинуть все имеющиеся у нас сейчас войска на защиту наших дорог и доступа в Кампанию. Следует также собрать данные об отношении к нам латинян и поразмыслить над тем, как собираются выжить наши колонии во враждебных регионах, если война действительно начнется. Тебе ведь известно, что у меня большие владения в Этрурии, как и у Квинта Цецилия Метелла Пия и у многих других из семьи Цецилиев. Квинт Сервилий Цепион обладает большими земельными участками в Умбрии, а Гней Помпей Страбон и Квинт Помпей Руф владеют Северным Пиценом. По этим соображениям хорошо бы удержать Этрурию, Умбрию и Северный Пицен в нашем лагере, для чего стоило бы немедленно начать переговоры с их местными предводителями. Кстати, что касается Северного Пицена, то его местные предводители сидят здесь, в палате. — Марий слегка повернулся к принцепсу Сената Скавру. — Не говорю уже о том, что я должен лично командовать военными силами Рима.

Скавр поднялся.

— Я абсолютно согласен со всем, что сказал Гай Марий, отцы Сената. Мы не можем больше терять время. И хотя сейчас февраль, я предлагаю, чтобы фасции были переданы от младшего консула старшему. Это — главный консул, и именно он должен руководить нами во всех делах, столь же серьезных, как это.

Рутилий Луп негодующе выпрямился, но популярность его в палате была невелика, и хотя он настаивал на формальном разделении власти, сенаторы высказались против него подавляющим большинством. Кипя от злости, он уступил первую должность в Риме Луцию Юлию Цезарю — старшему консулу. Друг Лупа Цепион присутствовал при этом, но двух других его приятелей, Филиппа и Вария, в зале не было.

Вполне удовлетворенный, Луций Юлий Цезарь вскоре продемонстрировал, что доверие принцепса Сената было оказано ему не напрасно: в течение того же дня он принял все главные решения. Оба консула отправятся на войну, оставив городского претора Луция Корнелия Цинну управлять Римом. В первую очередь нужно было уделить внимание провинциям. Как было решено уже раньше, Сентий оставался в Македонии; испанских наместников также не следовало трогать. Луцию Луцилию поручалось управлять провинцией Азия. Но чтобы не предоставлять царю Митридату новых возможностей, пока Рим вовлечен во внутренние беспорядки, в Киликию был немедленно послан Публий Сервилий Ватия с задачей обеспечить спокойствие в этой части Анатолии. И что важнее всего, консуляру Гаю Целию Кальду было поручено особое объединенное наместничество в составе Заальпийской и Италийской Галлии.

— Поскольку ясно, — сказал Луций Юлий Цезарь, — что в Италии вспыхнуло восстание, мы не найдем достаточно верных нам свежих войск среди тех, что находятся на полуострове. В Италийской Галлии много латинских и мало римских колоний. Гай Целий сам будет находиться в Италийской Галлии и руководить вербовкой и обучением солдат.

— Если мне будет позволено дать совет, — громогласно объявил Гай Марий, — то вот он: пусть квестор Квинт Серторий отправится вместе с Гаем Целием. В этом году его деятельность касается налогов, и он пока еще не является членом Сената. Однако я уверен, что все мы, здесь присутствующие, хорошо знаем Квинта Сертория как настоящего военного. Дадим же ему возможность использовать там свой опыт — как в налоговой, так и в военной области.

— Согласен, — немедленно отозвался Луций Цезарь.

Возникла необходимость в решении огромных финансовых проблем. Казначейство было платежеспособно и обладало ресурсами, превышающими обычные запросы, но…

— Если эта война окажется более ожесточенной или более затяжной, чем мы сейчас думаем, нам понадобится значительно больше средств, чем мы имеем на данный момент, — сказал Луций Цезарь. — И я хотел бы, чтобы мы начали действовать сейчас, а не позднее, и потому предлагаю установить прямое обложение налогом всех римских граждан и всех обладающих латинскими правами.

Это, разумеется, вызвало бурные возражения среди определенных кругов палаты, однако Антоний Оратор, а также принцепс Сената Скавр произнесли прекрасные убедительные речи, и в конце концов эти меры были согласованы. Налог с населения никогда не был постоянным, а взимался по мере надобности. После победы великого Эмилия Павла над Персеем Македонским податями облагались только люди, не имеющие римского гражданства.

— Если нам потребуется для войны более шести легионов, зарубежных поступлений будет недостаточно, — предупредил главный казначейский трибун. — Весь груз расходов на их вооружение, питание, жалование и поддержание боеспособности теперь ляжет на плечи Рима и римского казначейства.

— Прощайте, италийские союзники! — недобро пошутил Катул Цезарь.

— Предположим, нам нужно будет содержать пятнадцать легионов, — какой tributum следует в таком случае установить? — спросил Луций Цезарь, которому не нравилась эта часть его распоряжений.

Главный казначейский трибун и его канцелярская команда некоторое время совещались и наконец ответили:

— Один процент дохода каждого человека по спискам.

— А неимущие опять не войдут в это число! — выкрикнул Цепион. — Хорошо живется подонкам!

— Неимущие, — заметил Марий с мрачной иронией, — по большей части будут участвовать в сражениях, Квинт Сервилий.

— Если уж мы заговорили о финансовых вопросах, — сказал Луций Юлий Цезарь, не обращая внимания на этот обмен колкостями, — то нам хорошо было бы направить несколько старших членов Сената для надзора за снабжением армии, особенно доспехами и оружием. Обычно этим занимается praefectus fabrum, но в настоящий момент мы не имеем понятия, как будут размещены наши легионы и сколько их нам понадобится. Я думаю, нужно, чтобы Сенат контролировал снабжение армии, по крайней мере сейчас. У нас имеются в Капуе четыре легиона ветеранов, готовые к бою, и еще два здесь — комплектуются и обучаются. Они предназначались для службы в провинциях, но сейчас вопрос об этом даже и не ставится. Того количества войск, которые имеются в провинциях, должно хватить.

— Луций Юлий, — сказал Цепион, — это же смешно! Не имея других доказательств, кроме двух инцидентов в двух городах, мы сидим здесь, налагаем tributum, говорим об отправке на войну пятнадцати легионов, выделяем сенаторов для закупки сотен тысяч кольчуг и мечей и всего остального, посылаем людей управлять провинциями и не удосуживаемся даже созвать представителей провинций! Следующим вашим предложением будет мобилизация всех мужчин, римлян и латинян, до тридцати пяти лет!

— Я это сделаю, — с чувством ответил Луций Цезарь. — Однако, дорогой мой Квинт Сервилий, тебе нечего опасаться — ты ведь старше тридцати пяти лет. — Он сделал паузу и добавил: — По крайней мере, по годам.

— Мне кажется, — заносчиво сказал Катул Цезарь, — что Квинт Сервилий может — я только говорю, может! — оказаться прав. Действительно, мы могли бы ограничиться теми людьми, которые сейчас находятся в строю, и провести дальнейшие приготовления, как наметили, — при условии, если сведения о крупном восстании подтвердятся. А они могут и не подтвердиться.

— Когда нам понадобятся солдаты, Квинт Лутаций, они должны быть готовы к сражениям и снабжены для этого всем необходимым, — раздраженно ответил Скавр. — Сейчас их уже нужно обучать. — Он повернулся к сидевшему справа Марию. — Гай Марий, сколько потребуется времени для того, чтобы превратить новобранца в хорошего солдата?

— Для того чтобы послать в битву — сто дней. Но это еще не будет хороший солдат. Таковым сделает его только первое сражение, — отозвался Марий.

— Можно ли уложиться в срок меньший, чем сто дней?

— Можно, имея хороший исходный материал и обучающих центурионов выше среднего уровня.

— В таком случае нам лучше поискать обучающих центурионов выше среднего уровня, — сурово сказал Скавр.

— Я предлагаю вернуться к более насущным делам, — напомнил Луций Цезарь. — Мы говорили о сенатском надзоре за организацией снабжения и экипировки легионов, которых у нас пока еще нет. Мне кажется, нам надо назначить несколько сенаторов на руководящие посты, и пусть каждый из них наберет свою команду — я имею в виду сенаторскую группу. Видимо, следует подбирать только таких людей, которые по той или иной причине не пригодны для участия в боях. Прошу предлагать кандидатуры.

Речь зашла о сыне старшего легата Гая Кассия, умершего в Бурдигале в плену у германцев, — Луции Кальпурнии Пизоне Цезонине. В результате неизвестной болезни, которая поражала детей летом, у него усохла левая нога, и он был признан негодным к военной службе. Он был женат на дочери Публия Рутилия Руфа, ныне находившегося в изгнании. Пизон был умен и очень страдал по поводу преждевременной смерти своего отца, а особенно из-за денег, к которым тот имел отношение. Когда он узнал, что на него возлагаются обязанности по всем военным закупкам, глаза его заблестели. Теперь он мог одновременно сослужить хорошую службу Риму и наполнить свой кошелек вместо того, чтобы пропадать в безвестности! Он уверенно улыбался, не сомневаясь в том, что успешно справится с обеими этими задачами.

— Ну а сейчас перейдем к распоряжениям и диспозиции, — сказал Луций Цезарь; он уже утомился, но не собирался заканчивать заседание, пока не будет рассмотрен последний вопрос. — Как же нам лучше всего организовать наши действия?

Согласно правилам он должен был адресовать этот вопрос непосредственно Гаю Марию. Но Луций Цезарь не был поклонником Мария и, кроме того, чувствовал, что перенесенный удар и преклонные годы сделали Мария другим человеком. К тому же Марий сегодня уже выступал и сказал свое слово. Глаза Луция Цезаря испытующе перебегали с одного лица на другое. Затем он резко повернулся к первому, кто мог бы ответить вместо Мария.

— Луций Корнелий, именуемый Суллой, я хотел бы выслушать твое мнение, — произнес старший консул, стараясь говорить как можно внятнее, потому что городской претор тоже был Луций Корнелий, но именуемый Цинной.

Неожиданно названный Сулла вздрогнул. Тем не менее он был готов к ответу:

— Если нашими врагами являются те восемь народов, которые прислали к нам депутацию, то, возможно, нам придется воевать на два фронта: на востоке, по Соляной и Валериевой дорогам, и на юге, где самнитское влияние простирается от Адриатики до Тускана в заливе Кратер. Сначала взглянем на юг: если апулийцы, луканы и венусины присоединятся к самнитам, равно как гирпины и френтаны, юг станет решающим и наиболее опасным театром военных действий. Второй театр военных действий, включающий территории к северу и востоку от Рима, можно назвать северным или центральным. В этой зоне против нас будут действовать марсы, пелигны, марруцины, вестины и пицены. Заметьте, в данный момент я не принимаю во внимание Этрурию, Умбрию и Северный Пицен.

Сулла перевел дух; он спешил, потому что все уже кристально ясно виделось его мысленному взору.

— На юге наши противники будут стараться отрезать нас от Брундизия, Тарента и Регия. В центре, или на севере, они предпримут попытку отрезать нас от Италийской Галлии, очевидно, вдоль Фламиниевой дороги, а может быть, вдоль Кассиевой. Если им это удастся, то единственным путем, связывающим нас с Италийской Галлией, станут Аврелиева дорога и дорога Эмилия Скавра до Дертоны, а далее до Плаценции.

— Сойди на ораторское место, Луций Корнелий, именуемый Суллой, — прервал его Луций Цезарь.

Сулла спустился вниз, незаметно подмигнув Марию; ему было приятно вот так украсть этот анализ у старого хозяина. То, что он вообще так поступил, имело сложные причины: это было сочетание горькой обиды за то, что сын Мария жив, а его сын умер; за то, что, когда он вернулся из Киликии, никто в палате, включая Мария, не пригласил его сделать полный доклад о его деятельности на Востоке; и мгновенное осознание того, что самим фактом своего выступления именно в этот момент он продвинулся далеко вперед. «Что ж, Гай Марий, — подумал он, — я не хотел причинять тебе боль, но так уж выходит».

— Я считаю, — продолжал Сулла с ораторского места, — что нам понадобятся на поле боя оба консула, как уже говорил Луций Юлий. Один консул направится на юг, поскольку Капуя жизненно важна для нас. Если мы потеряем Капую, то лишимся наших лучших учебных лагерей, равно как и города, прекрасно приспособленного для снабжения и обучения солдат. В Капуе, разумеется, должен находиться главный консуляр по рекрутскому набору и подготовке вместе с консулом, командующим войсками. Кто бы из консулов ни пошел на юг, ему придется сдерживать все силы, которые бросят на него самниты и их союзники. Самниты, вероятно, двинутся на запад по своим излюбленным путям, в обход Ацерры и Нолы к морским портам на южной стороне залива Кратер — Стабиям, Салерну, Помпеям и Геркулануму.

Если они захватят один из них или же все, то получат на Тусканском море преимущества гораздо большие, чем от захвата любого порта на Адриатике к северу от Брундизия. И таким образом они отрежут нас от крайнего юга.

Сулла не был великим оратором, познания в риторике он получил минимальные, и его карьера в палате продвигалась от одной войны до другой. Но это не было выступлением напоказ. Все, что от него требовалось, — это говорить откровенно.

— Северный, или центральный, театр военных действий более сложен. Нам следует полагать, что все земли между Северным Пиценом и Апулией, включая горную часть Апеннин, находятся в руках противника. Здесь сами Апеннины являются для нас главнейшим препятствием. Если мы будем держаться за Этрурию и Умбрию, то с самого начала нашей кампании следует произвести хорошее впечатление на италийское население этих регионов. Если мы этого не сделаем, Этрурия и Умбрия переметнутся к противнику, и мы потеряем наши дороги и Италийскую Галлию. Один из консулов будет командовать именно там.

— Но конечно же, нам нужен верховный командующий, — вмешался Скавр.

— Из этого ничего не выйдет, принцепс Сената. Наши собственные земли разделяют два театра военных действий, которые я описал, — твердо сказал Сулла. — Лаций длинен, он протянулся до Северной Кампании, поэтому в этой части Кампании мы с большей вероятностью можем ожидать лояльного к нам отношения. Сомневаюсь, что Южная Кампания будет к нам лояльна, если восставшие выиграют хотя бы одну битву. Это маловероятно в отношении самнитов и гирпинов. Стоит припомнить пример с Нолой. Восточнее Лация Апеннины непроходимы, к тому же там находятся Помптинские болота. Единый верховный командующий должен был бы отчаянно метаться между двумя далеко отстоящими друг от друга зонами конфликта и не смог бы соответствующим образом держать их под контролем. Да, мы будем сражаться на двух отдельных фронтах! Если не на трех. На юге, возможно, будет проходить одна кампания, поскольку Апеннины ниже всего там, где смыкаются Самний, Апулия и Кампания. Однако на северном, или центральном, театре военных действий горы настолько высоки, что здесь образуются две зоны: северная и центральная. Земли марсов, пелигнов и, возможно, марруцинов составят особый театр, отдельный от пиценов и вестинов. Я не представляю себе, как мы сможем сдерживать всех италиков, сражаясь только в центре. Вероятно, окажется необходимым направить армию в восставшую часть Пицена через Умбрию и Северный Пицен, проведя ее по адриатическому склону гор. В то же самое время мы должны продвинуться восточнее Рима в земли марсов и пелигнов.

Сулла сделал паузу. Он не мог уже ничего исправить и ненавидел себя за эту слабость. Что ощущает в эти минуты Гай Марий? Если ему не нравится то, что сказал Сулла, то сейчас самое время высказаться. И Гай Марий заговорил. Сулла напрягся.

— Пожалуйста, продолжай, Луций Корнелий, — сказал старый хозяин. — Я сам не смог бы сказать лучше.

Светлые глаза Суллы блеснули, легкая улыбка тронула уголки губ и пропала. Он пожал плечами:

— Я закончил. Но прошу учесть, что мои слова основаны на том факте, что в восстание вовлечены по крайней мере восемь италийских народов. Не думаю, что в мои обязанности входит определять, кто из консулов куда направится. Однако я хотел бы заметить, что у того, кто будет послан на северо-центральный театр действий, должно быть много клиентов в этой зоне. Если, к примеру, в Пицене будет маневрировать Гней Помпей Страбон, то там у него найдутся и база, и тысячи его клиентов. То же самое можно сказать и о Квинте Помпее Руфе, хотя и в меньшей степени, как мне известно. В Этрурии крупнейшим землевладельцем является Гай Марий, имея в этих краях тысячи клиентов, — так же, как и Цецилии Метеллы. В Умбрии главенствует Квинт Сервилий Цепион. Если эти люди свяжутся с северными и центральными регионами, это даст нам дополнительную поддержку.

Сулла склонил голову в сторону сидевшего в кресле Луция Юлия Цезаря и вернулся на свое место под одобрительный ропот. Во всяком случае, так ему представлялось. Его попросили высказать свое мнение раньше кого бы то ни было в палате. В подобной обстановке это был крупный шаг к видному положению. Невероятно! Возможно ли, что он наконец нашел свой путь?

— Мы все должны поблагодарить Луция Корнелия Суллу за его блестящее и продуманное освещение фактов, — сказал Луций Цезарь; его улыбка, адресованная Сулле, сулила и дальнейшие отличия. — Что касается меня, я согласен с ним. Но что скажет палата? Есть у кого-нибудь другие соображения?

Оказалось, что таковых нет.

Принцепс Сената Скавр хрипло прокашлялся.

— Ты должен отдать распоряжения, Луций Юлий, — сказал он. — Если это не вызовет неудовольствия отцов Сената, я хотел бы только добавить, что сам я предпочитаю оставаться в Риме.

— Я думаю, ты будешь просто необходим в Риме, когда оба его консула будут отсутствовать, — благосклонно отозвался Луций Цезарь. — Принцепс Сената окажет неоценимую помощь нашему городскому претору Луцию Корнелию, именуемому Цинной. — Он бросил взгляд на своего коллегу Лупа. — Публий Рутилий Луп, не пожелал бы ты взять на себя бремя командования на северном и центральном театре военных действий? — спросил Луций Юлий. — Как старший консул, я считаю необходимым командовать на Капуанском.

Луп, вспыхнув, поднялся.

— Я приму на себя это бремя с большим удовольствием, Луций Цезарь.

— Тогда, если у палаты не будет возражений, я возьму на себя командование в Кампании. В качестве главного легата я хочу видеть Луция Корнелия, именуемого Суллой. Командовать в самой Капуе и осуществлять надзор за всей проводимой там деятельностью будет Квинт Лутаций Катул Цезарь. Другими моими старшими легатами я назначаю Публия Лициния Красса, Тита Дидия и Сервия Сульпиция Гальбу, — объявил Луций Цезарь. — Коллега Публий Рутилий Луп, кого хочешь назначить ты?

— Гнея Помпея Страбона, Секста Юлия Цезаря, Квинта Сервилия Цепиона, а также Луция Порция Катона Лициниана, — громко сказал Луп.

Наступило тягостное молчание, которое никто из присутствующих не решался прервать. Тогда-то и подал голос Сулла.

— А как же Гай Марий? — прямо спросил он.

Луций Цезарь моргнул.

— Я должен признаться, что не выбрал Гая Мария по одной причине: если иметь в виду то, что ты говорил, Луций Сулла, то мне вполне естественным представлялось, что Гая Мария выберет мой коллега Публий Рутилий.

— Да! Я не хотел выбирать его! — сказал Луп. — Я также не хочу, чтобы он навязывался ко мне! Пусть останется в Риме вместе с немощными людьми его возраста. Он слишком стар и болен для войны.

В этот момент с места поднялся Секст Юлий Цезарь.

— Можно мне сказать, старший консул? — спросил он.

— Пожалуйста, говори, Секст Юлий.

— Я не стар, — хрипло произнес Секст Цезарь, — но болен, и об этом знают все в палате. У меня одышка. В молодые годы у меня был изрядный военный опыт, главным образом в Африке с Гаем Марием и в Галлии против германцев. Я также был при Аравсионе, где мое нездоровье спасло мне жизнь. Однако с приходом зимы я могу пригодиться в Апеннинской кампании. Я не молод, у меня слабая грудь, но я, разумеется, смогу нести службу. Я — римлянин из славной семьи. Никто из нас пока не упомянул кавалерию, а нам нужны конные войска. Я просил бы палату временно освободить меня от командования в горах, а вместо этого разрешить собрать флот и привести привычную к холодным горам кавалерию из Нумидии, Заальпийской Галлии и Фракии. Я мог бы также вербовать проживающих там римских граждан в нашу пехоту. С этим делом я бы справился. А после возвращения я буду счастлив принять любой командный пост, который вы решите мне доверить. — Он прокашлялся, задыхаясь. — Я прошу палату передать мое место легата Гаю Марию.

— Эй, свояки! — выкрикнул, вскакивая, Луп. — Я так не буду работать, Секст Юлий, так не годится! Слушая тебя в течение многих лет, я подумал, что ты будешь для меня самой подходящей поддержкой. Все приходят и уходят в свое время. Послушай, я тоже так умею! — И Луп шумно задышал.

— Тебе, может быть, надоело слушать мою одышку, Публий Луп. Но меня ты вовсе не слушал, — мягко сказал Секст Цезарь. — Я не делаю шума, когда вдыхаю. Я издаю шум, лишь когда выдыхаю.

— Для меня не имеет значения, когда ты производишь свои несчастные шумы, — закричал Луп. — Ты не должен уклоняться от службы со мной! И тем более я не должен брать на твое место Гая Мария!

— Одну минуту, погодите! — вмешался принцепс Сената Скавр, вставая. — Я хочу кое-что сказать по этому вопросу. — Он посмотрел на Лупа почти с таким же выражением лица, какое было у него, когда Варий обвинил его в измене. — Ты не из тех, кто мне по сердцу, Публий Луп! И меня глубоко огорчает, что ты носишь то же имя, что и мой дорогой друг Публий Рутилий, именуемый Руфом. Что ж, может быть, вы и родственники, но между вами нет никакого сходства. Рыжий Руф был украшением этой палаты, и мы грустим и сожалеем о нем. Волчина Луп — одна из зловреднейших язв нашей уважаемой палаты, к великому моему сожалению!

— Ты оскорбляешь меня! — Луп задохнулся. — Как ты можешь? Я — консул!

— А я — принцепс Сената, Публий Человек-Волк, и считаю, что в моем возрасте я уже доказал, что могу делать, что хочу, поскольку, когда я делаю что-либо, я всем сердцем стремлюсь к добру и к соблюдению интересов Рима! А теперь, жалкий, ничтожный червь, сядь на место и не высовывай голову. Потому что я не считаю, что эта часть твоего организма достаточно хорошо прикреплена к шее! Кем ты себя вообразил? Ты сидишь здесь на особом кресле только потому, что у тебя есть деньги подкупить выборщиков!

Красный от гнева, Луп попытался было открыть рот.

— Не делай этого, Луп! — прорычал Скавр. — Сиди тихо!

Затем Скавр повернулся к Гаю Марию, который выпрямился на своей скамье; никто не мог бы даже предположить, что чувствовал старый воин, когда его имя обошли.

— Вот перед вами великий человек, — сказал Скавр. — Одни боги знают, сколько раз за мою жизнь я ругал и проклинал его! Только боги знают, сколько раз я желал, чтобы его никогда не было! Только боги знают, сколько раз за мою жизнь я был его злейшим врагом! Но время бежит все быстрее и быстрее, и нить моей жизни становится все более тонкой и непрочной. И я обнаружил, что чувствую привязанность ко все меньшему числу людей. Это связано не только с возрастающим ощущением близости смерти и угасанием жизни. Это и результат большого опыта, а опыт безошибочно подсказывает мне, кого стоит вспомнить с привязанностью и любовью, а кого — нет. Я почти позабыл тех, кого любил когда-то, но не могу забыть тех, кого когда-то ненавидел.

Прекрасно зная, что Марий сейчас смотрит на него и глаза его блестят, Скавр намеренно не поворачивался назад. Он знал, что если сделает это, то рассмеется. А эта проникновенная речь должна была прозвучать от всей его души, от всего сердца. Ох уж это его чувство юмора — не привело бы оно опять к обиде!

— Гай Марий и я всегда оказывались вместе, — произнес он, в упор глядя на обозленного Лупа. — Я и он сидели в этой палате бок о бок еще задолго до того, как ты, Человек-Волк, надел свою взрослую тогу. Мы боролись и скандалили, таскали и толкали друг друга. Но мы также вместе сражались против врагов Республики. Мы видели трупы тех, кто хотел разрушить Рим. Мы стояли тогда плечом к плечу. Мы смеялись и плакали вместе. Я повторяю: перед вами — великий человек. Великий римлянин!

Скавр спустился и стал перед дверьми.

— Как Гай Марий, как Луций Юлий, как Луций Корнелий Сулла, я теперь убежден, что нам предстоит ужасная война. Еще вчера я не был в этом уверен. В чем причина перемены? Одним богам известно. Когда установленный порядок вещей говорит нам, что дела складываются определенным образом потому, что так они и шли в течение долгого времени, нам трудно изменить свои ощущения, и они затемняют наш разум. Но затем в малейшую долю времени пелена спадает с наших глаз, и мы начинаем видеть все ясно. Так случилось и со мной сегодня. И с Гаем Марием тоже. Возможно, это произошло и со многими из нас, сидящими в палате. Сделались видимыми тысячи мелких знаков, которых мы не замечали вчера. Я решил остаться в Риме, поскольку знаю, что буду более всего полезен внутри его главного политического органа. Но это не было бы верно для Гая Мария. Если бы вы — как и я! — были не согласны с ним гораздо чаще, чем соглашались, или же — как Секст Юлий! — были связаны с ним родственными отношениями, вам пришлось бы признать — как признаю сейчас я! — в Гае Марии исключительный военный талант. Его опыт в этой области значительно богаче, чем у нас всех, вместе взятых. Будь Гаю Марию сейчас девяносто лет, перенеси он три удара — я точно так же стоял бы здесь и говорил бы то же самое, что говорю сейчас. Мы должны использовать его там, где он проявил себя во всем блеске, — на войне! Сдержите вашу нетерпимость, отцы Сената! Гай Марий находится в том же возрасте, что и я, и единственный удар, который он перенес, случился с ним десять лет назад. Как ваш принцепс Сената, я твердо заявляю вам, что Гай Марий может служить старшим легатом при Публии Лупе и найти своим многочисленным талантам достойное применение.

Никто ничего не сказал в ответ. Все затаили дыхание, даже Секст Цезарь. Скавр сел между Марием и Катулом Цезарем. Луций Цезарь взглянул на эту троицу, затем прошел вдоль того же ряда к дверям, возле которых сидел Сулла. Их глаза встретились. Луций Цезарь почувствовал, как часто забилось его сердце. О чем говорили глаза Суллы? Столь многих вещей невозможно передать словами.

— Публий Рутилий Луп, я предоставляю тебе возможность добровольно принять Гая Мария в качестве твоего старшего легата. Если ты откажешься, я поставлю вопрос перед палатой о разделении между вами власти.

— Хорошо, хорошо! — крикнул Луп. — Но не единственным моим старшим легатом! Пусть он разделит этот пост с Квинтом Сервилием Цепионом!

Марий закинул голову и захохотал:

— Дело сделано! Октябрьского Коня запрягли вместе с клячей!

* * *

Юлия ждала Мария с тем беспокойством, с которым только может ждать политика его преданная жена. Мария всегда восхищало, как она интуитивно чувствовала, что в Сенате собираются обсуждать что-то ужасное. Он, по правде говоря, ничего не подозревал, отправляясь сегодня в Гостилиеву курию. Но она — она знала!

— Это война? — спросила Юлия.

— Да.

— Очень плохо? Только марсы или другие тоже?

— Я сказал бы, половина италийских союзников, но, возможно, еще многие присоединятся к мятежу. Мне следовало это предвидеть! Но Скавр был прав. Эмоции заслоняют факты. Друз — вот кто все знал. О, если бы только он был жив, Юлия! Если бы он был жив, италики получили бы свое гражданство. И нам не предстояла бы война.

— Марк Ливий умер потому, что существуют люди, которые не хотят вообще допустить, чтобы италики получили гражданство.

— Да, ты права. Разумеется, ты права. — Он переменил тему. — Как ты думаешь, нашего повара не хватит апоплексический удар, если мы попросим его приготовить завтра роскошный обед для кучи народу?

— Я бы сказала, что он придет в неистовый экстаз. Он все время жалуется, что мы мало развлекаемся.

— Хорошо! Потому что я пригласил целую трибу пообедать у нас завтра.

— Почему, Гай Марий?

Он покачал головой и нахмурился.

— Хотя бы потому, что у меня странное ощущение, что это будет последний раз для многих из нас, mea vita, meum mel. Я люблю тебя, Юлия.

— Я тебя тоже, — серьезно сказала она. — Так кто же придет на обед?

— Квинт Муций Сцевола, который, надеюсь, будет тестем нашего мальчика, Марк Эмилий Скавр, Луций Корнелий Сулла, Секст Юлий Цезарь, Гай Юлий Цезарь и Луций Юлий Цезарь.

Юлия встревожилась:

— И жены тоже?

— Да, жены тоже.

— О, дорогой!

— В чем дело?

— Жена Скавра, Далматика! И Луций Корнелий!

— О, это случилось много лет назад, — сказал Марий пренебрежительно. — Мы разместим мужчин на ложах в строгом соответствии с их рангом, а затем ты рассадишь женщин там, где они наделают меньше всего вреда. Как ты на это смотришь?

— Ладно, хорошо, — ответила Юлия, все еще полная сомнений. — Я посадила бы Далматику и Аврелию напротив Луция и Секста Юлия, Элию и Лицинию напротив lectus medius, Клавдия и я будем сидеть лицом к Гаю Юлию и Луцию Корнелию. — Она хихикнула. — Я не думаю, что Луций Корнелий переспал с Клавдией!

Марий непроизвольно задвигал бровями:

— Ты хочешь сказать, что он все же переспал с Аврелией?

— Нет! Честное слово, ты порой бываешь невыносим!

— А временами — ты, — парировал Марий. — В конце концов, куда ты собираешься приткнуть нашего сына? Ты же знаешь, ему уже исполнилось девятнадцать!

Юлия нашла место для Мария-младшего на lectus imus в изножье — самое низшее место, которое можно занять на нем. Но Марий-младший был не в обиде: другое низшее место занял городской претор, его дядя Гай Юлий, а за ним — еще один городской претор, его дядя Луций Корнелий. Остальные мужчины были консулярами, во главе с его отцом, который занимал на два консульских поста больше, чем остальные, вместе взятые. Марию-младшему было приятно это сознавать. Но как обойти в славе отца? Единственным путем было бы стать консулом в самом юном возрасте, еще раньше, чем Сципион Африканский или Сципион Эмилиан.

Марий-младший знал, что ему предстоит брак с дочерью Сцеволы. Он еще не встречался с Муцией, потому что она была слишком молода, чтобы появляться на обедах, однако слышал, что она очень хороша собой. И неудивительно: ее мать, Лициния, все еще была очень красивой женщиной. Она теперь была замужем за Метеллом Целером, сыном Метелла Балеарика, рожденным в результате адюльтера. У маленькой Муции теперь было два сводных брата — Цецилии Метеллы. Сцевола женился на другой Лицинии, менее красивой. Именно эта Лициния должна была прийти с ним на обед и прекрасно провести время.

Впрочем, вот как описал этот обед Луций Корнелий Сулла в письме к Публию Рутилию Руфу в Смирну:

Я считал, что это ужасная затея. Тем, что она не оказалась совершенно кошмарным бедствием, мы были полностью обязаны Юлии, которая расположила всех мужчин в строгом соответствии с протоколом, а женщин — там, где они не могли попасть в неприятное положение. В результате все, что я разглядел у Аврелии и жены Скавра Далматики, — это их спины.

Я знаю, что Скавр тоже пишет тебе, потому что наши письма идут с одним и тем же курьером, так что не буду ни повторять новости о нашей неизбежной войне с италиками, ни пересказывать речь Скавра, произнесенную им в палате, где он восхвалял Гая Мария, — я почти уверен, что Скавр выслал тебе ее копию! Скажу только, что счел действия Лупа позорными и не мог сидеть и молчать, когда понял, что Луп не собирается воспользоваться услугами старого хозяина. Какая досада, что такой осел, как Луп, — осел, а вовсе не волк! — будет командовать на целом театре военных действий, в то время как Гай Марий поставлен на подчиненную должность. Что больше всего меня интригует, так это вежливость, с которой Гай Марий принял известие о том, что ему придется разделить пост старшего легата с Цепионом. Интересно, что арпинская лиса готовит для этого разборчивого осла? Думаю, что-нибудь очень неприятное.

Однако я отвлекся от обеда. Мы со Скавром договорились разделить темы, которых каждый из нас коснется в своем письме. Мне досталась вся болтовня. Скавр самый большой сплетник из всех, кого я знаю, исключая тебя, Публий Рутилий. Сцевола был приглашен, потому что Гай Марий занят устройством брака своего сына с дочерью Сцеволы от первой из его двух Лициний. Муции (которую назвали Муцией Терцией — для того, чтобы отличать от других двух Муций, старших дочерей Сцеволы Авгура) теперь около тринадцати лет. Мне жаль эту девочку. Марий-младший — не из тех людей, которые мне нравятся. Высокомерный, тщеславный, честолюбивый щенок. Каждый, кому придется в дальнейшем иметь с ним дело, получит кучу неприятностей. Он вовсе не из того теста, что был мой дорогой умерший сын.

Публий Рутилий, для меня, мало вкусившего семейной жизни (и в детстве, и потом), сын был существом бесконечно дорогим. С первого момента, когда я увидел этого смеющегося голого малыша в детской, я полюбил его всем сердцем. Он был для меня самим совершенством. Что бы я ни делал, для него это казалось чудом. Во время моего путешествия на Восток он в полной мере проявил свой энтузиазм. Здесь не имело значения то, что он не мог дать мне совет или выразить мнение, которое я мог бы услышать от взрослого человека, ровесника. Но он всегда понимал меня. Он был близок мне по духу. А потом он умер. Так внезапно, так неожиданно! Если бы только было время, говорил я себе, если бы я только мог подготовиться… Но как может отец подготовиться к смерти сына?

С тех пор как он умер, старый мой друг, жизнь для меня сделалась серой. Мне кажется безразличным все, чем я занимаюсь. Прошел уже почти год, и я в какой-то степени, думается, научился смиряться с его отсутствием. Но полностью я не смогу справиться с этим — никогда. Я потерял часть своей внутренней сути, там возникла пустота, и ее нечем заполнить. Я совершенно не могу, например, говорить о нем. Я скрываю его имя, как будто его никогда не существовало. Боль слишком велика и непереносима. Когда я пишу о нем сейчас, я плачу.

Но я даже и не собирался писать о моем мальчике. Я взялся за перо, чтобы описать этот несносный обед! Однако мысли о сыне были вызваны тем, что там была она. Маленькая Цецилия Метелла Далматика, жена Скавра. Полагаю, что ей сейчас лет двадцать восемь или около того. Она вышла за Скавра в семнадцать лет — в начале того года, когда мы разбили кимбров, как мне помнится. У нее сейчас дочь десяти лет и сын примерно пяти лет. Оба, без тени сомнения, дети Скавра, поскольку я видел этих бедняжек так же отчетливо, как одно из поместий Катона Цензора. Скавр уже говорил, что собирается отдать дочь за большого друга Сцеволы Авгура, Мания Ацилия Глабриона. Хотя они были консулярами уже достаточно давно, чтобы избегать возможности запятнать себя связью с «новым человеком», думаю, главной приманкой здесь является не их родословная. Скорее всего, это семейное богатство, почти утерянное Сервилиями Цепионами. Но мне безразличны Ацилии Глабрионы, даже если прадедушка этого Мания Ацилия Глабриона был на стороне Гая Гракха. Как и остальные сторонники Гая Гракха, он умер за это! Ну ладно, хватит сплетен, не так ли? Или тебе недостаточно? Ламия тебя тогда побери!

Красивая женщина, эта Далматика. Как она околдовала меня, когда в первый раз я стал добиваться звания претора! Ты помнишь? С удивлением я осознал, что это было почти десять лет назад. Я разменял пятый десяток. Публий Рутилий, и не стал к консульскому посту ближе, как мне кажется, чем был в дни Субуры. Было искушение поразмышлять, что сделал с нею Скавр в результате всего этого идиотизма, имевшего место девять лет назад. Но она хорошо все скрывает. Единственное, чего я дождался от нее, когда мы встретились, — так это холодного приветствия и ледяной улыбки. Она избегала смотреть мне в глаза. Я не осуждаю ее за это. Она была напугана тем, что Скавр может посчитать ее поведение постыдным, и поступала соответственно. Разумеется, он не смог бы высказать ей ничего, кроме одобрения, потому что сразу же, едва поздоровавшись, она уселась на свое место спиной ко мне и ни разу не обернулась. Чего я не могу сказать о нашей дражайшей Аврелии, которая довела нас до головокружения тем, как вертелась и крутилась. Она снова счастлива, потому что ее Гай Юлий вскоре отправляется в новую экспедицию. Его будет сопровождать брат, Секст Юлий, с заданием найти для Рима кавалерию в Африке и в глубине Галлии.

Я не злой человек, хотя и пользуюсь такой репутацией — и в большой степени заслуженно. Мы оба очень хорошо знаем эту женщину, и я не могу тебе сообщить о ней ничего, что могло бы тебя удивить. Несомненно, между нею и ее супругом существует любовь, но эту любовь нельзя назвать ни счастливой, ни спокойной. Он стесняет ее свободу, а она негодует. Узнав о том, что он снова уезжает по крайней мере на несколько месяцев, она была оживлена, смешлива и весь вечер находилась в приподнятом настроении. Это не ускользнуло от внимания Гая Юлия, моего соседа по пиршественному ложу! Потому что, если Аврелия оживилась, все мужчины приходят в состояние оцепенения. Елена Троянская в подметки ей не годится. Вообрази себе принцепса Сената, ведущего себя как глупый подросток! О Сцеволе и даже о Гае Марии нечего и говорить. Таким уж воздействием она обладает. Среди других женщин не было дурнушек, некоторые были просто красивы. Но даже Юлия и Далматика не могли бы состязаться с ней — факт, который Гай Юлий сразу же отметил. Могу предсказать, что, когда они возвратятся домой, будет еще один скандал.

Да, в самом деле, это был странный обед, все чувствовали себя неловко. И потом, ты спросишь, зачем он был устроен? Я не вполне уверен, но у меня создалось впечатление, что у Гая Мария было какое-то предчувствие.

Возможно, предчувствие того, что мы никогда больше не встретимся в подобных обстоятельствах. Он говорил об этом с печалью, сожалея, что компания наша не полна без тебя. Он с печалью говорил о себе и о Скавре. И даже, это поразило меня, о Марии-младшем! Что касается меня, то я, кажется, унаследовал большую долю этой печали. Хотя мы с Марием постепенно отдалились после смерти Юлиллы, я никак не могу понять этого в нем. Мы знаем, что эту войну будет очень трудно выиграть, и мне стало ясно, что Гай Марий и я будем работать вместе в прежнем согласии. Единственным заключением, к которому я пришел логическим путем, было то, что он боится за себя. Боится, что не переживет этой войны. И боится того, что без массивной колонны его присутствия все мы пострадаем.

Согласно моей договоренности со Скавром, я ничего не буду писать о надвигающейся войне. Однако я могу предложить тебе один маленький фрагмент, которого не знает Скавр. Недавно меня посетил Луций Кальпурний Пизон Цезонин, посланный организовать поставку вооружения и припасов для наших новых легионов. Не он ли женат на твоей дочери? Да, чем больше я задумываюсь об этом, тем более убеждаюсь, что это так. Во всяком случае, он рассказал интересную историю. Очень жаль, конечно, что Апеннины совершенно отрезают нас от Италийской Галлии, особенно в ее адриатической части. Мы вовремя преобразовали Италийскую Галлию в провинцию и послали туда наместника, исполняющего обязанности на регулярной основе, а также другого наместника в Заальпийскую Галлию. Для задач, связанных с этой войной, мы направили человека, который должен править обеими Галлиями, но поместили его в Италийской Галлии — это консуляр Гай Целий Кальд. Квинт Серторий — его квестор. Это очень обнадеживающее назначение. В нем есть поразительная военная жилка Мариев. Я убежден в этом, потому что Серторий в родстве с Мариями по материнской линии. И вдобавок он сабинянин.

Но я уклонился от нити своего рассказа. Пизон Цезонин предпринял короткую поездку на север, чтобы заказать оружие и доспехи для Рима. Он начал с привычных городов, Популония и Пиз. Но там он услышал рассказы о новых городках литейщиков на востоке Италийской Галлии, работающих на компанию, базирующуюся в Плаценции. Он отправился в Плаценцию. И ничего не нашел. Нет, компанию-то он нашел, но там все держали язык за зубами; они оказались более скрытными, чем ты можешь себе вообразить. Тогда он поехал на восток, к Патавии и Аквилее, и обнаружил, что все эти городки литейщиков делают оружие и доспехи для италийских союзников по исключительному договору уже почти десять лет! С кузнецами заключен был исключительный договор, им прилично платили, а они — изготовляли! Хотя сталеплавильни все были в частных руках, сами городки были построены землевладельцем, который обладал всем, кроме самого дела. И землевладелец этот, по словам местных жителей, — римский сенатор! И вдобавок, для еще большего затемнения дела, оказалось, что кузнецы считают, будто делают оружие для Рима, и что человек, подписавший с ними договор, был римский praefectus fabrum!

Когда Пизон Цезонин заставил их дать описание этого таинственного человека, они обрисовали внешность ни кого иного, как Квинта Поппедия Силона, марса.

Но теперь интересно, как Силон нашел, куда обратиться, когда мы к Риме ничего не знали об этой восточной сталелитейной промышленности? И мне в голову пришло забавное объяснение, только его трудно доказать, поэтому я не сообщил его Пизону Цезонину. Квинт Сервилий Цепион жил вместе с Марком Ливием Друзом в течение нескольких лет, пока его жена не сбежала с Марком Катоном Салонианом. Теперь вернемся к тому времени, когда я собирал голоса, впервые пытаясь стать претором. Цепион тогда уехал в дальнее путешествие. Ты в предыдущих письмах уверял меня, что золото Толозы больше не находится в Смирне, что Цепион появился в Смирне во время той самой отлучки из Рима и перевез его, к большому огорчению местных банкиров. Тогда Силон стал часто бывать в этом доме. И завязал значительно более дружеские отношения с Друзом, чем те, что были у Друза с Цепионом. Что, если он услышал о том, как Цепион употребил часть этих денег, вложив их в создание сталелитейных городков в восточной части Италийской Галлии? Силон мог тогда опередить Рим, связав договором эти новые городки, чтобы они делали оружие и доспехи для его собственного народа прежде, чем кому-то в регионе понадобятся заказчики.

Я догадался, что Цепион и есть тот римский сенатор и землевладелец и что компания в Плаценции принадлежит ему. Однако я сомневаюсь, что смогу доказать это, Публий Рутилий. Во всяком случае, Пизон Цезонин оказал давление на этих сталелитейщиков, в результате чего они не будут делать оружие для италиков, а вместо этого станут поставлять его нам.

Рим готовится к войне. Но никто не может чувствовать себя непринужденно, воюя в Италии, в том числе и противник, как мне кажется. Они могли бы выступить против нас еще три месяца назад, по донесениям моей разведки. О, забыл сказать тебе, что сейчас я занят созданием разведывательной сети и готов поклясться, что если не этим, то другим путем наша осведомленность об их передвижениях превзойдет их знания о наших.

Эта часть моего письма, кстати, несколько более поздняя по времени, чем первая. Курьер Скавра еще не отправился в путь.

На данный момент мы обезопасили Этрурию и Умбрию. Там, конечно, есть недовольные, но они не могут собрать достаточную ударную силу, чтобы отколоться от нас. И это главным образом благодаря экономике латифундий. Гай Марий появляется везде, вербуя и усмиряя население, — и, нужно отдать должное Цепиону, он также очень активен в Умбрии.

Отцы Сената все еще плавали в своем уютном старом садке, а моя разведка уже обнаружила, что у италиков примерно двадцать легионов обучены и вооружены. Поскольку у меня имелись доказательства, подтверждающие мою точку зрения, им пришлось мне поверить. А у нас всего шесть легионов! К счастью, мы имеем оружия и доспехов по меньшей мере еще на десять легионов, благодаря тем бережливым людям, которых мы посылаем собирать на полях сражений вещи убитых, как наших, так и вражеских. Пригодились и доспехи пленных. Все это собрано в Капуе на складах. Но как нам теперь за то время, которое у нас осталось, набрать и обучить новые войска? Этого не знает никто.

Я должен сообщить тебе, что в конце февраля в палате было решено примерно наказать жителей Аскула — так, как это было сделано в Нуманции. Поэтому там открывается северный, или центральный, театр военных действий. Командование на севере поручено Помпею Страбону. Ему и намечена эта цель — Аскул. И он, как говорят, будет готов выступить к маю. Сейчас еще ранняя весна, но в этом году наш медлительный великий понтифик решил добавить лишние двадцать дней к концу февраля, и посему дата этой последней части моего письма — все еще март. Между прочим, я сейчас пишу в одиночку — Скавр говорит, что у него нет времени. Как будто у меня оно есть! Однако, Публий Рутилий, для меня это не лишнее бремя. Много раз в прошлом ты находил время написать мне. Я отплачиваю тебе не большим, чем ты сделал для меня…

Луп относится к тем начальникам, которые не делают ничего, что они считают ниже своего достоинства. Поэтому, когда было решено, что он и Луций Цезарь поделят между собой легионы ветеранов Тита Дидия и каждый получит также по легиону новобранцев. Луп не взял на себя труда покинуть Карсиолы (где он расположил свой штаб центральной кампании) и отправиться в Капую, чтобы принять свою половину войск. Он послал вместо себя Помпея Страбона. Ему не нравится Помпей Страбон — а кому он, честно говоря, нравится?

Однако Помпей Страбон ему отплатил! Собрав два легиона ветеранов и один легион новичков из Капуи, он отправился не куда-нибудь, а в Рим. Луп приказывал ему со свежим легионом идти на север к Пицену, а два легиона ветеранов доставить ему, Лупу, в Карсиолы. Так вот, Скавр целую неделю смеялся над тем, что сделал Страбон. Он послал легион новобранцев под командованием Гая Перперны в Карсиолы Лупу, в то время как сам с двумя ветеранскими легионами поспешил на север по Фламиниевой дороге! Он сделал не только это. Когда Катул Цезарь прибыл в Капую, чтобы занять свой пост, то обнаружил, что Помпей Страбон также покопался на складах оружия и доспехов и извлек оттуда достаточное их количество, чтобы экипировать четыре легиона! Скавр все еще смеется. Однако мне не до смеха. Что мы сейчас можем с этим поделать? Ничего. В Помпее Страбоне слишком много от галлов.

Когда Луп сообразил, как ловко его надули, он потребовал, чтобы Луций Цезарь отдал ему один из двух своих ветеранских легионов! Естественно, Луций Цезарь ответил отказом, заявив, что если Луп не может контролировать своих собственных легатов, то ему лучше не ходить плакаться по этому поводу к старшему консулу. К несчастью, Луп вымещает обиду на Марии и Цепионе, заставляя их производить набор и обучение с удвоенной энергией. Сам он сидит в Карсиолах и дуется.

Целий и Серторий в Италийской Галлии сворачивают горы, чтобы доставить оружие, доспехи и войска, и каждая кузница и сталелитейня на римских территориях, где бы они ни находились, занята по горло. Поэтому я полагаю, что в действительности не имеет большого значения то, что сталелитейные городки Цепиона работали на италиков все эти годы. Не нужно особой сообразительности, чтобы обнаружить, что работа идет для них. Теперь они работают для нас столько, сколько могут.

До мая мы должны получить шестнадцать легионов. Это означает, что мы должны создать десять легионов в придачу к тем, что имеем сейчас. О, мы сделаем это! Чем всегда отличался Рим, так это умением завершать свое дело, когда обстоятельства складываются не в его пользу. Добровольцы приходят отовсюду и из всех слоев, и люди, обладающие латинскими правами, доказали, что могут быть поддержкой для нас. Из-за спешки мы не делаем различия между римскими и латинскими добровольцами. Тем самым я хочу сказать, что в этой войне не будет ауксилариев. Все они будут рассматриваться как римские легионы.

Мы с Луцием Юлием Цезарем выезжаем в Кампанию в начале апреля, примерно дней через восемь. Квинт Лутаций Катул Цезарь уже находится на посту коменданта Капуи и, по моему мнению, справляется со своей работой хорошо. Я в глубине души доволен, что он не будет командовать никакой армией. Наш легион рекрутов разделится на две части по пять когорт каждая — Луций Цезарь и я думаем, что они понадобятся в качестве гарнизонов для Нолы и Эзернии. Войска смогут выполнять эту задачу, им не нужно завоевывать венец. Эзерния — это настоящий аванпост на вражеской территории, но она остается лояльной к нам, и нам это известно. Сципион Азиаген и Луций Ацилий — оба младшие легаты (и оба не самых лучших качеств) — сразу берут пять когорт в Эзернию. Претор Луций Постумий забирает другие пять когорт в Нолу. Что касается Постумия, то это твердый человек. Мне он нравится. Ты скажешь, что это потому, что он не из Альбинов.

Ну вот, дорогой Публий Рутилий, на данный момент это все. Курьер Скавра уже стучит в мою дверь. Когда будет возможность, я напишу еще, но, боюсь, нам придется поддерживать обмен новостями через наших женщин. Юлия обещала, что будет писать часто.

Сулла со вздохом отложил перо. Письмо получилось длинным, но он испытал что-то вроде катарсиса. Это стоило затраченных усилий, даже если пришлось пожертвовать сном. Он знал, что тот, кому он пишет, никогда этого не забудет, хотя и считал, что только в письме способен выразить такие вещи, которые никогда не смог бы сказать Публию Рутилию лично. Это, разумеется, потому, что Публий Рутилий Руф был слишком далеко, чтобы представлять какую-либо опасность.

Однако Сулла ни словом не упомянул о своем внезапном возвышении в Сенате при поддержке Луция Юлия Цезаря. Оно было слишком ново и слишком тонко сбалансировано, чтобы искушать судьбу и говорить о нем как о свершившемся факте. Всего лишь случай, Сулла был в этом уверен. Недолюбливая Гая Мария, Луций Цезарь искал кого-нибудь другого, чтобы задать свой вопрос. По правилам он должен был спросить Тита Дидия, или Публия Красса, или какого-нибудь другого триумфатора. Но взгляд его остановился на Сулле, и он решил, что ответить должен Сулла. Разумеется, он не ожидал от него такого понимания ситуации, но, получив ответ, Луций Цезарь поступил вполне логично: он выделил Суллу в качестве эксперта в Сенате. Консультации с Марием или Крассом не пошли бы ему на пользу — он выглядел бы как новичок, постоянно спрашивающий совета у старых полководцев. Спросив же бывшего «никем» Суллу, он проявил свой гений. Теперь Луций Цезарь мог заявлять, что он «открыл» Суллу. А когда он опирался на Суллу, это выглядело как покровительство с его стороны.

В данный момент Сулла был доволен таким положением вещей. Пока он будет вести себя мило и почтительно с Луцием Цезарем, он сможет получать командование и работу, в которой нуждается, чтобы затмить своего «покровителя». Сулла быстро разглядел в нем склонность к болезненному пессимизму и понял, что он вовсе не настолько компетентен, как казалось сначала. Когда они в начале апреля вдвоем отправились в Кампанию, Сулла предоставил Луцию Цезарю принятие всех военных решений и диспозиций, а сам с достойным похвалы рвением и энергией занялся набором и обучением новых легионов. Среди центурионов в двух ветеранских легионах было много людей, служивших ранее под командованием Суллы, и еще больше их оказалось среди вновь набираемых центурионов, которых включали в списки для обучения новых легионов. Их мнения распространялись повсюду, и репутация Суллы неуклонно повышалась. Теперь ему требовалось только, чтобы Луций Цезарь сделал несколько ошибок или же настолько застрял на одном участке текущей кампании, что не осталось бы другого выхода, как только предоставить Сулле свободу командования. Сулла был абсолютно готов к действиям; когда выпадет его шанс, он не должен будет допустить ни одной ошибки.

* * *

Подготовившись лучше других военачальников, Помпей Страбон вооружил два новых легиона, набрав их в своих обширных владениях в Северном Пицене, и взял для них центурионов из двух украденных им ветеранских легионов. Ему удалось привести свои новые войска в приличное состояние за пятьдесят дней. Во второй неделе апреля он выступил из Цингула с четырьмя легионами — двумя ветеранскими и двумя свежими. Это было хорошее соотношение. Хотя военная карьера Помпея Страбона не была особенно блестящей, он обладал необходимым опытом командования и успел создать себе репутацию весьма жесткого человека.

Инцидент, произошедший с Помпеем, когда он в возрасте тридцати лет был квестором на Сардинии, к сожалению, способствовал его изоляции и презрительному отношению к нему коллег по Сенату. Помпей Страбон написал с Сардинии в Сенат, требуя полномочий, чтобы сместить своего начальника, наместника Тита Анния Абуция, и предъявить ему обвинение после возвращения в Рим. Сенат под руководством Скавра отреагировал на письмо претора Гая Меммия, который включил в него копию речи Скавра, где тот назвал Помпея Страбона ядовитым грибом, полным ничтожеством, тупицей, плохо воспитанным самодовольным идиотом и беспородным животным. Что касается Помпея Страбона, то он поступил правильно, подав на своего начальника в суд. Для Скавра же и других предводителей палаты то, что сделал Помпей Страбон, выглядело совершенно непростительным поступком. Еще никто и никогда не обвинял своего начальника! И, обвинив своего начальника, никто не настаивал, чтобы ему поручили государственное обвинение! Тогда Луций Марций Филипп высмеял отсутствующего Помпея Страбона, предложив, чтобы Сенат выдвинул другого косоглазого обвинителя в суде, перед которым должен был предстать Тит Абуций, и назвал Цезаря Страбона.

В жилах Помпея Страбона отчасти текла кровь кельтских царей, вопреки его заверениям о том, что он чистокровный римлянин. Главным аргументом в защиту своего римского происхождения он выдвигал название своей трибы, Клустимина, — это было довольно древнее племя, обитавшее в восточной части долины Тибра. Однако мало кто из знатных римлян хотя бы на минуту усомнился в том, что Помпеи находились в Пицене задолго до момента завоевания его Римом. Триба, созданная для новых пиценских граждан, называлась Велина, и большинство клиентов, которые жили на землях Помпеев в Северном Пицене и Восточной Умбрии, были именно из трибы Велина. Среди знатных римлян считалось, что Помпеи были пиценами, что они владели клиентами задолго до установления римского влияния в этой области и попросту купили себе членство в более престижной трибе, чем Велина. В Пицене поселилось много галлов после их неудачного вторжения в Центральную Италию и Рим под водительством царя Бренна — триста лет назад. А поскольку внешне Помпеи совершенно были похожи на кельтов, видные люди в Риме считали их галлами. Так это или не так, но семьдесят лет назад один из Помпеев предпринял неизбежное путешествие на юг по Фламиниевой дороге до Рима и двадцать лет спустя, беззастенчиво подкупив выборщиков, сделался консулом. Сначала этот Помпей — к которому по родству ближе Квинт Помпей Руф, нежели Помпей Страбон, — оказался в ссоре с великим Метеллом Македоником, но они уладили свои разногласия и в конечном счете разделили консульские полномочия. Таким образом, Помпеи вступили на свою римскую дорогу.

Первым Помпеем из ветви Страбона, который проделал свой путь на юг, был его отец, который обеспечил себе место в Сенате и женился не на ком-нибудь, а на дочери знаменитого сатирика, писавшего по-латински, Гая Луцилия. Луцилии были из Кампании, уже в течение многих поколений обладали римским гражданством, а также большим богатством. Кроме того, в их семье имелись консулы. Временные трудности с наличными превратили Помпея Страбона-отца в желательного жениха — особенно если соединить крайнюю непривлекательность Луцилии с финансовыми проблемами Луцилиев. К несчастью, Помпей Страбон-отец умер, не успев получить пост старшего магистрата; но до этого печального события Луцилия произвела на свет маленького косоглазого Гнея Помпея, тут же именованного Страбоном. Она родила еще одного мальчика, названного Секстом, намного моложе Помпея Страбона и много хуже «качеством». Так что именно Помпей Страбон воплотил в себе мечты семьи о грядущих великих деяниях.

Страбон по натуре был не любителем науки, хотя воспитывался в Риме и обучался у превосходных учителей. Познакомившись с великими греческими идеями и идеалами, юный Помпей Страбон отбросил их как пустую болтовню из-за их непрактичности.

Его привлекали военачальники и международные проходимцы, которых в изобилии отмечала римская история. Он служил в качестве контубернала при многих командующих и не снискал популярности у своих ровесников — таких, как Луций Цезарь, Секст Цезарь, его второсортный кузен Помпей Руф, Катон Лициниан, Луций Корнелий Цинна. Для них Страбон был лишь мишенью для насмешек — из-за его ужасно скошенных глаз, а также из-за того, что от рождения он был неуклюж и в нем полностью отсутствовал римский блеск. Первые дни Страбона в армии были несчастливыми, и его служба в качестве военного трибуна — вряд ли более удачной. Никто не любил Помпея Страбона!

Все это позже ему пришлось рассказать своему сыну, ярому стороннику своего отца. Этот сын (теперь ему было пятнадцать), а также дочь Помпея были плодами еще одного брака с Луцилиями. Следуя примеру отца, Помпей Страбон также женился на некрасивой Луцилии, но эта Луцилия была дочерью старшего брата знаменитого сатирика, Гая Луцилия Гирра. К счастью, кровь Помпеев оказалась способной пересилить луцилианскую невзрачность, поскольку ни сам Страбон, ни его сын невзрачными не были, если не считать косоглазия Страбона. Как и многие прежние представители рода Помпеев, они обладали приятной внешностью и хорошим цветом лица и волос, голубоглазые, с сильно вздернутым носом. В семейной ветви Руфа волосы преобладали рыжие; в ветви Страбона — золотистые.

Когда Страбон с четырьмя легионами выступил на юг через Пицен, он оставил своего сына в Риме с матерью, чтобы тот продолжил образование. Но сын Помпея также не был интеллектуалом и к тому же во многом сформировался под влиянием отца. Так что юный Помпей уложил свои вещи и отправился домой, в Северный Пицен, чтобы замешаться в среду центурионов, оставленных там для превращения Помпеевых клиентов в легионеров, и самому пройти суровую школу военной подготовки, прежде чем надеть мужскую тогу. В отличие от своего отца, Помпей-младший был всеми любим. Он называл себя просто Гней Помпей, без последнего имени — Страбон, потому что глаза у него вовсе не были косыми. Глаза у Помпея-младшего были большие, широко открытые, очень голубые, просто замечательные. Как говорила безумно любящая его мать, глаза поэта.

В то время как Помпей-младший удирал домой, Помпей Страбон продолжал двигаться на юг. Когда он переходил реку Тинна вблизи Фалерна, на него из засады напали шесть легионов пиценов под командованием Гая Видацилия, и ему пришлось обороняться на заболоченной местности, которая почти не давала возможности для маневра. Его положение осложнилось еще больше, когда подошел Тит Лафрений с двумя легионами вестинов, а Публий Веттий Скатон привел два легиона марсов! Каждый италик хотел принять хоть какое-то участие в первом сражении этой войны.

Битва не принесла победы ни одной из сторон. Столкнувшись с огромным численным превосходством противника, Помпей Страбон сумел выбраться из реки почти без потерь и загнал свою драгоценную армию в приморский город Фирм, где заперся и приготовился к длительной осаде. По всем правилам италики должны были уничтожить его, но пока они еще не усвоили одного важного обстоятельства: едва ли не самое непременное воинское качество римлян — быстрота. В данном случае Помпей Страбон оказался победителем, даже если сама битва и окончилась в пользу италиков.

Видацилий оставил Тита Лафрения под стенами Фирма, а сам отправился вместе со Скатоном сеять повсюду смуту, в то время как Помпей Страбон послал гонца к Целию в Италийскую Галлию с просьбой оказать помощь как можно быстрее. Его положение не было совсем уж отчаянным: он достиг моря и небольшого римского флота, который, забытый всеми, стоял тут. Фирм был латинской колонией и сохранял верность Риму.

* * *

Как только италики узнали, что Помпей Страбон выступил, их чувство справедливости было удовлетворено. Итак, Рим оказался агрессором. Мутил и Силон теперь получили в большом совете полную поддержку, на которую так рассчитывали. Пока Силон оставался в Италике, послав Видацилия, Лафрения и Скатона на север сражаться с Помпеем Страбоном, Гай Папий Мутил повел шесть легионов к Эзернии. Никакие римские поселения отныне не будут нарушать автономию Италии! Эзерния должна пасть.

Сущность двух младших легатов Луция Цезаря сразу же проявилась самым неловким образом: Сципион Азиаген и Луций Ацилий переоделись рабами и бежали из города еще до появления самнитов. Дезертирство младших легатов, от страха позабывших обо всем на свете, отнюдь не смутило защитников Эзернии. Прекрасно укрепленный и хорошо снабженный город закрыл ворота и вывел на стены пять когорт рекрутов. Мутил сразу же понял, что осада может затянуться. Поэтому он оставил под стенами Эзернии два своих легиона, а сам с двумя другими двинулся к реке Вольтурн, пересекающей Кампанию с востока на запад.

Когда новости о передвижении самнитов дошли до Луция Цезаря, он решил переместиться из Капуи в Нолу, где пять когорт Луция Постумия пытались подавить мятеж.

— Пока я не выясню, каковы планы Мутила, думаю, нужно стать гарнизоном в Ноле с нашими двумя легионами ветеранов, — сказал он Сулле, готовясь покинуть Капую. — Продолжай работу. У них огромный численный перевес. Сразу же, как только сможешь, пошли войска под командованием Марселла в Венафр.

— Это уже сделано, — лаконично ответил Сулла. И пояснил: — Кампания всегда была излюбленным местом поселения ветеранов после отставки. Они валят толпой, желая присоединиться к нам. Все, что им нужно, это шлем на голову, кольчуга — прикрыть тело, меч и щит — занять руки. Я экипирую их так быстро, как только могу. Наиболее опытных отбираю для службы в качестве центурионов. Я направляю их в те места, где требуются наши гарнизоны. Публий Красс и его двое старших сыновей выступили вчера в Луканию с легионом отставных ветеранов.

— Ты должен был сообщить об этом мне! — проговорил Луций Цезарь с некоторым раздражением.

— Нет, Луций Цезарь, не должен, — твердо ответил Сулла, не теряя спокойствия. — Я нахожусь здесь для реализации твоих планов. Ты говоришь мне, кто, куда и с чем должен идти, а моя задача состоит в наблюдении за тем, чтобы твои приказы были выполнены. Тебе незачем спрашивать, а мне тем более незачем докладывать.

— Тогда скажи, кого я послал в Беневент, — попросил Луций Цезарь, поняв, что его слабости начинают проявляться: задачи командования оказались для него чрезвычайно обширными.

Но они вовсе не были таковыми для Суллы, который, впрочем, ничем не выдал своего удовлетворения. Рано или поздно дела такого масштаба окажутся не под силу Луцию Цезарю — и тогда настанет черед Суллы. Он не стал мешать перемещению Луция Цезаря в Нолу. Сулла знал, что, когда придет весть об осаде Эзернии, Луций Цезарь вернется в Капую, сочтя правильным двинуться на выручку Эзернии. Однако центральные области Кампании вокруг Вольтурна были охвачены открытым восстанием. Легионы самнитов находились сразу повсюду, и, по слухам, сам Мутил двинулся в направлении Беневента.

Карта 7. Центральная Италия.

Северная Кампания все еще оставалась безопасной, она до сих пор сохраняла лояльность по отношению к Риму. Но Луций Цезарь повел два своих ветеранских легиона через города Теан Сидицин и Интерамну, намереваясь приблизиться к Эзернии по вражеским землям. Кто же мог знать, что марс Публий Веттий Скатон отделится от осаждающих Помпея Страбона в Фирме и двинется по западному берегу вокруг Фуцинского озера, также направляясь к Эзернии! Он спустился с водораздела реки Лирис, обошел Сору и встретил Луция Цезаря между Атиной и Казином.

Ни одна из сторон не ожидала этого. Они столкнулись в узком проходе. Завязался случайный бой, и Луций Цезарь потерпел поражение. Он отступил назад, к Теану Сидицину, потеряв убитыми две тысячи драгоценных солдат-ветеранов, а Скатон беспрепятственно прошел к Эзернии. На этот раз италики имели все основания объявить о крупной победе — и они не преминули сделать это.

Города Южной Кампании, которые никогда до конца не смирялись с римским правлением, один за другим присоединялись к Италии, в том числе Нола и Венафр. Марк Клавдий Марцелл выбрался со своими войсками из Венафра, не дожидаясь приближающейся самнитской армии. Но вместо того, чтобы отступить в безопасные римские земли, например в Капую, Марцелл и его люди решили двинуться к Эзернии. Они обнаружили, что она полностью окружена италиками: с одной стороны — марсами Скатона, а с другой — самнитами. Однако сторожевая служба у италиков была налажена слабо, и Марцелл сумел этим воспользоваться. Всем римлянам удалось ночью проникнуть в город. У Эзернии теперь имелись храбрый и способный комендант и десять когорт римских легионеров.

Подавленный, смятенный Луций Цезарь мрачно зализывал раны в Теане Сидицине, как старый пес, проигравший схватку. А тут на него одна за другой начали обрушиваться недобрые вести: Венафр пал, Эзерния в тяжелой осаде, в Ноле попали в плен две тысячи римских солдат вместе с претором Луцием Постумием, а Публий Красс и его сыновья загнаны в Грумент луканами, также примкнувшими к восстанию под весьма способным руководством Марка Лампония. В довершение всего лазутчики Суллы донесли, что апулийцы и венусины готовы провозгласить свое присоединение к Италии.

* * *

Но все это не шло ни в какое сравнение с положением Публия Рутилия Лупа восточнее Рима. Все началось в том, удлиненном феврале, когда Гай Перперна появился с одним легионом новобранцев вместо двух легионов ветеранов. После этого дела пошли все хуже и хуже. В то время как Марий и Цепион были погружены в работу по набору и обучению рекрутов, Луп занялся бумажной битвой с Сенатом в Риме. В его войсках и даже среди его легатов, как с бешенством писал Луп, отмечаются враждебные настроения — и что же Сенат намерен с этим делать? Как ему, Лупу, вести войну, если его собственные люди выходят из-под контроля? Хочет ли Рим, чтобы Альба Фуценция была защищена? А если хочет, то как он, Луп, сможет это сделать, не имея ни одного опытного легионера? И когда будут приняты меры к отзыву Помпея Страбона? И когда Сенат привлечет Помпея Страбона к суду за измену? Когда Сенат заберет у Помпея Страбона два легиона ветеранов? И когда, наконец, Сенат снимет с должности это невыносимое насекомое, Гая Мария?

Луп и Марий разбили лагерь на Валериевой дороге вне стен Карсиол. Город был надежно защищен благодаря Марию, который заставлял рекрутов непрерывно копать — для укрепления мускулов, как он объяснял с невинным видом, когда Луп возмущался тем, что солдаты все время копают землю вместо того, чтобы проходить муштру. Цепион расположился позади них, также на Валериевой дороге возле города Варий. В одном отношении Луп был прав, когда взывал к Сенату: никто не признавал ничью другую точку зрения. Цепион держался как можно дальше от Карсиол и своего командующего потому, что, по его собственным словам, не выносил атмосферу желчной язвительности, царившую в командном шатре. А Марий, которому в голову пришла здравая идея, что его командир смог бы выступить против марсов, как только насчитает достаточно солдат на параде, не ослаблял придирок ни на минуту. Войска неопытны, легионеры беспомощны, твердил он. Необходимы полные сто дней обучения для того, чтобы они могли выдержать битву. Большая часть их экипировки — ниже стандартного уровня требований. Лупу следовало бы угомониться и принять порядок вещей таким, каков он есть, а не пребывать в бесконечной претензии к Помпею Страбону по поводу украденных ветеранских легионов.

Однако если Луций Цезарь был нерешителен, то Луп — совершенно некомпетентен. Военным опытом он обладал минимальным и принадлежал к той школе кабинетных военачальников, которые считают, что в тот момент, когда противник увидит римский легион, битву сразу можно считать оконченной — в пользу римлян. Кроме того, он презирал италиков, считая их всех без исключения сельскими простолюдинами. Марий же упрямо держался своего мнения: солдат не следует пускать в бой, пока они не будут обучены по-настоящему. Когда Луп отдал прямое приказание Марию выступить на Альбу Фуценцию, Марий наотрез отказался. То же самое сделали и младшие легаты.

Было выслано еще много-много писем в Рим, в которых Луп обвинял своих легатов в бунте — да, в бунте, а не просто в нарушении субординации. И за всем этим стоял, конечно, Марий, всегда тот же Гай Марий.

Вот поэтому Луп и не двинулся с места до конца мая. Тогда он созвал совет и велел Гаю Перперне взять капуанский легион рекрутов, в придачу к нему первый попавшийся легион — и наступать через западный проход вдоль Валериевой дороги вглубь земель марсов. Цель — Альба Фуценция, которой следует оказать помощь, если марсы подвергнут ее осаде, или дополнить гарнизон, чтобы успешно отразить возможный штурм. Марий снова возразил, но его протест не был принят. Как справедливо заметил Луп, рекруты уже прошли курс обучения. Перперна и его два легиона отправились в путь по Валериевой дороге.

Западный проход представлял собой скалистую теснину, расположенную на высоте четырех тысяч футов, и зимний снег там еще не полностью растаял. Солдаты роптали и жаловались на холод, поэтому Перперна не сумел выставить на высоких точках столько наблюдательных постов, сколько следовало, заботясь больше о том, чтобы все были довольны, чем о том, чтобы они остались в живых. Публий Презентей атаковал его колонну, как только она полностью втянулась в ущелье, бросив на римлян четыре легиона пелигнов, алчущих победы. И италики получили свою победу — полнейшую и сладчайшую. Четыре тысячи солдат Перперны полегли в ущелье, отдав свое оружие и доспехи Презентею. Кроме того, пелигны заполучили доспехи шести тысяч воинов, оставшихся в живых, потому что те сбросили их, чтобы быстрее бежать. Сам Перперна оказался среди самых быстрых бегунов.

В Карсиолах Луп лишил Перперну его должности и с позором отослал в Рим.

— Это была глупость, Луп, — сказал Марий, который давно оставил вежливую привычку именовать командующего Публием Рутилием: больно было называть этим милым сердцу именем того, кто его недостоин. — Ты не можешь обвинять во всем Перперну, он не профессионал. Вина в этом — твоя, и только твоя. Я говорил тебе: люди не готовы. И их должен был повести человек, который понимает, как обращаться с неопытными солдатами, то есть я.

— Занимайся своими делами! — огрызнулся Луп. — И постарайся запомнить, что главное твое дело — говорить мне «да»!

— Я не стану говорить тебе «да», Луп, разве если только ты явишься передо мной с голой задницей, — сказал Марий. Его брови сошлись на переносице, отчего он выглядел особенно свирепо. — Ты полный идиот и ни на что не годен!

— Я отошлю тебя обратно в Рим! — заорал Луп.

— Ты не сможешь отослать и свою бабушку сделать десять шагов по дороге, — сказал Марий с презрением. — Четыре тысячи человек, которые за один день могли превратиться в хороших солдат, погибли, а в живых остались шесть тысяч голых беглецов, которых следовало бы выпороть! Не вини Гая Перперну, вини только самого себя! — Он потряс головой, хлопнув себя по дряблой левой щеке. — О, мне кажется, как будто я вернулся на двадцать лет назад! Ты делаешь то же самое, что и все прочие дураки-сенаторы, — губишь превосходных солдат!

Луп вытянулся во весь рост — не слишком впечатляюще.

— Я не только консул, я — главнокомандующий на этом театре военных действий! — произнес он надменно. — Ровно через восемь дней — сегодня, напоминаю тебе, июньские календы — ты и я, мы оба двинемся к Нерсам и приблизимся к землям марсов с севера. Мы пойдем двумя колоннами по два легиона в каждой. Между нашей позицией и Реатой имеются только два моста, и ни один из них не пропустит более восьми человек, идущих в ряд. Поэтому мы и будем двигаться двумя колоннами. В противном случае переход займет слишком много времени. Я воспользуюсь тем мостом, что ближе к Клитерну. Мы соединимся у реки Гимеллы за Нерсами и выйдем на Валериеву дорогу перед городом Антием. Ты понял меня, Марий?

— Я понял, — сказал Марий. — Это — глупость! Но я ее понял. А вот чего ты не понял, Луп, так это того, что к западу от марсийских земель могут быть италийские легионы.

— Никаких италийских легионов к западу от марсийских земель нет, — заявил Луп. — Пелигны, поймавшие в засаду Перперну, ушли обратно на восток.

Марий пожал плечами:

— Думай как хочешь. Но не говори, что я тебя не предупреждал.

Они выступили через восемь дней. Луп шел впереди со своими двумя легионами, Марий следовал за ним, пока не наступил момент разделения и Луп не свернул к мосту через быстрый ледяной Велин, вздувшийся от растаявших снегов. Когда колонна Лупа скрылась из виду, Марий повел свои войска в ближайший лес и приказал разбить там бездымный лагерь.

— Мы двинемся вдоль Велина к Реате, а за нею по ту сторону реки находятся превосходные высоты, — сказал он своему старшему легату, Авлу Плотию. — Если бы я был хитрым италиком и имел намерение побить римлян, я посадил бы на этот гребень своих самых зорких людей наблюдать за перемещением войск. Италики должны знать, что Луп сидит в Карсиолах уже несколько месяцев. Так почему бы им не ждать его наступления и не наблюдать за ним? Они сорвали его первую попытку. Теперь они ждут следующей, попомни мои слова! Поэтому мы останемся в этом прекрасном густом лесу до темноты, а ночью пойдем так быстро, как только сможем, и будем идти до рассвета, после чего спрячемся в другом густом лесу. Я не собираюсь выставляться напоказ, пока они не переберутся по мосту на ту сторону.

Плотий, конечно, был еще довольно молод, но уже успел принять участие в кампании против кимбров в Италийской Галлии. В качестве младшего трибуна он был прикомандирован к Катулу Цезарю, но, как и все, хорошо знал, кому принадлежит главная заслуга в той победе. И, слушая Мария, молодой офицер был чрезвычайно счастлив: ему выпала удача, и он оказался в колонне Мария, а не Лупа. Покидая Карсиолы, он в шутку выразил сочувствие своему коллеге, легату Лупа, Марку Валерию Мессале, который тоже хотел бы идти с Марием.

На двенадцатый день июня Гай Марий наконец добрался до своего моста, проделав мучительно долгий путь по бездорожью. Ночи стояли безлунные. В здешних диких лесах имелись извилистые тропки, но Марий предпочитал не идти по ним. Он тщательно выверял свои места расположения, каждый раз убеждаясь, что никто не наблюдает за ним с высот на противоположной стороне, — и в результате обошел италиков.

Два его легиона были бодры и готовы выполнить все, что потребует от них Марий. Эти солдаты были такими же людьми, как и те, что пошли с Перперной, ворча на холод и чувствуя себя несчастными; они были из тех же городов и из тех же местностей. Но солдаты Мария ощущали уверенность, готовность ко всему, включая битву. Переправляясь через маленький мост, они в точности выполняли все приказы своих командиров. «Это потому, — думал Авл Плотий, — что они — солдаты Гая Мария, даже если это означает неизбежность превратиться в Мариевых мулов». «Мулы»! Как всегда, Марий шел без обоза, и люди тащили всю поклажу на себе; Луп же, напротив, настоял на транспорте для груза.

Плотий прошелся вдоль реки к югу от моста, чтобы найти точку, с которой он мог бы полюбоваться на этих прекрасных людей, под чьими шагами дрожали и звенели бревна моста. Река поднялась и шумела. Плотий подобрался к небольшому мыску и благодаря этому заметил небольшой заливчик, заполненный какими-то предметами, — их загнало туда быстрым течением. Сначала Плотий глядел на эти предметы рассеянно, не понимая, что это такое. А затем он ощутил ужас, и этот ужас начал расти. Тела солдат — вот что это было такое! Две или три дюжины трупов! И, судя по перьям на их шлемах, римляне!

Легат сразу же побежал к Марию, которому достаточно было одного взгляда, чтобы понять все.

— Луп! — бросил он безжалостно. — Его вынудили принять бой на той стороне реки. Пойди сюда, помоги мне.

Плотий спустился вниз к берегу вслед за Марием и помог ему вытащить одно из тел. Марий перевернул труп и посмотрел в белое, как мел, искаженное ужасом лицо.

— Это произошло вчера, — молвил он, опустив тело. — Мне следовало бы сделать остановку и прибрать этих бедных ребят, но на это нет времени, Авл Плотий. Собери трупы на той стороне по пути следования войск. Когда закончишь, я обращусь к легионерам с речью. Думаю, италики не знают, что мы здесь. Поэтому у нас есть шанс молниеносно с ними расправиться.

* * *

Публий Веттий Скатон во главе двух легионов марсов покинул окрестности Эзернии месяц назад. Он пошел к Альбе Фуценции, рассчитывая застать там Квинта Поппедия Силона, осаждающего этот город, хорошо укрепленный и полный решимости выдержать осаду. Сам же Силон решил держаться в пределах марсийских территорий. Разведка давно уже сообщила ему, что римляне собирают и обучают войска в Карсиолах и Варий.

— Пойди и посмотри, — велел он Скатону.

Встретившись с Презентеем и его пелигнами возле Антия, он получил полную информацию о разгроме Перперны. Презентей как раз возвращался назад, на восток, чтобы передать свою добычу на нужды экипировки и снабжения новобранцев. Скатон же направился на запад и сделал в точности то, что, по предположению Мария, и должен был сделать хитрый италик: посадил зорких людей на вершине гребня на восточном берегу Велина. В то время как он разбил свой лагерь на полпути между мостами на восточном берегу и уже подумывал перебраться поближе к Карсиолам, прибежал вестник и сообщил, что римляне продвигаются южнее обоих мостов.

С нескрываемым удовольствием наблюдал Скатон, как Луп переправлял своих солдат с одного берега реки на другой, делая при этом все возможные ошибки. Прежде чем легионеры приблизились к мосту, консул позволил им нарушить строй. Римские солдаты оставались беспорядочной толпой и после того, как перешли на другую сторону. Всю свою энергию Луп направил на обоз; полководец стоял на мосту в одной тунике, когда Скатон со своими марсами напал на его армию. Восемь тысяч римских легионеров погибли в этом бою, включая самого Публия Рутилия Лупа и его легата Марка Валерия Мессалу. Примерно двум тысячам удалось бежать в Карсиолы. Они сбросили с моста обозные телеги, запряженные быками, скинули кольчуги, избавились от шлемов и мечей. Это случилось на одиннадцатый день июня.

Битва — если можно подобное назвать битвой — произошла под вечер. Скатон решил остаться на месте вместо того, чтобы отправить своих людей на ночь в лагерь. На рассвете следующего дня им предстояло собрать оружие, сжечь трупы, перевезти брошенные телеги и повозки на восточный берег. В римском обозе наверняка имелись пшеница и другие съестные припасы. Кроме того, на тех же телегах можно было увезти захваченные доспехи и оружие. Замечательная добыча! Побить римлян, думал Скатон, оказалось так же легко, как справиться с ребенком. Они даже не знали, как защитить себя, находясь на вражеской территории! Очень странно. Как же эти римляне сумели завоевать полмира, а остальную его часть держать в постоянном смятении?

Он был близок к раскрытию этой тайны, потому что Марий уже подошел вплотную и Скатон со своими людьми в свою очередь подвергся атаке.

Марий сначала овладел марсийским лагерем, совершенно пустынным. Он забрал все, что там было: вещи, продовольствие, деньги — причем в больших количествах. Но действовал Гай Марий отнюдь не беспорядочно. Большинство своих нестроевиков он оставил позади, чтобы они собрали и рассортировали добычу, а сам поспешил вперед со своими легионами. Около полудня Марий достиг места вчерашней битвы и увидел, что марсийские войска собираются обдирать доспехи с трупов.

— О, прекрасно! — прорычал он Авлу Плотию. — Мои люди получат боевое крещение наилучшим способом — разгромив врага! Это придаст им уверенности во всех ситуациях. Да они уже ветераны, хотя сами еще этого не знают!

Это воистину был разгром. Скатон бежал в холмы, оставив убитыми две тысячи марсов — почти всех, кто у него были. «Но честь победы, — мрачно думал Марий, — все-таки осталась за италиками. Если считать по количеству убитых, они, несомненно, обошли нас. Все эти месяцы набора и подготовки пошли насмарку. Восемь тысяч хороших людей погибли потому, что их вел дурак».

Они отыскали тела Лупа и Мессалы возле моста.

— Мне жаль Марка Валерия. Я надеялся, что он выберется живым, — сказал Марий Плотию. — Но я до глубины души рад, что Фортуна наконец отвернулась от Лупа! Если бы он остался в живых, наши потери впоследствии были бы еще больше.

На это нечего было ответить, и Плотий промолчал.

Марий отослал тела консула и его легата в Рим под охраной своего личного конного эскадрона, доставившего также письмо с объяснениями. Настало время, думал Марий не без раздражения, чтобы Рим как следует испугался. В противном случае никто из живущих там не поверит, что в Италии действительно идет война. Никто не поверит, что италики — на самом деле грозный противник.

Принцепс Сената Скавр прислал два ответа: один — от имени Сената, а другой — от своего собственного:

Я искренне сожалею о том, что ты пишешь в официальном донесении, Гай Марий. Случившееся — не моих рук дело, уверяю тебя. Вся неприятность в том, что я совсем не располагаю запасом энергии, необходимым для того, чтобы изменить устоявшееся мнение трехсот человек. Более двадцати лет назад, во время войны с Югуртой, я сделал это — но минувшие с тех пор двадцать лет заставляют с собой считаться. И кроме того, в те дни в Сенате не было трех сотен человек, самое большее — сотня. Все сенаторы моложе тридцати пяти лет несут какую-либо военную службу, а вместе с ними — и несколько стариков, включая человека по имени Гай Марий.

Когда посланная тобой маленькая похоронная процессия появилась в Риме, поднялся переполох. Весь город высыпал навстречу, плача и вырывая у себя волосы. Неожиданно война стала реальностью. Никто больше не мог уже считать ее частным делом. Моральный дух упал — сразу же, с молниеносной быстротой. Пока тело консула не очутилось на Форуме, думаю, все и каждый в Риме — включая сенаторов и всадников! — считали марсийскую войну синекурой. Но вот здесь лежит Луп — мертвый! Убитый италиком на поле боя всего лишь в немногих милях от самого Рима! Ужасен был тот момент, когда мы выбежали из Гостилиевой курии и стояли, глядя на Лупа и Мессалу, — ты ведь приказал эскорту раскрыть их тела еще до того, как они достигнут Форума? Держу пари, это было твое распоряжение!

Во всяком случае, все в Риме впали в траур, повсюду темные, мрачные одежды. Все мужчины, оставшиеся в Сенате, носят сагум вместо тоги и всадническую узкую полоску на тунике вместо широкой сенаторской. Курульные магистраты сняли знаки своей должности. Они даже сидят на простых деревянных скамьях в курии и в своих трибуналах. При виде богатых одежд и украшений сразу начинаются намеки на закон о роскоши. От полной беззаботности Рим метнулся в противоположную крайность. Куда бы я ни пошел, везде громко выясняют, действительно ли мы стоим на пороге поражения.

Как ты увидишь, официальный ответ касается двух отдельных вопросов. О первом решении я лично сожалею, но меня задушили криком во имя крайней необходимости для нации. А именно: в будущем все и всяческие жертвы войны от последнего рядового до командующего будут погребаться по возможности с соблюдением обряда на поле боя. Ни один из них не должен быть возвращен в Рим из опасения, что это может дурно повлиять на моральный дух. Ерунда, ерунда, ерунда! Но они захотели, чтобы было так.

Второе, дело гораздо хуже, Гай Марий. Зная тебя, я хотел бы, чтобы ты прочел мое приватное послание раньше, чем официальный текст. Лучше уж я расскажу тебе без лишнего шума, что палата отказалась передать тебе верховное командование. Они не смогли полностью обойти тебя вниманием — им не хватило бы на это храбрости. Вместо этого передали командование совместно тебе и Цепиону. Более ослиного, идиотского, более бесполезного решения они не могли бы принять. Даже назначить Цепиона твоим начальником — и то было бы остроумнее. Но, полагаю, ты будешь управляться с ним в своем неповторимом стиле.

О, как я был зол! Но беда в том, что оставшиеся в палате в большинстве своем не более чем куски высохшего помета, прилипшие к овечьему заду. Вся хорошая чистая шерсть — на поле боя. Да, есть еще такие, как я. Здесь нас — малая горстка в сравнении с количеством дерьма. В данный момент я чувствую себя почти ненужным. Филипп баллотируется на мое место. Можешь такое вообразить? Было достаточно скверно иметь с ним дело как с консулом в те ужасные дни, которые привели к убийству Марка Ливия, но теперь он стал еще хуже. И всадники в комиции кормятся из сальных рук! Я писал Луцию Юлию, чтобы он вернулся в Рим и принял должность консула-суффекта, заменив Лупа, но он ответил, что слишком занят, чтобы покинуть Кампанию хотя бы на один день, а нам пожелал разобраться на месте без него. Я делаю все, что могу, но, говорю тебе. Гай Марий, я становлюсь слишком старым.

Разумеется, Цепион станет нетерпим, когда услышит эти новости. Я попытаюсь распорядиться курьерами так, чтобы ты узнал обо всем раньше его. Даю тебе время решить, как обойтись с ним, когда он распустит перед тобой свой павлиний хвост. Могу только дать тебе один совет: поступи с ним в своей манере.

Но в конце концов Фортуна распорядилась сама — изящно, окончательно и иронично. Цепион принял свою часть объединенного командования с большим удовлетворением. Он разбил возле Варии рейдовый легион марсов, пока Марий разделывался со Скатоном у реки Велин. Сравнивая свой огромный успех со скромной победой Мария, Цепион сообщил Сенату, что одержал первую победу в этой войне, поскольку это случилось на десятый день июня, тогда как битва Мария произошла двумя днями позже. И в промежутке между этими двумя успехами имело место ужасное поражение, в котором Цепион обвинял скорее Мария, нежели Лупа. К его огорчению, Марий, казалось, вовсе не был озабочен выяснением, кому принадлежит главная заслуга и чего добивался Цепион в Варии.

Когда Цепион велел Гаю Марию вернуться в Карсиолы, тот попросту проигнорировал приказ. Вместо этого Марий занял лагерь Скатона на берегу Велина, основательно укрепил его и разместил там все свои войска, обучая и переучивая их. Время шло. Цепион раздражался все больше, не имея возможности вторгнуться в земли марсов.

Кроме полученных в наследство от Лупа примерно пяти когорт уцелевших солдат у Мария были еще две трети от тех шести тысяч, что бежали после разгрома Презентея; теперь всех их надо было заново экипировать. В итоге это давало Марию три легиона, укомплектованных с превышением численности. Но перед тем, как сдвинуться хотя бы на дюйм, они должны были быть полностью готовы — и так готовы, чтобы удовлетворять лично Гая Мария, а не какого-нибудь кретина, который не может разобраться, где у него авангард, а где фланги.

У Цепиона имелось полтора легиона, причем половину войск он перераспределил, чтобы создать два недоукомплектованных легиона. Поэтому Цепион не был достаточно уверен в себе, чтобы двигаться с места. И именно поэтому, когда Марий муштровал своих людей в нескольких милях к северо-востоку, Цепион сидел в Варии и бесился. Как ранее у Лупа, большую часть времени у него занимало писание писем с жалобами в Сенат, где Скавр и великий понтифик Агенобарб, а также Квинт Муций Сцевола и несколько других крепких людей выдерживали осаду Луция Марция Филиппа, отбивая его атаки каждый раз, когда он предлагал лишить Гая Мария командования.

Примерно в середине квинктилия к Цепиону явился посетитель. Это был не кто иной, как Квинт Поппедий Силон, марс. Силон появился в лагере Цепиона с двумя испуганными рабами, одним тяжело нагруженным ослом и двумя детьми — по-видимому, близнецами. Вызванный из шатра Цепион вышел на форум своего лагеря, где Силон в полном вооружении стоял впереди своей маленькой свиты. Дети, которых держала на руках рабыня, были завернуты в пурпурные одеяла с золотой вышивкой.

При виде Цепиона Силон просиял:

— Квинт Сервилий, как я рад тебя видеть! — произнес он, подходя и протягивая ему руку.

Сознавая, что находится в центре всеобщего внимания, Цепион с надменным видом остановился и руки не подал.

— Чего тебе надо? — осведомился он презрительно.

Силон опустил руку, стараясь, чтобы этот жест выглядел независимо и в нем не чувствовалось бы приниженности.

— Я ищу защиты и убежища в Риме, — проговорил он. — Ради памяти Марка Ливия Друза я предпочел бы сдаться тебе, а не Гаю Марию.

Слегка смягчившись и втайне сгорая от любопытства, Цепион заколебался.

— Но почему ты нуждаешься в покровительстве Рима? — спросил он, переводя взгляд с Силона на завернутых в пурпур детей, с мужчины-раба на тяжко нагруженного осла.

— Как тебе известно, Квинт Сервилий, марсы передали Риму официальное объявление войны, — начал Силон. — Но тебе неизвестно, что именно благодаря марсам италики откладывали свое наступление в течение такого долгого срока после объявления войны. На совещаниях в Корфинии — теперь этот город называется Италика — я постоянно просил об отсрочке и втайне надеялся, что удары так и не будут нанесены, потому что считаю эту войну бессмысленной, ужасной, опустошительной. Италия не может победить Рим! Некоторые члены совета стали обвинять меня в проримских симпатиях — я отверг эти обвинения. Тогда Публий Веттий Скатон — мой собственный претор! — прибыл в Корфиний после своей битвы с консулом Лупом и последующего столкновения с Гаем Марием. В результате Скатон обвинил меня в сговоре с Гаем Марием, и все поверили ему. Неожиданно я оказался в изоляции. Меня не убили в Корфинии только благодаря численности суда — это были все пятьсот членов италийского совета. Пока они совещались, я покинул город и поспешил к себе в Маррувий. Я добрался туда раньше преследователей — погоню возглавил не кто иной, как Скатон. Я понял, что среди марсов не смогу больше быть в безопасности. Поэтому я забрал моих сыновей-близнецов и решил бежать в Рим и просить там убежища.

— Почему ты думаешь, что мы захотим защитить тебя? — поинтересовался Цепион, раздувая ноздри. Что за странный запах! — Ты же ничего не сделал для Рима.

— О, я кое-что сделал, Квинт Сервилий! — сказал Силон, указывая на осла. — Я украл содержимое марсийской сокровищницы и хотел бы передать его Риму. Здесь, на этом осле, — лишь небольшая его часть. Очень небольшая часть! В нескольких милях отсюда, хорошо спрятанные в укромной долине, находятся еще тридцать ослов, все нагруженные золотом.

Золото! Вот что унюхал Цепион — золото! Все утверждают, будто золото ничем не пахнет, но Цепион-то знал куда лучше, пахнет оно или нет. Так же, как знал это его отец. Не было никого из Квинтов Сервилиев Цепионов, кто бы не мог учуять золото.

— Дай-ка я посмотрю, — проговорил Цепион, направляясь к ослу.

Корзины были хорошо укрыты покрывалом. Цепион сдернул его — золото было там! Пять грубых круглых слитков, разместившихся в каждой из корзин, засверкали на солнце. На каждом из слитков была выбита марсийская змея.

— Здесь около трех талантов, — сказал Силон, закрывая корзины и опасливо осматриваясь по сторонам, не видел ли кто. Завязывая ремни, которые удерживали покрывало, Силон молча взглянул на Цепиона своими удивительными желто-зелеными глазами, и ослепленному блеском Цепиону показалось, что в них мелькнули огоньки. — Этот осел — твой, — сказал Силон. — И возможно, еще двух или трех ты смог бы взять себе, если бы обеспечил мне свое личное покровительство наряду с покровительством Рима.

— Оно тебе гарантировано, — тотчас пообещал Цепион и улыбнулся алчной улыбкой. — Но я возьму пять ослов.

— Как пожелаешь, Квинт Сервилий. — Силон глубоко вздохнул. — О, как я устал! Я бежал целых три дня.

— Так отдохни, — посоветовал Цепион. — Завтра ты сможешь повести меня к той укромной долине. Я хочу увидеть все это золото!

— Было бы разумно взять с собой армию, — посоветовал Силон, когда они направились к шатру командующего, сопровождаемые женщиной с детьми. Хорошие это были дети, они не кричали и не плакали. — Теперь марсы знают, что я сделал. Трудно сказать, кого они послали в погоню. Думаю, они догадались, что я обратился за покровительством к Риму.

— Пусть себе гадают, — весело отозвался Цепион. — Мои два легиона управятся с марсами! — Он открыл полог шатра, пропуская своего просителя внутрь. — Ах, разумеется, я вынужден попросить тебя оставить твоих сыновей в лагере, когда мы отправимся в путь.

— Понимаю, — молвил Силон с достоинством.

— Они похожи на тебя, — заметил Цепион, когда рабыня положила младенцев на ложе, собираясь сменить им пеленки.

И они действительно были похожи: у обоих были змеиные глаза Силона. Цепион вздрогнул.

— Постой! — остановил он рабыню. — Здесь не место для грязных пеленок! Ты должна подождать, пока я размещу твоего хозяина, а потом займешься своими делами.

Так получилось, что на следующее утро, когда Цепион вывел два своих легиона из лагеря, рабыня Силона осталась вместе с царственными близнецами. Золото также осталось в лагере, снятое с осла и спрятанное в шатре Цепиона.

— Известно ли тебе, Квинт Сервилий, что Гай Марий в этот самый момент окружен десятью легионами пиценов, пелигнов и марруцинов? — спросил Силон.

— Нет. — Цепион, ехавший рядом с Силоном во главе своей армии, так и разинул рот. — Десять легионов? И он сможет победить?

— Гай Марий всегда побеждает, — вежливо ответил Силон.

Цепион только хмыкнул.

Они ехали, пока солнце не поднялось над головой. Цепион почти сразу же покинул Валериеву дорогу и направился в сторону Сублаквея вдоль реки Анио. Силон настоял, чтобы они держали шаг своих лошадей так, чтобы пехота могла поспевать за ними, хотя Цепион, стремясь поскорее увидеть остальное золото, негодовал на бесцельную трату времени.

— Все в безопасности и никуда не денется, — успокаивал его Силон. — Но я бы предпочел, чтобы твои войска были там с нами и не запыхались к тому моменту, когда мы прибудем на место, Квинт Сервилий, — для блага нас обоих.

Местность была неровной, но вполне проходимой. Неподалеку от Сублаквея Силон остановился.

— Здесь! — сказал он, указывая на холм на противоположном берегу Анио. — За этим холмом находится та самая долина. Тут недалеко есть хороший мост. Мы спокойно перейдем реку.

Мост был действительно хорошим, каменным; Цепион приказал своей армии переходить его ускоренным шагом, но сам остался во главе колонны. Эта дорога проходила от Анагнии до Сублаквея, пересекала реку Анио и заканчивалась в Карсиолах. Как только войска перешли мост, они сразу же оказались на хорошей дороге и пошли широким шагом, испытывая удовольствие от своего путешествия. Настроение Цепиона подсказывало им, что предстоит увеселительная прогулка, а не военный набег, поэтому легионеры закинули щиты за спину и повесили кольчуги на копья, как на колья. Время тянулось медленно. Возможно, нынешней ночью предстоял привал без пищи и под открытым небом, но приятно проделать такой путь без груза. К тому же поведение командира сулило непременную награду.

Когда два легиона растянулись вокруг подножия холма, поскольку дорога выгибалась в этом месте к северо-востоку, Силон наклонился в седле и заговорил с Цепионом.

— Я поеду вперед, Квинт Сервилий, — сказал он, — чтобы проверить, все ли в порядке. Я не хочу, чтобы погонщики испугались и попытались сбежать.

Продолжая ехать тем же шагом, Цепион наблюдал, как Силон пустил своего коня в галоп и, удаляясь, быстро стал уменьшаться в размерах. В нескольких сотнях шагов Силон свернул с дороги и скрылся за небольшим утесом.

Марсы напали на колонну Цепиона отовсюду: спереди, оттуда, где скрылся Силон, сзади, из-за каждой скалы и из-за каждого камня с обеих сторон дороги. Ни у кого из римлян не было шанса спастись. Прежде чем щиты были вытащены из чехлов, мечи вынуты и шлемы надеты на головы, четыре легиона марсов врезались в середину колонны, нанося удары направо и налево, как на учении. Армия Цепиона погибла вся до последнего человека. И этим последним человеком оказался сам Цепион, который был захвачен в самом начале атаки и вынужден был наблюдать, как умирают его солдаты.

Когда все римские солдаты остались лежать бездыханными на дороге и по обеим ее сторонам, Квинт Поппедий Силон подошел к Цепиону, окруженный своими легатами, среди которых были Скатон и Фравк. Силон широко улыбался.

— Ну, Квинт Сервилий, что ты скажешь теперь?

Бледный и дрожащий, Цепион ухватился за последний шанс.

— Ты забыл, Квинт Поппедий, — сказал он, — что я все еще держу в заложниках твоих сыновей!

В ответ раздался смех:

— Моих сыновей? Нет! Это — дети тех рабов, с которыми я приходил к тебе. Но я заберу их всех, и моих рабов, и даже моего осла. В лагере не осталось никого, кто посмел бы возразить мне. — Чудовищные глаза марса пылали холодным золотым блеском. — Но я не намерен возиться с тем, что нагрузил на осла. Можешь оставить себе это барахло.

— Но это же золото! — ошеломленно произнес Цепион.

— Нет, Квинт Сервилий, не золото. Свинец, покрытый тончайшим слоем позолоты. Если бы ты поскреб слиток, ты раскрыл бы эту уловку. Но я знал Цепиона лучше, чем ты знал себя сам! Ты не решился бы поцарапать кусок золота, даже если бы твоя жизнь зависела от этого, — а она, поверь мне, именно от этого и зависела.

Силон обнажил меч, сошел с лошади и приблизился к Цепиону. Фравк и Скатон сняли Цепиона с лошади. Не говоря ни слова, они стащили с него панцирь и толстую кожаную подкладку. Поняв все, Цепион безутешно заплакал.

— Я хотел бы послушать, как ты станешь умолять сохранить тебе жизнь, Квинт Сервилий Цепион, — проговорил Скатон, подойдя на расстояние удара мечом.

Но этого Цепион не мог себе позволить. При Аравсионе он бежал и с тех пор никогда по-настоящему не попадал в опасную ситуацию. Даже когда отряд марсов напал на его лагерь. Теперь он понял, почему они сделали это. Они потеряли горсточку людей, но посчитали, что эти потери не напрасны. Силон разведал местность и в соответствии с этим построил свои планы. Теперь, когда испытание наступило, Цепион вдруг понял, что не может просить марса сохранить ему жизнь. Квинт Сервилий Цепион, может быть, и не был храбрейшим из римлян, но тем не менее он был римлянином, патрицием, аристократом. Квинт Сервилий Цепион плакал, и кто знает, что именно он оплакивал: свою жизнь, которая вот-вот должна была завершиться, или золото, которое он потерял. Однако Квинт Сервилий Цепион не попросил пощады.

Цепион поднял голову и затуманенным взглядом уставился в никуда.

— Я мщу тебе за Друза, — сказал Силон. — Ты убил его.

— Я не убивал, — отозвался Цепион, будто издалека, — но убил бы. Просто в этом не было необходимости. Все организовал Квинт Варий. И это тоже было хорошо. Если бы Друз не был убит, ты и твои грязные приятели стали бы гражданами Рима. Но вы не стали римскими гражданами. И никогда не станете. Таких, как я, в Риме много.

Силон поднял меч, так что рука, державшая рукоять, оказалась чуть выше его плеча.

— За Друза, — повторил он.

Меч опустился на шею Цепиона в том месте, где она переходила в плечо; большой кусок кости отлетел и ударил Фравка в щеку, поранив ее. Первым ударом Силон разрубил Цепиону верхнюю часть грудины, перерезав артерии. Кровь брызнула во все стороны. Силон чуть передвинулся, поднял руку во второй раз и снова нанес удар с другой стороны. Цепион упал, и Силон, наклонившись, нанес третий удар, который отделил голову от туловища. Скатон подобрал ее и грубо насадил на копье.

Когда Силон снова взобрался на лошадь, Скатон передал ему копье. Армия марсов двинулась по направлению к Валериевой дороге. Голова Цепиона плыла перед нею, глядя вперед невидящими глазами.

Прочие останки Цепиона марсы оставили позади вместе с его армией; это была римская территория, пусть римляне сами займутся уборкой. Более важно было убраться самим, прежде чем Гай Марий узнает о случившемся. Разумеется, история о десяти легионах, осаждающих Мария, рассказанная Силоном Цепиону, была выдумкой — марс просто хотел посмотреть, как отреагирует Цепион. Но Силон действительно послал людей в опустевший лагерь возле Варии и забрал своих рабов с их близнецами в пурпуре. И своего осла — тоже. Но не «золото». Когда римляне обнаружили слитки в шатре Цепиона, они решили было, что это часть золота Толозы, и стали строить догадки по поводу того, где находится остальное. Но тут вперед выступил Мамерк, и, выслушав его, кто-то поскреб поверхность «золотого» слитка и обнаружил под позолотой свинец. Таким образом странный рассказ Мамерка был подтвержден.

А случилось вот что. Силону совершенно необходимо было сообщить кому-то о том, что же произошло на самом деле. Не ради себя — ради Друза. Поэтому он и написал брату Друза, Мамерку:

Квинт Сервилий Цепион мертв. Вчера я завел его и его армию в западню на дороге между Карсиолами и Сублаквеем, выманив из-под Варий небылицей о том, будто я сбежал от марсов и украл содержимое марсийской сокровищницы. Я взял с собой осла, нагруженного свинцовыми слитками, покрытыми тонким слоем позолоты. Тебе известна слабость всех Сервилиев Цепионов! Потряси золотом перед их носом — и они забудут обо всем на свете.

Солдаты Цепиона были убиты все до одного. Но Цепиона я оставил в живых, а затем убил его своей рукой, отрубив ему голову и надев ее на копье. Я отомстил за Друза. За Друза, Мамерк Эмилий. И за детей Цепиона, которые теперь унаследуют золото Толозы, равно как и львиную долю имущества, отходящую к рыжей кукушке из гнезда Цепионов. Да, я сделал это ради справедливости. Если бы Цепион остался в живых, он нашел бы способ лишить детей наследства. А теперь они унаследуют все. Я сделал это с большим удовольствием, потому что очень хотел угодить Друзу. Память этого выдающегося человека надолго останется чтимой всеми добрыми людьми. Римлянами и италиками.

Поскольку в несчастной семье Ливиев несчастья никогда и ничем не смягчались, отмщение не позволило притупиться горю и не стало милостивым воздаянием. Письмо Силона пришло через считанные часы после того, как Корнелия, мать Друза, внезапно упала и умерла. Ужасная проблема, вставшая перед Мамерком, усложнилась еще более. После кончины Корнелии и Квинта Сервилия Цепиона были прерваны все родственные нити, поддерживавшие шестерых детей, живших в доме Друза. Теперь они стали круглыми сиротами. У них больше не было ни отца, ни бабушки. Единственным их живым родственником остался дядя Мамерк.

По обычаю это означало бы, что он должен взять их в свой дом и заняться их воспитанием; они составили бы компанию его маленькой дочери Эмилии Лепиде, только начавшей учиться ходить. За несколько месяцев после смерти Друза Мамерк успел полюбить всех этих детей, даже упрямого Катона, чей непреклонный характер Мамерк находил достойным сожаления и чью любовь к брату, Цепиону-младшему, считал трогательной до слез.

Но Мамерк и представить себе не мог, что не сможет взять детей в свой дом. Это заблуждение длилось ровно до того момента, как он возвратился после приготовлений к похоронам матери и рассказал обо всем жене. Они прожили вместе всего около пяти лет, и Мамерк все еще был влюблен в нее. Не нуждаясь в браке ради денег, он выбрал себе невесту по любви, безрассудно понадеявшись, что и она выходит замуж, подчиняясь взаимному чувству. Происходя из рода меньших Клавдиев, потерявших состояние и отчаявшихся, эта женщина ухватилась за богатого Мамерка. Но она его не любила. Не любила она и детей. Даже свою собственную дочь она считала надоедливой и обычно бросала на нянек, так что маленькая Эмилия Лепида росла избалованной.

— Эти дети никогда не переедут сюда! — отрезала Клавдия Мамерция, прежде чем муж успел закончить свой рассказ.

— Но они должны жить у нас! Им некуда больше идти! — возразил Мамерк возмущенно.

Его мать умерла так недавно, что он никак не мог еще оправиться от этого потрясения. Жена упрямо стояла на своем:

— На наше счастье, у них есть этот огромный великолепный дом, так пусть в нем и живут! Денег там так много, что неизвестно, что с ними делать. Найми им кучу учителей и наставников и оставь их там, где они есть. — Рот ее сжался, уголки губ опустились вниз. — Выбрось это из головы, Мамерк! Они не должны переселяться сюда.

Так в кумире его сердца появилась первая трещина, но он еще не все понимал. Пока что Мамерк только стоял перед своей женой, изумленно глядя на нее.

— Я настаиваю, — повторил он.

Жена подняла брови.

— Можешь настаивать, пока вода не превратится в вино, муж мой! Все равно они не переедут сюда. Если они придут — я уйду.

— Клавдия, имей хоть немного сострадания! Они так одиноки!

— Почему я должна жалеть их? Им не грозят ни голод, ни недостаток образования. Да никто из них толком и не знает, что значит иметь родителей, — заявила Клавдия Мамерция. — Обе Сервилии коварны и чванливы, Друз Нерон придурковат, а остальные ведут свое происхождение от раба. Оставь их там, где они есть.

— У них должен быть достойный дом, — возразил Мамерк.

— Он у них уже есть.

То, что сделал Мамерк, не было признаком его слабости, просто он был практичным человеком и понимал, что переубедить Клавдию невозможно. Если бы он забрал детей к себе после этого объявления войны, их положение в доме дяди стало бы еще хуже. Ему пришлось бы постоянно присутствовать в доме. Клавдия доказала, что при каждом удобном случае будет срывать дурное настроение на этих несчастных сиротах.

Поэтому Мамерк отправился к принцепсу Сената Марку Эмилию Скавру, который, правда, не являлся Эмилием Лепидом, однако был старшим из Эмилиев. Скавр был, кроме того, одним из душеприказчиков Друза и единственным душеприказчиком Цепиона. Так что в его обязанности входило сделать для детей все возможное. Мамерк чувствовал себя несчастным. Смерть матери оказалась для него колоссальным ударом, потому что он всегда жил вместе с ней до тех пор, пока она не перебралась к Друзам — сразу же после того, как он женился на Клавдии и привел ее в дом. Корнелия никогда не проронила ни единого слова в осуждение Клавдии. Но, оглядываясь назад, Мамерк подумал о том, как счастлива была бы Корнелия, получив доказательства, оправдывавшие ее уход.

К тому моменту, когда Мамерк достиг дома Марка Эмилия Скавра, он уже не был так безоглядно влюблен в Клавдию Мамерцию. Более того, пылкое чувство не сменилось дружеским, не стало той спокойной любовью, что связывает давних супругов. До этой минуты Мамерк полагал, что разлюбить ее невозможно — так быстро, так окончательно; однако вот он стоит, стучась в двери Скавра, опустошенный потерей матери и потерей любви к своей жене.

Поэтому Мамерку ничего не стоило объяснить Скавру свою ситуацию в самых откровенных выражениях.

— Что же мне делать, Марк Эмилий? — спросил он, закончив рассказ.

Принцепс Сената Скавр откинулся в кресле, глядя своими ярко-зелеными глазами в лицо Мамерка, типичное лицо Ливиев: нос, похожий на клюв, темные глаза, выдающиеся скулы. Мамерк был последним из двух семейств. Ему надо было помогать, его следовало опекать как только возможно.

— Я думаю, ты должен принять во внимание желание твоей жены, Мамерк. Следовательно, ты оставишь детей в доме Марка Ливия Друза. Но с другой стороны, тебе придется найти достойного человека, который жил бы там вместе с ними.

— Кого?

— Поручи это мне, Мамерк, — живо ответил Скавр. — Я что-нибудь придумаю.

Два дня спустя Скавр нашел такого человека. Очень довольный собой, он послал за Мамерком.

— Помнишь ли ты некоего Квинта Сервилия Цепиона, который был консулом за два года до того, как наш замечательный родственник Эмилий Павел сразился с Персеем Македонским при Пидне? — спросил Скавр.

Мамерк усмехнулся:

— Лично я его не знал, Марк Эмилий. Но я понимаю, кого ты имеешь в виду.

— Хорошо, — сказал Скавр, ухмыльнувшись в ответ. — У этого некоего Квинта Сервилия Цепиона было три сына. Старшего он усыновил от Фабиев Максимов, и последствия были горькими. — Скавр получал удовольствие от подобных разговоров; он был одним из главных экспертов в Риме по части генеалогии благородных семейств и мог проследить разветвления родословного древа любого значительного человека. — Младший сын, Квинт, произвел на свет консула Цепиона, того самого, который украл золото Толозы и проиграл битву при Аравсионе. Он также произвел на свет девочку, Сервилию, которая вышла замуж за нашего уважаемого консуляра Квинта Лутация Катула Цезаря. От Цепиона-консула произошли тот Цепион, который на днях был убит марсом Силоном, а также девочка, которая вышла за твоего брата, Друза.

— Ты ничего не сказал о среднем сыне, — заметил Мамерк.

— Намеренно, Мамерк, намеренно! Именно он интересует меня сегодня. Имя его Гней. Он женился намного позже, чем его младший брат Квинт, поэтому его сын, разумеется тоже Гней, по возрасту мог быть лишь квестором, когда его первый двоюродный брат был уже консуляром и проигрывал битву при Аравсионе. Гней-младший был квестором в провинции Азия. Он тогда только что женился на Порции Луциниане — бесприданнице, но Гней и не нуждался в невесте с большим приданым. Он был, как и все Сервилии Цепионы, очень богатым человеком. Уехав в провинцию Азия, Гней-квестор произвел на свет ребенка — девочку, которую я буду называть Сервилией Гнеей в отличие от других Сервилий. Ныне пол этого ребенка Гнея и Порции Луцинианы сыграл весьма неблагоприятную роль.

Скавр замолчал, чтобы перевести дух, и лучезарно улыбнулся:

— Разве не удивительно, дорогой мой Мамерк, как замысловато переплетены все наши семьи?

— Я бы сказал, это устрашает, — ответил Мамерк.

— Но вернемся к нашей двухлетней девочке, Сервилии Гнее, — сказал Скавр, с удовольствием погружаясь в свое кресло. — Я употребил слово «неблагоприятное», говоря о поле ребенка, не без основания. Гней Цепион перед отъездом в провинцию Азия и началом своего квесторства составил завещание, но, я полагаю, даже и не думал в тот момент, что его придется исполнить. Согласно lex Voconia de mulierum hereditatibus, Сервилия Гнея — девочка! — не может иметь права на наследство. Согласно завещанию Гнея Цепиона, очень большое состояние достается его первому двоюродному брату, Цепиону, тому самому, который проиграл битву при Аравсионе и украл золото Толозы.

— Я должен заметить, Марк Эмилий, что ты чрезвычайно откровенно выражаешься по поводу судьбы золота Толозы, — сказал Мамерк. — Все и всегда говорят, что он украл его, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из наших авторитетов раньше высказывался так определенно.

Скавр нетерпеливо хлопнул рукой:

— О, мы все знаем, что он украл его, так почему же не сказать об этом открыто? Ты никогда не казался мне болтуном, потому думаю, что могу выражаться откровенно.

— Конечно.

— Полагаю, что Цепион, известный по битве при Аравсионе и золоту Толозы, должен был бы вернуть состояние Сервилии Гнее, если бы она его унаследовала. Разумеется, Гней Цепион предусмотрел для девочки содержание в полном объеме, допускаемом законом по завещанию, но это — ничтожная доля по сравнению со всем состоянием. А затем Гней Цепион отправился в качестве квестора в провинцию Азия. На обратном пути его корабль потерпел крушение, и он утонул. Наследство получил Цепион, ставший знаменитым благодаря Аравсиону и золоту Толозы. Но он не вернул девочке ее состояние. Он просто присоединил его к своему богатству, уже и так астрономическому, хотя вовсе в нем не нуждался. И по прошествии времени наследство бедной Сервилии Гнеи перешло к тому Цепиону, которого убил несколько дней назад Силон.

— Это мерзко! — возмутился Мамерк.

— Согласен. Но такова жизнь, — заключил Скавр.

— Что же случилось с Сервилией Гнеей? И с ее матерью?

— О, разумеется, они живы. Они живут очень скромно в доме Гнея Цепиона, в котором Цепион-консул, а потом его сын милостиво позволили жить этим двум женщинам. Не как владелицам. Просто предоставили им жилище. Когда была оглашена последняя воля Квинта Цепиона — я сейчас разбираюсь с этим вопросом, — дом был записан именно так. Как тебе известно, все, чем обладал Цепион, за исключением щедрого приданого для его двух девочек, отойдет к маленькому мальчику, Цепиону с рыжими волосами, ха-ха! К большому моему удивлению, я был назначен единственным душеприказчиком! Я думал, что будет названо имя еще кого-нибудь, вроде Филиппа, но мне следовало бы знать Цепионов лучше. Ни один из Цепионов, когда-либо живших на свете, не пренебрегал тщательной заботой о семейном состоянии. Наш недавно скончавшийся Цепион, по-видимому, решил, что, если душеприказчиком будет Филипп или Варий, пропадет слишком многое. Мудрое решение! Филипп повел бы себя сущей свиньей среди сочных желудей.

— Все это прекрасно, Марк Эмилий, — сказал Мамерк, ощущая волнение. — Но я до сих пор не понял, к чему ты клонишь.

— Терпение, терпение, Мамерк, я уже подхожу к сути дела, — успокоил его Скавр.

— Кстати, полагаю, — добавил Мамерк, вспомнив, что ему говорил его брат Друз, — что одной из причин, по которым ты был назначен душеприказчиком, было то, что мой брат Друз располагал кое-какими сведениями о Цепионе и обещал раскрыть их, если Цепион оставит детей без достойного содержания. Может быть, Друз оговорил заранее и то, кто станет душеприказчиком. Цепион ужасно боялся любых сведений, которыми мог обладать Друз.

— В том числе и о золоте Толозы, — с довольным видом сказал Скавр. — Да, точно! Так оно и было. Мое исследование дел Цепиона, хотя я занимаюсь этим всего два-три дня, оказалось ошеломляющим. Такая уйма денег! Две его девочки получат приданое по двести талантов каждая. А рыжеволосый Цепион-младший стал самым богатым человеком в Риме.

— Прошу тебя, Марк Эмилий, заканчивай свою историю!

— А, да-да! Ох уж это нетерпение молодости! По нашим законам, исходя из того, что наследником является несовершеннолетний, я обязан принимать во внимание даже такие мелочи, как дом, в котором до сих пор живут Сервилия Гнея — теперь ей семнадцать — и ее мать Порция Луциниана. Сейчас мне трудно предугадать, каким человеком вырастет рыжеволосый Цепион-младший, но я не хочу, чтобы у моего собственного сына были неприятности из-за этого завещания. Не исключено, что Цепион-младший, достигнув совершеннолетия, захочет узнать, почему я позволил Сервилии Гнее и ее матери задаром жить в этом доме. Исходное право собственности к тому времени, когда Цепион-младший станет мужчиной, будет столь отдаленным, что он может никогда и не узнать о нем. Но по закону это его дом.

— Я понимаю, о чем ты хочешь сказать, Марк Эмилий, — прервал его Мамерк. — Продолжай же! Это очень интересно.

Скавр подался вперед:

— Я бы посоветовал тебе, Мамерк, предложить Сервилии Гнее — но не ее матери! — некую службу. У бедной девушки вовсе нет приданого. Все ее небольшое наследство ушло на то, чтобы обеспечить ей и ее матери спокойную жизнь в течение пятнадцати лет с момента смерти ее отца. Порции Луцинианы не в состоянии им помочь, должен добавить. Или же не хотят помочь, что в данном случае не меняет дела. В промежутке между нашим первым разговором и сегодняшним я зашел к Сервилии Гнее и Порции Луциниане, официально представившись как душеприказчик Цепиона. Я разъяснил свое затруднительное положение, и они были вне себя, осознав, что может ожидать их в будущем. Я объяснил, как ты понимаешь, что собираюсь продать этот дом, потому что в счетах на недвижимость отсутствует плата за последние пятнадцать лет.

— Это было сделано так умно и изворотливо, что ты мог бы претендовать на должность казначея царя Птолемея Египетского, — заметил Мамерк, смеясь.

— Верно, — согласился Скавр, переведя дух. — Сервилии Гнее теперь семнадцать лет, как я уже говорил. Это значит, что она достигнет брачного возраста примерно через год. Но, увы, она не красавица. Не имея приданого, она никогда не получит мужа, хотя бы отдаленно относящегося к ее классу. Ее мать, истинную представительницу Катонов Луцинианов, никак не прельщает ни богатый всадник из простых, ни разбогатевший деревенщина в роли зятя. Но как удовлетворить подобные амбиции, когда нет приданого?

«Замечательно закручено!» — подумал Мамерк, внимательно слушая Скавра.

— После моего тревожного визита женщины будут настроены внимательно выслушать тебя, Мамерк. Советую предложить, чтобы Сервилия Гнея и ее мать, — но только в качестве ее гостьи! — согласились присматривать за шестью детьми Марка Ливия Друза. И жить в доме Друза. Пользоваться щедро предоставленным содержанием, обеспечивающим расходы на хозяйство и питание, — при условии, что Сервилия Гнея не выйдет замуж, пока последний из детей благополучно не достигнет юношеского возраста. Последнему из них, Катону, сейчас три года. От шестнадцати отнимем три, получится тринадцать. Значит, Сервилия Гнея должна будет оставаться незамужней в течение тринадцати-четырнадцати лет. Следовательно, к концу срока действия договора ей будет около тридцати. Возраст, когда замужество вполне возможно! Особенно если ты пообещаешь ей приданое такого же размера, как и у двух ее юных двоюродных сестер, за которыми она также будет присматривать. Состояние Цепиона достаточно велико, чтобы обеспечить ей двести талантов, уверяю тебя, Мамерк. И для абсолютной уверенности — я ведь, в конце концов, далеко не молод — выделю теперь же двести талантов и положу их на имя Сервилии Гнеи на срок до ее тридцать первого дня рождения. При условии, что она будет хорошо себя вести, к моему и твоему удовлетворению.

Насмешливая ухмылка растянула губы Скавра.

— Она отнюдь не хороша собой, Мамерк! Но гарантирую: когда Сервилия Гнея достигнет тридцати одного года, то сможет выбирать из дюжины претендентов на ее руку, принадлежащих к ее классу. Двести талантов — неодолимая сила! — Скавр повертел в руке перо, затем посмотрел прямо в глаза Мамерку. — Да, я не молод. И я — единственный Скавр, оставшийся среди Эмилиев. У меня молодая жена, дочери только что исполнилось одиннадцать, а сыну три года. Сейчас я — единственный душеприказчик самого большого в Риме частного состояния. На случай, если что-то случится со мной до того, как мой сын достигнет совершеннолетия, кому я могу доверить состояния любимых мною людей? Ты и я — мы совместно являемся душеприказчиками Друза, а следовательно, разделяем заботу и об этих трех детях Порциях. Не хотел бы ты выступить в роли поручителя и душеприказчика в случае моей смерти? Ты — Ливий по рождению и приемный Эмилий. Мне было бы спокойнее, Мамерк, если бы ты сказал «да». Я нуждаюсь в подстраховке и хочу иметь за своей спиной честного человека.

Мамерк не замедлил с ответом:

— Я говорю тебе «да», Марк Эмилий.

На этом их беседа окончилась. Из дома Скавра Мамерк отправился непосредственно к Сервилии Гнее и ее матери. Они жили в прекрасном месте на стороне Палатина, обращенной к Большому цирку, но Мамерк сразу заметил, что Цепион хотя и разрешил женщинам жить в этом доме, но оказался не настолько щедр, чтобы платить за его ремонт. Краска на оштукатуренных стенах шелушилась, потолок в атрии был покрыт большими пятнами сырости и плесени, в углу гипс отвалился, обнажив войлок и дранку. Росписи, некогда весьма привлекательные, потускнели и потемнели от времени и небрежения. Однако садик в перистиле был ухожен, полон цветов, выполот от сорняков — женщины вовсе не были ленивы.

Мамерк хотел увидеться с ними обеими, и обе вышли к нему. Порция была полна любопытства. Разумеется, она знала, что Мамерк женат: ни одна благородная римская мать, имеющая дочь на выданье, не преминет разузнать все о каждом молодом человеке ее круга.

Обе женщины оказались темноволосы, Сервилия Гнея даже темнее, чем ее мать. И — некрасивее, хотя мать обладала большим, истинно катоновским клювоподобным носом, а у дочери носик был маленьким. Сервилия Гнея была ужасно прыщава, глаза ее, близко поставленные, напоминали свиные, а тонкогубый рот был бесформенно широк. Мать держалась гордо и высокомерно. Дочь выглядела просто мрачной; ее категоричный характер и полное отсутствие чувства юмора отпугнули бы и более отважного молодого человека, чем Мамерк. Впрочем, он и не думал пытать здесь удачи.

— Мы ведь родственники, Мамерк Эмилий, — милостиво произнесла мать. — Моя бабушка была Эмилия Терция, дочь Павла.

— Да, разумеется, — подтвердил Мамерк и сел там, где ему указали.

— Мы также в родстве с Ливнями, — продолжала пожилая матрона, присев на кушетку напротив него. Дочь устроилась рядом с нею.

— Знаю, — сказал Мамерк, будучи в затруднении, каким образом сообщить причину своего прихода.

— Чего ты хочешь? — спросила Порция, сразу решив его проблемы.

Мамерк не любил много говорить, прежде всего потому, что его мать была Корнелией из рода Сципионов. Порция и Сервилия Гнея слушали очень внимательно, ничем не выдавали своих мыслей.

— Если я верно поняла, ты хотел бы, чтобы мы жили в доме Марка Ливия Друза в течение следующих тринадцати-четырнадцати лет? — спросила Порция, когда он замолчал.

— Да.

— И после этого моя дочь, получив двести талантов в приданое, сможет выйти замуж?

— Да.

— А я?

Мамерк моргнул. Он всегда считал, что матери остаются в доме, принадлежащем pater familias, но тут речь шла о доме, который Скавр собирался продать. «Каким храбрым должен быть тот зять, который пригласит такую тещу к себе в дом!» — подумал Мамерк, усмехнувшись про себя.

— Что бы ты сказала о пожизненном проживании на прибрежной вилле в Мизене или в Кумах с обеспечением, соответствующим нуждам матроны на покое? — спросил он.

— Я согласна, — немедленно ответила она.

— Тогда, если все это будет оформлено законным и обязующим договором, могу ли я полагать, что вы возьмете на себя труд присматривать за детьми?

— Можешь. — Порция опустила свой удивительный нос. — У детей уже имеется педагог?

— Нет. Старшему мальчику уже около десяти лет, и он ходил в школу, Цепиону-младшему нет еще семи, а Катону только три, — сказал Мамерк.

— Тем не менее, Мамерк Эмилий, я считаю, что совершенно необходимо, чтобы ты подыскал хорошего человека, который жил бы у нас в качестве наставника всех трех детей, — заявила Порция. — Ведь в доме не будет мужчины. Даже не говоря о защите от опасностей, для блага детей, я считаю, в доме должен быть авторитетный человек, жилец дома, не имеющий статуса раба. Педагог должен быть идеальным.

— Ты совершенно права, Порция. Я сразу же займусь его поисками, — сказал Мамерк, собираясь уходить.

— Мы придем завтра, — пообещала Порция, провожая его до дверей.

— Так скоро? Я, конечно, очень рад, но разве вам не нужно что-то уладить, собраться?

— У меня и моей дочери, Мамерк Эмилий, нет ничего, только кое-что из одежды. Даже слуги принадлежали хозяйству Квинта Сервилия Цепиона. — Матрона придержала дверь, выпуская визитера. — Счастливого пути. И благодарю тебя, Мамерк Эмилий. Ты спас нас от худшей нужды.

«Да, — подумал Мамерк, спеша к базилике Семпрония, где он надеялся купить подходящего педагога. — Я счастлив, что я — не один из этих шести бедных детей. Хотя для них подобные надзирательницы — гораздо лучше, чем моя Клавдия!»

— У нас в списках мало подходящих людей, Мамерк Эмилий, — сказал Луций Дуроний Постумий, владелец одной из двух лучших в Риме контор, поставлявших педагогов.

— А какова на сегодня цена превосходного педагога? — осведомился Мамерк, которому до сих пор не приходилось заниматься подобными делами.

Дуроний поджал губы:

— Повсюду берут от ста до трехсот тысяч сестерциев. И даже больше, если товар особенно хорош.

— Фью! — присвистнул Мамерк. — Катону-цензору это не показалось бы забавным!

— Катон-цензор был занудным старым скупердяем, — отрезал Дуроний, — даже в его время хороший педагог стоил гораздо больше, чем несчастные шесть тысяч.

— Но я покупаю наставника для трех его прямых наследников!

— Так ты берешь или нет? — спросил Дуроний со скучающим видом.

Мамерк подавил вздох. Присмотр за этими шестью детьми оказался довольно дорогим делом!

— О, разумеется, возьму. Когда я смогу посмотреть на кандидатов?

— Как только я соберу всех готовых на продажу рабов со всего Рима, я пошлю их по кругу к твоему дому с утра. Какая твоя самая высокая цена?

— Откуда я знаю? Как насчет лишней сотни тысяч сестерциев? — воскликнул Мамерк, подняв кверху руки. — Делай, что хочешь, Дуроний. Но если ты подсунешь мне болвана или сумасшедшего, я с превеликим удовольствием кастрирую тебя.

Он не сообщил Дуронию, что намерен дать свободу человеку, которого купит, — это только повысило бы запрашиваемую цену.

Педагога следовало освободить частным образом и зачислить в клиенты Мамерка. Это означало, что он не сможет так легко оставить свою профессию, как если бы он оставался рабом. Клиент-вольноотпущенник принадлежал его бывшему хозяину.

В конце концов был найден подходящий человек — и он, разумеется, оказался самым дорогим. Дуроний знал свое дело. Принимая во внимание то, что в доме намеревались жить две взрослые женщины при отсутствии pater familias, который присматривал бы за ними, наставник должен был обладать моральной чистоплотностью, будучи одновременно любезным, понимающим человеком.

Подходящего кандидата звали Сарпедоном, и родом он был из Ликии, с юга римской провинции Азия. Как и большинство людей его профессии, он добровольно продался в рабство, считая, что спокойная сытая старость будет ему обеспечена, если он проведет годы зрелости на службе у богатых и знатных римлян. В конечном счете он или получит свободу, или за ним будет надлежащий уход.

Поэтому педагог отправился в Смирну, в одну из контор Луция Дурония Постумия, куда и был принят. Его продавали впервые, и ему предстояло поступить на первое место службы. В свои двадцать пять лет он был исключительно хорошо начитан как по-гречески, так и по-латински; он разговаривал по-гречески на чистейшем аттическом диалекте, а слушая его латинскую речь, можно было подумать, что он настоящий римлянин. Но не эти качества оказались решающими в вопросе о его пригодности. Сарпедон получил должность, потому что был потрясающе безобразен: низенький, ростом по грудь Мамерку, худой до истощенности и покрытый шрамами от ожогов, полученных в детстве. Голос его, правда, был красив, и на изуродованном лице сияли добротой прекрасные глаза. Когда Сарпедону сообщили, что он немедленно получит свободу и что его имя с этих пор будет Мамерк Эмилий Сарпедон, он счел себя счастливейшим из людей. Его жалование должно быть достаточно высоким, и ему предстояло получить римское гражданство. В один прекрасный день он сможет вернуться в свой родной город Ксант и жить там, как настоящий вельможа.

— Это дорогое занятие, — сказал Мамерк, бросая свиток на стол Скавра. — И я предупреждаю тебя как душеприказчика со стороны Сервилия Цепиона, что ты не должен пренебрегать тем, что мы оба являемся душеприказчиками Друза. Вот счет. Я предлагаю расходы по нему разделить поровну между двумя хозяйствами.

Скавр взял свиток и развернул его.

— Наставник… Четыреста тысяч?

— Пойди и скажи об этом Дуронию! — огрызнулся Мамерк. — Я сделал все так, как ты хотел! Две благородные римские женщины будут жить в доме, где их добродетель должна быть обеспечена, поэтому там не должно быть наставников с привлекательной внешностью. Новый педагог отталкивающе безобразен.

— Хорошо, хорошо, я тебе верю, — захихикал Скавр. — Но, боги, что за цены! — Он стал внимательно читать дальше: — Приданое для Сервилии Гнеи, двести талантов — ладно, могу ли я ворчать по этому поводу, если сам посоветовал… Домашние расходы на год без учета ремонта и содержания дома — сто тысяч сестерциев… Да, это достаточно скромно… Так, так, так… Вилла в Мизене или Кумах? А это еще зачем?

— Для Порции, когда Сервилия Гнея сможет выйти замуж.

— О, merda! Дерьмо! Я и не подумал об этом! Разумеется, ты прав. Никто не возьмет ее к себе, женившись на таком сокровище, как Сервилия Гнея… Да, ты хорошо поработал! Мы разделим расходы пополам.

Они оба ухмыльнулись.

— Думаю, надо выпить по чаше вина, Мамерк. — Скавр поднялся. — Какая жалость, что твоя жена не пожелала поучаствовать в наших трудах! Это могло бы сэкономить нам как душеприказчикам этих состояний целую кучу денег.

— Поскольку расходы идут не из нашего кошелька и наследуемые состояния достаточны, чтобы оплатить их, Марк Эмилий, стоит ли беспокоиться? Мир в доме стоит любых расходов. — Мамерк с удовольствием выпил вина. — В любом случае я покидаю Рим. Настало время поступить мне на военную службу.

— Понимаю, — сказал Скавр, снова садясь.

— Пока была жива моя мать, я думал, что главной моей обязанностью будет оставаться в Риме и помогать ей управляться с детьми. Она была нездорова с тех пор, как умер Друз. Его смерть — вот что разбило ей сердце. Но теперь дети прилично устроены, и у меня нет причины оставаться здесь. Поэтому я отправляюсь на войну.

— К кому?

— К Луцию Корнелию Сулле.

— Хороший выбор, — кивнул Скавр. — Он человек с будущим.

— Ты так думаешь? А не слишком ли он стар?

— То же можно сказать и о Гае Марии. Но посмотри, Мамерк, кто еще у нас есть, кроме них? Рим сейчас беден великими людьми. Если бы не Гай Марий, у нас не было бы ни одной победы — и та, как он справедливо пишет в своем рапорте, была в большой степени Пирровой победой. Он победил. Но Луп проиграл днем раньше, и поражение было гораздо более тяжким.

— Это так. Я разочаровался в Публии Рутилии Лупе. Я считал, что он способен на великие дела.

— Он слишком высоко полез, Мамерк.

— Я слышал, что эту войну в Сенате называют Марсийской.

— Да, похоже, что она войдет в историю под названием Марсийской войны, — озорно глянул Скавр. — Но в конечном счете ее следовало бы назвать Италийской войной! От подобного наименования все в Риме впали бы в панику — они могли бы подумать, что мы сражаемся сейчас со всей Италией! Но ведь формально войну нам объявили марсы. Так что, будучи названа Марсийской, она выглядит не такой большой, менее важной.

— Кто так думает? — Мамерк посмотрел на него в изумлении.

— Филипп, разумеется.

— О, я рад, что иду на войну. — Мамерк встал. — Если бы я остался, кто знает, может быть, я был бы введен в Сенат!

— Ты должен был бы достигнуть возраста, необходимого для должности квестора.

— Я уже достиг его, но не буду претендовать. Подожду должности цензора, — заявил Мамерк Эмилий Лепид Ливиан.

* * *

Пока Луций Цезарь зализывал раны в Теане Сидицине, Гай Папий Мутил пересек реки Вольтурн и Калор. Когда он достиг Нолы, его приветствовали там с истерической радостью. Город только что управился с разгромом двухтысячного гарнизона, оставленного уходившим Луцием Цезарем, и с гордостью показывал Мутилу импровизированную тюрьму, куда были согнаны римские когорты.

Это был небольшой загон внутри городских стен, где овец и свиней держали перед отправкой на бойню. Теперь он был загорожен высокой каменной баррикадой, покрытой сверху битыми черепками и постоянно охраняемой. Чтобы держать римлян в послушании, сообщили ноланцы, их кормят раз в восемь дней и дают воду через каждые три дня.

— Прекрасно! — воскликнул довольный Мутил. — Я сам буду говорить с ними.

Он забрался на деревянный помост, с которого ноланцы бросали узникам вниз, в грязь, еду и воду.

— Меня зовут Гай Папий Мутил! — крикнул он. — Я самнит. И к концу этого года я буду править всей Италией, включая и Рим! Сопротивление бесполезно. Вы слабы, истощены, измучены. Горожане победили вас! Теперь вы заперты, как те животные, которые содержались тут обычно. Вас две тысячи в загоне, где прежде держали двести свиней. Не очень удобно, правда? Вы больны, вы голодны. Вам хочется пить. Но я пришел сюда сказать, что вас ожидает еще худшая участь. С сегодняшнего дня вас не станут кормить вовсе, а воду вы будете получать раз в пять дней. Однако у вас еще остался выбор. Вы можете записаться в легионы Италии. Подумайте об этом.

— Тут нечего думать! — крикнул в ответ Луций Постумий, командир гарнизона. — Мы останемся здесь!

Папий, улыбаясь, сошел с помоста.

— Я даю им шестнадцать дней, — сказал он. — Они сдадутся.

Дела складывались очень хорошо для италиков. Гай Видацилий вторгся в Апулию и находился там на бескровном театре военных действий. Ларин, Теан Апул, Луцерия и Аскул присоединились к италийскому делу, люди оттуда валом валили записываться в италийские легионы. И когда Мутил достиг берега у бухты Кратер, морские порты Стабии, Салерн и Суррент провозгласили себя италийскими, равно как и речной порт Помпеи.

Оказавшись обладателем четырех флотов военных кораблей, Мутил решил перенести кампанию на море, предприняв атаку против Неаполя. Но Рим имел гораздо больший опыт войны на море, нежели италики. Командующий римским флотом Отацилий загнал италийские суда обратно в их порты. Решив не сдаваться, неаполитанцы мужественно боролись с пожарами — Мутил забрасывал прибрежные склады из корабельных катапульт зажигательными снарядами, наполненными нефтью.

В каждом городе, где населению удавалось вступить в союз с Италией, римляне уничтожались. Среди таких городов оказалась и Нола. Храбрая хозяйка, давшая приют Сервию Сульпицию Гальбе, погибла, разделив участь прочих римских граждан. Узнал об этом избиении и умирающий от голода гарнизон Нолы; он все еще держался. Наконец Луций Постумий собрал в тюрьме общий совет, что было вовсе нетрудным делом: две тысячи людей в загоне для двух сотен свиней были скучены так тесно, что не хватало даже места, чтобы лечь.

— Я считаю, что все рядовые легионеры должны сдаться, — сказал Постумий, глядя на изнуренные лица своих товарищей. — Италики намерены уничтожить нас, можно не сомневаться. Я не должен сдаваться им, пока жив, потому что я легат и таков мой долг. Однако у вас, легионеров, по отношению к Риму долг другого рода. Вы должны остаться в живых, чтобы впоследствии сражаться против другого врага нашей родины — против врага внешнего. Поэтому присоединяйтесь к италикам, умоляю вас! Если сможете после этого перебежать к своим, бегите. Но любой ценой останьтесь в живых. Останьтесь в живых ради Рима. — Он помолчал. — Центурионы тоже могут сдаться. Без своих центурионов Рим проиграет любую войну. Что касается моих офицеров, то, если кто пожелает капитулировать, я его пойму. Если откажется, то я также пойму.

Луцию Постумию понадобилось много времени, чтобы убедить легионеров исполнить то, чего он от них требовал. Все жаждали умереть, чтобы только показать этим италикам, что их пленники — настоящие римляне. Но в конце концов Постумий победил, и легионеры сдались. Однако, как он ни пытался, ему не удалось убедить своих офицеров. Они все погибли — центурионы, военные трибуны и сам Луций Постумий.

Еще до того, как последний человек умер в ноланском свином загоне, Геркуланум перешел на сторону италиков и перебил своих римских граждан. Радостный, уверенный в себе, Мутил начал развивать наступление на море. Молниеносные рейды были во второй раз предприняты против Неаполя, а также против Путеол, Кум и Таррацины; это создало на побережье Лация конфликтную ситуацию и обострило назревшие противоречия между римлянами, латинянами и италиками. Командир флота Отацилий упорно отбивался, и ему удалось предотвратить захват италиками портов за Геркуланумом, хотя многие строения на побережье сгорели и погибло большое число людей.

* * *

Когда стало ясно, что вся территория полуострова к югу от Северной Кампании занята италиками, Луций Юлий Цезарь стал держать совет со своим старшим легатом Луцием Корнелием Суллой.

— Мы полностью отрезаны от Брундизия, Тарента и Регия, — мрачно заметил Луций Юлий Цезарь, — в этом нет никакого сомнения.

— Если это так, то нам следует забыть о них, — ободряюще ответил Сулла. — Лучше сосредоточить внимание на Северной Кампании. Мутил осадил Ацерру, а это означает, что он движется к Капуе. Если Ацерра сдастся, Капуя также падет. Сердцем она с италиками.

Луций Цезарь уселся с обиженным видом.

— Как ты можешь быть таким… таким веселым, если нам не удается сдержать Мутила или Видацилия? — спросил он.

— Я весел, потому что мы победим, — решительно ответил Сулла. — Поверь мне, Луций Юлий, мы победим! Ты же знаешь, это не выборы. На выборах досрочное голосование определяет результат. Но на войне победа в конечном счете достается той стороне, которая не сдается. Италики сражаются за свою свободу, как они говорят. Сейчас, при поверхностном взгляде, это может показаться лучшим из всех побуждений. Но это не так. Это смутное представление. Это идея, Луций Юлий, и не более того, в то время как Рим сражается за свою жизнь. И именно поэтому Рим победит. Италики вовсе не борются за свою жизнь — в том смысле, в каком борется за нее Рим. Италики знают ту жизнь, которую вели из поколения в поколение. Подобное существование не может считаться идеалом. Вряд ли это то, чего они хотят для себя и своих детей. Но эта их жизнь — она осязаема. Погоди, Луций Юлий, дай мне закончить! Когда италийский народ устанет сражаться за бесплотную мечту, баланс сил сложится не в пользу Италии. Италики не представляют собой единого организма! У них нет общей истории и традиций, как у нас. Они не имеют mos majorum! Рим реален, Италия — нет.

Хотя Луций Цезарь и слушал эти речи, разум его, очевидно, был к ним глух.

— Если нам не удастся сдержать италиков и мы пропустим их в Лаций, мы погибли. И я не думаю, что нам удастся их удержать.

— Мы не пропустим их в Лаций! — настаивал Сулла, ни на йоту не теряя своей уверенности.

— Каким образом? — спросил его болезненный человек, сидя в кресле командующего.

— А вот каким, Луций Цезарь. Я принес тебе добрые вести. Твой двоюродный брат Секст Цезарь и его брат Гай Цезарь высадились в Путеолах. Их корабли привезли две тысячи нумидийской кавалерии и двенадцать тысяч пехоты. Вдобавок ко всему большинство пехотинцев — ветераны. Африка выделила для нас тысячи старых солдат Гая Мария — слегка поседевших, но полных решимости драться за родную землю. На этих днях они должны прибыть в Капую, чтобы довооружиться и пройти переподготовку. Квинт Лутаций считает, что четыре легиона лучше, чем пять недоукомплектованных, и я с ним согласен. С твоего позволения, я пошлю два легиона Гаю Марию на север, поскольку он теперь главнокомандующий, а два других мы будем держать здесь, в Кампании. — Сулла вздохнул, торжествующе улыбаясь.

— Не лучше ли было бы держать их все здесь, в Кампании? — спросил Луций Цезарь.

— Я не считаю, что мы можем так поступить, — ответил Сулла спокойно, но очень твердо. — Потери войск на севере были значительно более крупными, чем у нас. В Фирме вместе с Помпеем Страбоном заперты всего два закаленных в боях легиона.

— Полагаю, ты прав. — Луций Цезарь старался скрыть разочарование. — Несмотря на все мое отвращение к Гаю Марию, должен признать, что я сплю спокойнее с тех пор, как он взял на себя командование. Дела на севере, может быть, пойдут лучше.

— Они пойдут лучше и здесь! — радостно воскликнул Сулла, пытаясь скрыть свое раздражение. Боги, дали же ему такую бесцветную личность в качестве командующего! Он наклонился через стол к Луцию Цезарю, лицо его вдруг посуровело. — Мы должны оттянуть Мутила от Ацерры еще до того, как новые войска будут готовы, и у меня есть план, как это сделать.

— Какой?

— Позволь мне взять два лучших легиона из тех, что есть у нас сейчас, и пойти к Эзернии.

— Ты уверен?

— Поверь мне, Луций Юлий, поверь мне!

— Ну хорошо…

— Мы должны оттянуть Мутила от Ацерры! Ложный марш на Эзернию — лучший способ. Верь мне, Луций Юлий! Я все сделаю и при этом не потеряю своих людей.

— Как ты пойдешь? — спросил Луций Цезарь, припомнив, как Скатон разгромил его в ущелье.

— Тем же путем, что и ты. По Латинской дороге до Аквина, а затем через теснину Мельфы.

— Тебе устроят засаду.

— Не беспокойся. Я буду готов, — жизнерадостно ответил Сулла, настроение которого подымалось тем выше, чем подавленнее становился Луций Цезарь.

Самнитскому предводителю Дуилию два подтянутых легиона, появившихся на дороге, ведущей из Аквина, не показались готовыми справиться с засадой. К концу дня голова римской колонны беспечно входила внутрь теснины, и Дуилий отчетливо слышал крики центурионов и трибунов, приказывавших солдатам быстрее двигаться вглубь ущелья и разбить лагерь до темноты — в противном случае всем им угрожали штрафные работы.

Дуилий вглядывался вниз с вершины утеса, нахмурившись и непроизвольно кусая ногти. Чем было нахальство римлян — верхом идиотизма или блестящей уловкой? Как только первые ряды римлян стали хорошо видны, он узнал того, кто возглавлял их, — это был Луций Корнелий Сулла, легко узнаваемый по своей большой шляпе с обвисшими полями. Но Суллу никто не считал идиотом, хотя его участие в военных действиях пока было минимальным. Его энергичные распоряжения о строительстве сильно укрепленного лагеря говорили о намерении перекрыть ущелье и выгнать оттуда самнитский гарнизон.

— Ему это не удастся, — произнес наконец Дуилий, все еще хмурясь. — Тем не менее мы сделаем сегодня вечером все, что в наших силах. Слишком поздно атаковать, но я устрою так, чтобы он не смог отступить, когда я атакую его завтра. Трибун, поставь легион позади него на дороге и сделай это тихо, ты меня понял?

Сулла вместе со своим помощником стоял на дне ущелья, наблюдая за легионерами, трудившимися над возведением лагеря.

— Надеюсь, это сработает, — сказал его помощник, которым был не кто иной, как Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок.

С момента смерти отца, Квинта Цецилия Метелла, привязанность Метелла-младшего к Сулле не только не уменьшилась, но даже возросла. Он отправился на юг, в Капую, с Катулом Цезарем и провел первые месяцы войны, помогая переводить Капую на военное положение. Назначение к Сулле было его первым настоящим военным заданием со времени германской кампании, и он, горя желанием отличиться, проявил такую решимость, что у Суллы не было оснований жаловаться на его поведение. Какие бы приказания ни получал Цецилий Метелл, он всегда выполнял их неукоснительно.

Красивые брови Суллы, выгоревшие за эти дни, приподнялись.

— Это сработает, — отозвался он невозмутимо.

— А может быть, лучше остаться здесь и выбросить самнитов из ущелья? Тогда мы обеспечили бы себе беспрепятственный проход на восток, — предложил Поросенок, всем видом выражая готовность.

— А вот это не сработает, Квинт Цецилий. Мы могли бы освободить ущелье. Но у нас нет дополнительных двух легионов, которые удерживали бы его постоянно. Следовательно, самниты вернутся сюда, как только мы уйдем. У них есть эти дополнительные два легиона. Поэтому гораздо важнее показать им, что их непреодолимый заслон вовсе не обязательно таковым является, — довольным тоном проворчал Сулла. — Ну, хорошо, стало достаточно темно. Зажигайте факелы и сделайте так, чтобы все выглядело убедительно.

И Метелл Пий постарался, чтобы у самнитских наблюдателей наверху сложилось впечатление, будто работы по укреплению лагеря Суллы идут бешеными темпами.

— Они решили очистить от нас ущелье, в этом нет сомнения, — уверился Дуилий. — Глупцы! Они заперты здесь навсегда! — В его голосе тоже чувствовалось удовлетворение.

Однако с восходом солнца Дуилий понял свою ошибку. Позади гигантских куч камней и земли, набросанных до самых склонов скал, вовсе не было солдат. Приманив самнитского быка, римский волк ускользнул. Но не на запад, а на восток. Со своего наблюдательного пункта Дуилий мог видеть хвост римской колонны, исчезающей в облаке пыли на дороге, ведущей в Эзернию. И он ничего не мог поделать. Дуилий имел определенное задание: занимать теснину Мельфы, а не преследовать маленькую, но грозную силу на равнине, где не было никаких укрытий. Лучшее, что он мог сделать, — послать предупреждение в Эзернию.

Но это извещение оказалось бесполезным. Сулла пробил брешь в позициях осаждающих и провел свою экспедицию в город с ничтожными потерями.

«Сулла оказался слишком умен, — гласило новое донесение, отправленное Гаю Папию Мутилу, атакующему Ацерру, на этот раз от Гая Требатия, командовавшего самнитской осадой. — Эзерния слишком велика, чтобы окружать ее с теми людьми, которые у меня есть. Я не мог ни достаточно развернуть свои силы, чтобы воспрепятствовать его проникновению внутрь, ни сосредоточить их, чтобы сдержать его вторжение. Думаю, что не смогу удержать его, если он решит выйти из города».

Сулла вскоре обнаружил, что осажденный город бодр и отнюдь не удручен; там располагались десять когорт хороших солдат из числа брошенных Сципионом Азиагеном и Ацилием. К ним присоединились беглецы из Венафра и Беневента. В городе находился опытный полководец Марк Клавдий Марцелл.

— Припасы и дополнительное оружие, которые вы нам доставили, очень пригодятся, — заверил Марцелл. — Мы можем выдержать здесь еще много месяцев.

— Сам ты намерен оставаться в городе?

— Разумеется! — Марцелл кивнул, свирепо усмехнувшись. — После того как меня выбили из Венафра, я решил, что не уйду из Латинской Эзернии. — Его улыбка поблекла. — Все римские граждане Венафра и Беневента мертвы. Убиты горожанами. Как они ненавидят нас, эти италики! Особенно самниты.

— И не без основания, Марк Клавдий. — Сулла пожал плечами. — Но так было раньше, и так будет. А нам следует удерживать города, которые представляют собой непокорные римские островки в море италиков. — Сулла наклонился к Марцеллу: — Это ведь не только полевая война, но и война духа. Италики должны убедиться в том, что Рим и римляне непоколебимы. Я отдал на разграбление своим людям все поселения между тесниной Мельфы и Эзернией, даже если это были всего несколько домов. Почему? Чтобы показать италикам, что Рим готов вести действия на вражеской земле, пользоваться плодами италийской земли и снабжать продовольствием такие города, как Эзерния. Если ты удержишься здесь, дорогой мой Марк Клавдий, то и ты сможешь преподать италикам такой урок.

— Пока я в силах, я буду удерживать Эзернию, — пообещал Марцелл, взвешивая каждое слово.

* * *

Сулла, спокойный и уверенный, покинул город. Эзерния продолжала сопротивление. Сулла двигался по италийской территории открыто, полагаясь исключительно на свою удачу, на ту магическую связь, которая была у него с богиней Фортуной, поскольку не имел ни малейшего понятия, где находятся самнитские и пиценские армии. И удача сопутствовала Сулле даже тогда, когда он проходил мимо таких городов, как Венафр. Его солдаты криками и жестами оскорбляли стражу на стенах, и Сулла охотно поощрял их. Когда его войска входили в ворота Капуи, его легионеры пели, и вся Капуя снова приободрилась.

Луций Цезарь, как сообщили Сулле, пошел на Ацерру, в то время как Мутил вывел часть своих войск. Действия Мутила выглядели как развертывание крупных сил на фоне осады Эзернии — но, по счастью, сам Мутил по-прежнему находился в Ацерре. Оставив Катула Цезаря с заданием обеспечить солдатам заслуженный ими отдых, Сулла оседлал мула и рысью направился к месту расположения своего командующего.

Он нашел Луция Цезаря в дурном расположении духа — тот лишился нумидийской кавалерии, которую Секст Цезарь привез из-за моря.

— Ты знаешь, что сделал Мутил? — спросил Луций Цезарь, увидев Суллу.

— Нет, — ответил Сулла, небрежно опершись на колонну, сложенную из захваченных вражеских копий, и приготовился выслушать очередную жалобную историю.

— Когда Венузия капитулировала и венусины присоединились к Италии, пицен Гай Видацилий обнаружил вражеского заложника, жившего в Венузии в совершенном забвении, — Оксинта, одного из сыновей нумидийского царя Югурты. Видацилий послал этого нумидийца сюда, в Ацерру. Когда я напал на них, то сначала двинул нумидийскую кавалерию. И знаешь ли, что вытворил Мутил? Он облачил Оксинта в мантию с пурпурной каймой и выставил его на стене! И я увидел, как мои две тысячи конников встали на колени перед врагом Рима! Подумать только, чего стоила их перевозка сюда из такой дали! Пустое, бесполезное предприятие!

— И как ты поступил?

— Велел окружить их, скорым маршем отправил в Путеолы и отослал домой в Нумидию. Пусть их царь там с ними разбирается!

Сулла выпрямился.

— Это ты хорошо придумал, Луций Юлий Цезарь, — сказал он искренне, повернувшись и погладив колонну из захваченных копий. — Ну что ж, ты не потерпел явных военных поражений, несмотря на появление Оксинта. Ты должен одержать здесь победу.

Естественный в этом положении пессимизм начал таять, но Луций Цезарь все еще не находил силы улыбнуться.

— Да, я выиграл битву, можешь поверить. Мутил атаковал нас три дня назад, как я полагаю, получив известие о том, что ты прошел через ряды осаждающих в Эзернию. Я обманул его, выведя войска из задних ворот моего лагеря, и мы убили шесть тысяч самнитов.

— А Мутил?

— Он отступил сразу же. В данный момент Капуя находится в безопасности.

— Превосходно, Луций Юлий!

— Надеюсь, что это так, — скорбно произнес Луций Цезарь.

— Что-нибудь еще? — сдерживая вздох, спросил Сулла.

— Публий Красс потерял своего старшего сына под Грументом и надолго был заперт внутри города. Однако луканы, к счастью для Красса и его среднего сына, столь же непостоянны, сколь не склонны к дисциплине. Лампоний отвел своих людей, и Публий и Луций Крассы выбрались. — Командующий тяжело вздохнул. — Эти идиоты в Риме хотят, чтобы я бросил все и появился там, чтобы наблюдать за назначением консула-суффекта взамен Лупа до следующих выборов. Я послал их куда следовало и посоветовал заменить его своим городским претором. Цинне там, в Риме, нечего делать. — Он еще раз вздохнул и шмыгнул носом, задумавшись о чем-то другом. — Гай Целий послал прекрасную небольшую армию в Италийскую Галлию под командованием Публия Сульпиция, чтобы помочь Помпею Страбону вытащить свой уважаемый пиценский зад из Фирма. Желаю Публию Сульпицию удачи в делах с этим косоглазым полуварваром! Однако должен сказать, Луций Корнелий, что вы с Гаем Марием были правы в отношении Квинта Сертория-младшего. Сейчас он правит Италийской Галлией совершенно самостоятельно и делает это куда лучше, чем Гай Целий. Целий спешно отправился в Заальпийскую Галлию.

— Что там случилось?

— Саллювии продолжают справлять свои праздники охоты за головами. — Луций Цезарь скривился. — На что мы надеемся, пытаясь сделать цивилизованными людей, на которых несколько веков знакомства с греческой и римской культурами не произвели никакого впечатления? Сейчас, подумав, что нам не до них, они снова взялись за свои варварские обычаи. Охота за головами! Я отправил Гаю Целию личное письмо, в котором советую ему действовать беспощадно. Мы можем ожидать большого восстания в Заальпийской Галлии.

— Значит, Квинт Серторий-младший держит верх в Италийской Галлии? — спросил Сулла. Необычное выражение усталости, смешанной с раздражением и горечью, отразилось на его лице. — Прекрасно, чего еще следовало ожидать? Получить венец из трав еще до тридцатилетия!

— Завидуешь? — лукаво заметил Луций Цезарь.

Сулла обернулся:

— Нет, я не завистлив! Удачи ему, пусть он процветает! Мне нравится этот молодой человек. Я знаю его с тех пор, когда он был еще контуберналом у Мария в Африке.

Луций Цезарь неопределенно хмыкнул и снова принял мрачный вид.

— Что еще случилось? — напомнил ему Сулла.

— Секст Юлий Цезарь взял свою половину войск из тех, что он привез из-за моря, и пошел по Аппиевой дороге в Рим, где, как я полагаю, собирается провести зиму. — Луций Цезарь не очень интересовался своим двоюродным братом. — Он болен, как обычно. К счастью, он взял с собой своего брата Гая — вместе они, по крайней мере, составляют одного приличного человека.

— А, значит, моя подруга Аврелия на некоторое время получит мужа, — заметил Сулла, мягко улыбнувшись.

— Знаешь, Луций Корнелий, ты странный человек. Какое это имеет значение?

— Никакого, вовсе никакого, и тем не менее ты прав, Луций Юлий. Я странный человек.

Луций Цезарь заметил в выражении лица Суллы нечто такое, что заставило его сменить тему разговора:

— Мы с тобой очень скоро опять выступаем.

— Да? На кого? Куда?

— Твой поход на Эзернию убедил меня в том, что Эзерния — ключ ко всему этому театру войны. Мутил, потерпев поражение тут, направляется туда сам. Во всяком случае, так доносит мне разведка. Я думаю, нам нужно двинуться туда же. Эзерния не должна пасть.

— О, Луций Цезарь! — воскликнул Сулла, чувствуя нарастающее отчаяние. — Эзерния больше не является занозой в италийской лапе! Даже взяв ее, италики все равно будут сомневаться в своей способности выиграть эту войну. И кроме того, Эзерния не имеет такого уж большого значения! Она хорошо снабжена, и ее комендант, Марк Клавдий Марцелл, — человек способный и решительный. Пусть сидят себе в осаде, ковыряя в носу и поглядывая на осаждающих. Нам не следует беспокоиться по этому поводу! Единственный доступный для нас путь наступления, если Мутил отошел в глубь страны, — это теснина Мельфы. Зачем рисковать нашими драгоценными солдатами в этой ловушке?

— Но ты же прошел! — побагровел Луций Цезарь.

— Да, однажды я обманул их. Но я не смогу сделать этого вторично.

— Тогда пройду я, — отрезал Луций Цезарь.

— Со сколькими легионами?

— Со всеми, что у нас есть. С восемью.

— О, Луций Юлий, забудь об этом плане, — умоляюще сказал Сулла. — Намного умнее и эффективнее было бы заняться вытеснением самнитов из Западной Кампании. С восемью легионами, действующими как единое целое, мы можем отобрать у Мутила все порты, усилить Ацерру и взять Нолу. Нола для италиков значительно важнее, чем Эзерния для нас!

Губы Луция Цезаря поджались в гримасе неудовольствия:

— Шатер командующего занимаю я, а не ты! И я говорю: Эзерния.

— Как скажешь, — пожал плечами Сулла, сдаваясь.

* * *

Семь дней спустя Луций Юлий Цезарь и Луций Корнелий Сулла выступили по направлению к Теану Сидицину с восемью легионами — всеми силами, которыми они обладали на южном театре военных действий. Суеверная душа Суллы вопила об опасности, но у него не было выбора, кроме как поступить в соответствии со сказанным. Луций Цезарь был командующим. К великому сожалению, думал Сулла, шагая во главе своих двух легионов, тех самых, которые он водил в Эзернию, и наблюдая, как длинная колонна, точно змея, ползет вверх-вниз по невысоким холмам. Луций Цезарь поместил Суллу в хвосте этой «змеи», достаточно далеко от себя — так, чтобы Сулла не мог принимать участия ни в бивуаках командующего, ни в беседах. До этой чести был теперь возвышен Метелл Пий Поросенок, но подобное выдвижение в конечном счете его не радовало. Метелл предпочел бы остаться с Суллой.

Командующий послал за Суллой в Аквин и, когда тот появился, с презрительным видом швырнул ему письмо. «Вот так падают могущественные!» — подумал Сулла, вспомнив, как в Риме именно к нему Луций Цезарь обратился за советом и именно он стал «экспертом» Луция Цезаря. А теперь Луций Цезарь пренебрегает им и его советами.

— Прочти это, — отрывисто сказал Луций Цезарь. — Только что пришло от Гая Мария.

Вежливость обычно требует, чтобы человек, получивший письмо, прочитал его тем, с кем он позже разделит все его последствия; сознавая это, Сулла криво усмехнулся и усердно принялся разбирать сообщение Мария.

Как главнокомандующий на северном театре военных действий, я считаю, что пришло время проинформировать тебя, Луций Цезарь, о моих планах. Я пишу это в календы секстилия в лагере вблизи Реаты.

Я намереваюсь вторгнуться в земли марсов. Моя армия наконец достигла наилучшего состояния, и я абсолютно уверен, что она проявит себя столь же великолепно, как и все прежние мои армии — во благо Рима и своего главнокомандующего.

«Ого! — подумал Сулла, чувствуя, что мурашки пробегают у него по коже. — Я никогда не слышал, чтобы старик говорил о себе в таких выражениях! "Во благо Рима и своего главнокомандующего". Какой комар зудит сейчас у него в голове? Почему он отождествляет себя лично с Римом? "Моя армия"! Не "армия Рима", а "моя армия"! Я бы и не заметил — мы все так говорим, — если бы не эта ссылка на себя как на главнокомандующего. Эпистола войдет в анналы Италийской войны. Гай Марий поставил себя на одну доску с Римом!»

Сулла быстро поднял голову и взглянул на Луция Цезаря, но если тот и отметил дерзновенную фразу, то притворился, будто ничего не заметил. А такой изощренной хитростью, по мнению Суллы, Луций Цезарь никогда не обладал. И Сулла продолжил чтение письма Мария.

Думаю, ты согласишься со мной, Луций Юлий, что нам нужна победа — полная и решительная победа — на моем театре войны. Рим назвал нашу войну против италиков Марсийской. Следовательно, мы должны победить марсов на поле боя — и по возможности разбить их так, чтобы они не смогли подняться вновь.

Теперь я могу это сделать, мой дорогой Луций Юлий, но для того, чтобы справиться с такой задачей, я нуждаюсь в услугах моего старого друга и соратника Луция Корнелия Суллы. И в двух дополнительных легионах. Я прекрасно понимаю, что ты болезненно воспримешь потерю Луция Корнелия, не говоря уже о двух легионах. Если бы я не считал это совершенно необходимым, я не стал бы просить тебя о таком одолжении. И уверяю тебя, этот перевод будет сделан не навсегда. Считай его займом, а не подарком. Мне они нужны только на два месяца.

Если ты найдешь возможным удовлетворить мою просьбу, Рим будет чувствовать себя много лучше. Прояви ко мне доброту! Если же ты такой возможности не усматриваешь, я буду вынужден остаться в Реате и придумать что-нибудь еще.

Сулла поднял голову и посмотрел на Луция Цезаря с недоумением.

— Ну и что? — спросил он, осторожно положив письмо на стол командующего.

— Конечно же, отправляйся к нему, Луций Корнелий, — безразличным тоном произнес Луций Цезарь. — Я управлюсь с Эзернией и без тебя. Гай Марий прав. Нам нужна решительная победа над марсами на поле боя. Этот южный театр военных действий — просто бойня. Почти невозможно удерживать самнитов и их союзников или собрать их в достаточном количестве в одном месте, чтобы одержать решающую победу над ними всеми. Все, что я могу сделать здесь, — это демонстрировать наше хваленое римское упорство. Здесь, на юге, нет даже возможности для решительной битвы. А на севере это должно произойти.

И снова по телу Суллы пробежали мурашки. Один из двух главнокомандующих мыслит о себе как о Риме, а другой находится в постоянном унынии, не в состоянии увидеть хотя бы маленький просвет — ни на востоке, ни на западе, ни на юге. И вот теперь он счастлив, усмотрев маленькую искорку надежды на севере! «Как мы можем добиться успеха в Кампании с таким человеком во главе, как Луций Цезарь? — спросил себя Сулла. — Боги, почему мне всегда мешает возраст? Я же лучше Луция Цезаря! Я, может быть, даже лучше, чем Гай Марий! С тех пор как я вступил в Сенат, я постоянно служу меньшим людям. Даже Гай Марий — меньший человек, потому что он не патриций, в отличие от патриция Корнелия. Метелл Свинка, Гай Марий, Катул Цезарь, Тит Дидий, а теперь еще и этот страдающий хронической депрессией отпрыск древнего рода! А кто шагает от одной удачи к другой, добывает венец из трав и в конце концов в возрасте тридцати лет получает в управление целую провинцию? Квинт Серторий. Сабинское ничтожество. Двоюродный брат Мария!»

— Луций Цезарь, мы победим! — сказал Сулла очень серьезно. — Говорю тебе, я слышу в воздухе шелест крыльев победы! Мы сотрем италиков в порошок. Побить нас в одной или двух битвах италики могут, но победить в войне — никогда! Этого не может никто! Рим — это Рим, могучий и вечный. Я верю в Рим!

— О, я тоже, Луций Корнелий, я тоже, — ответил Луций Цезарь брюзгливо. — А теперь уходи! Будь полезным для Гая Мария, поскольку, клянусь, для меня ты не слишком полезен!

Сулла встал и, уже подойдя к наружным дверям дома, где расположился командующий, вдруг повернул назад. Письмо произвело на него такое впечатление, что физическое состояние Луция Цезаря не смогло отвлечь его мысли от Гая Мария. Но теперь новое беспокойство охватило Суллу. Командующий был изжелта-бледен, апатичен, он дрожал и потел.

— Луций Юлий, здоров ли ты? — спросил Сулла.

— Да, да!

— Ты болен, ты же знаешь. — Сулла снова сел.

— Я достаточно здоров, Луций Корнелий.

— Позови врача!

— В этой деревне? Это будет какая-нибудь грязная старуха, которая пропишет мне отвар из свиного навоза и припарки из толченых пауков.

— Я буду проезжать мимо Рима. Я пришлю тебе Сикула.

— Направь его лучше в Эзернию, Луций Корнелий, потому что именно там он найдет меня. — На бровях Луция Цезаря блестели капельки пота. — Ты свободен.

— Что ж, пеняй на себя. — Сулла, пожав плечами, поднялся. — Но у тебя лихорадка.

«Так и есть, — рассуждал он, выходя из дома на улицу и на этот раз не оглядываясь. — Луций Цезарь пойдет к теснине Мельфы — он, который не в состоянии организовать даже танцы на празднике урожая. Он пойдет туда, чтобы попасть о засаду, а потом, уже вторично, уползет зализывать раны в Теан Сидицин, оставив на дне этого предательского ущелья слишком много драгоценных людей мертвыми. Ну почему эти командующие всегда такие безмозглые, такие тупые?»

На улице Сулла встретил Поросенка, выглядевшего столь же мрачно.

— У вас там больной, — сказал Сулла, кивком указывая на дом.

— Не растравляй мою рану! — воскликнул Метелл Пий. — И в лучшие-то времена невозможно было поднять ему настроение, а тут приступ лихорадки — я просто в отчаянии!

— Убеди его забыть об Эзернии и сосредоточиться на вытеснении самнитов из Западной Кампании, — посоветовал Сулла.

— Да, конечно, это можно было бы объяснить нашему главнокомандующему в его теперешнем состоянии, — отозвался Поросенок, находя в себе силы улыбнуться.

Заикание Поросенка всегда приводило Суллу в восторг, и теперь он не преминул похвалить своего собеседника:

— В последнее время у тебя с заиканием, кажется, все в порядке.

— Ну за-за-зачем ты это сказал, Луций Корнелий? Оно в по-по-по-порядке, только когда я о нем не думаю, б-б-б-будь ты проклят!

— В самом деле? Это интересно. Ты ведь не заикался до какого времени? До Аравсиона, не так ли?

— Да. Это спа-па-па-спазмы в заднице! — Метелл Пий набрал воздуха и постарался изгнать из сознания мысль о своем речевом недостатке. — При в-в-ваших теперешних неприязненных отношениях, полагаю, он не сказал тебе, ч-ч-что он собирается сделать, когда вернется в Рим?

— Нет. И что же он собирается сделать?

— Предоставить гражданство всем тем италикам, которые и пальцем о палец для этого не ударили. То есть тем, кто не выступил против нас.

— Ты шутишь!

— Нет, не шучу, Луций Корнелий! В компании Луция Юлия я забыл, что такое шутка. Это правда, клянусь тебе, это правда. Как только дела здесь пойдут на убыль, а это всегда так бывает к концу осени, он снимет доспехи командующего и наденет свою т-т-тогу с пурпурной каймой. Его последним актом в качестве консула, по его словам, будет признание римского гражданства для каждого италика, который не вышел на войну против нас.

— Но это же измена! Ты хочешь сказать, что он и другие недоумки в командовании потеряли тысячи людей ради тех, у кого даже не хватило мужества при этом присутствовать? — Суллу всего так и трясло. — Ты хочешь сказать, что он ведет шесть легионов в теснину Мельфы, зная, что каждая понесенная жертва бессмысленна? Зная это, он собирается открыть заднюю дверь Рима любому последнему италику на полуострове? Понимаешь, что произойдет в результате? Они все получат гражданство, начиная с Силона и Мутила и кончая последним вольноотпущенником, который числится среди клиентов Силона и Мутила! О, он не смеет!

— Нечего кричать на меня, Луций Корнелий! Я один из тех, кто будет бороться против этого до конца.

— Ты даже не будешь иметь возможности высказаться, Квинт Цецилий. Ты будешь находиться далеко — на поле боя, а не в Сенате. Только Скавр может сражаться там, но он слишком стар. — Сжав губы, Сулла невидящим взглядом смотрел на оживленную улицу. — Это Филипп и остальные комедианты будут голосовать. И все они скажут «да». И комиция — тоже.

— Ты тоже будешь на поле боя, Луций Корнелий, — уныло сказал Поросенок. — Я с-с-слышал, что ты назначен в помощники к Гаю Марию, этой старой жирной италийской репе! Ручаюсь, он-то не осудит закон Луция Юлия!

— Я в этом не уверен, — сказал Сулла и вздохнул. — Одно ты должен признать, Квинт Цецилий: Гай Марий прежде всего — солдат. Прежде чем его служба на поле боя окончится, там будет очень много мертвых марсов, которые уже никогда не смогут обратиться за гражданством.

— Будем надеяться, Луций Корнелий. Потому что в тот день, когда Гай Марий войдет в Сенат, наполовину заполненный италиками, он снова будет Первым Человеком в Риме. И консулом в седьмой раз.

— Если я не предприму чего-нибудь, — заметил Сулла.

* * *

На следующий день Сулла отделил свои два легиона от хвоста колонны Луция Цезаря, который направлялся прямо по дороге к Мельфе. Сулла же двинулся к Латинской дороге, перейдя Мельфу возле старых развалин городка Фрегеллы, разрушенного до основания Луцием Опимием сорок пять лет назад после подавления восстания. Легионы Суллы расположились на удивительно мирных впадинах, заросших цветами, которые образовались среди остатков павших стен и башен Фрегелл. Центурионы занимались обустройством лагеря. Наблюдать за этим Сулла был не в силах. Он решил в одиночестве пройтись по пустынным развалинам городка.

«Вот здесь, — думал он, — покоится все, за что мы воюем сейчас. Здесь можно увидеть, каким образом ослы из Сената устроили так, что спустя годы нам пришлось подавлять новое восстание, на сей раз всеиталийское. Нам приходится отдавать свое время, свои налоги, свою жизнь, чтобы обратить всю Италию в сплошные пустынные Фрегеллы. Мы заявили, что каждый италик поплатится за это своей жизнью. Красные маки вырастут на земле, багровой от италийской крови. Мы сказали, что черепа италиков выцветут до белизны белых роз, а желтые глаза ромашек будут глядеть на солнце из их пустых глазниц. Зачем мы это делаем, если все напрасно? Зачем мы умирали и продолжаем умирать, если все впустую? Он хочет дать гражданство этим полубунтовщикам в Умбрии и Этрурии. Но после этого он не сможет остановиться. Он — или кто-то другой, кто примет жезл правления, упавший из его руки. Они все получат гражданство, все. Они получат гражданство, еще не отмыв руки от нашей крови. Зачем же мы все это делаем, если все ни к чему? Мы, потомки троянцев, которым должно быть хорошо знакомо чувство тревоги, когда предатели готовы открыть ворота врагу. Мы, римляне, — а не италики. А он хочет, чтобы они стали римлянами. Благодаря ему и таким, как он, италики разрушат все, что охраняет Рим. Их Рим не будет ни Римом их предков, ни моим Римом. Этот сад на италийских руинах здесь, во Фрегеллах, — это мой Рим. Рим моих предков, достаточно сильных и уверенных в себе, чтобы выращивать цветы на улицах мятежных городов, освободив их для тишины, жужжания пчел и щебета птиц».

Сулла не мог разобрать, чем вызвано мерцание перед его глазами: то ли печалью, овладевшей им, то ли бликами от камней под его ногами. Но сквозь поток прыгающего света он вдруг различил приближающуюся фигуру, голубоватую и громоздкую, — фигуру римского полководца, идущего к другому римскому полководцу. Вот она потемнела, и на ее панцире и шлеме сверкнуло солнце. Гай Марий! Гай Марий, италик.

Дыхание Суллы сделалось прерывистым, сердце в груди застучало с перебоями. Он остановился.

— Луций Корнелий!

— Гай Марий!

Они не коснулись друг друга. Затем Марий повернулся и пошел рядом с Суллой в гробовом молчании. И все-таки Марий, который не терпел невысказанных эмоций, заговорил первым:

— Полагаю, Луций Юлий уже на пути в Эзернию?

— Да.

— Он должен был находиться в бухте Кратер, снова занять Стабии и Помпеи, Отацилий строит небольшой, но хороший флот и сейчас получает новых рекрутов. Флот всегда на последнем месте в списке забот Сената. Однако я слышал, что Сенат намерен организовать из всех здоровых римских вольноотпущенников специальные войска для создания гарнизонов, которые защищали бы побережье от Северной Кампании до Южного Лация. Поэтому Оталиций сможет набрать в свой флот все нынешнее береговое ополчение.

— Ну, и когда же отцы Сената собираются утвердить сие решение? — проворчал Сулла.

— Кто знает? По крайней мере, они уже приступили к обсуждению вопроса.

— Чудо из чудес!

— Ты что-то очень сердит. Это Луций Цезарь так подействовал тебе на нервы? Тогда я не удивляюсь.

— Да, Гай Марий, я действительно сердит, — сказал Сулла тихо. — Я гулял по этой красивой дороге, думая о судьбе Фрегелл и о будущей судьбе здешних италиков. Ты знаешь, что Луций Цезарь намерен предоставить римское гражданство всем италикам, которые склонны к мирным отношениям с Римом? Недурно, правда?

Марий на секунду сбился с шага, а затем продолжил прогулку все в том же тяжеловесном ритме.

— Он хочет это сделать сейчас? Когда? До или после того, как выбросится на скалы Эзернии?

— После.

— И это заставило тебя молить богов, чтобы они поведали, во имя чего идет вся эта потасовка, не так ли? — спросил Марий, не зная, что повторяет мысли Суллы почти дословно. Затем последовал раскат смеха. — Да, я все еще люблю сражаться, это правда. Надеюсь, довольно будет еще одной или двух битв, чтобы Сенат и народ Рима были полностью побеждены. Каков поворот! Если бы мы могли воскресить из мертвых Марка Ливия Друза, тогда ничего этого не случилось бы! Казна была бы полна — вместо того, чтобы быть пустой, как голова кретина, и полуостров был бы мирным, счастливым, ко всеобщему удовлетворению заполненным законными гражданами Рима.

— Да.

Они замолчали, войдя в раковину форума Фрегелл, где случайно уцелевшие колонны и лестничные марши, ведущие в никуда, высовывались из густой травы и цветов.

— У меня есть для тебя работа, — сказал Марий, усаживаясь на каменную глыбу. — Пойди сюда, встань в тени или сядь рядом со мной, Луций Корнелий! И сними ты эту гнусную шляпу, чтобы я мог видеть, что кроется в твоих глазах.

Сулла послушно перешел в тень и столь же послушно стащил с головы шляпу, но не сел и не произнес ни слова.

— Ты, конечно, удивлен тем, что я пришел во Фрегеллы навстречу тебе, вместо того чтобы ждать в Реате.

— Я полагаю, что ты и не ждал меня в Реате.

Гай Марий расхохотался:

— Ты всегда разгадываешь мои уловки, Луций Корнелий, не так ли? Правильно. Я не ждал тебя в Реате. — Улыбка медленно сошла с лица Мария. — Но я также не хотел выдавать своих планов в письме. Чем меньше людей знают, что ты собираешься сделать, тем лучше. Не то чтобы я предполагал наличие лазутчика в командном шатре Луция Юлия — просто я осторожен.

— Лучший способ сохранить секрет — это не говорить о нем никому.

— Верно, верно. — Марий вздохнул так глубоко, что ремни и пряжки его панциря заскрипели. — Ты, Луций Корнелий, сойдешь здесь с Латинской дороги. Пойдешь вверх вдоль реки Лирис к Соре, где свернешь далее по руслу Лирис до ее истоков. Другими словами, я хочу, чтобы ты был на южной стороне водораздела в нескольких милях от Валериевой дороги.

— Пока я понял свою часть задачи. Что собираешься делать ты?

— В то время как ты будешь продвигаться вверх вдоль реки, я пойду от Реаты к западному проходу на Валериевой дороге. Я намерен открыть дорогу за Карсиолами. Этот город сильно разрушен, и в нем находится вражеский гарнизон. Как мне сообщили мои разведчики, это марруцины под командованием самого Герия Асиния. Может быть, мне придется вступить с ним в битву за обладание Валериевой дорогой перед ее входом в ущелье. На этой фазе ты должен находиться на одном уровне со мной — но южнее водораздела.

— К югу от водораздела и тайно от противника, — сказал Сулла, понемногу смягчаясь.

— Точно. Это означает, что ты убьешь всех, кого увидишь. Поскольку всем хорошо известно, что я нахожусь к северу от Валериевой дороги, я надеюсь, что никому из марруцинов или марсов не придет в голову, что еще одна армия может подойти с южного фланга. Я попытаюсь привлечь все их внимание к моим перемещениям. — Марий усмехнулся: — А ты, разумеется, находишься вместе с Луцием Цезарем на пути в Эзернию.

— Ты не утратил свой дар командования, Гай Марий.

— Надеюсь! — Свирепые карие глаза блеснули. — Потому что, скажу тебе откровенно, Луций Корнелий, если я потеряю дар командования, то во всем этом военном пожаре не найдется никого, кто занял бы мое место. И мы кончим тем, что будем предоставлять гражданство тем, кто борется против нас с оружием в руках.

Часть сознания Суллы зацепилась за тему гражданства, но верх взял все же интерес к другому предмету.

— Ну а если это буду я? — выпалил он. — Я могу командовать.

— Да, разумеется, ты можешь, — сказал Марий успокаивающим тоном. — Я не отрицаю этого сейчас. Но ты не командир до мозга костей, Луций Корнелий, ты никогда не поднимешься выше хорошего командующего. — Марий, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что своими словами унижает Суллу. — Иногда быть неплохим командующим — этого мало. Нужно быть гением войны. А это или есть, или этого нет.

— Однажды, — молвил Сулла задумчиво, — Рим останется без тебя, Гай Марий. И тогда, может быть, я возьму в свои руки верховное командование.

Марий все еще не понимал, что скрывается за рассуждениями Суллы. Он только весело фыркнул:

— Ладно, Луций Корнелий, будем надеяться, что, когда этот день наступит, все, что будет нужно Риму, — это найти просто хорошего полководца. Не так ли?

— Очень может быть, — ответил Луций Корнелий Сулла.

* * *

Хотя Гай Марий раздражал Суллу, но — что само собой разумеется! — план его был превосходен. Сулла со своими двумя легионами проник до Соры, вовсе не столкнувшись с врагом, а затем в небольшой стычке разгромил незначительные силы пиценов под командованием Тита Геренния. От Соры до истоков Лирис Сулла встречал только латинских и сабинских крестьян, которые приветствовали появление римлян с такой неприкрытой радостью, что Сулла воздержался от выполнения приказов Мария и не стал их убивать. Те пицены, которые бежали в Сору, по всей вероятности, не собирались доносить о его присутствии, потому что Сулла создал впечатление, что задача зайти в Сору поставлена перед ним Луцием Цезарем и что теперь он уходит, чтобы встретиться с Луцием Цезарем восточнее теснины Мельфы. Так что скорее всего остатки пиценов Тита Геренния и пелигны засели теперь в ожидании Суллы в совершенно ошибочном месте.

Марий, как было известно Сулле, поступил так, как обещал, и освободил Валериеву дорогу за Карсиолами. Герий Асиний со своими марруцинами решил бороться за дорогу и потерпел сокрушительное поражение после того, как Марий обманул его, сделав вид, будто не хочет вступать в битву именно здесь. Герий Асиний погиб, и вместе с ним полегла большая часть его армии. Тогда Марий вошел в западный проход, вовсе не подвергаясь опасности, направляясь на этот раз к Альбе Фуценции с четырьмя легионами, состоявшими из людей, уверенных в своей победе, — и как бы они могли проиграть, если их ведет старый арпинский лис? Они уже прошли крещение кровью — и прошли его хорошо.

Два легиона Суллы прикрывали Мария со стороны Валериевой дороги, пока водораздел, разделявший их, не перешел в плоскую возвышенность вокруг Фуцинского озера, но даже и теперь Сулла выдерживал десятимильное расстояние между собой и Марием и крался, используя удивительно простые укрытия.

Ему следовало поблагодарить марсов за их любовь к производству собственного вина. К югу от Валериевой дороги местность представляла собой сплошной виноградник. Виноградная лоза росла в садах, окруженных высокими оградами, защищающими ее от резких ветров, что дули с гор как раз в то время года, когда нежные соцветия винограда только формируются и насекомым необходим спокойный воздух, чтобы их опылять. На этот раз Сулла убивал всех, кто ему попадался на пути, — это были главным образом женщины и дети. Все остальные, кроме дряхлых стариков, ушли воевать с римлянами.

Сулла точно рассчитал момент, когда Марий вступил в битву с марсами. В тот день северный ветер доносил звуки через огороженные виноградники так ясно, что люди Суллы думали — битва происходит по соседству. Курьер, прибывший на рассвете, сообщил, что столкновение с неприятелем вероятнее всего произойдет сегодня, поэтому Сулла построил свои войска в линию глубиной в восемь рядов за оградами виноградников и стал ждать.

Через четыре часа после того, как впервые донесся шум битвы, убегающие марсы начали переваливать через каменные ограды в уверенности, что спаслись, — и попадали на обнаженные мечи легионеров Суллы. В нескольких местах завязалась жаркая схватка — там схлестнулись отчаянные люди, но нигде даже не сложилась опасная обстановка.

«Как обычно, я выступаю в роли хорошо вымуштрованного Мариева прислужника, — думал Сулла, стоя на высоком месте и наблюдая. — Его ум измыслил стратегию, его рукой направлялась тактика, его воля все успешно завершила. А я у какой-то несчастной стены подбираю за ним остатки, словно голодный. Как хорошо он знает себя — и как хорошо он знает меня!»

Не имея желания радоваться победе, Сулла взобрался на мула и выехал на Валериеву дорогу, чтобы доложить Гаю Марию, что все прошло точно по плану и что вступившие в бой марсы фактически уничтожены.

* * *

— Я видел не кого-нибудь, а самого Силона! — Марий не говорил, а рычал, как всегда после битвы. Хлопнув Суллу по спине, он ввел его в шатер командующего и дружески положил руку на плечи своего высокоценимого помощника. — Представь себе, я застал их врасплох! — сказал он радостно. — Мое нападение было для них подобно грому среди ясного неба. Думаю, это потому, что они здесь у себя дома. Они и вообразить не могли, что Асиний может потерпеть поражение! Никто не сообщил им об этом. Все знали, что он выступил, поскольку я вышел наконец из Реаты. И тут я появился прямо у них перед носом. Они направлялись поддержать Асиния. Я выдвинулся достаточно далеко, якобы вынужденный вступить в бой, построил своих людей в каре и сделал вид, что собираюсь защищаться, а не нападать. «Если ты такой великий полководец, Гай Марий, выйди и сразись со мной!» — кричал Силон, сидя на лошади. «Если ты такой великий полководец, Квинт Поппедий, победи меня!» — крикнул я ему в ответ. Что он хотел предпринять, навсегда останется неизвестным, потому что его люди закусили удила и бросились в атаку, не дожидаясь команды. Этим они облегчили мне задачу. Я-то знаю, что делаю. А Силон не знает. Я говорю «не знает», потому что он ушел невредимым. Когда его солдаты впали в панику, он повернул лошадь на восток и галопом ускакал. Сомневаюсь, чтобы он сделал хоть одну остановку, пока не добрался до Мутила. Во всяком случае, я теснил отступающих марсов только в одном направлении — к виноградникам, зная, что с той стороны ограды ты прикончишь их. Так оно и произошло.

— Это было проделано очень хорошо, Гай Марий, — сказал Сулла совершенно искренне.

Они отпраздновали победу — Марий, Сулла и их помощники, а также Марий-младший, сияющий от гордости за своего отца, при котором он теперь служил в качестве контубернала. «Этот щенок несет здесь наблюдение!» — думал Сулла, стараясь не замечать его.

Битву вспоминали целиком и в деталях, и ее разбор занял даже, может быть, больше времени, чем она сама. Но неизбежно по мере того, как понижался уровень вина в амфоре, разговор перешел на политику. Законопроект Луция Цезаря стал предметом общего обсуждения; у подчиненных Мария он вызвал шок. Марий никому не рассказывал о своей беседе с Суллой в разрушенных Фрегеллах. Реакция на законопроект была неоднозначной, но большинство высказывались против. Эти люди были солдатами. За шесть месяцев они увидели гибель тысяч своих товарищей и теперь чувствовали, что малодушные старцы в Риме не дают им шанса как следует взяться за дело и начать побеждать. Те, сидящие в безопасности, представлялись им гусиной стаей старых иссохших дев-весталок. В эту же стаю люди Мария зачисляли и Филиппа, подвергнув того сокрушительной критике. Недалеко от дряхлых гусынь, по общему мнению, ушел и Луций Цезарь.

— Все Юлии Цезари — слишком чистокровные пучки нервов, — высказался раскрасневшийся Марий. — Жаль, что во время этого кризиса в роли старшего консула у нас оказался Юлий Цезарь. Я знал, что он сломается.

— По-твоему, Гай Марий, мы не должны делать италикам абсолютно никаких уступок? — спросил Сулла.

— Я, пожалуй, не хотел бы этого, — отозвался Марий. — Пока не доходило до открытой войны — другое дело. Но если народ объявляет себя врагом Рима, он становится и моим врагом тоже. Навсегда.

— Я тоже так считаю, — согласился Сулла. — Однако если Луций Юлий сумеет убедить Сенат и народ Рима принять его закон, это уменьшит вероятность отделения Этрурии и Умбрии. Я слышал о новых волнениях в этих землях.

— Это правда. Вот поэтому Луций Катон Лициниан и Авл Плотий забрали войска у Секста Юлия. Плотий выступил в Умбрию, а Катон Лициниан — в Этрурию, — сказал Марий.

— Что же, в таком случае, делает Секст Юлий?

— Поправляет здоровье в Риме. У него очень скверно обстоит дело с грудной клеткой, как пишет в последнем письме моя мать, — громко ответил Марий-младший.

Сулла бросил на него уничтожающий взгляд, но юнцу было все нипочем. И тем не менее, если даже у какого-то контубернала отец — главнокомандующий, молокососу все равно не следует вмешиваться в беседу.

— Без сомнения, кампания в Этрурии даст Катону Лициниану шанс победить в следующем году на консульских выборах, — заявил Сулла, — при условии, что он хорошо ее проведет. Я думаю, он справится.

— Я тоже так думаю, — сказал Марий, рыгнув. — Это дело величиной с горошину — как раз под стать такой горошине, как Катон Лициниан.

— Что, Гай Марий, он не произвел на тебя впечатления? — ухмыльнулся Сулла.

— А на тебя?

— Ни малейшего. — Сулла почувствовал, что с него довольно вина, и переключился на воду. — А чем займемся мы? Сентябрь — это период ярмарок, а потом я должен буду успешно вернуться в Кампанию. Я хотел бы наверстать то, что упустил, если это возможно.

— Я не могу поверить, что Луций Юлий позволит Игнацию одурачить его в теснине Мельфы! — вмешался Марий-младший.

— Ты еще слишком молод, сынок, чтобы постигнуть пределы человеческого идиотизма, — сказал Марий, скорее одобряя само замечание, нежели осуждая то, как оно было сделано. Затем он повернулся к Сулле: — Чего ожидать от Луция Юлия? Он опять вернулся в Теан Сидицин, потеряв четверть армии убитыми, — так зачем тебе возвращаться в такой спешке, Луций Корнелий? Чтобы подержаться с ним за руку? Полагаю, там и без тебя достаточно желающих. Давай-ка лучше вместе пойдем в Альбу Фуценцию, — заключил Марий и издал странный звук — не то хмыкнул, не то рыгнул.

Сулла застыл.

— С тобой все в порядке? — спросил он, испугавшись.

В этот момент цвет лица Мария из пунцового стал пепельно-серым. Но затем румянец вернулся, и смех прозвучал естественнее.

— После такого дня я чувствую себя превосходно, Луций Корнелий! Теперь, как я уже сказал, двинемся на выручку Альбы Фуценции, после чего я готов прогуляться с тобой по Самнию. Мы оставим Секста Юлия блокировать Аскул, в то время как сами отвлечем самнитского быка. Осаждать города — скучное занятие. Не в моем стиле. — Он пьяно захихикал. — А неплохо было бы появиться в Теане Сидицине с Эзернией в подоле тоги в качестве подарка для Луция Юлия! Представляешь, как он будет благодарен?

— Действительно, он будет весьма тебе благодарен, Гай Марий.

Пирушка закончилась. Сулла и Марий-младший отвели Мария спать и без суеты уложили на кровать. Затем Марий-младший исчез, метнув на Суллу быстрый виноватый взгляд. Сулла же задержался, чтобы более внимательно проверить состояние горы мяса, возвышавшейся на ложе.

— Луций Корнелий, — произнес Марий невнятно. — Приди завтра и разбуди меня, ладно? Мне нужно поговорить с тобой лично. Сегодня вечером я не мог. Ох, это вино!

— Спокойной ночи, Гай Марий. Утром поговорим.

Но утром разговор не получился. Когда Сулла, сам еще не вполне придя в себя, явился в шатер командующего, он нашел гору на кровати в том же положении. Нахмурившись, он быстро приблизился к Марию, чувствуя, как в груди нарастает неприятное колющее ощущение. Нет, он не боялся застать Мария мертвым: шум могучего дыхания был слышен отчетливо. Взглянув на лежащего, Сулла увидел, что правая его рука слабо дергается, цепляясь за простыню, а в вытаращенных глазах Мария застыл такой глубокий ужас, что они казались безумными. От опавшей щеки до вялой ступни вся левая сторона была беспомощна, недвижима, парализована. Рухнул могучий ствол, бессильный отразить удар, невидимый и неощутимый.

— Удар, — пробормотал Марий.

Рука Суллы против воли опустилась, чтобы погладить намокшие от пота волосы; теперь его можно было любить. Теперь его больше не было.

— О, бедный мой старина! — Сулла прикоснулся щекой к щеке Мария, прижался губами к влажному ручейку его слез. — Бедный старик! Ты сломался в конце концов.

И в ответ немедленно последовали слова, ужасно искаженные, но достаточно разборчивые, чтобы их уловить:

— Еще… не… сделано… Семь… раз.

Сулла отпрянул, словно Марий поднялся с ложа и ударил его. Затем, смахнув рукой слезы, он закатился коротким пронзительным смехом, который прекратился так же резко, как и начался.

— Если бы я мог что-то сделать с этим, Гай Марий! Но с тобой все кончено!

— Не… кончено, — произнес Марий. Его умные глаза больше не были испуганными, они сделались злыми. — Семь… раз.

Одним прыжком Сулла оказался у завесы, отделявшей переднюю часть шатра от задней, призывая на помощь, словно пес Гадеса множеством своих голов кусал его за пятки.

Только после того, как пришел и ушел армейский хирург и Мария устроили по возможности удобно, Сулла собрал всех толпившихся вокруг шатра, куда их не пускал неутешно плачущий Марий-младший.

Сулла назначил собрание на форуме лагеря, сочтя разумным, чтобы и рядовые знали о происшедшем; слухи о несчастье с Марием распространились, и Марий-младший был не единственным, кто проливал слезы.

— Я беру на себя командование, — спокойно сказал Сулла десяткам людей, столпившихся вокруг него.

Никто не возразил.

— Мы сразу же возвращаемся в Лаций, прежде чем весть об этом дойдет до Силона или Мутила.

На этот раз возразил Марк Цецилий, именуемый Корнутом.

— Но это же смешно! — возмущенно воскликнул он. — Мы здесь меньше чем в двадцати милях от Альбы Фуценции, а ты говоришь, что мы должны повернуться и уйти?

Поджав губы, Сулла широко развел руками, показав на солдат, которые стояли и плакали.

— Посмотри на них, глупец! — вскричал он. — Идти по вражеской территории с ними? У них не хватит для этого духу! Мы должны успокоить их, пока будем в безопасности, в пределах наших границ, Корнут, — а потом нужно будет найти полководца, к которому они питали бы хотя бы десятую часть той любви, что чувствовали к Марию.

Корнут открыл было рот, но смолчал, беспомощно пожав плечами.

— Кто-нибудь еще хочет что-то сказать? — спросил Сулла.

Оказалось, что таких нет.

— Быстро сворачивайте лагерь. Я послал распоряжение моим легионам на дальний конец виноградника. Они будут ждать нас на дороге.

— А как быть с Гаем Марием? — спросил молоденький Лициний. — Он может умереть, если мы тронем его.

Хохот, которым разразился Сулла, шокировал многих.

— Гай Марий? Умрет? Ты не смог бы убить его и жертвенным топором, мальчик! — Видя общую реакцию, Сулла совладал со своими эмоциями, прежде чем продолжать: — Не бойтесь, друзья. Гай Марий меньше чем два часа назад заверил меня, что мы видимся с ним не в последний раз. И я ему поверил. Поэтому мы возьмем его с собой. Думаю, не будет недостатка в желающих нести его носилки.

— Мы все идем в Рим? — несмело спросил Лициний-младший.

Только теперь, взяв себя в руки, Сулла ощутил, как они все испуганы и потеряны. Но они были римской знатью, а это означало, что они все ставят под сомнение, все оценивают со своих собственных позиций. По справедливости, ему следовало бы обращаться с ними нежно, как с новорожденными котятами.

— Нет, мы не все идем в Рим. — В его голосе не было и следа деликатности. — Когда мы достигнем Карсиол, ты, Марк Цецилий Корнут, примешь командование над армией. Ты отведешь ее в лагерь возле Реаты. Гая Мария в Рим доставлю я сам — вместе с его сыном в сопровождении пяти когорт почетного эскорта.

— Очень хорошо, Луций Корнелий. Если ты хочешь, чтобы все было сделано так, я полагаю, так оно и будет сделано, — сказал Корнут.

От взгляда, брошенного на него этими странными светлыми глазами, ему вдруг показалось, что тысяча личинок шевелится между его челюстями.

— Ты не ошибся, Марк Цецилий, решив, что все должно быть сделано так, как я пожелал, — проговорил Сулла мягко, ласковым голосом. — И если это не будет сделано в точности, как я этого пожелал, ты у меня пожелаешь никогда не рождаться на свет! Это тебе ясно? Тогда двигайся.

Когда известия о поражении, нанесенном Луцием Цезарем Мутилу под Ацеррой, достигли Рима, настроение сенаторов поднялось — ненадолго. В прокламации, обнародованной по этому поводу, говорилось, что римлянам нет больше необходимости носить сагум. Когда же пришло сообщение о том, что Луций Цезарь вторично претерпел разгром в теснине Мельфы, причем число потерь оказалось примерно равным вражеским потерям под Ацеррой, никто в Сенате не решился отменить прежнюю прокламацию: это только подчеркнуло бы новое поражение.

— Все напрасно, — заявил Марк Эмилий, принцепс Сената, тем немногим сенаторам, которые собрались обсудить этот вопрос. — Мы стоим перед еще более серьезным фактом — мы проигрываем эту войну.

Филипп отсутствовал и не мог возразить. Не было также и Квинта Вария, все еще занятого преследованием за измену менее значительных личностей. Теперь, когда он избегал преследовать таких людей, как Антоний Оратор и принцепс Сената Скавр, число жертв его специального суда росло.

Лишенный поддержки оппозиции, Скавр не захотел продолжать говорить и тяжело опустился на скамью. «Я слишком стар, — подумал он. — И как это Марий, такой же старик, как и я, справляйся на войне?»

На этот вопрос Марк Эмилий Скавр получил ответ в конце Секстилия, когда прибыл курьер с сообщением Сенату о том, что Гай Марий со своими войсками разбил Герия Асиния, уничтожив семь тысяч марруцинов, включая и самого Асиния. Но настроение, царившее в Риме, было таким подавленным, что никто не счел разумным праздновать победу. Наоборот, в течение нескольких последующих дней город ждал вестей о равноценном поражении. И вот несколько дней спустя прибыл курьер и предстал перед Сенатом, члены которого с каменными лицами, вытянувшись, приготовились выслушать дурные вести. Из консуляров пришел только Скавр.

После первого прочтения никто не поверил. Шевеление пробежало по белым рядам, занимавшим ярусы слишком редко, чтобы иметь внушительный вид. Скавр еще раз прочитал письмо дрожащим голосом. И наконец раздались первые возгласы приветствия. Спустя час скандировал уже весь Рим: «Гай Марий сделал это! Гай Марий перевернул судьбы Рима! Гай Марий! Гай Марий!»

— Ну вот, он уже опять всенародный герой, — сказал Скавр фламину Юпитера Луцию Корнелию Меруле, который не пропустил ни одного заседания Сената с самого начала войны, невзирая на огромное количество ритуальных запретов, ограничивавших поведение человека, занимающего этот важный жреческий пост. Единственный из равных ему по происхождению, фламин Юпитера не имел права носить тогу. Вместо нее он заворачивался в тяжелую двухслойную шерстяную накидку, вырезанную в форме полного круга. Его головной убор представлял собою плотно прилегающий шлем из слоновой кости, украшенный символами Юпитера и увенчанный жестким шерстяным диском, пронзенным шпилькой из слоновой кости. Единственный из всех римлян столь высокого происхождения, фламин Юпитера позволял длинным волосам ниспадать на спину и бороде стелиться по груди. Все прочие традиционно выдерживали пытку бритья и стрижки с помощью костяных или бронзовых инструментов. Фламин Юпитера не имел права телесно соприкасаться с железом в любых видах — это означало, что он не может послужить своему отечеству. Луций Корнелий Мерула возмещал это усердным посещением Сената.

— Да, Марк Эмилий, — вздохнул Мерула, — думаю, мы, аристократы, должны признать: наши роды настолько истощены, что мы не можем произвести на свет народного героя.

— Ерунда! — огрызнулся Скавр. — Гай Марий — урод!

— Не будь его, где бы мы были?

— В Риме — и настоящими римлянами!

— Ты не одобряешь его победу?

— Конечно же одобряю! Я только хотел бы, чтобы под письмом стояла подпись Луция Корнелия Суллы.

— Сулла был хорошим городским претором, это я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы он был равен Марию на поле боя, — сказал Мерула.

— Пока Гай Марий не оставит поле боя, как мы сможем это узнать? Луций Корнелий Сулла был рядом с Марием со времени войны против Югурты. И всегда он вносил большой вклад в победы Гая Мария, в то время как Марий приписывает их только себе.

— Будь справедлив, Марк Эмилий! В письме Гая Мария особо отмечены заслуги Луция Суллы! И лично я думаю, что похвала эта искренняя. Я также не могу слушать поношения в адрес человека, который воплотил в жизнь мои молитвы, — произнес Мерула.

— Человек откликнулся на твои молитвы, фламин Юпитера? Странно же ты выражаешься!

— Наши боги не отвечают нам напрямую, принцепс Сената. Если они недовольны, то посылают нам какие-либо явления, а когда они действуют, то делают это через посредство людей.

— Я знаю об этом не хуже тебя! — раздраженно крикнул Скавр. — Я люблю Гая Мария так же сильно, как и ненавижу его. Но повторяю: я хотел бы, чтобы подпись в конце письма принадлежала другому.

Один из служащих Сената вошел в палату; в ней оставались теперь только Скавр и Мерула, который задержался позже других.

— Принцепс Сената, срочное сообщение только что пришло от Луция Корнелия Суллы.

— Ну вот и ответ на твои молитвы! — хихикнул Мерула. — Письмо, подписанное Луцием Суллой!

Уничтожающий взгляд был ответом на слова Мерулы. Скавр взял маленький свиток и расправил его в руках. В полном изумлении он увидел всего две строчки, тщательно написанные большими буквами. Между словами были поставлены точки: Сулла хотел избежать неправильного истолкования.

Лишившись дара речи, принцепс Сената Скавр передал листок Меруле и тяжело опустился на скамью пустого нижнего яруса.

— Edepol! — Мерула тоже сел. — О, если бы хоть что-нибудь в этой войне шло как надо! Как ты думаешь, Гай Марий умер? Сулла именно это имел в виду?

— Я думаю, он жив, но не может командовать, и об этом знают его войска, — ответил Скавр.

Он перевел дух и кликнул служителя. Остановившись в дверях, писец немедленно вернулся и подошел к Скавру. Он просто сгорал от любопытства.

— Позови глашатаев. Вели им огласить весть о том, что с Гаем Марием случился удар и что его доставит в Рим его легат Луций Корнелий Сулла.

У служителя перехватило дух, он побледнел и поспешил выйти.

— Мудро ли ты поступил, Марк Эмилий? — спросил Мерула.

— Один только великий бог это знает, а я не знаю. Все, что я знаю, — это то, что, если я соберу Сенат, чтобы обсудить это, они проголосуют за сокрытие новости. А я этого не хочу, — сказал Скавр решительно. Он встал. — Пойдем со мной. Я должен сообщить новость Юлии до того, как глашатаи начнут вопить с ростры.

Когда пять когорт почетного эскорта, сопровождавшего носилки Мария, входили через Коллинские ворота, их копья были оплетены ветками кипариса, мечи и кинжалы обращены в противоположную сторону. Легионеры вступили на рыночную площадь, украшенную гирляндами цветов и заполненную молчаливым народом — это выглядело как праздник и похороны одновременно. И так было на всем пути до Форума, где тоже повсюду свисали цветы, но толпа стояла тихо и безмолвно. Цветами отмечалась великая победа Гая Мария; молчанием встречалось поражение, нанесенное ему болезнью.

Когда позади солдат появились плотно занавешенные носилки, по толпе пробежал громкий шепот:

— Он должен жить! Он должен жить!

Сулла и его солдаты выстроились на Нижнем Форуме у ростры, а Гая Мария отнесли по Аргилету в его дом. Принцепс Сената Марк Эмилий Скавр поднялся на ростру в одиночестве.

— Третий основатель Рима жив, квириты! — загремел Скавр. — Как всегда, он повернул ход войны в пользу Рима, и любая благодарность Рима будет меньше его заслуг. Принесем же жертвы богам ради его здоровья, потому что, возможно, настало время Гаю Марию покинуть нас. Он в тяжелом состоянии. Но благодаря ему, квириты, наше положение улучшилось неизмеримо.

Не было приветственных возгласов. Однако никто и не плакал. Слезы берегли для похорон великого человека, на момент, когда больше не будет надежды. Скавр сошел с ростры, и народ начал расходиться.

— Он не умрет, — с усталым видом произнес Сулла.

— Я никогда и не думал, что он умрет! — фыркнул Скавр. — Он пока еще не стал консулом в седьмой раз. Он не позволит себе умереть.

— Это в точности то, что говорил он сам.

— Что, он все еще в состоянии говорить?

— Немного. Это даже не слова, а какие-то обрывки. Наш армейский хирург считает — это из-за того, что у него парализована левая сторона, а не правая, хотя я не могу объяснить почему. Не знает этого и армейский хирург. Он лишь утверждает, что такова обычная картина, которую врачи наблюдают на поле боя при ранениях в голову. Если отнимается правая сторона тела, речь пропадает. Если же парализована левая сторона, речь сохраняется.

— Как странно! Почему же об этом не говорят наши городские коновалы? — спросил Скавр.

— Думаю, они просто мало видели пробитых голов.

— Верно. — Скавр дружески взял Суллу за руку. — Пойдем со мной, Луций Корнелий. Выпьем немного вина, и ты расскажешь мне о том, что случилось, — расскажешь абсолютно все. Я ведь думал, что ты все еще с Луцием Цезарем, в Кампании.

Никакого усилия воли не потребовалось Сулле, чтобы отказ его выглядел естественно.

— Пойдем лучше ко мне, Марк Эмилий. Я все еще в доспехах, а становится жарко.

— Пора нам обоим забыть о том, что произошло много лет назад, — искренне сказал Скавр, вздохнув. — Моя жена стала старше, степеннее. Она очень занята детьми.

— Ну, тогда пусть будет твой дом.

Далматика встретила их в атрии. Состояние Гая Мария сильно тревожило ее — как и всех в Риме. Теперь ей было двадцать восемь лет, и она хорошо сознавала счастливый дар своей расцветающей красоты, прелести своих каштановых волос, богатых, как дорогой мех. Глаза молодой матроны, взглянувшие в лицо Суллы, были серыми, как море в облачную погоду.

От Суллы не ускользнуло и то обстоятельство, что, хотя Скавр улыбался ей с подлинной и несомненной любовью, Далматика явно побаивалась мужа и не понимала его чувств.

— Приветствую тебя, Луций Корнелий, — произнесла она бесцветным голосом.

— Благодарю тебя, Цецилия Далматика.

— Стол накрыт в твоем кабинете, муж мой, — тем же тоном обратилась она к Скавру. — Скажи, Гай Марий умирает?

Ей ответил Сулла, улыбнувшись, потому что первый момент благополучно миновал; все это сильно отличалось от того, что происходило на ужасном обеде в доме Мария.

— Нет, Цецилия Далматика, мы не станем свидетелями скорой кончины Гая Мария, могу тебе обещать.

— Тогда я покину вас. — Супруга Скавра вздохнула с облегчением.

Двое мужчин постояли в атрии, пока она не вышла, а затем Скавр повел Суллу в свой таблиний.

— Ты хочешь командовать на марсийском театре военных действий? — спросил Скавр, предлагая Сулле вина.

— Я сомневаюсь, что Сенат позволит мне это, принцепс сената.

— Откровенно говоря, я — тоже. Но хочешь ли этого ты?

— Нет, не хочу. Моя карьера в течение этого года войны была связана с Кампанией, если не считать особого случая с Гаем Марием. Я предпочел бы остаться в Кампании, где я успел все хорошо изучить. Луций Юлий ожидает моего возвращения, — пояснил Сулла. Он отлично представлял себе, что станет делать, когда новые консулы будут у власти, но участия Скавра в своих планах не хотел.

— Эскорт Мария — это твои войска? — спросил принцепс Сената.

— Да. Остальные пятнадцать когорт я отправил прямо в Кампанию. Эти пять когорт я завтра поведу сам.

— О, я хотел бы, чтобы ты выставил свою кандидатуру на консульских выборах! — воскликнул Скавр. — Тут у нас самая прискорбная картина за последние годы.

— Я и так стою вместе с Квинтом Помпеем Руфом на конец следующего года — твердо ответил Сулла.

— Да, я слышал. Жаль.

— Я не смог бы победить на выборах в этом году, Марк Эмилий.

— Смог бы, если бы я положил свой авторитет на твою чашу весов.

Сулла кисло усмехнулся:

— Предложение поступило поздно. Я буду слишком занят в Кампании, чтобы облачаться в тогу кандидата. Кроме того, я должен попытать удачи вместе со своим коллегой, поскольку Квинт Помпей и я выступаем в одной упряжке. Моя дочь собирается замуж за его сына.

— В таком случае забираю свое предложение назад. Ты прав. Рим в наступающем году как-нибудь перебьется. Приятно будет через год видеть консулами родственников. Гармония в управлении — чудесная вещь. А ты будешь главенствовать над Квинтом Помпеем столь же просто, как он будет принимать твое главенство.

— Я тоже так думаю, принцепс Сената. Луций Юлий даст мне небольшой отпуск на время выборов, поскольку он намерен свернуть военные действия, чтобы самому вернуться в Рим. Я думаю выдать свою дочь за сына Квинта Помпея в декабре этого года, хотя ей не исполнится еще шестнадцати лет. Она с нетерпением ожидает этого, — вежливо лгал Сулла, превосходно зная, что юная Корнелия Сулла — совершенно нерасположенное к браку дитя. Но он верил в Фортуну.

Когда спустя два часа Луций Корнелий Сулла вернулся домой, Элия встретила его известием о том, что Корнелия Сулла пыталась бежать из дома.

— К счастью, ее служанка так перепугалась, что не могла не сообщить об этом мне, — мрачно закончила Элия. Она нежно любила свою падчерицу и хотела, чтобы та вышла замуж по любви — за Мария-младшего.

— И что же она собиралась делать, блуждая по сельской местности, охваченной войной? — осведомился Сулла.

— Понятия не имею, Луций Корнелий. Я думаю, что она тоже. Предполагаю, что это был порыв души.

— В таком случае чем раньше она выйдет замуж за Квинта Помпея-младшего, тем лучше, — сурово молвил Сулла. — Я хочу ее видеть.

— Здесь, в твоем кабинете?

— Здесь, Элия. В моем кабинете.

Понимая, что муж не оценил ее — не оценил ее сочувствия к падчерице, Элия посмотрела на своего супруга со смешанным чувством страха и сожаления.

— Прошу тебя, Луций Корнелий, попытайся не быть с ней слишком строгим!

На эту просьбу Сулла не обратил внимания — он попросту повернулся к жене спиной.

Привели Корнелию Суллу. Она выглядела как пленница, стоя между двумя рабами.

— Можете идти, — отрывисто бросил отец ее охранникам и холодным взглядом посмотрел в непокорное лицо дочери.

Изысканная красота: белоснежная кожа, золотые волосы отца и очарование ее покойной матери. Разве только глаза у нее были свои, очень большие и ярко-голубые.

— Что же ты собираешься сказать в свою защиту, девочка?

— Я готова, отец. Можешь бить меня, пока не убьешь, — мне все равно! Потому что я не выйду за Квинта Помпея, и ты не сможешь заставить меня!

— Если я велю привязать тебя и всыпать тебе как следует, моя девочка, ты выйдешь за Квинта Помпея, — проговорил Сулла тем мягким тоном, который предшествовал у него взрыву неистовой ярости.

Но несмотря на все ее слезы и вспышки раздражения, она была в большей степени ребенком Суллы, чем Юлиллы. Корнелия крепко уперлась ногами в пол, словно ожидая ужасного удара, и сапфировые огоньки вспыхнули в ее огромных глазах.

— Я не выйду за Квинта Помпея!

— Клянусь всеми богами, Корнелия, выйдешь!

— Не выйду!

Обычно такое демонстративное неповиновение могло вызвать у Суллы неудержимое бешенство, но сейчас — может быть, потому, что он увидел в ее лице что-то от своего умершего сына, — он не смог рассердиться по-настоящему. Сулла только зловеще засопел носом.

— Дочка, ты знаешь, кто такая Пиета? — спросил он.

— Конечно, знаю, — осторожно ответила Корнелия Сулла. — Это Долг.

— Ответь подробнее, Корнелия.

— Это богиня обязанностей.

— Каких обязанностей?

— Всяких.

— Включая и обязанности детей перед их родителями, не так ли? — поинтересовался Сулла сладким голосом.

— Да, — сказала Корнелия Сулла.

— Непокорность по отношению к pater familias — это ужасная вещь, Корнелия. Это не только оскорбление Пиеты. Согласно закону ты должна повиноваться главе твоей семьи. Я — pater familias, — сурово произнес Сулла.

— Самая первая обязанность у меня — перед самой собой, — заявила она героически.

— Это не так, дочка. — Губы Суллы задрожали. — Первая твоя обязанность — повиноваться мне. Ты в моих руках.

— Пусть даже я в твоих руках, отец, но себя я не предам!

Губы его перестали трястись; Сулла разразился громким хохотом.

— О, пойди прочь! — сказал он и, все еще смеясь, крикнул ей вслед: — Ты выполнишь свою обязанность, или я продам тебя в рабство! Я сделаю это, и ничто не остановит меня!

— Я и так уже рабыня! — донеслось до него.

Боги, какого солдата она могла бы произвести на свет! Когда его веселье улеглось, Сулла сел за стол и принялся за письмо жителю города Смирны Публию Рутилию Руфу.

Сулла вложил свое письмо к Рутилию Руфу в пакет принцепса Сената, отправлявшийся в Смирну с особым курьером. Таким образом, Рутилий Руф, по всей вероятности, получит пакет через месяц, а его ответ будет доставлен тем же курьером через такой же период времени.

Действительно, Сулла получил эпистолу из Смирны уже в конце ноября. Он все еще находился в Кампании, поддерживая выздоравливающего Луция Цезаря, который был удостоен льстецами из Сената триумфа за победу над Мутилом при Ацерре. То, что обе армии вернулись к Ацерре и к моменту этого решения участвовали в новых военных действиях, Сенат предпочел не заметить. Причиной присуждения триумфа именно за это и ни за что другое, как заявил Сенат, было то обстоятельства, что войска Луция Цезаря провозгласили его тогда императором. Когда Помпей Страбон услышал сию весть, его агенты подняли такой шум, что Сенат присудил триумф также и Помпею Страбону. «Как же низко мы пали! — подумал про себя Сулла. — Триумф над италиками — это вовсе не триумф».

Почести ничуть не взволновали Луция Цезаря. Когда Сулла спросил его, как бы он хотел организовать свой триумф, Цезарь посмотрел на своего собеседника с удивлением и сказал:

— Поскольку нет трофеев, триумф не нуждается в организации. Я просто проведу свою армию через Рим, вот и все.

Наступило зимнее затишье. Ацерру, казалось, не слишком обеспокоило присутствие под ее стенами двух армий. Пока Луций Цезарь бился над предварительным вариантом своего закона о гражданстве, Сулла отправился в Капую, чтобы помочь Катулу Цезарю и Метеллу Пию Поросенку реорганизовать легионы, в которых каждый десятый погиб в теснине Мельфы. Как раз в Капуе нашло его письмо Публия Рутилия Руфа.

Сулла отложил письмо и покрутил головой. «Просто»? Как мог Публий Рутилий составить такой замысловатый план и еще иметь нахальство называть его простым? Маневрировать на войне — и то проще! Тем не менее стоит попытаться. И он возобновил чтение письма в несколько более приятном настроении. Ему не терпелось узнать, что еще хотел сообщить ему Рутилий Руф.

Вместо того чтобы объяснять супруге хитрости Публия Рутилия Руфа, Сулла попросту отослал в Рим соответствующую часть его письма, сопроводив запиской, где советовал Элии поступить в точности так, как указывает Рутилий Руф, полагая, что она сама в этом разберется.

По-видимому, Элия без труда поняла свою задачу. Когда Сулла прибыл в Рим вместе с Луцием Цезарем, он застал в своем доме благоухание семейной гармонии, любящую и улыбающуюся дочь и приготовления к свадьбе.

— Все повернулось в точности так, как должно было быть по словам Публия Рутилия, — сказала счастливая Элия. — Марий-младший был груб с ней при встрече. Бедняжка! Она пошла со мной в дом Гая Мария, снедаемая любовью и жалостью, уверенная, что Марий-младший прижмет ее к своей груди и разрыдается на ее плече. Вместо этого она застала его в ярости из-за того, что комиссия Сената, занимающаяся контуберналами, приказала парню оставаться в штабе прежнего командования. Можно предположить, что командующим, который заменит Гая Мария, будет один из новых консулов, а Марий-младший ненавидит их обоих. Я думаю, что он просил направить его к тебе, но получил от комиссии очень холодный отказ.

— Но не такой холодный, как тот, который встретил бы его, приди он ко мне лично, — проговорил Сулла.

— Я думаю, что еще больше разозлил его тот факт, что никто не захотел взять его к себе. Разумеется, он объясняет это непопулярностью своего отца, но в душе подозревает, что это следствие его собственных изъянов. — Элия приплясывала от своего маленького триумфа. — Он не хотел ни сочувствия Корнелии, ни девического обожания. И это — если верить Корнелии — показалось ей крайне отвратительным.

— Так что, она решилась выйти замуж за Квинта Помпея?

— Не сразу, Луций Корнелий! Я позволила ей поплакать первые два дня. Потом я сказала ей, что, судя по всему, на нее больше не будут давить, заставляя выйти за молодого Квинта Помпея, и она спокойно может побывать на обеде в его доме. Просто посмотреть, что он из себя представляет. Удовлетворить свое любопытство.

— И что же произошло? — усмехнулся Сулла.

— Они посмотрели друг на друга и прониклись взаимной симпатией. За обедом они сидели напротив и беседовали, как старые друзья. — Элия была так довольна, что схватила мужа за руку и сжала ее. — Ты мудро поступил, не позволив Квинту Помпею увидеть нашу дочь в роли подневольной невесты. Вся семья от нее в восторге.

— Свадьба уже назначена? — спросил Сулла, вырвав у нее руку.

Элия кивнула. Лицо ее померкло.

— Сразу же после завершения выборов. — Она посмотрела на Суллу большими печальными глазами. — Дорогой мой Луций Корнелий, почему ты не любишь меня? Я так старалась…

Выражение его лица стало мрачным, он отстранился от нее.

— Откровенно говоря, просто потому, что ты мне наскучила.

Сулла вышел. Элия стояла почти спокойная, лишь ощущая, что ей испортили хорошее настроение. Он не сказал, что хочет развестись с ней. Черствый хлеб лучше, чем вовсе никакого.

Весть о том, что Эзерния в конце концов сдалась самнитам, пришла вскоре после прибытия Луция Цезаря и Суллы в Рим. Осажденный город буквально заморили голодом. Незадолго до капитуляции горожане съели всех лошадей, ослов, мулов, овец, коз, кошек и собак. Марк Клавдий Марцелл лично сдал город, а затем исчез — куда, не знал никто. Кроме самнитов.

— Он мертв, — сказал Луций Цезарь.

— Наверное, ты прав, — согласился Сулла.

Луций Цезарь, разумеется, возвращаться на войну не собирался. Его консульский срок подходил к концу, и он надеялся весной занять пост цензора, поэтому у него не было желания продолжать свою деятельность в качестве легата при новом командующем южного театра войны.

Новые народные трибуны были несколько сильнее, чем в предыдущие годы. Весь Рим говорил о законе Луция Цезаря о признании гражданства италиков. Трибуны были на стороне прогресса, и большинство их высказывалось в пользу терпимого отношения к италикам. Председателем коллегии трибунов стал Луций Кальпурний Пизон, имевший второе имя Фругий, чтобы отличаться от тех Кальпурниев Пизонов, которые породнились с Публием Рутилием Руфом и носили второе имя Цезонин. Сильный человек с ярко выраженными консервативными симпатиями, Пизон Фругий уже заявил, что намерен стать принципиальным оппонентом двух наиболее радикальных трибунов плебса, Гая Папирия Карбона и Марка Плавтия Сильвания, если они попытаются игнорировать ограничения, заложенные в законе Луция Цезаря, и предоставить права гражданства также и тем италикам, которые участвовали в войне против Рима. Он согласился не выступать против самого закона Луция Цезаря только после бесед со Скавром и другими уважаемыми им людьми. Интерес к событиям на Форуме, почти было пропавший с началом войны, снова начал оживать; предстоящий год обещал волнующие политические споры.

Гораздо более удручающими оказались результаты центуриатных выборов, особенно на консулярском уровне. Два ведущих претендента были объявлены победителями еще два месяца назад, и теперь их просто утвердили. То, что Гней Помпей Страбон стал старшим консулом, а Луций Порций Катон Луциниан — младшим, все объясняли тем, что Помпей Страбон отпраздновал триумф незадолго до выборов.

— Эти триумфы просто жалки, — сказал принцепс Сената Скавр Луцию Корнелию Сулле. — Сначала Луций Юлий, теперь, пожалуйста, — Гней Помпей! Нет, я чувствую себя очень старым.

«Он и выглядит очень старым, — подумал Сулла, ощущая тревогу. — Если отсутствие Гая Мария обещает апатичную деятельность на поле боя, то к чему может привести отсутствие Марка Эмилия Скавра на другом поле боя, на Римском Форуме? Кто, к примеру, будет наблюдать за всеми этими мелкими, но такими важными и в конечном счете решающими внешними проблемами, в которые постоянно впутан Рим? Кто будет ставить на место таких тщеславных дураков, как Филипп, и таких надменных выскочек, как Квинт Варий? Кто смог бы встретить любое событие с таким бесстрашием, с такой уверенностью в своих способностях и превосходстве?» Правда заключалась в том, что со времени удара, постигшего Гая Мария, Скавр стал как бы менее заметным: хотя они рычали друг на друга в течение сорока лет, эти два старика остро нуждались друг в друге.

— Береги себя, Марк Эмилий, — проговорил Сулла с неожиданной настойчивостью, вызванной предчувствием.

— Когда-нибудь все мы должны будем уйти! — Зеленые глаза Скавра блеснули.

— Это так. Но в твоем случае еще не время. Рим нуждается в тебе. Иначе мы будем отданы на милость Луция Цезаря и Луция Марция Филиппа — что за участь!

— Худшая ли это участь из тех, что могут постигнуть Рим? — со смехом спросил Скавр и склонил голову набок, похожий на тощую, старую, ощипанную птицу. — В чем-то я чрезвычайно одобряю тебя, Луций Корнелий. Но с другой стороны, у меня есть ощущение, что Риму в твоих руках придется хуже, чем в руках Филиппа. — Он пошевелил пальцами. — Может, ты от природы и не военный, но большую часть своих сенаторских лет ты провел в армии. А я заметил, что годы военной службы делают из сенаторов любителей личной власти. Таких, как Гай Марий. Когда они достигают высших политических постов, то нетерпимо относятся к самым обычным политическим ограничениям.

Они стояли рядом с книжной лавкой Сосия на Аргилете, где в течение нескольких десятилетий сидели у своих прилавков лучшие торговцы съестным в Риме. Поэтому, беседуя, они угощались пирожками с изюмом и сладким кремом на меду. Ясноглазый уличный мальчишка внимательно наблюдал за сенаторами, готовый в любое мгновение предложить этим важным господам тазик с теплой водой и полотенце — пирожки были сочные и липкие.

— Когда придет мое время, Марк Эмилий, то, как почувствует себя Рим в моих руках, будет зависеть от того, каков этот Рим. Одно могу обещать: я не допущу, чтобы Рим подчинялся таким, как Сатурнин, — сурово сказал Сулла.

Скавр кончил есть и дал понять мальчишке, что заметил его присутствие, щелкнув липкими пальцами. Тщательно вымыв и вытерев руки и дав мальчику целый сестерций, принцепс Сената подождал, пока Сулла последовал его примеру (тот дал мальчику значительно более мелкую монету), и только тогда заговорил.

— Когда-то у меня был сын, — произнес Марк Эмилий Скавр невозмутимо, — но этот сын не удовлетворял меня своими качествами. Он был безволен и труслив, хотя и хорош собой. Сейчас у меня другой сын. Он слишком мал, чтобы понять, из какого он теста. Однако первый опыт научил меня одному, Луций Корнелий. Не имеет значения, сколь знамениты наши предки; в конце концов все зависит от наших потомков.

Лицо Суллы скривилось.

— Мой сын тоже умер, но у меня нет другого, — отозвался он.

— Поэтому я все и рассказал.

— Не думаешь же ты, что это только дело случая, принцепс Сената?

— Нет, не думаю, — подтвердил Скавр. — Я был нужен Риму, чтобы сдерживать Гая Мария, — и вот я здесь, руковожу Римом; Сейчас я вижу, что ты — больше Марий, чем Скавр. И я не вижу на горизонте никого, кто бы сдерживал тебя. А это может оказаться для mos majorum более опасным, чем тысяча таких, как Сатурнин.

— Обещаю тебе, Марк Эмилий, что Риму не угрожает с моей стороны никакая опасность. — Сулла подумал и уточнил: — Я имею в виду твой Рим, а не Рим Сатурнина.

— Искренне надеюсь на это, Луций Корнелий.

Они пошли по направлению к Сенату.

— Я думаю, Катон Лициниан решил сдвинуть дела с мертвой точки в Кампании, — предположил Скавр. — Он более трудный человек, чем Луций Юлий Цезарь, — такой же ненадежный, но более властный.

— Он не тревожит меня, — спокойно ответил Сулла. — Гай Марий назвал его горошиной, а его кампанию в Этрурии — делом величиной с горошину. Я знаю, как поступить с горошиной.

— Как?

— Раздавить ее.

— Они не хотят давать тебе командование, ты знаешь об этом. Я пытался их убедить.

— В конце концов, это не имеет значения, — заметил Сулла, улыбаясь. — Когда я раздавлю горошину, то возьму на себя командование сам.

Из уст любого другого человека это прозвучало бы хвастовством, и Скавр залился бы смехом, но Сулла изрек это как зловещее предсказание. И Скавр только пожал плечами.

Зная, что на третий день января ему исполняется семнадцать лет, Марк Туллий Цицерон своей собственной тощей неказистой персоной явился в регистрационный пункт на Марсовом поле сразу же после центуриатных выборов. Надменный, самоуверенный юноша, который был так дружен с Суллой-младшим, в последнее время он стал держаться намного скромнее. В свои неполные семнадцать лет он был уверен, что его звезда уже закатилась. Короткая вспышка на горизонте померкла в зареве гражданской войны. Там, где некогда стоял молодой Цицерон в центре внимания большой восхищенной толпы, теперь больше не было никого. И наверное, никогда и не будет. Все суды, кроме суда Квинта Вария, были закрыты; городской претор, который должен был заниматься ими, управлял Римом в отсутствие консулов. Италики действовали так умело, что, казалось, суды так никогда вновь и не откроются. Кроме Сцеволы Авгура, который в свои девяносто лет уже отошел от дел, все менторы и наставники Цицерона куда-то исчезли. Красс Оратор был мертв, а остальные затянуты военным водоворотом.

Но больше всего пугало Цицерона то обстоятельство, что ни у кого не оставалось и крупицы интереса к нему и его судьбе. Те немногие большие люди, которых он знал, и которые еще жили в Риме, были слишком заняты, чтобы их беспокоить. О, юный Цицерон и в самом деле беспокоил их, считая свое положение и свою личность уникальными, но не преуспел в попытках добиться разговора ни с кем. Он перебрал всех — от принцепса Сената Скавра до Луция Цезаря. Этот Марк Туллий был слишком мелкой рыбешкой, уродцем с Форума неполных семнадцати лет. И в самом деле, почему большие люди должны интересоваться им? Как говорил его отец, следует забыть об особых должностях и без жалоб идти заниматься, чем придется.

Когда Марк Туллий Цицерон появился в регистрационном пункте, который находился на стороне Марсова поля, обращенной к Латинской дороге, он не увидел там ни одного знакомого лица; сплошь пожилые сенаторы-заднескамеечники, призванные для исполнения работы столь же тягостной, сколь важной, работы, которая явно не доставляла им удовольствия. Председатель был единственным, кто взглянул на обратившегося к нему Цицерона, — остальные занимались огромными свитками — и без малейшего интереса окинул взглядом плохо развитую фигуру юнца (Марк Туллий выглядел старше своих лет благодаря большой голове, напоминавшей тыкву).

— Первое имя и семейное имя?

— Марк Туллий.

— Первое имя и семейное имя отца?

— Марк Туллий.

— Первое имя и семейное имя деда?

— Марк Туллий.

— Триба?

— Корнелия.

— Прозвище, если есть?

— Цицерон.

— Класс?

— Первый.

— Отец имел общественную лошадь?

— Нет.

— В состоянии ли ты приобрести собственную сбрую?

— Конечно.

— Твоя триба сельская. В какой области?

— Арпин.

— О, земли Гая Мария! Кто патрон твоего отца?

— Луций Лициний Красс Оратор.

— А в данный момент никто?

— В данный момент никто.

— Можешь отличить один конец меча от другого?

— Если ты спрашиваешь, умею ли я им пользоваться, то нет.

— Ездишь на лошади?

— Да.

Председатель комиссии закончил делать заметки, затем снова поднял голову с кислой улыбкой.

— Придешь за две недели до январских нон, Марк Туллий, и будешь зачислен на военную службу.

И это было все. Ему приказали явиться снова именно в его день рождения. Цицерон вышел на улицу, совершенно униженный. Они даже не поняли, кто он такой! Наверняка они хоть раз слышали его выступление на Форуме! Но если это было и так, то они искусно это скрыли. Очевидно, они намерены направить его на военную службу. Попросив направление на религиозный пост, Марк Туллий создал бы себе в их глазах репутацию труса; он был более чем умен, чтобы понять это. Поэтому он молчал, не желая, чтобы много лет спустя кандидат-соперник поставил черную отметку против его имени в борьбе за консульское звание. Цицерона всегда влекло к друзьям старше возрастом, и теперь он не мог найти никого, чтобы поведать о своих печалях. Все находились на военной службе где-нибудь за пределами Рима — от Тита Помпония до различных племянников и внучатых племянников его покойного патрона и его собственных двоюродных братьев. Сулла-младший, единственный, на кого мог рассчитывать Марк Туллий, был мертв. Некуда идти, только домой. И Цицерон-младший зашагал к дому своего отца на Каринах, чувствуя себя воплощением отчаяния.

От каждого римского гражданина мужского пола требовалось, чтобы он с семнадцати лет записался для прохождения военной службы, а в дни опасности для отечества это должны были сделать и capite censi — неимущие. Однако пока не началась война с италиками, Цицерону и в голову не приходило, что он может быть реально призван для исполнения солдатской службы. Он намеревался прибегнуть к протекции своих наставников с Форума, чтобы обеспечить себе назначение на пост, на котором мог бы блеснуть своими литературными талантами. Юный Цицерон надеялся, что ему никогда не придется надевать кольчугу и нацеплять меч, разве что для парада. Но ему не повезло, и он чувствовал всеми своими хилыми костями, что его вот-вот подчинят системе, которую он ненавидел, что он может умереть, погибнуть в бою.

Его отец, никогда не чувствовавший себя в Риме спокойным и счастливым, отправился к себе в Арпин готовить обширные земли к зиме. Цицерон знал, что он не вернется в Рим раньше, чем его старшего сына возьмут в армию. Младший брат Цицерона, Квинт, которому сейчас было восемь лет, поехал с отцом; в душе Квинт предпочитал жизнь в деревне. Все заботы по дому и присмотр за сыном свалились на мать Цицерона, Гельвию, и она была этим возмущена.

— С тобой у меня одни неприятности! — заявила она, когда старший сын вошел, одинокий и несчастный, в надежде на то, что хотя бы мать выслушает его с сочувствием. — Не лучше ли было бы для тебя, если бы мы с твоим отцом остались дома, и нам не пришлось бы платить за это возмутительно дорогое жилище? Во всем городе не найдется раба, который не был бы вором или мошенником, поэтому все то время, которое я не трачу на проверку расходных книг, я вынуждена тратить на то, чтобы следить за каждым шагом слуг. Они разбавляют вино водой, приносят счет за лучшие оливки, а подают худшие, покупают половину количества того хлеба и масла, которое мы заказывали, а сами едят и пьют в три горло. Мне приходится делать все закупки самой! — Она сделала паузу, чтобы отдышаться. — Это твоя вина, Марк! Все твои нездоровые амбиции! Я всегда говорила; знай свое место. Но меня ведь никто не слушает. Ты упорно вымогаешь из отца деньги на твое изысканное образование, все больше и больше. К чему? Все равно тебе никогда не стать вторым Гаем Марием! Более неловкого мальчика я не встречала. И какая тебе польза от Гомера и Гесиода, скажи мне? Ты же не сможешь сделать пищу из папирусов. Не сделаешь ты из них и сносную карьеру. И я торчу здесь, потому что…

Это было невыносимо. Заткнув уши, Марк Туллий Цицерон убежал в свой кабинет.

Тем, что у него имелся свой кабинет, он был обязан отцу, который передал свою комнату в исключительное пользование своему блестящему и чрезвычайно многообещающему сыну. Держать такого отпрыска в провинциальном Арпине? Никогда! До рождения Цицерона единственным знаменитым человеком из Арпина был Гай Марий. Туллии Цицероны считали себя выше Мариев, потому что Марии никогда не блистали интеллектом и образованностью. И пусть Марии произвели на свет человека войны и действия — Туллии Цицероны могли бы произвести человека мысли. Люди действия приходят и уходят. Люди мысли остаются навсегда.

Эмбрион человека мысли захлопнул дверь своего кабинета, заперся там от своей матери и дал волю слезам.

В свой день рождения Цицерон с трясущимися коленками снова явился на регистрационный пункт на Марсовом поле и подвергся более краткому варианту исходного опроса:

— Полное имя, включая прозвище?

— Марк Туллий Цицерон Младший.

— Триба?

— Корнелия.

— Класс?

— Первый.

Среди свитков с приказами для тех, кто обязан был явиться сегодня, был найден его свиток; Марк Туллий Цицерон Младший должен был отдать его своему командиру при представлении. Практичный римский ум предусмотрел и ту возможность, что устным приказом смогут пренебречь. Поэтому копия свитка уже находилась в пути к офицерам, занимающимся рекрутским набором в Капуе.

Старательно вчитавшись в пространные замечания, написанные на приказе, касающемся Цицерона, председатель комиссии холодно взглянул на него.

— Так, Марк Туллий Цицерон Младший, тут поступило своевременное ходатайство в твою пользу, — сказал председатель. — Первоначально мы намеревались направить тебя служить легионером, и ты должен был отправиться в Капую. Однако от принцепса Сената пришел особый запрос. Тебя рекомендуют откомандировать на штабную службу к одному из консулов. В соответствии с этим ты назначаешься в штаб Гнея Помпея Страбона. Доложись ему в его доме завтра на рассвете для получения инструкций. Комиссия отмечает, что ты не должен проходить предварительного обучения, и советует тебе провести все время, оставшееся до твоего вступления в должность, на учебном плацу Марсова поля. Это все. Ты свободен.

Коленки Цицерона затряслись еще пуще, хотя в душе он испытал облегчение. Марк Туллий схватил драгоценный свиток и поспешил вон. Штабная служба! «О, да возблагодарят тебя боги, Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената! Спасибо, спасибо, спасибо тебе! Я докажу свою необходимость Гнею Помпею — я сделаюсь историком его армии или буду составлять его речи, и мне никогда не понадобится вынимать меч из ножен!»

Марк Туллий не имел намерения проходить учебные сборы на Марсовом поле, так как он уже предпринимал такую попытку на шестнадцатом году своей жизни. Он лишь обнаружил, что не обладает ни быстротой ног, ни ловкостью рук, ни остротой глаз, ни присутствием духа. Совершая упражнения с деревянным мечом, Марк Туллий тотчас привлек к себе всеобщее внимание, однако не такое, как на Форуме, где его окружала восхищенная, полная благоговейного почтения толпа. На Марсовом поле над оратором смеялись до колик. Марк Туллий стал постоянной мишенью насмешек остальных юношей. Его тонкий визгливый голос передразнивали, подражали хныкающему смеху бедняги; его эрудицию высмеивали, а старообразность делала Цицерона достойным главной роли в фарсе. Марк Туллий Цицерон бросил военную подготовку, поклявшись никогда не возобновлять занятий. Ни одному пятнадцатилетнему подростку не нравится быть посмешищем, но этот пятнадцатилетний юноша уже успел погреться в лучах одобрения взрослых людей. Во всяком случае, он искренне считал себя особенным.

Некоторые люди, говорил он себе с тех пор, не созданы быть солдатами. Это не трусость! Это скорее полное отсутствие физического совершенства, каковое нельзя вменять ему в вину, ведь это врожденный недостаток. Мальчики его возраста глупы, они ненамного умнее животных. Они ценят свое тело и вовсе не уважают ум. Понимают ли они, что ум станет их украшением только после того, как их тела сделаются немощными? Хотят ли они быть другими? Что привлекательного в том, чтобы воткнуть копье точно в середину мишени или ударить по голове соломенное чучело? Цицерон был достаточно умен, чтобы понимать, насколько велика разница между мишенями, соломенными чучелами и полем боя и что многие из этих малолетних сокрушителей символов возненавидят реальность.

На рассвете следующего дня Марк Туллий, завернувшись в свою toga virilis, явился представиться в дом Гнея Помпея Страбона на стороне Палатина, обращенной к Форуму, и пожалел, что с ним не было его отца. Там собрались сотни людей. Мало кто узнал в скромном посетителе одаренного оратора, и вовсе никто не пожелал вступить с ним в беседу. Постепенно Цицерона оттеснили в самый темный уголок обширного атрия Помпея Страбона. Здесь он простоял несколько часов, наблюдая, как редеет толпа, и ожидая, когда кто-нибудь спросит о его деле. Новый первый консул был теперь самым важным лицом в Риме, и все в Риме жаждали добиться его расположения. У Помпея также имелась настоящая армия клиентов, все — пицены. Цицерон и понятия не имел, сколько подобных клиентов проживает в Риме, пока не увидел это огромное скопление в доме Помпея Страбона.

Оставалось примерно сто человек, и Цицерон начинал надеяться, что поймает взгляд одного из семи секретарей, когда парнишка приблизительно его лет пробрался к нему и прислонился к стене, разглядывая визитера. Глаза юноши, осмотревшие Цицерона с головы до пят, были холодны, бесстрастны и прекрасны. Таких кареглазый Цицерон не встречал никогда прежде. Широко открытые, они, казалось, выражали непрестанное удивление. Цвет их был небесно-голубой, чистый и глубокий, настолько яркий, что их можно было назвать единственными в своем роде. Взъерошенная копна светло-золотых волос спускалась челкой до широких бровей. Ниже этой забавной копны виднелось свежее, довольно самоуверенное лицо, в котором вовсе не было ничего римского: тонкогубый рот, широкие скулы, короткий вздернутый нос, неровный подбородок, розовая кожа с бледными веснушками; брови и ресницы юноши были такими же золотистыми, как и волосы. Это было, однако, симпатичное лицо, и его обладатель, изучив наконец внешность Цицерона, улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

— Кто ты будешь? — спросил он.

— Марк Туллий Цицерон Младший. А ты?

— Я — Гней Помпей Младший.

— Страбон?

— Разве я выгляжу косоглазым, Марк Туллий? — беззлобно рассмеялся Помпей-младший.

— Нет. Но разве нет обычая принимать прозвище отца? — спросил в свою очередь Цицерон.

— Не в моем случае, — сказал Помпей. — Я намерен добиться собственного прозвища. Я уже знаю, каким оно должно быть.

— Каким?

— Магн.

Цицерон рассмеялся, издав звук, похожий на тонкое ржание.

— Это немного слишком, не так ли? Великий? А кроме того, ты ведь не можешь сам присвоить себе прозвище. Тебе должны дать его другие люди.

— Знаю. Они мне дадут его.

От такой самоуверенности у Цицерона захватило дух, хотя он и сам не был чужд этого свойства характера.

— Желаю тебе удачи, — проговорил он.

— Зачем ты здесь?

— Я назначен в штаб твоего отца кадетом.

— Edepol! Ты ему не понравишься! — присвистнул Помпей.

— Почему?

Глаза Помпея потеряли свой притягательный блеск, снова сделались бесстрастными.

— Потому что ты хвощ.

— Может, я и хиляк, Гней Помпей, но с интеллектом у меня получше, чем у любого! — огрызнулся Цицерон.

— Это не произведет впечатления на моего отца, — глядя на него сверху вниз и сознавая превосходство своей хорошо скроенной широкоплечей фигуры, сказал Помпей-младший.

Такой ответ заставил Цицерона приниженно замолчать. Его начала охватывать депрессия. Время от времени она грызла юного Цицерона — куда более безжалостно, чем обычно это бывает с людьми в его возрасте. Он сглотнул слюну, глядя в землю и желая, чтобы Помпей-младший ушел и оставил его одного.

— Нет причины впадать в отчаяние, — бодро заявил Помпей. — Откуда мы знаем, может, ты как лев управляешься с мечом и щитом! Вот это — путь к его сердцу!

— Я вовсе не лев в обращении с мечом и щитом, — ответил Цицерон писклявым голосом. — Мои ноги и руки абсолютно ни на что не годны, и здесь я не могу ничего исправить или улучшить.

— Но у тебя все в порядке, когда ты ходишь или становишься в позу на Форуме, — заметил Помпей.

— Ты знаешь, кто я такой? — Цицерон разинул рот.

— Разумеется. — Блестящие глаза скромно прикрылись густыми ресницами. — Я не слишком силен в произнесении речей, это тоже правда. Мои наставники годами били меня без толку и не добились ничего. Для меня это пустая трата времени. Я так и не смог выучить разницу между sententia и epigramma, не говоря уже о color и descriptio!

— Но как ты можешь надеяться, что тебя назовут Великим, если не знаешь, как произнести речь? — спросил Цицерон.

— А как ты надеешься стать великим, если не можешь пользоваться мечом?

— О, я понял! Ты собираешься стать вторым Гаем Марием.

Такое сравнение не понравилось Помпею. С сердитым видом юноша проворчал:

— Не вторым Гаем Марием! Я буду самим собой. Гай Марий по сравнению со мной будет выглядеть новичком!

Цицерон захихикал, его темные глаза с тяжелыми веками вдруг сверкнули.

— О, Гней Помпей, как я хотел бы этого! — воскликнул он.

Почувствовав чье-то присутствие, оба юноши обернулись. Рядом с ними стоял Гней Помпей Страбон собственной персоной, сложенный так крепко, что казался квадратным, но ему недоставало представительного роста. Внешне они с сыном были похожи, если не считать глаз, которые у отца были не такие голубые. Кроме того, глаза Страбона были настолько сильно скошены, что действительно казалось, будто они не видят ничего, кроме переносицы. Эти странные глаза придавали Помпею Страбону вид столь же загадочный, сколь и безобразный, потому что никто не мог определить, куда на самом деле он смотрит.

— Кто это? — осведомился Помпей Страбон у сына.

И тут молодой Помпей сделал нечто настолько удивительное, что Цицерон никогда не смог ни забыть, ни перестать благодарить его за это. Он обвил мускулистой рукой хилые плечи Цицерона и притянул его к себе. И весело, как будто это не имело никакого значения, ответил:

— Это мой друг, Марк Туллий Цицерон Младший. Он назначен в твой штаб, отец, но ты не беспокойся о нем вовсе. Я им займусь.

— Хм! — проворчал Помпей Страбон. — Кто это послал тебя ко мне?

— Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената, — тихим голосом ответил Цицерон.

Старший консул кивнул:

— Ох, этот ехидный cunnus! Сидит себе дома и отделывается шуточками. — Помпей безразлично отвернулся в сторону. — А что касается тебя, citocacia, то тебе повезло, что ты друг моего сына. А то бы я скормил тебя своим свиньям.

Лицо Цицерона вспыхнуло. Он происходил из семьи, в которой всегда осуждались крепкие словечки. Его отец считал их неприемлемо вульгарными. И слушать, как подобные слова произносит старший консул, было для молодого Цицерона подобно шоку.

— Ты что это, как девица, Марк Туллий? — спросил с ухмылкой Помпей-младший.

— Есть другие, лучшие и более выразительные способы пользоваться нашим великим латинским языком, нежели бранные выражения, — ответил с достоинством Цицерон.

Эти слова заставили его нового друга угрожающе застыть:

— Ты как будто осуждаешь моего отца? — осведомился он.

Цицерон спешно пошел на попятный:

— Нет-нет, Гней Помпей! Я только отреагировал на то, что ты назвал меня девицей!

Помпей расслабился и снова заулыбался:

— Прости, было очень похоже! Я не люблю, когда находят недостатки у моего отца. — Он взглянул на Цицерона с любопытством. — Плохие выражения встречаются повсеместно, Марк Туллий. Даже поэты время от времени их употребляют. Их пишут на городских домах, особенно возле публичных домов и общественных уборных. И если полководец не будет называть своих солдат cunni и mentulae, они подумают, что он — чванливая весталка.

— Я затыкаю уши и закрываю глаза, — сказал Цицерон, меняя тему. — Спасибо тебе за протекцию.

— Не думай об этом, Марк Туллий! Мы с тобой подходящая пара, как мне думается. Ты поможешь мне с рапортами и письмами, а я тебе — с мечом и щитом.

— Идет, — согласился Цицерон, продолжая топтаться на месте.

— Ну что еще? — спросил Помпей, собираясь уходить.

— Я не отдал твоему отцу приказ о моем назначении.

— Выбрось его, — небрежно посоветовал Помпей. — С сегодняшнего дня ты принадлежишь мне. Мой отец и не заметил бы тебя.

На этот раз Цицерон последовал за новым другом, и они направились в садик в перистиле. Юноши уселись на скамью, залитую нежарким солнцем, и Помпей блестяще продемонстрировал, что, несмотря на нелюбовь к риторике, он все же неплохой рассказчик и сплетник.

— Ты слышал про Гая Веттиена?

— Нет, — сказал Цицерон.

— Он оттяпал себе пальцы на правой руке, чтобы не идти на военную службу. Городской претор Цинна приговорил его пожизненно прислуживать при капуанских бараках.

Дрожь пробежала по спине Цицерона.

— Забавный приговор, как ты считаешь? — спросил он; в нем пробудился профессиональный интерес.

— Да, они сделали из него что-то вроде примера в назидание! Ему не удалось бы отделаться изгнанием или штрафом. Мы ведь не восточные цари, мы не бросаем людей в тюрьму и не держим их там, пока они не умрут или не состарятся. Мы не сажаем людей в тюрьму даже на месяц! Я действительно считаю, что решение Цинны было очень мудрым, — сказал Помпей с ухмылкой. — Эти парни в Капуе превратят жизнь Веттиена в пожизненное мучение!

— Смею сказать, они это сделают, — молвил Цицерон.

— Ну а теперь давай ты, твоя очередь!

— Моя очередь что делать?

— Расскажи про что-нибудь.

— Мне что-то в голову ничего не приходит, Гней Помпей.

— Как звали вдову Аппия Клавдия Пульхра?

— Не знаю, — ответил Цицерон.

— С такой головой — и ничего не знаешь? Я думал, что говорил тебе. Цецилия Метелла Балеарика. Неплохое имечко.

— Да, это очень достойное имя.

— Но не настолько знаменитое, каким будет мое!

— Ну, и что ты хотел сказать про нее?

— Она на днях умерла.

— О!

— Ей приснился сон сразу после возвращения Луция Цезаря в Рим для проведения выборов, — непринужденно продолжал Помпей. — И на следующий день она пришла к Луцию Юлию и рассказала ему, что ей явилась Юнона Соспита и пожаловалась на омерзительный беспорядок в ее храме. Какая-то женщина приползла туда и, видимо, умерла там от родов. Все, что сделали после этого тамошние служители, — убрали тело. Они даже не вымыли пол. Тогда Луций Юлий и Цецилия Метелла Балеарика взяли тряпки и ведра и, ползая на коленях, выскребли весь храм. Ты можешь себе это представить? Луций Юлий извозил в грязи свою тогу, потому что не мог ее снять, по его словам, дабы выказать должное почтение богине. Затем он направился прямо в Гостилиеву курию и обнародовал свой закон об италиках. Он устроил палате изрядный нагоняй по поводу небрежения в храмах и вопросил, как это Рим собирается победить в войне, когда богам не оказывается должного уважения. На следующий же день вся палата похватала тазы и тряпки, и сенаторы вычистили все храмы. — Помпей умолк. — Ну, какова история?

— Откуда ты все это знаешь, Гней Помпей?

— Я слушаю, что говорят люди, даже если это рабы. А ты что делаешь целый день? Читаешь Гомера?

— Я закончил читать Гомера несколько лет назад, — самодовольно ответил Цицерон. — Теперь я читаю великих ораторов.

— И не имеешь понятия о том, что происходит в городе!

— Теперь, когда я познакомился с тобой, я научусь и этому. Я понял, что, увидев сон и вымыв храм Юноны Соспиты, супруга Аппия Клавдия Пульхра сделала Сенату предостережение своей кончиной.

— Она умерла так внезапно! Это большое несчастье, как считает Луций Юлий. Она была одной из почтеннейших матрон в Риме: шестеро детей, все погодки, а младшему исполнился год.

— Счастливое число — семь, — заметил Цицерон со свойственным ему остроумием.

— Но не для нее, — сказал Помпей, не заметив иронии. — Никто не может понять этого, однако после рождения шести здоровых детей, по словам Луция Юлия, боги становятся ревнивы.

— А он не думает, что его новый закон умиротворит недовольство богов?

— Не знаю, — пожал плечами Помпей. — И никто не знает. Все, что мне известно, — это то, что мой отец в чести, а значит, и я в чести. Мой отец собирается предоставить полное гражданство всем колониям в Италийской Галлии, имеющим латинские права.

— А Марк Плавтий Сильваний вскоре объявит о распространении гражданства на каждого, чье имя занесено в италийский муниципальный список, если тот явится лично к претору в течение шестидесяти дней со дня утверждения закона, — сказал Цицерон.

— Да, Сильваний. Но вместе со своим другом Гаем Папирием Карбоном, — поправил Помпей.

— Вот это уже больше похоже на дело! — оживился и просиял Цицерон. — Законы и законотворчество — как я это люблю!

— Я радуюсь делам, — сказал Помпей. — По мне законы — только досадная помеха. Они всегда низводят до общего уровня выдающихся людей, особенно отличившихся в раннем возрасте.

— Но люди не могут жить без системы законов!

— Выдающиеся люди — могут.

Помпей Страбон не сделал попытки покинуть Рим, хотя продолжал говорить людям, что им придется расстаться с ним или с Луцием Катоном, потому что городской претор Авл Семпроний Азелион — весьма способный человек. Однако вскоре стало ясно, что реальной причиной его задержки было его желание понаблюдать за потоком законов, которые последовали за lex Julia. Луций Порций Катон Лициниан, младший консул, оставил Помпея Страбона за этим занятием; это была пара консулов, не поддерживавшая дружеских отношений. Луций Катон отправился в Кампанию, но тут же переменил свои планы и в конце концов разместился на центральном театре войны. Помпей Страбон не делал секрета из своего намерения продолжать войну в Пицене. На осаду Аскула он направил Секста Юлия Цезаря, несмотря на его больную грудь и на то, что зима выдалась такой холодной, какой не могли припомнить и старожилы. Вскоре после отъезда Секста Цезаря пришли вести, что он убил восемь тысяч восставших пиценов, которых застал при переходе из загаженного лагеря в новый возле Камерина. Помпей Страбон почувствовал себя оскорбленным, но остался в Риме.

Его lex Pompeia прошел через комицию беспрепятственно. Этот закон признавал полное римское гражданство для каждого города, обладавшего латинскими правами и находящегося к югу от реки Пад в Италийской Галлии, и предоставлял латинские права городам Аквилее, Патавии и Медиолану. Их большие и процветающие общины должны будут пополнить число его клиентуры — вот причина, по которой Помпей начал именно с этого закона. Не будучи в действительности борцом за гражданские права, Помпей Страбон впоследствии позволил Пизону Фругию уравнять преимущества, полученные в результате трех законов о предоставлении гражданства. Сначала Пизон Фругий провел закон о создании двух новых триб, в которые должны быть зачислены все новые граждане, где бы они ни жили. Прежние тридцать пять триб сохранялись исключительно для старых римлян. Но когда Этрурия и Умбрия начали роптать на то, что их собираются рассматривать как римских вольноотпущенников, Пизон Фругий изменил свой закон, и теперь все новые граждане должны были войти в восемь старых триб плюс в две вновь созданные.

После чего старший консул провел выборы цензоров. Ими стали Луций Юлий Цезарь и Публий Лициний Красс. Перед тем как сложить с себя священнические обязанности, Луций Цезарь объявил, что в честь своего предка Энея он отменит все налоги, которыми облагается город Троя, возлюбленная его родина Илион. Поскольку Троя была теперь всего лишь маленькой деревушкой, ему без возражений позволили поступить, как он пожелает. Принцепс Сената Скавр — вот кто мог бы выступить против! — был отвлечен двумя беглыми царями, Никомедом Вифинийским и Ариобарзаном Каппадокийским. Эти два низложенных монарха вопили и предлагали взятки с одинаковым рвением. Им было совершенно непонятно, почему Рим сосредоточен на своей войне с италиками и не замечает надвигающейся войны с Митридатом.

Главным оппонентом закона о признании гражданских прав Луция Цезаря был Квинт Варий, опасавшийся, что сам станет первой жертвой нового закона. Новые народные трибуны во главе с Марком Плавтием Сильванием напали на него, как волки. Они быстро приняли lex Plautia — и комиссия Вария, до сих пор преследовавшая тех, кто поддерживал идею гражданства для италиков, превратилась в комиссию Плавтия, преследующую тех, кто пытался остановить признание гражданства для италиков. Младшему брату Луция Цезаря, косоглазому Цезарю Страбону, выпал счастливый жребий подготовить первое дело для комиссии Плавтия — по обвинению Квинта Вария Севера Гибрида Сукрона.

Техника Цезаря Страбона была, как всегда, блестящей. Приговор был предрешен задолго до последнего дня суда над Квинтом Варием, особенно потому, что lex Plautia отобрал комиссию у всадников и отдал ее гражданам разных классов из всех тридцати пяти триб. Квинт Варий не стал дожидаться приговора. К великому огорчению своих близких друзей, Луция Марция Филиппа и молодого Гая Флавия Фимбрии, Квинт Варий принял яд. Увы, он выбрал неудачное средство и, прежде чем скончаться, провел в агонии несколько тяжелых дней. Только немногие его друзья пришли на похороны, во время которых Фимбрия поклялся, что отомстит Цезарю Страбону.

— Думаете, я испугался? — вопросил Цезарь Страбон своих братьев, Квинта Лутация Катула Цезаря и Луция Юлия Цезаря, которые не участвовали в похоронной церемонии, но вместе со Скавром задержались на ступенях Сената, чтобы посмотреть на происходящее.

— Попробуй отважиться и принять вызов Геркулеса или Гадеса, — насмешливо глядя на него, заметил Скавр.

— Я скажу вам, на что я отважусь: я выдвину свою кандидатуру в консулы, не побывав сначала квестором, — быстро ответил Цезарь Страбон.

— Но почему тебе захотелось сделать это? — удивился Скавр.

— Чтобы проверить пункт закона.

— Ох уж мне эти адвокаты! — воскликнул Катул Цезарь. — Все вы одинаковы. Вы стали бы проверять и пункт закона, который устанавливает девственность для весталок. Клянусь, вы сделали бы это!

— Полагаю, мы его уже проверили! — рассмеялся Цезарь Страбон.

— Хорошо, — сказал Скавр. — Пойду посмотрю, как там Гай Марий, а потом отправлюсь домой — работать над моей речью. — Он перевел взгляд на Катула Цезаря. — Когда ты отбываешь в Капую?

— Завтра.

— Не делай этого, прошу тебя, Квинт Лутаций! Останься до конца ярмарочного перерыва и послушай мою речь! Возможно, она будет самой важной во всей моей карьере.

— Это уже само по себе о чем-то говорит, — молвил Катул Цезарь, который прибыл из Капуи, чтобы стать свидетелем того, как его брат Луций Цезарь снимает налоги с Трои. — А можно спросить о содержании речи?

— О, разумеется. О нашей подготовке к войне с царем Митридатом Понтийским, — любезно ответил Скавр.

Все Цезари дружно уставились на принцепса Сената.

— Вижу, никто из вас не верит, что она начнется. А она начнется, уверяю вас, друзья мои, — и Скавр направился в дом Гая Мария.

Там он застал Юлию вместе с ее невесткой Аврелией. Обе женщины были так истинно по-римски привлекательны, что он приблизился и поцеловал у них руки — почесть со стороны Скавра необычная.

— Ты плохо себя чувствуешь, Марк Эмилий? — Юлия улыбнулась и бросила взгляд на Аврелию.

— Я очень устал, Юлия, но не настолько, чтобы не воспринимать красоту. — Скавр кивнул в сторону кабинета: — А как себя чувствует сегодня великий человек?

— Гораздо бодрее, благодаря Аврелии, — ответила жена великого человека.

— Да?

— Ему привели компаньона.

— Кто же это?

— Мой сын, Цезарь-младший, — отозвалась Аврелия.

— Твой мальчик?

Юлия рассмеялась, направляясь к дверям кабинета.

— В свои неполные одиннадцать лет он, конечно, еще мальчик. Но во многих других отношениях, Марк Эмилий, Цезарь-младший не уступит и тебе. Гай Марий явно начинает поправляться. Однако он очень скучает. Паралич затрудняет его движения, а для него быть прикованным к постели невыносимо. — Юлия открыла дверь и сказала: — Тут к тебе пришел Марк Эмилий, муж мой.

Марий был простерт на ложе под окном, выходящим в сад внутри перистиля; его неподвижная левая часть была подперта подушками, а ложе повернуто так, чтобы правой стороной он был обращен к комнате. На скамье у его ног сидел, как догадался Скавр, сын Аврелии, которого он раньше никогда не видел.

«Настоящий Цезарь, — подумал Скавр, только что беседовавший с тремя из них. — Высокий, светлый, статный». Когда мальчик поднялся, стало заметно, что он похож также на Аврелию.

— Принцепс Сената, это Гай Юлий, — представила Юлия.

— Сядь, мальчик. — Скавр наклонился, чтобы пожать правую руку Мария. — Ну, как идут дела, Гай Марий?

— Медленно, — ответил Марий, все еще плохо выговаривая слова. — Как видишь, женщины приставили ко мне сторожевого пса. Моего личного Цербера.

— Лучше сказать, сторожевого щенка. — Скавр уселся в кресло.

Цезарь-младший остановился перед ним.

— И в чем состоят твои обязанности, молодой человек? — осведомился принцепс Сената.

— Пока не знаю, — ответил Цезарь-младший без тени стеснительности. — Моя мать привела меня только сегодня.

— Женщины считают, будто я нуждаюсь в ком-то, кто мог бы читать мне, — предположил Марий. — Что ты думаешь об этом, Цезарь-младший?

— Я лучше стал бы говорить с дядей Марием, чем читать ему, — сказал, нисколько не смутившись, Цезарь-младший. — Дядя Марий не пишет книг, но мне всегда хотелось, чтобы он это делал. Я хочу узнать все о германцах.

— Он задает умные вопросы, — сказал Марий и начал барахтаться, стараясь повернуться.

Мальчик сразу же просунул свою руку под правую руку Мария и подтолкнул его достаточно сильно, чтобы тот смог переменить позу. Это было проделано без шума и волнения и показывало большую для столь нежного возраста силу.

— Вот так лучше! — пропыхтел Марий, которому стало удобнее смотреть на лицо Скавра. — С таким сторожевым щенком я начинаю выздоравливать.

Скавр оставался с ними еще час. Его куда больше заинтересовал Цезарь-младший, нежели болезнь Мария. Мальчик не совался вперед, отвечал на поставленные ему вопросы со взрослым достоинством и охотно слушал, когда Марий и Скавр обсуждали вторжение Митридата в Вифинию и Каппадокию.

— Ты хорошо начитан для десятилетнего, Цезарь-младший, — сказал Скавр, вставая, чтобы попрощаться. — Ты случайно не знаешь юношу по имени Марк Туллий Цицерон?

— Только по слухам, принцепс Сената. Говорят, со временем он станет самым лучшим адвокатом, который когда-либо рождался в Риме.

— Может, да, а может быть, и нет, — заметил Скавр, направляясь к двери. — В настоящий момент Марка Цицерона забирают на военную службу. Я зайду к тебе через два-три дня, Гай Марий. Поскольку ты не можешь прийти в Сенат, чтобы послушать мою речь, я опробую ее здесь — на тебе и на Цезаре-младшем.

Скавр направился к себе домой на Палатин, чувствуя себя очень уставшим. Состояние Гая Мария огорчало его куда больше, чем он сам себе признавался. В ближайшие шесть месяцев великий человек не сможет выбраться дальше ложа в своем таблинии.

Может быть, общение с мальчиком — хорошая идея! — подтолкнет его к выздоровлению. Но Скавр сомневался, что его старинный друг-враг когда-нибудь поправится настолько, что сможет посещать собрания в Сенате.

Длинный подъем по лестнице Весталок почти совершенно исчерпал его силы, и Скавр был вынужден остановиться на крутом кливусе Победы и передохнуть перед тем, как пройти последние несколько шагов до дома. Мысли его были полностью заняты теми трудностями, с которыми он столкнется, пытаясь втолковать отцам Сената, сколь неотложны малоазийские дела. Он постучал в дверь, ведущую в дом с улицы, и был встречен не привратником, а своей женой.

«Как она чудесна!» — подумал Скавр, с чистым наслаждением глядя на ее лицо. Все старые неприятности давно угасли, она была истинной женщиной его сердца. «Спасибо тебе за этот подарок, Квинт Цецилий», — подумал он, с любовью вспомнив своего умершего друга Метелла Нумидийского. Ведь именно Метелл Нумидийский отдал ему Цецилию Метеллу Далматику.

Скавр протянул руку, чтобы дотронуться до ее лица, затем наклонил голову и коснулся щекой гладкой молодой кожи. Глаза его закрылись. Он вздохнул.

— Марк Эмилий! — позвала Далматика. Неожиданно приняв на себя всю тяжесть его тела, она чуть пошатнувшись. — Марк Эмилий!

Она обняла его, закричала — и не умолкала, пока не прибежали слуги и не забрали у нее обмякшее тело.

— Что это? Что это? — продолжала спрашивать она.

Наконец слуга ответил ей, поднимаясь с колен от ложа, где лежал Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената:

— Он умер, госпожа. Марк Эмилий скончался.

Почти в тот самый момент, когда весть о кончине Скавра обежала весь город, пришло известие о том, что Секст Юлий Цезарь умер от грудного воспаления во время осады Аскула. Переварив содержание письма, подписанного Гаем Бебием, легатом Секста Цезаря, Помпей Страбон принял решение. Как только пройдут государственные похороны Скавра, он лично отправится в Аскул.

Исключительно редко приходилось Сенату голосовать по поводу выделения государственных средств на похороны, но даже во времена более тяжелые, чем теперь, нельзя было себе представить, чтобы Скавра не удостоили государственных похорон. Весь Рим обожал Марка Эмилия Скавра, и весь Рим собрался отдать ему последние почести. Ничто уже не будет здесь по-прежнему без Марка Эмилия, без его лысины, отражавшей солнце, как зеркало, без его прекрасных зеленых глаз, которых он не спускал с высокородных негодяев, без его остроумия и храбрости. Долго еще римским гражданам будет не хватать этого человека.

Для Марка Туллия Цицерона то обстоятельство, что принцепс Сената Скавр покидал Рим, увитый ветками кипариса, было предзнаменованием: так и он сам, Марк Туллий, умер для всего, что было для него дорого, — для Форума и книг, закона и риторики. Его мать была занята поисками съемщиков для римского дома, ее сундуки были уже уложены — она торопилась вернуться в Арпин. Поэтому, когда наступила пора отъезда, ее уже не было в Риме. Мать не собирала вещей Цицерона, и ему не с кем было проститься. Марк Туллий выскользнул на улицу и позволил подсадить себя в седло лошади, которую отец прислал для него из деревни, поскольку семья не обладала почетным правом на общественную лошадь. Его пожитки были сложены на мула; все, что не поместилось, пришлось бросить. Помпей Страбон не терпел, чтобы его штаб был перегружен багажом. Цицерон знал это благодаря своему новому другу Помпею, с которым часом позже встретился за городом на Латинской дороге.

Погода стояла холодная, ветреная. Сосульки, свисавшие с балконов и веток деревьев, не таяли, когда маленький штаб Помпея Страбона начал свое путешествие на север, как бы погружаясь в самую пасть зимы. Часть армии размещалась на Марсовом поле после участия в триумфе и теперь находилась уже в пути, опередив штаб. Оставшаяся часть шести легионов Помпея Страбона ожидала своего полководца возле города Вейи, неподалеку от Рима. Здесь они остановились на ночь, и Цицерон оказался в одной палатке с другими юношами, прикомандированными к штабу полководца. Это были восемь молодых людей в возрасте от шестнадцати (столько лет было младшему из них, Помпею-младшему) до двадцати трех лет (столько было старшему, Луцию Волумнию). Во время дневного перехода не было ни времени, ни возможности познакомиться с другими контуберналами, и с этим испытанием Цицерону пришлось столкнуться, когда они разбивали лагерь. Юный Марк Туллий не имел никакого понятия ни о том, как ставить палатку, ни о том, что вообще от него требуется.

С несчастным видом он толкался позади, пока Помпей не сунул ему в руки конец веревки и не приказал держать ее, не двигаясь с места.

Вспоминая свой первый вечер в кадетской палатке много лет спустя, Цицерон — с высоты прожитых лет — удивлялся, как ловко и незаметно помогал ему Помпей, без слов давая понять, что Цицерон находится под его покровительством, и не раздражаясь, когда юное светило Форума проявляло физическую неспособность. Сын командующего, без сомнения, был в палатке хозяином — но вовсе не потому, что являлся сыном командующего. Помпей не блистал начитанностью и образованностью, но обладал выдающимся умом и непоколебимой уверенностью в себе; он был прирожденным диктатором, непримиримый к ограничениям, нетерпимый к глупцам. Может быть, поэтому он почувствовал симпатию к Цицерону, который никогда не был глупцом и ненавидел ограничения.

— У тебя неподходящая экипировка, — сказал Помпей-младший своему другу, окинув быстрым взглядом имущество Цицерона, кучей сброшенное с его мула.

— Мне никто не сказал, что надо брать с собой, — стуча зубами, ответил Цицерон, посиневший от холода.

— У тебя что, нет ни матери, ни сестры? Они обычно знают, что следует собрать в дорогу, — сказал Помпей.

— Мать есть, сестры нет. — Марк Туллий все еще не мог справиться с дрожью. — Моя мать меня не любит.

— Штаны у тебя есть? А рукавицы? А двойная шерстяная туника? И толстых носков нет? И шерстяной шапки?

— Только то, что здесь. Я не подумал. Все эти вещи, конечно, есть — дома, в Арпине.

«Способен ли семнадцатилетний мальчишка позаботиться о теплой одежде?» — спрашивал себя Цицерон годы спустя, вспоминая ту радость, которую испытал, когда Помпей попросту заставил каждого юношу из числа соседей по палатке поделиться с Цицероном чем-нибудь из теплых вещей.

— Не скулите, у вас всего достаточно, — сказал Помпей остальным. — Марк Туллий, может быть, в каких-то вопросах и полный идиот, но в других он умнее всех вас, вместе взятых. И он — мой друг. Благодарите судьбу, что у вас есть матери и сестры, которые знают, что дать вам в дорогу. Волумний, тебе не нужны шесть пар носков, ты все равно их не меняешь! Передай-ка эти рукавицы, Тит Помпей. Эбутий — тунику. Фундилий — шапку. Майаний, у тебя так много барахла, что ты можешь дать всего по одной вещи. Я с легкостью поступлю так же.

Армия вступила в горы, преодолевая метель и снежные заносы, и Цицерон, кутаясь в свои теплые одежды, беспомощно тащился вслед за солдатами. Он с ужасом думал о том, что может случиться, если они наткнутся на врага. Что ему тогда делать?

Столкновение оказалось случайным и неожиданным. Они только что перешли замерзшую реку возле Фульгинии, когда армия Помпея Страбона встретилась с четырьмя разношерстными легионами пиценов, проходившими через горы из Южного Пицена — очевидно, с намерением устроить волнения в Этрурии. Столкновение окончилось их разгромом. Цицерон не принимал в битве личного участия, потому что тащился в хвосте вместе с обозом. Молодой Помпей решил, что Марк Туллий должен присматривать за объемистым багажом контуберналов. Подобное поручение, как было ясно Цицерону, освобождало Помпея от заботы о благополучии приятеля, когда они шли по вражеской территории.

— Чудесно! — воскликнул Помпей в тот вечер, чистя свой меч в палатке. — Мы перебили их. Когда они решили сдаться, мой отец только рассмеялся. Так что мы загнали их в горы, отрезав от обоза, вот так. И если они не умрут от холода, то скоро их прикончит голод. — Он поднес лезвие к лампе, чтобы убедиться, что оно начищено до блеска.

— А мы не могли бы взять их в качестве пленных? — спросил Цицерон.

— При таком главнокомандующем, как мой отец? — Помпей засмеялся. — Он не считает нужным оставлять врагов в живых.

Набравшись смелости, Цицерон продолжал настаивать:

— Но ведь это же италики, а не внешние захватчики. Разве они не могут понадобиться для наших легионов, когда эта война закончится?

Помпей задумался:

— Да, согласен, они могли бы пригодиться. Но сейчас слишком поздно беспокоиться об их судьбе! Италики ужасно взбесили моего отца, а если он разозлится, то не дает пощады никому. — Голубые глаза Помпея-младшего уставились прямо в карие глаза Цицерона. — И я буду таким же.

Прошли месяцы, прежде чем Цицерону перестали сниться эти пиценские батраки, брошенные замерзать в снегу или копающиеся под дубами в поисках желудей — никакой другой пищи не могли предоставить им горы. То была еще одна кошмарная сторона войны, и, увидев ее, нельзя было не возненавидеть войну.

К тому времени, когда Помпей Страбон достиг Адриатики, Цицерон научился быть полезным и даже дорос до ношения кольчуги и меча. В палатке контуберналов он вел хозяйство, готовил и делал уборку, а в шатре командующего взял под свой контроль все работы, требующие грамотности. Пиценским писцам и секретарям Помпея Страбона они оказались явно не по плечу — то были донесения Сенату, письма в Сенат, доклады о битвах и стычках. Внимательно прочитав первое произведение Цицерона — письмо к городскому претору Азелиону, Помпей Страбон взглянул на тощего парнишку своими жутко неопределенными глазами, которые словно хотели высказать что-то невыразимое.

— Неплохо, Марк Туллий. Может, и есть какой-то резон в том, что мой сын привязался к тебе. Не понимаю, как это выходит, но он всегда оказывается прав, знаешь ли. Поэтому я и позволил ему поступить по-своему.

— Благодарю тебя, Гней Помпей.

Командующий провел рукой в воздухе, обозначив заваленный свитками письменный стол.

— Глянь, что ты сможешь с этим поделать, мальчик.

Наконец они остановились на отдых в нескольких милях от Аскула. С момента смерти Секста Цезаря армия все еще располагалась возле этого города. Помпей Страбон решил встать в некотором отдалении.

Время от времени командующий и его сын устраивали вылазки, беря с собой войска в количестве, которое они считали необходимым, и отсутствовали в течение нескольких дней. В таких случаях командующий оставлял в лагере своего младшего брата, Секста Помпея, а Цицерон наблюдал за текущей перепиской. Эти периоды относительной свободы могли бы доставлять ему истинную радость, но получалось наоборот. Рядом не было молодого Помпея, чтобы защитить гражданского недотепу, а Секст Помпей ни во что не ставил нескладного юношу и мог даже оскорбить его — ударить по уху, дать пинка под зад, подставить ногу, когда тот пробегал мимо.

Пока земля была еще твердой от мороза и весенняя оттепель только намечалась, полководец и его сын с небольшими силами отправились на побережье, чтобы разведать перемещения неприятельских войск. На следующий день, вскоре после рассвета, когда Цицерон стоял возле командного шатра и потирал задницу, группа марсийских всадников непринужденно въехала в лагерь, как будто в свой собственный. Марсы вели себя так спокойно и уверенно, что никто из римлян даже не схватился за оружие. Единственным, кто отреагировал на появление италиков, был брат Помпея Страбона Секст, который выступил вперед и поднял руку в приветствии, когда группа остановилась возле командного шатра.

— Публий Веттий Скатон, марс, — представился предводитель, спрыгивая с лошади.

— Секст Помпей, брат командующего, временно исполняю его обязанности в его отсутствие.

Лицо Скатона вытянулось.

— Жаль. Я приехал, чтобы встретиться с Гнеем Помпеем.

— Он должен скоро вернуться. Вы согласны подождать?

— Сколько?

— От трех до шести дней, — сказал Секст Помпей.

— Можно накормить моих людей и коней?

— Конечно.

Выполнять эту задачу пришлось Цицерону, единственному контуберналу, оставшемуся в лагере. К его большому удивлению, те же самые люди, которые загнали пиценов в горы умирать от голода и холода, проявили немалое гостеприимство по отношению к врагам, когда те явились к ним вот так запросто. Это невероятное гостеприимство было свойственно в римском лагере всем, начиная с Секста Помпея и кончая последним нестроевиком. «Мне никак не постичь этот феномен, именуемый войной», — думал Цицерон, наблюдая за Секстом Помпеем и Скатоном, разгуливающими вместе с видом глубочайшей привязанности или выезжающими совместно поохотиться на диких свиней, которых зима заставила приблизиться к самому лагерю в поисках пищи. И когда Помпей Страбон вернулся из разведывательной экспедиции, он кинулся на шею Скатону так, будто Скатон был его наилучшим другом.

Начался большой пир. Должно быть, думал удивленный Цицерон, Помпеи в своих твердынях посреди огромных поместий в Северном Пицене именно так себя и ведут: огромные кабаны на вертелах, блюда, полные еды, хозяева и гости — на лавках за столами, а не на ложах. Слуги бегали, разнося больше вина, чем воды. Римлянину — выходцу из латинских земель (такому, как Цицерон) сцена, имевшая место в шатре командующего, представлялась варварской. Вовсе не так устраивали пиры люди из Арпина, даже Гай Марий. Разумеется, Цицерону не приходило в голову, что в военном лагере, закатывая пир на сто человек, невозможно заботиться о ложах и деликатесах.

— Вряд ли ты скоро войдешь в Аскул, — сомневался Скатон.

Помпей Страбон ответил не сразу — он был слишком занят куском поджаристой свиной кожицы. Наконец он покончил с ней, вытер руки о тунику и усмехнулся.

— Не имеет значения, сколько времени на это потребуется, — сказал он, — рано или поздно Аскул падет. И я сделаю так, что жителям этого города никогда больше не захочется поднимать руку на римского претора.

— Это была крупная провокация, — охотно согласился Скатон.

— Крупная или мелкая, для меня здесь нет большой разницы, — заявил Помпей Страбон. — Я слышал, Видацилий вошел туда. Аскуланцам придется кормить больше едоков.

— В Аскуле нет едоков из войск Видацилия, — возразил Скатон.

— О! — Помпей Страбон поднял лицо, измазанное свиным жиром.

— Видацилий, как мы предполагаем, сошел с ума, — заявил Скатон. Италик ел куда более аккуратно, чем хозяин шатра.

Предчувствуя интересную историю, весь шатер умолк и приготовился слушать.

— Он появился перед Аскулом с двадцатитысячным войском незадолго до смерти Секста Юлия, — продолжал Скатон. — Очевидно, с намерением действовать совместно с осажденными. Его идея состояла в том, что, как только он атакует Секста Юлия, аскуланцы сделают вылазку и нападут на римлян с тыла. Хороший план. Он мог бы сработать. Но когда Видацилий пошел в атаку, аскуланцы не предприняли ничего. Секст Юлий разомкнул свой строй и попросту пропустил Видацилия. Аскуланцам не оставалось ничего другого, как открыть ворота и позволить Видацилию войти.

— Я не думал, что Секст Юлий был так искусен в военном деле, — сказал Помпей Страбон.

— Это могла быть и случайность, — пожал плечами Скатон. — Но я в этом сомневаюсь.

— Полагаю, что аскуланцы не слишком обрадовались перспективе кормить еще двадцать тысяч человек?

— Они на месте не могли стоять от бешенства! — ухмыльнулся Скатон. — Видацилия встретили не с распростертыми объятиями, а с недобрыми мыслями. Тогда Видацилий отправился на Форум, взошел на трибуну и высказал городу, что он думает о людях, которые не выполняют приказов. Если бы они подчинились его требованию, то армия Секста Юлия Цезаря была бы уже мертва. И очень возможно, что так оно и было бы. Но аскуланцы оказались не готовы признать его правоту. Главный магистрат спросил Видацилия, понимает ли он, что в городе слишком мало продовольствия и того, что он привез с собой, не хватит, чтобы прокормить его армию?

— Я рад узнать, что между различными группировками моего врага отсутствует согласие, — заметил Помпей Страбон.

— Я рассказываю тебе все это для того, чтобы показать, насколько сильна решимость Аскула держаться, — пояснил Скатон, не повышая голоса. — Ты обязательно услышишь об этом, и я хотел бы, чтобы ты узнал, как все было на самом деле.

— Так что произошло? Схватка на Форуме?

— Точно. Видацилий, как вскоре стало ясно, сошел с ума. Он назвал горожан тайными союзниками римлян и приказал своим солдатам перебить многих из них. Тогда аскуланцы взялись за оружие и отплатили тем же. К счастью, большинство людей Видацилия поняли, что их командир нездоров, и покинули Форум. Когда опустилась темнота, ворота открылись и примерно девятнадцать человек выскользнули из города. Они пробрались мимо римских войск — Секст Юлий умер, и его люди были больше заняты траурной церемонией, нежели несением караульной службы.

— Хм! — фыркнул Помпей Страбон. — Ну, продолжай!

— Видацилий захватил Форум. Он привез с собой много продовольствия и повелел устроить грандиозный пир. Примерно семьсот или восемьсот человек остались с ним и помогли ему справиться с едой. Видацилий сложил также большой погребальный костер. Когда пир был в разгаре, он выпил чашу с ядом, взобрался на костер и поджег его. Пока его люди пьянствовали, он горел! Они сами рассказали мне, что это было отвратительное зрелище.

— Сумасшедший, как галльский охотник за головами, — подытожил Помпей Страбон.

— Точно, — согласился Скатон.

— Значит, город будет сражаться.

— Он будет сражаться, пока не умрет последний аскуланец.

— Одно я могу обещать тебе, Публий Веттий: если хотя бы несколько аскуланцев останутся в живых, когда я возьму Аскул, они пожалеют, что не умерли раньше, — произнес Помпей Страбон. Он отбросил кость, которую обгладывал, и снова вытер руки о тунику. — Знаешь ли ты, как они называют меня? — спросил он вежливо.

— Пожалуй, нет.

— Carnifex. Мясник. Я смогу гордиться этим прозвищем, Публий Веттий, — сказал Помпей Страбон. — За свою жизнь я получил больше прозвищ, чем мне полагалось бы. Ну, Страбон — это понятно само собой. Но когда я был чуть старше, чем мой сын теперь, я служил в качестве контубернала с Луцием Цинной, Публием Лупом, с моим двоюродным братом Луцием Луцилием и моим хорошим другом Гнеем Октавием Рузоном. Мы были в той ужасной экспедиции против германцев в Норик. И я не очень нравился моим коллегам. Всем, кроме Гнея Октавия Рузона, должен добавить. Если бы я ему не нравился, он не был бы сегодня одним из моих старших легатов! Так вот, кадеты добавили к прозвищу Страбон еще одно: Меноэс. Мы посетили мой дом по пути в Норик, и они заметили, что повар моей матери был косоглазым. Его звали Меноэс. И этот остряк, ублюдок Луцилий — ну никакого уважения к семье, ведь моя мать была его теткой! — назвал меня Гнеем Помпеем Страбоном Меноэсом, подразумевая, что моим отцом был этот повар. — Помпей издал долгий вздох. — Я носил это прозвище несколько лет. Но теперь меня называют Гней Помпей Страбон Карнифекс. Это звучит получше, чем Меноэс: Страбон Мясник.

Выражение лица у Скатона было скорее скучающим, чем испуганным.

— Что толку в прозвищах, — возразил он. — Меня вот назвали Скатоном не потому, что я родился у истоков красивого и говорливого ручья. Они имели в виду, что я люблю разглагольствовать.

Помпей Страбон улыбнулся и тут же посерьезнел:

— Так что же привело тебя ко мне, Публий Веттий Говорун?

— Мы бы хотели договориться.

— Устал воевать?

— Честно говоря, да. Если потребуется, я, конечно, буду продолжать сражаться, — однако лично я думаю, что с независимой Италией покончено. Если бы Рим был иноземным врагом, я не пришел бы сюда. Но я — марс, италик, а римляне живут в Италии так же давно, как и марсы. Я думаю, Гней Помпей, для обеих сторон настало время спасти от этой заварухи все, что еще только возможно. Lex Julia de civitate Latinis et sociis danda предусматривает большую дифференциацию в предоставлении гражданских прав. Хотя этот закон не распространяется на тех, кто боролся против Рима с оружием в руках, я отметил, что нет причин, мешающих мне, согласно lex Plautia Papizia, обратиться за римским гражданством, если я прекращу враждебные действия и лично явлюсь к претору в Риме. То же самое относится и к моим людям.

— О чем же вы хотите договориться, Публий Веттий?

— Нам нужен свободный проход через римские линии как здесь, так и возле Аскула. Между Аскулом и Интерокреей мы разоружимся и побросаем наши доспехи и оружие в Авент. Мне необходим безопасный проход от Интерокреи до Рима и преторского трибунала — для меня и моих людей. Я также прошу тебя дать письмо к претору — как подтверждение моего рассказа и одобрение предоставления гражданства мне и всем, кто придет со мной.

Наступило молчание. Глядя из дальнего угла, Цицерон и Помпей-младший переводили взгляд с одного лица на другое.

— Мой отец не согласится, — прошептал Помпей.

— Почему?

— Он замыслил большую битву.

— Значит, правда, что подобные прихоти и фантазии решают судьбы народов и государств? — изумился Цицерон.

— Я понимаю, почему ты об этом просишь, Публий Веттий, — заговорил Помпей Страбон, — но не могу согласиться. Слишком много римской крови пролито твоим мечом. Если ты хочешь пройти через наши ряды для того, чтобы представиться претору в Риме, тебе придется пробивать с боем каждый шаг.

Скатон поднялся.

— Хорошо. Попытаться все-таки стоило, — сказал он. — Благодарю тебя за гостеприимство, Гней Помпей. Теперь самое время мне вернуться к своей армии.

Отряд марсов растворился в темноте. Не успел затихнуть топот их коней, как раздались звуки трубы Помпея Страбона. Лагерь пришел в движение.

— Они нападут завтра, возможно с двух сторон, — рассеянно сказал Помпей, сбривая с предплечья светлые волоски лезвием своего меча. — Это будет превосходная битва.

— А что делать мне? — с несчастным видом спросил Цицерон.

Помпей убрал оружие и улегся на походную кровать; прочие контуберналы занимались приготовлениями к битве, так что приятели остались вдвоем.

— Надень кольчугу и шлем, возьми меч и кинжал и положи щит и копье рядом с командным шатром, — ободряющим тоном посоветовал Помпей. — Если марсы прорвутся, тебе придется оборонять последнюю позицию.

Марсы не прорвались. Цицерон слышал крики и гром отдаленной битвы, но не видел ничего, пока не подъехал Помпей Страбон вместе с сыном. Оба были растрепаны и забрызганы кровью, но широко улыбались.

— Легат Скатона Фравк убит, — сообщил Помпей-младший Цицерону. — Мы сокрушили марсов — и силы пиценов тоже. Скатон с немногими из своих людей ушел, но мы отрезали ему все подступы к дорогам. Если они захотят вернуться к себе в Маррувий, им придется идти через горы, без еды и укрытия.

Цицерон поперхнулся:

— Оставлять людей умирать от холода и голода — похоже, любимейшее занятие твоего отца, — проговорил он, как ему казалось, почти героически, но с дрожащими коленями.

— Ты плохо себя чувствуешь, не так ли, мой бедный Марк Туллий? — спросил Помпей, смеясь, и дружески хлопнул его по спине. — Война есть война, вот и все. Они сделали бы с нами то же самое, ты знаешь. Может, став умным вроде тебя, человек теряет охоту к войне? Это удача для меня! Я не хотел бы иметь противника, который был бы умным, как ты, да еще вдобавок воинственным. Истинное счастье для Рима, что в нем намного больше таких людей, как мой отец и я, чем таких, как ты. Рим стал Римом, закалившись в сражениях. Но кто-то должен двигать дела и на Римском Форуме — вот это, Марк Туллий, твоя арена.

Эта арена была в ту весну такой же бурной, как и любой театр военных действий, поскольку Авл Семпроний Азелион не на шутку сцепился с ростовщиками. Финансы в Риме, как общественные, так и частные, были в еще худшем состоянии, чем во время Второй Пунической войны, когда Ганнибал оккупировал Италию и блокировал Рим. Деньги прятались всеми торговыми обществами, казна была фактически пуста, а поступления — очень малы. Даже те части Кампании, которые находились в руках римлян, были в таком хаотическом состоянии, что не появлялось ни малейшей возможности наладить упорядоченный сбор податей. Квесторы затруднялись в ведении какой-либо таможенной службы, поскольку один из двух главнейших портов, Брундизий, был полностью отрезан от Рима. Италики стали теперь повстанцами-неплательщиками. Провинция Азия оттягивала передачу своих сократившихся доходов Риму; Вифиния не платила вовсе ничего, а поступления из Африки и Сицилии полностью съедались дополнительными закупками пшеницы. Более того, Рим оказался в долгу у одной из своих собственных провинций — Италийской Галлии, откуда поступала большая часть оружия и доспехов. Посеребренные денарии, каждый восьмой из выпущенных Марком Ливием Друзом, внушили всем недоверие к наличным деньгам. Слишком много сестерциев было отчеканено, чтобы обойти это затруднение. Среди людей со средним и высоким доходом займы сделались совершенно обычным делом, и ростовщические проценты повысились, как никогда раньше.

Обладая хорошей деловой хваткой, Авл Семпроний Азелион решил, что наилучшим способом поправить дела будет закон об освобождении от долга. Такой способ выглядел привлекательно и был совершенно легален; городской претор отыскал древнее установление, которое запрещало назначать плату за предоставление займа. Другими словами, заявил Азелион, незаконным является получение прибыли от данных взаймы денег. Да, древний закон игнорировался в течение сотен лет, и такая практика превратилась в процветающую отрасль деятельности среди большой группы всадников-финансистов. Что ж, это является еще более предосудительным фактом. Ситуация осложнилась: большое число всадников занимается тем, что не столько ссужает деньгами, сколько наживается на процентах. Пока бедственное положение средних слоев не будет облегчено, никто в Риме не сможет выпутаться из долгов. Число невыплаченных долгов растет с каждым днем, должники не знают, что им делать. Поскольку же банкротские суды были закрыты вместе со всеми другими судами, то кредиторы стали прибегать к насильственным мерам, чтобы собрать причитающиеся им долги.

Прежде чем Азелион успел провести в жизнь возрожденный им закон, ростовщики прослышали о его намерении и обратились к нему с просьбой снова открыть банкротские суды.

— Что? — вскричал городской претор. — Здесь, в Риме, опустошенном серьезнейшим кризисом — кризисом, какого мы не помним со времен Ганнибала, — меня просят о дальнейшем ухудшении дел? Насколько я понимаю, вы — отвратительная кучка сребролюбцев, о чем я вам и объявляю со всей ответственностью. Убирайтесь! В противном случае я открою для вас суд! Специальный суд, чтобы привлечь вас к ответственности за то, что вы даете деньги под проценты!

Поколебать точку зрения Азелиона было невозможно. Если бы ему удалось настоять на том, что требование с должников уплаты процентов незаконно, он, без сомнения, в огромной степени облегчил бы бремя их долга — и притом совершенно легальным путем. Занятый капитал должен быть выплачен во что бы то ни стало. Но — не проценты. Семпронии, семья Азелиона, традиционно защищали бедствующих; горя желанием следовать семейной традиции, Азелион отдался своей миссии со всем рвением фанатика, отвергая доводы своих противников как бессильные перед лицом закона.

Однако он допустил ошибку, не приняв в расчет того, что не все его враги были всадниками. Среди них имелись также и сенаторы, занимавшиеся ростовщичеством, несмотря на то что членство в Сенате исключало любую чисто коммерческую деятельность. И особенно такую неописуемо отвратительную, как ростовщичество. В числе сенаторов-ростовщиков был и Луций Кассий, народный трибун. С началом войны он занялся этим делом, потому что его сенаторского дохода по цензу явно не хватало. Но по мере того, как уменьшались шансы Рима на победу, Кассий обнаружил, что все средства, которые он дал в долг, задерживаются, выплаты не поступают и перспектива расследования со стороны новых цензоров становится все более реальной. Хотя Луций Кассий, безусловно, являлся самым крупным заимодавцем из числа членов Сената, он впал в отчаяние и пребывал на грани паники. При этом, будучи по натуре противоречивой личностью, Кассий начал действовать, и не только от своего имени: он выступил в защиту всех ростовщиков.

Азелион был авгуром. А так как он был к тому же и городским претором, то регулярно наблюдал предзнаменования в интересах города с подиума храма Кастора и Поллукса. Через несколько дней после столкновения с ростовщиками он, как обычно, уже отметил добрые предзнаменования и вдруг обратил внимание, что толпа на Форуме у его ног значительно гуще, чем бывает обычно, когда люди собираются поглазеть на авгура.

Когда Азелион поднял чашу, чтобы совершить возлияние богам, кто-то бросил в него камень. Он ударил жреца чуть выше левой брови. Азелион пошатнулся, чаша выпала из его рук и со звоном покатилась по ступеням храма. Освященная вода брызнула во все стороны. Теперь камни полетели отовсюду, настоящая туча камней. Низко пригнувшись и закрывая голову пестрой тогой авгура, Азелион бросился к храму Весты. Но добропорядочные люди из толпы разбежались, как только поняли, что происходит. Разъяренные ростовщики преградили Азелиону путь к убежищу у священного очага Весты.

У несчастного городского претора оставался один только путь — по узкому проулку, называвшемуся кливусом Весты, и вверх по лестнице Весталок на Новую улицу, проходившую в нескольких футах выше уровня Форума. Преследуемый толпой убийц, Азелион кинулся, спасая свою жизнь, на Новую улицу. Там располагались многочисленные таверны, обслуживавшие как Форум, так и Палатин. Взывая о помощи, Азелион вбежал в заведение, принадлежавшее Публию Клоатию.

Но помощи он не дождался. Пока два человека держали Клоатия, а двое других — его помощника, остальные убийцы, все вместе, подняли Азелиона и растянули его на столе — в точности так, как прислужники авгура поступают с жертвенным животным. Один из них перерезал Азелиону горло с таким наслаждением, что нож заскрежетал по шейным позвонкам. Городской претор умер в таверне, растянутый на столе, в потоках крови. Чуть позже Публий Клоатий плакал, кричал и клялся, что не знает никого из этой толпы! Ни одного человека!

Оказалось, что вообще никто в Риме их не знает. Возмущенный святотатственным характером убийства, Сенат назначил награду в десять тысяч денариев за информацию, которая помогла бы отыскать убийц, публично совершивших убиение авгура в полном облачении во время совершения им официальной церемонии. Прошло восемь дней. Никаких сведений не поступило. Сенат решил увеличить вознаграждение, пообещав прощение для соучастника преступления, освобождение для раба или рабыни, введение в сельскую трибу для вольноотпущенников обоего пола. Ответом было полное молчание.

— А чего вы ожидали? — спросил Гай Марий у Цезаря-младшего, когда они «гуляли» — тащились по перистилю вокруг садика. — Ростовщики, разумеется, покроют это преступление.

— Так же говорит и Луций Декумий.

Марий остановился.

— И много ли ты беседовал с этим архиплутом, Цезарь-младший?

— Да, Гай Марий. Он глубоко осведомлен во всякого рода делах.

— И большинство из этих сведений, готов поклясться, не годятся для твоих ушей.

— Мои уши росли в Субуре — вместе со всем остальным. Сомневаюсь, что здесь их может что-либо оскорбить, — усмехнулся Цезарь.

— Нахальный мальчишка! — Тяжелая рука легонько стукнула мальчика по затылку.

— Этот садик слишком мал для нас с тобой, Гай Марий. Если ты хочешь, чтобы твоя левая сторона на самом деле обрела подвижность, нам следует ходить дальше и быстрее. — Это было сказано твердо и авторитетно, тоном, не допускавшим возражений.

— Не желаю, чтобы Рим увидел меня в таком виде! — проворчал Гай Марий.

Цезарь-младший решительно отцепился от левой руки Гая Мария и оставил великого человека ковылять без поддержки. Когда перспектива падения стала очевидной, мальчик снова подошел и поддержал Мария с кажущейся легкостью. Марий не переставал удивляться, как много силы таится в этой худенькой фигурке. Не ускользнуло от внимания Гая Мария и то, как умело Цезарь пользовался своей силой, безошибочным инстинктом чувствуя, где и каким образом он может добиться максимального эффекта.

— Гай Марий, я перестал называть тебя дядей, когда пришел к тебе после того, как с тобой случился удар. Я подумал, что удар поставил нас на один уровень. Твое dignitas уменьшилось, мое возросло. Мы теперь равны. Но в некоторых отношениях я определенно превосхожу тебя, — бесстрашно сказал мальчик. — Благодаря любезности моей матери — и потому, что я думал, что мог бы помочь великому человеку, — я потратил свое свободное время на то, чтобы составить тебе компанию. Я пытаюсь вернуть тебе способность ходить. Ты хочешь валяться на своем ложе и заставляешь меня читать тебе вслух, а запас историй, которые ты мог рассказать мне, исчерпался. Я уже знаю каждый цветок, каждый кустик и каждый сорняк в этом саду! Скажу тебе прямо: вся эта затея себя изжила. Завтра мы выйдем на кливус Аргентарий, и мне все равно, пойдем ли мы вверх по нему, на Марсово поле, или вниз, через Фонтинальские ворота, но завтра мы выйдем!

Свирепые карие глаза уставились сверху вниз в холодные голубые, и как ни заставлял себя Марий не обращать на это внимания, глаза молодого Цезаря напоминали ему глаза Суллы. Это было все равно что встретиться на охоте с большой дикой кошкой и обнаружить, что глаза ее, которым полагалось бы быть желтыми, на самом деле бледно-голубые в окружении полночной темноты. Таких кошек считают выходцами из преисподней. Может быть, таковы и эти люди?

В поединке взглядов не уступал ни один из них.

— Я не пойду, — сказал Марий.

— Ты пойдешь.

— Разрази тебя гром, Цезарь-младший! Я не могу сдаться мальчишке! Ты что, не знаешь более дипломатических способов решать дела?

Искреннее удивление отразилось в этих беспокойных юных глазах, придав им живость и привлекательность, совершенно несвойственные глазам Суллы.

— Когда имеешь дело с тобой, Гай Марий, следует забыть о таких вещах, как дипломатия, — заявил Цезарь. — Дипломатический язык — это прерогатива дипломатов. Ты не дипломат. К счастью. Каждый знает свое место, когда имеет дело с Гаем Марием. И это мне нравится — так же, как нравишься мне ты.

— Ты что, не признаешь слова «нет» в качестве ответа, мой мальчик? — поинтересовался Марий. Старый воин чувствовал, что его воля сокрушена. Сначала стальные когти, а потом меховые рукавицы. Каков подход!

— Да, ты прав, я не принимаю слова «нет» в качестве ответа.

— Ладно, мальчик, посади меня здесь. Если мы собираемся завтра выйти, то сейчас мне следует отдохнуть. — Марий прокашлялся: — А что, если завтра мы отправимся на Прямую улицу? Меня отнесут туда в паланкине, а потом я выберусь из него, и мы сможем пойти куда твоей душе угодно.

— Если мы и попадем с тобой на Прямую улицу, Гай Марий, то произойдет это только в результате наших собственных усилий.

Некоторое время они сидели в молчании. Цезарь-младший держался совершенно спокойно. Он с самого начала понял, что Марий не любит суеты. Когда он сказал об этом своей матери, она решила воспользоваться Гаем Марием, чтобы избавить сына от присущей ему суетливости. Он мог найти способ взять верх над Марием, но ему не победить свою мать!

В данном случае от Цезаря требовалось то, чего не хочет и обычно не любит делать ни один десятилетний мальчик. Каждый день после окончания занятий с Марком Антонием Нифоном ему приходилось забыть о желании побродить вместе со своим другом Гаем Марцием, жившим на первом этаже материнской инсулы, и вместо этого он отправлялся в дом Гая Мария, чтобы составить компанию старику. У Цезаря не оставалось времени для себя, потому что мать не давала ему порезвиться — ни дня, ни часа, ни минуты.

— Это твой долг, — говорила Аврелия в те редкие моменты, когда он упрашивал ее позволить ему пойти с Гаем Марцием на Марсово поле посмотреть какие-нибудь интересные события: отбор боевых коней к Октябрьской скачке или нанятых для похорон гладиаторов, отрабатывающих торжественный шаг.

— У меня никогда не будет времени, свободного от исполнения какого-либо долга. Неужели я ни на минуту не смогу об этом забыть?

— Нет, Гай Юлий, — ответила Аврелия. — Долг будет всегда с тобой, в каждую минуту твоей жизни, при каждом твоем вздохе, и долгом нельзя пренебрегать, чтобы потворствовать себе.

Поэтому мальчику Цезарю приходилось идти к дому Гая Мария. Идти ровно, не спотыкаясь, не замедляя шаг, не забывая улыбаться и здороваться со всеми встречными на шумных улицах Субуры. Он заставлял себя быстрее проходить мимо книжных лавок, чтобы не поддаться соблазну заглянуть внутрь. Все это были плоды терпеливых, но беспощадных уроков его матери — никогда не слоняться без дела, никогда не выглядеть так, будто у тебя есть лишнее время, никогда не потакать себе, даже если речь идет о книгах, всегда улыбаться и здороваться с теми, кто тебя знает, и со многими из тех, кто не знает.

Иногда, прежде чем постучаться в двери Гая Мария, он взбегал по ступенькам Фонтинальской башни и стоял на ее верху, глядя вниз, на Марсово поле, и мечтая оказаться там вместе с другими ребятами — рубить, колоть и отражать удары деревянным мечом, ткнуть какого-нибудь идиота-задиру носом в траву, украсть редиску с полей рядом с Прямой улицей — словом, быть частицей этой беспорядочной и увлекательной жизни. Но затем — задолго до того, как ему надоедало зрелище, — он отворачивался, вприпрыжку сбегал по ступенькам башни и оказывался у дверей Гая Мария прежде, чем кто-нибудь мог заметить, что он опоздал на несколько минут.

Гай Юлий Цезарь любил свою тетку Юлию, которая обычно сама открывала ему дверь; у нее для мальчика была припасена особая улыбка, а кроме того, поцелуй. Как замечательно она целовала! Его мать не одобряла этот обычай. Аврелия говорила, что он действует развращающе — это слишком по-гречески, чтобы быть моральным. К счастью, его тетя Юлия так не считала. Когда она склонялась, чтобы запечатлеть на его губах этот поцелуй, она никогда, никогда не отворачивала лицо в сторону, целясь в подбородок или щеку. Гай Юлий прикрывал глаза и вдыхал воздух так глубоко, как только мог, чтобы уловить ноздрями каждую частичку ее запаха. Много лет спустя после того, как она уйдет из мира, пожилой Гай Юлий Цезарь почувствует слабый аромат ее духов, исходящий от другой женщины, и из глаз его прилюдно покатятся слезы, которые он не сможет сдержать.

Юлия всегда сообщала ему о событиях дня: «Сегодня он очень несговорчив», или: «К нему приходил друг, и это привело его в отличное расположение духа», или: «Ему кажется, что паралич усиливается, и он хандрит».

Обычно ближе к вечеру тетя Юлия кормила мальчика обедом. Она отсылала его перекусить, пока сама собственноручно кормила обедом Гая Мария. Цезарь сворачивался калачиком на ложе в ее рабочей комнате и, пока жевал, читал книгу (чего никогда не разрешалось ему делать дома), погружаясь в деяния героев, утопая в стихотворных строках. Слова околдовывали его. От них его сердце то взлетало ввысь, то замирало, то скакало галопом; а иногда, как, например, при чтении Гомера, они рисовали перед ним иной мир, куда более реальный, чем тот, в котором он жил.

«Даже смерть не могла показать в нем тех черт, что не были прекрасны», — вновь и вновь повторял он про себя описание погибшего молодого воина — такого храброго, такого благородного, такого совершенного, что будь он Ахилл, Патрокл или Гектор, то восторжествовал бы даже над собственной кончиной.

Но тут раздавался голос его тети или слуга стучал в дверь и сообщал, что его зовут, — и книга немедленно откладывалась, и Цезарь снова взваливал на плечи груз долга. Не испытывая ни разочарования, ни возмущения.

А Гай Марий был тяжелым грузом. Сначала Марий был худым, потом разжирел, теперь, когда стал стар, снова похудел, и его кожа свисала широкими складками и мешками, как этот мясистый оползень с левой стороны его лица. Добавим к этому выражение его ужасных глаз. Он пускал слюну из левого угла рта, казалось, не замечая этого, так что ее струйка дотягивалась до туники, постоянно оставляя на ней мокрое пятно. Время от времени Марий устраивал разносы, преимущественно своему злополучному сторожевому щенку, единственному индивидууму, который был связан с ним на достаточно долгий период времени. Иногда старик мог начать плакать — и плакал до тех пор, пока слезы не смешивались со слюной, и из носа у него не начинало омерзительно течь. Иногда он смеялся над какой-нибудь шуткой так, что тряслись стропила, и тогда вплывала тетя Юлия с приклеенной улыбкой и ласково выгоняла Цезаря домой.

Поначалу мальчик чувствовал себя беспомощным, не зная, что и как делать. Ему не хватало терпения, хотя уроки матери сделали его способным скрывать это несовершенство. В конце концов он перестал различать, где настоящее его терпение, а где притворное. Будучи небрезгливым, он научился не замечать слюнотечения Гая Мария. Обладая острым умом, он со временем сообразил, как обращаться с Гаем Марием. И либо это умение, либо первоначальная неразрешимость порученной ему задачи внушили молодому Цезарю мысль столь невообразимую, что он не мог и представить себе ее последствий. Никто не мог подсказать ему этого, потому что никто, кроме него, не мог этого понять, даже врачи. Гая Мария нужно было заставить двигаться. Гая Мария нужно было заставить делать упражнения. Гая Мария нужно было заставить понять, что он снова мог бы жить, как нормальный человек.

— И что еще ты узнал от Луция Декумия или какого-нибудь иного субурского негодяя? — осведомился Марий.

Мальчик даже подпрыгнул, так неожиданно прозвучал вопрос и так не созвучен он был его собственным мыслям:

— Сейчас я припомню… Кажется, кое-что слышал.

— Что же?

— О причине, по которой консул Катон решил оставить Самний и Кампанию Луцию Корнелию, а сам пожелал перебраться на твое старое командное место в войне против марсов.

— Ого! Ну-ка, изложи мне свою теорию, юный Цезарь.

— Она касается того рода людей, к которым принадлежит, по моему мнению, Луций Корнелий, — серьезно произнес Цезарь-младший.

— И что же это за род людей?

— Он из тех, кто может сильно напугать других.

— Да, он это может!

— Ему должно быть известно, что в его руки никогда не отдадут командование на юге. Оно принадлежит консулу. Поэтому он и не потрудился начинать спор по данному поводу. Он просто подождал, пока консул Катон прибудет в Капую, а затем употребил свое колдовство, которое настолько испугало консула Катона, что он решил держаться от Кампании как можно дальше.

— И у кого ты почерпнул данные для своей гипотезы?

— У Луция Декумия. И еще у моей матери.

— Она-то может знать, — таинственно произнес Марий.

Юный Цезарь, нахмурившись, искоса посмотрел на него и пожал плечами:

— Раз Луций Корнелий получил верховное командование и нет никакого дурака, который смог бы помешать ему, он должен действовать продуманно. Я считаю, что он очень хороший полководец.

— Не такой хороший, как я, — вздохнул, всхлипнув, Марий.

Мальчик тут же уцепился за слабость собеседника.

— Ну вот что, перестань себя жалеть, Гай Марий! Ты опять сможешь командовать, особенно если мы выберемся из этого дурацкого садика.

Не выдержав атаки, Марий переменил тему:

— А что, твой субурский сплетник рассказал о том, как консул Катон действует против марсов? — спросил он и фыркнул: — Никто не рассказывает мне о том, что происходит, — они думают, что меня это расстроит! А меня больше всего расстраивает то, что я ничего не знаю. Если я ничего не услышу хотя бы от тебя, я просто лопну от злости!

— Мой сплетник говорит, — усмехнулся Цезарь-младший, — что у консула начались неприятности с того момента, как он появился в Тибуре. Помпей Страбон забрал твои старые войска — это он умеет! — поэтому консул Луций Катон остался с одними рекрутами — только что получившими гражданство сельскими парнями из Умбрии и Этрурии. Как их обучать, не знает ни он сам, ни даже его легаты, так что он начал их тренировку со сбора всей армии. Он замучил их своим разглагольствованием. Ты знаешь все эти речи: что, мол, они идиоты и деревенщина, кретины и варвары, жалкая куча червей, из которых он самый лучший, и что все они умрут, если не подтянутся, — и тому подобное.

— Ну прямо явились духи Лупа и Цепиона! — с недоверием воскликнул Марий.

— Во всяком случае, одним из тех, кого собрали в Тибуре слушать всю эту чушь, оказался друг Луция Декумия. Его имя Тит Тициний. Он отставной центурион-ветеран, которому ты выделил участок из своих земель в Этрурии после Верцелл. Он говорит, что оказал тебе однажды хорошую услугу.

— Да, я хорошо его помню, — сказал Марий, пытаясь улыбнуться и обильно проливая слезы и слюну.

Тут же в руках юного Цезаря появился «Мариев носовой платок», как он называл сей лоскут, и слюна была тщательно вытерта.

— Он часто приезжал в Рим и останавливался у Луция Декумия, потому что ему нравится слушать новости о событиях на Форуме. Но когда началась война, Тит Тициний записался обучающим центурионом. Долгое время он находился в Капуе и вот в начале года был послан в помощь консулу Катону.

— Я полагаю, Титу Тицинию и другим центурионам не удастся начать обучение, пока консул Катон занимается своей болтовней в Тибуре?

— Разумеется. Но консул Катон включил в число слушателей этих самых центурионов. И именно по этой причине он попал в неприятное положение. Тит Тициний, слушая, как консул Катон оскорбляет всех и каждого, настолько разозлился, что нагнулся, подобрал большой ком земли и бросил его в консула Катона! А потом все начали забрасывать консула Катона комками земли! Он закончил свою речь, по колени закиданный грязью. Его армия на грани мятежа. — Мальчик перевел дух и хихикнул: — Заорал, завяз, заткнулся.

— Перестань играть словами и продолжай!

— Извини, Гай Марий.

— Ну?

— Катон-консул остался цел и невредим, но счел, что его dignitas и auctoritas пострадали нестерпимо. И вместо того чтобы предать инцидент забвению, он заковал Тита Тициния в цепи и отослал в Рим с письмом, в котором требует, чтобы Сенат судил старого центуриона за подстрекательство к мятежу. Тит Тициний прибыл сегодня утром и вот сидит в Лаутумии.

Марий начал подниматься.

— Хорошо. Это оправдывает наше решение выйти завтра утром, Цезарь-младший, — согласился он с беззаботным видом.

— Мы пойдем посмотреть, как там дела с Титом Тицинием?

— И заглянем в Сенат, мой мальчик, — я, во всяком случае, собираюсь именно туда. А ты сможешь подождать в вестибюле.

Юный Цезарь подхватил Мария и машинально придвинулся, чтобы принять на себя вес его беспомощной левой стороны.

— Не надо этого делать, Гай Марий. Он предстанет перед плебейским собранием. Сенат не хочет им заниматься.

— Ты — патриций, тебе нельзя находиться в комиции, когда там собирается плебс. И я в моем нынешнем состоянии этого тоже не могу. Поэтому мы подыщем себе хорошее место на ступенях Сената и будем наблюдать весь этот цирк оттуда, — пояснил Марий. — О, мне это будет полезно! Цирк на Форуме гораздо лучше всего прочего, что только могут выдумать эдилы, устраивая игры!

Если Гай Марий когда-либо и сомневался в том, что он выплыл на самую вершину власти на волне народной любви, то эти опасения должны были бы полностью развеяться следующим утром, когда он выбрался из своего дома, чтобы преодолеть крутой спуск Аргилета и через Фонтинальские ворота выйти на нижний конец Форума. В правой руке у Гая Мария имелась палка, а с левой стороны его подпирал мальчик, Гай Юлий Цезарь. Вскоре Гая Мария тесной толпой окружили мужчины и женщины со всей округи. Его приветствовали, многие плакали. При каждом его тяжелом шаге — он не шел, а скакал, сильно выбрасывая вперед правую ногу и приволакивая левую, — толпа шумно подбадривала старого полководца. Весть начала обгонять их, такая радостная: «Гай Марий! Гай Марий!»

Когда он вступил на Нижний Форум, приветствия стали оглушительными. Пот стекал на знаменитые густые брови. Навалившись на Цезаря-младшего так тяжело, как никогда раньше, хотя об этом не догадывался никто, кроме него самого и Цезаря-младшего, Марий проковылял вокруг колодца комиций. Человек двадцать сенаторов кинулись, чтобы поднять его на подиум Гостилиевой курии, но Марий отстранил их и с ужасным усилием, шаг за шагом, проделал весь путь наверх. Ему принесли курульное кресло, и он опустился на сиденье, не пользуясь ничьей помощью, кроме мальчика.

— Левая нога, — проговорил он, тяжело дыша.

Юный Цезарь сразу понял, опустился на колени и вытащил беспомощную конечность вперед, пока она не оказалась, как положено при классической позе, впереди правой, затем взял безжизненную левую руку и положил ее поперек коленей, спрятав неподвижно сжатые пальцы в складки тоги.

Гай Марий сидел теперь более величественно, чем любой царь, склонив голову в знак признательности за приветствия, а пот катился по его лицу и груди, работавшей, словно гигантские мехи. Плебс был уже созван, но все до одного мужчины в колодце комиций повернулись к ступеням Сената и приветствовали Мария, после чего десять народных трибунов призвали всех прокричать в честь Гая Мария троекратное «ура».

Мальчик стоял рядом с курульным креслом и смотрел вниз, на толпу; он впервые переживал ту необычайную эйфорию, которую могут создавать люди, объединившись в таком количестве. Щекой он словно ощущал щекотание лести, потому что стоял так близко к ее источнику и понимал, что такое быть Первым Человеком в Риме. И когда возгласы наконец затихли, чуткое ухо юного Цезаря уловило бормотание и шепоток: «А кто этот очаровательный ребенок?»

Гай Юлий Цезарь знал о своей красоте; знал он и о впечатлении, которое производил на окружающих, и поскольку ему нравилось нравиться, ему нравилось и быть красивым. Однако если бы он забыл, зачем находится здесь, его мать была бы недовольна, а он не любил огорчать ее. Слюна собралась в вялом углу рта Мария, ее требовалось вытереть. Цезарь извлек «Мариев носовой платок» из складки своей детской тоги с пурпурной каймой и, пока толпа вздыхала в заботливом восхищении, промокнул пот на лице Мария и одновременно вытер струйку слюны, пока никто ее не заметил.

— Проводите ваше собрание, трибуны! — крикнул Марий, как только его дыхание выровнялось.

— Введите арестованного Тита Тициния! — приказал Пизон Фругий, председатель коллегии. — Народ собрался здесь по трибам, дабы решить судьбу некоего Тита Тициния, центуриона в легионах консула Луция Порция Катона Лициниана. Дело Тициния было передано нам, равным ему, Сенатом Рима после должного рассмотрения. Консул Луций Порций Катон Лициниан утверждает, что Тит Тициний пытался поднять мятеж в армии, и требует, чтобы мы поступили с ним по всей строгости закона. Так как мятеж является изменой, мы должны решить: жить ли Титу Тицинию или умереть.

Пизон Фругий замолк, ожидая, пока арестованный, крупный мужчина лет пятидесяти, одетый только в тунику и закованный в цепи, будет приведен на ростру и поставлен впереди, сбоку от Пизона Фругия.

— Народ Рима, консул Луций Порций Катон Лициниан в своем письме сообщает, что выступал перед легионами, и в тот момент, когда консул обращался к этому законно созванному собранию, Тит Тициний поразил его метательным снарядом, брошенным рукой, и тем подстрекнул остальных находившихся вокруг него делать то же самое. Письмо скреплено консульской печатью.

Пизон Фругий повернулся к узнику:

— Тит Тициний, что ты на это ответишь?

— Это правда, трибун. Я действительно поразил консула метательным снарядом, брошенным рукой. — Центурион помолчал, а потом продолжал: — Комком мягкой земли. Таков, трибун, был мой метательный снаряд. И когда я бросил его, все вокруг меня стали делать то же самое.

— Комок мягкой земли, — медленно повторил Пизон Фругий. — И что же заставило тебя метнуть такой снаряд в твоего командира?

— Он называл нас деревенщиной, жалкими червями, тупыми захолустными болванами, непригодным для работы материалом и еще многими оскорбительными именами, — крикнул Тит Тициний своим строевым голосом. — Я не обратил бы внимания, если бы он назвал нас mentulae и cunni, трибун, — это нормальный разговор полководца со своими солдатами. — Он набрал воздуха в легкие и прогремел: — Если бы мне попались под руку тухлые яйца, я бы с большей охотой забросал его тухлыми яйцами! Но комок мягкой земли — тоже подходящая вещь, и земли там было предостаточно. Мне все равно, повесите вы меня или сбросите с Тарпейской скалы! Потому что если мне опять попадется Луций Катон, он получит то же самое, но в большем количестве — и это факт!

Тициний повернулся к ступеням Сената и, гремя цепями, указал на Гая Мария:

— Вот здесь сидит полководец! Я служил у Гая Мария легионером в Нумидии, а потом в Галлии, уже центурионом! Когда я уходил в отставку, он дал мне участок земли в Этрурии, выделив его из собственных поместий. И я скажу вам, что Гай Марий никогда не оказался бы засыпанным комками земли! Гай Марий любил своих солдат! Он никогда не презирал их, как Луций Катон! Гай Марий никогда не заковал бы человека в цепи и не отослал бы его на суд гражданских лиц в Рим только за то, что человек в него чем-то бросил! Полководец попросту начистил бы физиономию этому человеку! А Луций Катон — не полководец, и с ним Риму не одержать никаких побед! Полководец сам разбирается в своих непорядках. Он не перекладывает своих дел на собрание триб.

Наступила мертвая тишина. Когда Тит Тициний кончил говорить, никто не проронил ни слова. Пизон Фругий вздохнул.

— Гай Марий, что бы ты сделал с этим человеком? — спросил он.

— Это центурион, Луций Кальпурний Пизон Фругий, и я знаю его. Он сказал чистую правду. Он слишком хороший солдат, чтобы вот так запросто терять его. Но он засыпал своего командующего комками земли — и это дисциплинарный проступок, независимо от того, какой причиной он вызван. Тит Тициний не может возвратиться к консулу Луцию Порцию Катону. Это было бы оскорблением для консула, который уволил этого человека со службы, отослав его к нам. Я думаю, мы сослужим наилучшую службу интересам Рима, отправив Тита Тициния к другому командующему. Могу ли я дать совет вернуть его в Капую, чтобы он приступил там к своим прежним занятиям?

— Что скажут мои коллеги-трибуны? — спросил Пизон Фругий.

— Пусть будет так, как предложил Гай Марий, — сказал Сильваний.

— Я согласен, — сказал Карбон.

Остальные семеро последовали их примеру.

— А что скажет совет плебса? Должен ли я назначить формальное голосование или вы просто поднимете руки?

Все руки дружно взметнулись вверх.

— Тит Тициний, наше собрание приказывает тебе явиться к Квинту Лутацию Катулу в Капую, — объявил Пизон Фругий, откровенно улыбаясь. — Ликторы, снимите с него цепи. Он свободен.

Однако центурион не соглашался уйти, пока его не подвели к Гаю Марию. Он упал на колени и заплакал.

— Учи своих капуанских рекрутов хорошенько, Тит Тициний, — напутствовал его Марий, устало опустив плечи. — А теперь, да простят меня присутствующие, думаю, мне пора домой.

Луций Декумий появился из-за колонны, лицо его сморщилось в улыбке. Он протянул руку к Титу Тицинию, но взгляд его был обращен к Гаю Марию:

— Здесь есть паланкин для тебя, Гай Марий.

— Я не поеду домой в паланкине, если ноги донесли меня в такую даль! — возразил Марий. — Помоги-ка мне, мальчик.

Его огромная ручища ухватилась за тонкую руку Цезаря-младшего, так что ниже захвата она побагровела, но лицо Цезаря не выразило ничего, кроме сосредоточенности. Он приступил к своей задаче — поставить Гая Мария на ноги — так, словно это не стоило ему никакого труда. Поднявшись, Марий сразу взял свою палку, мальчик шагнул, поддерживая его левую сторону, и оба они заковыляли вниз по ступенькам, как два сцепившихся краба. Казалось, половина Рима сопровождала их при подъеме на холм, приветствуя каждое усилие Мария.

А дома слуги, отталкивая друг друга, оспаривали честь провести Мария в его комнату. Лицо старика сделалось серым. Никто не обращал внимания на юного Цезаря, тащившегося позади. Когда он понял, что вокруг никого нет, то, сжавшись в комок и закрыв глаза, опустился на пол в проходе между дверью и атрием — и так лежал неподвижно. Спустя некоторое время его там обнаружила Юлия. Перепугавшись, она опустилась рядом с мальчиком на колени. Почему-то она не решалась позвать на помощь.

— Гай Юлий! Гай Юлий! Что с тобой?

Когда тетка обняла его, он прильнул к ней, лицо его побледнело, грудь тяжело вздымалась. Юлия взяла мальчика руку, чтобы проверить пульс, и увидела темные синяки — следы пальцев Гая Мария.

— Гай Юлий! Гай Юлий!

Он открыл глаза, вздохнул и улыбнулся. Румянец постепенно вернулся на его щеки.

— Я довел его до дома?

— Да, да, Гай Юлий, ты превосходно доставил его домой, — сказала Юлия, едва не плача. — Ты измучился больше, чем он! Эти прогулки по городу становятся слишком тяжелы для тебя.

— Нет, тетя Юлия, я справлюсь с этим. Правда. Он не может ходить ни с кем другим, ты же знаешь, — ответил племянник, поднимаясь.

— Да, к сожалению, это так. Спасибо тебе, Гай Юлий! Я благодарна тебе больше, чем могу выразить. — Она внимательно поглядела на синяки. — Надо приложить что-нибудь, чтобы не болело.

Его глаза оживились и заблестели, а на губах появилась улыбка, растопившая сердце Юлии.

— Я знаю, что может мне помочь, тетя Юлия.

— Что?

— Поцелуй. Один из твоих поцелуев, прошу тебя!

Поцелуев он получил множество, и всякой еды, какой только пожелал, и книгу, и ложе в ее рабочей комнате, чтобы отдохнуть. Она не отпускала его домой, пока за ним не явился Луций Декумий.

Сменялись времена этого года, в течение которого ход войны изменился наконец в пользу Рима, а Гай Марий и юный Цезарь сделались одной из неотъемлемых достопримечательностей Рима: мальчик, помогающий старому мужчине, старый мужчина, медленно восстанавливающий способность передвигаться самостоятельно. После своего первого выхода в город они направили свои стопы в сторону Марсова поля, где толпа была пореже, и их передвижение вызывало меньший интерес. По мере того как силы Мария росли, прогулки все удлинялись — вплоть до того торжественного дня, когда они достигли Тибра там, где кончалась Прямая дорога; после продолжительной передышки Марий искупался.

Как только Гай Марий начал регулярно плавать, его выздоровление ускорилось. Он полюбил во время прогулок наблюдать за военными и конными упражнениями. Марий решил, что юному Цезарю пора начать военное обучение. Наконец-то! Наконец Гай Юлий Цезарь получил зачатки знаний, которыми так жаждал овладеть. Он был усажен на довольно резвого пони и показал, что является прирожденным конником. Он сражался с Марием на деревянных мечах до тех пор, пока Марий уже не смог поймать мальчика на ошибке и вынужден был признать, что теперь тот дерется как надо. Цезарь сразу же научился плавать, так что Марий был уверен, что мальчик без особого труда сможет продержаться на воде, сколько потребуется. Юный Гай Юлий также услышал от Мария истории иного рода — раздумья старика о полководце как субъекте командования.

— Большинство командующих проигрывает битву, еще не выходя на поле боя, — объяснял Гай Марий Цезарю, когда они сидели рядом на берегу реки, завернувшись в полотняные простыни.

— Каким образом, Гай Марий?

— В основном одним из двух. Некоторые понимают в искусстве командования так мало, что вполне искренне считают: достаточно указать легионам на врага, а потом стать позади и смотреть, как легионы доблестно делают свое дело. У других же с самого начала их военной карьеры голова забита наставлениями и советами прежних полководцев. Поэтому они всегда действуют по правилам, в то время как действовать по правилам — значит напрашиваться на поражение. Каждый противник, каждая кампания, каждая битва, Гай Юлий, явление неординарное. И к битве надо относиться с уважением, которое следует оказывать всему уникальному. Конечно, ночью накануне сражения в своем командном шатре ты должен наметить некий план на куске пергамента, но никогда не рассматривай этот план как жесткое руководство к действиям. Подожди, когда сложится настоящий план, — а это произойдет только после того, как ты увидишь противника, оценишь характер местности в начале сражения, рассмотришь построение войск врага, выявишь его слабые места. Тогда только принимай решение! Заранее установленные концепции почти всегда фатально влияют на твои возможности. Положение может меняться в самом ходе битвы, потому что каждый момент неповторим! Настроение твоих людей может измениться; местность может раскиснуть быстрее, чем ты предполагал. Или поднимется пыль, скрывая от глаз поле боя. Или вражеский полководец выкинет какой-нибудь сюрприз. Или просчеты и недостатки выявятся в твоих планах либо в планах противника, — рассуждал, увлекшись, Марий.

— Разве не может быть так, чтобы битва пошла в точности как планировалось накануне ночью? — с горящими глазами спросил Цезарь.

— Это случалось! Но примерно так же часто, как снег среди лета, юный Цезарь. Всегда помни: что бы ты ни планировал и как бы сложен ни был твой план, будь готов изменить его в мгновение ока! И вот еще одно жемчужное зерно мудрости, мальчик. Составляй план как можно проще. Простые планы работают всегда лучше, чем тактические монстры, потому что ты, полководец, не можешь осуществить свой план, не воспользовавшись цепочкой команд. И эта цепочка команд становится тем слабее, чем ниже и дальше от командира она тянется.

— Выходит, полководец должен иметь очень хорошо обученный штаб и армию, вышколенную до совершенства? — задумчиво спросил мальчик.

— Совершенно верно! — воскликнул Марий. — Вот почему хороший полководец всегда проверяет это, когда обращается к войскам перед битвой. Не для того, чтобы поднять их моральный дух, юный Цезарь, а для того, чтобы дать понять рядовым, какую задачу они должны выполнить. Если они знают, чего он от них хочет, они могут правильно истолковывать приказы, которые получают на нижнем конце цепочки команд.

— Хорошее знание своих солдат окупается, не так ли?

— Да, это так. Окупается также и уверенность в том, что солдаты знают тебя. И в том, что ты им нравишься. Если солдаты любят своего командира, они идут ради него на более тяжкие труды и на больший риск. Никогда не забывай того, что сказал Тит Тициний с ростры. Называй своих людей какими угодно словами, но никогда не давай им повода предположить, что ты презираешь их. Если ты знаешь своих рядовых, и они знают тебя, двадцать тысяч римских легионеров могут разбить сто тысяч варваров.

— Ты ведь был солдатом до того, как стать полководцем.

— Да, был. И это преимущество, которого у тебя никогда не будет, юный Цезарь, потому что ты благородный римский патриций. И поскольку ты не будешь солдатом прежде, чем стать полководцем, ты никогда не станешь полководцем в полном смысле этого слова. — Марий наклонился вперед, глаза его будто высматривали что-то далеко за рекой и чистыми лугами Ватиканской равнины. — Лучшие полководцы всегда сначала были солдатами. Посмотри на Катона Цензора. Когда ты подрастешь и станешь контуберналом, ни в коем случае не прячься позади строя. Стараясь быть полезным твоему командующему, иди в первых рядах — и сражайся! Забудь о твоей знатности. Каждый раз, когда происходит сражение, становись рядовым. Если командир возражает, если он хочет послать тебя разносить приказания по полю битвы, скажи ему, что ты предпочел бы драться. Он позволит тебе это, потому что не часто слышит такое от юношей из своего окружения. Ты должен сражаться как обычный солдат, юный Цезарь. Как иначе, став полководцем, ты сможешь узнать, что первые ряды твоих солдат прорвали строй противника? Как ты узнаешь, что пугает их, что их воодушевляет, что заставляет их нападать, словно разъяренных быков? Но я расскажу тебе еще кое-что, мальчик!

— Что? — нетерпеливо спросил Цезарь, который впитывал каждое слово, затаив дыхание.

— Пора идти домой! — сказал Марий, смеясь, но, взглянув на изменившееся лицо Цезаря, проворчал: — Ну, не надо зарываться, когда имеешь дело со мной, мальчик.

Его расстроило, что шутка не получилась, и юный Цезарь пришел в бешенство.

— Никогда не дразни меня, разговаривая о таких важных вещах! — предупредил Цезарь таким же мягким и тихим голосом, каким сказал бы это в подобной ситуации Сулла. — Это серьезно, Гай Марий! Ты здесь не развлекаешь меня! Я хочу знать все, что знаешь ты, прежде чем вырасту и стану контуберналом, — тогда я смогу продолжать свое учение на более солидной основе, чем кто-либо другой. Я никогда не перестану учиться! Поэтому прекрати свои невеселые шутки и обращайся со мной как с мужчиной!

— Ты еще не мужчина, — заметил Марий слабым голосом, ошеломленный вызванной им бурей и не вполне соображая, как с ней справиться.

— Если речь идет об учении, то я больше мужчина, чем любой из тех, кого я знаю, включая и тебя.

Голос юного Цезаря стал громче. Некоторые купальщики повернули головы в его сторону. Взглянув на соседей, Цезарь вскочил.

— Я не считаю себя ребенком, когда тетя Юлия обращается со мной как с ребенком, — сказал он уже спокойным тоном. — Но если ты ведешь себя со мной как с ребенком, Гай Марий, меня это смертельно оскорбляет! Говорю тебе, я этого не потерплю. — Он протянул руку, чтобы помочь Марию встать. — Вставай, пошли домой. Ты вывел меня сегодня из терпения.

Марий уцепился за его руку и молча пошел с ним домой.

Вдобавок ко всему события приняли новый оборот. Когда они уже входили в двери дома, их встретила Юлия. Видно было, что она ожидала их возвращения со страхом, на лице ее были заметны следы слез.

— О, Гай Марий, случилось нечто ужасное! — воскликнула она, совсем забыв, что обязана сохранять спокойствие. Даже во время его болезни перед лицом бедствия она обращалась к Марию как к спасителю.

— Что произошло, meum mel, сердечко мое?

— Марий-младший! — Видя по глазам мужа, что он потрясен вестью, она попыталась исправить ошибку: — Нет-нет, он не убит, дорогой! Он даже не ранен! Прости меня, прости меня, я не должна была говорить тебе таких ужасных вещей, но я не знаю, как быть, что мне делать!

— Сядь, Юлия, и успокойся. Я сяду рядом с тобой, а Гай Юлий сядет с другой стороны, и ты расскажешь нам обоим — спокойно, ясно и не захлебываясь, как фонтан.

Юлия села. Марий и юный Цезарь расположились по обе стороны от нее, каждый из них взял ее за руку и, поглаживая, успокаивал.

— Теперь начинай, — попросил Гай Марий.

— Произошла большая битва с Квинтом Поппедием Силоном и марсами. Где-то возле Альбы Фуценции, кажется. Марсы одержали победу. Но нашей армии удалось отступить без больших потерь, — начала Юлия.

— Хорошо. Полагаю, это не самое худшее, — мрачно заметил Марий. — Продолжай. Чувствую, там произошло что-то еще.

— Консул Луций Катон был убит незадолго до того, как наш сын приказал отступать.

— Наш сын дал приказ об отступлении?

— Да. — Юлия пыталась сдержать подступавшие слезы.

— Как ты узнала об этом, Юлия?

— Квинт Лутаций приходил к тебе сегодня. Он отбыл в официальную поездку на марсийский театр военных действий, я думаю, по поводу неприятностей в войсках Луция Катона. Я не знаю — честно говоря, я не уверена. — Она отняла свою руку у юного Цезаря и поднесла ее ко лбу.

— Нас не касается причина визита Квинта Лутация на марсийский театр военных действий, — жестко сказал Марий. — Я понял так, что он стал свидетелем битвы, проигранной Катоном?

— Нет, он находился в Тибуре, куда после сражения отступила наша армия. Очевидно, это был разгром. Солдатами никто не руководил. Единственным, кто сохранил самообладание, был, по-видимому, наш сын. Вот почему именно он отдал приказ отступить. По пути в Тибур он пытался восстановить порядок в войсках, но не мог поспеть везде. Бедные парни просто обезумели.

— Тогда почему… что здесь такого ужасного, Юлия?

— В Тибуре его ожидал претор. Новый легат, назначенный к Луцию Катону, Луций Корнелий Цинна… Я уверена, что это имя называл Квинт Лутаций. Да, так вот, когда армия достигла Тибура, Луций Корнелий Цинна принял у Мария-младшего командование. Все, казалось, было в порядке. Луций Цинна даже отметил присутствие духа, проявленное нашим сыном.

Юлия вырвала руки у своих собеседников и крепко сжала пальцы, ломая суставы.

— Все, казалось, в порядке. Продолжай, Юлия! Что же случилось потом?

— Луций Цинна устроил совет, чтобы выяснить причину поражения. Он смог опросить только некоторых трибунов и контуберналов — все легаты, по-видимому, были убиты, поскольку никто из них не вернулся в Тибур, — продолжала Юлия, отчаянно пытаясь сохранять ясность ума. — И когда Луций Цинна подошел к выяснению обстоятельств смерти Луция Катона, один из контуберналов обвинил нашего сына в том, что он убил консула Луция Катона!

— Я понял, — сказал Марий с невозмутимым видом. — Хорошо, Юлия, тебе известна вся эта история, а мне еще нет. Продолжай.

— Тот молодой человек заявил, что наш Марий пытался убедить Луция Катона отступить. Но Луций Катон обругал его и назвал италийским предателем. Консул отказался отдать приказ об отступлении и сказал, что для любого римлянина лучше умереть на поле боя, чем жить в бесчестии. Он с отвращением отвернулся от Мария-младшего. И тот контубернал сказал, что, услышав это, наш сын вытащил меч и вонзил его в спину Луция Катона по самую рукоять! Затем он взял на себя командование и приказал отступать. — Юлия заплакала.

— Неужели Квинт Лутаций не мог дождаться меня? К чему было взваливать на тебя груз подобных новостей? — резко спросил Марий.

— У него на самом деле не было времени, Гай Марий. — Юлия вытерла слезы, пытаясь взять себя в руки. — Его срочно вызвали в Капую. Он должен был отправляться туда немедленно. Он сказал, что вообще не имел права задерживаться и заезжать к нам в Рим, так что мы должны его еще и поблагодарить. Он сказал, что ты знаешь, как поступить. И когда Квинт Лутаций сказал это, я поняла: он поверил в то, что наш сын убил Луция Катона. О, Гай Марий, что нам делать? Что сможешь сделать ты? Ты хоть знаешь, что имел в виду Квинт Лутаций?

— Я должен отправиться в Тибур вместе с моим другом Гаем Юлием, — сказал Марий, поднимаясь на ноги.

— Но ты ведь не можешь! — задохнулась Юлия.

— На самом деле могу. Теперь успокойся, жена, и вели Стофанту послать за Аврелией. Пригласи Луция Декумия. Он сможет присмотреть за мной в пути и снимет часть нагрузки с мальчика.

Говоря это, Марий крепко держал юного Цезаря за плечо — не так, будто он нуждался в его поддержке, а скорее подавая мальчику знак, чтобы он молчал.

— Пусть Луций Декумий отправится с тобой один. Гай Юлий должен идти домой к своей матери, — сказала Юлия.

— Да, ты права, — согласился Марий. — Ступай домой, юный Цезарь.

Цезарь возразил:

— Моя мать велела мне находиться рядом с тобой. Если бы я покинул тебя в таком положении, она очень рассердилась бы на меня.

Марий стал было настаивать, но Юлия, хорошо зная Аврелию, пошла на попятный:

— Он прав, Гай Марий. Возьми его с собой.

Спустя долгий летний час повозка, запряженная четырьмя мулами, которая тащила на себе Гая Мария, юного Цезаря и Луция Декумия, выехала из Рима через Эсквилинские ворота. Будучи хорошим возницей, Луций Декумий пустил мулов бодрой рысью. Так они смогут проделать весь путь до Тибура, почти не растратив сил.

Зажатый между тушей Мария и Декумием, Цезарь с удовольствием оглядывал окрестности по обеим сторонам дороги, пока не стемнело. Ему никогда еще не представлялось случая принимать участие в поездке по столь неотложному делу, Но в душе он всегда питал страсть к быстрой езде.

Хотя у них с двоюродным братом разница в возрасте составляла девять лет, юный Цезарь хорошо знал Мария-младшего, и воспоминания младенчества и раннего детства были у него в большей степени связаны именно с Марием-младшим, нежели с другими детьми. Эти воспоминания не давали ему никаких оснований любить Мария-младшего. Не то чтобы Марий-младший плохо обращался с мальчиком или насмехался над ним. Зато другие, над кем он насмехался и мучил, отвратили юного Цезаря от Мария-младшего. Между Марием-младшим и Суллой-младшим существовало постоянное соперничество. Наблюдая это, юный Цезарь все время чувствовал, что его ощущения верны. Марий-младший всегда носил как бы две маски: очаровательную в присутствии Корнелии Суллы и язвительную, когда ее не было рядом. Он не ограничивал обсуждение своих насмешек над этой девушкой своими двоюродными братьями, он злословил о ней и со своими друзьями. Поэтому перспектива бесчестья Мария-младшего вовсе не беспокоила юного Цезаря с личной точки зрения. Но поскольку проблема касалась Гая Мария и тети Юлии, она болезненно его задевала.

Когда темнота спустилась на дорогу и в небе засиял серп луны, Луций Декумий пустил мулов шагом. Мальчик вскоре уснул, склонив голову на колени Мария, расслабившись в безразличном забытьи, которое можно наблюдать только у детей и животных.

— Ну что, Луций Декумий, давай поговорим, — сказал Марий.

— Что ж, это дело, — бодро откликнулся Луций Декумий.

— Мой сын попал в большую неприятность.

Луций Декумий сокрушенно поцокал языком:

— Нам этого по возможности хотелось бы избежать.

— Его обвиняют в убийстве консула Катона, — продолжал Марий.

— Те, от кого я слышал про консула Катона, собираются присудить Марию-младшему венец из трав за спасение армии, — заметил Луций Декумий.

Марий затрясся от смеха:

— Я полностью с тобой согласен. Если верить моей жене, обстоятельства были именно таковы. Этот дурак Катон сам подготовил свое поражение! Думаю, оба его легата к тому моменту были уже убиты, и могу только предполагать, что трибунов тоже не было при нем. Они были отправлены с поручениями на поле боя — с ошибочными поручениями, вероятнее всего. Очевидно, с консулом Катоном остались одни контуберналы. И моему сыну довелось стать тем юношей, который посоветовал командующему отступить. Катон сказал «нет» и назвал Мария-младшего сыном италийского предателя. Вследствие чего — по словам другого юноши — Марий-младший воткнул в спину консула два фута доброго римского железа и отдал приказ отступать.

— Это было неплохо сделано, Гай Марий!

— Я тоже так думаю — с одной стороны. С другой стороны, я сожалею, что он сделал это, когда Катон стоял к нему спиной. Но я знаю своего сына. Он вспыльчив и не лишен чувства собственного достоинства. Когда он был маленьким, я редко оказывался дома, чтобы выбить из него эту необузданность. Кроме того, он был достаточно ловок, чтобы не демонстрировать при мне характера. Или отыгрывался на матери.

— Сколько свидетелей, Гай Марий?

— Только один, насколько мне известно. Но мне и не нужно этого знать, пока я не увижусь с Луцием Корнелием Цинной, который принял теперь командование. Разумеется, Марий-младший должен ответить на обвинение. Если свидетель будет настаивать на своих показаниях, мой сын должен быть наказан розгами, а затем обезглавлен. Ведь убийство консула — не просто преступление. Это еще и святотатство.

Луций Декумий опять поцокал языком и не сказал ничего. Разумеется, он знал, почему его взяли в это путешествие. Его воодушевляло то, что сам Гай Марий послал за ним. Гай Марий! Самый прямой, самый благородный человек из всех, кого знал Луций Декумий. Что сказал Луций Сулла несколько лет назад? Что когда даже он выбирает кривую дорожку, Гай Марий проходит это место по прямой. Но в эту ночь дело выглядело так, что сам Гай Марий решил пройти кривую дорожку по кривой. Это не в его характере. Тут есть и другие пути. Пути, которыми Гай Марий по крайней мере попытается пойти сначала.

Луций Декумий пожал плечами. В конце концов, Гай Марий — отец. И у него только один сын. Драгоценный, единственный. Неплохой, в сущности, парень. Пожалуй, слишком самоуверенный и заносчивый. Наверное, трудно быть сыном великого человека. Особенно для того, кто недостаточно крепок. О, парень оказался достаточно храбр. И умен. Но он никогда не будет настоящим великим человеком. Для этого надо прожить трудную жизнь. Потруднее той, которая была у Мария-младшего. У него такая милая мать! Если бы у него была такая мать, как у юного Цезаря, сейчас все было бы по-другому. Аврелия с полной уверенностью в собственной правоте устроила юному Цезарю трудную жизнь. Никогда он не получал от нее лишней свободы. И в этой семье никогда не было лишних денег.

Местность, до сих пор плоская, постепенно стала подниматься. Усталые мулы не желали идти в гору. Луций Декумий отстегал их своей плеткой, обозвал нехорошими словами и пинками заставил двигаться вперед.

Пятнадцать лет назад Луций Декумий назначил себя опекуном матери юного Цезаря, Аврелии. Примерно в то же самое время он нашел для себя дополнительный источник дохода. По рождению он был коренной римлянин, принадежал к городской трибе Палатина, по цензу был членом четвертого класса, а по профессии — смотритель братства перекрестка, разместившегося в доме, где жила Аврелия. Низенький человечек с неопределенным цветом волос и неброскими чертами лица скрывал под своей непрезентабельной внешностью и отсутствием эрудиции непоколебимую веру в собственный разум и силу воли; он заправлял своим братством как полководец.

Официально утвержденные городским претором, обязанности этой коллегии включали в себя заботу о городском перекрестке снаружи здания — от подметания и очистки территории до ухода за должным образом почитавшимся алтарем, посвященным Ларам перекрестка, от присмотра за Большим фонтаном, который непрерывно изливался в древний бассейн, снабжая водой округу, до проведения празднеств. В братство входили самые разнообразные представители местных жителей мужского пола, от второго класса до неимущих, от иноземцев — таких, как евреи и сирийцы, — до греческих вольноотпущенников и рабов. Второй и третий классы, однако, участвовали в деятельности коллегии лишь пожертвованиями, достаточно щедрыми, чтобы избежать личного присутствия. Посетителями на удивление чистой таверны были преимущественно работники, которые проводили свободное время за беседой и дешевым вином. Каждый работник — свободный или раб — имел выходной один раз в восемь дней, хотя и не в один и тот же раз и навсегда определенный день недели; свободным считался восьмой день с начала работы. Поэтому количество посетителей в разные дни было различным. Но когда Луций Декумий объявлял, что необходимо сделать то или это, всякий из присутствующих оставлял свое вино и подчинялся приказам смотрителя.

Братство под эгидой Луция Декумия занималось и иной деятельностью, несколько отличавшейся от уборки перекрестка. Когда дядя и одновременно отчим Аврелии, Марк Аврелий Котта, купил для молодой женщины инсулу, что означало выгодное вложение ее приданого, эта достойная уважения матрона вскоре обнаружила, что в ее владениях обитает некоторое количество вымогателей, которые получают деньги с местных торговцев и лавочников, навязав тем «защиту от возможного насилия». Аврелия скоро положила этому конец. Точнее сказать, Луций Декумий и его братья перенесли свою деятельность в другие районы, и их жертвы никогда больше не появлялись в окрестностях дома Аврелии.

Примерно в то же самое время, когда Аврелия приобрела свою инсулу, Луций Декумий подыскал себе дополнительное занятие, которое отнюдь не претило его натуре и недурно пополняло его кошелек: он стал наемным убийцей. Хотя об этих его тайных делах ходили только слухи, те, кто знали Луция Декумия, безусловно верили в то, что он причастен ко многим смертям в политических и торговых кругах — как в самом Риме, так и за его пределами. То, что никто даже не решался беспокоить смотрителя перекрестка, не говоря уж о том, чтобы задержать его, было следствием его ловкости и смелости. Он никогда не оставлял улик; И тем не менее характер его прибыльного занятия был известен в Субуре всем и каждому; как выражался сам Луций Декумий, если никто не знает, что ты убийца, никто не предложит тебе работу. Свое участие в иных делах он решительно отрицал, и в этом тоже ему безусловно верили. Слышали, например, как он говорил про убийство Азелиона: это было делом рук неумелого любителя, который подверг Рим опасности, убив авгура при исполнении его обязанностей и в священном облачении. И хотя Луций Декумий считал, что Метелл Нумидийский Свинка был, несомненно, отравлен, он во всеуслышание объявлял яд женским орудием, недостойным внимания такого профессионала, каким являлся Луций Декумий.

Луций Декумий влюбился в Аврелию с первого взгляда. Его любовь не была ни плотской, ни романтической. Он настаивал, что то было инстинктивное признание в ней родственной души: эта знатная матрона оказалась такой же решительной, храброй и умной, как и он сам. Аврелия сделалась предметом его забот. Все ее дети находили убежище под крылом опытного стервятника. Луций Декумий боготворил юного Цезаря и любил его, по правде говоря, больше, чем собственных двух сыновей, которые уже были почти взрослыми мужчинами и проходили учебу в братстве перекрестка. В течение многих лет он охранял мальчика, часами составлял ему компанию, давая ему до странности честные оценки того мира, который их окружал, и населявших этот мир людей; рассказывал, как работает его агентство по вымогательствам и как действует хороший убийца. Не нашлось бы ничего, что касалось бы Луция Декумия и не было известно юному Цезарю. И не было ничего, что было бы юному Цезарю непонятно. Каждому свое: молодому патрицию — одно, римлянину четвертого класса, который был смотрителем перекрестка, — другое. Но это не мешало им быть друзьями. Они относились друг к другу, пожалуй, с любовью.

— Мы, преступники, — низы Рима, — объяснял Луций Декумий юному Цезарю. — Но почему бы нам хорошо не попить и не поесть и не иметь трех-четырех хорошеньких рабынь, у одной из которых такая cunnis, что есть смысл задирать юбку? Даже если мы умно ведем свои дела — а в большинстве случаев это не так, — где бы мы могли раздобыть капитал? Никто не станет распарывать тунику, чтобы воспользоваться ее полотном. Я говорю тебе сущую правду. — Он приложил свой правый указательный палец к носу справа и усмехнулся, показав гнилые зубы. — Только ни слова, Гай Юлий! Ни слова никому! Особенно — твоей дорогой маме.

Секреты бережно сохранялись, в том числе и от Аврелии. Воспитание юного Цезаря было значительно шире, чем она подозревала.

К полуночи вспотевшие мулы дотащили повозку до армейского лагеря, расположенного сразу же за маленькой деревушкой Тибур. Гай Марий без всякого зазрения совести поднял бывшего городского претора Луция Корнелия Цинну с постели.

Они были знакомы только мельком, поскольку разница в их возрасте составляла тридцать лет, но Цинна приобрел некоторую известность благодаря своим речам в палате как почитатель Мария. Он был хорошим городским претором — первым в Риме военным правителем по причине отсутствия обоих консулов, но столкновение с Италией лишило его шансов пополнить свое личное состояние за срок правления одной из провинций.

Теперь, два года спустя, он оказался без средств, достаточных, чтобы собрать приданое для своих дочерей. Он даже сомневался, что сможет устроить своему сыну карьеру в Сенате, чтобы тот мог продвинуться дальше задних скамей. Письмо Сената, в котором Луцию Корнелию Цинне предоставлялись полномочия командовать на марсийском театре военных действий после смерти консула Катона, не взволновало его. Его ожидала лишь тяжелейшая работа по укреплению структуры, расшатанной самоуверенным дилетантом. «О, где же она, эта плодородная провинция?»

Приземистый человек с обветренным лицом и некрасивым прикусом, Цинна, несмотря на такую внешность, сумел вступить в брак с наследницей богатого плебейского рода, Аннией, предки которой были консулярами в течение двух столетий. Анния родила Цинне трех детей: девочку — теперь ей было пятнадцать лет, мальчика — ему исполнилось семь, и еще одну девочку — сейчас ей было пять. Анния вряд ли могла бы считаться красавицей, но, несомненно, была довольно видной женщиной — рыжеволосая, с зелеными глазами. Старшая дочь унаследовала цвет ее волос и кожи, в то время как двое младших детей были темными, как их отец. На детей мало обращали внимания, пока великий понтифик Гней Домиций Агенобарб не посетил Цинну и не попросил руки его старшей дочери для своего старшего сына Гнея.

— Мы, Домиций Агенобарбы, любим рыжеволосых жен, — напрямую заявил великий понтифик. — Твоя девочка, Корнелия Цинна, соответствует всем требованиям, которые я предъявляю к будущей жене моего сына: она достигла нужного возраста, знатна, и у нее рыжие волосы. Вначале я присматривался к дочери Луция Суллы. Но та, к сожалению, выходит замуж за сына Квинта Помпея Руфа. Однако твоя дочь подходит нам не хуже. Родовитость и, я надеюсь, недурное приданое?

Цинна сдержал гордыню, молчаливо помолился Юноне Соспите и Опе — богине плодородия и возложил все свои тайные надежды на наместничество в какой-нибудь плодородной провинции.

— К тому времени, когда моя дочь станет достаточно взрослой, чтобы вступить в брак, Гней Домиций, у нее будет приданое в размере пятидесяти талантов. Я не могу дать больше. Этого достаточно?

— О, вполне! — обрадовался Агенобарб. — Гней — мой главный наследник, так что ваша девочка будет жить хорошо. Я, насколько мне известно, один из пяти или шести богатейших людей в Риме; у меня тысячи клиентов. Так можем ли мы устроить церемонию обручения?

Все это произошло за год до того, как Цинна стал претором. И вот настало время, когда ему, похоже, придется приносить извинения за самоуверенное предположение, что он отыщет для дочери достойное приданое, чтобы выдать ее за Гнея Домиция Агенобарба Младшего. Если бы средства Аннии не были так связаны условиями завещания, дела пошли бы успешнее, но отец супруги Цинны контролировал ее деньги, и в случае смерти Аннии они не могли перейти к ее детям.

Когда Гай Марий разбудил Луция Корнелия Цинну при свете полумесяца, заходящего на западном небосклоне, тот не имел понятия о возможных последствиях этого визита. Он надел тунику, обулся и с тяжелым сердцем приготовился сообщить неприятные известия отцу того, кто казался наиболее многообещающим юношей.

Великий человек вошел в шатер командующего в сопровождении странного эскорта — человека лет пятидесяти с весьма заурядной наружностью и исключительно красивого мальчика. Мальчик в основном и ухаживал за стариком, и по его манере было очень заметно, что он давно привычен к такой роли. Цинна мог бы принять его за раба, если бы не отсутствие амулета — буллы — на его шее и если бы этот мальчик не держался с большим достоинством. Он вел себя как патриций даже более высокого рода, чем Корнелии. Когда Марий сел, мальчик встал по левую сторону от него, а мужчина — позади.

— Луций Корнелий Цинна, это мой племянник Гай Юлий Цезарь Младший и мой друг Луций Декумий. При них ты можешь говорить совершенно откровенно.

Правой рукой Марий взял себя за безжизненную левую и разместил ее у себя на коленях. Он выглядел менее усталым, чем ожидал Цинна. И владел своим телом куда лучше, чем сообщалось в вестях из Рима. Надо думать, эти новости уже устарели. «Несомненно, все еще внушительный человек. Но можно надеяться, что не грозный противник», — подумал Цинна.

— Трагическое дело, Гай Марий.

Широко открытые темные бдительные глаза обежали шатер, желая убедиться, нет ли в нем посторонних, и, не найдя никого, остановились на Цинне.

— Мы одни, Луций Цинна?

— Абсолютно.

— Хорошо. — Марий сел поудобнее. — Я получил информацию из вторых рук. Квинт Лутаций заходил ко мне и не застал дома. Он рассказал всю эту историю моей жене, которая, в свою очередь, сообщила ее мне. Я понял так, что мой сын обвинен в убийстве консула Луция Катона во время битвы и что есть свидетель этого — или свидетели. Правильно ли я пересказал эту историю?

— Боюсь, что да.

— Сколько свидетелей?

— Всего один.

— И кто он? Честный человек?

— Без сомнения, Гай Марий. Это контубернал по имени Публий Клавдий Пульхр, — ответил Цинна.

— Ох уж эта семейка, — проворчал Марий. — Один из них известен тем, что питает недобрые чувства решительно ко всем и поэтому плохо продвигается по службе. К тому же Пульхры бедны, как апулийские пастухи. И как ты при этом можешь утверждать, что свидетель не вызывает сомнений?

— Все потому, что этот Клавдий не типичен для своей семьи, — сказал Цинна, решив лишить Мария надежды. — Его репутация в палатке контуберналов и в штабе Луция Катона безупречна. Ты сам это поймешь, когда встретишься с ним. Юноша в высшей степени лоялен по отношению к своим товарищам; он — старший среди них. Он питал истинную привязанность к твоему сыну. И, должен добавить, одобряет действия твоего сына. Луций Катон не был популярен даже в своем штабе, не говоря уж об армии.

— Однако Публий Клавдий обвинил моего сына.

— Он только выполнил свой долг.

— О, я понял! Лицемерный педант.

Однако Цинна возразил:

— Нет, Гай Марий, он не таков. Умоляю тебя, взгляни на это дело как командующий, а не как отец! Этот юноша, Пульхр, — тип римлянина в чистом виде, как по чувству служебного долга, так и по осознанию долга перед семьей. И он выполнил свой долг, хотя это ему было не по душе. Истинная правда!

Когда Марий с трудом поднялся на ноги, стало заметно, что он очень устал. Было также ясно, что он уже привык делать это без посторонней помощи, но передвигаться без юного Цезаря пока еще не мог. Незаметный Луций Декумий вынырнул из-за правого плеча Мария, стал рядом с ним и прокашлялся. По его глазам, устремленным на Цинну, было видно, что ему есть что сказать.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — сказал Цинна.

— Прошу прощения, Луций Цинна, слушание дела по обвинению Мария-младшего состоится завтра?

Цинна посмотрел удивленно:

— Не обязательно. Оно может состояться и послезавтра.

— Тогда, если ты не возражаешь, пусть это случится послезавтра. Когда Гай Марий проснется завтра — не слишком рано, — нам придется заняться упражнениями. Он провел очень много времени, сидя согнувшись в повозке, ты понимаешь. — Декумий старался говорить медленно и произносить слова правильно. — Сейчас основное упражнение для него — верховая езда, три часа в день. Завтра он тоже поедет верхом, ты понимаешь. Ему также должна быть предоставлена возможность лично познакомиться с этим контуберналом, Публием Клавдием. Марий-младший обвиняется в серьезном преступлении, и человек такой значимости, как Гай Марий, должен убедиться во всем сам, не так ли? Думаю, что неплохо было бы, если бы Гай Марий встретился с этим контуберналом Публием Клавдием… в неофициальной обстановке, а не в этом шатре. Никто из нас не хочет, чтобы события оказались еще ужаснее, чем есть на самом деле. Поэтому было бы неплохо, если бы ты организовал завтра утром конную прогулку и в ней приняли бы участие все контуберналы, включая и Публия Клавдия.

Цинна нахмурился, подозревая, что его втягивают в нечто такое, о чем он мог бы потом сожалеть. Мальчик, стоявший с левой стороны от Мария, одарил Цинну очаровательной улыбкой и подмигнул ему.

— Прости, пожалуйста, Луция Декумия, — проговорил юный Цезарь. — Он наиболее преданный клиент моего дяди. Но также и его тиран! Единственный способ осчастливить его — приноровиться к его манере.

— Я не могу позволить Гаю Марию вести частные разговоры с Публием Клавдием до слушания дела, — грустно произнес Цинна.

Марий стоял, с оскорбленным видом наблюдая этот обмен репликами. Наконец он повернулся к Луцию Декумию и юному Цезарю с таким подлинным гневом, что Цинна испугался, не случился бы со старым солдатом новый удар.

— Что за чушь? — прогремел Марий. — Мне незачем встречаться с этим образцом юношеских достоинств и верности долгу, Публием Клавдием, ни при каких обстоятельствах! Все, что мне нужно, — это увидеться с моим сыном и присутствовать на слушании его дела!

— Хорошо, хорошо, Гай Марий, только не надо так волноваться, — попросил Луций Декумий елейным голосом. — После прекрасной конной прогулочки завтра утром ты будешь чувствовать себя много лучше.

— О, избавьте меня от опеки этих идиотов! — выкрикнул Марий, выбираясь из шатра без посторонней помощи. — Где мой сын?

Юный Цезарь задержался в шатре, а Луций Декумий погнался за разъяренным Марием.

— Не обращай внимания, Луций Цинна, — сказал мальчик, улыбаясь своей чудесной улыбкой. — Они все время ссорятся, но Луций Декумий прав. Завтра Гай Марий должен отдохнуть и выполнить все необходимые упражнения. Это для него очень нелегкое дело. И мы все обеспокоены, как бы не нарушить процесс его выздоровления.

— Да, понимаю, — ответил Цинна, по-отечески похлопав мальчика по плечу. — Теперь мне надо отвести Гая Мария к его сыну.

Он вынул горящий факел из подставки и направился наружу, туда, где маячил массивный силуэт Мария.

— Твой сын там, Гай Марий. Для порядка я до рассмотрения дела заключил его в моей личной палатке. Он находится под охраной, и с ним не разрешено разговаривать никому.

— Ты понимаешь, конечно, что твое слушание не будет окончательным, — сказал Марий, когда они шли между двумя рядами палаток. — Если оно закончится не в пользу моего сына, я буду настаивать, чтобы его судили равные ему в Риме.

— Пожалуй, так, — согласился Цинна.

Когда отец и сын встретились, Марий-младший посмотрел на Мария-старшего несколько испуганно, но внешне, казалось, вполне владел собой. Пока не увидел Луция Декумия и юного Цезаря.

— Зачем ты привел сюда этих несчастных? — спросил он.

— Потому что я не мог проделать этот путь один, — пояснил Марий, бесцеремонным кивком отпуская Цинну, после чего позволил усадить себя на единственное кресло, стоявшее в маленькой палатке. — Итак, мой сын, твой характер довел тебя до крупных неприятностей, — начал Марий, не слишком интересуясь тем, что мог бы ответить ему сын.

Марий-младший смотрел на отца с явным смущением. Казалось, он ожидает какого-то сигнала, которого отец все не подавал. Затем юноша издал всхлипывающий вздох и произнес:

— Я не делал этого.

— Хорошо, — согласился Марий. — Держись своих слов, и все будет в порядке.

— Будет ли, отец? Как это может быть? Публий Клавдий присягнет в том, что это сделал я.

Марий вдруг встал с видом чрезвычайно огорченного человека.

— Если ты будешь настаивать на своей невиновности, сын мой, обещаю тебе, что с тобой ничего не случится. Совершенно ничего.

Марий-младший немного успокоился. Он понял, что ему наконец подан сигнал.

— Ты намерен все устроить, не так ли?

— Я могу устроить много дел, но не официальное армейское слушание, проводимое человеком чести, — усталым голосом отозвался Марий. — Все может быть устроено только на суде в Риме. А теперь последуй моему совету и ложись спать. Я приду к тебе завтра, ближе к вечеру.

— Не раньше? Разве слушание дела не завтра?

— Слушание отложено на день, потому что мне нужно проделать необходимые упражнения, иначе я никогда не смогу достаточно поправиться, чтобы стать консулом в седьмой раз. — Гай Марий обернулся, выходя из палатки, и улыбнулся своему сыну издевательской усмешкой. — Я должен поехать кататься верхом, эти несчастные так мне велят. Во время прогулки я буду представлен свидетелю обвинения — но вовсе не для того, чтобы убедить парня изменить его показания, сынок. Мне не разрешается вести с ним частные разговоры. — Он перевел дух. — Мне, Гаю Марию, какой-то претор указывает, как себя вести! Я готов простить тебе убийство военного халтурщика, который допустил уничтожение армии, Марий-младший, но никогда не прощу, что ты поставил меня в положение потенциального пособника!

Когда во второй половине следующего дня группа конников собралась, Гай Марий чрезвычайно корректно держался с Публием Клавдием Пульхром, темноволосым молодым человеком с довольно виноватым видом, который явно хотел бы находиться где-нибудь подальше. Когда они тронулись, Марий поехал вместе с Цинной и его легатом Марком Цецилием Корнутом. Цезарь держался позади. Кавалькаду замыкали контуберналы. Убедившись, что никто из группы толком не знает местность, Луций Декумий взял на себя роль проводника.

— В миле отсюда открывается прекрасный вид на Рим, — сообщил он. — Это как раз то расстояние, которое нужно проехать Гаю Марию.

— Откуда ты так хорошо знаешь Тибур? — спросил Марий.

— Мой отец и мать пришли в Рим из Тибура, — ответил глава экспедиции, участники которой растянулись вдоль тропинки, постоянно и круто поднимавшейся вверх.

— Я и не думал, что в твоем бесчестном теле найдется крестьянская косточка, Луций Декумий.

— На самом деле нет, Гай Марий, — бодро откликнулся Декумий через плечо. — Но ты знаешь, каковы женщины! Моя мать таскала нас сюда каждое лето.

День был погожим, и солнце припекало, но прохладный ветер дул в лицо наездникам, и они могли слышать, как мечется Анио в своей теснине. Шум реки то становился громче, то почти совсем затихал. Луций Декумий ехал шагом, и время шло почти незаметно. Лишь очевидное удовольствие Мария заставляло остальных признать, что все это предприятие чего-то стоит. Публий Клавдий Пульхр думал, что встреча с отцом Мария-младшего окажется для него невыносимым испытанием, но после того, как она состоялась, постепенно успокоился и даже принялся беседовать с прочими молодыми людьми. Цинна, сопровождавший Мария, поинтересовался, собирается ли тот прозондировать почву в поисках соглашения с обвинителем его сына. Цинна был убежден, что именно в этом состояла цель поездки. Будучи сам отцом, он знал, что пошел бы на любую уловку, если бы его сын угодил в такую переделку.

— Здесь! — с гордостью объявил Луций Декумий, придержав коня, так что остальная часть отряда обогнала его. — Вид, достойный того, чтобы приехать сюда, не так ли?

И это действительно было так. Конники находились на небольшом уступе на склоне горы. Там от откоса отделился большой обломок; утес отвесно обрывался над лежащими далеко внизу равнинами. Стоя здесь, зрители могли проследить воды Анио, мерцающие солнечными бликами, вплоть до их слияния с Тибром — голубым змеящимся потоком. А впереди, за местом соединения двух рек, лежал Рим — яркий разлив красочных пятен и кирпично-красных крыш; там сверкали статуи на крышах храмов, и в прозрачном воздухе у самого горизонта проглядывало даже Тусканское море.

— Мы здесь значительно выше Тибура, — донесся сзади голос Луция Декумия, который как раз слезал со своего коня.

— Как мал город, если смотреть с такого большого расстояния, — удивленно заметил Цинна.

Все, кроме Луция Декумия, подались вперед, и группа перемешалась.

— О, посмотри! — воскликнул юный Цезарь, пиная свою заартачившуюся лошадь. — Вон акведук Аниен! Разве он не похож на игрушку? И разве он не прекрасен? — Мальчик адресовал эти вопросы Публию Клавдию, который, казалось, также был в восхищении от открывшегося вида.

Оба подъехали так близко к краю обрыва, что их лошади едва могли держаться на нем, и, улыбаясь друг другу, наслаждались удивительным зрелищем.

Поскольку отсюда открывался поистине величественный вид, прочие были полностью поглощены им. Поэтому никто не заметил, как Луций Декумий вытащил из большого кошелька, притороченного к поясу его туники, некий предмет в форме буквы Y, и никто не видел, как он заложил зловредный металлический шип в прорезь посреди ленты из лайковой кожи, соединявшей концы деревянной рогульки. Так же небрежно и открыто, как если бы он хотел зевнуть или почесаться, он поднял деревянный предмет на уровень глаз, растянул лайковый ремешок, насколько мог, тщательно прицелился и отпустил.

Лошадь Публия Клавдия заржала, попятилась, забила передними ногами. Публий Клавдий инстинктивно вцепился в гриву, чтобы удержаться на ее спине. Забыв об опасности, угрожавшей ему самому, юный Цезарь передвинулся вперед и ухватился за узду лошади Публия Клавдия. Все произошло так быстро, что после никто не мог быть уверен ни в чем, кроме очевидного факта: юный Цезарь действовал с хладнокровной храбростью, свойственной людям намного старше его. Лошадь мальчика также поддалась панике и попятилась, ударив боком Публия Клавдия, ее передние ноги соскользнули в пустоту. Обе лошади с ездоками перевалились через край утеса, но каким-то чудом юный Цезарь, уже во время падения, сбалансировал на наклонном крае своего седла и спрыгнул на уступ. Он сумел удержаться и, как кошка, выкарабкался на безопасное место.

Все столпились на краю пропасти, бледные, с вытаращенными глазами. Прежде всего они желали убедиться, что с юным Цезарем все в порядке. И только затем заглянули за край утеса. Далеко внизу лежали разбитые туши двух лошадей. И Публий Клавдий Пульхр. Наступило молчание. Они старались расслышать зов о помощи, но улавливали только шум ветра. Все было неподвижно, даже сокол в вышине.

— Отойди оттуда! — раздался чей-то голос. Луций Декумий схватил юного Цезаря за плечо и дернул прочь от обрыва. Опустившись на колени, он дрожащими руками ощупал мальчика с головы до ног, чтобы убедиться, не сломаны ли у него кости. — Почему ты это сделал? — шепнул он так тихо, что никто, кроме юного Цезаря, не мог его услышать.

— Пришлось, чтобы все выглядело убедительно, — последовал ответный шепот. — В какой-то момент мне показалось, что его лошадь не пойдет вперед. Надо было удостовериться. Я знал, что выберусь.

— Как ты узнал, что я собираюсь сделать? Ты даже не смотрел в мою сторону!

Юный Цезарь сердито вздохнул:

— О, Луций Декумий! Я знаю тебя! И я знаю, почему Гай Марий послал за тобой незамедлительно. Лично мне все равно, что будет с моим двоюродным братом, но я не хотел бы, чтобы Гай Марий и наша семья были опозорены. Слухи — это одно, а свидетель — совсем другое.

Прижавшись щекой к его светло-золотым волосам, Луций Декумий закрыл глаза, сердясь не меньше, чем сам юный Цезарь.

— Но ты же рисковал своей жизнью!

— Не беспокойся о моей жизни. Я сам позабочусь о ней. Если я откажусь от нее, это будет значить, что она мне больше не нужна.

Мальчик освободился из объятий Луция Декумия и пошел проверить, все ли в порядке с Гаем Марием.

Потрясенный и сконфуженный, Луций Корнелий Цинна налил вина себе и Гаю Марию, как только они вошли в палатку. Луций Декумий увел юного Цезаря с собой — удить рыбу на водопадах Анио, а все остальные были переведены в другой отряд, посланный доставить для похорон тело контубернала Публия Клавдия Пульхра.

— Должен сказать, что по отношению ко мне и к моему сыну это весьма своевременный несчастный случай, — прямо сказал Марий, отхлебнув большой глоток вина. — Без Публия Клавдия у тебя нет никакого дела, мой друг.

— Это был несчастный случай, — ответил Цинна тоном человека, который очень старается убедить самого себя. — Это не может оказаться ничем иным, как несчастным случаем!

— Совершенно верно. Ничем иным. Я чуть не потерял мальчика, намного лучшего, чем мой сын.

— Мне казалось, что у парня не было надежды спастись.

— Я считаю, что этот особенный парень — сама воплощенная надежда. — Марий почти мурлыкал. — Я присмотрю за ним в будущем. Иначе он затмит меня.

— Но какая неприятность! — вздохнул Цинна.

— Согласен, неблагоприятное предзнаменование для человека, только что занявшего шатер командующего, — вежливо сказал Марий.

— Я должен проявить себя лучше, чем сделал это Луций Катон.

— Трудно было бы действовать хуже, — ухмыльнулся Марий. — Однако я искренне считаю, что ты хорошо справишься, Луций Цинна. И я весьма благодарен за твою выдержку и терпение. Очень благодарен.

Где-то в отдаленных уголках своего сознания Цинна услышал звон каскада золотых монет — или это всего лишь журчит Анио, где этот исключительный мальчик благополучно ловит рыбу, словно ничто и никогда не нарушало его спокойствия?

— Что является первейшим долгом римлянина, Гай Марий? — вдруг спросил Цинна.

— Первый наш долг, Луций Цинна, — это долг перед семьей.

— Не перед Римом?

— Но что такое наш Рим, как не наши семьи?

— Да… да, думаю, это так. И те из нас, кто рожден для карьеры или продвинулся сам, желая обеспечить подобную же судьбу своим детям, должны прилагать немалые усилия, чтобы семья оставалась наверху.

— Совершенно верно, — поддержал его Гай Марий.

После того как Луций Корнелий Сулла своим чародейством (как истолковал это юный Цезарь) погнал консула Катона воевать против марсов, сам он предпринял шаги к освобождению всех римских территорий от италиков. Хотя официально Сулла все еще числился легатом, теперь он исполнял обязанности главнокомандующего на южном театре военных действий и знал, что здесь не последует вмешательства со стороны Сената или консулов. Предвидя это, Сулла добился определенных результатов. Италия была измучена. Один из двух ее лидеров, марс Силон, мог бы даже предпринять попытку капитуляции, если бы не второй лидер. Самнит Гай Папий Мутил никогда не сложит оружия, и Сулла это знал. Поэтому следовало показать Мутилу, что дело его проиграно.

Первый шаг Суллы был столь же тайным, сколь необычным, но у него имелся человек, подходящий для работы, которую он не мог выполнить сам. Если бы замысел Суллы удался, это означало бы начало конца для самнитов и их союзников на юге. Не объясняя Катулу Цезарю, почему он отводит два лучших легиона из Кампании, Сулла ночью погрузил их на суда, стоявшие в гавани Путеол.

Их командиром был его легат Гай Косконий, который получил недвусмысленные указания. Он должен был проплыть со своими двумя легионами вокруг всего полуострова и высадиться на восточном берегу возле Апенесты в Апулии. Первая треть путешествия — на юг вдоль западного побережья — будет проходить на виду у всех, и любой наблюдатель в Лукании сможет предположить, что флот направляется в Сицилию, откуда поступали новые слухи о волнениях. На второй трети маршрута флот Должен держаться ближе к берегу, а для пополнения припасов заходить в такие места, как Кротон, Тарент и Брундизий. Там следовало распространить слухи, что они направляются подавлять мятеж в Малой Азии — в эту версию должны были верить и сами солдаты. И флот отплывет из Брундизия, чтобы проделать последнюю, самую короткую, треть пути. Весь Брундизий должен быть уверен, что они плывут через Адриатику до Аполлонии в Западной Македонии.

— После Брундизия, — сказал Сулла Косконию, — вы не должны подходить к берегу, пока не достигнете пункта назначения. Решать, где конкретно вы высадитесь, я доверяю тебе самому. Выбери только спокойное место и не нападай, пока не будешь абсолютно готов. Твоя задача — освободить дорогу Минуция к югу от Ларина и Аппиеву дорогу к югу от Аускула Апулия. После этого собери войска в восточной части Самния. К тому времени, когда ты сделаешь это, я уже начну двигаться на восток, чтобы соединиться с тобой.

Взволнованный тем, что ему лично была поручена такая жизненно важная миссия, и уверенный в успехе, Косконий старательно скрывал свое приподнятое настроение и слушал с серьезным выражением лица.

— Запомни, Гай Косконий: выдерживай время, когда будешь находиться в море, — предупредил Сулла. — Мне нужно, чтобы ты проходил преимущественно не более двадцати пяти миль в день. Сейчас конец марта. Ты должен быть к югу от Апенесты через пятьдесят дней. Если ты высадишься слишком рано, я не успею выполнить мою часть захвата. Эти пятьдесят дней нужны мне на то, чтобы захватить все порты в заливе Кратер и вытеснить Мутила из Западной Кампании. Тогда я смогу двинуться на восток — но не раньше.

— Поскольку успешные обходы вокруг Италийского полуострова редки, я рад, что у меня будут эти пятьдесят дней, — заметил Косконий.

— Если тебе понадобится грести, двигайся на веслах, — сказал Сулла.

— Я буду там, где мне положено быть, через пятьдесят дней. Можешь положиться на меня, Луций Корнелий.

— Без людских потерь, не говоря уже о кораблях.

— На каждом корабле прекрасный капитан и еще лучший лоцман, и тыловое снабжение предусмотрело все случайности, какие могут возникнуть в путешествии. Я не подведу тебя. Мы доберемся до Брундизия так быстро, как только сможем, и выждем там столько, сколько нужно, — ни днем меньше, ни днем больше, — заверил Косконий.

— Хорошо! И запомни еще одну вещь, Гай Косконий: твоя самая надежная союзница — Фортуна. Приноси ей жертвы каждый день. Если она любит тебя так же, как меня, нас ждет удача.

Флот, везущий Коскония и два его первоклассных легиона, покинул Путеолы, бросив вызов стихиям и в значительной степени положившись на особую стихию — удачу. Как только он отплыл, Сулла вернулся в Капую и выступил в Помпеи. Это была комбинированная атака с суши и с моря: поскольку Помпеи были удобным портом на реке Сарн неподалеку от ее устья, Сулла намеревался забрасывать город зажигательными снарядами с кораблей, поставив их на якорь на реке.

Одно сомнение не покидало Суллу, хотя тут он ничего не мог исправить: его флотилия находилась под командованием человека, которого он не любил и в котором отнюдь не был уверен, — Авла Постумия Альбина. Двадцать лет назад этот самый Авл Постумий Альбин спровоцировал войну против нумидийского царя Югурты. И за все минувшие годы Авл Постумий ничуть не изменился.

Получив приказ от Суллы перебросить свои корабли от Неаполя к Помпеям, Авл Альбин решил, что для начала даст понять экипажам и солдатам, кто их начальник и что с ними случится, если они не будут вытягиваться по стойке «смирно», едва только он щелкнет пальцами. Но команды кораблей и солдаты десанта сплошь были потомками кампанских греков. Они сочли речи Авла Альбина нестерпимым оскорблением для себя. Подобно консулу Катону, Альбин был погребен под градом метательных снарядов. И на сей раз это были камни, а не комки земли. И Авл Постумий Альбин умер.

К счастью, Сулла не успел отойти слишком далеко, когда получил известие об убийстве. Оставив свои войска на марше под командованием Тита Дидия, Сулла поехал на своем муле в Неаполь, чтобы встретиться с предводителями мятежа. Спокойно и невозмутимо он выслушал страстные доводы и оправдания мятежников, а потом холодно заявил:

— Возможно, вы самые лучшие моряки и воины за всю историю римского военного флота. Но с другой стороны, как я могу забыть, что вы убили Авла Альбина?

Затем он назначил командующим флотом Публия Габиния, и на этом мятеж закончился.

Метелл Пий Поросенок молчал всю дорогу, пока они не догнали армию, и только тут задал мучивший его вопрос:

— Луций Корнелий, намерен ли ты хоть как-нибудь их наказать?

— Нет, Квинт Цецилий, не намерен.

— Тебе следовало бы лишить их гражданства, а затем высечь розгами!

— Да, именно так поступили бы другие командиры — большая их часть. То есть наиболее глупые. Поскольку ты, несомненно, один из таких глупых командиров, я растолкую тебе, почему я поступил именно так, как поступил. Полагаю, ты способен уяснить это для себя.

Загибая пальцы на правой руке, Сулла по пунктам перечислил свои соображения, одно за другим:

— Во-первых, мы не должны допустить потери этих людей. Они обучены под командой Отацилия и приобрели немалый опыт. Во-вторых, я восхищен их решимостью избавиться от человека, который управлял ими очень плохо и, возможно, привел бы их к гибели. В-третьих, мне не нужен был Авл Альбин! Но он был консуляр, и его невозможно было ни обойти, ни игнорировать.

Подняв руку с тремя загнутыми пальцами, Сулла повернулся в седле и посмотрел на унылого Поросенка:

— Я хочу сказать тебе кое-что, Квинт Цецилий. Пока командую я, здесь не будет места — не будет! — таким вздорным типам, как Авл Альбин, как недостойный оплакивания консул Луп и нынешний наш консул Катон Лициниан. Я предоставил Авлу Альбину командование флотом, поскольку считал, что он на море принесет нам наименьший вред. Так как же я стал бы наказывать людей, которые сделали именно то, что сделал бы я в подобных обстоятельствах?

Он загнул еще один палец:

— В-четвертых, эти люди поставили себя в положение, когда я мог бы действительно отобрать у них гражданство и выпороть их; и в этом случае им не осталось бы ничего другого, кроме как отчаянно драться. И в-пятых, — он загнул большой палец, — меня не волнует, сколько у меня на флоте воров и убийц — при условии, если они будут сражаться, как звери.

Рука Суллы резко опустилась, разрубив воздух, словно топор варвара. Метелл Пий открыл рот, собираясь возразить, но мудро предпочел не говорить ничего.

В том месте, где дорога на Помпеи разветвлялась, направляясь к Везувианским и к Геркуланским воротам, Сулла устроил для своих войск сильно укрепленный лагерь. К тому времени, когда командующий расположился за его рвами и валами, прибыла его флотилия и принялась деловито закидывать связки пылающего горючего материала через стены в самую гущу помпейских построек, причем с таким проворством, какого не мог припомнить даже самый старый и опытный центурион. Испуганные лица горожан, появившихся на стенах, свидетельствовали о том, что они не рассчитывали на возможность применения такого средства ведения войны. Огонь оказался страшнее всего.

То, что самниты из Помпей разослали отчаянные призывы о помощи, стало ясно на следующий день, когда самнитская армия, превосходящая армию Суллы на добрых десять тысяч человек, появилась поблизости и стала располагаться не более чем в двух сотнях шагов перед лагерем Суллы. Треть из двадцати тысяч солдат Суллы находилась в экспедициях за фуражом и теперь оказалась отрезана от него. Сулла с мрачным видом стоял на своих укреплениях вместе с Метеллом Пием и Титом Дидием, слушая оскорбительные выкрики и свист, доносившиеся с городских стен; впрочем, на них он реагировал не больше, чем на появление самнитской армии.

— Дайте сигнал к оружию, — приказал Сулла своим легатам.

Тит Дидий повернулся, чтобы идти, когда Метелл Пий вдруг схватил его за руку.

— Луций Корнелий, мы не можем сражаться с таким противником! — выкрикнул Поросенок. — Их слишком много! Нас изрубят на куски!

— Мы не можем не выйти и не сразиться, — ответил Сулла отрывисто, явно показывая, что раздражен такой постановкой вопроса. — Там Луций Клуэнций со своими самнитами. Он намерен закрепиться. Если позволить ему построить такой же сильный лагерь, как наш, получится новая Ацерра. А я не собираюсь с четырьмя хорошими легионами на многие месяцы увязнуть в подобном месте. Мне также не нужно, чтобы Помпеи продемонстрировали всем остальным мятежным портам, что Рим не в состоянии отобрать их у италиков! И если это недостаточная причина для немедленной атаки, Квинт Цецилий, в таком случае прими во внимание тот факт, что наши фуражные отряды, возвращаясь, будут вынуждены пройти через самнитскую армию и у них не будет шансов остаться в живых!

Тит Дидий посмотрел на Метелла Пия с осуждением.

— Я иду давать сигнал к оружию, — сказал он.

Нахлобучив шлем вместо своей обычной шляпы, Сулла поднялся на трибуну лагерного форума, чтобы обратиться к тем примерно тринадцати тысячам человек, которыми он располагал.

— Все вы знаете, что вас ждет! — крикнул он. — Свора самнитов, с численным перевесом три к одному! Но также знайте: Сулла устал видеть, как свора самнитов бьет римлян, и Сулле надоело, что самниты владеют римскими городами! Что хорошего быть живым римлянином, если Рим ползает перед самнитами, как угодливая сука? Пусть это делает кто угодно, но не эти римляне! Не Сулла! Если мне придется выйти и драться одному, я пойду! Но должен ли я идти один? Должен ли? Или вы пойдете со мной, потому что вы тоже римляне и вам так же надоели самниты, как и мне?

Армия ответила ему мощными возгласами. Сулла стоял неподвижно, ожидая, пока они замолкнут, так как не окончил говорить.

— Все пойдут! — прокричал он еще громче. — Все до единого должны пойти! Помпеи — это наш город! Самниты убили в его стенах тысячу римлян, и теперь перед вами — те же самые самниты. Они считают себя в безопасности, они издеваются над нами! Они думают, что мы слишком испуганы, чтобы разгромить свору грязных самнитов! Хорошо, мы покажем им, что они ошибаются. Мы всыплем этим самнитам еще до того, как вернутся наши фуражные отряды, и когда они подойдут, наши боевые призывы укажут им путь на битву! Вы слышите меня? Мы будем сдерживать самнитов, пока фуражиры не возвратятся и не нападут на них с тыла, вспомнив, что они римляне!

Раздался новый мощный крик приветствия, но Сулла уже сошел с трибуны, держа меч в руке. По его приказу три колонны вышли через передние и боковые ворота лагеря. Сулла сам повел среднюю колонну.

Развертывание римских войск произошло так быстро, что Клуэнций, не ожидавший битвы, едва успел подготовиться к отражению атаки. Хладнокровный и смелый командир, он держался твердо, находясь в первых рядах своих солдат. Не обеспеченный достаточной численностью, натиск римлян утратил уверенность, когда им не удалось прорвать ряды самнитов. Однако Сулла, все еще находясь впереди, не отступал ни на шаг, и легионеры не могли оставить его одного. В течение часа римляне и самниты сражались врукопашную, безжалостно, не отступая и не сдаваясь. Это было не просто противоборство: каждая сторона сознавала, что исход данной битвы неизбежно повлияет на исход всей войны.

Слишком много хороших легионеров полегло за этот полуденный час, и когда уже казалось, что Сулла либо отдаст приказ отступить, либо увидит, как его люди умирают на месте, самнитские ряды дрогнули, заколебались, начали сворачиваться. Причиной тому было возвращение римских фуражных отрядов, которые атаковали самнитов с тыла. Крича о непобедимости Рима, Сулла снова повел легионы в атаку с еще большим энтузиазмом. Но даже теперь Клуэнций уступал неохотно. В течение следующего часа ему удавалось держать свою армию в едином строю. Затем, когда стало ясно, что дело проиграно, он рассредоточил свои войска, пробился сквозь нападавших с тыла римлян и стремительно отступил в сторону Нолы. Считая себя символом неповиновения италиков Риму на юге и понимая, что римлянам известно, как она заморила насмерть голодом римских воинов, Нола не хотела бы подвергать риску свою безопасность. Поэтому, когда Клуэнций и более двадцати тысяч его самнитов достигли стен Нолы, всего на какую-то милю опередив преследующего их Суллу, они оказались в ловушке. Глядя на Луция Клуэнция и его собратьев-самнитов со своих гладких, высоких, надежно укрепленных бастионов, магистраты Нолы отказались открыть ворота. В конце концов, когда римский авангард появился в тылу у самнитов и приготовился к атаке, ворота, перед которыми стоял Клуэнций, — не самые большие ворота города — распахнулись. Но кроме этих маленьких ворот магистраты не открыли больше ни одного прохода в город, несмотря на мольбы столпившихся внизу самнитов.

Под Помпеями произошла битва. Под Нолой же был просто разгром. Ошеломленные предательством ноланцев, охваченные паникой, зажатые между выступающими углами северного участка ноланских стен, самниты были перебиты почти поголовно. Сулла сам убил Клуэнция, который не пожелал искать спасения внутри стен Нолы, где смогла бы укрыться лишь горстка его людей.

Это был самый великий день в жизни Суллы. В возрасте пятидесяти одного года он стал наконец полновластным главнокомандующим и выиграл свою первую великую битву в этом качестве. Он одержал победу — и какую победу! Вымазанный чужой кровью так обильно, что она стекала с него каплями, с мечом, прилипшим к ладони от запекшейся крови, пропахший потом и смертью, Луций Корнелий Сулла окинул взглядом поле боя, сорвал с головы шлем и подбросил его в воздух с торжествующим криком. В его ушах загремел мощный звук, заглушающий вопли и стоны умирающих самнитов; звук неуклонно нарастал, разливаясь, как песня:

— Им-пе-ра-тор! Им-пе-ра-тор! Им-пе-ра-тор!

Снова, снова и снова его солдаты ревели это слово, означавшее окончательный триумф. Сулла-победитель был провозглашен императором на поле боя. Сулла стоял с поднятым над головой мечом и широко улыбался; мокрая от пота копна его блестящих волос высыхала под лучами заходящего солнца; его сердце было так полно, что он не мог вымолвить слова в ответ. Да и о чем тут было говорить? «Я, Луций Корнелий Сулла, без всякого сомнения, доказал, что человек моих способностей в состоянии показать всем, на что он годен! Я могу выиграть самую трудную битву этой и любой другой войны! О, Гай Марий, погоди! Я — ровня тебе! И в будущем я превзойду тебя. Мое имя возвысится над твоим. Так и должно быть. Потому что я — патриций из рода Корнелиев, а ты — селянин с латинских холмов».

Однако римскому патрицию предстояла еще большая работа. К нему с покорным видом приближались Тит Дидий и Метелл Пий. Их блестящие глаза смотрели на Суллу со страхом и с таким обожанием, какое раньше Сулла видел только во взорах Юлиллы и Далматики. «Но это же мужчины, Луций Корнелий Сулла! Мужчины, всеми ценимые и почитаемые: Дидий — победитель в Испании, Метелл Пий — наследник большого и благородного дома. Женщины — это несущественные дурочки. Но мужчины — о, мужчины идут в счет! Особенно такие, как Тит Дидий и Метелл Пий. За все те годы, что я служил с Гаем Марием, я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на него с таким обожанием! Сегодня я не просто одержал победу. Сегодня я выиграл и оправдал всю свою жизнь. Сегодня я оправдался за Стиха, за Никополис, Клитумну, Геркулеса Атланта, Метелла Нумидийского Свинку. Сегодня я доказал, что все эти жизни, которые я отнял, чтобы стоять здесь, на этом поле битвы возле Нолы, были куда менее ценными, чем моя. Сегодня я начал понимать прорицателя Набополассара из Халдеи: да, я величайший человек в мире, от Атлантического океана до реки Инд!»

— Мы будем работать всю ночь, — твердо сказал Сулла Дидию и Метеллу Пию. — Чтобы к рассвету все трупы самнитов были обобраны и свалены в кучи, а наши погибшие приготовлены к сожжению. Я понимаю, это был изнурительный день, но он еще не окончен. Пока все не будет завершено, никто не сможет отдохнуть. Квинт Цецилий, подбери крепких людей и поезжай в Помпеи как можно быстрее. Привези оттуда хлеба и вина, чтобы хватило на всех. Приведи нестроевиков и отправь их на поиски дров и нефти. Нам придется сжечь целую гору тел.

— Но у нас нет лошадей, Луций Корнелий! — еле слышно проговорил Поросенок. — Мы шли на Нолу пешим маршем! Двадцать миль за четыре часа!

— Так найдите их, — потребовал Сулла самым холодным тоном. — Я жду вас здесь к рассвету. — Он повернулся к Дидию. — Тит Дидий, обойди всех и выясни, кто должен быть награжден за подвиги, проявленные в битве. Как только мы сожжем наши и вражеские трупы, мы вернемся в Помпеи, но один легион из Капуи я хочу оставить здесь, под стенами Нолы. Вели глашатаям объявить жителям этого города: Луций Корнелий Сулла дал обет Марсу и Беллоне, что Нола будет лицезреть здесь римские войска, пока не сдастся, неважно, произойдет это через месяц, через несколько месяцев или через несколько лет.

Не успели еще оправиться от потрясения Тит Дидий и Метелл Пий, как появился военный трибун Луций Лициний Лукулл во главе депутации центурионов; это были восемь солидных пожилых людей, все старшие центурионы легионов и когорт. Они ступали тяжело, торжественно, как жрецы в священной процессии консулов, когда они шествуют на свою инаугурацию в первый день нового года.

— Луций Корнелий Сулла, твоя армия желает выразить тебе свою признательность и благодарность. Без тебя армия потерпела бы поражение, а ее солдаты погибли бы. Ты сражался в первых рядах и показывал нам всем пример. Ты был неутомим во время марш-броска на Нолу. Тебе, и только тебе, мы обязаны величайшей победой в этой войне. Ты спас больше, чем нашу армию. Ты спас Рим, Луций Корнелий, мы чтим тебя, — произнес Лукулл и отступил назад, давая дорогу центурионам.

Самый старый из них поднял руки и протянул их к Сулле. В его руках было довольно неопрятное растрепанное кольцо из побегов травы, сорванных на поле боя. Оно было сплетено как попало, вместе с корнями, землей, листьями и кровью. Corona graminea. Венец из трав. Сулла инстинктивно вытянул руки, потом опустил их, совершенно не зная, как следует совершать этот ритуал. Должен ли полководец принять венец и возложить его на свою голову? Или же primus pilus Марк Канулей возложит его от имени армии?

Поэтому он стоял неподвижно, пока Канулей, высокий мужчина, не поднял венец из трав обеими руками и не надел его на рыже-золотистую голову.

Больше не было сказано ни слова. Тит Дидий, Метелл Пий, Лукулл и центурионы благоговейно приветствовали Суллу. Они улыбнулись ему почти застенчиво и удалились. Он остался стоять — один, лицом к заходящему солнцу. Венец из трав был так нереален, что Сулла совсем не чувствовал его веса. Слезы катились по его измазанному кровью лицу, и в душе у него не было уже места ни для чего после той экзальтации, которую он пережил. Теперь Сулла мог только удивляться, как ему хватило на это сил. Но что ожидало его по другую сторону от этой высочайшей минуты? Что теперь готовила ему жизнь? И тут Сулла вспомнил своего умершего сына. Прежде чем он успел по-настоящему насладиться беспредельной радостью, она пропала. Все, что осталось ему, — это печаль, такая глубокая, что он упал на колени и безутешно заплакал.

Кто-то помог ему подняться на ноги, вытер грязь и слезы с лица, опоясал мечом и подвел к каменной глыбе на обочине Ноланской дороги. Там его аккуратно посадили на камень, и тогда его провожатый сел рядом с ним. Это был Луций Лициний Лукулл, старший военный трибун.

Солнце опустилось в Тусканское море. Подходил к концу самый великий день в жизни Суллы. Он бессильно опустил руки между коленей, глубоко вздохнул и задал себе старый-престарый вопрос: «Почему я никогда не бываю счастлив?»

— У меня нет ни вина, чтобы предложить тебе, Луций Корнелий, ни даже воды на такой случай, — извинился Лукулл. — Мы кинулись от Помпей, думая лишь об одном: как поймать Клуэнция.

Сулла снова глубоко вздохнул и выпрямился.

— Я буду жить дальше, Луций Лукулл. Как сказала мне одна моя подруга, всегда найдется какое-нибудь дело.

— Мы сделаем все сами. Ты отдыхай.

— Нет. Я командующий и не могу отдыхать, когда мои люди работают. Еще минута, и я буду в порядке. Я был в порядке, пока не вспомнил о моем сыне. Он умер, ты знаешь.

Лукулл сидел молча.

До сих пор Сулла редко встречался с этим молодым человеком; выбранный военным трибуном в декабре прошлого года, Лукулл прибыл в Капую и успел принять под командование свой легион за несколько дней до того, как они выступили к Помпеям. И хотя он изменился чрезвычайно — из юноши превратился в прекрасный образец мужчины, Сулла узнал его.

— Ты и твой брат Варрон Лукулл обвиняли Сервилия Авгура на Форуме десять лет назад, правильно ли я запомнил? — спросил он.

— Да, Луций Корнелий. Авгур был ответствен за позор и смерть нашего отца и потерю нашего семейного состояния. Но он заплатил за это, — сказал Лукулл. Его простое удлиненное лицо просветлело, углы улыбчивого рта приподнялись.

— Война с сицилийскими рабами. Сервилий Авгур занял место твоего отца, став наместником Сицилии. А потом обвинил его.

— Да, это так.

Сулла поднялся и пожал руку Луция Лициния Лукулла.

— Хорошо, Луций Лициний, я должен поблагодарить тебя. С венком из трав — это была твоя идея?

— О нет, Луций Корнелий. Это заслуга центурионов! Они сообщили мне, что венец из трав дается армейскими профессионалами, а не выборными магистратами армии. Центурионы взяли меня с собой, потому что один из выборных магистратов должен быть при этом свидетелем. — Лукулл улыбнулся, затем рассмеялся: — К тому же я подозревал, что обращение к командующему формально также не входит в их служебные обязанности! Так что эту часть работы я взял на себя.

Два дня спустя армия Суллы вернулась в свой лагерь возле Помпей. Все настолько устали, что их не привлекла даже еда, и в течение двадцати четырех часов в лагере царила тишина — солдаты и их командиры спали, как убитые, которых они сожгли возле стен Нолы, оскорбив этим обоняние изголодавшихся по мясу горожан.

Венец из трав теперь находился в деревянном ящике, изготовленном слугами Суллы. Если бы у Суллы было время, венец был бы надет на его восковое изображение, которое он теперь имел право заказать. Луций Корнелий получил отличие, достаточное, чтобы присоединить свое изображение к imagines своих предков — даже несмотря на то, что он пока еще не стал консулом. И его статуя могла быть помещена на Форуме с венком из трав на голове — в память о величайшем герое войны с италиками. Все это казалось нереальным. И тем не менее здесь, в этом ящике, находился вполне материальный венец — свидетельство данной реальности.

Отдохнув и подкрепившись, армия вышла на парад для вручения боевых наград. Сулла надел на голову свой венец из трав и был встречен долгими оглушительными возгласами. Организация церемонии была возложена на Лукулла. Точно так же Марий однажды возложил подобную задачу на Квинта Сертория.

Сулле пришла в голову мысль, которая, по-видимому, не посещала Мария за все те годы в Нумидии и в Галлии. Море лиц в парадном строю, в парадном убранстве — море людей, принадлежащих ему, Луцию Корнелию Сулле. «Это — мои легионы! Они принадлежат мне, прежде всего мне, а уж потом — Риму. Это я собрал их, я повел их, я дал им величайшую победу этой войны — и я должен буду дать им пособие при их отставке. Когда они вручили мне венец из трав, то подарили мне нечто более значительное — они отдали мне себя. Если бы я захотел, то мог бы повести их куда угодно. Я мог бы повести их против Рима». Абсурдная мысль, но она родилась в сознании Суллы в тот самый момент, когда он стоял на трибуне. И она свернулась в его подсознании и затаилась.

Помпеи сдались на следующий день после того, как их жители получили возможность наблюдать со стен церемонию награждения Суллы. Его глашатаи прокричали им новости о поражении Луция Клуэнция у Нолы, и молва подтвердила это. По-прежнему безжалостно забрасываемые зажигательными снарядами с речных судов, Помпеи сильно пострадали. Казалось, каждое дуновение ветра доносит вести о том, что господство италиков рушится, что поражение их неизбежно.

От Помпей Сулла с двумя из своих легионов двинулся против Стабий, в то время как Тит Дидий повел два других к Геркулануму. В последний день апреля Стабии капитулировали, и вскоре их примеру последовал Суррент.

В середине мая Сулла снова был в пути, на этот раз направляясь на восток. Катул Цезарь передал Титу Дидию свежие легионы под Геркуланумом, поэтому собственные два легиона Суллы вернулись к нему. Хотя Геркуланум в свое время дольше всех воздерживался от присоединения к италийскому восстанию, теперь он продемонстрировал, что очень хорошо понимает последствия, к которым привела бы его сдача римлянам. Несмотря на то, что целые улицы сгорели в результате бомбардировок со стороны флота, город продолжал оказывать Титу Дидию сопротивление еще долгое время после того, как остальные морские порты, занятые италиками, сдались.

Сулла со своими четырьмя легионами прошел мимо Нолы, не оглядываясь. Он только направил Метелла Пия Поросенка к командиру легиона, расположившегося перед Нолой, с указанием: претор Аппий Клавдий Пульхр не должен двигаться с места ни под каким предлогом — вплоть до полной капитуляции Нолы. Суровый — и недавно овдовевший — Аппий Клавдий только кивнул в ответ.

В конце третьей недели мая Сулла подошел к гирпинскому городу Эклануму, расположенному на Аппиевой дороге. По донесениям его разведки, гирпины начали здесь сосредоточиваться. В намерения Суллы не входило допускать дальнейшую концентрацию повстанцев на юге. Взгляд на укрепления Экланума вызвал у Суллы одну из его убийственных улыбок — с выставленными напоказ длинными клыками. Стены города, хотя и высокие и добротно построенные, были деревянными.

Хорошо зная, что гирпины уже послали гонцов за помощью к луканцу Марку Лампонию, Сулла разместил свои силы, не позаботившись даже об укрепленном лагере. Вместо этого он послал Лукулла к главным воротам потребовать сдачи Экланума. Ответ последовал в форме вопроса: не мог бы Луций Корнелий Сулла дать Эклануму один день на обдумывание и принятие решения?

— Они хотят выиграть время в надежде на то, что Лампоний завтра пришлет им подкрепление, — сказал Сулла Метеллу Пию Поросенку и Лукуллу. — Я должен подумать насчет Лампония. Ему нельзя позволить впредь хозяйничать в Лукании. — Сулла передернул плечами и тут же вернулся к текущему моменту. — Луций Лициний, передай городу мой ответ. У них есть час времени — и не более. Квинт Цецилий, возьми сколько нужно людей, прочеши все фермы в округе и собери дрова и масло. Разложи дрова и промасленное тряпье вдоль стен по обе стороны главных ворот. И размести на нескольких позициях наши четыре метательные машины. Как можно быстрее подожги стены и начинай забрасывать горящие снаряды в город. Готов поклясться, что там внутри все тоже деревянное. Экланум сгорит, как свечка.

— А если я буду готов начать действия раньше чем через час? — спросил Поросенок.

— Все равно зажигай, — приказал Сулла. — Гирпины бесчестны. Почему я в таком случае должен держать слово?

Поскольку дерево, из которого были сложены укрепления Экланума, было выдержанным и сухим, они горели бешеным огнем. Ворота распахнулись, и люди в панике устремились наружу, крича, что сдаются.

— Убейте их всех и разграбьте город, — потребовал Сулла. — Италикам пора понять, что от меня они пощады не дождутся.

— Женщин и детей тоже? — спросил Квинт Гортензий, второй старший военный трибун.

— Что, духу не хватает, адвокатик с Форума? — насмешливо глядя на него, спросил Сулла.

— Ты неправильно истолковал мои слова, Луций Корнелий, — сказал Гортензий своим ровным красивым голосом. — Я вовсе не чувствую необходимости спасать гирпинское отродье. Но, как любой адвокат с Форума, я люблю ясность. В таком случае я точно представляю себе свою задачу.

— Никто не должен остаться в живых, — проговорил Сулла. — Однако скажите людям, что они могут воспользоваться женщинами. Затем пусть убьют их.

— Ты не хочешь взять пленных, чтобы потом продать их в рабство? — спросил Поросенок, практичный, как всегда.

— Италики — не внешние враги. Даже если я разорю их города, они не будут рабами. Я предпочитаю видеть их мертвыми.

От Экланума Сулла повернул на юг по Аппиевой дороге и повел своих довольных солдат к Компсе, второму опорному пункту гирпинов. Ее стены также были деревянными. Однако весть о судьбе, постигшей Экланум, распространялась быстрее, чем продвигался Сулла. Когда он прибыл, Компса ждала его, открыв все ворота, перед которыми стояли городские магистраты. На этот раз Сулла смилостивился. Компса не была разорена.

Из Компсы Луций Корнелий послал письмо Катулу Цезарю в Капую и велел ему отправить в Луканию два легиона под командованием братьев Авла и Публия Габиниев. Им были даны приказы отбирать все города у Марка Лампония и очистить Попилиеву дорогу на всем пути до Регия. Тут Сулла вспомнил еще об одном полезном человеке и добавил в постскриптуме, что Катул Цезарь должен включить в луканскую экспедицию младшего легата Гнея Папирия Карбона.

Находясь в Компсе, Сулла получил два известия. В одном из них сообщалось, что Геркуланум наконец пал после ожесточенных боев за два дня перед июньскими идами и что Тит Дидий был убит во время штурма.

«Пусть Геркуланум заплатит за это», — написал Сулла Катулу Цезарю.

Второе сообщение пришло через всю страну из Апулии от Гая Коскония:

Сулла отложил письмо с большим удовлетворением и позвал Метелла Пия и его двух старших солдатских легатов, поскольку эти молодые люди себя превосходно проявили.

Сообщив им известия, полученные от Коскония, и терпеливо выслушав их восторженные излияния (он никому не говорил о путешествии Коскония), Сулла отдал новые приказы.

— Пришло время заняться самим Мутилом, — сказал он. — Если мы этого не сделаем, он нападет на Коскония с таким численным преимуществом, что ни одного римлянина не останется в живых, а это слишком скудное вознаграждение за столь храбро проведенную кампанию. Из моих источников информации известно, что в данный момент Мутил еще не решил, на кого выступит: на меня или на Гая Коскония. Мутил надеется, что я поверну на юг, на Аппиеву дорогу, и сосредоточу свои войска вокруг Венузии, которая достаточно сильна, чтобы на продолжительное время полностью занять мое внимание. Как только Мутил получит подтверждение своим предположениям, он обратится в сторону Гая Коскония. Поэтому сегодня же мы снимаемся с места и отправляемся на юг. Однако с наступлением темноты мы сменим направление и совершенно сойдем с дороги. Между нами и верховьями Вольтурна расположена неровная холмистая местность. Именно там мы и должны пройти. Самнитская армия уже давно стоит лагерем на полпути между Венафром и Эзернией, но Мутил не подает никаких признаков движения. Нам придется проделать трудный путь, прежде чем мы доберемся до него. Тем не менее, друзья, мы должны быть там через восемь дней. Мы должны быть полностью готовыми к битве.

Никто не пытался возражать. Сулла всегда немилосердно гонял свою армию, но после Нолы моральный дух солдат сильно поднялся, и они чувствовали, что под командованием Суллы справятся с чем угодно. При разграблении Экланума солдат удивило то, что Сулла не взял из скудной добычи для себя и своих командиров ничего, кроме нескольких женщин, и к тому же не самых лучших.

Поход на Мутила, однако, продолжался двадцать один день вместо намеченных восьми. Дорог здесь не было никаких, приходилось пробираться по бездорожью, петляя между высокими холмами. Хотя в душе Сулла был раздражен, он оказался достаточно мудр и позаботился, чтобы в армии сохранялся хоть какой-то уровень удобств. Некоторым образом получение венка из трав сделало Суллу более мягким человеком, и это тоже было связано с его ощущением «хозяина армии». Окажись местность хорошо проходимой, Сулла непременно стал бы погонять солдат, но в этой ситуации он считал необходимым поддерживать в них бодрость духа и способность выдержать неизбежные трудности. Если Фортуна по-прежнему была к нему благосклонна, Сулла найдет Мутила там, где ожидает его найти, а Сулла считал, что Фортуна все еще на его стороне.

И вот в конце квинктилия Лукулл въехал в лагерь Суллы, и на его лице было написано явное нетерпение.

— Он здесь! — крикнул Лукулл без всяких церемоний.

— Хорошо, — улыбаясь, молвил Сулла. — Это означает, что удача ускользнула от него, поскольку моя до сих пор меня не покинула. Можешь сообщить это известие войскам. Создается ли впечатление, что Мутил собирается скоро выступить?

— Похоже на то, что он предоставил своим людям длительный отпуск.

— Они объелись этой войной, и Мутилу это известно, — сказал Сулла с довольным видом. — Но вместе с тем он обеспокоен. Мутил сидит в одном и том же лагере уже больше шестидесяти дней, и каждое известие, которое он получает, заставляет его решать, в какую сторону двинуться, чтобы избежать больших неприятностей. Он потерял Западную Кампанию и начинает терять Апулию.

— Так что же мы будем делать? — спросил Лукулл, который обладал природной военной хваткой и был рад поучиться у Суллы.

— Мы устроим бездымный лагерь на укрытом от него склоне последнего хребта, спускающегося к Вольтурну, и будем ждать, держась очень тихо, — ответил Сулла. — Я хотел бы ударить, когда Мутил будет готов выйти. Он должен скоро выйти — или же проиграет войну без битвы. Если бы это был Силон, тот мог бы выбрать такой исход. Но Мутил? Он самнит. И ненавидит нас.

Шесть дней спустя Мутил решил двинуться. Сулла не мог знать, что вождь самнитов получил уже известие об ужасной битве под Ларином между Гаем Косконием и Марием Эгнацием. Хотя Мутил и держал свою армию в бездействии, он не позволял Косконию использовать Северную Апулию как плацдарм. Он послал большую и опытную армию самнитов и френтанов под командованием Мария Эгнация, чтобы сдержать Коскония. Но маленькая римская армия, находясь в состоянии боевой готовности и полностью доверяя своему командующему, привыкла считать себя непобедимой. Марий Эгнаций потерпел поражение и погиб на поле боя вместе с большинством своих солдат. Для Мутила эта новость была ужасной.

С наступлением рассвета четыре легиона Суллы вышли из-за скрывавшего их гребня и напали на Мутила. Захваченный в самый неудачный момент — когда его лагерь был наполовину снят, а войска находились в беспорядке, — Мутил не имел никаких шансов. Тяжело раненный, он с остатками своих войск бежал в Эзернию и заперся там. Снова осажденный, город приготовился защищаться. Только теперь римляне были вокруг него, а самниты внутри.

В то время как Сулла управлялся с последствиями учиненного им разгрома, ему передали письмо, в котором Косконий лично сообщал о победе над Марием Эгнацием, и это очень обрадовало Суллу. Теперь не имело значения, сколько еще осталось очагов сопротивления. Война была окончена. И Мутил знал об этом вот уже шестьдесят дней.

Оставив несколько когорт возле Эзернии под командованием Лукулла, чтобы держать Мутила взаперти, Сулла двинулся к древней самнитской столице — Бовиану. Это был превосходно укрепленный город, обладавший тремя отдельными цитаделями, соединенными мощными стенами. Каждая из цитаделей была обращена в определенном направлении таким образом, чтобы наблюдать за любой из трех дорог, при пересечении которых находился Бовиан, считавшийся неприступным.

— Знаете, — сказал Сулла Метеллу Пию и Гортензию, — я всегда отмечал одну особенность Гая Мария: он никогда не любил брать города. Для него не было ничего важнее генерального сражения, в то время как я считаю взятие городов увлекательным занятием. Если вы посмотрите на Бовиан, то решите, будто он неприступен. Но не впадайте в ошибку — он падет сегодня же.

Сулла сдержал слово. Он заставил город поверить, что вся его армия находится у ворот цитадели, обращенной на дорогу к Эзернии; тем временем один легион проскользнул через холмы и атаковал цитадель, смотрящую на юг, в сторону Сепиния. Когда Сулла увидел огромный столб дыма, поднимающийся от Сепинских ворот — заранее условленный сигнал, — он атаковал Эзернийские ворота. Менее чем через три часа Бовиан сдался.

Сулла не стал разбивать лагерь, а вместо этого разместил своих солдат в Бовиане. Он использовал город как базу, пока прочесывал местность, чтобы убедиться, что Южный Самний должным образом усмирен и не способен поставлять повстанцам свежие войска.

Затем, оставив Эзернию осажденной свежими войсками, присланными из Капуи, и снова объединив свои четыре легиона, Сулла встретился с Гаем Косконием. Это случилось в конце сентября.

— Восток теперь твой, Гай Косконий, — сказал Сулла весело. — Я хочу, чтобы Аппиева и Минуциева дороги были полностью очищены. Пусть Бовиан останется твоей ставкой, гарнизон там превосходный. И будь столь же безжалостным, сколь милосердным, когда посчитаешь необходимым. Самое главное — держать Мутила взаперти и не допускать к нему никаких подкреплений.

— Как идут дела к северу от нас? — спросил Косконий, до которого фактически не доходили новости после его отплытия из Путеол.

— Превосходно! Сервий Сульпиций Гальба выгнал оттуда большую часть марруцинов, марсов и вестинов. Он говорит, что Силон находился на поле боя, но после сражения скрылся. Цинна и Корнут заняли все марсийские земли, и Альба Фуценция снова наша. Консул Гней Помпей Страбон сокрушил пиценов и восставшую часть Умбрии. Однако Публий Сульпиций и Гай Бебий все еще сидят перед Аскулом, который наверняка находится на пороге голодной смерти, но продолжает держаться.

— Значит, мы победили! — произнес Косконий с некоторым испугом.

— О да. Но мы и должны были победить! Италия без гегемонии Рима? Боги никогда не допустили бы этого, — убежденно заявил Сулла.

Шесть дней спустя, в начале октября, он прибыл в Капую, чтобы встретиться с Катулом Цезарем и сделать необходимые приготовления для зимовки своих армий. По Аппиевой и Минуциевой дорогам вновь открылось сообщение, хотя Венузия все еще упорно держалась, бессильно наблюдая активность римлян на проходящей мимо нее большой дороге. Попилиева дорога стала безопасна для прохода армий и конвоев от Кампании до Регия, но все еще оставалась нежелательной для небольших групп путешественников, поскольку Марк Лампоний продолжал держаться в горах, время от времени совершая оттуда дерзкие вылазки.

— Однако, — обратился Сулла к счастливому Катулу Цезарю, готовясь в конце ноября к отъезду в Рим, — в общем и целом мы можем уверенно сказать, что полуостров снова наш.

— Я предпочел бы подождать и не утверждать этого столь категорически, пока Аскул не будет в наших руках, — посоветовал Катул Цезарь, который провел два года, неутомимо выполняя работу. — Все это дело начиналось здесь. И оно еще не закончилось.

— Не забывай Нолу, — проворчал Сулла.

Дни Аскула были сочтены. Восседая на своей общественной лошади, Помпей Страбон привел армию, чтобы в октябре соединиться с войсками Публия Сульпиция Руфа. Он растянул римских солдат цепью вокруг всего города. Теперь даже веревку нельзя было незаметно спустить с крепостного вала. Следующим шагом Помпея была изоляция города от источников воды — гигантское предприятие, поскольку вода проходила в слоях гравия южнее Труэнта и повсюду били родники — тысячи родников. Однако Помпей Страбон располагал значительными инженерными возможностями и находил немалое удовольствие в личном наблюдении за работами.

При этих работах уважаемого консула Помпея Страбона сопровождал его наиболее презираемый контубернал — Марк Туллий Цицерон, который умел неплохо рисовать и вел записи стенографическим способом собственного изобретения с большой скоростью и аккуратностью. Консул Страбон считал этого юнца весьма полезным в таких ситуациях, как эта. Боясь своего командующего и ужасаясь его полному безразличию к положению горожан, Цицерон выполнял все, что ему приказывали, и помалкивал.

В ноябре магистраты Аскула открыли главные ворота и, едва держась на ногах, вышли, чтобы заявить о сдаче города Гнею Помпею Страбону.

— Наш дом теперь ваш, — произнес главный магистрат с большим достоинством. — Все, о чем мы просим, — верните нам нашу воду.

Помпей Страбон закинул свою желтую с проседью голову и захохотал.

— Зачем? — осведомился он откровенно. — Ведь здесь не останется никого, кто будет ее пить!

— Мы страдаем от жажды, Гней Помпей!

— И продолжайте страдать, — ответил Помпей Страбон.

Он въехал в Аскул на своей общественной лошади во главе группы, в которую входили его легаты — Луций Геллий Попликола, Гней Октавий Рузон и Луций Юний Брут Дамасипп, а также военные трибуны, контуберналы и отборный контингент войск в количестве пяти когорт.

В то время как солдаты спокойно и дисциплинированно прочесывали город, сгоняя жителей и осматривая дома, Страбон проследовал к рыночной площади. На ней еще сохранились следы того времени, когда ее захватил Гай Видацилий; там, где раньше возвышалась трибуна магистратов, теперь была лишь куча обугленных головешек — остатки погребального костра, на который взошел Видацилий, чтобы сжечь себя.

Покусывая тонкий прутик, которым он обычно наказывал свою общественную лошадь, консул Страбон осторожно огляделся по сторонам, потом резко повернулся к Бруту Дамасиппу.

— Устрой платформу поверх этого кострища, быстро, — приказал он легату.

За очень короткое время солдаты сорвали двери и балки с соседних домов, и Помпей Страбон получил свою платформу с ведущими на нее ступенями. На ней были помещены курульное кресло из слоновой кости и скамья для писаря.

— Иди за мной, — бросил Помпей Цицерону, поднимаясь по ступенькам и усаживаясь в свое курульное кресло. Консул так и не снял панциря и шлема, но теперь с его плеч вместо красного плаща командующего свисала пурпурная мантия.

Разложив восковые таблички на столике, стоявшем рядом с его скамьей, Цицерон склонился, держа одну из них на коленях и приготовив стилос для письма. Как он полагал, должен был состояться официальный процесс.

— Попликола, Рузон, Дамасипп, Гней Помпей Младший, присоединяйтесь ко мне, — распорядился консул со своей обычной резкостью.

Сердце Цицерона стало биться ровнее, страх его почти прошел, и он смог записать первые произнесенные слова. Очевидно, прежде чем открыть ворота, город принял некоторые меры предосторожности, потому что большое количество мечей, кольчуг, копий, кинжалов и других предметов, которые можно было счесть оружием, кучами лежали перед зданием городских собраний.

Магистраты были выведены вперед и поставлены перед импровизированным трибуналом. Помпей Страбон начал слушание дела, превратившееся в слушание его собственной речи:

— Вы все виновны в измене и убийстве. Вы не являетесь римскими гражданами и будете наказаны розгами и обезглавлены. Радуйтесь, что я не предал вас участи рабов и не приказал распять.

Каждый приговор приводился в исполнение тут же у подножия трибунала. Цицерон в ужасе сдерживал подкатывавшую к горлу тошноту. Он уткнулся взглядом в таблички, разложенные на коленях, и машинально чертил на воске каракули.

После того как с магистратами было покончено, консул Страбон вынес тот же приговор в отношении каждого горожанина мужского пола в возрасте от тринадцати до восьмидесяти лет, которого удалось разыскать его солдатам. Для экзекуции он назначил пятьдесят солдат на порку и еще пятьдесят — на отрубание голов. Другие легионеры были посланы разбирать кучу оружия возле здания городских собраний в поисках подходящих топоров, а пока исполнителям казни было приказано пользоваться своими мечами. Опытные солдаты так хорошо справлялись с обезглавливанием своих увечных и истощенных жертв, что даже отказались от топоров. Однако через час удалось разделаться только с тремя тысячами аскуланцев. Их головы были насажены на копья и помещены на стене, а тела свалены в кучу на краю площади.

— Поторопитесь, — приказал Помпей Страбон своим командирам и солдатам. — Я хочу, чтобы все было закончено сегодня — сегодня, а не через восемь дней! Поставьте двести человек на порку и двести — на обезглавливание. И шевелитесь, у вас не чувствуется ни сработанности, ни системы. Если вы не добьетесь четкой работы, то не справитесь.

— Может, лучше было бы заморить их голодом? — спросил сын консула, хладнокровно наблюдая за резней.

— Это было бы значительно проще. Но не по закону, — ответил ему отец.

Более пяти тысяч аскуланских мужчин погибли в этот день. Бойня осталась в памяти всех римлян, присутствовавших при этом, хотя в тот момент не раздалось ни одного возгласа неодобрения и впоследствии никто не сказал слова против. Площадь была буквально вымыта кровью; специфический запах ее — теплый, сладковатый, с привкусом железа, отвратительный — как туман, поднимался в пронизанном солнечными лучами горном воздухе.

На закате консул поднялся со своего курульного кресла.

— Всем назад, в лагерь, — скомандовал он лаконично. — С детьми и женщинами мы разберемся завтра. Здесь, внутри, охрана не нужна. Закройте только ворота и поставьте стражу снаружи.

Он не дал распоряжений об уборке тел с площади, так что все осталось в нетронутом виде.

Утром консул вернулся на свою трибуну, нисколько не тронутый зрелищем, которое перед ним предстало. Легионеры собрали оставшихся в живых вне периметра площади. Приговор консула был для всех один:

— Немедленно покинуть город! Взять можно только то, что на вас. Никакой еды, никаких денег, ни ценностей, ни вещей на память.

Два года осады сделали Аскул прискорбно бедным местом; денег осталось мало, ценностей еще меньше. Изгнанниц обыскали и ни одной из них не позволили зайти в свой дом. Женщин и детей просто выгнали из ворот, как стадо овец, и вывели сквозь ряды армии Помпея Страбона в местность, полностью обобранную занимавшими ее легионами. На мольбы о помощи плачущих старух и детей никто не обращал внимания. Солдаты Помпея Страбона видали добычу и получше. Красивые женщины достались командирам и центурионам, более или менее привлекательные — рядовым легионерам. А когда через день-два они наскучили, их — кто остался в живых — тоже выставили в опустошенные окрестности вслед за их матерями и детьми.

— Отсюда нечего взять в Рим для моего триумфа, — сожалел консул, когда все дела были завершены, и он мог встать со своего курульного кресла. — Отдайте все, что здесь есть, солдатам.

Цицерон вслед за своим командующим спустился с трибуны и, разинув рот, уставился на то, что представлялось ему величайшей бойней в мире. Он смотрел теперь на это, не испытывая ни тошноты, ни сострадания — вообще ничего. А вот его друг Помпей, которого Цицерон обожал, мог еще и беспечно откидывать назад желтую гриву своих волос и весело насвистывать сквозь зубы, выбирая дорогу между глубокими лужами застывшей крови. Его прекрасные голубые глаза не выражали ничего, кроме одобрения, когда они блуждали между горами обезглавленных трупов.

— Я попросил Попликолу оставить двух хорошеньких женщин для нас, контуберналов, — сообщил Помпей, уступая дорогу Цицерону, чтобы тот не забрел в лужу крови. — О, мы прекрасно проведем время! Ты уже когда-нибудь видел, как это делается? Если нет, то увидишь этой ночью!

Цицерон издал всхлипывающий вздох.

— Гней Помпей, я не безвольный человек, — ответил он героически, — но у меня нет ни силы духа, ни мужества для войны. А после того, что я увидел за последние два дня, меня не удивило бы даже, подсмотри я, как Парис занимается этим делом с Еленой! Что касается аскуланских женщин, то избавь меня от всего этого, пожалуйста! Я буду спать, как колода.

Помпей рассмеялся и положил руку на худые согбенные плечи своего друга.

— О, Марк Туллий, ты — самая засушенная весталка из всех, каких я встречал! — сказал он, все еще смеясь. — Враг есть враг! Можно ли чувствовать жалость к людям, которые не только изменили Риму, но убили римского претора и еще сотни римлян, разорвав их на части! В буквальном смысле! Однако спи себе, если тебе так хочется. Я постараюсь за двоих.

Они вышли с площади и по короткой широкой улице направились к главным воротам. И здесь было то же самое: ряд неподвижных тел с изорванными шеями и серыми, исклеванными вороньем лицами тянулся вдоль стен в обе стороны, насколько хватал глаз. Цицерон поперхнулся. Но он уже обладал достаточным опытом — ведь ему приходилось держать себя в руках, чтобы не опозориться на глазах консула Страбона. Поэтому и теперь Цицерон ловко избежал позора перед своим другом, который продолжал болтать:

— Здесь нет ничего, что можно было бы показать на триумфе, — говорил Помпей, — но я нашел превосходную сеть для ловли диких птиц. А отец дал мне несколько книг — произведения моего прадедушки Луцилия, которых никто из нас даже не видел. Мы думаем, что это работа местного переписчика, достаточно ценная и красивая.

— У них нет еды и теплой одежды, — молвил Цицерон.

— У кого?

— У женщин и детей, изгнанных из города.

— Надеюсь, что действительно нет.

— А что будет с тем ужасом внутри?

— Ты имеешь в виду трупы?

— Да, трупы. И кровь. И головы.

— Со временем они сгниют.

— И вызовут заразу?

— Заразу для кого? Когда мой отец запрет ворота навсегда, ни одного живого существа не останется внутри Аскула. Если кто-нибудь из женщин и детей проскользнет назад, когда мы уйдем, они не попадут внутрь. С Аскулом покончено. Никто не будет тут больше жить, — заявил Помпей.

— Я теперь понимаю, почему твоего отца называют Мясником, — сказал Цицерон, не заботясь о том, что его слова могут быть обидными.

Помпей же воспринял их как комплимент: некоторые его личные убеждения нельзя было даже поколебать, не то что изменить.

— Неплохое имечко, не так ли? — спросил он грубовато, боясь, что сила его любви к отцу уже переходит в слабость. Он прибавил шагу. — Прошу тебя, Марк Туллий, пошли быстрее. Я не хотел бы, чтобы другие cunni начали без меня, потому что именно я расстарался, чтобы нам дали женщин в первую очередь.

Цицерон ускорил шаг, но вскоре начал задыхаться.

— Гней Помпей, я должен кое-что сказать тебе.

— Да? — спросил Помпей, мысленно находясь уже в другом месте.

— Я подал рапорт о переводе в Капую, где при окончании этой войны мой талант будет более полезен. Я написал Квинту Лутацию и получил ответ. Он пишет, что был бы очень рад воспользоваться моими услугами. Или же Луций Корнелий Сулла…

Помпей остановился, с удивлением уставившись на Цицерона.

— Для чего ты хочешь это сделать? — спросил он.

— Штаб Гнея Помпея Страбона состоит из солдафонов, Гней Помпей. А я не солдафон. — Карие глаза Цицерона смотрели мягко и очень серьезно в лицо его озадаченного юного наставника, который не знал, смеяться ему или сердиться. — Пожалуйста, отпусти меня! Я навсегда останусь тебе благодарен, и никогда не забуду, как много ты для меня сделал. Ты же неглупый парень, Гней Помпей, и видишь, что штаб твоего отца — неподходящее место для меня.

Грозовые тучи рассеялись. Голубые глаза Помпея глядели весело.

— Поступай как знаешь, Марк Туллий! — сказал он и вздохнул. — Ты знаешь, я буду по тебе скучать.

Сулла прибыл в Рим в начале декабря, не имея понятия, когда будут проходить выборы. После смерти Азелиона в Риме не было городского претора, и люди говорили, что единственный консул прибудет, когда ему заблагорассудится, и ни минутой раньше. В обычных обстоятельствах это привело бы Суллу в отчаяние. Но в данном случае ни у кого не вызывало сомнений, кто станет новым старшим консулом. Сулла неожиданно сделался поистине знаменитым. Совершенно незнакомые люди здоровались с ним, как братья; женщины улыбались и искоса бросали завлекающие взгляды; толпа приветствовала его. И он был избран авгуром in absentia взамен умершего Азелиона. В Риме все твердо верили, что это он, Луций Корнелий Сулла, выиграл войну против италиков. Не Марий, не Гней Помпей Страбон. Сулла! Сулла! Сулла!

Сенат никак не мог решиться после смерти консула Катона формально назначить Суллу главнокомандующим на южном театре войны. Все, что сделал Луций Корнелий Сулла, он сделал в качестве легата умершего человека. Однако вскоре Сулла может быть избран новым старшим консулом, и тогда Сенат принужден будет дать ему любое командование, какое он запросит. Замешательство среди некоторых сенатских лидеров — таких, как Луций Марций Филипп, — вызванное тем, что они просмотрели этого легата, немало позабавило Суллу. Они явно считали его легковесной фигурой, неспособной творить чудеса. Но теперь Сулла превратился во всенародного героя.

Один из первых визитов в Риме Сулла нанес Гаю Марию; он застал его настолько поправившимся, что едва сумел скрыть изумление. Вместе со стариком был одиннадцатилетний Гай Юлий Цезарь Младший. Теперь он стал ростом почти что с Суллу, но явно еще не возмужал.

Столь же поразительным и умным — и во многих отношениях уже не ребенком — этот мальчик показал себя и во время последующих визитов Суллы к Аврелии. Гай Юлий присматривал за Марием уже в течение года и острым ухом звереныша вслушивался в каждое слово хозяина, улавливая все, не забывая ничего.

Сулла узнал от Мария о том, насколько близок к гибели был Марий-младший, все еще сражавшийся вместе с Цинной и Корнутом против марсов. Сулла также узнал о смертельной опасности, которой подвергся юный Цезарь. А тот на протяжении всего рассказа сидел, улыбаясь и глядя в пространство. Присутствие Луция Декумия в этой части эпизода встревожило и удивило Суллу. Это не было похоже на Гая Мария! Что происходит с миром, если Гай Марий опустился до того, чтобы нанимать профессионального убийцу? Столь явной, очевидной случайностью была смерть Публия Клавдия Пульхра, что Сулла понял: это отнюдь не несчастный случай. Только как это все было проделано? Возможно ли на самом деле, чтобы ребенок рисковал своей жизнью, сталкивая Публия Клавдия Пульхра с утеса? Нет! Даже сам Сулла не обладал такой уверенностью, если речь шла об убийстве.

Обратив свой беспокойный взор на мальчика, в то время как Марий продолжал болтать (ясно было, что сам-то он верит в то, что вмешательство Луция Декумия не понадобилось), Сулла сосредоточился, намереваясь нагнать страх на юного Цезаря. Но мальчик, ощутив эти невидимые лучи, смотрел поверх головы Суллы, и в глазах его не было и следа страха. Ни малейшей тревоги! Правда, он теперь не улыбался. Юный Цезарь поглядывал на Суллу с трезвым и проницательным интересом. «Он знает, кто я такой! — подумал Сулла. — Но и про тебя, юный Цезарь, я тоже знаю, кто ты такой! И спасите великие боги Рим от нас обоих!»

Благородный человек, Гай Марий не испытал ничего, кроме радости, услышав о победе Суллы. Даже награждение венком из трав, единственной военной наградой, которая ускользнула от Гая Мария, старый полководец приветствовал без зависти или обиды.

— Что ты теперь скажешь о полководцах обучаемой разновидности? — спросил Сулла вызывающе.

— Я скажу, Луций Корнелий, что был неправ. О, не по поводу обучаемых полководцев! Нет, я был неправ, говоря, что у тебя нет врожденной военной жилки. Она у тебя есть, есть. Послать Гая Коскония морем в Апулию — это было вдохновение, и твоя операция была проведена так, как не смог бы провести ее ни один — даже прекрасно обученный! — человек, если он не прирожденный полководец, не военный до мозга костей.

Этот ответ должен был бы сделать Луция Корнелия Суллу абсолютно счастливым и полностью отомщенным. Но этого не произошло. Потому что Сулла понимал: Марий по-прежнему считает себя лучшим полководцем в мире и убежден, что подчинил бы Южную Италию быстрее, чем любой другой. «Что же я должен сделать, чтобы убедить этого старого упрямого осла, что он имеет дело с равным себе?» — кричал про себя Сулла, внешне не выдавая своих чувств. Он ощущал, как шевелятся его волосы, и смотрел на юного Цезаря, читая в его глазах понимание своего невысказанного вопроса.

— О чем ты думаешь, юный Цезарь? — спросил Сулла.

— Я восхищен, Луций Корнелий.

— Простоватый ответ.

— Зато искренний.

— Пойдем, молодой человек, я провожу тебя домой.

Сначала они шли молча: Сулла — в совершенно белой кандидатской тоге, мальчик — в детской тоге с пурпурной каймой, с амулетом на ремешке, надетым на шею для предохранения от зла. Сначала Сулла думал, что все кивки и улыбки встречных предназначены ему — ведь он сделался столь знаменитым, — пока вдруг не осознал, что многие из этих приветствий на самом деле относятся к мальчику.

— Откуда здесь все знают тебя, юный Цезарь?

— Это лишь отражение чужой славы, Луций Корнелий. Я ведь повсюду хожу с Гаем Марием, ты знаешь. Здесь, вблизи Форума, я — просто мальчик Гая Мария. Но как только мы войдем в Субуру, там люди знают именно меня.

— Твой отец дома?

— Нет, он все еще под Аскулом вместе с Публием Сульпицием и Гаем Бебием, — ответил мальчик.

— Теперь он скоро будет дома. Эта армия уже выступила в обратный путь.

— Да, я думаю, скоро.

— С радостью ждешь встречи с отцом?

— Конечно, — просто ответил юный Цезарь.

— Ты помнишь своего двоюродного брата, моего сына?

Лицо мальчика осветилось; теперь энтузиазм был неподдельным:

— Как я могу забыть его? Он был такой милый! Когда он умер, я написал о нем стихотворение.

— Что ты говоришь! Ты можешь прочитать его мне?

Цезарь покачал головой:

— Мне было нехорошо в те дни, и я не стану читать стихи, если ты не возражаешь. Когда-нибудь я напишу о нем получше и тогда сделаю копию для тебя.

Глупо было бередить старую рану, Сулла находил это неудобным в беседе с одиннадцатилетним мальчиком. Он замолчал, сдерживая слезы.

Аврелия, как всегда, была за своим рабочим столом — занималась делами, но сразу же вышла, как только ее управляющий Евтихий доложил госпоже, кто привел ее сына домой. Когда Аврелия и Сулла расположились в комнате для приема гостей, юный Цезарь остался с ними, внимательно приглядываясь к матери. «Что ему еще втемяшилось?» — подумал Сулла, раздраженный тем, что присутствие мальчика не позволяло ему спросить Аврелию о важных для него вещах. К счастью, она заметила недовольство гостя и скоро отослала сына, который покинул их с неохотой.

— Что это с ним? — спросил Сулла.

— Подозреваю, Гай Марий сказал что-нибудь такое, чтобы вызвать у Гая Юлия ошибочную мысль по поводу моей дружбы с тобой, Луций Корнелий, — спокойно отозвалась Аврелия.

— О боги! Вот старый негодяй! Как он смел!

Прекрасная Аврелия весело рассмеялась:

— Время, когда меня могли беспокоить подобные пустяки, прошло, — ответила она. — Я знаю наверняка: когда мой дядя Публий Рутилий написал Гаю Марию из Малой Азии и сообщил, что его племянница развелась со своим мужем после рождения рыжеволосого сына, Юлия и Гай Марий пришли к заключению, что эта племянница — я, а ребенок рожден от тебя.

Теперь уже рассмеялся Сулла:

— Неужели они так мало тебя знают? Твои укрепления преодолеть труднее, чем стены Нолы.

— Это верно. И ты сам имел случай убедиться.

— Я мужчина, такой же, как всякий другой.

— Не скажи. Тебе бы следовало привязать пучок сена к этому рогу.

Подслушивая из своего укромного места над фальшивым подвесным потолком кабинета, юный Цезарь испытал огромное облегчение: его мать, несмотря ни на что, была добродетельной женщиной. Но затем эта мысль была изгнана из его сознания другой, с которой труднее было справиться: почему она никогда не показывала ему этой стороны своей жизни? Она сидела там, смеясь, отдыхая, увлеченная игривым поддразниванием, — юный Цезарь был уже достаточно взрослым, чтобы понимать подобные вещи. И матери нравится этот отталкивающий человек! Она говорит ему такие вещи! Они свидетельствуют о старой и прочной дружбе. Возможно, она и не была любовницей Суллы, но между ними определенно существовала тесная связь, которой не было между нею и ее мужем, его отцом. Раздраженно смахивая слезы, юный Цезарь лежал вытянувшись в своем укрытии. Ему с трудом удавалось сохранять беспристрастность. «Забудь, что это твоя мать, Гай Юлий Цезарь Младший! Забудь о том отвращении, которое у тебя вызывает ее друг Сулла! Слушай их и учись».

— Ты очень скоро будешь консулом, — говорила Аврелия.

— В пятьдесят два года. Позже, чем Гай Марий.

— И уже стал дедушкой! Ты видел малышку?

— О, прошу тебя, Аврелия! Рано или поздно я, наверное, возьму Элию под ручку, пойду в дом Квинта Помпея, поприсутствую там на обеде и пощекочу ребенка под подбородком. Но почему меня должно интересовать рождение дочери у моей дочери до такой степени, чтобы кидаться поглядеть на эту малявку?

— Маленькая Помпея совершенная красавица.

— Тогда она может вызвать такие же ужасные бедствия, как Елена Троянская!

— Не говори так. Я всегда считала, что бедная Елена прожила в высшей степени несчастную жизнь. Движимое имущество. Игрушка для постели, — решительно заявила Аврелия.

— Женщины и есть движимое имущество, — улыбнулся Сулла.

— Я — нет! У меня есть своя собственность и свои дела.

Сулла сменил тон:

— Осада Аскула окончена. На днях Гай Юлий прибудет домой. И что тогда будут значить эти храбрые речи?

— Не надо, Луций Корнелий! Хотя я его очень люблю, я с ужасом жду момента, когда он войдет в дверь. Мой супруг отыщет упущения во всем, начиная с детей и кончая моей ролью хозяйки. А я буду отчаянно пытаться угодить ему — до тех пор, пока он не отдаст какое-нибудь распоряжение, которое я не смогу поддержать!

— И тогда, моя бедная Аврелия, ты скажешь ему, что он неправ, и начнутся неприятности, — мягко проговорил Сулла.

— А ты женился бы на мне? — свирепо спросила она.

— Только если бы ты была последней женщиной, оставшейся в живых, Аврелия.

— Однако Гай Юлий женился на мне.

— Ну, этого я никак не пойму.

— О, прекрати, ты становишься дерзким! — остановила она его.

— Тогда переменим тему, — предложил Сулла и отклонился назад, опершись на обе руки. — Как поживает вдова Скавра?

Ее фиолетовые глаза блеснули:

— Ecastor! Все еще интересуешься?

— Определенно.

— Полагаю, она находится под опекой относительно молодого человека — брата Ливия Друза, Мамерка Эмилия Лепида Ливиана.

— Я знаю его. Он помогает Квинту Лутацию в Капуе, а до того сражался в Геркулануме вместе с Титом Дидием; он пошел в Луканию с братьями Габиниями. Мамерк — из крепких парней, из тех, кого все считают солью земли. — Сулла сел, неожиданно став похожим на кота, завидевшего жертву. — Так вот откуда дует ветер? И что же, она собирается замуж за Лепида Ливиана?

— Сомневаюсь! — рассмеялась Аврелия. — Мамерк женат на довольно противной женщине, которая постоянно держит его под контролем. Это Клавдия, сестра Аппия Клавдия Пульхра. Знаешь, его жена заставила Луция Юлия вымыть храм Юноны Соспиты, не снимая тоги. Она умерла от родов двумя месяцами позже.

— Она двоюродная сестра моей Далматики, эта умершая Балеарика, как мне кажется, — сказал Сулла с усмешкой.

— Ей все тут двоюродные сестры, — заметила Аврелия.

Сулла приободрился:

— Как ты думаешь, моя Далматика могла бы теперь мною заинтересоваться?

— Не имею понятия! — покачала головой Аврелия. — Говорю тебе это честно, Луций Корнелий. Я не поддерживаю связей с женщинами моего круга — кроме тех, которые входят непосредственно в нашу семью.

— Тогда, может быть, ты ближе познакомишься с ней, когда вернется твой супруг. У тебя определенно будет тогда больше свободного времени, — лукаво сказал Сулла.

— Довольно, Луций Корнелий! Отправляйся-ка ты домой. Они вместе пошли к дверям.

Как только их фигуры исчезли из поля зрения смотрового глазка юного Цезаря, он спустился с потолка и ушел.

— Ты будешь добиваться Далматики для меня? — спросил Сулла, когда хозяйка открыла ему дверь на улицу.

— Нет, не буду, — ответила Аврелия. — Если уж ты так в ней заинтересован, добивайся ее сам. Хотя могу сказать тебе, что развод с Элией сделает тебя весьма непопулярным человеком.

— Я и раньше был непопулярен. Vale.

Выборы по трибам проходили в отсутствие консула, поэтому Сенат возложил обязанности наблюдателя на Метелла Пия Поросенка, который был претором и прибыл в Рим вместе с Суллой.

То, что народные трибуны намеревались составить консервативную группу, было ясно по тому, что первым прошел не кто иной, как Публий Сульпиций Руф, а Публий Антистий — сразу же за ним. Публий Сульпиций постарался избавиться от опеки Помпея Страбона. Приобретя превосходную репутацию на поле боя в качестве командующего в действиях против пиценов, Сульпиций желал теперь приобрести и политическую репутацию. В ораторских и судебных кругах он был широко известен, еще в юности сделав блестящую карьеру на Форуме. Будучи одним из самых многообещающих ораторов среди молодежи, он, как и покойный Красс Оратор, предпочитал малоазийский стиль речей. Он был столь же грациозно расчетлив в жестах, сколь изыскан в голосовых, стилистических и риторических приемах. Наиболее знаменитым его делом было обвинение Гая Норбана в незаконном осуждении консула Цепиона, известного в связи с золотом Толозы; то, что он это дело проиграл, в конце концов не повредило его репутации. Большой друг Марка Ливия Друза, хотя и не поддерживавший его идею предоставления гражданства италикам, после смерти Друза он сблизился с Квинтом Помпеем Руфом, напарником Суллы на предстоящих консульских выборах. То, что он теперь стал председателем коллегии народных трибунов, не сулило ничего хорошего любителям кривляния в демагогическом стиле.

И в самом деле, похоже было, что ни один из десяти избранных трибунов не принадлежал к числу демагогов и что за выборами коллегии не последует потока противоречивых законов. Наиболее многообещающим было введение Квинта Цецилия Метелла Целера в должность плебейского эдила; он был очень богат, и ходили слухи, что он собирается устроить для утомленного войной города чудесные игры.

Под председательством Поросенка центурии вновь собрались на Марсовом поле, чтобы выслушать представляемых кандидатов в консулы и преторы. Когда Сулла и Квинт Помпей Руф совместно выдвинули свои кандидатуры, возгласы одобрения были просто оглушительными. Но когда Гай Юлий Цезарь Страбон объявил о своем намерении принять участие в качестве кандидата на консульскую должность, ответом стало полное молчание.

— Ты не можешь! — крикнул Метелл Пий, задыхаясь. — Ты еще не был претором!

— Я утверждаю, что на этих таблицах не написано ничего запрещающего человеку добиваться консульской должности, если он не побывал в должности претора, — сказал Цезарь Страбон и достал свиток такой длины, что присутствующие охнули. — Здесь у меня трактат, который я прочту с начала и до конца, чтобы доказать, что мое заявление неоспоримо.

— Убирайся отсюда и не мешай нам, Гай Юлий Страбон! — выкрикнул из собравшейся перед кандидатским помостом толпы новый народный трибун Сульпиций. — Я налагаю вето! Ты не можешь участвовать в этих выборах.

— О, подойди, Публий Сульпиций! Давай попробуем обратиться к закону, прежде чем обращаться к народу! — прокричал Цезарь Страбон.

— Я налагаю вето на твою кандидатуру, Гай Юлий Страбон. Сойди оттуда и присоединись к равным тебе, — потребовал Сульпиций.

— Тогда я выдвигаю свою кандидатуру в преторы!

— Не на этот год, — сказал Сульпиций. — Я отклоняю ее также.

Младший брат Квинта Лутация Катула Цезаря и Луция Юлия Цезаря порой бывал злобен, и его характер доставлял ему неприятности, но на этот раз Цезарь Страбон только пожал плечами, усмехнулся и, почти довольный, спустился вниз, встав рядом с Сульпицием.

— Глупец! Зачем ты это сделал? — спросил Сульпиций.

— У меня получилось бы, если бы здесь не было тебя.

— Раньше я убил бы тебя, — произнес рядом чей-то голос.

Цезарь Страбон повернулся и, увидев, что голос принадлежит молодому человеку по имени Гай Флавий Фимбрия, фыркнул:

— Убери свою башку! Ты не можешь убить и мухи, жадный до денег кретин!

— Нет, нет! — тут же вмешался Сульпиций, становясь между ними. — Уходи, Гай Флавий! Уходи! Не мешай управлять Римом тем, кто старше и лучше тебя.

Цезарь Страбон рассмеялся, Фимбрия ускользнул прочь.

— Неприятный тип. Он молод, и от него можно ожидать чего угодно, — сказал Сульпиций. — Он никогда не забудет, что ты обвинял Вария.

— Я этому не удивляюсь, — ответил Цезарь Страбон. — Когда Варий умер, он потерял свой единственный источник средств к существованию.

Больше неожиданностей не было, и, как только все консульские и преторские кандидатуры были названы, все разошлись по домам и набрались терпения, чтобы дождаться прибытия консула Гнея Помпея Страбона.

Он не возвращался в Рим почти до самого конца декабря, а потом настоял на праздновании своего триумфа до проведения всех выборов. То, что Помпей откладывал свое появление в Риме, было следствием блестящей идеи, которая пришла ему в голову после захвата Аскула. Его триумфальный парад (а консул, конечно, собирался праздновать триумф!) оказался бы слишком бедным: ни достойных показа трофеев, ни сказочных колесниц, ни платформ, представляющих страны и народы, незнакомые обитателям Рима. Вот по этому-то поводу у Помпея Мясника и возникла блестящая идея. Он представит на своем параде тысячи италийских детей мужского пола! Его войска обшарили местность и к нужному времени собрали несколько тысяч италийских мальчиков в возрасте от четырех до двенадцати лет. Так что когда консул Помпей ехал на своей триумфальной колеснице по улицам Рима предписанным путем, ему предшествовал целый легион еле волочащих ноги мальчишек. Зрелище было ужасным — хотя бы потому, что как нельзя более живописно изображало, какое огромное число италийских мужчин погибло благодаря неутомимой деятельности Помпея Страбона.

Курульные выборы были проведены всего за три дня до Нового года. Луций Корнелий Сулла был избран старшим консулом вместе со своим младшим коллегой Квинтом Помпеем Руфом. Двое рыжих, представители противоположных концов римского аристократического спектра. Рим ожидал от вновь избранных консулов значительных перемен к лучшему и надеялся, что ущерб, нанесенный войной, будет возмещен хотя бы отчасти.

Это был год шести преторов, что означало продление полномочий большинства наместников заморских провинций: Гай Сентий и его легат Квинт Бруттий Сурра оставались в Македонии; Публий Сервилий Ватия и его легаты Гай Целий и Квинт Серторий — в Галлии; Гай Кассий — в провинции Азия; Квинт Оппий — в Киликии; Гай Валерий Флакк — в Испании; новый претор Гай Норбан направился в Сицилию, а другой новый претор, Публий Секстилий, — в Африку. Городским претором был избран престарелый Марк Юний Брут. У него имелся взрослый сын, уже допущенный в Сенат, но старик сам выдвинул себя кандидатом в преторы, несмотря на плохое здоровье, потому что, как он сказал, Риму нужны на гражданской службе достойные люди, а сейчас многие достойные люди находятся на войне. Претором по делам иностранцев стал плебей Сервилий из семьи Авгуров.

Рассвет дня Нового года выдался ярким и голубым, и предзнаменования ночного бдения оказались благоприятными. Это и неудивительно — после двух лет ужаса и страха! Весь Рим решил выйти посмотреть на инаугурацию новых консулов. Всем было ясно, что полная победа над италиками уже близка, и многие надеялись, что новые консулы найдут теперь время заняться ужасающими финансовыми проблемами города.

Вернувшись после ночных церемоний к себе домой, Луций Корнелий Сулла надел тогу с пурпурной каймой и сам водрузил на голову свой венец из трав. Он вышел, чтобы насладиться новизной прогулки позади двенадцати ликторов; они несли на плече фасции, ритуально перевязанные красными кожаными ремешками. Впереди шагали всадники, которые были выбраны скорее в качестве почетного эскорта, нежели в качестве его коллег, а позади следовали сенаторы — в том числе и дорогой друг Поросенок.

«Это мой день, — сказал себе Сулла, когда огромная толпа разом вздохнула, а затем разразилась криками одобрения при виде венца из трав. — Впервые в жизни у меня нет соперников. И нет никого, кто был бы мне равен. Я — старший консул, я выиграл войну против италиков, на голове у меня венец из трав. Я более велик, чем царь».

Две процессии, начавшиеся у домов новых консулов, соединились у подножия Палатинского кливуса, там, где стояли старые Мугонские ворота — память о тех днях, когда Ромул окружил стеной Палатин. Отсюда шесть тысяч человек торжественным шагом прошли через Велию и вниз по Священному кливусу на нижний конец Форума. Большинство были всадники с узкой полосой — angustus clavus — на туниках. Они следовали за поредевшим Сенатом позади консулов и их ликторов. Отовсюду раздавались крики зрителей; люди выглядывали из всех окон домов на Форуме, откуда открывался хороший обзор; ими был занят каждый пролет лестниц, ведущих на Палатин; жители Рима усыпали все колоннады, ступени храмов, крыши таверн и лавок на Новой улице, лоджии больших домов на Палатине и Капитолии, обращенные к Форуму. Повсюду теснился народ, приветствующий человека в венце из трав.

Сулла ступал с царственным достоинством, которым ранее не обладал, отвечая на всенародное поклонение лишь легким кивком головы. Улыбка не показывалась на его губах, а в глазах — ни ликования, ни самодовольства. Это была осуществившаяся мечта, это был его день. Его зачаровывало то, что он способен был различать в толпе отдельных людей: красивую женщину, старика, ребенка, примостившегося на чьих-то плечах, каких-то чужеземцев… и Метробия. Сулла чуть не остановился, лишь усилием воли заставив себя двигаться дальше. Метробий — это всего лишь фигура в толпе. Лояльная и благоразумная, как и все. Никакого знака особого внимания не появилось на его смуглом красивом лице, разве что в глазах, хотя никто, кроме Суллы, не смог бы этого заметить. Печальные глаза. Но Метробий уже исчез. Остался в прошлом.

Всадники достигли места, окаймляющего колодец комиции, и повернули налево, чтобы пройти между храмом Сатурна и сводчатой аркадой. Здесь они остановились, повернулись в сторону Аргилета и принялись выкрикивать приветствия еще громче, чем возглашали их в честь Суллы. Он слышал эти крики, но не мог разглядеть, кто отбирает у него толпу. Он чувствовал, как пот стекает у него между лопаток. Со всех крыш и ступеней зрители повернулись в ту сторону, людские крики нарастали, воздетые руки колыхались, как водоросли во время сильной волны.

Никогда Сулла не прилагал столь больших усилий, как то, что он сделал над собой в эти мгновения, — ничто не изменилось в выражении его лица, не умалились царственные наклоны его головы, ни проблеска чувств не появилось в его глазах. Процессия снова пришла в движение; через Нижний Форум Сулла прошествовал вслед за своими ликторами. Он не изволил даже повернуть головы, чтобы разглядеть, кто ждет его у подножия Аргилета, кто похитил у него толпу и кто крадет его день! Его день!

Он был там — Гай Марий. В сопровождении мальчика. Одетый в toga praetexta. Ожидающий момента, чтобы присоединиться к группе курульных сенаторов, которые следовали непосредственно за Суллой и Помпеем Руфом. Снова вернувшийся к деятельности, Гай Марий явился, чтобы участвовать в инаугурации новых консулов, а после — в заседании Сената в храме Юпитера Наилучшего Величайшего на вершине Капитолия и в празднестве в том же храме. Гай Марий. Гай Марий — военный гений. Гай Марий — герой.

Когда Сулла поравнялся с ним, Гай Марий поклонился. Всем телом ощущая неистовую ярость — ведь он не должен был позволять себе замечать ни одного человека, даже Гая Мария! — Сулла повернулся и ответил на поклон. При этом восхищение толпы дошло до чудовищной истерии, люди орали и визжали, лица их были мокры от слез. Затем Сулла свернул влево, чтобы миновать храм Сатурна и подняться на Капитолийский холм. Гай Марий занял свое место среди людей в тогах с пурпурной каймой вместе с мальчиком. Он настолько поправился, что почти не волочил свою левую ногу и мог левой рукой поддерживать тяжелые складки тоги. Народ воочию убедился, что Гай Марий больше не парализован. Старый полководец мог позволить себе с полнейшим равнодушием относиться к своей постоянной теперь гримасе, к улыбке, которая оставалась на его лице, когда он не улыбался.

«За это я уничтожу тебя, Гай Марий, — думал Сулла. — Ты же знал, что это мой день! Но ты не смог удержаться и не показать мне, что Рим все еще твой. Что я, патриций Корнелий, — пылинка перед тобой, италийским деревенщиной. Что я не пользуюсь любовью народа. Что я никогда не достигну твоих высот. Хорошо, может быть, это и на самом деле так. Но я уничтожу тебя. Ты не устоял перед искушением продемонстрировать мне все это в мой день. Если бы ты решил вернуться к общественной жизни завтра, или послезавтра, или в любой другой день, остаток твоей жизни сильно отличался бы от той агонии, в которую я ее превращу. Потому что я уничтожу тебя. Не ядом. Не кинжалом. Я сделаю так, что твои наследники не смогут даже выставить твое imago на семейной похоронной процессии. Я испорчу твою репутацию на вечные времена».

Однако он прошел и окончился, этот ужасный день. С видом удовлетворенным и гордым стоял новый старший консул в храме Юпитера, и на его лице застыла та же бездумная улыбка, что у статуи Великого Бога. Он призвал сенаторов воздать Гаю Марию честь — словно большинство из них никогда не питало к нему ненависти. И тогда Сулла вдруг понял, что сегодняшний поступок Мария был совершен без всякой задней мысли. Гай Марий не осознавал, что он делает. Ему не приходило в голову, что он может украсть этот день у Суллы. Он просто подумал, что этот день превосходно подходит для его возвращения в Сенат. Однако это обстоятельство не могло смягчить гнева Суллы и отменить его обет уничтожить этого ужасного старика. Наоборот, искренняя бездумность поступка Мария показалась Сулле еще более нестерпимой, чем рассчитанное оскорбление. Похоже, в сознании Мария Сулла значил так мало, что воспринимался им лишь как часть фона той декорации, где действует только один великий человек — Гай Марий. И за это Гай Марий должен будет заплатить сполна.

— К-к-как он посмел! — прошептал Метелл Пий Сулле, когда собрание окончилось и общественные рабы начали готовиться к пиру. — Он сд-д-д-д-делал это сознательно?

— О да, он сделал это нарочно, — солгал Сулла.

— И ты с-с-собираешься простить ему все? — спросил, чуть не плача, Метелл Пий.

— Успокойся, Поросенок, ты сильно заикаешься, — молвил Сулла, нарочно воспользовавшись мерзким прозвищем. Однако при этом он говорил таким тоном, который не показался Метеллу Пию обидным. — Я не позволил этим дуракам увидеть мои чувства. Пусть они — и он тоже! — воображают, будто я от чистого сердца одобряю все это. Я — консул, Поросенок! Консул! А он — нет. Он — всего лишь старый больной человек, пытающийся снова уцепиться за власть, которой ему больше не видать. Никогда.

— Квинт Лутаций сильно разозлился, — сказал Метелл Пий, мучительно сражаясь со своим заиканием. — Ты его видел? Он уже дал понять это Марию, но старый лицемер сделал вид, что ничего подобного в виду не имел — можешь в это поверить?

— Я не заметил, — ответил Сулла, глядя в ту сторону, где Катул Цезарь горячо втолковывал что-то своему брату-цензору и Квинту Муцию Сцеволе, который слушал с несчастным видом. Сулла усмехнулся: — Если он говорит оскорбительные вещи про Гая Мария, то в лице Квинта Муция выбрал неподходящего слушателя.

— Почему? — удивился Поросенок.

Любопытство возобладало над возмущением и негодованием.

— Тут намечается брачный союз. Квинт Муций отдает свою дочь за молодого Мария, как только она достигнет необходимого возраста.

— О боги! Он мог бы выбрать и получше!

— В самом деле? — Сулла поднял одну бровь. — Дорогой мой Поросенок, подумай обо всех этих деньгах!

Отправляясь домой, Сулла отклонил всех провожатых, кроме Катула Цезаря и Метелла Пия, и хотя к дому Луция Корнелия они приблизились втроем, Сулла вошел внутрь один под прощальные возгласы своего эскорта. Дома было тихо, жена где-то таилась. Последнее обстоятельство чрезвычайно обрадовало Суллу, так как он вдруг понял, что не смог бы сейчас столкнуться лицом к лицу с этой преувеличенной любезностью, не убив ее. Поспешив в кабинет, Сулла запер за собой дверь, опустил шторы на закрытом окне, выходящем в колоннаду. Тога упала на пол к его ногам, словно куча белой глины, и он безразлично оттолкнул ее в сторону. Теперь лицо его открыто выражало то, что он чувствовал.

Сулла подошел к длинному пристенному столу, на котором стояли шесть миниатюрных храмов. Эти реликвии сохранялись в превосходном состоянии, краски на них были свежи и ярки, блестела богатая позолота. Пять из них, принадлежавшие его предкам, Сулла велел привести в порядок сразу же, как только стал сенатором. В шестом находилось его собственное подобие, всего лишь день назад доставленное из мастерской Магия на Велабре.

Задвижка была хитроумно спрятана за антаблементом переднего ряда колонн маленького храма. Когда Сулла отодвинул ее, колонны разошлись посередине, как половинки двери, и внутри он увидел себя — лицо в натуральную величину и нижнюю челюсть, присоединенную к передней части шеи; позади ушей находились завязки, которые удерживали маску при надевании и прятались под париком.

Сделанное из пчелиного воска, imago было исполнено блестяще: цвет кожи был белоснежным, как у живого Суллы; брови и ресницы — темного цвета, в который он красил их по таким случаям, как заседания Сената или обеденные приемы. Красиво очерченные губы были слегка приоткрыты, потому что Сулла всегда дышал ртом, и глаза маски выглядели точной копией его жутких глаз. Однако при ближайшем рассмотрении зрачки оказывались отверстиями, через которые актер, надевший маску, мог видеть достаточно хорошо, чтобы передвигаться при помощи провожатого. Только в отношении парика Магий из Велабра не смог достичь полного подобия, потому что нигде не нашел волос точного оттенка. В Риме имелось предостаточно изготовителей париков, и фальшивые волосы, светлые или рыжие, были наиболее популярны. Первоначальными обладателями этих волос являлись варвары галльских или германских кровей — работорговцы или хозяева, нуждающиеся в деньгах, принуждали их поделиться своими гривами с местными модниками. Те волосы, что смог достать Магий, были определенно более рыжими, чем золотая шевелюра Суллы, но пышность и фасон прически — превосходны.

Сулла долго смотрел на свое изображение, не в силах очнуться от наваждения. Вот как, оказывается, он выглядит в глазах других людей. Самое безупречное серебряное зеркало не шло ни в какое сравнение с этим imago. «Я закажу скульпторам Магия несколько портретных бюстов и статую в полный рост в доспехах», — решил он. То, как он выглядит в глазах других людей, вполне удовлетворяло Суллу.

Наконец мысли Суллы вернулись к вероломству Мария, и взгляд его принял отвлеченное выражение. Затем он чуть вздрогнул и указательными пальцами зацепился за два рога на передней стороне пола храма. Восковая голова Луция Корнелия Суллы скользнула вперед, выехала на подвижном полу наружу — и вот уже маску вместе с париком можно снять с основы, которая представляла собой глиняный слепок с лица Суллы. Закрепленная на рельефе, повторяющем те же черты, защищенная от лучей солнца и пыли в своем темном, душном доме-храме, маска могла сохраняться из поколения в поколение.

Сулла снял венец из трав и водрузил его на парик своего изображения. Даже в тот день, когда эти побеги только-только вырвали из почвы Нолы, они уже были побуревшими и испачканными, потому что взяты на поле боя, где их мяли, давили, втаптывали в землю. И пальцы, что свили их в кольцо, не были умелыми и изящными пальчиками цветочницы, они принадлежали центуриону, primus pilus Марку Канулею, более привычному к сельским работам, нежели к изящному рукоделию. Теперь, семь месяцев спустя, венец высох и превратился в спутанную косицу, из которой торчали похожие на волосы корни, а листья сморщились. «Но ты еще крепок, мой прекрасный венец из трав, — подумал Сулла, поправляя его на парике, чтобы он обрамлял лицо и волосы должным образом, отодвинутый от бровей, как женская тиара. — Да, ты крепок. Ты сделан из италийской травы и сплетен римским солдатом. Ты выдержишь. Так же, как выдержу и я. И вместе мы уничтожим Гая Мария».

Сенат, созванный Суллой, собрался на следующий день после того, как новые консулы были введены в должность. Новый принцепс Сената был назначен наконец во время новогодних церемоний. Им стал Луций Валерий Флакк, подставное лицо Мария. Он был младшим консулом в тот примечательный год, когда Марий сделался консулом в шестой раз, получил первый апоплексический удар и оказался бессилен противостоять бешеной ярости Сатурнина. Не особенно популярное назначение. Однако назначение главы Сената в принципе требовало соблюдения стольких предписаний, прецедентов и правил, что подходящим кандидатом оказался один только Луций Валерий Флакк. Он был патриций, глава своей группы сенаторов, консуляр, цензор и занимал должность interrex (сенатора, заменяющего консула на короткий срок) большее количество раз, чем любой другой сенатор-патриций. Никто не питал на его счет никаких иллюзий и уж конечно не думал, что он в состоянии заменить Марка Эмилия Скавра, столь изящного, столь внушительного и бесстрашного. Не питал подобных иллюзий и сам Флакк.

Прежде чем собрание было официально открыто, новый принцепс Сената подошел к Сулле и принялся болтать о проблемах в Малой Азии, но представления его были настолько смутны и речи так невразумительны, что Луций Корнелий твердо отстранил его от себя и сказал, что ему нужно проверить предзнаменования. Будучи теперь авгуром, Сулла возглавлял церемонии вместе с великим понтификом Агенобарбом. «И остальные здесь не лучше этого типа», — подумал Сулла, вздохнув; Сенат действительно пребывал в плачевном состоянии.

С момента прибытия Суллы в Рим далеко не все его свободное время было занято такими пустяками, как визиты к друзьям, позирование Магию из Велабра, досужие разговоры, надоедливая жена и Гай Марий. Зная о том, что может стать консулом, Сулла проводил большую часть времени в беседах с теми из всадников, которых он уважал или считал наиболее способными, с сенаторами, которые оставались в Риме все то время, пока шла война (такими, как новый городской претор Марк Юний Брут), и с такими людьми, как Луций Декумий, член четвертого класса и смотритель коллегии перекрестка.

Теперь новый старший консул поднялся на ноги и начал демонстрировать палате, что он, Луций Корнелий Сулла, — лидер, не терпящий неповиновения.

— Принцепс Сената, отцы-основатели! Я не оратор, — начал он, стоя совершенно неподвижно перед своим курульным креслом, — поэтому не ожидайте от меня красивых речей. То, что вы услышите, будет просто изложением фактов, за которыми последует перечисление мер, с помощью которых я намерен поправить наши дела. Вы можете обсуждать эти меры — если чувствуете, что должны это сделать, — но я обязан напомнить вам, что война еще не вполне закончилась. Поэтому я не хочу проводить в Риме больше времени, чем это необходимо. Я также предупреждаю, что буду жестко поступать с теми членами этого высокого собрания, которые попытаются мешать мне из тщеславных или своекорыстных побуждений. Мы находимся не в таком положении, чтобы терпеть кривляние, подобное тому, что демонстрировал тут Луций Марций Филипп в дни, предшествовавшие смерти Марка Ливия Друза… Полагаю, ты меня слышишь, Луций Марций?

— Мои уши открыты на всю их ширину, Луций Корнелий, — протяжно произнес Филипп.

Очень немногие люди могли заткнуть Филиппа одной-двумя хорошо подобранными фразами; Луций Корнелий Сулла сделал это одним взглядом. Как только раздалось хихиканье, его бледные глаза пробежали по рядам, отыскивая виновников. Ожидание перебранки было задавлено в зародыше, смех резко оборвался, и все сочли разумным податься вперед с видом огромной заинтересованности.

— Никто из нас не может сказать, что ему неизвестно, сколь затруднительно положение финансовых дел в Риме — как общественных, так и частных. Городские квесторы сообщили мне, что казна пуста, и казначейский трибун дал мне цифры, показывающие долг Рима различным предприятиям и отдельным лицам в Италийской Галлии. Сумма эта достигает трех тысяч серебряных талантов и возрастает с каждым днем по двум причинам: во-первых, потому что Рим вынужден постоянно делать закупки у этих лиц и предприятий; во-вторых, потому что основные суммы остаются неуплаченными, и мы не всегда в состоянии выплатить проценты. Те, кто дают деньги частным лицам в долг, не могут собрать даже долги по процентам или долги по процентам на неуплаченные проценты. А те, кто заняли деньги, находятся в еще худшем состоянии.

Глаза Суллы задумчиво остановились на Помпее Страбоне, сидевшем справа в переднем ряду поблизости от Гая Мария; казалось, он рассеянно глядит на кончик своего носа. Взгляд Суллы как бы говорил всей палате: «Вот человек, который мог бы отвлечься на некоторое время от своей военной деятельности и сделать кое-что для выхода из финансового кризиса, поразившего Рим, — особенно после того, как умер городской претор».

— Поэтому я предлагаю, чтобы палата послала senatus consultum во всенародное собрание, в его трибы, патрицианские и плебейские, прося применить lex Cornelia со следующей целью: чтобы все должники — являются они римскими гражданами или нет — обязывались платить только простые проценты, то есть проценты на основной капитал, и в размере, установленном обеими сторонами в момент, когда был сделан заем. Взимание сложных процентов запрещается. Запрещается также взимание простых процентов в большем размере, чем оговорено первоначально.

Тут уже послышался ропот, особенно среди тех, кто давал деньги в рост, но невидимая угроза, которую излучал Сулла, не позволила ропоту перерасти в шум. Луций Корнелий Сулла, несомненно, был римлянином, из самых древних римлян, из тех, какими их помнила история Рима с самого его начала. Его воля по крепости могла быть сопоставимой с волей Гая Мария. Но Сулла обладал также влиянием Марка Эмилия Скавра. И один из присутствующих — не кто иной, как Луций Кассий — подумал в тот момент: «А не поступить ли с Луцием Корнелием Суллой точно так же, как с Авлом Семпронием Азелионом?» Но Сулла уже не принадлежал к тому роду личностей, об убийстве которых могли вот так запросто размышлять другие люди.

— В гражданской войне не бывает победителей, — ровным голосом продолжал Сулла. — А война, которую мы сейчас ведем, — это гражданская война. Я лично придерживаюсь мнения, что италики никогда не могут стать римлянами. Но я в достаточной степени римлянин, чтобы уважать те законы, которые недавно провозгласили превращение италиков в римлян. Здесь не будет ни трофеев, ни компенсации, которой достало бы для того, чтобы покрыть серебром пустой пол храма Сатурна хотя бы в один слой.

— Edepol! И он думает, что это красноречие? — вопросил Филипп, обращаясь ко всем, кто мог его услышать.

— Тихо! — проворчал Марий.

— Казна италиков так же пуста, как и наша, — продолжал Сулла, не обращая внимания на этот обмен репликами. — Новые граждане, которые появятся в наших списках, так же отягощены долгами и так же обеднели, как и коренные римляне. В такое время нужно с чего-то начинать. Объявлять всеобщее освобождение от долгов немыслимо. Но нельзя и выдавливать деньги из должников до тех пор, пока они не испустят дух. Другими словами, более правильно и справедливо было бы уравнять стороны в отношении к займу. Именно такую попытку я намерен предпринять со своим lex Cornelia.

— А как насчет долга Рима Италийской Галлии? — спросил Марий. — Покрывает ли lex Cornelia и его также?

— Разумеется, Гай Марий, — любезно ответил Сулла. — Мы все знаем, что Италийская Галлия очень богата. Война на полуострове не коснулась ее, и она сделала большие деньги на этой войне. Поэтому деловые люди этого региона могут позволить себе отказаться от таких мер, как взимание сложных процентов. Благодаря Гнею Помпею Страбону вся Италийская Галлия к югу от Пада теперь полностью римская, и основные города к северу от реки наделены латинскими правами. Я думаю, что справедливо будет рассматривать жителей Италийской Галлии как любую другую группу римлян и латинян.

— Они не будут столь счастливы называть себя клиентами Помпея Страбона, когда услышат там, в Италийской Галлии, об этом lex Cornelia, — с усмешкой шепнул Сульпиций Антистию.

Однако палата одобрила закон взрывом голосов «за».

— Ты проводишь хороший закон, Луций Корнелий, — неожиданно сказал Марк Юний Брут, — но он заходит недостаточно далеко. Как быть в тех случаях, когда дело доводится до суда, но при этом ни одна из тяжущихся сторон не имеет достаточно денег, чтобы внести залог городскому претору? Хотя банкротские суды и закрыты, существует много случаев, когда городской претор уполномочен решать дело без залога. В настоящее время, согласно закону, если сумма, о которой идет речь, не внесена, у претора связаны руки и он не может ни слушать дело, ни выносить решение. Могу ли я предложить второй lex Cornelia, позволяющий не вносить залог в делах, касающихся долгов?

Сулла рассмеялся, всплеснув руками:

— Вот вопрос, который я хотел услышать, уважаемый городской претор! Разумное решение досадных проблем! Непременно проведем закон, отменяющий залог по усмотрению городского претора!

— Хорошо. Если уж ты собираешься добиваться этого, то почему бы не открыть снова банкротские суды? — спросил Филипп, который очень боялся любых законов, связанных со сбором долгов; он непрерывно ходил в долгах и считался одним из худших плательщиков Рима.

— По двум соображениям, Луций Марций, — ответил ему Сулла так, словно реплика Филиппа была серьезной, а не иронической. — Во-первых, потому что у нас нет достаточного числа магистратов, чтобы включить их в состав судов, и Сенат настолько поредел, что трудно будет найти специальных судей. Во-вторых, потому что дела о банкротстве являются гражданскими и так называемые банкротские суды полностью комплектуются специальными судьями, назначаемыми по усмотрению городского претора. А это возвращает нас к первому соображению, не так ли? Если мы не можем укомплектовать уголовные суды, то как нам набрать судей для более гибкого и широкого ведения гражданских дел?

— Так сжато изложено! Благодарю тебя, Луций Корнелий! — сказал Филипп.

— Не стоит благодарности, Луций Марций. Ты понял?

Разумеется, обсуждение продолжалось. Сулла и не ждал, что его рекомендации будут приняты сразу и без возражений. Но даже среди оппозиции, состоявшей из сенаторов-ростовщиков, нашлись колеблющиеся, поскольку каждому было понятно, что собрать какие-то деньги лучше, чем не собрать вовсе ничего. К тому же Сулла ведь не пытался полностью отменить проценты.

— Объявляю голосование, — сказал Сулла, когда счел, что они достаточно поговорили и дальнейшая трата времени ему надоела.

Подавляющим большинством палата приняла senatus consultum, передающий оба новых закона в народное собрание, которому консул должен был представить свой вопрос сам, хотя и был патрицием.

Претор Луций Лициний Мурена, человек более известный тем, что разводил пресноводных угрей для праздничного стола, нежели своей политической деятельностью, внес такое предложение: пусть палата решит вопрос о возвращении сосланных комиссией Вария.

— Мы предоставляем гражданство половине Италии, в то время как люди, осужденные за поддержку этой меры, все еще лишены гражданства! — выкрикнул Мурена с воодушевлением. — Пора им вернуться домой. Они — как раз те римляне, которые нам нужны!

Публий Сульпиций вскочил со скамьи трибунов и повернулся к креслу консула:

— Можно мне сказать, Луций Корнелий?

— Говори, Публий Сульпиций.

— Я был очень хорошим другом Марка Ливия Друза, хотя никогда не желал предоставления гражданства италикам. Тем не менее я осуждал методы, которыми Квинт Варий проводил свои судилища, и все мы должны спросить себя, скольких людей он осудил всего лишь из-за своей к ним личной неприязни. Но фактом остается и то, что его суд был законно создан и проводил свои решения в соответствии с законом. В настоящее время этот суд все еще функционирует, хотя и с противоположной целью. Это единственный действующий суд. Это — законно созданное учреждение, и его решения должны признаваться. Поэтому я заявляю: если в палате будут предприняты попытки возвратить любого из людей, осужденных комиссией Вария, я воспользуюсь своим правом вето.

— Также и я, — сказал Публий Антистий.

— Сядь, Луций Лициний Мурена, — мягко попросил Сулла.

Мурена сел, подавленный, и вскоре после этого палата завершила свое первое заседание, проходившее под председательством консула Суллы.

Когда Сулла выходил из здания Сената, его задержал Помпей Страбон.

— Можно тебя на пару слов, Луций Корнелий?

— Разумеется, — сердечно отозвался Сулла, рассчитывая на более длительный разговор; он заметил, что Марий прячется, ожидая его, а он не хотел иметь никаких дел с Марием, хотя знал, что не сможет отделаться от него без весомой причины.

— Как только ты урегулируешь финансовые дела Рима в удовлетворяющей тебя степени, — произнес Помпей Страбон своим бесцветным, но угрожающим голосом, — я полагаю, ты займешься распределением командных постов в этой войне.

— Да, Гней Помпей, я надеюсь, что доберусь и до этих вопросов. Думаю, что согласно правилам они должны были бы обсуждаться вчера, когда палата утверждала наместников провинций, но — как ты вероятно понял из моей сегодняшней речи — я рассматриваю этот конфликт как гражданскую войну и хотел бы, чтобы командные посты обсуждались на очередном заседании.

— О, конечно, я принимаю твою точку зрения, — ответил Помпей Страбон тоном человека, скорее не разбирающегося в протоколе, нежели смущенного глупостью своего вопроса.

— Так в чем же дело? — вежливо осведомился Сулла, краем глаза заметив, что Марий наконец удаляется. Он тащился прочь в компании юного Цезаря — мальчишка терпеливо ждал старика возле дверей.

— Если я возьму войска Публия Сульпиция, прибывшие из Италийской Галлии в позапрошлом году, а также войска Секста Юлия, привезенные из Африки, то у меня будет десять полных легионов, — объяснил Помпей Страбон. — Я уверен, ты поймешь меня, Луций Корнелий, поскольку, думаю, ты сам находишься в таком же положении: большинству моих легионов не платили жалования в течение года.

Уголки рта Суллы опустились в горькой усмешке:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Гней Помпей!

— Сейчас я в какой-то степени аннулировал этот долг, Луций Корнелий. Солдаты получили все, что нашлось в Аскуле, от мебели до бронзовых монет. Одежду, женские безделушки, всякие мелочи, вплоть до последней лампы. Это их обрадовало. Случалось, я и прежде мог дать им разную ерунду, которую они полностью заслужили. Но такого достаточно лишь для простых солдат. И это только один способ, которым я воспользовался, чтобы возместить долг. — Помпей помолчал и добавил: — Но другой способ касается меня лично.

— В самом деле?

— Четыре легиона из этих десяти — мои. Они набраны из моих поместий в Северном Пицене и Южной Умбрии, и все до последнего солдата являются моими клиентами. Поэтому они не надеются, что им заплатят больше, чем они ожидали получить от Рима. Они довольствуются тем, что им удастся собрать самим.

Сулла посмотрел настороженно:

— Продолжай!

— Теперь, — задумчиво сказал Помпей Страбон, потирая подбородок своей огромной правой рукой, — я, пожалуй, доволен ходом дел. Хотя некоторые вещи изменятся, потому что я больше не являюсь консулом.

— Какие же это вещи, Гней Помпей?

— Прежде всего мне нужны проконсульские полномочия. И утверждение моего командования на севере. — Рука, которой он ласкал свою челюсть, теперь описала широкий круг. — Все остальное — твое, Луций Корнелий. Мне это не нужно. Все, чего я хочу, — это мой собственный уголок нашего любимого романского мира: Пицен и Умбрию.

— В обмен на них ты не пошлешь в казначейство счет на жалование своим четырем легионам и урежешь счет, который отправишь на остальные шесть из десяти?

— Ты хорошо умеешь считать, Луций Корнелий.

— Сделка состоялась, Гней Помпей! — протянул руку Сулла. — А то я собирался отдать Пицен и Умбрию Сатурнину, если бы оказалось, что Рим не в состоянии найти денег на жалование десяти легионам.

— О, только не Сатурнину, хоть он и родом из Пицена! Я присмотрю за моими легионами гораздо лучше, чем это сделал бы он.

— Я в этом уверен, Гней Помпей.

Поэтому когда в палате встал вопрос о распределении командных должностей на заключительном этапе войны против италиков, Помпей Страбон получил все, что хотел, без единого слова возражения со стороны консула, увенчанного венцом из трав. Не последовало возражений вообще ни с чьей стороны. Сулла провел тщательную обработку сенаторов. Хотя Помпей Страбон не был человеком, похожим на Суллу, — он не обладал ни тонкостью, ни изощренностью, — его считали опасным, как загнанный медведь, и беспощадным, как восточный деспот. И в самом деле, он обладал немалым сходством и с тем, и с другим. Весть о его деяниях в Аскуле просочилась в Рим путем столь же новым, сколь неожиданным. Восемнадцатилетний контубернал по имени Марк Туллий Цицерон написал отчет о них в письме к одному из двух оставшихся в живых своих наставников, Квинту Муцию Сцеволе, и Сцевола не стал молчать, хотя его высказывания относились больше к литературным достоинствам письма, чем к мерзкому и чудовищному поведению Помпея Страбона.

— Блестяще! — так оценил письмо Сцевола и добавил: — Чего еще можно ожидать от такого мясника-потрошителя? — но это уже относилось к содержанию письма.

Хотя Сулла сохранил за собой верховное командование на южном и центральном театре военных действий, реальное руководство на юге перешло к Метеллу Пию Поросенку. Гай Косконий покинул действительную службу из-за воспаления небольшой раны. Вторым по старшинству у Поросенка стал Мамерк Эмилий Лепид Ливиан, который был избран квестором и оставил службу. Поскольку Публий Габиний был убит, а его младший брат Авл — слишком молод, чтобы поставить его командующим, Лукания перешла к Гнею Папирию Карбону, что всем показалось превосходным выбором.

В самый разгар дебатов, сознавая, что Рим уже практически победил в войне, скончался Гней Домиций Агенобарб, великий понтифик. Следовательно, пришлось приостановить заседания в палате и комиций и изыскать деньги для государственных похорон человека, который в момент своей смерти был значительно богаче, чем все римское казначейство. Сулла проводил выборы преемника Агенобарба с чувством горькой обиды. Когда он занял курульное кресло консула, то принял на себя большую часть ответственности за финансовые проблемы Рима, и теперь его злила необходимость тратить немалые деньги на того, кто в них не нуждался. До Агенобарба не было необходимости прибегать к процедуре выборов нового великого понтифика; именно Гней Домиций Агенобарб, будучи народным трибуном, выдвинул Lex Domitia de sacerdotiis — закон, преобразовавший способ назначения жрецов и авгуров, заменивший внутреннюю кооптацию на внешние выборы. Новым великим понтификом стал Квинт Муций Сцевола, который уже был жрецом. Таким образом, жреческое место Агенобарба переходило к новому члену коллегии понтификов, Квинту Цецилию Метеллу Пию Поросенку. «Хотя бы в этом отношении восторжествовала справедливость», — подумал Сулла. Когда умер Метелл Свинка, его жреческое место путем голосования перешло к молодому Гаю Аврелию Котте — это был наглядный образец того, как выборы на должность разрушают право на места, которые традиционно наследовались представителями одной семьи.

После похорон работа в Сенате и комиций возобновилась. Помпей Страбон запросил — и получил — себе в легаты Попликолу и Брута Дамасиппа, хотя другой его легат, Гней Октавий Рузон, заявил, что он принесет больше пользы Риму внутри Рима. Это утверждение все истолковали в том смысле, что в конце года он собирается выдвигать свою кандидатуру в консулы.

Цинна и Корнут остались продолжать свои операции на землях марсов, а Сервий Сульпиций Гальба — на поле боя против марруцинов, вестинов и пелигнов.

— В общем, неплохая расстановка сил, — сказал Сулла своему коллеге, консулу Квинту Помпею Руфу.

Причиной семейного обеда в доме Помпея Руфа послужило празднование новой беременности Корнелии Суллы. Эта новость не настолько обрадовала Суллу, в отличие от Элии и всех Помпеев Руфов, но заставила его покориться семейным обязанностям и взглянуть в конце концов на свою внучку, которая — по мнению второго ее дедушки, его коллеги-консула, — была самым превосходным ребенком из всех когда-либо рождавшихся на свет.

Сейчас, будучи пяти месяцев от роду, Помпея, как вынужден был признать Сулла, была определенно красива. Природа одарила ее пышными темно-рыжими волосами, черными бровями и ресницами, густыми, как веера, и огромными болотно-зелеными глазами. У нее была кожа цвета сливок, красиво изгибающийся ротик, а когда она улыбалась, на розовой щечке появлялась ямочка. Однако хотя Сулла и считал, что не разбирается в детях, Помпея показалась ему ленивой и глупой. Она оживлялась только тогда, когда что-нибудь золотое и блестящее болталось перед ее носом. «Предзнаменование», — подумал Сулла, посмеиваясь про себя.

Было ясно, что Корнелия Сулла счастлива, и втайне это доставляло удовольствие Сулле. Он не любил дочь, но ему нравилось, когда она не надоедала ему. А иногда он улавливал в лице молодой женщины напоминание о ее умершем брате — мимолетное выражение лица или взгляд, и тогда он вспоминал, что юноша очень любил сестру. Как несправедлива жизнь! Почему эта Корнелия Сулла, бесполезная девочка, выросла и находится в расцвете здоровья, а Сулла-младший безвременно умер? Должно было все случиться наоборот. В правильно организованном мире у pater familias должно быть право выбора.

Сулла так и не разыскал двух своих германских сыновей, произведенных им на свет, когда он жил среди германцев. Он не хотел видеть их и никогда не вспоминал о них как о возможной замене своего любимого сына от Юлиллы, потому что они не были римлянами и родились от варварской женщины. В его мыслях всегда оставались Сулла-младший и та пустота, что невозможно было заполнить. А тут еще она маячила перед носом, его ненужная дочь, которой он охотно пожертвовал бы в мгновение ока, если бы только мог этой ценой вернуть Суллу-младшего.

— Как приятно видеть, что все так хорошо обернулось, — сказала ему Элия, когда они шли домой без сопровождения слуг.

Поскольку мысли Суллы все еще были заняты несправедливостью жизни, которая забрала у него сына и оставила ему только ненужную девочку, то бедной Элии не следовало подавать такую неразумную реплику.

Супруг резко и озлобленно отстранился от нее:

— С этого момента считай себя разведенной!

Элия остановилась как вкопанная.

— О, Луций Корнелий, умоляю тебя, подумай еще! — вскричала она, словно пораженная молнией.

— Поищи себе другой дом. К моему ты больше не принадлежишь.

Сулла повернулся и пошел прочь в сторону Форума, оставив Элию на кливусе Виктории совершенно одну.

Когда Элия опомнилась от удара и собралась с мыслями, она тоже повернулась — но не для того, чтобы идти на Форум. Она вернулась к дому Квинта Помпея Руфа.

— Могу ли я видеть свою дочь? — спросила она у раба-привратника, который уставился на нее с удивлением. Несколько минут назад из этой двери выходила красивая женщина, сияющая от удовольствия, — теперь же она возвратилась с таким видом, будто собралась умирать, настолько серым и болезненным было ее лицо.

Когда привратник предложил проводить ее к своему хозяину, Элия спросила, не могла бы она просто пройти в комнату Корнелии Суллы и поговорить с дочерью, никого больше не тревожа.

— Что случилось, мама? — беспечно спросила Корнелия Сулла, когда мачеха появилась в дверях. И запнулась, увидев ее ужасное лицо: — Что такое, мама? Что же случилось?

— Луций Корнелий разводится со мной, — подавленно сообщила Элия. — Он сказал мне, что я не принадлежу больше к его дому, поэтому я не посмела пойти домой. Он это имел в виду.

— Мама! Почему? Когда? Где?

— Только что, на улице.

Корнелия Сулла села рядом со своей мачехой, единственной матерью, которую знала, если не считать смутных воспоминаний о худой, вечно жалующейся женщине, больше привязанной к своей чаше вина, чем к детям. Конечно, были еще два года, проведенные с бабушкой Марсией, но бабушка Марсия не хотела снова брать на себя роль матери и хозяйничала в детской сурово, без любви. Так что, когда появилась Элия, оба одиноких ребенка — Сулла-младший и Корнелия — решили, что она изумительна, и полюбили ее, как родную мать.

Держа холодную руку Элии, Корнелия Сулла представила себе вихрь мыслей своего отца, эту страшную и ошеломляюще быструю смену настроений, неистовство, которое выплескивалось из него, как лава из вулкана, его холодность — и ни малейшего просвета человеческой сердечности.

— О, он чудовище! — произнесла сквозь зубы его дочь.

— Нет, — устало отозвалась Элия. — Он просто человек, который никогда не был счастлив. Он не знает, кто он такой, не знает, чего хочет. Или, может быть, знает, но не отваживается быть собой. Я всегда чувствовала, что наш брак кончится разводом. Хотя думала, что прежде он даст мне это понять изменением поведения, намеком — хоть чем-нибудь! Понимаешь, в своих мыслях он покончил со мной раньше, чем началось хоть что-нибудь. Проходили годы, я стала надеяться, — но это не имеет значения. Мне было отпущено даже больше времени, чем я ожидала.

— Поплачь, мама! Тебе полегчает.

Но в ответ послышался только невеселый смех:

— О нет. Я слишком много плакала после того, как умер наш мальчик.

— Отец не даст тебе ничего, мама. Я знаю его! Он скряга.

— Да, я знаю об этом.

— Но есть еще твое приданое.

— Я давно отдала его ему.

Корнелия Сулла с достоинством поднялась:

— Ты будешь жить со мной, мама. Я не покину тебя. Квинт Помпей поймет, что это справедливо.

— Нет, Корнелия. Двух женщин в одном доме слишком много, а здесь уже есть твоя свекровь. Она очень милая и любит тебя. Но она не поблагодарит тебя, если ты навяжешь ей третью женщину.

— Но что же тебе делать? — заплакала Корнелия Сулла.

— Я могу остаться до завтра у тебя и обдумать свой следующий шаг, — спокойно ответила Элия. — Не говори, пожалуйста, ничего своему свекру. Для него возникнет крайне неловкая ситуация, ты понимаешь. Если считаешь нужным, скажи своему мужу. Мне надо написать Луцию Корнелию записку о том, где я нахожусь. Кто-нибудь сможет отнести ее сразу же?

— Конечно, мама.

Дочь любого другого человека могла бы добавить, что утром Сулла, безусловно, переменит свое решение, но только не дочь Луция Корнелия Суллы: она очень хорошо знала своего отца.

На рассвете пришел ответ от Суллы. Элия дрожащими руками сломала печать.

— Что он пишет? — напряглась в ожидании Корнелия Сулла.

— «Я развожусь с тобой по причине твоего бесплодия».

— О, мама, как это несправедливо! Он ведь и женился на тебе, потому что ты была бесплодна.

— Ты же знаешь, Корнелия, он очень хитер, — сказала Элия с долей восхищения. — Так как он выбрал для развода со мной это основание, я не могу требовать возмещения по закону. Я также не могу потребовать мое приданое, не могу просить о пенсии. Я была замужем за ним двенадцать лет, но не имела детей ни с моим первым мужем, ни с ним. Ни один суд не поддержит меня.

— Тогда ты должна жить у меня, — произнесла Корнелия Сулла решительным тоном. — Прошлой ночью я рассказала Квинту Помпею, что произошло. Он считает, что все обойдется, если ты останешься здесь. Если бы ты не была такой милой, может быть, и не обошлось бы. Но все должно закончиться хорошо, я знаю это.

— Бедный твой муж, — улыбаясь, молвила Элия. — Что еще мог он сказать? Что еще может сказать его бедный отец, когда ему расскажут? Они оба — золотые люди и очень благородные. Но я знаю, что мне делать, и это будет самое лучшее.

— Мама! Не вздумай!

Элия постаралась рассмеяться:

— Нет, нет, разумеется, я не сделаю ничего такого, Корнелия! Это преследовало бы тебя до конца твоей жизни! А я так хочу, чтобы жизнь твоя была чудесной, дорогая моя девочка. — Она решительно выпрямилась. — Я собираюсь к твоей бабушке Марсии в Кумы.

— К бабушке? О нет, она такая засушенная!

— Чепуха! Я жила у нее три месяца прошлым летом и прекрасно провела время. Она часто пишет мне теперь, потому что она одинока, Корнелия. В шестьдесят семь лет она боится оказаться совсем заброшенной. Это ужасная судьба — не иметь рядом никого, кроме рабов, когда умираешь. Секст Юлий нечасто посещал ее, но она очень переживала, когда он умер. Я не думаю, что Гай Юлий виделся с ней в последние четыре-пять лет. Кроме того, она не ладит с Аврелией и Клавдией. И со своими внуками.

— Именно это я и имела в виду, мама. Она с причудами, ей трудно угодить, я знаю! Она приглядывала за нами, пока не пришла ты.

— На самом деле мы с ней всегда были в хороших отношениях. И мы дружили задолго до того, как я вышла замуж за твоего отца. Это она рекомендовала меня ему как подходящую жену. Она оказывала мне покровительство. Если я буду жить у нее, то буду нужна хоть кому-то на этом свете. Я смогу делать полезную работу и не буду в долгу перед Марсией. Сразу же, как только я опомнилась от шока, я подумала, что получу удовольствие от жизни и от ее компании, — заверила Элия.

Это превосходное решение, вытащенное, как казалось, из пустого мешка, было воспринято консулом Помпеем Руфом и его семьей с искренней признательностью. Хотя никто из членов семьи не отказал бы Элии в постоянном прибежище, теперь они готовы были предложить ей временное с подлинным удовольствием.

— Не понимаю я Луция Корнелия! — заявил консул Помпей Руф Элии днем позже. — Когда я увиделся с ним, то попытался затронуть вопрос об этом разводе — только для того, чтобы объяснить, почему именно я дал тебе приют. Но он повернулся ко мне с таким выражением лица, что я заткнулся! Говорю тебе, я заткнулся. Ужасно! А я-то думал, что знаю его. Затруднение состоит в том, что я должен согласовывать с ним свои действия на благо нашей общей службы. Мы обещали нашим выборщикам, что будем работать вместе в дружеском согласии, и я не могу отказаться от этого обещания.

— Разумеется, не можешь, — сердечно сказала Элия. — Квинт Помпей, в мои намерения никогда не входило настраивать тебя против Луция Корнелия, поверь мне! То, что происходит между мужем и женой, — это их частное дело. Для посторонних глаз представляется необъяснимым, когда брак распадается без видимых причин. Причины же всегда есть, и обычно все они достаточно весомы. Кто знает, может быть, Луций Корнелий и в самом деле хотел еще детей. Его единственный сын умер, у него не осталось наследника. И у него действительно не так уж много денег, так я понимаю вопрос с приданым. Со мной все будет в порядке. Если вы найдете кого-нибудь, кто отвезет это письмо в Кумы и подождет ответа от Марсии, мы скоро узнаем, как я смогу урегулировать этот вопрос.

Квинт Помпей опустил глаза, его лицо стало краснее волос:

— Луций Корнелий прислал твою одежду и вещи, Элия. Я очень сожалею.

— Что ж, это хорошая новость! — ответила Элия, стараясь быть спокойной. — А я уже начала думать, что он выбросит их.

— Весь Рим об этом говорит.

— О чем? — Она подняла на него глаза.

— О вашем разводе. О его жестокости по отношению к тебе. Все очень плохо это восприняли. — Квинт Помпей прокашлялся. — Ты оказалась самой любимой и уважаемой женщиной Рима. Повсюду обсуждают эту историю, включая и твое безденежное положение. На Форуме сегодня утром свистели и шикали в адрес Суллы.

— О, бедный Луций Корнелий, — молвила Элия печально. — Ему не следовало бы отвечать на это ненавистью.

— Если он и питает подобные эмоции, то не показывает их. Он ведет себя так, будто ничего не произошло. — Квинт Помпей вздохнул. — Но почему, Элия? Почему? — Он покачал головой. — После стольких лет это бессмысленно! Если он хотел другого сына, почему не развелся сразу после смерти Суллы-младшего? Сейчас уже прошло три года.

Ответ на вопрос Помпея Руфа пришел к Элии еще до того, как она получила письмо из Кум, в котором Марсия просила ее приехать.

Весть принес Квинт Помпей Младший, который обычно сообщал в доме о новостях. Сейчас он задыхался так, что с трудом мог говорить.

— Что случилось? — спросила Элия, потому что Корнелия Сулла не могла решиться.

— Луций… Корнелий! Он женился… на вдове Скавра!

Корнелия Сулла не удивилась.

— Теперь он может позволить себе отдать назад твое приданое, мама, — сказала она, поджав губы. — Вдова Скавра богата, как Крез.

Молодой Помпей Руф принял чашу воды, осушил ее и заговорил более внятно:

— Это случилось сегодня утром. Никто не знал, кроме Квинта Метелла Пия и Мамерка Лепида Ливиана. Квинт Метелл Пий — ее двоюродный брат, а Мамерк Лепид Ливиан — душеприказчик Марка Эмилия Скавра.

— Как ее зовут? Я никак не могу вспомнить ее имя! — воскликнула изумленная Элия.

— Цецилия Метелла Далматика. Но все зовут ее просто Далматика, как мне сказали. Говорят, несколько лет назад она была так влюблена в Луция Корнелия, что поставила в дурацкое положение и себя и Марка Эмилия Скавра. Говорят, Луций Корнелий не обращал на нее внимания. Тогда муж запер ее, и с тех пор почти никто ее не видел.

— О да, я хорошо помню этот инцидент, — промолвила Элия. — Я только не могла припомнить ее имя. Луций Корнелий никогда не говорил со мной об этом. Но с тех пор, как Марк Эмилий Скавр запер свою жену, мне не позволялось выходить из нашего дома, если Луций Корнелий был в Риме. Он был весьма озабочен тем, чтобы Марк Эмилий Скавр знал, что с его стороны не было нарушения приличий. — Элия вздохнула. — Но это уже не имело значения. Марк Эмилий Скавр все равно позаботился о том, чтобы Сулла потерпел неудачу на преторских выборах.

— Далматика не будет счастлива с моим отцом, — мрачно сказала Корнелия Сулла. — Ни одна женщина никогда не была счастлива с ним.

— Не говори так, Корнелия!

— О, мама, я больше не дитя! У меня есть свой ребенок! А своего отца я знаю лучше, чем ты, потому что не люблю его, в отличие от тебя! Я кровь от крови его, и иногда эта мысль меня пугает! Мой отец — чудовище. И женщины выявляют в нем все худшее. Моя мать покончила с собой — и никто не сможет меня убедить, что это не произошло из-за какого-то поступка моего отца по отношению к ней!

— Ты никогда этого не узнаешь, Корнелия, так что перестань об этом думать, — строго приказал Квинт Помпей-младший.

— Как странно! — неожиданно проговорила Элия с удивленным видом. — Если бы ты спросила меня, на ком бы он мог жениться, я бы ответила — на Аврелии!

— Я бы тоже, — кивнула Корнелия Сулла. — Они всегда так дружны, как две гарпии на скале. Оперение разное, а птицы одинаковые. — Она дернула плечами. — Да какие птицы! Оба они — чудовища.

— Не думаю, чтобы я когда-либо встречалась с Цецилией Метеллой Далматикой, — промолвила Элия, стараясь отвлечь Корнелию Суллу от опасных высказываний. — Даже тогда, когда она преследовала моего мужа.

— Теперь уже не твоего мужа, мама! Своего мужа.

— Ее почти никто не знает, — подхватил молодой Помпей Руф. — Марк Эмилий держал ее в полной изоляции после некоторых ее нескромных поступков, хотя и достаточно невинных. У нее двое детей, девочка и мальчик, но их тоже никто не видел. А с тех пор, как Марк Скавр умер, Далматика сделалась еще более невидимой, чем прежде. Вот почему весь город полнится сплетнями. — Он протянул чашу, чтобы ему налили еще воды. — Сегодня первый день, как закончился ее траур. И это еще одна причина для городских сплетен.

— Наверное, Луций Корнелий очень любит ее, — предположила Элия.

— Ерунда! — возразила Корнелия Сулла. — Он никого не любит.

После приступа гнева, когда Сулла оставил Элию стоять в одиночестве на кливусе Виктории, он, как обычно в подобных случаях, последующие часы провел в тяжелой депрессии. Отчасти для того, чтобы повернуть нож в огромной ране, которую он сознательно нанес слишком милой и слишком прискучившей ему Элии, Сулла на следующее утро пошел к Метеллу Пию. Его интерес к вдове Скавра был так же стар и так же холоден, как его настроение. Все, чего он желал, — это причинить Элии страдание. Развода было недостаточно. Следовало найти лучший способ разворотить и без того болезненную рану. А что могло быть лучше немедленной женитьбы на ком-нибудь, чтобы это выглядело как настоящая причина развода?

«Ох эти женщины, — думал Луций Корнелий Сулла по дороге к дому Метелла Пия, — начиная с юношеского возраста они сводят меня с ума. С тех пор, как я оставил мужчин, потому что был глуп и считал женщин более легкой добычей. Но жертвой оказался я. Их жертвой. Я убил Никополис и Клитумну, но, благодарение всем богам, Юлилла убила себя сама. Убить Элию слишком опасно. Но и развода недостаточно. Она ожидала его несколько лет».

Он нашел Поросенка погруженным в беседу со своим новым квестором, Мамерком Эмилием Лепидом Ливианом. Это была исключительная удача — застать их обоих вместе, но разве Сулла не был всегда любимцем Фортуны? Ничего удивительного в том, что Мамерк и Поросенок совещались наедине, но такова была аура, окружавшая Суллу в одном из его темных настроений, что эти двое, приветствуя его, ощутили странное, почти постыдное нервное возбуждение, словно парочка, застигнутая во время любовного акта.

По военной привычке они сели только после того, как сел старший консул, и уставились на него, не зная, что сказать.

— Вы что, языки проглотили? — спросил Сулла.

Метелл Пий дернулся, привстав:

— Нет, Луций Корнелий! Нет! Просто я за-за-задумался.

— Ты тоже, Мамерк? — поинтересовался Сулла.

Но Мамерк, неспешный, постоянный и верный, уловил усмешку, кроющуюся за напором Суллы.

— В настоящее время — да, — ответил он.

— Тогда я дам совершенно иное направление вашим мыслям. Это касается вас обоих, — молвил Сулла, мрачно улыбаясь.

Они молча ждали.

— Я хочу жениться на Цецилии Метелле Далматике.

— Юпитер! — пискнул Метелл Пий.

— Это не слишком оригинально, Поросенок, — проговорил Сулла. Он встал, отошел к двери и оттуда посмотрел на своих собеседников, подняв одну бровь. — Я хочу жениться на ней завтра, — заявил он. — Прошу вас обоих подумать об этом и сообщить мне ваш ответ к обеду. Поскольку я желаю иметь сына, то развелся со своей женой. Из-за ее бесплодия. Но я не намерен поменять Элию на какую-нибудь молодую глупую девчонку. Я слишком стар для подростковых взбрыкиваний. Мне требуется зрелая женщина, доказавшая свою плодовитость. А Далматика родила двух детей, в том числе и мальчика. Я подумал о Далматике, так как она, кажется, была ко мне неравнодушна.

С этими словами Сулла вышел, оставив Метелла Пия и Мамерка сидящими друг против друга с открытыми ртами.

— Юпитер! — воскликнул Метелл Пий, но уже более слабым голосом.

— Вот уж действительно сюрприз, — протянул Мамерк, который на самом деле был менее удивлен, чем Поросенок, потому что не знал о Сулле и сотой доли того, что знал Метелл Пий.

Поросенок почесал затылок, покачал головой:

— Почему именно на ней? Он годами не вспоминал о Далматике. Она, конечно, моя двоюродная сестра, но после того дела с Луцием Корнелием — странного дела! — она была заперта в своем доме так надежно, куда там Лаутумии! — Метелл Пий взглянул на Мамерка. — А ты, как душеприказчик Скавра, наверняка виделся с ней хоть раз за последние месяцы.

— Сначала я отвечу на твой первый вопрос: почему именно на ней? Я полагаю, что здесь не последнюю роль играют ее деньги, — объяснил Мамерк. — А что касается второго вопроса, то — да, я встречался с Далматикой несколько раз после смерти Марка Эмилия, хотя и не так часто, как мне полагалось. Я находился на войне, когда скончался принцепс Сената, но я встретился тогда с его вдовой, потому что должен был вернуться в Рим и уладить дела, оставшиеся после Марка Эмилия. А если ты хочешь услышать мое искреннее мнение, то вот оно: я не сказал бы, что она вообще очень уж оплакивала старика. Она, казалось, больше занята была детьми. И я нахожу это совершенно нормальным. Какая у них была разница в возрасте? Сорок лет?

— Думаю, не меньше. Помню, когда она выходила за него, мне было даже немного жаль ее. Она предназначалась его сыну, но он покончил с собой, и мой отец отдал ее самому Скавру.

— Что поражает, так это ее робость, — молвил Мамерк. — Может быть, это оттого, что она потеряла уверенность в себе? Она боится выходить из своего дома, даже после того, как я сказал ей, что это можно. У нее вовсе нет подруг.

— Как у нее могут быть подруги? Я же совершенно серьезно сказал, что Скавр запер ее, — заметил Метелл Пий.

— После его смерти, — задумчиво произнес Мамерк, — она, конечно, была одна в своем доме, если не считать детей и нескольких слуг. Но когда я предложил ей в качестве компаньонки ее собственную тетку, она сильно расстроилась. И не хотела слышать ни о каких тетках. В конце концов мне пришлось нанять римскую пару хорошего происхождения и репутации, чтобы они жили вместе с ней. Она сказала, что обычаи должны соблюдаться, особенно принимая во внимание ту, старую оплошность, но предпочитает жить с чужими людьми, нежели с родственниками. Это трогательно, Квинт Цецилий! Сколько ей было тогда, когда она совершила оплошность? Девятнадцать? И она была замужем за шестидесятилетним мужчиной!

— Это как военная удача, Мамерк. — Поросенок пожал плечами. — Посмотри на меня. Я женат на младшей дочери Луция Красса Оратора, старшая дочь которого имеет уже трех сыновей. Тем не менее моя Лициния все еще бездетна — и не от отсутствия старания, поверь мне! Так мы решили попросить у ее сестры одного из племянников, чтобы усыновить его.

Мамерк наморщил лоб и вдруг взглянул с воодушевлением:

— Слушай, сделай то, что собирается сделать Луций Корнелий! Разведись с Лицинией Младшей из-за бесплодия и сам женись на Далматике.

— Нет, Мамерк, я не могу. Мне очень нравится моя жена, — хрипло сказал Поросенок.

— Значит, нам следует серьезно подумать о предложении Луция Корнелия.

— О, определенно. Он небогатый человек, но у него есть нечто получше, нежели деньги. Он — великий человек. Моя двоюродная сестра Далматика уже была замужем за одним великим человеком, и для нее это — дело привычное. Луций Корнелий далеко пойдет, Мамерк. Я совершенно убежден, что это так, хотя и не вижу, каким образом он может продвинуться дальше. Но он сделает это! Я уверен, что он сделает это. Хотя он — не Марий. И не Скавр. И все же я верю, что он затмит их обоих.

— Теперь, — Мамерк встал, — нам надо пойти и узнать, что скажет Далматика. Но жениться завтра — это невозможно.

— Почему бы и нет? Она же не вечно будет в трауре!

— Нет! Довольно странно, но срок ее траура кончается сегодня. Именно поэтому, — молвил Мамерк, — будет весьма подозрительно выглядеть, если она выйдет замуж завтра. Через несколько недель, я думаю, было бы приличнее.

— Нет, это должно произойти завтра, — заупрямился Метелл Пий. — Ты не знаешь Луция Корнелия так, как знаю его я. Нет человека, которого я почитал и уважал больше, чем его. Ему нельзя перечить, Мамерк! Если мы согласны с его намерением жениться на Далматике, это должно быть завтра.

— Я что-то припоминаю, Квинт Цецилий. В последний раз, когда я видел Далматику, — это было два или три ярмарочных интервала назад — она спрашивала о Луции Корнелии. Обычно она никогда не спрашивала ни об одном человеке, даже о тебе, своем ближайшем родственнике.

— Хорошо, она была влюблена в него, когда ей было девятнадцать. Может быть, она все еще влюблена в него? Женщины — странные существа, с ними такое случается, — сказал Поросенок тоном весьма опытного человека.

Когда они вдвоем прибыли в дом Марка Эмилия Скавра и предстали перед Цецилией Метеллой Далматикой, Метелл Пий понял, что имел в виду Мамерк, называя ее робкой. «Это мышка, — подумал он, — хотя и очень привлекательная и приятная». Ему никогда не приходило в голову, как он чувствовал бы себя, если бы его заставили жениться в семнадцать лет на женщине около шестидесяти. Впрочем, женщины поступают так, как им велят. К тому же шестидесятилетний мужчина может во всех отношениях предложить больше, чем любая женщина старше сорока пяти. Поросенок начал говорить так, словно было решено, что он, ее ближайший родственник, формально выступает в роли pater families.

— Далматика, сегодня мы получили брачное предложение, касающееся тебя. Мы твердо рекомендуем тебе принять его, хотя понимаем, что ты имеешь право отклонить его, если пожелаешь, — сказал Метелл Пий официальным тоном. — Ты вдова принцепса Сената и мать его детей. Однако лучшее предложение вряд ли могло выпасть на твою долю.

— Кто сделал мне предложение, Квинт Цецилий? — спросила Далматика очень слабым голосом.

— Консул Луций Корнелий Сулла.

Выражение невероятной радости появилось на ее лице, ее серые глаза засияли серебром, слегка неуклюжие руки раскинулись вместо того, чтобы сжаться.

— Я согласна! — выдохнула она.

Мужчины заморгали: они ожидали, что понадобятся убеждающие беседы и уговоры.

— Он пожелал жениться на тебе завтра, — молвил Мамерк.

— Даже сегодня, если он захочет!

Что еще могли они сказать? Что говорят в подобных случаях? Мамерк сделал такую попытку:

— Ты очень богатая женщина, Далматика. Мы не обсуждали с Луцием Корнелием условия и размер приданого. Я думаю, для него это второстепенные вопросы, поскольку он знает, что ты богата, и подробности его не интересуют. Он сообщил нам, что развелся со своей женой из-за ее бесплодия и не хотел бы жениться на молодой девушке, а предпочел бы здравомыслящую женщину, еще способную к деторождению, особенно такую, у которой уже есть дети, что доказывало бы ее плодовитость.

Это тяжеловесное объяснение поубавило сияния на ее лице, тем не менее она кивнула в знак понимания, хотя и ничего не сказала.

Мамерк забрел в болото финансовых вопросов:

— Разумеется, ты не сможешь больше жить здесь. Этот дом теперь будет собственностью твоего юного сына и должен остаться под моей опекой. Я советую тебе спросить у твоих компаньонов, намерены ли они и дальше оставаться под этой кровлей, пока твой сын не достигнет возраста, когда он будет готов взять ответственность на себя. Те рабы, которых ты не пожелаешь взять с собой в твое новое жилище, могут остаться здесь вместе с управляющим и его женой. Должен сказать, что дом Луция Корнелия очень невелик и в сравнении с этим может показаться тебе темницей.

— Я и этот считаю темницей, — молвила Далматика с долей… иронии? Была ли то и в самом деле ирония? Очень возможно!

— Новая жизнь должна означать и новый дом, — продолжил Метелл Пий, видя, что Мамерк застрял. — Если Луций Корнелий согласится, вашим жилищем должен стать особняк, по размерам и расположению подходящий для людей вашего статуса. Твое приданое состоит из денег, оставленных тебе твоим отцом, моим дядей Далматиком. Тебе также принадлежит большая сумма, оставленная Марком Эмилием, которая не может быть включена в твое приданое. Однако для твоей безопасности Мамерк и я позаботимся, чтобы эти деньги остались твоими. Я не думаю, что разумно было бы давать Луцию Корнелию доступ ко всем твоим деньгам.

— Делайте все, что вам будет угодно, — согласилась Далматика.

— Тогда — при условии, что Луций Корнелий согласится удовлетворить эти требования, — заключение брака состоится завтра здесь, в шесть часов утра. Пока мы не подберем подходящий дом, ты будешь жить с Луцием Корнелием в его доме, — заключил Мамерк.

Поскольку Луций Корнелий бесстрастно согласился со всеми условиями, он и Цецилия Метелла Далматика вступили в брак в шесть часов на следующий день, причем Метелл Пий оформил союз, а Мамерк выступил в качестве свидетеля. Решено было обойтись без официальной церемонии. После того как краткая процедура — не confarreatio — была окончена, новобрачные отправились в дом Суллы в сопровождении двух детей невесты, Метелла Пия, Мамерка и трех рабынь, которых невеста пожелала взять с собой.

Когда Сулла подхватил Далматику, чтобы перенести через порог, она поразилась, как легко и ловко он это сделал. Мамерк и Метелл Пий зашли, чтобы выпить по чаше вина, но после этого удалились так быстро, что новый домоправитель Хризогон, который пошел показать детям и их наставнику их комнаты, еще не успел вернуться и два других раба все еще растерянно стояли в углу внутреннего садика.

Новобрачные остались в атрии одни.

— Ну вот, жена, — откровенно сказал Сулла, — ты вышла еще за одного старика и, без сомнения, будешь вдовой во второй раз.

Эти слова показались Далматике такими жестокими, что она в изумлении уставилась на него.

— Ты вовсе не стар, Луций Корнелий!

— Пятьдесят два. Не юношеский возраст в сравнении с твоими неполными тридцатью.

— В сравнении с Марком Эмилием ты — молодой человек!

Сулла рассмеялся, закинув голову:

— Есть только одно место, где можно проверить это утверждение, — молвил он и снова подхватил ее на руки. — Сегодня ты не будешь заниматься обедом, жена! Пора в кровать.

— Но дети! Это новый для них дом!

— Я купил нового домоправителя вчера, после того как развелся с Элией, и он расторопный малый. Зовут его Хризогон. Льстивый грек не худшего толка. Такие бывают наилучшими домоправителями, как только убедятся, что хозяин видит каждую их уловку и готов в случае чего распять их. — Сулла оттопырил губу. — За твоими детьми присмотрят как нельзя лучше. Хризогону нужно добиться их расположения.

Какого рода брачные отношения были у Далматики со Скавром, стало очевидно, когда Сулла уложил новую жену на свою кровать, поскольку она тут же вскочила, открыла сундук, заранее принесенный в дом Суллы, и вытащила из него строгую длинную холщовую ночную рубашку. Пока Сулла с интересом наблюдал за ней, она повернулась к нему спиной, расстегнула свое изящное шерстяное платье кремового цвета и, крепко придерживая его под мышками, стала надевать ночную рубашку через голову, а затем под нею сняла платье; минуту назад она была в дневном уборе, а минуту спустя — одета для сна. И без единого проблеска наготы!

— Сними эту гнусную штуку, — раздался за ее спиной голос Суллы.

Далматика быстро обернулась и почувствовала, что задыхается. Сулла стоял голый, его кожа была белой, как снег, курчавые волосы на груди и в паху цветом повторяли копну волос на его голове. Это был мужчина без свисающего живота, без отвратительных старческих складок, мужчина собранный и мускулистый.

Скавру требовались, казалось, часы, чтобы, покопошившись под ее рубашкой, пощипав ее соски и потрогав ее между ног, он ощутил какие-то изменения, происходящие с его членом — единственным мужским членом, с которым она имела дело, хотя и никогда не видела его. Скавр был старомодным римлянином, исполнявшим свои сексуальные обязанности настолько скромно, насколько скромной, по его представлениям, должна была быть его жена. О том, что его сексуальные манеры были совершенно другими, когда он пользовался менее скромными женщинами, его жена не должна была знать.

Но тут был Сулла, такой же благородный и аристократичный человек, как ее покойный супруг, и тем не менее он выставлял себя перед нею без всякого стыда; его член казался таким же большим и возбужденным, как у бронзовой статуи Приапа в кабинете Скавра. Далматика была знакома с мужской и женской «сексуальной» анатомией, потому что такого рода изображения имелись в каждом доме: гениталии на гермах, на лампах, на тумбах столов, даже на росписях стен. И они даже отдаленно не соотносились с ее супружеской жизнью. Они были просто частью мебели. В супружеской жизни Цецилии Далматики наличествовал муж, который никогда не показывался ей обнаженным и который, несмотря на рождение двоих детей, насколько она знала, значительно отличался от Приапов, изображенных на мебели и убранстве.

Когда она в первый раз увидела Суллу на обеде много лет назад, он поразил ее. Она никогда не видела мужчину такого красивого, сильного и сурового и вместе с тем такого… женственного, что ли. То, что она почувствовала тогда к Луцию Корнелию Сулле (и ощущала все то время, пока следила за ним, когда он ходил по Риму, собирая голоса для преторских выборов), осознавалось ею отнюдь не как плотское влечение. Ведь Далматика уже была замужней женщиной, она имела опыт полового общения, которое считала не самым важным и наименее привлекательным аспектом любви. Ее страсть к Сулле была чем-то вроде влюбленности школьницы — нечто из воздуха и ветра, а не из огня и воды. Из-за колонн и навесов она с наслаждением смотрела на него, мечтая скорее о его поцелуях, нежели о его члене, стремясь к нему в чрезмерно романтической манере. Все, чего она хотела, — это завоевать его, подчинить себе, чтобы он упал на колени у ее ног от любви к ней.

В конце концов ее муж этому воспрепятствовал, и все в ее жизни изменилось. Но только не ее любовь к Сулле.

«Ты выставляешь себя в смешном виде, Цецилия Метелла Далматика, — спокойно и холодно сказал ей тогда Скавр. — Но, хуже того, ты и меня выставила на посмешище. Весь город смеется надо мной, и это следует прекратить. Ты мечтала, вздыхала и страдала глупейшим образом по человеку, который не замечал и не поощрял тебя. Он вовсе не желал твоего внимания. Теперь я вынужден наказать его, чтобы сохранить свою репутацию. Если бы ты не помешала ему и мне, он стал бы претором — а он этого заслуживает! Таким образом, ты испортила жизнь двум мужчинам: твоему мужу и другому, совершенно невиновному человеку. То, что я не называю невиновным себя, объясняется моей слабостью, из-за которой я позволил этому унижению продолжаться слишком долго. Но я надеялся, что ты сама увидишь ошибочность своего поведения и покажешь всему Риму, что ты, в конце концов, достойная жена принцепса Сената. Однако время показало, что ты никчемная идиотка. Есть только один способ обращения с никчемными идиотками. Ты никогда больше не выйдешь из этого дома — ни по какому поводу. Ни на свадьбу, ни на похороны, ни к подругам, ни в лавку. Подруги также не будут ходить к тебе, потому что я не могу больше верить в твою скромность. Я должен сказать тебе, что ты — глупый и пустой сосуд, неподходящая жена для человека моего dignitas и auctoritas. А теперь ступай».

Разумеется, столь монументальное неодобрение не отвратило Скавра от телесного контакта со своей женой, но он был стар и старел все более, и эти случаи становились все реже и реже. Когда она родила сына, Скавр стал относиться к супруге лучше, но отказался смягчить условия заточения. И в своей изоляции, когда время ложилось на плечи, как слиток свинца, Далматика продолжала думать о Сулле и любить его. Так же незрело, всем своим девическим сердцем.

Вид обнаженного Суллы теперь не вызвал у нее сексуального желания, а только удивление и восхищение его красотой и мужественностью. И еще она осознала, что разница между Суллой и Скавром была, в сущности, минимальной. Красота и мужественность. Однако Сулла не упал на колени к ее ногам и не заплакал от любви к ней! Она не завоевала его! Он сам собирался завоевать ее. Пробить своим тараном ее ворота.

— Сними это, Далматика, — повторил он.

Она сняла ночную рубашку с готовностью ребенка, застигнутого за какой-то шалостью, а он смотрел с улыбкой и кивал.

— Ты восхитительна, — молвил он мурлыкающим голосом, шагнул к ней, проскользнул своей возбужденной плотью между ее ног и тесно прижался к ней. Он поцеловал ее, и Далматика испытала больше чувств, чем могла себе вообразить: ощущение его губ, его кожи, его рук, запах его, чистый и сладкий, как у детей, принявших ванну.

И так, пробуждаясь и взрослея, она открыла для себя измерения, в которых нечего было делать мечтам и фантазиям, а все совершалось живыми, соединившимися телами. И от любви она перешла к обожанию, физическому порабощению.

Сулле она явила то колдовство, которое он впервые познал с Юлиллой, хотя оно магически смешивалось с воспоминанием о Метробий. Он воспарил в экстатическом бреду, которого не переживал уже почти двадцать лет. «Я тоже изголодался, — подумал он с удивлением, — и даже не знал об этом! Это, оказывается, так важно, так жизненно нужно мне! А я полностью упустил это из виду».

Неудивительно было, что с того первого невероятного дня женитьбы на Далматике ничто не ранило и не задевало его глубоко: ни возгласы неодобрения на Форуме и свист тех, кто осуждал его обращение с Элией, ни злобные инсинуации таких людей, как Филипп, которые видели во всем только деньги Далматики, ни хромающая фигура Мария, опирающегося на своего мальчика, ни толчки и подмигивания Луция Декумия, ни хихиканье тех, кто считал Суллу сатиром, а вдову Скавра — соблазненной невинностью, ни горькая нотка, оставленная поздравлениями Метробия, присланными вместе с букетом анютиных глазок.

Менее чем через две недели после женитьбы они переехали в большой особняк на Палатине, возвышавшийся над Большим цирком и расположенный неподалеку от храма Великой Матери. Фрески в их доме были даже лучше, чем у Марка Ливия Друза, колонны — из цельного мрамора, мозаичные полы — лучшие в Риме, а мебель по роскоши более подходила для восточного царя, чем для римского сенатора. Сулла и Далматика хвастались столом из лимонного дерева с бесценной столешницей, на которой слои дерева создавали рисунок павлиньего глаза, поддерживаемой тумбой из слоновой кости в виде переплетенных дельфинов. Это был свадебный подарок Метелла Пия Поросенка.

Покинув дом, в котором прожил двадцать пять лет, Сулла ощутил еще одно, так необходимое ему освобождение. Ушли воспоминания об ужасной старой Клитумне и ее еще более ужасном племяннике Стихе, ушли воспоминания о Никополис, Юлилле, Марсии, Элии. И хотя с ним оставалась память о его сыне, Сулла, по крайней мере, отдалился от этого. Он больше не мог заглянуть в пустую детскую, где ему постоянно грезился призрак голенького смеющегося мальчика, скачущего к нему неизвестно откуда. С Далматикой он начал все сначала.

Риму повезло, что Сулла задержался в городе. Он давно бы уехал, если бы не Далматика. А так Луций Корнелий остался. Он мог теперь самолично проследить за своей программой облегчения долгов и обдумать пути пополнения казны. Изворачиваясь и выхватывая прибыли, где только можно, Сулла ухитрился заплатить легионам (Помпей Страбон сдержал слово и прислал очень небольшой счет на жалование) и даже выплатил часть долга Италийской Галлии. С удовлетворением он замечал, что деловая жизнь в городе постепенно возрождается.

В марте, однако, Сулла серьезно подумывал о том, чтобы оторваться от тела своей жены. Метелл Пий находился уже на юге вместе с Мамерком, Цинна и Корнут рыскали по землям марсов, а Помпей Страбон — вместе со своим сыном, но без чудесного автора писем, без этого Туллия Цицерона, — прокрадывался куда-то в Умбрии.

Но оставалось сделать еще одну вещь. Сулла занялся этим за день до отъезда, поскольку тут не требовалось принятия закона. Нужна была лишь поддержка цензоров. Однако цензоры откровенно тянули время, ссылаясь на технические ошибки при своих выборах и подстраховываясь на случай, если станет слишком жарко и благоразумие заставит их подать в отставку. Когда авгуры указали им на необходимость провести некий незначительный обряд, они отказались сделать это.

— Принцепс Сената, отцы-основатели! Сенат стоит перед кризисом, — молвил Сулла, по своему обычаю неподвижно стоя рядом с креслом. Он вытянул вперед правую руку, в которой держал свиток. — Здесь у меня список тех сенаторов, что никогда больше не посетят эту палату. Они мертвы. Их около сотни. Большая часть из этой сотни имен принадлежит заднескамеечникам, которые не требовали особых отличий в этой палате, не выступали и разбирались в законах не больше, чем полагалось каждому сенатору. Однако здесь есть и другие имена — имена людей, которых сейчас нам остро не хватает, поскольку они были председателями судов, специальными судьями и третейскими судьями, составителями законов, законодателями, магистратами. Им еще не найдена замена! И я не вижу способа найти ее! Напомню их имена: цензор и принцепс Сената Марк Эмилий Скавр, цензор и великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, консуляр Секст Юлий Цезарь, консуляр Тит Дидий, консул Луций Порций Катон Лициниан, консул Публий Рутилий Луп, консуляр Авл Постумий Альбин, претор Квинт Сервилий Цепион, претор Луций Постумий, претор Гай Косконий, претор Квинт Сервилий, претор Публий Габиний, претор Марк Порций Катон Салониан, претор Авл Семпроний Азелион, эдил Марк Клавдий Марцелл, народный трибун Квинт Варий Север Гибрид Сукрон, легат Публий Лициний Красс Младший, легат Марк Валерий Мессала.

Сулла сделал паузу, удовлетворенный: на лицах его слушателей отразилось потрясение.

— Да, я знаю, — продолжал Сулла, — пока не был прочитан этот список, мы полностью не осознавали, как много великих, многообещающих людей ушло от нас. Семь консулов и семь преторов. Четырнадцать человек, исключительно квалифицированных в судейском деле, толковании законов и обычаев — стражей mos majorum. Не буду называть имен тех, кто мог бы стать лидером сейчас или пополнить их ряды в ближайшее время. Есть здесь и другие имена, которые я не прочитал, и среди них — народные трибуны, не завоевавшие за свой срок высокой репутации, но, без сомнения, опытнейшие люди.

— О, Луций Корнелий, это трагедия! — молвил принцепс Сената Флакк прерывающимся голосом.

— Да, Луций Валерий, это так, — согласился Сулла. — Еще много имен не вошло в этот список, потому что эти люди не умерли, но отсутствуют, выбыв из палаты по различным причинам: отправились на заморскую службу или занимают посты в Италии вне Рима. Даже во время зимнего затишья в этой войне я не смог насчитать более ста человек, собравшихся в нашем политическом органе, хотя из сенаторов, живущих в Риме, никто не отсутствовал в эту пору нужды. Есть также значительный список сенаторов, находящихся в изгнании вследствие деятельности комиссий Вария и Плавтия. И людей такого ранга, как Публий Рутилий Руф. Потому, уважаемые цензоры, Публий Лициний и Луций Юлий, я серьезнейшим образом прошу вас сделать все, что будет в ваших силах, чтобы заполнить наши скамьи. Дайте возможность состоятельным и честолюбивым людям города присоединиться к бедственно поредевшим рядам Римского Сената. А также назначьте сенаторов из числа заднескамеечников на более высокие должности. Выбирайте из тех людей, которые в состоянии занимать эти высокие должности и умеют высказывать свои мнения. Слишком часто здесь не хватает присутствующих для кворума. А как может Сенат Рима выполнять свою роль старшего звена в управлении, если ему не удается собрать кворума?

«Вот так!» — подумал Сулла. Он сделал все, что мог, для того, чтобы поставить Рим на ноги, и дал инертной паре цензоров публичный пинок под зад, чтобы они взялись за свои обязанности. Теперь настало время заканчивать войну против италиков.

Сулла совершенно упустил из виду один аспект государственной жизни, каковой, впрочем, после кончины достославного Марка Эмилия Скавра оказался преданным забвению. Правда, преемник Скавра, Луций Валерий Флакк, предпринял довольно вялую попытку напомнить Сулле об этой проблеме, но у него не хватило настойчивости. Вряд ли, однако, можно винить Суллу в подобном недосмотре. В последнее время на первый план в Риме вышла Италия, и те, кто оказался вовлеченным в конфликт, уже не обращали внимания ни на что другое.

Марк Эмилий Скавр проявлял повышенное внимание к судьбе двух лишившихся трона царей: Никомеда из Вифинии и Ариобарзана из Каппадокии. Доблестный старый принцепс направил в Малую Азию специальную миссию, чтобы разобраться с действиями царя Митридата. Возглавил ее Маний Аквилий. Это был один из лучших легатов Гая Мария в сражении при Аквах Секстиевых. Во время пятого консульства Гая Мария он снова избирался на эту должность и также снискал славу, подавив восстание рабов на Сицилии. Вместе с Манием Аквилием отправились Тит Манлий Манкин и Гай Маллий Малтин, а также сами цари Никомед с Ариобарзаном. Скавр поставил перед посланниками вполне четкую задачу: вернуть трон обоим царям и потребовать от Митридата умерить свой пыл и более не пересекать границ своего царства.

Маний Аквилий усиленно добивался этого назначения. Его Денежные дела находились в плачевном состоянии — не в последнюю очередь из-за убытков, которые он понес в результате войны с Италией. Правление в Сицилии десять лет назад не принесло ему ничего, кроме расследования его деятельности по возвращении. Он был оправдан, но репутация его пострадала, а золото, полученное его отцом от Митридата V за уступку большей части Фригии Понту, было давно истрачено. Однако дурная слава, заработанная на этом отцом, как смола, прилипла и к сыну. Скавр, горячий приверженец наследственных должностей, был вполне уверен, что отец говорил об этих областях сыну, и потому решил, что Маний Аквилий как никто другой подходит для важной задачи водворения на трон двух упомянутых царей. Поэтому он не только назначил Аквилия главой миссии, но и позволил ему самому выбрать себе помощников.

В результате отправилась делегация людей, думающих не о справедливости, но о деньгах, не о благополучии других народов, но о собственном кошельке. Еще до того, как началась подготовка к отправке миссии в Малую Азию, Маний Аквилий успел совершить весьма выгодную сделку с семидесятилетним царем Никомедом, в результате чего у Аквилия, как по волшебству, появилось сто талантов вифинийского золота. Впрочем, если бы оно не появилось, то Маний Аквилий не получил бы разрешения покинуть Рим. Его финансовое положение было из рук вон плохо. Сенаторы должны были испрашивать официального разрешения оставить пределы Италии, а банкиры, зорко следившие за такими отъездами, сделали бы все, чтобы этому воспрепятствовать.

Было решено ехать морем, а не по Эгнациевой дороге, и в июне миссия прибыла в Пергам. Ее принял наместник провинции Азия Гай Кассий Лонгин.

В Гае Кассии Маний Аквилий встретил родственную душу: оба были корыстолюбивы и неразборчивы в средствах — и оба остались друг другом довольны. И вот жарким июнем в Пергаме, примерно в то время, когда при штурме Геркуланума погиб Тит Дидий, возник заговор. Задачей заговорщиков было как можно выгоднее использовать сложившуюся ситуацию и добыть как можно больше золота в областях, граничивших с Понтом, но не находящихся под властью Рима, — в первую очередь во Фригии и Пафлагонии.

Из Пергама были направлены курьеры с письмами для Митридата, царя Понта, и Тиграна, царя Армении. Римский Сенат требовал от них вывода войск из Вифинии и Каппадокии. Не успели посыльные оставить Пергам, как Гай Кассий распорядился привести вспомогательный легион в состояние повышенной готовности, а также собрать отряд ополчения по всей провинции Азия. После этого Аквилий, Манлий и Маллий в сопровождении небольшого воинского соединения отправились в Вифинию с царем Никомедом, а царь Ариобарзан остался в Пергаме.

Рим все еще внушал к себе уважение. Царь Сократ оставил трон Вифинии и убыл в Понт. Царь Никомед снова взял в свои руки бразды правления. Вскоре и царь Ариобарзан вернулся в Каппадокию. Три посланника Рима задержались до конца лета в Никомедии, разрабатывая план вторжения в Пафлагонию, небольшую территорию на берегу Эвксинского моря. Храмы Пафлагонии были богаты золотом, которого, как с огорчением выяснили посланники, у царя Никомеда не водилось вовсе. Когда за год до этого царь-старик бежал в Рим, он захватил с собой почти все содержимое своей царской казны. Но за этот год его состояние перетекло на счета многих знатных римлян — от Марка Эмилия Скавра, охотно принимавшего подарки, до Мания Аквилия, не говоря уже о многих других корыстолюбцах.

Когда выяснилось, что казна Никомеда пуста, между римлянами возникли раздоры. Манлий и Маллий считали, что их просто одурачили, Аквилий же понимал, что должен обязательно отыскать золото для удовлетворения аппетитов своих коллег. Разумеется, страдать из-за этого пришлось Никомеду. Три римских посланника не давали ему покоя, требуя, чтобы он ввел свое войско в Пафлагонию, и угрожали ему потерей трона в случае неподчинения. Существенную поддержку римлянам оказали послания, которые отправлял из Пергама Гай Кассий. В конце концов Никомед капитулировал и отдал приказ о приведении в боевую готовность своей небольшой, но хорошо вооруженной и обученной армии.

В конце сентября римляне и Никомед вторглись в Пафлагонию. Командовал войсками Аквилий, а Никомед играл роль невольного гостя. Горя желанием еще больше насолить Митридату, Аквилий заставил Никомеда отдать распоряжения своим кораблям и морским гарнизонам на Фракийском Боспоре и Геллеспонте не пропускать ни одного понтийского судна из Эвксинского в Эгейское море. Смысл всего этого был прост: «Если тебе все это не нравится, царь Митридат, — что ж, можешь бросить вызов Риму!»

Дальше события развивались в точности как и предполагал Маний Аквилий. Армия вифинийцев прошла по побережью, захватывая города Пафлагонии и грабя храмы. Росла груда золота и драгоценностей, захваченных Аквилием, капитулировал крупный порт Амастрис, а Пилемен, правивший внутренней Пафлагонией, воссоединился с римлянами. Уже в Амастрисе римские посланники решили, что пора им возвращаться в Пергам. Так и было сделано. А несчастному царю Никомеду и его войску пришлось зазимовать между Амастрисом и Синопой, в опасной близости от понтийских границ.

Лишь в середине ноября в Пергаме появились посланники царя Митридата, который до той поры хранил полное молчание и ничего не предпринимал. Возглавлял делегацию двоюродный брат царя по имени Пелопид. Он был одет по-гречески и прибыл в Пергам без вооруженного эскорта.

— Мой брат, царь Митридат, покорнейше просит проконсула Мания Аквилия приказать царю Никомеду вернуться со своим войском назад в Вифинию, — сказал Пелопид.

— Это невозможно, Пелопид, — ответил Аквилий; он восседал в курульном кресле с жезлом из слоновой кости, знаком власти, а рядом стоял десяток ликторов, одетых во все красное и вооруженных фасциями. — Вифиния — самостоятельное государство. Оно, разумеется, является другом и союзником римского народа, но управляется собственным царем, которому я не имею права приказывать.

— В таком случае, проконсул, — продолжал Пелопид, — мой брат, царь Митридат, нижайше просит тебя разрешить ему защитить себя и свои владения от посягательств Вифинии.

— Ни царь Никомед, ни его армия не находятся на территории Понта, — возразил Аквилий, — а потому я предупреждаю твоего брата, царя Митридата, чтобы он не смел и пальцем тронуть ни царя Никомеда, ни его войско. Ни при каких обстоятельствах, Пелопид! Так и передай царю Митридату. Ни при каких обстоятельствах.

Пелопид вздохнул, пожал плечами и, широко разведя руками, сказал:

— Раз так, проконсул, я должен передать тебе последнее, что поручил мне царь Митридат: даже тот, кто знает, что обречен на поражение, порой вынужден отвечать силой на силу.

— Если твой брат, царь Митридат, ответит силой, он, безусловно, потерпит поражение, — ответил Аквилий, после чего дал знак ликторам проводить Пелопида.

После его ухода в зале наступило тягостное молчание. Наконец Гай Кассий хмуро произнес:

— Один из сопровождавших Пелопида людей сообщил мне, что Митридат намерен послать жалобу в Рим.

— Ну и какой от этого ему будет толк? — осведомился Аквилий, удивленно вскидывая брови. — В Риме сейчас не до него. Его никто не станет слушать.

Но римлянам в Пергаме пришлось все же выслушать послание Митридата — месяц спустя, когда к ним снова пожаловал Пелопид.

— Мой брат, царь Митридат, послал меня, чтобы я повторил еще раз его слова: он хочет, чтобы ему было позволено защищать свою страну.

— Его стране ничто не угрожает, — отозвался Аквилий. — И поэтому я опять вынужден сказать «нет».

— В таком случае, проконсул, у моего брата, царя Митридата, нет другого выхода, кроме как действовать через твою голову. Он направит официальную жалобу Сенату и народу Рима о том, что посланники Рима в Малой Азии поддерживают агрессию Вифинии и в то же время отказывают Понту в праве на защиту.

— Лучше ему этого не делать, ты меня слышишь?! — сердито отозвался Аквилий. — Для Понта и всей Малой Азии я — и Сенат, и римский народ. А теперь уходи и больше не возвращайся.

Пелопид еще немного задержался в Пергаме, пытаясь узнать, что за приказ отдал Гай Кассий своему войску. Тем временем до Пергама дошли слухи о том, что Митридат и Тигран вторглись в пределы Каппадокии, а сын Митридата Ариарат — никто не знал, какой именно Ариарат, ибо у царя было несколько сыновей с таким именем, — пытается взойти на каппадокийский трон. Маний Аквилий тотчас же послал за Пелопидом и велел ему передать Митридату и Тиграну немедленно вывести войска из Каппадокии.

— Они сделают так, как им велено, потому что боятся ответных действий Рима, — спокойно заметил Аквилий Гаю Кассию и поежился. — Как у тебя холодно, Гай Кассий. Неужели казна провинции оскудеет, если во дворце у тебя зажгут очаг-другой?

К февралю Аквилий и Кассий прониклись друг к другу таким доверием, что стали обсуждать еще более смелый план. Почему надо останавливаться у границ Понта? Почему не проучить царя Понта и не вторгнуться в пределы его государства? Легион римской провинции Азия был в отличной форме, то же самое можно было сказать и о войсках ополчения, расположившихся между Смирной и Пергамом. Тут в голову Гая Кассия пришла еще одна блестящая мысль.

— Если мы позовем Квинта Оппия из Киликии, то у нас будет на два легиона больше, — сказал он Манию Аквилию. — Я пошлю в Тарс гонца и приглашу Квинта Оппия приехать в Пергам и обсудить будущее Каппадокии. Оппий всего лишь пропретор, я же проконсул. Значит, он должен мне подчиняться. Я скажу ему, что лучший способ усмирить Митридата — атаковать его с тыла.

— Говорят, — мечтательно произнес Аквилий, — что в армянской Парве до семи десятков крепостей, доверху заполненных золотом Митридата.

Но Кассий был военным человеком из военной семьи, и отвлечь его от военных планов было нелегко.

— Мы вступим в Понт одновременно в четырех местах по течению реки Галис, — с воодушевлением продолжал он. — Армия Вифинии захватит Синопу и Амис на побережье, затем двинется вглубь страны вверх по течению Галиса. У них там не будет проблем с фуражом, и это очень важно, потому что в вифинийском войске много верховых и вьючных лошадей. Ты, Аквилий, возьмешь один мой вспомогательный легион и нанесешь удар в Галатии. Я же поведу ополчение по реке Меандр во Фригию. Квинт Оппий может высадиться в Атталии и двинуться через Писидию. Мы с ним выйдем к Галису раньше тебя с вифинийцами. Когда к реке выйдут сразу четыре армии, Митридат растеряется и не будет знать, что предпринять. Он вовсе не такой уж грозный властелин, мой дорогой Аквилий. Золота у него куда больше, чем солдат.

— Он обречен, — отозвался Аквилий, думая о семидесяти битком набитых сокровищницах.

Кассий значительно покашлял.

— Нам следует подумать лишь об одном, — произнес он совсем другим тоном.

— О чем? — быстро отозвался Маний Аквилий.

— Квинт Оппий — человек старого закала. «Да пребудет Рим», «честь превыше всего» и так далее. Он из тех, кто и помыслить не может, чтобы немножко заработать на стороне, участвуя в несколько сомнительных предприятиях. Он не должен услышать от нас ничего, что поколебало бы его в убеждении, что мы действуем исключительно во имя торжества справедливости в Каппадокии.

— Тем лучше для нас, — хмыкнул Аквилий.

— Мне тоже так кажется, — с удовлетворением в голосе отозвался Кассий.

Пелопид пытался не обращать внимания на пот, градом кативший по его лицу; он старался спрятать руки, чтобы тот, кто сидел на троне, не видел, как они дрожат.

— После чего, великий царь, проконсул Аквилий велел мне уходить и больше не возвращаться, — закончил он.

Царь и бровью не повел. Его лицо оставалось таким же, каким было на протяжении всей аудиенции: спокойным, даже безразличным. За сорок лет жизни, из которых он процарствовал двадцать три, царь Митридат VI Евпатор научился скрывать свои чувства — если, конечно, что-то его особенно не раздражало. А то, что он услышал от Пелопида, даже не разгневало его. Он, собственно, и ожидал услышать нечто подобное.

Вот уже два года он жил надеждой, порожденной известиями о том, что Рим вступил в войну со своими италийскими союзниками. Инстинкт подсказывал ему, что настал благоприятный момент, который нельзя упускать. И Митридат написал своему зятю Тиграну письмо с призывом быть наготове. Когда же выяснилось, что Тигран — его верный союзник в любых начинаниях, Митридат решил сделать все, чтобы осложнить для Рима его войну с Италией. Он отправил послов к италикам — Квинту Поппедию Силону и Гаю Папию Мутилу в их новую столицу Италику и предложил денег, оружие, корабли, даже солдат. Но, к его удивлению, послы возвратились ни с чем. Силон и Мутил с гневом и презрением отвергли помощь Понта.

— Передайте царю Митридату, что спор Италии с Римом — не его дело. Италия не станет помогать чужеземным царям плести козни против Рима, — был их ответ.

Словно улитка, которую укололи прутом, царь Митридат замкнулся в своей раковине. Он написал Тиграну новое письмо — с просьбой запастись терпением, ибо нужный момент еще не настал. Впрочем, он уже не был уверен, что такой момент вообще когда-либо настанет: Италия весьма нуждалась в военной и прочей помощи, дабы отвоевать свою независимость, и тем не менее позволила себе больно укусить руку, щедро предлагавшую самое необходимое.

Митридат был в смятении. Он никак не мог принять какое-либо определенное решение и твердо следовать ему. То ему казалось, что пришло время объявить войну Риму, то его одолевали сомнения. Его раздирали противоречивые чувства, но он вынужден был держать их при себе. У Митридата Понтийского не было преданных советников. Он не доверял никому, даже своему зятю Тиграну, который сам был великим царем. Придворные терялись в догадках, что же предпримет их повелитель: объявит он войну или нет?

Потерпев неудачу с италиками, Митридат обратил свой взор на Македонию. У этой римской провинции была на севере обширная граница с варварскими племенами. Если там что-то начнется, то Риму придется потратить немало сил и средств на укрощение неприятеля. Митридат послал туда своих людей с наказом орошать семена давней ненависти к Риму среди бессов, скордисков и других народов Мезии и Фракии. Это привело к тому, что Македония испытала такой натиск варварских племен, которого не помнила уже многие годы. Обуреваемые желанием крушить и разрушать, скордиски добрались до религиозного центра Додоны. К счастью, римским наместником в Македонии был достойнейший и неподкупный Гай Сентий. Вместе с легатом Квинтом Бруттием Суррой он являл собой надежный оплот великого Рима.

Когда выяснилось, что Сентий и Бруттий Сурра не намерены обращаться к Риму за помощью, Митридат попытался устроить смуту в самой Македонии. Вскоре после того, как царь принял такое решение, в Македонии появился некто Эвфен, провозгласивший себя прямым потомком Александра Великого, на которого был на удивление похож, и заявил о своем желании взойти на престол. Жители таких культурных центров, как Фессалоники и Пелла, сразу распознали в Эвфене самозванца, но у простого народа в провинции он вызвал горячее сочувствие. К несчастью для Митридата, Эвфен оказался лишен боевого духа. Он так и не сумел сплотить вокруг себя приверженцев и организовать войско. Сентий и Бруттий Сурра погасили разгоравшийся пожар собственными силами и не потребовали от Рима ни денег, ни солдат, на что очень рассчитывал Митридат.

Уже два года шла война Рима и его италийских союзников, но Митридату никак не удавалось осуществить свои замыслы. Он пребывал в постоянных душевных терзаниях и ни с кем не мог поделиться своими сомнениями.

Внезапно царь утратил свою неподвижность, и все придворные вздрогнули как по команде.

— Что еще тебе удалось узнать во время второго, весьма долгого пребывания в Пергаме? — спросил он Пелопида.

— Я узнал, что Гай Кассий привел свой легион в состояние боевой готовности, а кроме того, по его распоряжению проходят подготовку два легиона ополченцев, о всемогущий. — Пелопид облизал пересохшие губы и продолжал, давая понять, что хоть его миссия и не увенчалась успехом, он по-прежнему беззаветно предан царю: — Теперь у меня во дворце наместника в Пергаме есть свой человек, великий царь. Перед моим отъездом он сказал, что, по его мнению, Гай Кассий и Маний Аквилий задумали вторгнуться в пределы Понта весной, вместе с Никомедом из Вифинии и Пилеменом из Пафлагонии. Вполне возможно, с ними будет наместник Киликии Квинт Оппий, который посетил Пергам и вел переговоры с Гаем Кассием.

— Ну а как относится к этому плану Сенат и народ Рима? — осведомился Митридат.

— Если верить дворцовым слухам, о великий, то официального одобрения пока не получено.

— От Мания Аквилия этого вполне можно ожидать. Если яблоко от яблони действительно недалеко падает, то он такой же корыстолюбец, как его отец. Он жаждет золота. Моего золота! — Полные красные губы Митридата растянулись в презрительной улыбке, обнажив крупные желтые зубы. — И похоже, что наместник римской провинции Азия жаждет того же. И наместник Киликии — тоже. Триумвират золотоискателей.

— Кажется, Квинт Оппий не корыстолюбив, о великий, — заметил Пелопид. — Они всячески уверяли его, что все это — лишь ответная мера против нашего вторжения в Каппадокию. Насколько я могу понять, Квинт Оппий из тех, кого в Риме называют человеком чести.

Царь впал в молчание. Его глаза устремились в пространство, губы беззвучно задвигались, словно у рыбы. «Одно дело нападать, другое — защищаться, — размышлял он. — Они пытаются прижать меня к стене. Хотят, чтобы я бросил оружие и позволил этим так называемым правителям мира безнаказанно грабить мою страну. Страну, которая дала мне убежище, когда я был бездомным мальчишкой, страну, которую я люблю больше жизни. Страну, которую я хочу видеть правительницей всего мира».

— Они этого не сделают! — громко и с нажимом произнес он.

Приближенные подняли головы, но царь снова замолчал, лишь его губы продолжали беззвучно двигаться.

«Час настал, — думал Митридат. — Мои люди знают новости из Пергама, и теперь они вынесут приговор. Не римлянам, но мне! Если я буду покорно сносить рассуждения этих алчных римских посланников, что они сами — это и Сенат, и народ Рима и потому имеют право вторгаться в мои владения, тогда мои подданные начнут презирать меня. Они перестанут меня бояться. А мои родственники сочтут, что Понту требуется другой царь. У меня много взрослых сыновей, матерям которых хочется власти. Кроме того, не следует забывать о моих двоюродных братьях царской крови — Пелопиде, Архелае, Неоптолеме, Леониппе. Если я, поджав хвост, спрячусь в свою конуру, как нашкодивший щенок, — чего и ждут от меня римляне, — то мне не быть царем Понта. Мне не быть в живых! Стало быть, настало время мне воевать с Римом. Я этого не хотел, да и они тоже. Войну затеяли три корыстолюбца-посланника. Итак, решено. Я объявлю Риму войну».

Приняв решение, Митридат почувствовал, как с плеч его упала тяжкая ноша, а тучи, нависавшие над ним, вдруг рассеялись. Он сидел на троне с выпученными и сверкавшими глазами, раздуваясь от переполнявшего его чувства собственного величия, словно гигантская золотая жаба. Понт объявит войну. Понт преподаст урок Манию Аквилию и Гаю Кассию. Понт захватит римскую провинцию Азия, а потом понтийские войска переправятся через Геллеспонт в Восточную Македонию и двинутся по Эгнациевой дороге на запад. Понт прорвется из Понта Эвксинского в Эгейское море, двинется дальше на запад, пока Италия и сам Рим не отступят под натиском понтийских кораблей и понтийских воинов. Царь Понта станет царем Рима. Царь Понта станет самым могущественным властелином всех времен, он превзойдет даже Александра Великого. Его сыновья будут править такими далекими землями, как Испания и Мавретания, его дочери станут царицами всех стран — от Армении до Нумидии и далекой Галлии. Все сокровища будут принадлежать властелину мира, все женщины, все земли! Тут он вспомнил своего зятя Тиграна и улыбнулся. Пусть Тигран станет царем парфян, пусть распространит свое владычество на Индию и далее к востоку.

Но царь Митридат не объявил собравшимся о том, что намерен воевать с Римом. Вместо этого он сказал:

— Пошлите за Аристионом.

Никто точно не мог сказать, что случилось, но в зале создалась напряженная атмосфера. Было ясно, что повелитель что-то задумал. В этот момент в зал вошел высокий и красивый грек в тунике и хламиде. Легко и непринужденно он пал ниц перед царем.

— Встань, Аристион, у меня есть для тебя дело.

Грек поднялся и принял позу почтительно-внимательную, которую он не раз отрабатывал перед зеркалом, специально поставленным по приказу царя в его роскошных хоромах. Аристион очень гордился тем, что в его манерах не было ни явного раболепия, которое Митридат презирал, ни очевидной независимости, которую царь не потерпел бы. Вот уже год он жил при дворе Митридата в Синопе. Он забрался так далеко от своих родных Афин, потому что был перипатетиком, бродячим философом, представителем школы, основанной последователями Аристотеля. Он счел, что его таланты лучше оценят в краях менее просвещенных, нежели Рим, Греция, Александрия, где с избытком хватает таких, как он. Ему повезло. Царь Митридат нуждался в услугах образованного человека, ибо после посещения провинции Азия десять лет назад осознал, сколь мало образован сам.

Умело облекая свои наставления в интонации приятной беседы, Аристион потчевал Митридата историями о былом величии Греции и Македонии, рассказывал, сколь пагубна и зловредна мощь Рима, сообщал сведения из истории, географии, коммерции. В конечном счете Аристион стал относиться к себе не столько как к наставнику царя Митридата, сколько как к арбитру мудрости и элегантности.

— Мысль о том, что я могу быть полезным великому Митридату, наполняет мое сердце ликованием, — молвил он медовым голосом.

Митридат между тем решил продемонстрировать собравшимся, что все эти годы он думал не столько о том, воевать ему с Римом или нет, сколько о том, как лучше вести такую войну.

— Достаточно ли высокого ты происхождения, чтобы пользоваться влиянием в Афинах? — неожиданно спросил он Аристиона.

Аристион прекрасно скрыл свое удивление.

— Разумеется, о всемогущий, — солгал он.

На самом деле он был сыном раба, но все это стало уже достоянием далекого прошлого. Об этом сейчас не помнил никто даже в Афинах. Главное — внешний вид, а Аристион обладал внешностью аристократа.

— В таком случае отправляйся в Афины и начни приобретать там сторонников, — распорядился Митридат. — Мне нужен верный человек, способный разжечь искры греческой нелюбви к Риму в хороший огонь. Как ты будешь это делать, меня не касается. Но когда корабли и войска Понта двинутся к землям по обе стороны Эгейского моря, я хочу, чтобы Греция была у меня в руках.

По залу прокатился вздох изумления, перешедший затем в воинственно-воодушевленный гул. Стало быть, царь не намерен оказаться под каблуком у Рима.

— Мы с тобой, о царь! — улыбаясь, воскликнул Архелай.

— Твои сыновья благодарят тебя, о великий! — воскликнул старший сын Фарнак.

Митридат купался в лучах своего величия, раздуваясь еще больше. Как это раньше он не заметил, до чего близко подошел к той черте, за которой начинаются бунт и погибель? Его подданные, члены его семьи, придворные — все жаждали войны с Римом. И он был тоже к ней готов. Готов уже многие годы!

— Мы выступим только тогда, когда римские посланники и наместники провинций Азия и Киликия с войсками перейдут наши границы, — объявил Митридат. — Мы тотчас же нанесем ответный удар. Приказываю привести наш флот и наши сухопутные войска в боевую готовность! Если римляне надеются захватить Понт, то я надеюсь захватить Вифинию и провинцию Азия. Каппадокия уже моя и моей останется, потому что у меня достаточно солдат, чтобы не брать с собой войско моего сына Ариарата. — Он перевел свои зеленые, чуть выпученные глаза на Аристиона и спросил: — Чего же ты медлишь, философ? Возьми золото из моей казны и отправляйся в Афины. Но будь осторожен: никто не должен знать, что ты действуешь от моего имени.

— Я понял, великий царь, все понял! — воскликнул Аристион и, пятясь, удалился.

— Фарнак, Махар, младший Митридат, младший Ариарат, Пелопид, Неоптолем, Леонипп, останьтесь. Остальные пусть идут, — коротко распорядился Митридат.

В апреле того года, когда консулами были Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф, римские войска вторглись в Галатию и Понт. Напрасно царь Никомед лил слезы и, заламывая руки, умолял, чтобы ему позволили вернуться в Вифинию. Пилемен, повелитель Пафлагонии, велел войску Никомеда наступать на Синопу. Маний Аквилий возглавил легион римских ауксилариев из провинции Азия и двинулся из Пергама через Фригию, надеясь выйти к границе Понта севернее большого соленого озера Татта. Там проходил торговый путь, и это позволяло ускорить продвижение. Гай Кассий, возглавив два легиона ополчения, двинулся от Смирны в направлении небольшого торгового городка Примнес, по долине реки Меандр. Тем временем Квинт Оппий морем прибыл из Тарса в Атталию и оттуда двинул свои легионы в Писидию.

Карта 8. Военные действия Митридата в 88 г. до н. э.

К началу мая войско Вифинии, перейдя границу Понта, дошло до реки Амниас, притока Галиса. Пилемен задумал пройти от слияния двух рек на север, до моря, где собирался разделить свое войско на две части и одновременно атаковать Синопу и Амис. Но на беду Пилемена, его армия, не успев дойти до долины Галиса, столкнулась с большим понтийским войском под руководством братьев Архелая и Неоптолема и потерпела сокрушительное поражение. Врагу досталось снаряжение, оружие, пленные — словом, все, кроме Никомеда. Он бросил свою армию на произвол судьбы и с отрядом верных придворных и невольников взял путь на Рим.

Примерно в то же самое время, когда войско Вифинии сражалось с солдатами Архелая и Неоптолема, Маний Аквилий со своим легионом прошел через горный перевал и увидел в отдалении на юге озеро Татта. Но живописный ландшафт не обрадовал Аквилия. Внизу, в долине, он увидел также войско, куда более обширное, чем озеро. Многоопытный взгляд римлянина отметил великолепную выучку этих пехотинцев и кавалеристов. Перед ним были не буйные орды германских варваров, а сто тысяч вышколенных воинов, умеющих побеждать. С поразительной быстротой, на которую способен лишь римский полководец, Маний Аквилий развернул свое небольшое войско и приказал поторапливаться. Возле реки Сангарий, недалеко от Пессинунта с его сокровищами, о которых нечего было теперь и мечтать, понтийцы нагнали войско Аквилия и принялись уничтожать его арьергард. Как и царь Никомед, Маний Аквилий бросил своих солдат и вместе со старшими офицерами и двумя римлянами-посланниками спешно переправился через горы.

Против Гая Кассия вышел сам Митридат, но его подвела нерешительность. Пока он размышлял, как ему лучше поступить, до Гая Кассия дошли известия о разгроме солдат Аквилия и вифинийской армии. Не теряя времени даром, наместник провинции Азия отступил со своей армией на юго-восток, занял большой торговый город Апамея и укрылся за его крепкими стенами. К юго-западу от Кассия находилась армия Квинта Оппия. Он тоже узнал о победах понтийцев и решил остановиться в Лаодикее, как раз на пути армии Митридата, продвигавшейся по долине реки Меандр.

Сам Оппий был готов к осаде, но вскоре выяснилось, что жители Лаодикеи придерживаются иного мнения. Они отворили Митридату городские ворота, забросали его цветами и выдали ему Квинта Оппия. Киликийским воинам было велено возвращаться туда, откуда они пришли, но их военачальника Митридат приказал задержать. Его привязали к столбу на рыночной площади. Громко хохоча, Митридат приказал горожанам бросать в Оппия тухлыми яйцами, гнилыми помидорами и прочими мягкими и пачкающими предметами. Камни и куски дерева были запрещены: царь помнил слова Пелопида о честности Квинта Оппия. Два дня спустя его отвязали более или менее целым и невредимым и отправили в Тарс под конвоем понтийцев. Путь оказался очень долгим, ибо идти пришлось пешком.

Узнав о плачевной судьбе Квинта Оппия, Гай Кассий оставил ополчение в Апамее и поскакал на какой-то кляче к Милету, радуясь, что его войска отделены от Митридата рекой Меандр. Он путешествовал совершенно один. Ему удалось миновать понтийские заставы возле Лаодикеи, но в городе Низа его задержали и привели к тамошнему этнарху. Страх, которым был охвачен Гай Кассий, сменился радостью, когда выяснилось, что этнарх Низы Херемон, верный сторонник Рима, готов оказать беглецу посильную помощь. Горько сожалея о том, что нельзя как следует воспользоваться гостеприимством хозяина, Гай Кассий жадно набросился на еду, потом взял свежую, крепкую лошадь и галопом поскакал в Милет. Там ему удалось найти судно, готовое отвезти его на Родос.

До Родоса Гай Кассий добрался благополучно, но теперь ему предстояла задача неимоверной трудности. Нужно было написать письмо в Римский Сенат и убедить его в серьезности того, что происходит в провинции Азия. И при этом хорошенько скрыть свое неблаговидное поведение. Разумеется, сей геркулесов труд нельзя было закончить не то что за один день, но и за один месяц. Боясь проговориться о своей вине, Гай Кассий Лонгин все медлил.

К концу июня почти вся Вифиния и провинция Азия оказались в руках Митридата. Лишь несколько укрепленных пунктов сопротивлялись, надеясь на свои фортификации, храбрость воинов и мощь Рима. Четверть миллиона понтийских солдат пребывали в бездействии на зеленых пространствах от Никомедии до Миласы. Большинство из них были выходцами с севера — киммерийцы, сарматы, скифы, роксоланы. Если бы не их страх перед царем Митридатом, за это время варварское воинство, конечно, разложилось бы.

Ионические, дорические и эолийские города Греции и порты Малой Азии выказывали восточному властелину раболепие, какого он только мог пожелать. Ненависть, вызванная более чем сорокалетним римским владычеством, оказалась весьма на руку Митридату. Чтобы усилить антиримские настроения, он объявил, что никакие налоги и пошлины не будут увеличены ни в этот год, ни в последующие пять лет. Те, кто задолжал италийским или римским кредиторам, объявлялись свободными от долгов. В результате многие жители провинции Азия надеялись, что владычество Понта принесет им меньше огорчений, нежели власть Рима.

Митридат спустился по течению Меандра и, выйдя на побережье, направился к одному из своих самых любимых городов, Эфесу. Здесь он остановился на какое-то время, верша правосудие и стараясь расположить к себе местных жителей. Он объявил, что те из ополченцев, кто добровольно сложит перед ним оружие, получат не только свободу и прощение, но и средства, чтобы вернуться домой.

Те, кто ненавидел Рим больше или, по крайней мере, заявлял об этом громче других, были повышены в чинах и званиях во всех городках, городах и областях. Составлялись списки тех, кто сочувствовал римлянам или на них работал. Доносчики процветали.

Однако за напускной радостью и попытками снискать милость у новых хозяев многие скрывали страх. Они знали, до чего жестоки и капризны восточные цари и сколь обманчива порой бывает их доброта. Сегодня ты в фаворе, а завтра без головы, и никто не взялся бы предугадать, куда качнется чаша весов.

* * *

В конце июня, находясь в Эфесе, повелитель Понта издал три указа. Все они были секретными, но самым секретным из них был третий.

С каким наслаждением Митридат обдумывал эти указы, размышлял, что кому поручить и кого куда послать, — развлечение кукловода, заранее готовившего коленца, которые будут выкидывать его марионетки. Пусть другие уточняют и доводят до конца общую идею — лишь ему одному будет принадлежать слава созидателя. Насвистывая и напевая, Митридат расхаживал по дворцу, где несколько сот срочно собранных писцов записывали его распоряжения и запечатывали послания. Когда последнее послание для последнего курьера было готово, царь повелел выгнать писцов на двор, и его телохранители перерезали бедняг: мертвецы прекрасно хранят тайны.

Первый указ предназначался Архелаю, который тогда был не в фаворе у Митридата: пытаясь захватить город Магнезия, он предпринял лобовой штурм и сам был ранен, а его войско понесло изрядные потери. Тем не менее это был лучший полководец Митридата, и ему был направлен первый указ. Архелаю следовало возглавить весь понтийский флот и выйти на кораблях из Понта Эвксинского в Эгейское море — месяц спустя после получения указа, то есть в конце гамелиона, что соответствовало римскому месяцу квинктилию.

Второй указ адресовался сыну Митридата Ариарату, но не тому, который был теперь царем Каппадокии. Ему поручалось возглавить стотысячное войско и, переправившись через Геллеспонт, вторгнуться в Восточную Македонию, опять же в конце гамелиона, то есть через месяц.

Третий указ, в отличие от первых двух, существовал не в одном, а в нескольких сотнях экземпляров, которые были разосланы главным магистратам во все города и области — от Вифинии до Фригии: Митридат приказывал им в конце месяца гамелиона арестовать всех римских, латинских или италийских граждан в Малой Азии — мужчин, женщин и детей — и предать их смерти вместе с их рабами.

Третий указ доставил царю особое удовольствие. Он улыбался до ушей, хихикал, а временами даже подпрыгивал во время прогулки по Эфесу, когда вспоминал свое решение. Начиная с конца гамелиона в Малой Азии не будет римлян. А когда он, царь Митридат, завоюет Рим, в мире вовсе не останется римлян — от Геркулесовых столбов до Первого водопада на Ниле. Рим прекратит свое существование.

* * *

В начале гамелиона, бережно храня в голове свои секретные планы, Митридат покинул Эфес и двинулся на север, в Пергам, где его ожидал приятный подарок.

Два римских посланника и все старшие командиры Аквилия бежали в Пергам, но сам Маний Аквилий отправился на остров Лесбос, надеясь отплыть дальше на Родос, где, как ему стало известно, затаился Гай Кассий. Но едва оказавшись на Лесбосе, Аквилий заболел желудочной лихорадкой и не смог продолжить путешествие. Жители Лесбоса, узнав о падении римской провинции Азия, в которую они формально входили, предусмотрительно задержали римского проконсула и отправили его царю Митридату в знак особого уважения.

Мания Аквилия доставили на корабле в небольшой порт Атарней, а затем, привязав цепью к седельной луке, повлекли в Пергам, где его ожидал Митридат.

Падая, спотыкаясь, выслушивая насмешки и оскорбления, Аквилий добрел до Пергама полумертвым. Увидев, в каком он состоянии, Митридат понял, что, если так будет продолжаться и дальше, Аквилий умрет. Это решительно не входило в планы царя Понта, который надеялся насладиться своим торжеством.

Римского проконсула, посадив на осла, привязали к седлу, лицом к хвосту, и в таком виде некоторое время возили по Пергаму и окрестностям, дабы жители бывшей столицы бывшей римской провинции могли воочию убедиться, что царь Митридат ни в грош не ставит римского проконсула и совершенно не боится мести Рима.

В конце концов перепачканный грязью и превратившийся в собственную тень Маний Аквилий предстал перед своим мучителем. На рыночной площади поставили роскошный помост и водрузили золотой трон, на который в полном парадном облачении уселся царь Митридат. Он пристально смотрел на человека, отказавшегося отозвать армию Вифинии, не позволившего Митридату защитить свои владения и запретившего ему обратиться с жалобой непосредственно к Сенату и народу Рима.

Созерцая жалкую согбенную фигуру Мания Аквилия, Митридат окончательно утратил страх перед Римом. Чего он все это время боялся? Как он мог опасаться этого ничтожества? Он, царь Митридат Понтийский, куда могущественней, чем сам Рим. Подумаешь, четыре маленькие армии, двадцать тысяч человек. Для Митридата именно Маний Аквилий был отныне воплощением Рима. Не Гай Марий, не Луций Корнелий Сулла, а Маний Аквилий. Как же он заблуждался раньше, связывая образ Рима с этими двумя не самыми характерными его представителями! Подлинный Рим ныне лежал у его ног.

— Проконсул! — громко воскликнул Митридат.

Аквилий поднял голову, но у него не было сил произнести даже слово.

— Римский проконсул! Я дам тебе золото, которого ты так хотел.

Охранники ввели Мания Аквилия на помост, усадили на лавку, стоявшую чуть левее царя. Руки пленника были крепко привязаны к туловищу веревками. Один охранник взялся за веревку слева, другой справа так, что Маний Аквилий не мог пошевельнуть руками.

Затем на помост взошел кузнец, державший щипцами докрасна раскаленные тигли, в которых помещалось несколько чашек расплавленного золота. Из тиглей валил дым и распространялся резкий горький запах.

Третий охранник зашел за спину Аквилию и, резко ухватив его одной рукой за волосы, оттянул голову назад, а другой зажал пленнику ноздри.

Человек не может не дышать. Подчиняясь этому инстинкту, Маний Аквилий судорожно открыл рот, и тотчас же из тиглей в его раскрытые уста хлынуло жидкое золото. Когда конвульсии и вопли несчастного прекратились, его губы, подбородок, грудь оказались покрыты толстым слоем остывшего благородного металла.

— Разрезать его и извлечь все золото до крупинки, — распорядился Митридат.

Он внимательно наблюдал за тем, как солдаты собирают, соскребают и помещают обратно в тигли золото, которым он досыта накормил своего врага.

— А теперь — выбросить труп собакам! — приказал царь. Он поднялся с трона и спокойно переступил через истерзанные останки римского проконсула Мания Аквилия.

Все шло отлично! Никто не знал этого лучше, чем сам царь Митридат. Он прогуливался по гористым, овеваемым ветрами окрестностям Пергама и ждал конца месяца гамелиона. Из Афин пришло письмо от Аристиона. У него тоже дела двигались успешно:

Теперь ничто нас не остановит, о великий царь. Афины укажут Греции истинный путь. Я начал с того, что всем и всюду говорил о былом величии Греции. Я успел убедиться, что в трудные дни парод особенно нежно вспоминает славное прошлое, а потому легко вербовать сторонников, обещая им возврат прежнего могущества. Об этом я неустанно твердил в течение полугода на агоре, медленно перемалывая доводы противников и находя все больше и больше сторонников. Мне даже удалось убедить своих слушателей, что на твоей стороне против Рима выступает и Карфаген. Чего стоит после этого давнее убеждение, что афиняне — самый образованный народ в мире? Никому из них невдомек, что Карфаген был разрушен Римом пятьдесят лет назад. Просто удивительно!

Я пишу это письмо, ибо могу с удовлетворением сообщить, что избран военным руководителем Афин. Кроме того, я могу сам подбирать себе помощников. Разумеется, я привлек тех, кто твердо верит: спасение Греции — в твоих руках, о великий царь. Они ждут не дождутся того дня, когда Рим окажется под твоей мощной пятой.

Афины и Пирей захвачены мною. К несчастью, люди, обладающие римским гражданством, а также мои заклятые враги бежали. Однако те, кто были достаточно глупы, чтобы остаться, — в основном богатые афиняне, не верившие, что им угрожает опасность, — погибли. Я конфисковал все имущество, принадлежавшее сбежавшим и мертвым. И теперь эти деньги пойдут на финансирование нашей войны против Рима.

Разумеется, я должен выполнить обещания, данные тем, кто отдал за меня свои голоса. Это ни в коей мере не нарушит твоих планов, великий царь. Я обещал вернуть Греции остров Делос, который теперь находится под римским владычеством. Это важный торговый центр, и именно благодаря ему процветали Афины в те давние славные времена. В начале гамелиона мой друг Апелликон, искусный военачальник и флотоводец, возглавит экспедицию на Делос. Остров станет нашим.

Вот пока и все, о господин и повелитель! Город Афины и порт Пирей твои и ждут твоих кораблей.

Да, великому царю очень нужны были и порт Пирей, и город Афины. Ибо в конце квинктилия, а по-гречески гамелиона, корабли Архелая вышли из Понта Эвксинского в Эгейское море. Флот понтийцев состоял из трехсот военных трехпалубных галер, ста двухпалубных и полутора тысяч транспортных кораблей, заполненных солдатами. Архелая не интересовала приморская часть провинции Азия: она уже находилась в руках Митридата. Его задачей было занять Грецию так, чтобы Центральная Македония оказалась стиснутой с двух сторон двумя понтийскими армиями: армией Архелая в Греции и армией Ариарата-младшего в Восточной Македонии.

Младший Ариарат точно придерживался сроков, установленных для него Митридатом. В конце квинктилия он переправил свою стотысячную армию через Геллеспонт и двинулся по узкому побережью Фракийской Македонии, используя сооруженную римлянами Эгнациеву дорогу. Он не встретил никакого сопротивления, построил две крепости: первую — на море, в Абдере, и вторую — в Филиппах. Пройдя уже вглубь страны, он двинулся на запад к первому всерьез укрепленному римскому поселению — городу Фессалоники.

В конце квинктилия все римские и италийские граждане, населявшие Вифинию, провинцию Азия, Фригию и Писидию, были уничтожены, в том числе женщины и дети. Третий, самый тайный указ Митридата отличался особым коварством. Митридат решил устроить резню чужими руками. Он распорядился, чтобы города и поселения дорической, ионической и эолийской Греции сами взяли на себя эту задачу. Во многих местах указ был встречен с воодушевлением, и не ощущалось недостатка в добровольцах, готовых пролить кровь римлян-угнетателей. Однако в некоторых областях указ Митридата вызвал страх и содрогание и добровольцев не оказалось. Так, в городе Траллы местный этнарх был вынужден прибегнуть к услугам фригийских наемников. Его примеру последовали кое-где еще, надеясь впоследствии переложить ответственность за содеянное на чужеземцев.

За один день было перебито восемьдесят тысяч римлян, латинян и италиков и членов их семей, а также семьдесят тысяч рабов. Не спасся никто; ни один не смог найти укрытия; страх, который внушал царь Митридат, исключал какое бы то ни было сочувствие к обреченным. Если бы Митридат повелел выполнить свой чудовищный указ своим воинам, вина за содеянное всецело легла бы на него, но, поручив грязную работу грекам, он сделал их соучастниками своих преступлений. Греки же вполне ясно поняли резоны Митридата. Жизнь под его владычеством не сулила им ничего хорошего, если не считать поблажек с налогами.

Многие из несчастных пытались найти убежище в храмах, но тщетно: их выволакивали на улицу и, несмотря на стенания и мольбы о помощи, воссылаемые богам, предавали смерти. Некоторые цеплялись мертвой хваткой за алтари, за статуи богов, так что их невозможно было оторвать. Тогда в ход шли топоры, и жертв с отрубленными руками выбрасывали из святилищ и убивали.

Самым ужасным в третьем тайном указе Митридата был последний пункт, запрещавший похороны или сожжение тел убитых римлян, латинян и италиков, а также их рабов. Трупы отправляли как можно дальше от жилых мест и сваливали в ущельях, дальних лощинах, на горных кручах, бросали в море. Птицы-стервятники, хищные звери и рыбы отменно полакомились в этот месяц секстилий. Никто не осмелился ослушаться Митридата и предать покойников погребению или сожжению. Сам Митридат получал огромное удовольствие от вида очередной груды трупов — он любил совершать такие экскурсии.

Лишь очень немногим римлянам удалось избежать гибели. В основном это были те, кого лишили гражданства и кому под страхом смерти запретили появляться в Риме. Среди них был некто Публий Рутилий Руф, в свое время дружный со многими знатными римлянами, а ныне уважаемый гражданин Смирны, автор порочащих карикатур на таких людей, как Катул Цезарь и Метелл Нумидийский Свинка.

«Лучшего и желать нельзя», — думал Митридат в начале месяца антестериона, а по-римски — секстилия. От Милета до Андрамития по всей бывшей римской провинции Азия теперь правили его сатрапы. То же было и в Вифинии. И никаких новых претендентов на вифинийский трон! Единственный человек, которому Митридат позволил бы занять его, был мертв. Когда царь Сократ спешно вернулся в Понт, он так докучал Митридату своими жалобами и стенаниями, что пришлось заставить его замолчать единственным возможным средством — отправив на тот свет. Вся Анатолия к северу от Ликии, Памфилии и Киликии теперь принадлежала Митридату, а скоро и юг тоже станет его.

Но ничто так не радовало царя, как массовое уничтожение римлян, латинян и италиков. Всякий раз посещая очередную свалку разлагающихся трупов, Митридат заходился от хохота, столь велико было его ликование. Он не проводил различий между Римом и Италией, несмотря на войну между ними. Он как никто другой понимал причины этой междоусобицы: брат восстал против брата, потому что награда была слишком желанной — власть!

Да, все шло отлично. Пока Митридат руководил походом, Понтом правил его сын, Митридат-младший. Впрочем, отец на всякий случай захватил с собой жену и детей сына-регента, чтобы тот невзначай не выкинул чего-нибудь. Другой сын Митридата, Ариарат, стал царем Каппадокии. Фригия, Вифиния, Галатия и Пафлагония стали его сатрапиями, и правили ими родственники Митридата. Зять Тигран получил полную свободу действий к востоку от Каппадокии. Пусть попробует завоевать Египет и Сирию, если ему неймется! Впрочем, нет, хмурился Митридат, египтяне не допустят, чтобы ими правил чужеземец. Нужно найти послушного ему Птолемея. Легко сказать «найти» — но где? Ясно одно: будущие египетские царицы должны быть из рода Митридатов. Дочерям Тиграна там делать нечего!

Дела шли очень даже неплохо. Особенно впечатляли успехи на море, если, конечно, не брать в расчет поход «искусного флотоводца Апелликона», отправившегося на Делос и потерпевшего поражение. Но флотоводец Митридата Метрофан сначала захватил Киклады, а потом двинулся на Делос и покорил и его. Затем понтийцы передали остров Афинам, дабы не подрывать авторитет Аристиона. Понтийцам требовалось сохранять с греками хорошие отношения — им необходим был порт Пирей.

Теперь вся Эвбея оказалась в руках Митридата. Понтийцы также захватили остров Скиатос и большую часть Фессалии с важными портами Деметрия и Метона. Благодаря победам на севере понтийцы перекрыли дороги из Фессалии в Центральную Грецию, после чего все греческие области поддержали Митридата. Пелопоннес, Беотия, Лаконика и Аттика, объявив Митридата своим освободителем, спокойно наблюдали, как понтийские армии обрушились на Македонию, грозя раздавить ее, словно сапог букашку.

Впрочем, покорить Македонию, по крайней мере в самое ближайшее время, оказалось не так-то просто. Имея с одной стороны перешедшую в стан неприятеля Грецию, а с другой — наступающие по Эгнациевой дороге войска понтийцев, Гай Сентий и Квинт Бруттий Сурра не растерялись и не капитулировали. Им удалось собрать вспомогательные соединения и выставить их заслоном на пути Митридата вместе с двумя римскими регулярными легионами. Захват Македонии обошелся бы теперь понтийскому властелину очень недешево.

* * *

В конце лета Митридат заскучал. Полноправный властелин Малой Азии теперь обосновался в Пергаме и коротал свой досуг, навещая гниющие горы трупов. Наиболее внушительные памятники своей победы он осмотрел уже по многу раз. Потом Митридат вспомнил, что еще не посетил один, расположенный выше по реке Каик, на которой стоял Пергам.

В провинции Азия было два города, именовавшихся Стратоникея. Тот, что побольше, в области Кария, до сих пор упорно сопротивлялся осаждающим его понтийцам. Тот, что поменьше, на реке Каик, сразу признал Митридата своим повелителем, и когда царь въехал в этот город, местные жители гурьбой повалили на улицы, устилая путь Митридата лепестками цветов.

В толпе он заметил греческую девушку и тотчас велел привести ее к нему. Красавицу звали Монима. У нее был очень бледный цвет кожи, волосы казались почти белыми, а брови и ресницы словно и вовсе отсутствовали. Взглянув на нее вблизи, царь тотчас же причислил гречанку к сонму своих жен, столь поразительно выглядела она со светлыми волосами и темными блестящими глазами с розоватыми белками. Митридат не встретил никаких возражений со стороны ее отца Филопемона, особенно после того, как царь взял его и Мониму на юг, в Эфес, и сделал своего нового тестя сатрапом этой области.

Предаваясь развлечениям, коими так славился Эфес, а также утехам со своей новой женой-альбиноской, царь Митридат нашел время послать коротенькое письмо на остров Родос с требованием покориться Понту и выдать укрывшегося там наместника провинции Азия Гая Кассия Лонгина. Ответ был получен незамедлительно, и в нем Митридат обнаружил твердый отказ по обоим пунктам. В послании говорилось, что Родос является другом и союзником Сената и народа Рима и сохранит верность им любой ценой.

Впервые за время войны царь Понта пришел в бешенство. К ужасу приближенных, царь дал полную волю своему гневу и долго бушевал и изрыгал проклятья в зале аудиенций, пока наконец пыл его не поутих и его величество не застыл на троне, подперев рукой подбородок, надув губы и позволяя слезам оставлять на его щеках предательские следы.

С этого дня Митридат задался одной-единственной целью: покарать непослушный Родос. Как смеют какие-то островитяне перечить великому царю! Неужели этот крошечный островок надеется выстоять против могучего Понта?! Ну что ж, скоро чванливые родосцы на собственной шкуре убедятся, сколь сильно ошиблись в своих расчетах!

Понтийские корабли были заняты боевыми действиями в западной части Эгейского моря. Не было смысла отрывать их по пустякам. И потому Митридат потребовал, чтобы города Смирна, Эфес, Милет, Галикарнас, а также острова Хиос и Самос предоставили ему необходимые суда. Понтийский царь не испытывал недостатка в сухопутных войсках, поскольку держал в провинции Азия целых две армии, но из-за упорного сопротивления Патары и Термеса никак не мог перебросить их туда, откуда было бы удобнее всего отправиться на Родос, — на Ликийское побережье.

Родосский флот славился своими боевыми качествами. Он находился в основном на западном побережье острова, со стороны Галикарнаса и Книда. Поскольку Митридат не мог двинуться на Родос со стороны Ликии, ему пришлось начать вторжение именно оттуда, с самой защищенной части непокорного острова.

Царь потребовал, чтобы сотни судов собрались в гавани Галикарнаса. В этот город он и направил одну из своих армий. В конце сентября из Галикарнаса выступила экспедиция, в которой принял участие сам Митридат. Его корабль выделялся среди остальных: на корме был сооружен золотой трон под пурпурным балдахином. На этом троне восседал царь понтийский, предвкушая великое удовольствие.

Хотя самые крупные военные суда этой экспедиции не отличались проворством, они двигались гораздо быстрее, чем транспорты, представлявшие собой пестрое собрание самых разных плавучих средств, большей частью ранее перевозивших грузы в прибрежных водах. И потому, когда гордые военные корабли уже обогнули оконечность полуострова Книд и вышли в открытое море, остальные растянулись длинной вереницей до самого порта Галикарнас. Некоторые транспортные суда, заполненные понтийскими солдатами, только-только отваливали от берега, сражаясь с волнами.

Вскоре на горизонте показались быстрые родосские триремы, которые устремились навстречу кое-как собранному понтийскому флоту. В морских сражениях родосцы не использовали тяжелые военные корабли, подобные тому, на котором плыл царь Митридат. На больших судах, разумеется, никогда не будет недостатка в воинах и артиллерии; однако родосцы не без оснований полагали, что от артиллерии на море мало толку, и одерживали победы исключительно благодаря быстроте и маневренности своих кораблей. Они ловко лавировали среди тяжелых вражеских судов и таранили их. Недостаток веса они с лихвой возмещали быстротой и неожиданностью атаки; окованные бронзой носы родосских галер могли нанести серьезный урон плавучим гигантам неприятеля. Родосцы были убеждены, что таран — лучшее и самое безотказное оружие в морских баталиях.

Увидев родосские корабли, понтийцы приготовились к упорному сражению. Но островитяне вовсе не собирались сражаться и, покружив вокруг незваных гостей, ограничились тем, что протаранили пару совсем уж неповоротливых пятипалубных галер, и уплыли восвояси. Однако и этого короткого боя оказалось достаточно, чтобы царь Митридат перепугался до смерти. Собственно, он впервые принимал участие в морском сражении. До этого он пускался в плавание лишь по Понту Эвксинскому, где даже самые дерзкие пираты не осмеливались нападать на понтийские корабли.

Поначалу царь, удобно устроившись на своем пурпурно-золотом троне, с интересом следил за событиями, стараясь ничего не упустить. Он был уверен, что находится вне опасности. Но когда, обернувшись, Митридат наблюдал за маневрами проворной родосской галеры, его огромный корабль вдруг накренился, заскрипел, задрожал всем корпусом. Треск лопавшихся, словно прутики, весел смешался с воплями перепуганных гребцов.

Паника, охватившая Митридата, была кратковременной, но и этих мгновений ужаса оказалось довольно для того, чтобы случилось нечто в высшей степени неприятное: царь Понтийский обмарался. Коричневая зловонная масса потекла на пурпурные с золотом подушки, сползла по ножкам трона и ногам его величества, образовав на палубе мерзкую лужицу. Царь вскочил, но бежать было некуда! И главное, он никак не мог скрыть свой позор от изумленных глаз приближенных и слуг, а также от моряков, устремивших взоры на своего повелителя, дабы удостовериться, что он цел и невредим.

Тут Митридат понял, что с кораблем не случилось никакой беды. Просто один из кораблей понтийского флота, взятых с острова Хиос, большой и неуклюжий, случайно столкнулся с царским судном, отчего и поломались весла у обоих.

Испугались ли эти люди за своего владыку или в их взорах таилась плохо скрытая усмешка? Выпучив в бешенстве глаза, Митридат пожирал взглядом своих подданных, отчего они сначала побагровели, а затем побелели, словно прозрачные кубки, из которых вылилось вино.

— Мне нехорошо! — крикнул он. — Со мной что-то случилось! Я заболел. Помогите мне, олухи вы этакие!!!

Воцарившаяся было гробовая тишина сменилась шумом и топотом. Люди со всех сторон бросились к Митридату. Откуда ни возьмись появились тряпки, а двое наиболее смышленых понтийцев схватили ведра и стали окатывать Митридата морской водой. Холодная ванна пошла Митридату на пользу, теперь он знал, как с честью выйти из затруднительного положения. Гордо вскинув голову, царь громогласно захохотал:

— А ну, болваны, приведите меня в порядок!

С этими словами Митридат поднял полы раззолоченного платья и алой туники под ним, выставив на всеобщее обозрение мощные бедра, крутые ягодицы и крепкий инструмент, изготовивший полсотни молодцов-сыновей. Когда нижние части царского тела очистили от скверны, Митридат вдруг сбросил все, что было на нем надето, и гордо выпрямился на высокой корме, демонстрируя удивленным придворным, слугам и матросам все свои великолепные стати. Он заливисто хохотал, а время от времени для пущего правдоподобия хватался за живот и громко стонал.

Позже, когда галеры разъединились, а трон был вымыт и устлан свежими подушками, Митридат подозвал к себе капитана своего корабля.

— Схватить впередсмотрящего и лоцмана корабля, кастрировать, отрезать им языки, выколоть глаза, отрубить руки и, привесив им на грудь чашки для подаяний, отпустить! — распорядился Митридат. — Что касается хиосского судна, то такое же наказание должно постичь его капитана, впередсмотрящего и лоцмана. Остальных казнить. И чтоб впредь все хиосское — и люди, и корабли — держалось от меня подальше. Ты меня понял, капитан?

Капитан судорожно сглотнул, закрыл глаза и ответил:

— Ясно, великий царь. — Затем он с трудом прокашлялся и героически задал один вопрос, который ему очень не хотелось задавать: — Не дозволит ли великий царь пристать к берегу, чтобы пополнить запас весел? С тем, что у нас осталось, дальше плыть нельзя.

Капитану показалось, что царь даже обрадовался.

— Где же ты хочешь пристать? — спокойно осведомился он.

— Либо на Книде, либо на Косе, но не южнее.

— На Косе? — воскликнул Митридат, и глаза его загорелись странным огнем. — Что ж, пусть будет Кос. Мне есть о чем потолковать с тамошними жрецами Асклепия. Они укрывают у себя римлян. Посмотрим, какие у них там хранятся сокровища. Хорошо, капитан, плыви на Кос.

— Принц Пелопид желает видеть тебя, о великий царь.

— Если это так, то чего же он мешкает?

Царь Митридат смеялся, но не от радости. В такие моменты он был особенно опасен. Неудачное слово, косой взгляд, неверный ответ — все могло вызвать бурю. Пелопид в мгновение ока предстал перед царским троном, огромным усилием воли скрывая свой испуг.

— Ну, что тебе? — спросил Митридат.

— Я слышал, о великий царь, ты разрешил кораблю сделать остановку на острове Кос. Позволь мне пересесть на другой корабль и плыть дальше. Полагаю, мне следует присутствовать при высадке наших солдат на Родосе. Но если ты намерен руководить ими самолично, то я, напротив, готов остаться на этом корабле и проследить, все ли будет в порядке на Косе.

— Плыви на Родос и выбери место для высадки. Только пусть это будет недалеко от их города, чтобы попусту не утомлять солдат долгим переходом. Затем прикажи воинам стать лагерем, и ждите меня.

* * *

Когда царский корабль бросил якорь у острова Кос, Митридат предоставил капитану разбираться с веслами, а сам, пересев в легкую быструю лодку, направился к берегу. Он со своей охраной незамедлительно проследовал к святилищу бога врачевания Асклепия, расположенному на окраине города Кос. Митридат настолько стремительно возник там, что, когда он зычно потребовал «кого-нибудь, кто тут у вас главный» (типичная митридатовская грубость, ибо царь, конечно, прекрасно знал, что «главный у них тут» верховный жрец), никто из встретивших его так и не понял, что перед ними сам владыка Понта.

— Кто этот надменный выскочка? — спросил один жрец другого так, что царь услышал его вопрос.

— Я повелитель Понта Митридат, — ответил он, — а вы оба покойники.

Когда к Митридату вышел сам верховный жрец, оба его помощника уже лежали у ног гостя обезглавленными. Верховный жрец обладал немалым умом и проницательностью. Как только ему доложили, что его желает видеть какая-то раззолоченная обезьяна, он сразу понял, о ком идет речь.

— Добро пожаловать в святилище Асклепия на острове Кос, царь Митридат, — спокойно произнес верховный жрец, не выказывая признаков страха.

— По слухам, то же самое ты говорил и римлянам.

— Я говорю это всем.

— В том числе и римлянам, коих я повелел казнить!

— Если бы ты пришел сюда с просьбой об убежище, оно было бы предоставлено и тебе, царь Митридат. Бог Асклепий благосклонен ко всем смертным, и каждый из нас рано или поздно испытывает нужду в его защите. Об этом не следует забывать. Асклепий — бог жизни, а не смерти.

— Ну что ж, считай, что это тебе наказание, — молвил Митридат, показывая на обезглавленные трупы.

— Наказание в два раза более суровое, чем я заслужил, царь Митридат.

— Не испытывай мое терпение, о верховный жрец, а лучше покажи-ка мне твои книги. Да не те, что ты ведешь для римлян!

После Египетского банка косский храм Асклепия был самым крупным финансовым учреждением в мире. Так сложилось потому, что в течение долгого времени остров находился под египетским владычеством и храм, которым руководили мудрые, знающие толк в мирских делах священнослужители, естественно стал центром египетской банкирской деятельности, процветавшей при Птолемеях. Поначалу храм Асклепия на Косе мало чем отличался от подобных святилищ в других местах, основной задачей которых было врачевание и предотвращение недугов. Храм Асклепия был основан учениками Гиппократа. Они практиковали лечение сном и толкованием сновидений. Собственно, впоследствии этим и занимались в святилищах Асклепия в Эпидавре и Пергаме. Но поколения на Косе сменялись поколениями, окончилось царство Птолемеев, и основной доход храма стал зависеть не от врачевания, а именно от банкирской деятельности.

Косский храм Асклепия представлял собою большой религиозный центр. Его здания красиво располагались среди ухоженных садов. Здесь были гимнасий, агора, лавки, бани, библиотека, школа жрецов, дома для приезжих светил науки и местных священнослужителей, помещения для рабов, дворец верховного жреца, некрополь, больница, финансовый центр, а в роще священных платанов высился храм, воздвигнутый в честь Асклепия.

Статуя божества была изготовлена не из золота или хризелефантина, а из белоснежного паросского мрамора. Скульптор Пракситель изобразил Асклепия в виде бородатого старца, опирающегося на высокий, обвитый змеей посох. В его вытянутой правой руке лежала дощечка, а у ног отдыхала большая собака. Скульптурная группа была раскрашена художником Никием с таким правдоподобием, что казалось, будто складки одежды Асклепия слегка колышутся от легких, почти незаметных движений. Голубые, жизнерадостные глаза бога сияли неподдельной человеческой добротой.

Но все это оставило равнодушным Митридата. Он смирился с необходимостью осмотра статуи, чтобы убедиться, что она не представляет никакой особенной ценности, и нет смысла забирать ее с собой. Затем царь занялся расчетными книгами, после чего объявил верховному жрецу, какие именно ценности он собирается конфисковать. В первую очередь это было римское золото, восемьсот талантов срочного вклада великого храма Иерусалима, синод которого предусмотрительно держал суммы на непредвиденные расходы подальше от Селевкидов и Птолемеев, а также три тысячи талантов, переданные храму четырнадцать лет назад старой царицей Клеопатрой.

— Царица Египта, я вижу, также передала вам на воспитание троих мальчиков, — заметил Митридат.

Но верховного жреца куда более интересовала судьба золота.

— Царь Митридат, мы не держим здесь золота, мы даем его взаймы.

— Я не требую от вас все золото, — злобно отозвался царь. — Я прошу лишь пять тысяч талантов римского золота, тысячу талантов египетского и восемьсот талантов еврейского. Судя по книгам, это небольшая доля того, что у вас имеется.

— Но если мы отдадим тебе девять тысяч талантов золота, то сами останемся ни с чем.

— Печально это слышать, — молвил Митридат, вставая из-за стола, за которым он изучал книги. — Лучше отдай мне золото, верховный жрец, иначе мы сперва обратим это место в пыль, а потом заставим тебя эту пыль глотать. Теперь покажи мне трех мальчиков.

Верховный жрец решил покориться неизбежному.

— Ты получишь золото, царь Митридат, — отозвался он глухим голосом. — А египетских принцев я тотчас же велю привести сюда.

— Нет, лучше я посмотрю на них при свете дня.

В ожидании принцев Митридат нетерпеливо расхаживал среди кедров и сосен, а когда мальчиков доставили, распорядился:

— Поставьте их вон там, — и показал рукой на площадку шагах в семи перед собой. — А ты, верховный жрец, подойди ко мне.

Когда его приказания были исполнены, царь показал на старшего из троих принцев, высокого юношу в развевающемся платье.

— Кто он?

— Это законный сын египетского царя Птолемея Александра, наследник трона.

— Почему он здесь, а не в Александрии?

— Его бабка очень опасается за его жизнь. Она привезла его к нам и попросила беречь как зеницу ока, пока он не унаследует престол.

— Сколько ему лет?

— Двадцать пять.

— Кто его мать?

Влияние Египта на Косе было столь велико, что верховный жрец, отвечая на этот вопрос, не мог скрыть почтительных интонаций. Он явно считал, что династия Птолемеев выше Митридатов.

— Его мать — четвертая Клеопатра.

— Это она привезла его сюда?

— Нет, то была его бабка, третья Клеопатра. Его мать — дочь третьей Клеопатры и царя Птолемея Великоутробного.

— Жена их младшего сына Александра?

— Это случилось позже. Сначала она была замужем за их старшим сыном и родила от него дочь.

— Теперь мне все понятно. Обычно старшая дочь выходит за старшего сына.

— Да, но это не обязательно. Старая царица ненавидела и старшего сына, и старшую дочь. Поэтому она сделала все, чтобы они развелись. Молодая царица отправилась на Кипр, где вышла замуж за своего младшего брата и родила от него дочь.

— Что же с ней случилось? — с интересом осведомился Митридат.

— Третья Клеопатра настояла, чтобы Александр со своей женой развелся, и тогда та бежала в Сирию, где вышла за Антиоха Цизицена, воевавшего тогда со своим двоюродным братом Антиохом Грипом. Когда Цизицен потерпел поражение, ее изрубили на куски на алтаре Аполлона в Дафне. Это было сделано по приказу ее сестры, жены Грипа.

— Ну прямо как моя семейка, — ухмыльнулся Митридат.

Верховный жрец не увидел в этом ничего смешного и продолжал, как будто ничего не слышал:

— Царице удалось изгнать своего старшего сына из Египта и пригласить Александра, отца этого молодого человека, править страной вместе с ней. Возможно, она догадывалась, что с ней может случиться. Так или иначе, четырнадцать лет назад она приплыла на Кос и привезла с собой несколько кораблей с золотом и трех внуков. Оставив золото и детей на наше попечение, она вернулась обратно в Египет, где царь Птолемей Александр ее казнил. — Тут верховный жрец вздохнул: похоже, ему нравилась третья Клеопатра. — Александр женился на своей племяннице Беренике, дочери его старшего брата Сотера и младшей Клеопатры, которая была женой и того, и другого.

— Значит, Птолемей Александр царствует в Египте с женой Береникой, которая приходится этому молодому человеку и теткой, и сводной сестрой?

— Увы, уже не царствует. Его подданные свергли Птолемея полгода назад, и он погиб в морском сражении, пытаясь отвоевать свой трон.

— Следовательно, этот молодой человек должен теперь стать царем Египта?

— Нет, — возразил жрец, пытаясь скрыть удовольствие от того, что незваный гость оказался в тупике. — Пока еще жив старший брат царя Птолемея Александра, Сотер. Когда египтяне свергли Александра, они возвели на трон Сотера, и он правит Египтом и поныне — вместе со своей дочерью Береникой. Она царица, хотя он не может на ней жениться. Птолемеи женятся на сестрах и племянницах, но не на дочерях.

— Почему же Сотер не женился еще раз — после того, как старая царица заставила его развестись с Клеопатрой? И разве у него больше не было детей?

— Да, он женился еще раз. На своей младшей сестре Клеопатре Селене. У них родились двое сыновей.

— Так-так! — радостно воскликнул Митридат, потирая руки. — Похоже, мне самому придется взять опеку над этим молодым человеком. Я хочу женить его на одной из моих дочерей.

— Что ж, попробуй, — сухо отозвался жрец.

— Что значит «попробуй»?

— Он не любит женщин и ни при каких обстоятельствах не желает иметь с ними дела.

Митридат пожал плечами и недовольно фыркнул:

— Из этого следует, что от него не приходится ждать потомства? Но я все равно возьму его с собой. — Он показал рукой на двух других юношей и спросил: — А это, видимо, дети Сотера и его жены-сестры Клеопатры Селены?

— Нет, — возразил жрец. — И в самом деле, старая царица привозила сюда этих детей, но они вскоре заболели и умерли. Эти юноши моложе…

— Так кто же они? — вскричал, рассердившись, Митридат.

— Это дети Сотера и его наложницы царевны Арсинои из Набатеи. Они родились в Сирии, когда Сотер воевал со своей матерью, старой царицей, и двоюродным братом Антиохом Грипом. Покидая Сирию, он оставил детей у своего союзника Антиоха Цизицена. Детство они провели в Сирии. Восемь лет назад Грип был убит, и Цизицен стал царем Сирии. Женой Грипа тогда была Клеопатра Селена. Он женился на ней после того, как его первая жена, одна из сестер Птолемеев, умерла… довольно жуткой смертью.

— Что же это была за жуткая смерть? — спросил Митридат, живо внимавший рассказу верховного жреца, ибо его собственная семейная история весьма напоминала судьбу Птолемеев. Правда, египетские властители обладали тем величественным ореолом, о котором Митридат только мечтал.

— Как я уже говорил, она умертвила младшую Клеопатру на алтаре Аполлона в Дафне, но затем Цизицен схватил ее и предал мучительной медленной смерти. Очень медленной…

— Итак, младшая сестра, Клеопатра Селена, недолго оставалась вдовой после смерти Грипа. Она вышла за Цизицена?

— Да, царь Митридат. Но она ненавидела этих мальчиков из-за того, что они напоминали ей о браке с нелюбимым Сотером. Она и прислала их сюда пять лет назад.

— После смерти Цизицена. А потом вышла замуж за его сына. И теперь правит Сирией, как царица Клеопатра Селена. Поразительно!

— Ты прекрасно знаешь историю дома Селевкидов, — молвил жрец, изумленно вскидывая брови.

— Немного знаю, — отозвался Митридат, — тем более что и сам имею к ним отношение. Но сколько же лет этим мальчикам и как их зовут?

— Старшего зовут Птолемей Филадельф, но мы дали ему прозвище Авлет, то есть флейтист: когда он появился здесь, у него был тоненький пронзительный голосок, словно звук флейты. С возрастом и благодаря нашим урокам он перестал пищать. Ему шестнадцать. А младшему мальчику — пятнадцать. Мы зовем его просто Птолемей. Милый мальчик, но, увы, ленивый. — Жрец вздохнул, словно заботливый, но недовольный сыном отец. — Мы опасаемся, что такая уж у него натура.

— Значит, эти мальчики и являют собой будущее Египта, — задумчиво проговорил Митридат. — Но вся беда в том, что они незаконнорожденные и потому не могут унаследовать трон.

— Да, в их происхождении имеются изъяны, — согласился жрец, — однако если их двоюродный брат Александр не оставит потомства — а похоже, так оно и будет, — то это единственные продолжатели рода Птолемеев. Царь Сотер послал мне письмо, в котором потребовал, чтобы я отослал их к нему. Он царь, хотя и не может жениться. Ему хочется представить этих юношей своим подданным, а те уже дали понять, что готовы видеть в них наследников престола.

— Ему не повезло, — сказал Митридат, — ибо я возьму их с собой, с тем чтобы они женились на моих дочерях. Их дети станут моими внуками. — И неожиданно спросил: — А что случилось с их матерью?

— Не знаю. Скорее всего, Клеопатра Селена умертвила ее, когда посылала детей к нам на Кос, — ответил верховный жрец. — Мальчики не знают наверняка, но имеют все основания думать именно так.

— А какой крови сама Арсиноя?

— Арсиноя — старшая дочь царя Набатеи Арета. Цари Набатеи всегда отправляли своих самых красивых дочерей в наложницы царям Египта. Они считали это честью для себя. Мать царя Арета — из сирийского дома Селевкидов. Его жена, мать Арсинои, дочь сирийского царя Деметрия Никанора и Родогуны, парфянской принцессы. Она из рода Селевкидов с примесью крови Арсакидов. Так что у Арсинои прекрасная родословная, — заключил верховный жрец.

— Да, — согласился Митридат. — Среди моих жен тоже есть дочь Деметрия Никанора и Родогуны — Антиохия. У меня от нее три отличных сына и две дочери. Дочери как раз прекрасно подойдут в жены этим мальчикам. Это только улучшит породу.

— Царь Птолемей Сотер намерен женить Птолемея Авлета на Беренике, — сообщил жрец. — В глазах египтян это и будет способствовать улучшению породы.

— Значит, египтянам не повезло, — возразил Митридат. — Не забывай, что и во мне, и в Сотере течет кровь Селевкидов. Одна из моих прабабок была женой Антиоха Великого, а их дочь Лаодика стала женой Митридата Четвертого. Стало быть, Сотер мне приходится братом, мои дочери, Клеопатра Трифена и Береника Нисса, — его сестры, а также сестры его сыновьям от Арсинои, ибо их мать — дочь Деметрия Никанора и Родогуны, как и сама Арсиноя. — Митридат глубоко вздохнул и продолжал: — Отпиши царю Сотеру, что теперь я буду опекать их сыновей и что, поскольку в доме Птолемеев нет женщин подходящего возраста — Беренике ведь уже за сорок, — его сыновья женятся на дочерях Митридата Понтийского и Антиохии Сирийской. И скажи спасибо своему богу со змеиным посохом: ты нужен мне, чтобы написать это письмо, иначе не сносить бы тебе головы, старик. Ты удивляешь меня своей непочтительностью.

Митридат подошел к троим юношам. Они были смущены и напуганы.

— Вы будете жить со мной в Понте, юные Птолемеи, — коротко бросил им царь. — Собирайтесь, и поживее.

Когда могучий царский корабль Митридата снова вышел в море, за ним последовало несколько галер поменьше, которые затем взяли курс на Эфес. Они увозили с собой девять тысяч талантов золота и трех наследников египетского трона. Кос как нельзя кстати попался на пути царя Митридата. Теперь у него появились собственные, послушные его воле Птолемеи.

* * *

Когда Митридат прибыл к месту высадки на Родос, выбранному Пелопидом, то выяснилось, что большинство транспортных кораблей с воинами до сих пор не подошли и начинать штурм Родоса нельзя.

— …Пока мы не доставим еще одну армию, о великий царь! — сказал Пелопид. — Родосский флотоводец Дамагор дважды нападал на наши суда и потопил многие из них. Уцелевшие корабли либо прибыли сюда, либо — и таких, увы, большинство — повернули назад, в Галикарнас. В следующий раз надо придать транспортным судам охрану из боевых галер. Не стоит высылать их в море без прикрытия.

Митридат, конечно, не был от всего этого в восторге, но поскольку сам добрался до Родоса благополучно, успешно провел время на Косе и был безразличен к судьбе погибших солдат, то согласился ждать подкрепления. А пока он занялся сочинением письма Митридату-младшему, который в его отсутствие управлял Понтом. Царь сообщал сыну, как следует поступить с юными наследниками египетского трона:

Они получили неплохое образование, но плохо сознают, какую важную роль в мире играет Понт. Это, сын мой, надлежит исправить. Моих дочерей Клеопатру Трифену и Беренику Ниссу надо поскорее обручить с двумя младшими Птолемеями: Клеопатру — с Птолемеем Филадельфом, Беренику — с просто Птолемеем. Когда каждой из них исполнится пятнадцать, следует сыграть свадьбу.

Что же касается женоподобного Птолемея Александра, то его предстоит отучить от интереса к мужчинам. Египтяне охотнее всего увидели бы на своем троне именно его, ибо он — сын законный. Следовательно, если он хочет жить, пусть научится любить женщин. Поручаю тебе, сын мой, выполнить все мои распоряжения на этот счет.

Обычно царь диктовал писцам, но на сей раз пожелал написать послание собственноручно, а поскольку он плохо владел пером, то на это у него ушло немало мучительных дней, и не один вариант был отброшен и предан сожжению.

К концу октября письмо было написано и отправлено, а Митридат собрал наконец достаточно воинов для штурма Родоса. Он решил наступать ночью, сосредоточившись на том отрезке побережья, где раскинулся город Родос. Но — вот незадача! — никто из понтийских военачальников не умел брать столь хорошо укрепленные и большие города, как Родос. Штурм оказался неудачным. К несчастью, у Митридата не хватило терпения подвергнуть Родос долгой осаде и блокаде. Он понадеялся на лобовую атаку. Чтобы она оказалась успешной, решено было выманить родосские корабли из гавани и отправить их в погоню за понтийскими галерами, игравшими роль приманки. После чего понтийцы нанесут удар с моря, пустив вперед самбуку — штурмовое судно.

Митридата радовало, что идею насчет самбуки предложил именно он. Пелопид и другие военачальники горячо ее расхвалили. Тогда Митридат сам решил заняться сооружением самбуки.

Он приказал связать канатами две большие галеры одинакового размера, построенные по одному образцу на одной верфи. Увы, Митридат оказался неважным инженером, и это сыграло при построении самбуки пагубную роль. Ему следовало бы скрепить их с дальних бортов, чтобы груз, который им придется нести, равномерно распределился по всему корпусу. Он же распорядился скрепить их ближними, соприкасающимися бортами. Затем он велел установить на них одну огромную общую палубу, концы которой перекрывали дальние борта, нависая над водой, но совершенно не позаботился о том, чтобы палуба эта была надежно прикреплена к основанию. После чего на палубе были сооружены две башни — одна в передней, другая в задней ее части. Между башнями проложили мост, который с помощью системы блоков и воротов можно было поднимать из исходного положения, на палубе, на самый верх башен. Сотни рабов внутри башен с помощью канатов должны были поднимать мост. По всей длине моста от носа до кормы было сделано заграждение из толстых досок — своеобразный щит от метательных снарядов всех видов. Поднятый на максимальную высоту, мост был чуть выше крепостной стены, и заграждение можно было забросить на огромную крепостную стену родосского порта и по нему преодолеть вал.

Штурм начался тихим днем в конце ноября, через два часа после того, как родосские корабли устремились за приманкой на север. Понтийские солдаты бросились на штурм стен города с суши, и их корабли стали медленно входить в родосскую гавань, стараясь отрезать вышедшие в море суда родосцев. Те поняли свою ошибку и поспешили вернуться. В центре понтийской флотилии высилась гигантская самбука, которую тащили на буксире десятки кораблей полегче. За самбукой следовали корабли, набитые солдатами.

Пока родосцы, тревожно перекликаясь, занимали боевые позиции, понтийские моряки ловко подвели самбуку боком к дамбе, за которой начиналась территория храма Исиды. Когда самбука причалила, к ней тотчас же пришвартовались корабли с солдатами. Копья, стрелы и камни не нанесли им серьезного урона, и понтийское воинство хлынуло на самбуку, заполняя собой лежащий на палубе мост. Затем надсмотрщики взялись за бичи, и рабы ухватились за канаты. Мост стал медленно, со скрипом и скрежетом подниматься, а с ним — и первая партия понтийских воинов. Сотни голов в шлемах высунулись из-за укреплений Родоса. Люди глядели на происходящее с изумлением и ужасом. Митридат восседал на троне на корме корабля, оказавшегося в самом центре скопления понтийских судов, и ждал, когда все основные силы родосцев сосредоточатся вокруг храма Исиды. Тогда и остальные корабли смогут подойти к стене и солдаты попытаются преодолеть ее с помощью лестниц. Понтийцы бросятся на приступ укреплений со всех сторон!

«На этот раз они от меня никуда не денутся», — думал Митридат, любовно оглядывая самбуку, над которой медленно поднимался мост. Еще немного — и мост окажется вровень со стеной, и тогда понтийцы хлынут потоком на защитников города. Там достаточно воинов, чтобы продержаться против родосцев, пока мост не опустится и не поднимет на стену новый отряд. «Опять все выйдет по-моему, — радовался Митридат. — Я всегда и во всем оказываюсь прав».

Но когда мост стал подниматься, центр тяжести на самбуке сместился, что привело к необратимым последствиям. Корабли, связанные канатами, стали разъезжаться. Канаты лопались с оглушительным треском, башни шатались, палуба дрожала, мост колыхался, словно шарф танцовщицы. Обломки палубы, башни, мост, солдаты падали в образовавшийся проем между бортами. В воздухе стояли оглушительный грохот рушащихся сооружений, отчаянные вопли понтийцев и торжествующие крики родосцев. Увидев, что стряслось с атакующими, островитяне раскатисто и презрительно хохотали, радуясь унижению врагов.

— Не желаю слышать ни одного упоминания об этом острове, — молвил Митридат, когда корабль нес его обратно в Галикарнас. — Скоро зима. Нет смысла тратить силы на войну с этими идиотами и шутами. Я должен заняться более важными вещами: продвижением сухопутных войск в Македонии и моего флота у греческих берегов. А что касается инженеров, сооружавших эту дурацкую самбуку, то пусть их казнят. Нет, не казнят, а кастрируют, вырвут языки, выколют глаза, отрубят руки и привесят на шею чашки для подаяния.

Митридат был в такой ярости, что двинул свою армию в Линию и попытался с ходу захватить Патару. Но когда он велел вырубить священную рощу, посвященную богине Латоне, мать Аполлона и Артемиды явилась ему во сне и велела отступить. На следующий день Митридат передал руководство военными делами своим подчиненным — в первую очередь незадачливому Пелопиду — и отправился со своей восхитительной альбиноской Монимой в Гиераполь. Там, нежась в горячих минеральных ваннах среди хрустальных водопадов, низвергающихся с горных круч, он пришел в себя и позабыл и презрительный хохот родосцев, и хиосские корабли, доставившие ему немало неприятных переживаний.

Известие об истреблении римских, латинских и италийских жителей провинции Азия достигло Рима раньше, чем сообщение о вторжении туда царя Митридата. Только через девять дней после последнего дня квинктилия принцепс Сената Луций Валерий Флакк созвал Сенат в храме Беллоны, за пределами померия — священной границы Рима, как это делалось в случае войны. Он зачитал присутствующим письмо от Публия Рутилия Руфа из Смирны:

— Нам эта война не нужна, — сказал Луций Цезарь своему брату Катулу Цезарю.

— Нам, может, и не нужна, но она уже идет, — сверкнул глазами Гай Марий. — Война против Митридата! Я знал, что она должна была начаться. Поистине удивительно, что этого не случилось раньше.

— Луций Корнелий находится на пути в Рим, — сообщил цензор Публий Луций Красс. — Я вздохну с облегчением, когда он окажется здесь.

— Почему? — свирепо вопросил Марий. — Мы его не вызывали! Пусть заканчивает войну с Италией.

— Он старший консул, — ответил Катул Цезарь. — Сенат не может принимать далеко идущих решений в его отсутствие.

— Ха! — произнес Марий и вышел, ковыляя.

— Что это с ним? — недоуменно спросил принцепс Сената Флакк.

— А как ты считаешь, Луций Валерий? Он — старая боевая лошадь, почуявшая запах самой справедливой войны — войны с иноземцем, — отозвался Катул Цезарь.

— Но ведь он, конечно, не думает отправляться на эту войну, — сказал цензор Публий Красс. — Он слишком стар и болен.

— Нет, он не думает. Он просто-напросто туда отправится, — заключил Катул Цезарь.

Война в Италии была окончена. Хотя марсы формально никогда не признавали своего поражения, среди всех народов, которые выступили против Рима, они были разорены больше всех — едва ли хоть один взрослый марс мужского пола остался в живых. В феврале Квинт Поппедий Силон бежал в Самний и соединился с Мутилом в Эзернии. Он нашел Мутила жестоко израненным, в ужасном состоянии и вряд ли способным когда-нибудь вновь возглавить армию — у него была парализована нижняя половина тела.

— Я должен передать руководство Самнием тебе, Квинт Поппедий, — сказал Мутил.

— Нет, — вскричал Силон, — у меня нет твоего опыта руководства войсками, особенно самнитскими, и уж тем более я не обладаю твоим талантом полководца.

— Это еще не все. Мои самниты решили следовать за тобой.

— Неужели самниты действительно хотят продолжать войну?

— Да, но во имя Самния, а не Италии.

— Я понимаю. Однако ведь остался же хоть один самнит, способный повести их!

— Нет, Квинт Поппедий, это должен сделать ты.

— Ну что ж, очень хорошо, — вздохнул Силон.

Они не говорили вслух о том, что их надежды на независимость Италии рухнули. Не обсуждали они и то, что оба и так знали: если с Италией будет покончено, Самний не сможет победить.

В мае последняя повстанческая армия выступила из Эзернии под командованием Квинта Поппедия Силона. Она насчитывала тридцать тысяч пехотинцев и тысячу всадников и была усилена еще двадцатью тысячами вольноотпущенников. Большинство пехотинцев составляли раненые в предыдущих битвах, которые добрались до Эзернии — единственного безопасного места; Силон повел кавалерию за собой и прорвал кольцо римлян, сомкнувшееся вокруг города. Эта вылазка была неизбежной: Эзерния не могла долгое время кормить такое количество ртов.

Каждый выступивший в поход знал, что положение безвыходное, и никто не надеялся на победу. Самое большее, на что они могли рассчитывать, — это дорого продать свою жизнь. Но когда солдаты Силона взяли Бовиан и перебили там римский гарнизон, почувствовалось некоторое облегчение. Неужели оставался еще шанс? Метелл Пий и его армия расположились под Венузией на Аппиевой дороге, так что до Венузии путь был свободен.

И там же, под Венузией, состоялась последняя битва Италийской войны, завершившая странный круговорот событий, которые начались со смертью Марка Ливия Друза. На поле битвы под Венузией сошлись в единоборстве два человека, любившие Друза больше всего, — его друг Силон и его брат Мамерк. Пока самниты гибли тысячами, не в силах противостоять более опытным и сильным римлянам, Силон и Мамерк упорно сражались друг с другом. Наконец Силон упал. Мамерк стоял, глядя на марса со слезами на глазах и с поднятым мечом в руке, но все еще колебался.

— Прикончи меня, Мамерк, — задыхаясь, произнес Квинт Поппедий Силон, — ты должен отомстить мне за убийство Цепиона. Я не хочу идти в триумфальной процессии Поросенка.

— За Цепиона! — воскликнул Мамерк, пронзил Силона мечом и лишь затем безутешно оплакал его, Друза и горечь победы.

— Свершилось, — сказал Метелл Пий Поросенок Луцию Корнелию Сулле, который прибыл в Венузию, как только услышал шум битвы. — Венузия вчера сдалась.

— Нет, не свершилось, — мрачно отозвался Сулла, — это не может свершиться, пока Эзерния и Нола не покорены.

— А ты не подумал о том, — робко осмелился возразить Поросенок, — что, если мы снимем осаду Эзернии и Нолы, жизнь там войдет в нормальное русло?

— Уверен, что ты прав, — ответил Сулла, — и именно поэтому мы не снимем осаду с этих городов. Почему они должны выйти сухими из воды? Помпей Страбон не позволил этого Аскулу. Нет, Поросенок, Эзерния и Нола останутся в том положении, в котором они находятся сейчас. И если потребуется — вечно.

— Я слышал, Скатон мертв и пелигны сдались…

— Все правильно, — ухмыльнулся Сулла, — кроме того, что ты неверно это изложил. Помпей Страбон принял капитуляцию пелигнов. Скатон пал от его меча, не успев разделить ту же участь.

— Итак, это действительно конец! — воскликнул Метелл Пий.

— Нет, пока Эзерния и Нола не покорились.

Известия о резне римлян, латинян и италиков в провинции Азия Сулла получил в Капуе, городе, который он сделал своей базой. Он освободил Катула Цезаря, чтобы тот мог вернуться в Рим для заслуженного отдыха, но оставил себе его секретаря — высокоодаренного Марка Туллия Цицерона, находя его услуги настолько ценными, что в Катуле Цезаре не было необходимости.

Цицерон считал Суллу таким же чудовищем, как и Помпея, хотя и по иным причинам, и крайне сожалел об отсутствии Катула Цезаря.

— Луций Корнелий, — спросил Суллу молодой человек, — смогу ли я получить увольнение в конце года, хотя к тому времени срок моей службы составит неполных два года? Однако если рассмотреть все мое участие в кампании, эту цифру следовало бы увеличить в десять раз.

— Я подумаю, — ответил Сулла, который ценил Цицерона намного выше, чем в свое время Помпей. — В настоящий момент я не могу обойтись без тебя. Никто другой так много не знает об этих краях, как ты. Тем более что сейчас Квинт Лутаций отправился в Рим отдыхать.

«Впрочем, можно ли вообще говорить об отдыхе, — думал Сулла, мчась в Рим в повозке, запряженной четырьмя мулами. — Как только нам удается потушить один пожар, тут же вспыхивает другой. И это делает войну против Италии подобной двум тлеющим хворостинам».

Все старшие сенаторы сошлись в окрестностях Рима для сенатских слушаний о провинции Азия. Присутствовал даже Помпей Страбон. Примерно сто пятьдесят человек собрались в храме Беллоны, вне померия — священной границы Рима, на Марсовом поле.

— Итак, мы знаем, что Маний Аквилий мертв. Вероятно, это означает, что оба его уполномоченных также мертвы, — говорил Сулла в Сенате доверительным тоном. — Тем не менее следует также полагать, что Гай Кассий бежал, хотя мы ничего о нем не слышали. Чего я не могу понять, так это того, почему мы не имеем ни малейших известий от Квинта Оппия из Киликии. Наверное, эта провинция тоже потеряна. Плохо дело, когда Рим, чтобы получать подобные известия, вынужден полагаться на изгнанников.

— Из этого следует, что Митридат наносит молниеносные удары, — сказал Катул Цезарь, хмуря брови.

— Или же, — вступил в разговор Марий, — что-то нечисто с нашими официальными уполномоченными.

Ответных реплик не последовало, и все задумались. Преданность общему делу объединяла членов Сената, но они не могли быть едины, когда среди них появлялся кто-то не равный им по положению. И все знали, что таковыми являлись Гай Кассий и трое уполномоченных.

— Тогда Квинт Оппий по меньшей мере должен был установить с нами связь, — вновь заговорил Сулла, выразив общее мнение. — Он человек чести и не мог оставить Рим в неизвестности дольше, чем следовало. Я думаю, мы должны смириться с мыслью, что Киликия тоже потеряна.

— Нам нужно каким-то образом связаться с Публием Рутилием и запросить побольше сведений, — сказал Марий.

— Мне кажется, если кто-то из наших людей уцелел, они начнут прибывать в Рим в конце августа, — отозвался Сулла. — Тогда мы и будем знать больше.

— Я расцениваю письмо Публия Рутилия как свидетельство того, что не уцелел никто, — произнес Сульпиций со скамьи трибунов. Он со стоном сжал кулаки. — Митридат совершенно не проводит различий между италиками и римлянами!

— Митридат — варвар, — произнес Катул Цезарь.

Это замечание пришлось как нельзя кстати для Сульпиция, который, казалось, окаменел от потрясения еще два дня назад, когда принцепс Сената Флакк впервые зачитывал письмо Рутилия Руфа.

— Он не проводит различий! — повторил Сульпиций. — Почему он не проводит различий? Это выше моего понимания. Какая нелепость! Италики в провинции Азия заплатили ту же цену, что римляне и латиняне. Они тоже мертвы. Их дети, женщины и рабы мертвы! Он не проводит различий!

— Успокойся, Сульпиций! — воскликнул Помпей Страбон, который хотел приступить к делу. — Ты начинаешь повторяться.

— Прошу соблюдать порядок, — миролюбиво произнес Сулла. — Мы здесь, в храме Беллоны, не для того, чтобы изучать причины или различия, а для того, чтобы решить, что делать.

— Война, — мгновенно отозвался Помпей Страбон.

— Это мнение всех или только некоторых? — уточнил Сулла.

Сенат единодушно высказался за войну.

— Мы имеем достаточно легионов, — заговорил Метелл Пий, — и они хорошо оснащены. По меньшей мере в этом отношении мы готовы лучше, чем обычно. Мы можем завтра же погрузить на корабли и отправить на восток двадцать легионов.

— Это неправда, и вы это знаете, — спокойно заметил Сулла. — Я сомневаюсь, что мы сможем отправить хоть один легион, так чего уж говорить о двадцати.

Сенат хранил молчание.

— Отцы-основатели, где же найти деньги? С окончанием войны против Италии у нас нет иного выбора, кроме как распустить наши легионы. Мы не можем им больше платить! Пока Рим подвергался опасности внутри Италии, каждый человек римского или латинского происхождения был обязан принимать участие в войне. Мы можем объявить, что то же самое будет иметь место и в войне с чужеземцами, особенно сейчас, когда провинция Азия уже проглочена агрессором и восемьдесят тысяч наших людей погибли от его руки. Но совершенно ясно, что на данный момент родина не подвергается непосредственной опасности. А наши войска устали. За последнюю кампанию им заплачено, но на это ушли наши последние деньги. Следовательно, солдаты должны быть демобилизованы и распущены по домам. Ведь у нас нет никакой возможности заплатить им за новую кампанию!

Слова Суллы растворились в тишине. Наконец Катул Цезарь пошевелился.

— Давайте пока отложим рассмотрение вопроса о деньгах, — промолвил он. — Намного более важным является тот факт, что мы должны остановить Митридата!

— Квинт Лутаций, ты не слушал! — вскричал Сулла. — У нас нет денег на кампанию!

Катул Цезарь принял надменный вид:

— Я уверен, что Луций Корнелий Сулла издаст приказ выступить против Митридата. После этого мы сможем уделить внимание денежному вопросу.

— А я уверен, что Луций Корнелий Сулла такого приказа не издаст! — зарычал Гай Марий. — Позволим же Сулле остаться в Риме и заниматься поисками денег. Деньги! Как будто сейчас время думать о деньгах, когда Рим стоит перед угрозой уничтожения! Деньги найдутся. Они всегда есть. И царь Митридат имеет их в огромном количестве, так что в конце концов он и заплатит за все. Отцы-основатели, мы не можем поручить командование в этой кампании человеку, который тревожится прежде всего о деньгах! Вы должны отдать Митридата мне!

— Ты слишком стар для этого, Гай Марий, — спокойно заметил Сулла.

— Я не слишком стар, чтобы понять, что сейчас не время говорить о деньгах! — огрызнулся Марий. — Понтийская угроза во всем подобна германской, а кто разгромил германцев? Гай Марий! Почтенные члены высочайшего собрания, поручите командование в этой войне именно мне! Я — единственный человек, который может победить.

Со своего места наверху поднялся принцепс Сената Флакк, человек мягкий и отнюдь не знаменитый мужеством.

— Если бы ты был молод и здоров, Гай Марий, у тебя не нашлось бы более горячего сторонника, нежели я. Но Луций Корнелий прав — ты слишком стар. Ты перенес два удара. Мы не имеем права ставить во главе наших армий человека, который может свалиться с ног в любой момент — и именно тогда, когда в нем будет наибольшая необходимость. Нам неизвестны причины твоей болезни, Гай Марий, однако мы знаем, что, если человек перенес хотя бы один удар, с ним обязательно случится повторный. У тебя это было, и у тебя это будет вновь! Нет, уважаемые члены Сената, как ваш принцепс я заявляю: мы не можем даже рассматривать кандидатуру Гая Мария. Командование должно быть поручено нашему старшему консулу Луцию Корнелию.

— Фортуне угоден именно я, — упрямо возразил Марий.

— Гай Марий, отнесись к предложению принцепса Сената с должным пониманием, — невозмутимо произнес Сулла. — Ни у кого из нас, в том числе и у меня, нет таких талантов, как у тебя. Но факты есть факты. Сенат не может рисковать, вверяя командование семидесятилетнему старцу, перенесшему два удара.

Марий сел с перекошенным ртом, обхватив руками колени; по его виду было ясно, что он решительно не согласен с мнением Сената.

— Луций Корнелий, ты примешь командование? — спросил Квинт Лутаций Катул Цезарь.

— Только если собрание вручит его мне подавляющим большинством голосов, Квинт Лутаций. Не иначе.

— Тогда давайте проголосуем, — предложил принцепс Сената Флакк.

Только три члена Сената высказались против кандидатуры Суллы, когда сенаторы всей толпой поднялись с мест и разделились: Гай Марий, Луций Корнелий Цинна и Публий Сульпиций Руф, народный трибун.

— Не верю! — пробормотал цензор Красс, обращаясь к своему соседу Луцию Цезарю. — Сульпиций?

— Он ведет себя очень своеобразно с того самого момента, как пришло известие о резне, — ответил Луций Цезарь. — Что и говорить, ведь ты видел, как он взвился, когда услышал, что Митридат не делает различий между римлянами и италиками. Я представляю себе, как он сейчас сожалеет, что был одним из тех, кто некогда не хотел предоставлять италикам избирательные права.

— Почему же это побудило его поддержать Гая Мария?

— Не знаю, Публий Лициний, — пожал плечами Луций Цезарь. — Я действительно не знаю этого.

Сульпиций оказался вместе с Марием и Цинной потому, что они выступили против Сената, — и только поэтому. Когда Сульпиций узнал о том, что произошло в Смирне, он испытал глубокое потрясение и уже не мог жить без чувства боли, без острого ощущения вины. Его разум пребывал в состоянии смятения, и причиной тому стал один небольшой факт: иноземный царь, оказывается, не делает различий между людьми Рима и людьми Италии. А если Митридат не разделяет италиков и римлян, значит, и в глазах остального мира различий между теми и другими не существует.

Когда разразилась война против Италии, Сульпиций, как страстный патриот и консерватор, отдался римскому делу всем своим сердцем. Он был квестором в год смерти Друза и всего себя посвятил своим умножившимся обязанностям. Именно благодаря его усилиям погибли множество италиков. Именно с его ведома жители Аскула пострадали намного ужаснее, чем заслуживали. Тысячи италийских мальчиков, которые прошли во время триумфа Помпея Страбона по улицам Рима, были изгнаны из города без еды, одежды и денег, чтобы выжить или умереть в зависимости от силы воли, которой обладали — или не обладали — их незрелые тела. Но кого из граждан Рима по-настоящему взволновало это страшное наказание, которому подверглись люди, фактически бывшие их сородичами? И чем Рим на самом деле отличался от понтийского царя? Позиция варвара, по крайней мере, была недвусмысленной! Он хотя бы не прикрывался праведностью и превосходством. Впрочем, как и Помпей Страбон. Именно Сенат постоянно увиливал от прямого ответа.

О, что же было правильным, и кто был на самом деле прав? Если бы хоть один взрослый италик или ребенок сумел избежать резни и вернуться в Рим, то как смог бы он, Публий Сульпиций Руф, взглянуть в глаза этим беднягам? Чем он отличается от Митридата — разве он не убивал италиков тысячами? Разве он не был легатом при Помпее Страбоне и не дозволял все эти зверства?

Но несмотря на душевную боль и смятение, Сульпиций продолжал мыслить ясно и логически.

Рим не пристыдить, Сенат — тоже. Не пристыдить также и его собственное сословие, включая его самого. В Сенате, как и в нем самом, издавна сформировалось сознание римской исключительности. Сенат убил его друга Марка Ливия Друза. Сенат прекратил наделение римским гражданством после войны с Ганнибалом. Сенат оправдывал разрушение Фрегелл. Сенат, Сенат, Сенат… Люди его собственного класса, включая его самого.

Итак, теперь им придется заплатить за все. И ему, Сульпицию, тоже. Настало время, решил Сульпиций, когда Римский Сенат должен прекратить свое существование. Нет больше древних правящих фамилий, нет больше богатств и власти, сконцентрированных в руках немногих чудовищно несправедливых людей, которые могли бы в самый последний момент совершить преступление. «Мы были неправы, — думал Сульпиций, — и теперь должны расплачиваться. Сенат уйдет. Рим должен быть передан тем людям, которые являются нашими заложниками, несмотря на все наши уверения, что они обладают властью. Властью? Нет, пока существует Сенат, власть для народа существует только на словах — не считая присутствующих в этом зале, разумеется. Представители второго, третьего и четвертого сословий составляют основную часть римлян. И это большинство практически не обладает никакой властью. Подлинное богатство и власть представителей первого сословия неотделимы от богатства и власти Сената. А потому они также должны уйти».

Стоя рядом с Марием и Цинной (почему Цинна оказался в оппозиции? что связывало его с Гаем Марием, кроме случайности?), Сульпиций взглянул на плотную толпу сенаторов, которые были с ним не согласны. Там находились его лучшие друзья Гай Аврелий Котта (назначенный сенатором в двадцать восемь лет, поскольку цензоры приняли слова Суллы близко к сердцу и попытались заполнить это великолепное собрание, Сенат, соответствующими людьми) и младший консул Квинт Помпей Руф, покорно примкнувшие к остальным, — неужели они не сознавали своей вины? Почему они смотрят на него так, будто виновен он один? Да, он виновен! И сознает это — в отличие от них!

«И если они не понимают этого, — продолжал размышлять Сульпиций, — тогда я буду ждать своего часа, пока эта новая война — ох, почему мы всегда воюем? — только еще разгорается. Люди, подобные Квинту Лутацию и Луцию Корнелию Сулле, будут принимать участие в новой войне, а потому не смогут противостоять мне в Риме. Я подожду. Я дождусь своего часа, и тогда я прикончу Сенат, а с ним и первое сословие».

— Луций Корнелий Сулла, — объявил принцепс Сената Флакк, — прими командование в войне против Митридата во имя Сената и народа Рима.

— Только где же мы найдем деньги? — спрашивал Сулла во время обеда в своем новом доме.

Вместе с ним находились братья Цезари, фламин Юпитера Луций Корнелий Мерула, цензор Публий Лициний Красс, банкир и торговец Гай Оппий, великий понтифик Квинт Муций Сцевола и Марк Антоний Оратор, только что вернувшийся в Сенат после продолжительной болезни. Список гостей Суллы был составлен таким образом, чтобы можно было ответить на его вопрос. Если только на этот вопрос вообще существовал какой-либо ответ.

— А осталось ли что-нибудь в казне? — спросил Антоний Оратор, сам не веря в возможность подобного. — Я имею в виду, все мы знаем, как городские квесторы и трибуны ведут себя в отношении казны: они всегда настаивают, что она пуста, в то время как там полна чаша.

— Поверь, Марк Антоний, там действительно ничего нет, — твердо ответил Сулла. — Я сам несколько раз был в казне и очень озабочен, как бы кто-нибудь не узнал, что я туда ходил.

— А как насчет храма Опы? — поинтересовался Катул Цезарь.

— Тоже пусто.

— Хорошо, — произнес великий понтифик Сцевола, — но имеются же золотые запасы римских царей — как раз на случай крайней необходимости.

— Какие запасы? — воскликнул хор из нескольких голосов, включая Суллу.

— Я сам не знал о них, пока не стал великим понтификом, клянусь честью, — ответил Сцевола. — Они находятся в подвале храма Юпитера Наилучшего Величайшего и составляют примерно двести талантов.

— Великолепно, — иронично заметил Сулла. — Нет сомнений в том, что, когда Сервий Туллий был царем Рима, этого бы хватило, чтобы начать войну, которая бы прекратила все войны. Но в наше время этого достаточно только для того, чтобы послать четыре легиона сражаться на шесть месяцев. Я уже спешу сделать это!

— Это только начало, — спокойно заметил Тит Помпоний.

— Почему бы вам, банкирам, не ссудить государству пару тысяч талантов? — поинтересовался цензор Красс, который страстно любил деньги, но никогда не имел их в достаточном количестве. Он владел только оловянными концессиями в Испании, а потому был слишком занят наведением порядка в этой стране.

— У нас не столько денег, чтобы ссудить их, — терпеливо разъяснил Оппий.

— Кроме того, для хранения избыточных запасов большинство из нас пользовались банкирскими домами в провинции Азия, а это означает, что сейчас именно Митридат стал собственником наших запасов, — вздохнул Тит Помпоний.

— У вас должны быть какие-то деньги здесь! — фыркнул цензор Красс.

— Они есть, но их недостаточно для того, чтобы дать в долг государству, — твердо произнес Оппий.

— Фактически или фиктивно?

— Фактически, Публий Лициний, фактически — и это правда.

— Разве кто-либо из присутствующих здесь не согласен с тем, что нынешний кризис более значителен, чем даже италийский? — поинтересовался Луций Корнелий Мерула, фламин Юпитера.

— Да, да, — энергично ухватился за эту идею Сулла, — спросите кого угодно — и уверяю вас, вам скажут: если Митридат не будет остановлен, он сделается царем Рима!

— Поскольку мы никогда не получим от народа разрешение распродать ager publicus, существует единственный способ в короткое время получить деньги, кроме введения новых налогов, — сказал Мерула.

— Какой?

— Мы можем продать все государственное имущество поблизости от Римского Форума. Для этого нам не потребуется разрешения народа.

Наступило гнетущее молчание.

— В такие скверные времена нам не удастся продать государственное имущество, — печально заметил Тит Помпоний, — таковы законы рынка.

— Я даже не уверен в том, что земля вокруг Форума является государственной собственностью — за исключением, разумеется, жреческих зданий, — заговорил Сулла, — но мы не сможем продать их.

— Я согласен с тем, что продавать их было бы неправомерно, — подхватил Мерула, проживавший в одном из общественных зданий, — тем более что имеется и другая собственность. Склоны Капитолия внутри Фонтинальских ворот, а также напротив Велабра. Лучшие участки для больших домов. Имеется также большая полоса земли, на которой располагаются рынки.

— Я отказываюсь поддерживать продажу всего, — резко сказал Сулла. — Рыночный район — пожалуй. Там только рынки и тренировочная площадка школы ликторов. Что-нибудь можно продать и на Капитолии — участки напротив Велабра западнее Капитолийского холма и ниже по склону, от Фонтинальских ворот до Лаутумии. Но — ничего на самом Форуме и ничего на Капитолии напротив Форума.

— Я бы купил рынки, — заметил Гай Оппий.

— Только в том случае, если кто-нибудь не предложит больше, — оживился Помпоний, чьи мысли двигались в том же направлении. — Чтобы все было по-честному и чтобы получить максимальную цену, все должно быть выставлено на аукционы.

— Возможно, что мы попытаемся сохранить основную часть района рынков и продадим только рынок мясных деликатесов, — сказал Сулла. Ему была ненавистна сама возможность выставлять на аукционы такое великолепное имущество.

— Думаю, ты прав, Луций Сулла, — отозвался Катул Цезарь.

— Согласен, — подтвердил и Луций Цезарь.

— Если мы продадим рынок мясных деликатесов, я полагаю, это будет означать рост арендной платы для торговцев цветами и пряностями, — заявил Антоний Оратор, — они не поблагодарят нас за это!

Но Сулла думал о другом.

— Как насчет того, что мы позаимствуем деньги? — спросил он.

— Где? — с подозрением поинтересовался Мерула.

— В римских храмах. А потом вернем их обратно из военной добычи. Юнона Луцина, Венера Либитина, Ювента, Церера, Юнона Монета, Великая Богиня, Кастор и Поллукс, оба Юпитера Статора, Диана, Геркулес Музийский, Геркулес Масличный — все эти храмы так богаты.

— Нет! — вскричали Сцевола и Мерула одновременно.

Сулла быстрым взглядом скользнул по лицам. Похоже, он не получит поддержки ни у кого из собравшихся.

— Хорошо. Тогда, если вы не позволяете римским храмам заплатить за мою кампанию, будете ли вы возражать против того, если это сделают греческие?

— Неправедность есть неправедность, Луций Сулла, — нахмурился Сцевола. — Боги являются богами и в Греции, и в Риме.

— Да, но греческие боги — это не римские боги, разве не так?

— Храмы неприкосновенны, — упрямо заявил Мерула.

И тут Сулла резко преобразился. Это было первый раз за все то время, что они его знали, и они ужаснулись.

— Послушайте, — оскалился Сулла, — вы не сможете заботиться обо всем сразу, в том числе и о богах. Я соглашусь с вами в том, что касается римских богов, но здесь нет ни одного человека, который не понимал бы, как дорого стоит содержание легионов в период ведения боевых действий! Если мы сможем наскрести двести талантов золотом, я получу шесть легионов. Это слишком ничтожные силы, чтобы противопоставить их четверти миллионам понтийских солдат. Позволю себе напомнить вам, что понтийский солдат — это не голый германский варвар! Я видел войска Митридата. Они вооружены и обучены почти как римские легионеры. Не так же хорошо, согласен, но намного лучше, чем голые германские варвары. Хотя бы потому, что защищены доспехами и приучены к дисциплине. Как и Гай Марий, я намереваюсь сохранить своих людей живыми, и, значит, мне нужны деньги для фуража и для приобретения полного снаряжения. А средств у нас нет, и вы не позволяете римским богам дать их мне взаймы. Поэтому я предупреждаю вас — и отвечаю за каждое свое слово! — в Греции я возьму необходимые мне деньги из храмов Олимпии, Додоны, Дельф — везде, где найду. Все это означает, великий понтифик, что жрецам лучше бы поработать хорошенько с нашими римскими богами. Надеюсь, что в наши дни они имеют больше тряпья, чем их греческие коллеги!

Никто не проронил ни слова.

Сулла принял свой обычный вид:

— Хорошо! — воскликнул он дружелюбно. — Теперь, если мы на этом закончим, у меня для вас есть и более приятные новости.

Катул Цезарь вздохнул:

— Я весь внимание, Луций Сулла. Умоляю, поведай их нам.

— Я возьму с собой собственные четыре легиона, плюс два из легионов, обученных Гаем Марием, которые недавно использовал Луций Цинна. Марсы обессилены, и Цинне больше не нужны войска. Гней Помпей Страбон может делать все, что ему заблагорассудится, а поскольку он воздерживается от выплаты жалованья солдатам, я не собираюсь тратить время на дебаты с ним. Итак, еще десять легионов, которые предстоит демобилизовать и которым требуется заплатить. Деньгами у нас определенно не получится, — продолжал Сулла, — поэтому я намерен издать закон, по которому с этими солдатами расплатятся землями в Италии, чье население мы фактически истребили. Помпеи, Фезулы, Гадрия, Телезия, Грумент, Бовиан. Шесть пустых городов, окруженных прекрасными земельными наделами, — и они будут принадлежать солдатам тех десяти легионов, что я должен демобилизовать.

— Но это ager publicus, общественные земли! — вскричал Луций Цезарь.

— Нет. Пока еще нет. И они не станут общественными, а отойдут солдатам. Хотя… может быть, вы измените свое набожное и благочестивое мнение по поводу римских храмов? — и Сулла сладко улыбнулся.

— Нет, — ответил великий понтифик Сцевола.

— Тогда, как только мой закон будет опубликован, вам следует склонить Сенат и народ Рима на мою сторону.

— Мы поддержим тебя, — заявил Антоний Оратор.

— А что касается общественных земель, — продолжал Сулла, — то не начинайте говорить об этом, пока я не вернусь. Потому что когда я приду назад со своими легионами, мне хотелось бы иметь территории в Италии, где бы я мог разместить их.

Римские финансы не удалось растянуть на шесть легионов. Армия Суллы была определена в пять легионов и две тысячи кавалерии, и ни одним человеком больше. Когда собрали все золото, оно потянуло на девять тысяч фунтов — наличности не хватило даже до двухсот талантов. Сущая безделица, но это все, что мог дать обанкротившийся Рим. Положение Суллы не позволяло ему снарядить даже одну-единственную боевую галеру, поскольку всех денег хватало только на то, чтобы оплатить наем транспорта для переправки его людей в Грецию. Именно Грецию Сулла обдуманно предпочел Западной Македонии. Все дело заключалось в том, что именно в Греции находились богатейшие храмы.

Наконец в конце сентября Сулла смог покинуть Рим и присоединиться к своим легионам в Капуе. Переговорив со своим доверенным военным трибуном Луцием Лицинием Лукуллом, он поинтересовался, не хотел бы тот выставить свою кандидатуру на выборах в квесторы, если он, Сулла, попросит об этой услуге. Восхищенный, Лукулл выразил свое согласие, после чего Сулла отправил его как своего представителя в Капую — до тех пор, пока не прибудет сам. Завязнув на целый месяц в аукционах государственного имущества и организации своих шести солдатских колоний, Сулла думал, что он уже никогда не сможет выбраться из Рима. То, что он делал, требовало железной воли и твердого руководства его коллегами-сенаторами, большинство которых было очаровано им. А ведь прежде они даже не подозревали в Сулле своего потенциального вождя.

— Его затмевали Марий и Скавр, — заметил по этому поводу Антоний Оратор.

— Нет, у него просто не было достойной репутации, — отозвался Луций Цезарь.

— А кто в этом был виноват? — фыркнул Катул Цезарь.

— В основном, видимо, Гай Марий, — ответил его брат.

— Сулла наверняка знает, чего хочет, — сказал Антоний Оратор.

— И он это делает, — поежился Сцевола. — Я не хотел бы оказаться с ним по разные стороны!

Именно об этом думал и молодой Цезарь, пока лежал в своем убежище, наблюдая и слушая разговор своей матери с Суллой.

— Завтра я уезжаю, Аврелия. Я не мог уехать, не повидав тебя, — говорил тот.

— Я не простила бы тебе, если бы ты уехал не попрощавшись.

— А где Гай Юлий, его нет?

— Он далеко, вместе с Луцием Цинной, среди марсов.

— А, подбирают куски, — кивнул Сулла.

— Ты замечательно выглядишь, Луций Корнелий, несмотря на все свои трудности. Полагаю, что это женитьба подействовала на тебя так хорошо.

— Или женитьба, или то, что я стал слишком любить свою жену.

— Ерунда! Ты никогда не изменишься.

— Как воспринял Гай Марий свое поражение?

Аврелия поджала губы:

— Не без ворчания в кругу семьи, разумеется. Он не очень-то тебя жалует.

— Я и не ожидал иного. Но он наверняка должен признать, что я не гоняюсь за тем, чтобы мои приказы воспринимались с рабски высунутыми языками или бешеной похвалой.

— Ты и не нуждаешься в этом, — заметила Аврелия, — и это как раз то, что так расстраивает Гая. По-видимому, в Риме в нем больше не видят альтернативного военного вождя. Хотя ты был награжден венцом из трав, Гай Марий всегда оставался единственным. Его враги в Сенате были очень могущественны и все время ему мешали, но Гай Марий тем не менее знал, что он — единственный. Он также знал, что в конце концов они вынуждены будут обратиться к нему. А теперь он стар и болен. И к тому же у них теперь есть ты. Он боится, что ты лишишь его поддержки среди представителей высшего сословия.

— Аврелия, он — человек конченый! Не в том смысле, что он лишен славы или чести, но его время прошло. Почему же он не видит этого?

— Полагаю, будь он моложе и находись в более ясном рассудке, он понял бы это. Вся беда в том, что перенесенные им удары повлияли на его мозг — по крайней мере, так думает Юлия.

— Она все и всегда знает более точно и намного раньше, чем остальные, — заметил Сулла и собрался уходить. — Как твоя семья?

— Замечательно.

— А сын?

— Неукротим. Неутомим. Необуздан. Я пытаюсь удерживать его на земле, но это чрезвычайно трудно.

«Но меня не надо удерживать, мама! — подумал молодой Цезарь, выбираясь из своего гнезда, как только Сулла и Аврелия удалились. — Почему ты всегда думаешь обо мне как о пушинке одуванчика, летящей по ветру?»

Рассчитывая, что Сулла не будет тратить время — а тот уже выступил в поход и со своими войсками пересекал Адриатику, сражаясь с неблагоприятными зимними ветрами, — Публий Сульпиций нанес свой первый удар во второй половине октября.

О приготовлениях он не заботился: для того, кто, как Гай Марий, ненавидит демагогию, не следует культивировать искусство демагогии. Тем не менее Сульпиций проявил некоторую предусмотрительность, когда беседовал с Гаем Марием и просил его поддержки. Гай Марий не любил Сенат, и Сульпиций не разочаровался в оказанном ему приеме. Выслушав то, что он предложил сделать, Марий кивнул.

— Ты можешь быть уверен в моей полной поддержке, Публий Сульпиций, — сказал великий человек. Несколько мгновений он молчал, а затем добавил как бы в раздумье: — Тем не менее я попрошу тебя об одной услуге. Ты издашь закон, согласно которому мне будет поручено командование в войне против Митридата.

Требование казалось довольно небольшой ценой, и Сульпиций улыбнулся.

— Согласен, Гай Марий. Ты получишь это командование.

Сульпиций созвал народное собрание и предложил два законопроекта. Один приговаривал к изгнанию из Сената каждого его члена, который имел долги на сумму, большую, чем восемь тысяч сестерциев; другой требовал возвращения всех тех, кто был изгнан комиссией Вария по обвинению в требовании предоставить гражданство для италиков.

Сладкоголосый и медоточивый, Сульпиций выбрал верный тон.

— Кто они такие, вообразившие, будто созданы сидеть в Сенате и принимать решения, когда едва ли не каждый из них является нищим и безнадежным должником? — вопрошал он. — Каждому из нас, кто задолжал, нет веры, потому что мы не прикрыты сенаторской исключительностью и не можем облегчить свой долг пониманием кредиторов. Но для них, все еще заседающих в Гостилиевой курии, долги — это такая пустяковая, несерьезная вещь, на которую можно не обращать внимания до лучших времен! Я знаю, потому что сам сенатор и слышал, как они разговаривают об этом друг с другом. Я видел те поблажки, которые делались тут и там для кредиторов! Я даже знаю, кого из заседающих в Сенате снабжают деньгами! Ну, теперь это пора прекратить! Те, кто не имеет собственных денег, не имеют права заседать в Сенате! Человек не должен иметь права называть себя членом этого надменного и исключительного органа управления, если он действительно не является лучшим в Риме!

Шокированный Сенат немедленно встал, больше всего пораженный тем обстоятельством, что именно Сульпиций выступил в роли демагога. Сульпиций! Самый консервативный и уважаемый из людей! Это именно он наложил вето на призыв вернуть изгнанников Вария еще в конце прошлого года. А теперь он же и здесь же взывает к ним! Что случилось?

Два дня спустя Сульпиций вновь собрал народное собрание и обнародовал третий закон. Все новые граждане и многие тысячи свободных граждан Рима должны были быть равномерно распределены по всем тридцати пяти трибам. Две новые трибы, созданные Пизоном Фругием, должны быть распущены.

— Тридцать пять — это наилучшее число триб, и не нужно ничего больше! — выкрикнул Сульпиций. — Неправильно, что некоторые трибы, которые насчитывают не больше трех или четырех тысяч граждан, до сих пор обладают теми же избирательными правами, что Эсквилин и Субура, в которых проживает более ста тысяч жителей! В римском правительстве все задумано так, чтобы защищать всемогущий Сенат и первый класс! Разве сенаторы или патриции принадлежат к Эсквилину или Субуре! Разумеется, нет! Они принадлежат к Фабии, к Корнелии, к Ромилии, говорю я! Но давайте разделим их трибы с людьми из Приферна, Бука, Вибиния, а также со свободными людьми из триб Эсквилина и Субуры!

Это предложение, встреченное истерическими возгласами, получило полное одобрение всех сословий, кроме высшего и низшего: высшее сословие боялось утратить власть, а низшее догадывалось, что его положение ни в малейшей степени не изменится.

— Я не понимаю, — с трудом выдохнул Антоний Оратор, обращаясь к Титу Помпонию, когда они стояли рядом, окруженные вопящей толпой сторонников Сульпиция. — Он благородный человек! У него не было времени собрать так много сторонников! Он не Сатурнин! Я не понимаю!

— Зато я понимаю, — кисло отозвался Тит Помпоний. — Он набросился на Сенат из-за долгов. Причина, по которой беснуется здесь эта толпа, очень проста. Они надеются, что если сейчас примут любой из законов Сульпиция, то в награду за это он издаст еще один — об аннулировании долгов.

— Но он не может сделать этого, пока занят вытряхиванием из Сената людей, имеющих долг в восемь тысяч сестерциев! Восемь тысяч — такая ничтожная сумма! Вряд ли найдется во всем городе человек, у которого не было бы такого долга!

— А сам-то ты не беспокоишься, Марк Антоний? — вкрадчиво поинтересовался Тит Помпоний.

— Да нет, конечно, нет! Но того же нельзя сказать о большинстве из нас, даже о таких людях, как Квинт Анкарий, Публий Корнелий Лентул, Гай Бебий, Гай Аттилий Серран — лучших людях на свете! Ну кто прошедшие два года не занимался поисками денег? Взгляни хотя бы на Порциев Катонов — ни сестерция дохода с наделов в Лукании, а все из-за войны. Впрочем, как и у Луцилиев — владельцев земель на юге. — Марк Антоний сделал паузу и повторил: — Почему это он должен издать закон об аннулировании долгов, когда сам изгоняет людей из Сената за долги?

— Он не собирается аннулировать долги, — успокоительно заметил Помпоний. — Второй и третий классы только надеются, что он сделает это, вот и все.

— Но он обещал им что-нибудь в таком роде?

— Он не должен был этого делать. Надежда — единственное солнце на их небосклоне, Марк Антоний. Сейчас они видят перед собою человека, который ненавидит Сенат и первый класс так же сильно, как Сатурнин. Поэтому они надеются получить в его лице другого Сатурнина. Но Сульпиций совсем не таков.

— Почему? — возопил Антоний Оратор.

— Я совершенно не представляю, какая блажь засела в его голове. Давай выберемся из этой толпы прежде, чем она набросится на нас и разорвет на куски.

На ступеньках Сената они встретили младшего консула в сопровождении его очень возбужденного сына, который только что вернулся с военной службы в Лукании и все еще пребывал в воинственном настроении.

— Это новый Сатурнин! — громко кричал Помпей Руф-младший. — Но на этот раз мы будем готовы сразиться с ним. Мы не позволим ему властвовать толпой! Теперь почти каждый вернувшийся с войны легко может подобрать надежную команду и остановить его — вот чем я и собираюсь заняться. Следующему слушанию, которое он созовет, придется очень туго, обещаю!

Не обращая на него внимания, Тит Помпоний обратился сразу к его отцу и тем сенаторам, которые могли их слышать.

— Сульпиций совсем не похож на Сатурнина, — настойчиво повторил он. — Времена меняются, и теперь мотивы совсем иные. Тогда поводом послужила нехватка продовольствия, сейчас — широкое распространение долгов. Но Сульпиций не хочет быть царем Рима. Он хочет, чтобы Римом правили они, — он указал пальцем на представителей второго и третьего классов, которые битком набились в комиций, — и в этом действительно заключена большая разница.

— Я послал за Луцием Корнелием, — заявил младший консул Титу Помпонию, Антонию Оратору и Катулу Цезарю, которые слышали, что говорил Помпоний.

— Ты сможешь контролировать создавшееся положение, Квинт Помпей? — спросил Помпоний, мастер задавать нелепые вопросы.

— Нет, не думаю, что смогу, — честно ответствовал Помпей Руф.

— А как насчет Гая Мария? — осведомился Антоний Оратор. — Он способен контролировать любую толпу в Риме.

— Но не сейчас, — высокомерно ответил Катул Цезарь. — В такие минуты он превращается в мятежного народного трибуна. Да, Марк Антоний, именно Гай Марий поддержал Публия Сульпиция.

— О, я не верю, — молвил Антоний Оратор.

— А я тебе говорю, что это правда!

— Если это действительно так, — заговорил Тит Помпоний, — тогда я, пожалуй, назову четвертый закон, который предложит Сульпиций.

— Четвертый закон? — хмурясь, переспросил Катул Цезарь.

— Это будет закон о том, чтобы передать командование в войне против Митридата от Луция Суллы Гаю Марию.

— Сульпиций не сделает этого! — вскричал Помпей Руф.

— Почему бы и нет? — Тит Помпоний взглянул на младшего консула. — Я рад, что ты послал за старшим консулом. Когда он будет здесь?

— Завтра или послезавтра.

Сулла прибыл на следующее утро перед рассветом; он уже направлялся в Рим в тот момент, когда его настигло письмо Помпея Руфа. «Получал ли какой-нибудь консул так много плохих новостей? — спрашивал он себя. — Сначала резня в провинции Азия, теперь объявился второй Сатурнин. Моя страна — банкрот, я только что подавил восстание, а мое имя вызывает ненависть из-за распродажи государственного имущества. Я мог бы и не делать ничего этого, но я ведь сделал».

— Будет ли сегодня слушание? — спросил он Помпея Руфа, в чей дом незамедлительно прибыл.

— Да. Тит Помпоний сказал, что Сульпиций собирается предложить закон, согласно которому у тебя отбирается командование в войне против Митридата и передается Гаю Марию.

Внешне Сулла сохранял полное спокойствие.

— Я — консул, и ведение этой войны было поручено мне на законном основании. Если бы Гай Марий был здоров, тогда другое дело. Но он болен и стар. — Сулла раздул ноздри. — Я полагаю, это означает также, что Гай Марий поддержал Сульпиция.

— Так думают все. Марий не появился ни на одном из собраний, но я сам видел, как некоторые из его фаворитов подзуживали толпу низших классов. Знаешь, все эти жуткие типы, заправилы среди субурского сброда.

— Один из них — Луций Декумий?

— Да, он был там.

— Прекрасно, прекрасно, — оживился Сулла. — Гай Марий проявил себя с неизвестной нам стороны, заметь, Квинт Помпей! Я не думал, что он опустится до того, чтобы использовать такое «орудие», как Луций Декумий. До сих пор я надеялся, что почтенный возраст и скверное здоровье помогут Марию здраво оценить ситуацию и что он угомонится. Но этого не произошло. Он все еще рвется на войну. Ради достижения своей цели он пойдет на все, даже станет вторым Сатурнином.

— Нас ожидают большие неприятности, Луций Корнелий.

— Знаю.

— Нет, я имею в виду, что мой сын и сыновья других сенаторов и патрициев собираются с силами, чтобы изгнать Сульпиция с Форума, — взволнованно произнес Помпей Руф.

— В таком случае нам с тобой лучше быть на Форуме, когда Сульпиций соберет народное собрание.

— Вооруженными?

— Разумеется, нет. Мы должны постараться удержать ситуацию в рамках закона.

Когда Сульпиций прибыл на Форум, стало очевидно, что до него уже дошли слухи о команде, которую собрал сын младшего консула, поскольку Сульпиций двигался, окруженный огромным эскортом, состоящим из молодых людей второго и третьего классов. Все были вооружены дубинками и небольшими деревянными щитами. Этот эскорт был настолько огромен, что небольшая армия Квинта Помпея Руфа-младшего по сравнению с ним казалась просто ничтожной.

— Народ, — вскричал Сульпиций в комиции, наполовину заполненной его охранниками, — народ является сувереном! То есть так принято говорить, будто народ является сувереном! Это общая фраза, которой постоянно щеголяют члены Сената и патриции, когда нуждаются в ваших голосах. Но это абсолютно ничего не значит! Это — ничто, это — издевательство! Какую подлинную ответственность несет перед вами правительство? Вы полностью во власти людей, которые собирают вас, вы полностью во власти народных трибунов. Вы не формулируете законы и не обнародуете их в этом собрании — вы здесь только для того, чтобы голосовать за законы, сформулированные и предложенные народными трибунами! А кто, за немногим исключением, является народным трибуном? Почему-то сплошь сенаторы да всадники! А что случилось с теми трибунами, которые объявили себя слугами державного народа? Я скажу вам, что с ними случилось! Они были заперты в Гостилиевой курии и раздавлены обрушившейся с крыши черепицей!

— Итак, это объявление войны, не правда ли? — пожал плечами Сулла.

— Он собирается стать героем, — заметил Катул Цезарь.

— Слушайте дальше! — резко прервал их Мерула, фламин Юпитера.

— Сейчас настало время, — продолжал Сульпиций, — раз и навсегда показать Сенату и всадникам, кто в Риме является правителем! Вот почему я стою перед вами — ваш лидер, ваш защитник, ваш слуга! Вы только что пережили три ужасных года, в течение которых от вас требовалось безропотно подставлять плечи тяжелейшей ноше налогов и лишения земельной собственности. Вы снабдили Рим большей частью тех денег, которые потребовались для ведения гражданской войны. Но разве хоть один член Сената спросил вас, что вы на самом деле думаете о войне против своих братьев, италийских союзников?

— А мы ведь об этом спрашивали, — сумрачно заметил великий понтифик Сцевола, — и они более страстно желали этой войны, чем Сенат!

— Но сейчас они и не вспомнят об этом, — отозвался Сулла.

— Нет! Они не спрашивали вас! — продолжал грохотать Сульпиций. — Они отказывали вашим италийским братьям в своем гражданстве, но не в вашем! Ваше гражданство — только тень, их гражданство — это субстанция, правящая Римом! Они не могли согласиться с прибавлением тысяч новых членов в их маленькие сельские трибы — ведь благодаря их исключительному положению члены этих триб имели так много власти! Даже после того, как италикам было даровано право голоса, эти новые граждане были включены в крайне незначительное количество триб, чтобы они не имели реальной возможности влиять на результаты выборов! Но всему этому конец, державный народ, и конец этот наступит в тот момент, когда вы утвердите мой закон о распределении новых граждан и свободных людей Рима среди всех тридцати пяти триб!

Взрыв аплодисментов был столь оглушительным, что Сульпицию пришлось прервать свою речь. Он стоял, широко улыбаясь, — красивый тридцатипятилетний мужчина, обладающий на удивление патрицианской наружностью, несмотря на свое плебейское происхождение.

— Сенат и всадники обманывали вас еще множеством различных способов, — продолжал Сульпиций, когда шум стих, — но сейчас самое время, чтобы прерогатива — а ведь это всего лишь прерогатива, даже не закон! — назначения военного командования была отнята у Сената и его тайных советников из сословия всадников! Настало время, чтобы вы — главная опора истинного Рима — задали те вопросы, которые имеете право задавать согласно закону. И среди них — вопрос о праве решать, должен или нет Рим вести войну, а если должен, то кто будет командовать.

— Начинается, — заметил Катул Цезарь.

Сульпиций указал пальцем на Суллу, который стоял перед толпой наверху сенатской лестницы.

— Вот старший консул! Он избран равными ему по положению людьми! Не вами! Сколько это может продолжаться, если даже третий класс вынужден создавать видимость участия в консульских выборах? — Сульпиций сделал паузу и продолжал: — Старший консул командует на войне, столь жизненно важной для Рима, что, если она не будет вестись лучшим человеком Рима, Рим может просто погибнуть! Но кто поручил командование в войне против царя Митридата Понтийского старшему консулу? Кто решил, что именно старший консул является наиболее подходящим для этого человеком? Кто, как не Сенат и его тайные советники из сословия всадников! И выдвинули, как всегда, своего! Желает ли Рим рисковать только для того, чтобы увидеть еще одного патриция, облаченного в атрибуты главнокомандующего? Кто такой этот Луций Корнелий Сулла? Какие войны он выиграл? Он известен тебе, державный народ? Ну так я могу сказать, кто он такой! Луций Корнелий Сулла стоит здесь лишь потому, что въехал сюда на спине Гая Мария. Всего, чего он достиг, он достиг благодаря Гаю Марию! Говорят, он выиграл войну против италиков! Но мы все знаем, что именно Гай Марий первым нанес решающий удар — и если бы он этого не сделал, этот человек, Сулла, никогда бы не смог одержать победу!

— Как он смеет! — задохнулся от возмущения цензор Красс. — Это был только ты, и никто иной, Луций Корнелий! Ты завоевал венец из трав! Ты поставил италиков на колени!

Он уже собрался крикнуть все это Сульпицию, но остановился, когда Сулла сжал его руку.

— Оставь, Публий Лициний! Если мы станем на них кричать, они бросятся на нас и растерзают. А я хочу, чтобы это недоразумение выяснилось законным и мирным путем, — спокойно проговорил Сулла.

Сульпиций продолжал заранее приготовленную речь:

— Может ли этот Луций Корнелий Сулла обратиться к тебе, державный народ? Конечно, нет! Ведь он патриций — он слишком хорош для тебя! Для того чтобы вручить этому великолепному патрицию командование в войне против Митридата, Сенат и всадники обошли вниманием многих более достойных и способных людей! Они обошли самого Гая Мария! Заявили, что он болен, заявили, что он стар! Но я спрашиваю тебя, державный народ, не Гая ли Мария видел ты каждый день последние два года? Не он ли проходил через весь город без особых усилий? И разве он не тренирован и подтянут, как всегда? Разве не выглядит лучше день ото дня? Гай Марий, может быть, и стар, но ни в коем случае не болен! Гай Марий! Он может быть стар, но он все еще лучший человек в Риме!

И вновь взорвался шквал аплодисментов. Однако на этот раз они предназначались не Сульпицию. Толпа повернулась приветствовать Гая Мария, который проворно спускался в колодец комиций. Он шел на собственных ногах — на этот раз с ним не было даже мальчика, на которого он обычно опирался.

— Державный народ Рима, прошу тебя принять четвертый закон моей законодательной программы, — воскликнул Сульпиций, лучезарно улыбаясь Гаю Марию. — Я предлагаю вырвать из рук надменного патриция Луция Корнелия Суллы командование в войне против понтийского царя Митридата и передать его твоему Гаю Марию!

Сулла не ожидал услышать ничего иного. Попросив великого понтифика Сцеволу и фламина Юпитера Мерулу сопровождать его, старший консул отправился домой.

Устроившись поудобнее в своей комнате, Сулла поднял взгляд на своих собеседников:

— Ну, и что мы будем делать?

— Почему ты выбрал меня и Луция Мерулу? — поинтересовался Сцевола.

— Потому что именно вы возглавляете нашу религию, — ответил Сулла, — и, кроме того, хорошо знаете законы. Найдите мне способ продлить кампанию, затеянную Сульпицием в комиции, до тех пор, пока толпа не устанет — и от нее, и от него.

— Что-нибудь помягче, — задумчиво пробормотал Мерула.

— Как кошачья шерсть. — Сулла раздраженно отодвинул чашу с неразбавленным вином. — Если придется давать битву на Форуме, он выиграет. Сульпиций — не Сатурнин, он намного умнее! Он подталкивает нас к насильственным действиям. Я грубо прикинул количество его охраны и полагаю, что это не менее четырех тысяч человек. И все они вооружены. Снаружи — дубинки, но я подозреваю спрятанные мечи. Мы не сможем собрать нужного числа граждан, способных проучить этих негодяев в таком ограниченном пространстве, как Римский Форум. — Сулла остановился и скорчил гримасу, будто куснул что-то кислое или горькое; его тусклые, холодные глаза глядели в пустоту. — Я ни за что не позволю нарушать наши законные привилегии! Но давайте сначала подумаем, не удастся ли нам разбить Сульпиция его же собственным оружием — народом.

— Единственный способ сделать это, — заявил Сцевола, — провозгласить все дни комиции, начиная с нынешнего и заканчивая любым на наш выбор, feriae. Устроим долгий праздник.

— Вот это прекрасная идея! — просветлел Мерула.

— Но законно ли? — нахмурился Сулла.

— Совершенно законно. Консулы, великий понтифик и жреческая коллегия имеют полную свободу назначать дни отдыха и каникул, во время которых невозможны собрания.

— Тогда пометим объявление о feriae нынешним полуднем и объявим об этом со всех трибун и во всех регионах. Пусть глашатаи провозгласят днями отдыха и каникул все дни вплоть до декабрьских ид. — Сулла оскалился. — Как раз истечет срок полномочий народного трибуна. И в тот самый момент, когда Сульпиций покинет здание, я прикажу арестовать его — за измену и разжигание вражды.

— Лучше бы ты попытался обойтись с ним помягче, — поежился Сцевола.

— О нет, во имя самого Юпитера, Квинт Муций! Как это может быть — помягче? — вспылил Сулла. — Я приволоку его и буду судить — вот и все! Если он не сможет вновь обольстить толпу, то ему крышка. Я отравлю его.

Две пары испуганных глаз скользнули по лицу Суллы. Они не ослышались: старший консул сказал, что отравит человека, который является его злейшим врагом. Непонятно.

Сулла собрал Сенат на следующее утро и сообщил, что консулы и понтифики объявляют начало периода feriae, во время которых никакие собрания в комиции проводиться не должны. Это вызвало лишь несколько негромких восклицаний, поскольку в Сенате уже не было Гая Мария, чтобы возражать.

Катул Цезарь прогуливался по Сенату вместе с Суллой.

— Как осмелился Гай Марий рисковать своим местом в Сенате во имя командования, которого он все равно не сможет принять? — интересовался он.

— Он стар и боится, а его разум уже не так ясен, как прежде. Кроме того, он хочет стать римским консулом в седьмой раз, — утомленно ответил Сулла.

Сцевола, великий понтифик, что шел впереди Суллы и Катула Цезаря, неожиданно бросился назад.

— Сульпиций! — вскричал Сцевола. — Он проигнорировал объявление о feriae, назвав его уловкой Сената! Он идет в собрание!

— Я предполагал, что он вытворит нечто в этом роде, — нисколько не удивился Сулла.

— Тогда в чем же смысл? — возмущенно спросил Сцевола.

— Это позволит нам объявить любой закон, проведенный Сульпицием в период feriae, недействительным, — объяснил Сулла, — и в этом единственная ценность нашей уловки.

— Но если Сульпиций примет закон, изгоняющий из Сената каждого, кто имеет долги, — заметил Катул Цезарь, — то мы уже будем не в состоянии объявить такой закон недействительным. Нам просто не удастся собрать кворум, и это будет означать, что Сенат как политическая сила прекратит свое существование.

— Тогда, полагаю, мы соберемся вместе с Титом Помпонием, Гаем Оппием и другими банкирами и проведем аннулирование всех сенаторских долгов — неофициально, разумеется.

— Мы не сможем этого сделать! — взвыл Сцевола. — Сенаторские кредиторы будут настаивать на получении своих денег, а у сенаторов вообще нет средств! Ни один сенатор не занимал денег у таких респектабельных кредиторов, как Помпоний и Оппий, — они слишком известны! Цензоры должны были бы знать об этом!

Теперь Сулла выглядел угрожающе:

— Тогда я арестую Гая Мария за измену и выкачаю деньги из его поместий.

— О, Луций Корнелий, ты не сможешь этого сделать! — простонал Сцевола. — Этот «державный народ» просто вышвырнет нас прочь!

— Тогда я открою свою военную казну и погашу все долги Сената из нее, — скрипнул зубами Сулла.

— И этого ты не сможешь сделать, Луций Корнелий!

— Я очень утомился, рассказывая о том, чего я не могу. Итак, вы все допустите, чтобы меня, старшего консула Суллу, разбили Сульпиций и банда легковерных глупцов, которые надеются, что он аннулирует их долги? Но я не позволю этого! Пусть Пелион взгромоздится на вершину Оссы, Квинт Муций! Я сделаю все, что бы мне ни пришлось для этого сделать!

— Фонд, — подсказал Катул Цезарь, — фонд, организованный теми из нас, у кого нет долгов, чтобы спасти тех, у кого они есть и кто стоит перед угрозой изгнания из Сената.

— Чтобы собрать такой фонд, — грустно сказал Сцевола, — потребуется по меньшей мере два месяца. У меня нет долгов, Квинт Лутаций. Насколько я знаю, у тебя их тоже нет. Нет их и у Луция Корнелия. Но наличных денег у меня также нет! Вообще ничего! А у тебя? Ты сможешь наскрести больше тысячи сестерциев, не продавая имущество?

— Смогу, но еле-еле, — признался Катул Цезарь.

— А я не смогу, — сказал Сулла.

— Думаю, нам удалось бы организовать такой фонд, — продолжал Сцевола, — но это потребует от нас продажи имущества. А в таком случае мы опоздаем, и те сенаторы, которые имеют долги, будут уже изгнаны. Тем не менее, как только они выберутся из долгов, цензоры смогут восстановить их в Сенате.

— Неужели ты думаешь, что Сульпиций позволит сделать это? — спросил Сулла.

— Ох, надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность встретить Сульпиция темной ночкой! — свирепо вздохнул Катул Цезарь. — Как он осмелился поступить так именно тогда, когда у нас нет даже фонда для ведения войны, которую мы обязаны выиграть!

— Это потому, что Публий Сульпиций умен и умеет предавать, — пояснил Сулла, — и я подозреваю, что Гай Марий поддерживает его во всем.

— Тогда они и заплатят, — заявил Катул Цезарь.

— Будь спокоен, Квинт Лутаций. Уж они-то смогут тебе заплатить, — зловеще молвил Сулла. — Они все еще боятся нас. И не зря.

Между одним собранием, на котором закон только обсуждался, и другим, на котором его следовало принять голосованием, должно было пройти семнадцать дней. Публий Сульпиций Руф продолжал проводить свои заседания, дни летели, и близилось время ратификации закона.

За день до голосования первой пары законов Сульпиция Квинт Помпей Руф-младший и его друзья, тоже сыновья сенаторов и всадников, приняли решение помешать Сульпицию единственным доступным для них способом — силой. Не предупредив своих отцов или магистратов, Помпей Руф-младший с товарищами собрали свыше тысячи человек самого различного возраста — от семнадцати до тридцати лет. Все они имели собственные доспехи и вооружение, поскольку еще недавно сражались против италиков. И в тот самый момент, когда Сульпиций руководил собранием, прилагая последние усилия для составления первой пары законопроектов, тысяча тяжеловооруженных молодых людей — представителей исключительно первого класса — ворвалась на Римский Форум и, не мешкая ни мгновения, атаковала слушателей Сульпиция.

Это вторжение застало Суллу врасплох. Миг — и он и Квинт Помпей Руф, наблюдавшие за Сульпицием с вершины сенатской лестницы, оказались окружены другими старшими сенаторами; еще спустя мгновение вся нижняя часть Форума превратилась в поле битвы, Сулла увидел юного Помпея Руфа с мечом в руке, а у себя за спиной он слышал голос его отца, что-то кричащего в гневе. Повернувшись, Сулла с силой схватил Квинта Помпея Руфа за руки, чтобы тот не мог двинуться с места.

— Оставь, Квинт Помпей, ты ничего не сможешь сделать, — отрывисто проговорил Сулла, — теперь тебе не удастся помочь ему.

К несчастью, толпа была столь велика, что простиралась далеко за места, занимаемые членами комиции. Не обладая опытом командования, Помпей Руф-младший ухитрился рассеять своих людей раньше, чем ему удалось собрать их клином. Он был принужден пробиваться через самую середину толпы, в то время как охрана Сульпиция успела сомкнуть ряды. Отчаянно сражаясь, Помпей Руф-младший проложил себе дорогу по краю мест, занимаемых комицией, и достиг трибуны. Пробираясь к возвышению трибуны — к Сульпицию! — Помпей Руф-младший не заметил гладиаторов, спешивших на подмогу народному трибуну. Меч у юноши вырвали, а самого бросили с трибуны и забили до смерти.

Сулла услышал стон отца раньше, чем увидел, как несколько сенаторов уводят его прочь. Он сообразил, что стража, только что одержавшая победу над рядами молодой элиты, теперь бросится на ступени Сената. Точно дух, Сулла просочился сквозь толпу охваченных паникой сенаторов и спрыгнул с края подиума вниз, потеряв при этом свою тогу курульного магистрата. Ловким движением он сдернул хламиду с какого-то беспечного грека, увлеченного побоищем, обмотал ее вокруг своей предательски заметной золотоволосой головы, а затем и сам прикинулся простым греком, пытающимся выбраться из свалки. Сулла нырнул в колоннаду Порциевой базилики, где проворные купцы спешили разобрать свои прилавки. Толпа рассеивалась, и сражение прекратилось, а Сулла тем временем поднялся на склон и прошел через Фонтинальские ворота.

Он точно знал, куда идет. Он желал увидеть того, кто породил все это; он шел, чтобы увидеть Гая Мария, которому так хотелось получить командование и стать консулом в седьмой раз.

Сулла отбросил хламиду, оставшись в одной тунике, и постучал в дверь Гая Мария.

— Я хочу видеть хозяина, — заявил он слуге таким тоном, будто явился в полном блеске всех своих регалий.

Не решаясь отказывать столь хорошо известному человеку, привратник оставил дверь открытой и пригласил Суллу в дом. Но к нему вышла Юлия, а не Гай Марий.

— Ох, Луций Корнелий, это ужасно, — произнесла она и повернулась к слуге: — Принеси вина.

— Я хочу видеть Гая Мария, — повторил Сулла сквозь зубы.

— Увы, Луций Корнелий, он спит.

— Тогда разбуди его, Юлия. И если ты не сделаешь этого, клянусь, это сделаю я!

Она вновь повернулась к слуге:

— Пожалуйста, попроси Строфанта разбудить Гая Мария и передать ему, что пришел Луций Корнелий Сулла, чтобы увидеть его по очень срочному делу.

— Он совсем спятил? — поинтересовался Сулла, хватая сосуд с водой; жажда слишком истомила его, и он не стал дожидаться вина.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду! — обиженно воскликнула Юлия.

— Послушай, Юлия, — зарычал Сулла, — ведь ты жена Гая Мария, и никто не знает его лучше, чем ты. Он тщательно организовал ряд событий, которые, как он думал, принесут ему командование в войне против Митридата; он поощрял законотворческую карьеру человека, который вознамерился разрушить установленный порядок вещей; он превратил Форум в руины и стал причиной смерти сына консула Помпея Руфа — не говоря уже о сотнях других!

— Но я ведь не могу его контролировать. — Юлия опустила веки.

— Его разум помутился, — заявил Сулла.

— Нет, Луций Корнелий, он в своем уме!

— Тогда это не тот человек, которого я знал.

— Он хочет только одного — воевать с Митридатом!

— Ты в этом уверена?

— Я думаю, он вполне мог бы остаться дома и доверить ведение этой войны тебе. — Юлия вновь прикрыла глаза.

Они услышали, как входит великий человек, и замолчали.

— В чем дело? — спросил Марий, как только появился в дверях. — Что привело тебя сюда, Луций Корнелий?

— Битва на Форуме, — ответил Сулла.

— Это было неосмотрительно.

— Сульпиций и поступает неосмотрительно. Он не оставил Сенату иного выхода. Нам пришлось бороться за свое существование единственным способом — мечом. Квинт Помпей-младший мертв.

— Ужасно! Но я и не представлял себе, чтобы его сторона одержала победу. — Марий невесело улыбнулся.

— Ты прав, они действительно проиграли. Но это лишь означает, что в конце долгой и жестокой войны — и накануне еще одной, не менее долгой и жестокой — Рим стал слабее почти на сотню молодых отважных бойцов.

— Ты говоришь, накануне еще одной войны, жестокой и долгой? — благодушно переспросил Марий. — Но это же чушь, Луций Корнелий! Я разгромил бы Митридата за один сезон.

Сулла почувствовал себя усталым.

— Гай Марий, ну почему ты не можешь понять, что у Рима нет денег? Рим — банкрот! Мы не можем позволить себе держать на полях сражений двадцать легионов! Война против италиков повергла нас в безнадежные долги! Казна пуста! И даже великий Гай Марий не сможет разгромить такую мощную армию, как у Митридата, за один сезон, если у него будет всего лишь пять легионов!

— Но я могу заплатить за несколько легионов сам, — заявил Марий.

— Как Помпей Страбон? — нахмурился Сулла. — Но когда ты оплачиваешь легионы сам, Гай Марий, они принадлежат тебе, а не Риму.

— Чепуха! Это означает всего лишь, что я предоставил свои средства в распоряжение Рима.

— Вот это — действительно чепуха. Это означает всего лишь, что ты предоставил средства Рима в свое распоряжение, — резко возразил Сулла, — ведь ты поведешь свои легионы!

— Иди домой и успокойся, Луций Корнелий. Ты огорчен утратой своего командования.

— Я еще не утратил своего командования, — резко отозвался Сулла и взглянул на Юлию. — Ты знаешь свои обязанности, Юлия из рода Юлиев Цезарей. Так выполни их во имя Рима, а не Гая Мария.

Она проводила гостя к двери, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Пожалуйста, не говори ничего больше, Луций Корнелий. Я не могу расстраивать своего мужа.

— Во имя Рима, Юлия, во имя Рима!

— Я жена Гая Мария, — произнесла она, открывая дверь, — и мой первый долг — это он.

«Ну, Луций Корнелий, ты зря старался, — говорил себе Сулла, пока спускался к Марсову полю, — он такой же сумасшедший, как пифийский оракул в приступе священного бешенства. Его никуда не допускают, ему ничего не позволяют, но его и не останавливают. И так будет продолжаться до тех пор, пока я не возьму на себя этот труд и не остановлю его».

Выбрав длинный кружной путь, Сулла направил стопы не домой, а к младшему консулу. Его дочь теперь стала вдовой — с новорожденным мальчиком и годовалой девочкой.

— Я просил моего младшего сына взять себе имя Квинт Пятый, — говорил младший консул, и слезы беспрепятственно катились по его лицу, — и, конечно, у нас остался сын моего дорогого Квинта, который тоже когда-нибудь станет консулом.

Корнелия Сулла не показывалась.

— Как моя дочь? — спросил Сулла.

— Ее сердце разбито, Луций Корнелий, но у нее есть дети, и это хоть какое-то утешение.

— Как это все ни печально, Квинт Помпей, — жестко сказал Сулла, — но я здесь не для того, чтобы рыдать. Поверь, я знаю, о чем говорю. В подобные моменты человеку не хочется заниматься ничем, что касалось бы внешнего мира. Я знаю это, потому что пережил утрату собственного сына. Но к сожалению, мир вокруг нас никуда не делся. Я вынужден просить тебя прийти ко мне завтра на рассвете. Мы должны посовещаться.

Затем Сулла, преодолевая крайнюю усталость, потащился вдоль края Палатина в свой собственный, такой красивый новый дом, где обеспокоенная новая жена встретила его слезами радости, увидев, что он цел и невредим.

— Никогда не беспокойся обо мне, Далматика, — сказал ей Луций Корнелий Сулла, — мое время не пришло. Я еще не выполнил того, что предначертано мне судьбой.

— Наш мир рушится! — вскричала она.

— Нет, пока я жив, — ответил Сулла.

Он спал долго и без сновидений, как спят обычно люди намного более молодые, чем он, и проснулся перед рассветом, совершенно не представляя, что ему следовало бы делать. Это опустошенное состояние никогда не беспокоило его раньше. «Я всегда поступаю лучше тогда, когда действую под диктовку Фортуны», — подумал Сулла и устремился навстречу наступающему дню.

— Если этим утром примут закон Сульпиция о долгах, число членов Сената сократится до сорока. Недостаточно для кворума, — уныло заметил Катул Цезарь.

— Но мы можем рассчитывать на цензоров, не так ли? — поинтересовался Сулла.

— Да, — ответил великий понтифик Сцевола, — ни Луций Юлий, ни Публий Лициний долгов не имеют.

— Тогда мы должны действовать, исходя из предположения, что Публию Сульпицию еще не пришла в голову мысль, что цензоры могут набраться мужества и пополнить собой Сенат, — продолжал Сулла. — Когда он поймет это, то предложит другой закон, не такой определенный. Тем временем мы попытаемся освободить наших изгнанных коллег от долгов.

— Я согласен, Луций Корнелий, — заявил Метелл Пий Поросенок, который прискакал из Эзернии, едва только услышал о том, что вытворяет в Риме Сульпиций. Он уже успел переговорить с Катулом Цезарем и Сцеволой. Метелл раздраженно потряс кулаками: — Если бы эти глупцы одалживали только у людей своего круга, они могли бы рассчитывать на прощение долгов, по крайней мере в настоящее время! Но мы попались в собственную ловушку. Сенатор, нуждающийся в деньгах, слишком мало заботился бы о том, чтобы вернуть свой долг другому сенатору. И потому он отправлялся к худшему из ростовщиков.

— Я все еще не понимаю, почему Сульпиций набросился на нас за это? — капризно спросил Антоний Оратор.

— Марк Антоний, мы можем никогда не узнать причину, — ответил Сулла с большим спокойствием, — сейчас это даже неважно — почему. Намного важнее то, что он это сделал.

— Да, но как мы сможем избавить изгнанных сенаторов от долгов? — забеспокоился Поросенок.

— С помощью фонда, как мы уже договаривались. Необходимо создать комитет по управлению этим фондом, а Квинт Лутаций мог бы стать его председателем. Не существует такого должника-сенатора, который бы имел наглость что-то утаить от него.

Мерула, фламин Юпитера, хихикнул, с виноватым видом прикрыв свой рот.

— Я извиняюсь за свое легкомыслие, — проговорил он дрожащими от смеха губами, — но если бы мы были более благоразумными, то постарались бы избежать ужасного зрелища… Луция Марция Филиппа стали бы вытаскивать из долгового болота — вы только представьте себе! Мало того, что его долги больше всех остальных, вместе взятых, но, заплатив их, мы бы не увидели его в Сенате. Я думаю, что если мы о нем случайно забудем, то последствием такого поступка станут лишь мир и спокойствие.

— Да, мысль замечательная, — вежливо согласился Сулла.

— Ты беспокоишь меня, Луций Корнелий, своей политической беспечностью, — возмутился Катул Цезарь. — Не имеет значения, что мы думаем о Луции Марции. Факт остается фактом: он — представитель древней и знаменитой фамилии. Его пребывание в Сенате должно быть сохранено.

— Ты прав, разумеется, — вздохнул Мерула.

— Тогда решено, — сказал Сулла, слегка улыбаясь. — Что касается остального, то мы можем только ждать развития событий. Кроме того, я думаю, что настало время сократить период feriae. В соответствии с религиозными правилами законы Сульпиция уже более чем недействительны. И у меня зародилась мысль, что нам надлежит позволить Сульпицию и Гаю Марию думать, будто они выиграли, а мы бессильны.

— Но мы действительно бессильны, — заметил Антоний Оратор.

— Я в этом не убежден, — отозвался Сулла. Он повернулся к младшему консулу, очень молчаливому и мрачному. — Очень сожалею, Квинт Помпей, но ты должен покинуть Рим. Полагаю, тебе следует взять все свое семейство и отправиться на морское побережье. И не делай секрета из того, что ты уезжаешь.

— А что должны делать остальные? — испуганно спросил Мерула.

— Вы вне опасности. Если бы Сульпиций хотел устранить Сенат путем уничтожения его членов, он мог бы сделать это еще вчера. К счастью для нас, он предпочитает действовать более законными средствами. Кстати, в долгах ли наш городской претор? Впрочем, это не имеет значения. Курульный магистрат не может быть выселен из его помещения, даже если сам претор выдворен из Сената.

— Марк Юний совершенно не имеет долгов, — сообщил Мерула.

— Хорошо, с этим ясно. В таком случае он должен приступить к управлению Римом в отсутствие консулов.

— Обоих? Не говори мне, что ты тоже собираешься покинуть Рим, Луций Корнелий, — ошеломленно вскричал Катул Цезарь.

— У меня есть пять легионов пехоты и две тысячи кавалерии, находящихся в Капуе в ожидании своего командира, — ответил Сулла. — После моего поспешного отъезда пойдут слухи. Я должен всех успокоить.

— Ты действительно политически беспечен! В такой серьезной ситуации один из консулов должен оставаться в Риме!

— Почему? — недоуменно вскинул брови Сулла. — Рим не управляется в настоящий момент консульской администрацией, Квинт Лутаций, Рим принадлежит Сульпицию. И я хочу, чтобы он убедился в этом.

Все выслушали это заявление, не смея пошевелиться. Вскоре встреча была завершена, и Сулла, не мешкая, отправился в Кампанию.

Он спешил, мчась верхом на муле без всякого эскорта, прикрыв голову шлемом и опустив ее как можно ниже. Вдоль всего пути его следования народ бурно обсуждал действия Сульпиция и гибель Сената; эти новости распространялись почти так же быстро, как известия о резне в провинции Азия. Поскольку Сулла выбрал путь по Латинской дороге, он пересекал лояльные Риму районы и, прислушиваясь к разговорам, вскоре понял: одни рассматривают Сульпиция как италийского агента, другие — как агента Митридата, и никто не был в восторге от того, что Рим остался без Сената. И хотя магическое имя Гая Мария также было на слуху, консерватизм сельских жителей заставлял их скептически относиться к способности полупарализованного старика принять командование в новой войне.

Неузнаваемый, Сулла спокойно предавался беседам на различных постоялых дворах, где останавливался по пути. Своих ликторов он оставил еще в Капуе и был одет как обычный путешественник.

И всю дорогу, трясясь на муле, он непрерывно думал, и его мысли, вращаясь и кружась, рассыпались, не в силах найти для себя логическое завершение. Лишь в одном Сулла был уверен: он поступает правильно, возвращаясь к своим легионам. А эти части сознавали себя его легионами, по крайней мере четыре из них. Сулла возглавлял их почти два года, и именно они присудили ему венец из трав. Пятым был кампанский легион, которым командовал сначала Луций Цезарь, потом Тит Дидий и затем Метелл Пий. Почему-то, когда пришло время выбирать пятый легион, чтобы повести его с собой на Восток против Митридата, Сулла вдруг воспротивился собственной оригинальной мысли откомандировать легион Мария у Цинны или Корнута. «А теперь я очень рад, что в Капуе нет легиона Мария», — подумал он.

— Как же это сложно — быть сенатором, — говорил надежный помощник Суллы Лукулл. — Обычай требует, чтобы все сенаторские деньги были вложены в землю и имущество, и кто же позволит деньгам бездельничать? Отсюда становится совершенно невозможно иметь достаточно свободных денег, когда сенатор вдруг испытает в них нужду. Мы слишком привыкли залезать в долги.

— Сам-то ты в долгах? — спросил Сулла, думая о чем-то другом.

Как и Гай Аврелий Котта, Луций Лициний Лукулл был буквально вынужден стать сенатором, после того как Сулла дал цензорам публичный пинок под зад. Ему, кстати, было всего двадцать восемь.

— У меня долгов на сумму десять тысяч сестерциев, — спокойно ответил Лукулл, — однако я надеюсь, что мой братец Варрон узнает об этом. Равно как и о событиях, происходящих в Риме. Он единственный, у кого сейчас есть деньги. Я прилагал все усилия, но благодаря моему дяде Метеллу Нумидийскому и моему кузену Пию мне придется столкнуться с сенаторским цензом.

— О, будь спокоен, Луций Лициний! Когда мы отправимся на Восток, в нашем распоряжении окажется все золото Митридата. Этим-то золотом мы и расплатимся со всеми.

— Что ты намереваешься делать? — поинтересовался Лукулл. — Если мы пошевелимся, то, вероятно, успеем отплыть прежде, чем закон Сульпиция вступит в силу.

— Нет, думаю, мне надлежит оставаться здесь, чтобы наблюдать за тем, что будет происходить, — ответил Сулла. — Было бы слишком глупо отплыть именно тогда, когда мое командование поставлено под сомнение. — Он вздохнул: — Теперь, я полагаю, настало время написать Помпею Страбону.

Ясные серые глаза Лукулла были устремлены на Суллу с затаенным вопросом, но он так ничего и не спросил. Если кто-либо еще и мог контролировать ситуацию, то это был именно Сулла.

Шесть дней спустя пришло неофициальное письмо от Флакка, принцепса Сената. Сулла распечатал его и внимательно пробежал глазами.

— Итак, — обратился он к Лукуллу, который принес это письмо, — кажется, в Сенате осталось всего лишь около сорока сенаторов. Изгнанники Вария возвращены, но если они в долгах, то также не имеют права быть членами Сената, — а они, разумеется, все в долгах. Италийские граждане и свободные люди теперь будут распределены среди всех тридцати пяти триб. И последнее, — но не по степени важности! — Луций Корнелий Сулла освобожден от командования, которое передано Гаю Марию специальным указом державного народа.

— О! — воскликнул в замешательстве Лукулл.

Сулла отбросил письмо и щелкнул пальцами слуге:

— Мои доспехи и меч. — Затем обратился к Лукуллу: — Собери всю армию.

Час спустя Сулла взошел на лагерный форум, одетый по-военному, за исключением того, что на голове его красовалась обычная шляпа, а не шлем. «Выгляди привычным, Луций Корнелий, — говорил он про себя, — выгляди как их Сулла».

— Солдаты, — произнес он громко, но без крика, — все выглядит так, словно мы не собираемся сражаться против Митридата! Вы развлекаетесь здесь, пока те, в Риме, не могут ни на что решиться. Но вот они наконец решились. Командование в войне против понтийского царя Митридата переходит к Гаю Марию по решению народного собрания. Римский Сенат больше не существует, так как в нем осталось недостаточно сенаторов, чтобы собрать кворум. Следовательно, все решения о войне и военных принимаются плебсом, которым руководит их трибун Публий Сульпиций Руф.

Сулла сделал паузу, чтобы стоящие в первых рядах передали его слова задним, а затем продолжал говорить совершенно спокойным тоном (его научил так выступать Метробий много лет назад).

— Конечно, — говорил он, — остается в силе тот факт, что именно я был легально избран старшим консулом, а потому отдавать любые приказания является моим правом; остается в силе и тот факт, что Римский Сенат возложил на меня особые полномочия на время войны против Митридата. И — как свое неотъемлемое право! — я выбрал себе легионы, которые должны были пойти со мной. Я выбрал вас. Мы вместе, несмотря на все препятствия, проходили одну изнурительную кампанию за другой. Как же я мог не выбрать вас? Мы знаем друг друга. Я не люблю вас, хотя думаю, что Гай Марий любит своих солдат. Я надеюсь, что и вы не любите меня, хотя думаю, что люди Гая Мария любят его. И тем не менее я никогда не думал, что мужчинам необходимо любить друг друга для того, чтобы совместно выполнять одну работу. И за что бы я любил вас? Вы — шайка вонючих негодяев, собранных из всех канализационных дыр Рима! Но — видят боги — как я уважаю вас! Снова и снова я просил вас признать мое превосходство, и, видят боги, вы всегда делали это!

Кое-кто начал улыбаться, затем заулыбались и все остальные. Воины разразились криками одобрения. Помалкивала только одна небольшая группа, которая стояла напротив возвышения. Это были избранные магистратами военные трибуны, которые командовали консульскими легионами. Людям, отобранным в прошлом году Лукуллом и Гортензием, нравилось работать под руководством Суллы. Люди, набранные в этом году, ненавидели Суллу, считая его чересчур грубым и требовательным.

Косясь на них, Сулла внимал приветственным крикам солдат.

— Итак, солдаты, теперь уж нам точно не пойти в поход против Митридата по полям Греции и Малой Азии. А какой бы это был поход! Нам не пришлось бы вытаптывать урожай нашей возлюбленной Италии и насиловать италийских женщин. Это были бы чужие поля и чужие женщины! А ведь какая кампания могла бы быть! Знаете ли вы, сколько золота у Митридата? Горы! Свыше семидесяти крепостей в Малой Армении доверху набиты золотом! И оно могло бы стать вашим! О, я, разумеется, не имею в виду, что Рим не получил бы своей доли! Но золота там столько, что мы могли бы купаться в нем! Рим — и мы! Что уж говорить о пышных азиатских женщинах! Что уж говорить об изобилии рабынь, которыми никто так не умеет пользоваться, как солдаты.

Он пожал плечами и выбросил вперед распростертые руки.

— Но ничего этого не будет. Нас освободило от нашей миссии плебейское собрание. Ни один римский солдат не ожидал, что именно оно будет указывать ему, кто должен сражаться или кто должен ими командовать. Но это законно. Итак, я высказался. И хотя я бессилен, но вправе спросить себя: неужели законно лишать полномочий старшего консула в год его консульства? Я — слуга Рима, так же как и вы. Теперь лучше всего сказать «прощай!» нашим мечтам о золоте и чужеземных женщинах. Потому что, когда Марий отправится на Восток сражаться с Митридатом, он поведет свои собственные легионы. Он не захочет взять с собой мои.

Сулла спустился с возвышения, прошел через строй двадцати четырех военных трибунов, не удостоив взглядом ни одного из них, и скрылся в своей палатке, предоставив Лукуллу подать команду «разойтись».

— Это было великолепно, — сказал Лукулл, входя с докладом. — У тебя никогда не было репутации хорошего оратора, и я вынужден заметить, что ты не очень-то подчиняешься правилам риторики. Но ты точно знал, как донести до них свое сообщение, Луций Корнелий.

— Почему бы и нет? Спасибо, Луций Лициний, — улыбаясь, ответил Сулла, пока тот помогал ему освободиться от доспехов, — я думаю точно так же.

— Что ты будешь делать дальше?

— Хочу подождать формального освобождения от командования.

— Ты на самом деле собираешься предпринять это, Луций Корнелий?

— Что — это?

— Поход на Рим.

— Мой дорогой Луций Лициний! — Сулла широко раскрыл глаза. — Как ты мог даже подумать об этом?

— Это уклончивый ответ, — заметил Лукулл.

— И единственный, который бы ты мог получить, — заключил Сулла.

Бывшие преторы Квинт Калидий и Публий Клавдий прибыли в Капую двумя днями позже. Они привезли официальное письмо, скрепленное сенатской печатью, от Публия Сульпиция Руфа — нового хозяина Рима.

— Вы не можете передать мне его наедине, — возразил Сулла, — оно должно быть вручено в присутствии моей армии.

И вновь Лукуллу приказано было выстроить легионы, и вновь Сулла поднялся на ораторское возвышение. Но на этот раз он был не один — два бывших претора поднялись вместе с ним.

— Солдаты, здесь Квинт Калидий и Публий Клавдий из Рима, — небрежно произнес Сулла. — Я знаю, что у них есть официальный документ для меня, и потому позвал вас сюда, чтобы вы стали свидетелями.

Калидий вел себя очень серьезно. Он торжественно показал Сулле печать на письме, прежде чем вскрыть его. Затем он начал читать:

— «От плебейского собрания римского народа Луцию Корнелию Сулле. Согласно этому приказу ты немедленно освобождаешься от командования в войне против Митридата, царя Понта. Ты распускаешь свою армию и возвращаешься в…»

Он не смог продолжать. Брошенный чьей-то меткой рукой камень ударил его по голове и поверг на землю. Почти тут же второй такой камень попал в Клавдия. Тот зашатался, а Сулла по-прежнему невозмутимо стоял в трех шагах от посланников Рима. Еще несколько камней настигли Клавдия, прежде чем он свалился к подножию холма.

Каменный град прекратился. Сулла пошевелил ногой лежащих — одного, другого.

— Они мертвы, — провозгласил он и вздохнул. — Ну, солдаты, теперь это только подольет масла в огонь! Я боюсь, что в глазах плебейского собрания мы все теперь преступники. Мы убили официальных представителей плебса. И это, — добавил он все еще доверительным тоном, — оставляет нам только два выбора. Первый: мы можем оставаться здесь и дожидаться суда над нами за государственную измену. И второй: мы можем отправиться в Рим и показать плебсу, что думают законопослушные слуги римского народа о законах и указах, которые они находят недопустимыми из-за их незаконности. Я отправлюсь в Рим в любом случае и захвачу с собой эти два трупа. Я вручу их плебсу лично. На Римском Форуме, на глазах того сурового охранителя прав народа, которого зовут Публий Сульпиций Руф. Это — плоды его деяний. Именно его, а не Рима! — Сулла сделал паузу. — Теперь, когда это все произошло, чтобы отправиться на Римский Форум, мне нужна компания. И если здесь найдется человек, кому хотелось бы прогуляться со мной в Рим, я был бы очень рад его обществу! Когда я пересеку священную границу города, то буду чувствовать себя уверенней, зная о верных людях у меня за спиной. В противном случае я могу разделить судьбу сына второго консула — Квинта Помпея Руфа.

Разумеется, все они решили отправиться с ним.

— Но военные трибуны не хотят идти с тобой, — говорил позднее Лукулл Сулле, когда они находились в его палатке. — Они недостаточно сообразительны, чтобы встретиться с тобой лично, а потому послали меня, чтобы я говорил от их имени. Так вот, они утверждают, что не могут мириться с походом армии на Рим, ввиду того, что Рим не имеет защиты. Если не считать армий, которые проходили по Риму во время триумфов, ни одна римская армия никогда не располагалась в окрестностях города. Таким образом, говорят они, ты собираешься вести армию походом на свою родину, а твоя родина не имеет собственных войск, чтобы отбросить тебя. Они осуждают твои действия и будут пытаться отговорить твои войска сопровождать тебя.

— Желаю им успеха, — молвил Сулла, намереваясь уйти. — Они могут оставаться здесь и оплакивать то прискорбное обстоятельство, что армия марширует на беззащитный Рим. Однако я, пожалуй, лучше запру их. Только для того, чтобы обеспечить их безопасность. — Он остановил свой взгляд на Лукулле. — Ну а что ты, Луций Лициний? Ты идешь со мной?

— Да, Луций Корнелий, до самого конца. Народ узурпировал права и обязанности Сената. Таким образом, Рима наших предков больше не существует. И потому я не вижу никакого преступления в походе на тот Рим, который я не хотел бы оставлять в наследство своим нерожденным сыновьям.

— Прекрасно сказано. — Сулла перепоясался мечом и одел головной убор. — Тогда пойдем делать историю.

Лукулл помедлил.

— Ты прав! — вздохнул он. — Это и есть творение истории. Ни одна римская армия никогда не шла походом на Рим.

— Ни одну римскую армию никогда не вынуждали делать это, — отозвался Сулла.

Пять римских легионов отправились по Латинской дороге на Рим, возглавляемые Суллой и его легатом, которые ехали верхом. Шествие замыкала повозка, запряженная мулами, — на ней лежали тела Калидия и Клавдия. Галопом ускакал курьер, посланный к Квинту Помпею Руфу в Кумы; к тому времени, когда Сулла достиг Теана Сидицина, Помпей Руф уже ждал его там.

— Не нравится мне все это! — печально сказал младший консул. — И не может понравиться! Ты идешь на Рим! На беззащитный город!

— Мы идем на Рим, — спокойно поправил его Сулла. — Не беспокойся, Квинт Помпей. Нет никакой необходимости вторгаться в беззащитный город, и ты это знаешь. Я просто веду свою армию этим путем — они решили прогуляться со мной за компанию. И никогда еще не была так усилена дисциплина: у меня есть свыше двухсот пятидесяти центурионов. Этого достаточно, чтобы ни одну репу не выдернули с грядки. Люди имеют полный месячный паек, и они все понимают.

— Нам не нужна целая армия за компанию.

— Ну почему же? Что такое два консула без соответствующего эскорта?

— У нас есть наши ликторы.

— Кстати, весьма любопытная вещь. Ликторы согласились идти с нами, в то время как военные трибуны решили этого не делать. Очевидно, официальное избрание сильно влияет на отношение человека к тому, кто и зачем идет в Рим.

— Но почему они так счастливы? — вскричал Помпей Руф.

— Совершенно не представляю, — отозвался Сулла, скрывая раздражение за удивленным видом. Требовалось успокоить своего сентиментального и сомневающегося коллегу. — Если я почему-либо счастлив, так это потому, что с меня хватит идиотизма тех людей, которые возомнили, что они лучше, чем mos majorum, и стремятся разрушить то, что наши предки строили так бережно и терпеливо. Все, чего я хочу, — так это того Рима, каким сам Рим решил быть. Опекаемым и ведомым Сенатом. Местом, где человек, который избрал поприще народного трибуна, работал бы как запряженный и не позволял себе впадать в бешенство. Настало время, Квинт Помпей, когда уже невозможно просто стоять и наблюдать за тем, как другие люди разрушают Рим. Такие, как Сатурнин или Сульпиций. И в значительной степени — такие, как Гай Марий.

— Но Гай Марий будет сражаться, — скорбно заметил Помпей Руф.

— Сражаться чем? Нет ни одного легиона, который бы находился ближе к Риму, чем Альба Фуценция. О, я понимаю, что Гай Марий попытается вызвать Цинну. Но этому помешают два обстоятельства. Во-первых, большинство в Риме, естественно, сомневается в искренности моих намерений довести мою армию до города. Это выглядит всего лишь хитростью. Никто ведь не верит, что я намерен идти до конца, каким бы горьким этот конец ни оказался. Во-вторых, Гай Марий — частное лицо. У него нет ни должности, ни полномочий. Если он вызовет Цинну с войсками, это будет выглядеть как просьба друга, а не как приказ консула или проконсула. И я очень сомневаюсь, что Сульпиций смирится с такими действиями Гая Мария, потому что Сульпиций — как раз один из тех, кто принимает мою акцию за уловку.

Младший консул пристально и с испугом взглянул на своего старшего коллегу. Из его слов он понял, что Сулла с самого начала имел намерение овладеть Римом.

Дважды на своем пути — однажды в Аквине, другой раз в Ферентине — армия Суллы встречалась с посланниками: вести о том, что Сулла движется на Рим, должно быть, летели словно птицы. Дважды эти посланники приказывали Сулле во имя римского народа сложить с себя командование и отослать легионы обратно в Капую. И каждый раз Сулла отказывался, хотя во второй раз добавил:

— Скажите Гаю Марию, Публию Сульпицию и тем, кто еще остался в Сенате, что я хочу встретиться с ними на Марсовом поле.

Посланники не только не поверили в это предложение, но и не поняли, для чего Сулла его сделал.

Затем, в Тускуле, Сулла обнаружил городского претора Марка Юния Брута, который поджидал его на Латинской дороге вместе с другим претором. Двенадцать их ликторов — по шесть на каждого — толпились вдоль дороги, пытаясь скрыть тот факт, что фасции, которые они несли, содержали топоры.

— Луций Корнелий Сулла, я послан Сенатом и народом Рима, чтобы воспретить твоей армии приблизиться к Риму еще хотя бы на шаг, — заявил Брут. — Твои легионы вооружены, но не по дороге к триумфу. Я запрещаю им следовать дальше.

Сулла не проронил ни слова и с каменным лицом вновь сел на мула. Преторов грубо вытолкали на обочину, прямо в середину кучки перепуганных ликторов. Поход на Рим продолжался. Там, где Латинская дорога пересекалась с первой из окружных дорог, опоясывающих Рим кольцом, Сулла остановил и разделил свои силы. Если кто-нибудь и поверил его словам о том, что армия останется на Марсовом поле, то теперь он сможет легко убедиться в том, что Сулла готовит вторжение.

— Квинт Помпей, возьми четвертый легион и иди к Коллинским воротам, — приказал Сулла, сомневаясь, что у того хватит твердости выполнить это поручение. — Ты не должен входить в город, — продолжал он почти ласково, — так что об этом нечего беспокоиться. Твоя задача состоит в том, чтобы предотвратить чью-либо попытку привести легионы по Соляной дороге. Разбей лагерь и жди от меня известий. Если увидишь войска, двигающиеся по Соляной дороге, посылай за мной к Эсквилинским воротам. Именно там я и буду находиться.

Он повернулся к Лукуллу:

— Луций Лициний, возьми первый и третий легионы и веди их беглым шагом. Тебе предстоит пройти долгий путь. Ты должен перейти Тибр по Мульвиеву мосту, затем спуститься вниз через Ватиканское поле в Затибрский район, где и остановишься. Ты займешь весь этот район и разместишь патрули на всех мостах, что ведут на Тибрский остров.

— Следует ли мне взять под охрану Мульвиев мост?

— В Риме нет легионов, которые бы могли пройти по этому мосту и выйти на Фламиниеву дорогу, Луций Луциний. — Сулла оскалился. — У меня есть письмо от Помпея Страбона, в котором он порицает незаконные действия Публия Сульпиция и выражает настоятельное пожелание, чтобы Гай Марий не принимал командование в войне против Митридата.

Карта 9. Вторжение Суллы в Рим.

Сулла ожидал на перекрестке, пока, по его расчетам, Помпей Руф и Лукулл не отошли на достаточно большое расстояние, а затем повернул свои собственные легионы — второй и тот, что не имел номера, поскольку не был консульским, — и повел их прямо к Эсквилинским воротам. От того места, где пересекались три дороги — Латинская, Аппиева и Кольцевая, — до Сервиевой стены, окружавшей город, было слишком далеко, чтобы разглядеть наблюдателей на башнях, но по мере того как Сулла со своими легионами стремительно двигался в восточном направлении по дороге, проложенной через римский некрополь, стена становилась все ближе. И теперь каждый солдат Суллы мог увидеть между зубцами стены множество людей, которые не просто смотрели — они громкими криками выражали свое изумление.

Подойдя к Эсквилинским воротам, Сулла не стал дальше разыгрывать комедию нерешительности. Он послал свой ненумерованный легион в Рим, но не по улицам города, а с приказом занять Сервиеву стену и Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма. Таким образом было замкнуто кольцо от Коллинских до Эсквилинских ворот, и войска Суллы сомкнулись с войсками Помпея Руфа. Разместив один легион вдоль Агера, Сулла послал две первые когорты из второго легиона в район рынков, который находился за Эсквилинскими воротами, а остальные когорты разместил снаружи. Рим был окружен, и дальнейшее зависело теперь только от Публия Сульпиция и Гая Мария.

Эсквилинский холм был неудобным местом для маневра. Улицы, ведущие на Эсквилинский форум, были узкими, многолюдными, их перегораживали будки, прилавки, повозки; сам же район рынков служил пристанищем торговцам, праздношатающимся бездельникам, прачкам, рабам-водоносам, возчикам, навьюченным ослам, разносчикам, и все они жевали и пили среди настоящего леса торговых прилавков. Множество переулков и спусков вели отсюда на Эсквилинский форум. Здесь было место, где заканчивались две дороги: одна — идущая в гору из Субуры, и вторая — идущая в гору из ремесленного квартала. И именно на этом, самом неудобном месте произошла битва за Рим. Это случилось примерно через час после того, как Сулла вошел в город.

Эсквилинский форум был совершенно пуст, а там, где располагались рынки, стояли бдительные ряды солдат и напряженно ждали. Полностью одетый в доспехи, Сулла сидел на муле с одной стороны от своего знамени и знамен консульского второго легиона. Через час ожидания послышался странный гул. Постепенно он достиг улиц, ведущих на площадь, и становился все громче и громче по мере того, как его источник приближался, пока наконец не превратился в единый вопль огромной толпы, горевшей желанием сражаться.

Люди хлынули на Эсквилинский форум из всех улиц и переулков. Передовую часть яростной толпы составляла охрана Сульпиция, а также рабы и вольноотпущенники Гая Мария, окружавшие его сына. Подгоняемые усилиями Луция Декумия и других вожаков римских притонов, они высыпали на площадь — и остановились при виде стоявших рядами римских легионеров, чьи знамена развевались на ветру, а барабанщики и трубачи, собравшиеся вокруг Суллы, ожидали — пока молча — его сигнала.

— Трубачи, играйте! Обнажить мечи и выставить щиты! — приказал Сулла спокойно.

Какой-то трубач издал визгливый звук, который был тут же заглушён лязгом тысяч обнажаемых мечей и глухим стуком смыкаемых щитов.

— Барабанщики, дробь! Держите ряды и ждите атаки! — Голос Суллы без усилий разносился по всей площади.

Барабаны, внезапно начав, раскатились оглушительной дробью. Этот грозный треск вывел толпу из равновесия сильнее, чем это смогли бы сделать воинские клики. Тогда толпа расступилась. Перед легионерами показался Гай Марий: в руке меч, на голове — высокий шлем, а за плечами — алый плащ. Рядом с ним находился Сульпиций, а немного позади — Марий-младший.

— В атаку! — зарычал Марий и издал пронзительный крик.

Его люди пытались повиноваться, но они не смогли достаточно разогнаться на этом ограниченном пространстве, чтобы с силой прорвать передние ряды Суллы. Легионеры презрительно отталкивали их одними щитами, отводя в сторону мечи.

— Трубачи, сигнал вступить в битву! — выкрикнул Сулла и, наклонившись в седле, сам подхватил серебряного орла второго легиона.

Огромным усилием воли и только повинуясь своему полководцу — ни один человек сейчас не хотел проливать кровь, — солдаты Суллы подняли свои мечи и дали отпор нападающим.

Никакая тактика или маневры не были возможны. Эсквилинский форум превратился в дерущуюся толпу плотно прижатых друг к другу людей, которые упорно обменивались ударами. В течение нескольких минут первая когорта расчистила себе дорогу. Вторая когорта последовала ее примеру, протекая дисциплинированными рядами через Эсквилинские ворота и всей мощью тесня граждан, сражавшихся за Мария и Сульпиция. Сулла на муле выдвинулся вперед, чтобы посмотреть, что еще можно сделать; он был единственным, кто мог бросить взгляд поверх качающихся голов. И он заметил, что на каждой улице и в каждом переулке жители домов, высунувшись из окон, забрасывают его солдат глиняными мисками, деревянными чурбанами, кирпичами и табуретками. Некоторые из них, отметил про себя Сулла (некогда сам живший в точно такой же инсуле), действительно разъярены вторжением в их город, а другие просто не могут удержаться от искушения швырнуть чем-нибудь в кипящую внизу свалку.

— Найдите мне несколько горящих факелов, — потребовал он у аквилифера — знаменосца, в чьи обязанности входило носить серебряного орла легиона.

Факелы очень быстро были доставлены с площади.

— Пусть все барабаны и трубы издадут максимально громкий звук, — приказал Сулла.

В ограниченном пространстве звук прозвучал оглушительно, затем был резко прерван по сигналу Суллы.

— Если будет брошен еще хотя бы один предмет, я подожгу город! — закричал он в полную силу своего голоса, схватил факел и подбросил его высоко в воздух. Факел упал прямо под окнами дома и рассыпался на множество мелких огней. Все головы исчезли в окнах, и бомбардировка прекратилась. Похоже, обитатели этих инсул наконец поняли, что тут не цирковое развлечение, а нечто намного более серьезное. Каждый боялся пожара куда больше, чем войны.

Сулла вызвал свободные когорты и послал их с приказом зайти толпе в тыл.

Это и стало переломным моментом сражения. Недисциплинированная чернь сникла, остановилась и запаниковала, бросив кричащего Мария, чьи рабы еще продолжали сражаться, надеясь храбростью заработать себе освобождение. Сульпиций, который отнюдь не был трусом, и Марий-младший все еще вели арьергардные бои внутри Эсквилинского форума, но вскоре даже оба Мария и Сульпиций повернулись и побежали, преследуемые разгоряченными войсками Суллы. А Сулла лично возглавлял преследование своих противников, по-прежнему сжимая в руке серебряного орла.

Возле храма Теллус в Каринах, где можно было развернуться в кольцевом переулке, Марий попытался остановить свои разношерстные войска. Но они отказывались повиноваться; некоторые рыдали, другие бросали мечи и дубинки и бежали к Капитолию. Даже на улицах города солдаты умели сражаться лучше.

Когда оба Мария и Сульпиций внезапно исчезли, сражение прекратилось. Сулла направил своего мула вниз, к тому огромному заболоченному пространству ниже Карин, где Священная улица пересекалась с улицей Триумфаторов. Там он остановился и отдал приказ трубачам и барабанщикам собрать второй легион под свои знамена. Нескольких солдат задержали во время грабежа; они были представлены перед Суллой центурионами.

— Вас неоднократно предупреждали — не сметь трогать даже репу в поле, — грозно сказал он. — Римские легионеры не грабят Рим.

И приказал казнить виновных на месте, чтобы преподнести урок остальным.

— Пошлите за Квинтом Помпеем и Луцием Лукуллом, — сказал Сулла после того, как отдал солдатам приказ разойтись.

Ни Помпею, ни Лукуллу не пришлось ничего делать и уж тем более вступать в бой.

— Ну, это и хорошо, — заметил Сулла. — Я старший консул, и поэтому вся ответственность полностью лежит на мне. Если я оказался единственным, кто участвовал в сегодняшнем деле, то пусть мне и будет за это стыдно.

«Он мог быть таким честным, — думал Лукулл, поглядывая на него с удивлением, — а затем окружил и захватил Рим. Сложный человек… Впрочем, «сложный» — не совсем точное слово. Сулла — человек настроения, который может меняться так резко и так неожиданно, что никто не решится предсказать его действий. И никто никогда не узнает, что побудило его к ним. Кроме, разумеется, самого Суллы».

— Луций Лициний, расположи семь когорт из первого легиона вдоль реки, чтобы держать в повиновении Затибрский район. Еще три когорты из того же легиона отправь охранять зерновые склады на Авентине, чтобы их не разграбили сами горожане. Третий легион пусть разместит посты на самых уязвимых пунктах вдоль реки. Поставь по одной когорте у Портовых ворот, на Овечьем поле, на Рыбном рынке, у Капенских ворот, в Большом цирке, на Бычьем форуме, на Овощном рынке, в Велабре, в цирке Фламиния и наконец на Марсовом поле. Да, это десять мест для десяти когорт.

Он повернулся к младшему консулу:

— Квинт Помпей, оставь четвертый легион снаружи Коллинских ворот, но удостоверься, что они продолжают следить за тем, чтобы никакие легионы не могли пройти по Соляной дороге. Сними мой легион с Агера и разбросай его когорты по северным и восточным холмам — Квириналу, Виминалу, Эсквилину. И поставь две когорты в Субуре.

— Должны ли мы взять под охрану Римский Форум и Капитолий?

— Разумеется, нет, Луций Лициний. — Сулла многозначительно покачал головой. — Я не хочу повторять действия Сатурнина и Сульпиция. Второй легион может дежурить ниже склонов Капитолия и вокруг Форума — но так, чтобы его не было видно ни с одного из этих мест. Я хочу, чтобы народ чувствовал себя в безопасности, когда я созову собрание.

— Ты останешься здесь? — спросил Помпей Руф.

— Да. Луций Лициний, для тебя у меня есть еще одна работа. Надо, чтобы несколько глашатаев прошли по городу, объявляя о том, что любой предмет, брошенный из окна дома, будет рассматриваться как акт войны против законных консулов и этот дом будет немедленно сожжен. Необходимо также, чтобы еще несколько глашатаев прошли вслед за этими первыми и объявили, что собрание для всего народа состоится на Форуме во втором часу дня. — Сулла сделал паузу, чтобы вспомнить, все ли он сказал, что хотел; решил, что все, и добавил: — После того как вы это сделаете, я жду вас обоих с отчетом здесь же.

Primus pilus первой центурии Марк Канулей появился и встал так, чтобы Сулла мог заметить его. Выглядел он очень довольным. «Какой великолепный знак, — облегченно подумал Сулла, — это значит, что мои солдаты все еще принадлежат мне».

— Они подали какие-либо признаки жизни, Марк Канулей? — спросил он центуриона.

Тот покачал головой, и огромный красный плюмаж из конского волоса сделал похожим его шлем на опахало.

— Нет, Луций Корнелий. Публия Сульпиция видели переплывающим Тибр на лодке; видимо, он хочет достичь какого-нибудь порта в Этрурии. Гай Марий и его сын подумывают о том, чтобы направиться в Остию. Городской претор Марк Юний Брут тоже бежал.

— Глупцы! — удивленно воскликнул Лукулл. — Если они на самом деле чувствовали, что закон на их стороне, то могли бы остаться в Риме. Ведь они наверняка знали, что их шансы оказались бы предпочтительнее, если бы они дискутировали с тобой на Форуме.

— Ты совершенно прав, Луций Лициний, — сказал Сулла, благодарный за то, что его легат интерпретировал события таким образом. — Они просто запаниковали. Если бы Марий или Сульпиций немного поразмыслили, то увидели бы наибольшую мудрость в том, чтобы остаться в Риме. Но ведь мне всегда везет, ты знаешь. Да, мне просто повезло, что они решили покинуть город.

«Повезло! — думал он про себя. — Да ничего подобного! И Марий, и Сульпиций знали: останься они здесь — и мне придется прибегнуть к услугам тайного убийцы. Только таким способом мне удалось бы избежать дискуссии с ними на Форуме. Они — народные герои, не то что я. Тем не менее их бегство подобно обоюдоострому мечу. С одной стороны, я теперь лишен возможности прикончить их каким-нибудь безупречным способом, а с другой — буду вынужден вызвать к себе ненависть тем, что вынесу приговор об их изгнании».

* * *

Всю ночь бдительные солдаты патрулировали улицы, площади и рынки Рима, везде горели лагерные костры, а стук подбитых гвоздями солдатских сапог раздавался под окнами бодрствующих в напряженном ожидании жителей Рима. Но город притворялся спящим и поднялся, поеживаясь, когда наступил холодный рассвет, под крики глашатаев о том, что Рим может чувствовать себя спокойно под опекой его законно избранных консулов и что во втором часу дня консулы выступят перед народом с трибуны Форума.

Собрание сохраняло удивительное спокойствие, даже несмотря на то, что там присутствовало много сторонников Мария и Сульпиция из второго, третьего и четвертого классов. Первый класс явился в полном составе, в то время как представители пятого класса и неимущие вообще не показывались.

— Десять или пятнадцать тысяч, — заметил Сулла Лукуллу и Помпею Руфу, когда они спускались по склону из Велии. Он был одет в тогу с пурпурной каймой, так же как и Помпей Руф; одежду Лукулла составляла белая тога с широкой сенаторской полосой на правом плече. Нигде не было никакого намека на оружие или выставленных напоказ солдат. — Существенно важно, чтобы каждое мое слово услышал каждый из присутствующих. Для этого герольды будут передавать мои слова всей толпе.

Сопровождаемые ликторами, консулы проложили себе дорогу через толпу и поднялись на трибуну, где их уже поджидали принцепс Сената Флакк и великий понтифик Сцевола. Для Суллы это была встреча чрезвычайной важности, поскольку он до сих пор все еще не видел ни одного из сенаторов, составлявших костяк Сената, и даже не знал, поддержат ли его сейчас такие люди, как Катул Цезарь, цензоры, фламины Юпитера или те двое, что стояли сейчас на трибуне. А ведь он только что утвердил преимущественное влияние армии над мирными институтами управления.

Они выглядели спокойными. Оба были до некоторой степени связаны с Марием: дочь Сцеволы была обручена с Марием-младшим, а Флакк однажды добился консульства и цензорства только благодаря поддержке Мария на выборах. Сейчас не было времени для продолжительной беседы с ними, но Сулла не мог не сказать им хоть что-нибудь.

— Вы со мной? — спросил он отрывисто.

— Да, Луций Корнелий, — с дрожью в голосе ответил Сцевола.

— Тогда слушайте то, что я скажу толпе. Это будет ответом на ваши вопросы и сомнения.

Он бросил взгляд на сенатскую лестницу и подиум, где стояли Катул Цезарь, цензоры, Антоний Оратор и фламин Юпитера Мерула. Катул Цезарь подмигнул ему.

— Слушайте хорошенько! — призвал Сулла.

Затем он повернулся лицом к нижней части Форума и спиной к зданию Сената — и начал говорить. Появление Суллы не вызвало криков одобрения, но не было также и свиста. Все это объяснялось, впрочем, не только тем, что аудитория приготовилась слушать, но и тем, что на каждом свободном участке стояли солдаты Суллы.

— Народ Рима, никто больше меня не сознает всей тяжести моих поступков, — заговорил Сулла ясным, громким голосом. — Вы не должны думать, что присутствие армии в Риме необходимо лишь для моего собственного спасения. Я — старший консул, избранный законно. И так же законно введенный в командование моей армией. Я привел эту армию в Рим, я — и никто больше. Мои коллеги действовали по моему приказу, поскольку они были обязаны так поступить. В том числе и младший консул Квинт Помпей Руф. Хочу напомнить вам, что его сын был убит здесь, на нашем священном Римском Форуме, убит кем-то из шайки Сульпиция.

Сулла говорил медленно, чтобы глашатаи успевали передавать его слова по толпе. Затем он сделал паузу и держал ее до тех пор, пока последний звук не растворился в пространстве.

— Слишком долгое время, народ Рима, право Сената и консулов управлять делами и законами Рима игнорировалось, а последние годы даже попиралось некоторыми властолюбивыми, самовлюбленными демагогами, называющими себя народными трибунами. Эти беспринципные задабриватели толпы искали избрания как охранители прав народа, но затем дошли до того, что оскорбили эти священные права совершенно безответственным образом. Они оправдывали свои поступки всегда одним и тем же: все, что они делают, делается якобы в интересах «державного народа»! На самом же деле истина заключалась в том, народ Рима, что они действовали исключительно в собственных интересах. Вы соблазнились обещаниями щедрых даров и привилегий, которые государство сейчас совершенно не в состоянии даровать вам. Подумайте о том, что подобные демагоги появляются именно в те времена, когда государство меньше всего способно пожаловать какие-либо дары или привилегии. Вот почему они преуспели! Они играли на ваших желаниях и на вашем страхе! Но они вовсе не собирались облагодетельствовать вас, ибо все, что они обещали, попросту невозможно. Разве Сатурнин не обещал всегда обеспечивать вас бесплатным зерном? Конечно, обещал! Но не сделал этого! Такого зерна просто не было в наличии. Если бы оно было, то ваши консулы и Сенат сами снабдили бы вас этим зерном. И когда такое зерно появилось — а произошло это при консуле Гае Марии, — то он сам распределял его. Правда, не бесплатно, но по очень разумной цене.

Сулла вновь остановился, ожидая, пока его догонят глашатаи.

— Неужели вы действительно поверили, что Сульпиций законодательно аннулирует ваши долги? Разумеется, он не стал бы делать этого! Даже если бы я со своей армией не остановил его, это было не в его власти. Ни один человек не может на основании задолженностей согнать целый класс с его законного места — а именно это Сульпиций проделал с Сенатом! — а затем аннулировать все долги! Это лишено какой-либо логики. Если вы изучите образ действий Сульпиция, то сами убедитесь в этом. Сульпиций хотел уничтожить Сенат, позволив вам думать, что станет обращаться с вами совершенно противоположным образом. Он желает уничтожить Сенат, убедив вас в том, что Сенат является вашим врагом. А он, дескать, ваш друг. Это приманка, старая как мир. Если бы Сульпиций действительно хотел этого, он мог бы обеспечить общее аннулирование долгов. Но он использовал тебя, народ Рима. Никогда он не говорил в публичном собрании, что собирается провести закон об общем аннулировании долгов! Вместо этого Сульпиций разослал своих агентов, чтобы те нашептывали вам об этом приватно. Разве это не говорит о том, насколько он был неискренен? Если бы он действительно намеревался ликвидировать долги, то объявил бы об этом с трибуны. Но он не сделал этого. Он использовал вас. Ему совершенно безразлично ваше положение. Тогда как я, ваш консул, облегчал тяжесть долговой ноши как мог, не подрывая при этом всей денежной системы. И я делал это для каждого римлянина, от высшего класса до низшего. Я даже сделал это для тех, кто не являются римлянами! Я издал общий закон, ограничивающий уплату процентов размерами всего капитала и по исходно договоренной ставке. А потому вы можете сказать, что именно я помог облегчить долги. Я, а не Сульпиций!

Сулла несколько раз повернулся на одном месте, делая вид, что всматривается в лица, а затем пожал плечами и воздел руки в тщетном призыве.

— А где же Публий Сульпиций? — спросил он, прикидываясь удивленным. — И кого я убил, когда вводил свою армию в Рим? Несколько рабов и вольноотпущенников, несколько бывших гладиаторов. Сброд! Я не убивал уважаемых римлян. Почему же тогда здесь нет Публия Сульпиция, чтобы опровергнуть все, что я только что сказал? Призываю Сульпиция выйти вперед и опровергнуть меня в честном споре, и не внутри Гостилиевой курии, а здесь, перед лицом всего римского народа! — Сулла сложил ладони рупором и, поднеся их ко рту, проревел: — Публий Сульпиций, народный трибун, я требую, чтобы ты вышел сюда и ответил мне!

Единственным ответом ему было молчание толпы.

— Его здесь нет, народ Рима! Потому что когда я, законно избранный консул, вошел в город в сопровождении своих единственных друзей, своих солдат, чтобы искать справедливости для себя и для них, Публий Сульпиций бежал. Но почему он бежал? Почему он боится за свою жизнь? Почему он так поступает? Разве я убил кого-нибудь из магистратов или даже обычного, но уважаемого римского гражданина? Разве я стою здесь в полном вооружении, держа в руке окровавленный меч? Нет! Я стою здесь в тоге с пурпурной каймой, которая соответствует моей официальной должности, а моих единственных друзей, моих солдат здесь нет, и они не могут слышать, что я говорю вам. Да им и не нужно быть здесь! Я такой же законно избранный их представитель, как и ваш. Только Сульпиция здесь нет! Почему? Вы действительно верите, что он боится за свою жизнь? Если он по-настоящему боится, то лишь потому, что знает: он поступил незаконно. Что касается меня, то я готов был бы его оправдать за недостаточностью улик и всем своим сердцем желал бы, чтобы он был здесь сегодня!

И вновь настало время остановиться и вглядеться в толпу в тщетной надежде увидеть Сульпиция. После чего Сулла закричал во весь голос:

— Публий Сульпиций, народный трибун, я требую, чтобы ты вышел сюда для ответа!

Никто, разумеется, не появился.

— Он удрал, народ Рима! Он сбежал с человеком, которого обманул точно так же, как обманул вас! И этот человек — Гай Марий! — возгласил Сулла.

Теперь толпа зашевелилась и стала переговариваться. Гай Марий — вот единственное имя, которое римскому народу было неприятно слышать произнесенным осуждающим тоном.

— Да, я знаю, — продолжал говорить Сулла очень медленно и разборчиво, чтобы быть уверенным в том, что его слова будут в точности переданы по всей толпе. — Гай Марий всегда был героем. Он спас Рим от царя Югурты. Он спас Рим от германцев. А сейчас он отправился в Каппадокию, чтобы без посторонней помощи заставить царя Митридата убраться домой — вы не знали этого, не так ли? Я все еще хочу поговорить с вами о других великих деяниях Гая Мария! Многие из его великих дел и по сей день не воспеты! Я знаю об этом, потому что был его легатом во время кампаний против Югурты и германцев. Я был его правой рукой, и уж такова судьба моя и мне подобных, что мы остаемся неизвестными и незнаменитыми. Но я не жалею об этом. Я не завидую ни одному из титулов Гая Мария, — все они заслужены! Но я тоже был законным слугой Рима. И я тоже хотел отправиться на Восток и без посторонней помощи заставить Митридата убраться домой. Я первый повел римскую армию через Евфрат в неизвестные страны.

Сулла вновь остановился, с удовлетворением наблюдая, как толпа успокоилась, по меньшей мере убедившись в его абсолютной искренности.

— Кроме того, что я был правой рукой Гая Мария, я также был его другом. Много лет я был его свояком, пока моя жена, которая приходилась сестрой его жене, не умерла. Я не разводился с ней, и между нами не было никакой вражды. Его сын и моя дочь — двоюродные брат и сестра. Несколько дней назад приверженцы Публия Сульпиция учинили резню, убив немало молодых людей — прекрасно одаренных юношей, отпрысков знаменитых семей, в том числе сына моего коллеги Квинта Помпея, а этот молодой человек был моим зятем, мужем племянницы Гая Мария! И тогда я вынужден был бежать, спасая свою жизнь. И куда я пошел, уйдя с Форума? Где, как я знал, моя жизнь будет в безопасности? Я пошел в дом к Гаю Марию — и Гай Марий укрыл меня.

Да, толпа действительно успокоилась. Сулла правильно выбрал тон для разговора о Гае Марии.

— Когда Гай Марий одержал свою величайшую победу против марсов, я снова был его правой рукой. И когда моя армия — армия, которую я привел в Рим, — наградила меня венцом из трав за то, что я спас ее от неизбежной смерти, Гай Марий был по-настоящему рад, Да, он обрадовался тому, что я, его безвестный помощник, приобрел свою собственную, высокую репутацию на поле битвы. С точки зрения важности и количества убитых врагов, моя победа была грандиознее, чем победа Гая Мария, но разве это повлияло на его поведение? Конечно же нет! Он радовался за меня! А разве он не приурочил день своего возвращения в Сенат ко дню моей инаугурации как консула? Разве его присутствие не усилило мое возвышение?

Теперь, когда толпа внимательно вслушивалась в его слова, Сулла приступил к заключительной части своей речи.

— Тем не менее, народ Рима, все мы — вы, я, Гай Марий — время от времени вынуждены представать перед лицом очень неприятных фактов. Один из таких фактов касается Гая Мария. Он уже немолод и слишком слаб, чтобы руководить огромной войной с иноземным государством. Его разум был поврежден. И вам известно, что выздоровление разума не так просто заметить, как выздоровление тела. Человек, которого вы ежедневно видели последние два года, ходил, плавал, упражнялся, вылечивая свое тело от суровых ран, но он не мог вылечить свой разум. Именно эту умственную болезнь я и называю ответственной за все позднейшие поступки Гая Мария. Я извиняю его за все то, что он натворил, — во имя той любви, которую все еще питаю к нему. Так же должны поступить и вы. Рим стоит перед угрозой худшего пожара, чем нынешний, из которого мы сейчас выбираемся. Неисчислимые силы, намного более опасные, чем даже германцы, явились в образе восточного царя, чьи превосходно обученные и вооруженные войска насчитывают сотни тысяч воинов. А его флот составляет сотни снаряженных боевых галер. И этот человек преуспел в достижении союза с теми народами, которым Рим покровительствовал и которых защищал. Теперь эти народы даже не говорят нам спасибо. Как же я мог, народ Рима, продолжать оставаться спокойным, когда вы в своем невежестве передавали командование в этой войне от меня, человека в самом расцвете сил, человеку, чей расцвет уже остался в прошлом?

Сулла не любил публичные выступления и сейчас почувствовал некоторое напряжение. Но за то время, пока его глашатаи в очередной раз передавали его речь по толпе, ему удалось овладеть собой.

— Даже если бы я согласился отказаться от абсолютно законно полученного мною командования в войне против Митридата в пользу Гая Мария, пять легионов, составляющих мою армию, этого бы не допустили. Я стою здесь не только как законно избранный старший консул, но и как законно назначенный представитель римских солдат. Это они проголосовали за то, чтобы идти маршем на Рим. Не ради того, чтобы завоевать Рим! Не ради того, чтобы покорить его жителей как врагов! Нет — дабы показать, что они думают о нелегальном законе, вырванном у народного собрания болтливым языком, намного более подвижным, чем мой. Дабы показать, что они думают о подстрекательстве старого, больного человека, которому случалось быть героем. Но до того, как встретиться с вами, почтенными гражданами Рима, мои солдаты вынуждены были столкнуться с бандами вооруженных негодяев, которые препятствовали их мирному входу в город. Эти вооруженные банды были собраны из рабов и вольноотпущенников Гая Мария и Публия Сульпиция. То, что моим солдатам не препятствовали войти в город уважаемые жители Рима, продемонстрировано здесь, на Форуме. Уважаемые горожане пришли сюда, чтобы выслушать, как я изложу свои доводы и доводы своих солдат. И я и мои солдаты просим только об одном: пусть нам будет позволено то, что мы законно намереваемся сделать, — сразиться с царем Митридатом.

Сулла передохнул и когда снова заговорил, то голос его стал напоминать звук медной трубы.

— Я отправлюсь на Восток, зная, что нет человека здоровее меня физически; что я в состоянии дать Риму то, что Рим должен иметь, — победу над иноземным царем, который жаждет провозгласить себя царем Рима и который уже убил восемьдесят тысяч наших мужчин, женщин и детей! Он убивал их, когда они цеплялись за алтари, взывая к богам с мольбой о защите! Мои действия полностью соответствуют закону. Боги Рима поручили эту задачу мне, боги Рима выразили мне свое доверие.

И Сулла победил. Когда он отступал в сторону, уступая место более искусному оратору в лице великого понтифика Квинта Муция Сцеволы, он уже знал, что победил. Конечно, римляне любили сладкоголосых, медоточивых ораторов и умели их ценить. Но тем не менее римляне были здоровой нацией. Здравомыслие считалось главной их отличительной чертой. Они хорошо понимали очевидные вещи, когда очевидные вещи излагались столь основательно.

— Я пожелал бы тебе избрать иной путь для самоутверждения, Луций Корнелий, — сказал ему Катул Цезарь после того, как собрание закончилось, — но вынужден поддержать тебя.

— А какой путь он еще мог избрать? — спросил Антоний Оратор. — Ну давай, Квинт Лутаций, предложи нам какой-нибудь другой путь!

Ему ответил брат Катула, Луций Цезарь:

— Луций Корнелий мог оставаться в Кампании, отказываясь сложить с себя командование.

— О, разумеется! — фыркнул цензор Красс. — А затем, когда Марий и Сульпиций собрали бы остальные легионы со всей Италии, что бы случилось, как по-вашему? Если бы ни одна из сторон не остановилась, началась бы настоящая гражданская война. Война между римскими гражданами, а не просто война против италиков, Луций Юлий! Придя в Рим, Луций Корнелий по меньшей мере сумел избежать вооруженного столкновения между римлянами. И тот факт, что в Риме не оказалось легионов, стал основной гарантией его успеха!

— В этом ты прав, Публий Лициний, — согласился Антоний Оратор.

Таким образом, каждый осуждал тактику Суллы, но никто не мог предложить альтернативного решения.

* * *

Свыше десяти дней Сулла и другие лидеры Сената продолжали ежедневно выступать на Римском Форуме, постепенно завоевывая сердца людей. Их безжалостная кампания была направлена на полную дискредитацию Сульпиция и мягкое отстранение Гая Мария, который, как дряхлый и хворый человек, должен удовлетворенно упокоиться на старых лаврах.

После нескольких показательных казней за грабежи легионеры Суллы вели себя безупречно и тем самым завоевали симпатии горожан; последние их кормили и слегка баловали, особенно после того, как весь город облетело известие, что это — та самая легендарная армия из Нолы, которая фактически выиграла войну против италиков. Сулла был весьма доволен этим обстоятельством, поскольку добровольное снабжение его легионов жителями Рима избавляло от дополнительной нагрузки городские продовольственные склады. Однако среди населения находились и такие, что смотрели на пребывание войск в городе Ромула весьма скептически. Эти не забыли, что солдаты отправились походом на Рим по своему собственному желанию. Таким образом, делали они вывод, если солдатам будет оказано сопротивление или они окажутся чем-то раздражены, то вполне может иметь место массовая резня — несмотря на все прекрасные слова полководца, сказанные им на Форуме. Кроме того, ведь Сулла не отослал своих солдат обратно в Кампанию — нет, он оставил их в Риме. Значит, Сулла не отказался от мысли использовать их при первой же необходимости.

— Я не верю народу, — говорил Сулла вождям Сената, который был теперь крайне малочисленным. — В тот момент, когда я благополучно отправлюсь за пределы Рима, появится новый Сульпиций. Поэтому я намерен принять такое законодательство, которое сделало бы это невозможным.

Сулла вступил в Рим в ноябрьские иды, а потому было довольно поздно для принятия в этом году большой программы новых законов. Согласно lex Caecilia Didia существовало такое условие, что между первым собранием, которому был направлен новый закон, и его ратификацией должно пройти три рыночных дня; поэтому было очевидно, что срок консульства Суллы истечет раньше, чем он достигнет своей цели. Еще более ухудшал положение другой lex Caecilia Didia, запрещавший сводить в одном законе несвязанные вопросы. Перед Суллой, таким образом, открывался единственный легитимный путь завершить свою законодательную программу вовремя, причем этот путь был наиболее рискованным. Он заключался в том, чтобы представить каждый из его новых законов всему народу во время одного собрания и обсудить их все вместе. Это давало возможность римским гражданам понять все намерения Суллы — от первого до последнего. Но именно Цезарь Страбон разрешил дилемму Суллы.

— Никаких затруднений, — сказало это косоглазое сокровище, когда к нему обратились за помощью. — Нужно добавить еще один закон в твой список и опубликовать его первым. А именно, это должен быть закон, согласно которому действие lex Caecilia Didia prima временно приостанавливается, причем только по отношению к твоим законам.

— Народное собрание никогда не утвердит это, — возразил Сулла.

— О, они утвердят, особенно если увидят достаточное количество твоих солдат, — дружелюбно отозвался Цезарь Страбон.

Он был абсолютно прав. Когда Сулла созвал всеобщее собрание, которое включало как патрициев, как и плебеев, то обнаружил, что очень легко быть законодателем. Так, первый из представленных законов, который приостанавливал действие lex Caecilia Didia prima только в отношении законов Суллы и который поэтому назывался первым lex Cornelia, был опубликован и принят в один и тот же день. Теперь в распоряжении Суллы было время до конца ноября.

Один за другим Сулла ввел шесть больших законов. Порядок их представления был отработан крайне тщательно. Это было сделано для того, чтобы народ не мог раскрыть главного замысла вплоть до того момента, пока не станет слишком поздно. Сулла прилагал неутомимые усилия, чтобы избежать малейшего намека на конфронтацию между его армией и жителями Рима, прекрасно понимая, что из-за присутствия солдат народ не доверяет ему.

Поскольку старшего консула совсем не волновала любовь народа — лишь бы повиновались, — Сулла решил, что не повредит распустить по всему городу слухи: мол, если законы Суллы не будут приняты, Рим ожидает грандиозная кровавая бойня. Даже когда его собственная голова подвергалась опасности, Сулла не останавливался ни перед чем. Пока народ ограничивался речами, он имел полную свободу пассивно ненавидеть Суллу. А Сулла позволял ненавидеть себя пассивно. Чего он никогда не допустил бы, так это, разумеется, кровавой бойни. Если бы такое произошло, на его карьере можно было бы ставить крест. Но правильно оценивая вызываемое им чувство страха, Сулла и не предполагал никакой кровавой бойни. И он оказался прав.

Второй lex Cornelia выглядел достаточно невинным. Согласно этому закону, Сенат, состоящий всего из сорока человек, увеличивался на триста новых членов. Такая формулировка избавляла закон от позорного пятна: он как будто вовсе не призывал обратно изгнанных ранее сенаторов. Новые сенаторы должны были утверждаться цензорами в обычном порядке, причем цензорам вовсе не давалось указаний восстанавливать в правах любого сенатора, прежде изгнанного за долги. Фонд, созданный для помощи сенаторам-должникам, работал под руководством Катула Цезаря постоянно. Благодаря его деятельности не осталось никаких препятствий для цензоров восстановить в Сенате изгнанных. Кроме того, следовало восполнить потери, понесенные Сенатом из-за смерти многих его членов. Катулу Цезарю было дано неофициальное поручение оказывать на цензоров постоянное давление. Вследствие этих мер, как был уверен Сулла, Сенат вскоре будет восстановлен. Катул Цезарь был грозным человеком.

На третьем lex Cornelia уже недвусмысленно отпечатался угрожающий кулак Суллы. Сулла аннулировал lex Hortensia, который просуществовал двести лет. Согласно этому новому закону Суллы, ни одно решение не могло быть принято собранием триб, пока не получит одобрения со стороны Сената. Это не только «надевало намордник» на народных трибунов, но и ограничивало действия консулов и преторов. Если Сенат откажется издать senatus consultum, то ни плебейское собрание, ни всенародное собрание не могут принимать данный закон. Кроме того, согласно третьему закону Корнелия, собрание триб не могло вносить изменения в формулировки любого из декретов Сената.

Четвертый lex Cornelia был спущен из Сената всенародному собранию как сенатский декрет. Этим законом устранялись те модификации центуриатной комиции, каким она подверглась в ранние дни Республики. Центуриатной комиции была отныне возвращена та же форма, которую она имела во время правления царя Сервия Туллия. А в то время голоса первого класса имели настолько большой вес, что обладали влиянием, приблизительно равным влиянию всех остальных классов. Согласно новому закону Суллы, политическое значение Сената и всадников увеличивалось и становилось таким же, как и во времена царей.

Пятый lex Cornelia обнажил меч Суллы. Этот последний закон его программы должен был быть обнародован и утвержден всенародным собранием. В будущем никакие дискуссии или голосования по поводу законов не могли иметь места в трибутных комициях. Все законопроекты должны обсуждаться и приниматься в контролируемом Суллой собрании центурий, которое превосходило своей властью все остальные и в котором Сенат и всадники могли контролировать практически все. Между Сенатом и всадниками существовало крепкое единство в вопросах, связанных с предоставлением больших прав низшим классам. С этого момента трибы фактически уже не обладали никакой властью, ни во всенародном собрании, ни в плебейском собрании. Всенародное собрание утвердило этот пятый lex Cornelia, зная, что тем самым утверждает приговор самому себе. Теперь оно могло только выбирать магистратов, и ничего больше. Чтобы вершить суд в трибутных комициях, требовалось сначала принятие закона.

Конечно, все старые законы Сульпиция были записаны на таблицах и действовали номинально. Но как они могли быть применены? Что можно было сделать, если новые граждане Италии и Италийской Галлии по-прежнему распределены среди тридцати пяти триб? Трибутные комиции теперь не могли принимать законы и вершить суд.

В этом таилось слабое место законодательной программы Суллы, и он сознавал это. Отправляясь на Восток, Луций Корнелий сильно беспокоился по этому поводу, но ему не удалось исправить положение за то время, что еще оставалось в его распоряжении. Теперь у народных трибунов были вырваны зубы — они не могли принимать законов и назначать людей в суды. А Сулла не мог сейчас исхитриться вырвать у них и когти — и какие когти! Народные трибуны продолжали иметь над плебсом такую же власть, какой были облечены в момент своего первого избрания. И одним из главных элементов этой власти оставалось право вето. Во всем своем законотворчестве Сулла был очень осторожен и не вторгался в сферу деятельности магистратов. Он занимался только теми институтами, через которые эти магистраты функционировали. Технически он не сделал ничего, что могло бы быть расценено как измена. А лишение трибунов права вето могло быть истолковано именно как измена, как нечто направленное против mos majorum. Власть народных трибунов была почти так же стара, как сама Республика. Она была священна.

Тем временем для Римского Форума программа законов Суллы была исчерпана. Шестой и седьмой leges Corneliae были представлены центуриатной комиции на Марсовом поле, который был окружен квартировавшей там армией Суллы.

Шестой закон Сулле вряд ли удалось бы протащить на Форуме: он аннулировал все законодательство Сульпиция на основании того, что оно было принято под давлением и во время религиозного праздника.

Последний закон инициировал судебный процесс. Двадцати человекам было предъявлено обвинение в perduellio — государственной измене. Гай Марий, Марий-младший, Публий Сульпиций Руф, городской претор Марк Юний Брут, Публий Корнелий Цетег, братья Грании, Публий Альбинован, Марк Леторий и еще двенадцать человек были перечислены поименно. Центуриатная комиция обвинила их всех. A perduellio означало, что они действительно послужили причиной войны, и повлекло за собой смертный приговор. Для центурий ограничиться изгнанием было бы недостаточно. И более того, смертный приговор должен был быть приведен в исполнение в момент ареста обвиненных и уже не требовал соблюдения дополнительных формальностей.

* * *

Никто из друзей Суллы или лидеров Сената не оказывал старшему консулу противодействия. Точнее, никто, кроме младшего консула. Квинт Помпей Руф испытывал все большую подавленность, и все это закончилось тем, что он прямо заявил о своем отрицательном отношении к решению предать казни таких людей, как Гай Марий или Публий Сульпиций.

Зная, что не собирается казнить Мария (другое дело Сульпиций — вот с кем Сулла с удовольствием бы расправился!), старший консул поначалу пытался задобрить Помпея Руфа и тем самым излечить его от уныния. Когда это не сработало, Сулла принялся постоянно напоминать коллеге о смерти Квинта Помпея-младшего от рук сульпициевской черни. Но чем усерднее уговаривал Сулла, тем упрямее становился Помпей Руф. Для Суллы было жизненно необходимо, чтобы никто не заметил раскола среди консулов, поскольку сейчас он деловито занимался законодательным устранением трибутных комиции. В конце концов Сулла решил, что Помпея Руфа следует удалить из Рима, чтобы чувствительному коллеге не приходилось постоянно лицезреть войска на улицах Ромулова града.

В его нынешней деятельности Сулле больше всего нравились те изменения, которые он вносил в структуры высшей власти. Он испытывал глубочайшее внутреннее удовлетворение, избавляясь от душевных мук путем принятия законов, которые губили людей. И это было намного приятнее, чем просто убивать их. Манипулировать государством, чтобы погубить Гая Мария, было для Суллы куда большим наслаждением, чем если бы он просто дал Гаю Марию порцию медленно действующего яда и держал его за руки, пока тот не умер. Этот аспект искусства управления государством, который Сулла поставил на новую основу, вознес его на исключительную высоту. С этой исключительной высоты Сулла смотрел вниз, на безумное вращение своих марионеток, подобно богу, взирающему с Олимпа. И подобно олимпийскому божеству, Сулла был совершенно свободен от каких бы то ни было моральных и этических ограничений.

Итак, Сулла вознамерился избавиться от Помпея Руфа совершенно новым и изощренным способом, — способом, который использовал его умственные способности и избавлял его от беспокойства. Зачем подвергаться риску быть убитым самому, когда всегда найдутся люди, которыми можно пожертвовать?

— Мой дорогой Квинт Помпей, тебе необходимо развеяться, — сказал Сулла своему младшему коллеге с величайшей серьезностью и теплотой. — От меня не могло укрыться, что с момента смерти нашего дорогого мальчика ты пребываешь в слишком мрачном настроении. Ты чересчур легко расстраиваешься. Ты утратил свою способность быть беспристрастным. Ты не в состоянии увидеть всю масштабность нашего замысла, который мы сплели для ткацкого станка правительства. Малейшие вещи могут привести тебя в уныние! Однако я не думаю, что тебе нужны каникулы. Нет, тебе нужна небольшая, но трудная работа.

Блеклые глаза Помпея теперь были устремлены на Суллу с напряженным вниманием. Стоило только поблагодарить судьбу за то, что ему, Помпею, выпало стать консулом одновременно с одним из самых выдающихся людей в истории Рима. Кто бы мог предположить это в те дни, когда их союз еще только образовался?

— Я знаю, что ты прав, Луций Корнелий, — сказал Помпей Руф, — и, вероятно, прав во всем. Мне нелегко смириться с тем, что случилось. Но если тебе кажется, что я могу быть полезным, — что ж, я очень рад.

— Существует одно немаловажное дело, в котором может добиться успеха только консул, — сразу же откликнулся Сулла.

— Что же это?

— Ты должен освободить Помпея Страбона от командования.

Неприятная дрожь охватила младшего консула, который теперь взглянул на Суллу более внимательно.

— Но я не думаю, что Помпей Страбон согласится расстаться со своим командованием охотнее, чем ты!

— Напротив, мой дорогой Квинт Помпей. На днях я получил от него письмо. В нем он спрашивает, нельзя ли устроить так, чтобы освободить его от командования. И он специально просил, чтобы это сделал ты. Твоей главной обязанностью будет проследить за роспуском армии. Сопротивление италиков на севере уже сломлено, а потому нет дальнейшей необходимости держать там войска. Тем более что Рим не может далее продолжать платить им. — Сулла посерьезнел. — Я предлагаю тебе не синекуру, Квинт Помпей. Я знаю, почему Помпей Страбон сам захотел освобождения от командования. Ему не хочется испытать на себе ненависть солдат. Так что давай позволим другому Помпею сделать это!

— Это меня не беспокоит, Луций Корнелий, — отозвался Помпей Руф, пожимая плечами, — я благодарен тебе за предложенную работу.

Сенат издал декрет на следующий день. Гней Помпей Страбон освобождался от командования; оно передавалось Квинту Помпею Руфу. Помпей Руф немедленно покинул Рим, уверенный в том, что ни один из осужденных беглецов еще не схвачен. Ему совсем не хотелось лишать их жизни и чести после всего, что произошло.

— Ты можешь действовать так, как будто ты сам послал себя с этим поручением, — говорил ему Сулла, вручая приказ Сената, — только сделай мне одно одолжение, Квинт Помпей: прежде чем ты передашь Помпею Страбону распоряжение Сената, вручи ему вот это письмо от меня и попроси, чтобы он прочитал его вначале.

Так как Помпей Страбон в это время находился в Умбрии со своими легионами, раскинувшими лагерь снаружи Аримина, то младший консул поехал по Фламиниевой дороге, самой большой дороге, ведущей на север. Хотя зима еще не наступила, погода в этих высотах была чрезвычайно холодной, и Помпей Руф путешествовал в теплой закрытой повозке. Он взял с собою достаточное количеством багажа, который везла запряженная мулами двуколка. Поскольку Помпей Руф направлялся в район расположения войск, его эскортом были ликторы и несколько его собственных рабов. Двигаясь по Фламиниевой дороге, он был избавлен от необходимости останавливаться на постоялых дворах, поскольку знал владельцев больших поместий на всем протяжении пути и останавливался у них.

В Ассизии его хозяин, старый знакомый, долго извинялся за те условия, которые мог предложить гостю.

— Времена изменились, Квинт Помпей, — вздыхал он, — я вынужден тратить слишком много! Да еще — как будто у меня и так мало неприятностей! — я подвергся нашествию мышей!

Таким образом, Квинт Помпей Руф отправился спать в комнату, которую помнил обставленной намного роскошнее; ныне же она оказалась не только более скудной, но и более холодной, поскольку проходившая мимо армия сорвала с ее окон ставни и пустила их на растопку. Долгое время младший консул не мог заснуть, прислушиваясь к беготне и писку мышей и размышляя о том, что происходит в Риме. Страх наполнял его душу, поскольку не в его силах было что-либо исправить. Он чувствовал, что Луций Корнелий зашел слишком далеко. Существовали такие вещи, с которыми нельзя было не считаться. Многие поколения народных трибунов, с важным видом выступавших на Римском Форуме от лица плебса, теперь были подвергнуты оскорблениям. Старший консул надежно защищен от того смятения, которое вносят в общество его законы. Но люди, подобные ему, Квинту Помпею Руфу, должны терпеть стыд и обвинения сограждан.

Помпей Руф поднялся на рассвете. В морозном воздухе изо рта поднимался пар. Младший консул, трясясь и клацая зубами, торопливо собирал свою одежду: пару коротких штанов до колен, теплую куртку с длинными рукавами, две теплые туники, одна на другую, носки из грубой шерсти. Но когда Квинт Помпей Руф поднял сандалии и сел на край постели, чтобы обуть ноги, он обнаружил, что за ночь мыши полностью сгрызли подошвы. Мурашки пошли по его коже, он ощущал их в сером свете наступающего дня. От переполнявшего его ужаса Помпей Руф затрясся всем телом. Он был суевернее, чем любой пицен, и знал, что означают съеденные мышами сандалии. Мыши были предвестниками смерти. Он должен погибнуть. Это было пророчество.

Слуга принес другую пару сандалий и, встав перед Помпеем Руфом на колени, обул его, а тот, встревоженный и молчаливый, все еще сидел на краю постели. Как и его господин, слуга хорошо понял предзнаменование и взмолился богам, прося их о том, чтобы это оказалось неправдой.

— Господин, не надо думать об этом, — сказал он.

— Мне суждено умереть, — отозвался Помпей Руф каким-то безжизненным голосом.

— Чушь! — в сердцах проговорил слуга, помогая своему господину подняться на ноги. — Я — грек! О богах подземного царства я знаю намного больше, чем римляне! Аполлон — бог жизни, света и здоровья, а ведь мыши считаются его священными животными! Нет, я думаю, предзнаменование означает, что именно на севере ты излечишься от всех своих бед.

— Это означает, что я скоро умру, — словно окаменев, повторил Помпей Руф.

Он въехал в лагерь Помпея Страбона через три дня, уже более или менее примирившись со своей судьбой, и нашел своего дальнего родственника в большом доме, напоминающем крестьянский.

— Вот так сюрприз! — сердечно произнес Помпей Страбон, протягивая правую руку. — Входи, входи!

— У меня с собой два письма, — сообщил Помпей Руф, садясь на стул и принимая чашу с прекрасным вином, лучше которого он не пробовал с тех пор, как покинул Рим. — Луций Корнелий просил, чтобы ты прочел его письмо первым. Второе — от Сената.

Помпея Страбона передернуло, когда младший консул упомянул Сенат, но вслух он ничего не сказал и ничем не выдал своих чувств. Он сломал печать Суллы.

Мне больно, Гней Помпей, что я обязан по требованию Сената послать к тебе твоего кузена Руфа при таких обстоятельствах. Никто так не признателен тебе за те услуги, которые ты оказал Риму, как я. И никто более меня не был бы тебе признателен еще за одну услугу, которая является самой важной для нашего общего будущего.

Наш общий коллега Квинт Помпей замкнулся в своей печали. С момента смерти его сына — моего зятя и отца двух моих внуков — наш бедный дорогой друг потерял душевное равновесие. Поскольку его присутствие создавало для меня серьезные затруднения, я вынужден был отослать его. Ты понимаешь, он не мог найти в себе сил, чтобы одобрить те меры, которые я был вынужден — я повторяю, вынужден! — принять, чтобы сохранить mos majorum.

Теперь я знаю, Гней Помпей, что ты полностью одобрил все мои действия, поскольку мы находились с тобой в постоянной переписке и я тебя обо всем регулярно информировал. Мое взвешенное мнение заключается в том, что Квинт Помпей испытывает срочную и отчаянную необходимость в очень длительном отдыхе. И я надеюсь, что он отдохнет с тобой в Умбрии.

Я также надеюсь, что ты простишь меня за то, что я сказал Квинту Помпею о твоем страстном желании избавиться от командования, прежде чем твои войска будут расформированы. Ему стало намного легче, когда он узнал, что ты обрадуешься его приезду.

Помпей Страбон отложил в сторону свиток Суллы и сломал официальную печать Сената. То, о чем он думал, пока читал, никак не отражалось на его лице. Читал он его слишком тихим и невнятным голосом, так что Помпей Руф мало что услышал, а затем, как и письмо Суллы, положил на стол и широко улыбнулся своему гостю.

— Ну, Квинт Помпей, могу только повторить, что я действительно рад твоему прибытию и буду счастлив избавиться от своих утомительных обязанностей.

Несмотря на уверения Суллы, Помпей Руф ожидал ярости, гнева, вспышки негодования, а потому был изумлен:

— Ты хочешь сказать, что Луций Корнелий был прав? Ты действительно рад этому? Честно?

— Почему бы и нет? Да я просто счастлив, — заявил Помпей Страбон, — ведь мой кошелек пуст.

— В самом деле?

— У меня десять легионов. Квинт Помпей, и больше половины из них я оплачиваю сам.

— Ты? Сам?

— Да, потому что Рим не может этого сделать. — Помпей Страбон поднялся из-за стола. — Настало время, чтобы те легионы, которые не являются моими собственными, были распущены, и я не хотел бы браться за эту работу. Мне нравится сражаться, а не заниматься писаниной. Тем более что для этого у меня слишком слабое зрение. Среди моих приближенных есть один отрок, который умеет писать просто великолепно. И главное — любит делать это! Ему все равно, что писать, лишь бы чиркать по папирусу. — Он обнял Помпея Руфа за плечи. — А теперь пойдем, я представлю тебе моих легатов и трибунов. Все эти люди долгое время служили под моим началом, а потому не станем обращать внимания, если вдруг они расстроятся. Я не хотел бы говорить им о своих намерениях.

Удивление и огорчение, которых не выказал Помпей Страбон, были ясно написаны на лицах Брута Дамасиппа и Геллия Попликолы, когда их бывший главнокомандующий сообщил им новости.

— Нет, нет, ребята, все превосходно! — вскричал Помпей Страбон. — Это заставит моего сына служить другим людям лучше, нежели его собственному отцу. Слишком долго не было никаких перемен в руководстве. Мы сделались благодушными. Новые веяния освежат всех нас.

На следующий день Помпей Страбон выстроил свою армию и пригласил нового полководца проинспектировать ее.

— Здесь только четыре легиона — мои собственные люди, — говорил он, сопровождая Помпея Руфа, когда они шли вдоль строя. — Остальные шесть находятся на своих местах, хандрят или бездельничают. Один в Камерине, один в Фане Фортуны, один в Анконе, один в Игувии, один в Арретии и один в Цингуле. Тебе придется довольно много путешествовать, пока ты будешь их увольнять. Видимо, не удастся свести их вместе в одном пункте только для того, чтобы предъявить твои бумаги.

— Путешествие меня не беспокоит, — ответил Помпей Руф, который почувствовал себя немного лучше. Возможно, его слуга был прав, и предзнаменование вовсе не означало его смерти.

Этой ночью Помпей Страбон давал небольшой пир в своем теплом и удобном доме. На нем присутствовали его очень привлекательный юный сын с некоторыми другими юношами, легаты Луций Юний Брут Дамассип и Луций Геллий Попликола, а также четыре военных трибуна.

— Я рад, что уже больше не консул и не обязан терпеть этих мужланов, — говорил Помпей Страбон, имея в виду вновь избранных военных трибунов. — Я слышал, как они отказались идти на Рим вместе с Луцием Корнелием. Безмозглые дубы! Раздулись от сознания своей важности!

— Ты действительно одобряешь поход на Рим? — немного недоверчиво спросил Помпей Руф.

— Действительно. А что еще оставалось делать Луцию Корнелию?

— Согласиться с решением народа.

— Незаконно сбросив с себя консульские полномочия? В данной ситуации вовсе не Луций Корнелий действовал нелегально, а плебейское собрание и это вероломное дерьмо Сульпиций. А также Гай Марий, жадный старый ворчун. Он уже стал историей, но ему не хватает здравого смысла, чтобы понять это. Почему-то ему позволялось действовать незаконно. И никто не говорил ни слова против, пока бедный Луций Корнелий отстаивал наши законы, отбиваясь от ударов со всех сторон!

— Народ никогда не любил Луция Корнелия и уж тем более не любит его теперь.

— Разве это беспокоит Луция Корнелия?

— Думаю, нет. А должно было бы беспокоить!

— Ерунда! Не падай духом, Квинт Помпей! Для тебя уже все позади. Когда они найдут Мария, Сульпиция и всех остальных, тебе не придется нести ответственность за их казнь. Налей еще вина.

На следующее утро младший консул решил объехать лагерь, чтобы поближе познакомиться с его расположением. Такое предложение исходило от Помпея Страбона, который, однако, воздержался от того, чтобы составить ему компанию.

— Будет лучше, если люди увидят, что ты делаешь это по собственной инициативе, — пояснил он свой отказ.

Все еще озадаченный поведением родственника, Помпей Руф разгуливал повсюду, очень дружелюбно приветствуемый каждым встречным — от центуриона до рядового. Мнением младшего консула интересовались по любому поводу, чем он был весьма польщен. Однако Помпей Руф оказался достаточно разумным, чтобы держать свои наиболее опасные мысли при себе, по крайней мере до тех пор, пока не уедет Помпей Страбон и командование не перейдет к Помпею Руфу не на словах, а фактически. Руф был поражен полным отсутствием гигиены и вопиющим антисанитарным состоянием лагеря. Помойные ямы и отхожие места были переполнены и находились слишком близко от тех мест, откуда люди брали питьевую воду. «Как это типично, — думал Помпей Руф. — Когда эти равнинные жители решают, что место достаточно ими загажено, то просто встают и переходят на новое».

Когда младший консул увидел большую группу солдат, идущих ему навстречу, то не испытал ни страха, ни дурного предчувствия, поскольку все они улыбались и, казалось, были страшно рады встрече. Помпей Руф даже воспрял духом. Возможно, ему удастся растолковать им свои соображения о лагерной гигиене. Поэтому когда они приблизились вплотную, он дружелюбно улыбнулся — и едва почувствовал, как лезвие первого меча рассекло его одежду, вонзилось между двумя ребрами и застряло там. Посыпались удары, быстрые и многочисленные. Помпей Руф не успел и крикнуть — он даже не успел вспомнить о мышах и изъеденных ими сандалиях. Он был мертв прежде, чем упал на землю. А его убийцы тотчас исчезли.

— Что за скверное дело! — обратился Помпей Страбон к своему сыну, поднимаясь с колен. — Мертв как камень, бедняга. Его ударили не меньше тридцати раз. Да, все мы смертны. Но хорошая чистая смерть от меча должна настигать именно хорошего человека.

— Но кто? — спросил один из юношей, поскольку Помпей-младший ничего не ответил.

— Очевидно, солдаты, — ответил Помпей Страбон. — Думаю, они не желали смены полководца. Я что-то слышал об этом от Дамасиппа, но не воспринял всерьез.

— Что ты будешь делать, отец? — спросил наконец Помпей-младший.

— Отправлю его обратно в Рим.

— Но это же незаконно! Убитых на войне полагается хоронить на месте.

— Война окончена, а убитый является консулом, — терпеливо объяснил отец. — Полагаю, Сенату хотелось бы увидеть его тело. Сын мой, займись приготовлениями, а Дамасипп будет эскортировать тело.

Все было проделано с максимальной быстротой. Помпей Страбон послал курьера на общее собрание Сената, а затем доставил тело Квинта Помпея Руфа в Гостилиеву курию. Никакие объяснения не предусматривались, кроме тех, которые Дамассип должен был передать лично. Таким образом, все свелось только к сообщению о том, что армия Помпея Страбона не пожелала иметь другого командира. Сенату было вручено послание. Гней Помпей Страбон скромно спрашивал: его преемник мертв — должен ли он, Помпей Страбон, понимать это так, что сохраняет свое командование на севере?

Сулла, уединившись, читал письмо, присланное ему лично от Помпея Страбона:

Ну, Луций Корнелий, не правда ли, печальное дело? Боюсь, никто из моей армии не скажет, кто именно сделал это. А я не могу наказывать четыре славных легиона за то, что совершили тридцать или сорок человек. Мои центурионы сбиты с толку. Остается еще мой сын, который находится в прекрасных отношениях с рядовыми, а потому лучше всех бывает осведомлен о происходящем. Но в целом это, безусловно, моя вина. Я раньше и не представлял себе, насколько сильно любят меня мои люди. Кроме того, Квинт Помпей был пиценом. Я не думал, что они хоть немного его знали.

В любом случае я надеюсь, что Сенат во всем разберется и сохранит за мной верховное командование на севере. Если мои люди не одобрили пицена, они тем более не одобрят никого чужого, не так ли? Мы, северяне, немного грубы.

Я хотел бы пожелать тебе успеха во всех твоих делах, Луций Корнелий. Ты блестяще пользуешься испытанными методами, но делаешь это крайне своеобразно. У тебя есть чему поучиться. Знай: ты можешь рассчитывать на мою полную поддержку, и не стесняйся давать мне знать, чем еще я могу быть тебе полезен.

Сулла засмеялся и сжег письмо, содержавшее одно из немногих ободряющих известий, которые он получил за последнее время. То, что Рим не будет обрадован новым законодательством, Сулла знал наверняка; особенно это касалось плебейского собрания, в которое недавно были избраны десять новых членов. Каждый из них был противником Суллы и поддерживал Сульпиция; среди них были Гай Милоний, Гай Папирий Карбон Арвина, Публий Магий, Марк Вергилий, Марк Марий Гратидиан (усыновленный племянник Гая Мария) и ни кто иной, как Квинт Серторий. Когда Сулла узнал, что Серторий выставил свою кандидатуру, то послал предостеречь его, чтобы тот не делал этого, если желает себе добра. Но Серторий решил проигнорировать предупреждение, спокойно заявив, что в нынешние времена для государства уже не имеет особого значения, кто будет избран народным трибуном.

Получив этот тревожный сигнал, Сулла понял, что должен обеспечить избрание крайне консервативных курульных магистратов — обоих консулов и шести преторов, — которые должны будут стать горячими сторонниками законов Корнелия. С квесторами трудностей не возникало. Все они были или восстановленными в правах сенаторами, или молодыми людьми из сенаторских фамилий, так что на них можно было положиться: они в любом случае поддержат власть Сената. Кстати, среди них оказался и Луций Лициний Лукулл, фактически второй по рангу человек в команде Суллы.

Разумеется, одним из кандидатов в консулы должен был стать собственный племянник Суллы Луций Ноний, который до этого два года был претором. Ноний не пойдет против дяди, если будет избран. К сожалению, он был ничем не примечательным человеком, а потому не мог рассчитывать на восторги избирателей. Его выдвижение в кандидаты произошло благодаря матери — сестре Луция Корнелия Суллы, о которой сам Сулла почти забыл. Его сестра Корнелия время от времени приезжала в Рим, однако Сулла никогда не испытывал желания повидаться с ней. Теперь все изменилось. Счастливая Далматика ни минуты не сидела на месте. Она торопилась сделать для Суллы все, что должна делать гостеприимная и терпеливая жена выдающегося политика. Именно Далматика окружала вниманием его сестру и унылого Луция Нония, надеясь, что тот вскоре сделается консулом.

Два других кандидата в консулы были более привлекательны. Бывший легат Помпея Страбона, Гней Октавий Рузон, определенно был сторонником Суллы. Кроме того, у него, вероятно, имелись указания от Помпея Сервилия Ватии — этот Сервилий происходил из плебейской семьи, но то была прекрасная, старинная плебейская семья. О нем хорошо отзывались представители первого класса. К тому же он имел внушительный список военных заслуг, что высоко ценилось избирателями.

Имелся и еще один кандидат, и он-то беспокоил Суллу больше всего. Особенно потому, что был выдвинут именно первым классом и слыл рьяным поборником сенаторских привилегий и прерогатив всадников. Его звали Луций Корнелий Цинна. Он был патрицием из одного рода с Суллой; его супруга носила имя Анния; он имел блестящий послужной список и был хорошо известен как оратор и адвокат. Но Сулла знал, что Цинна определенным образом связан с Гаем Марием. Вероятно даже, что Марий просто-напросто купил его. Как и у многих других сенаторов, несколько месяцев назад финансовое положение Цинны было весьма шатким. Однако когда сенаторов одного за другим начали изгонять за долги, у Цинны вдруг обнаружился очень пухлый кошелек. «Да, конечно, куплен», — мрачно думал Сулла. Как все-таки умен Гай Марий! Разумеется, все было сделано через Гая Мария-младшего — как и в случае убийства консула Катона. В прежние времена Сулла усомнился бы в том, что Цинну можно купить. Корнелий Цинна не производил подобного впечатления — и это была одна из причин, по которой избиратели из первого класса выдвинули именно его. Но теперь, когда времена настали тяжелые и всеобщий развал прямо на глазах принимал угрожающие размеры, многие из высокопринципиальных людей стали позволять себе быть купленными. Особенно если такой высокопринципиальный человек полагал, что изменение его статуса не поведет к изменению его принципов.

Да, Суллу беспокоили куриатные выборы. И, как будто одной заботы мало, армии надоело оккупировать Рим. Сулла, разумеется, знал об этом. Солдаты хотели идти на Восток — воевать против Митридата. Они не понимали, почему их полководец так засиделся в Риме. Начало также ощущаться возрастающее сопротивление населения дальнейшему пребыванию легионов в городе — и не столько потому, что сократилось количество продуктов, свободных постелей и незанятых женщин, сколько потому, что те, кто никогда не мирился с присутствием солдат, теперь осмеливались мстить. Например, кто-то упорно выливал содержимое ночных горшков из окон на злополучные солдатские головы.

Имей Сулла твердое желание дать взятку, он мог бы добиться успеха на куриатных выборах, поскольку обстановка была подходящей — кругом все жаждали обильного взяточничества. Но ни для кого и ни для чего Сулла не согласился бы пожертвовать частью своих и без того скромных запасов золота. Помпею Страбону позволили оплачивать собственные легионы; Гаю Марию заявили, что он волен делать то же самое; но Луций Корнелий Сулла неукоснительно считал, что оплачивать счета — это обязанность Рима. Если бы Помпей Руф был еще жив, Сулла мог бы позаимствовать деньги у этого богатого пицена. Однако он не подумал об этом прежде, чем послал младшего консула на смерть.

«Мои планы превосходны, но их исполнение весьма опасно, — думал Сулла. — Этот жалкий город переполнен людьми, у которых имеется собственное мнение, и все они намерены добиваться своего. Почему же никто из них не видит, насколько разумны и правильны мои намерения? Боги, как же мне заполучить достаточно власти, чтобы мои планы никто не нарушил? Человек с идеалами и принципами — вот истинная причина гибели мира!»

Ближе к концу декабря Сулла отослал свою армию обратно в Капую под командованием особо доверенного Лукулла — теперь уже официального квестора Суллы. Этим поступком Сулла отбросил предосторожности и слепо вложил свой успех на предстоящих выборах в руки Фортуны.

Сулла был уверен, что верно оценивает силу сопротивления ему в каждом из слоев римского общества. Однако истина заключалась в том, что старший консул все же не улавливал, как много людей и насколько сильно его ненавидят. Никто не говорил ему ни слова, никто не посматривал на него искоса — весь Рим словно затаился. Рим отнюдь не собирался забывать и прощать. Рим будет помнить и вторжение армии Суллы, и то, что эта армия поставила верность своему командующему на первое место, а верность Риму — только на второе.

Чувство острой обиды переполняло представителей высших слоев и пронизывало все общество вплоть до самых низов. Даже те, кто в принципе соглашался и с Суллой, и с идеей верховенства Сената, — такие, как братья Цезари и братья Сципионы Назики, — даже они отчаянно желали, чтобы Сулла нашел какой-нибудь другой путь разрешения сенатской проблемы. Что угодно, только не привлечение армии! А в головах представителей других классов, начиная со второго и ниже, незаживающей раной кровила мысль о том, что во время пребывания у власти консула Луция Корнелия Суллы народные трибуны были приговорены к смерти и что старый, израненный в боях за родину Гай Марий лишен дома, семьи, положения и тоже приговорен к смерти.

Все эти намеки на мучительное неудовлетворение существующим положением сразу прояснились после того, как были проведены выборы. Гней Октавий Рузон был избран старшим консулом, а Луций Корнелий Цинна — младшим. Преторами стали еще более независимые люди, и среди них не нашлось ни одного, на кого Сулла мог бы положиться.

Но больше всего встревожили Суллу выборы военных трибунов на всенародном собрании. Все избранные здесь, как на подбор, оказались неприятными для Суллы людьми с неуживчивыми волчьими характерами — Гай Флавий Фимбрия, Публий Анний и Гай Марций Цензорин. «Они вполне созрели для самочинной расправы над своими командующими, — думал о них Сулла. — Попробовал бы какой-нибудь полководец, имея в своих легионах подобных типов, организовать поход на Рим! Да они прикончили бы его без малейших сомнений. Они поступили бы так же, как Марий-младший поступил с консулом Катоном. Я очень рад, что мое консульство завершено и мне не придется терпеть их в своих войсках. Самый последний из них — это потенциальный Сатурнин».

* * *

Несмотря на обескураживающие результаты выборов, Сулла не выглядел несчастным. Старый год подходил к концу. Если не помешает что-нибудь еще, то у агентов Суллы в провинциях Азия, Вифиния и Греция будет время известить его о том, что там на самом деле происходит. Его главные заботы ныне связаны с Грецией; очередь Малой Азии наступит позднее. У Суллы не было войск, чтобы пытаться производить какие-то обходные маневры. Необходимо было ударить в лоб, чтобы разбить Митридата и изгнать его из Греции и Македонии. Тем более что понтийцам, вторгнувшимся в Македонию, не все удавалось. Гай Сентий и Квинт Бруттий Сурра лишний раз доказали, что величина армии — не главное, особенно когда противниками являются римляне. Они творили чудеса со своими небольшими армиями, но скоро их силы могли иссякнуть.

Главной целью Суллы теперь стала отправка своих войск из Италии на войну с Митридатом. Только разгромив понтийского владыку и захватив на Востоке богатую добычу, Сулла мог рассчитывать на репутацию более блестящую, чем у Гая Мария. Лишь привезя домой золото Митридата, ему удастся вывести Рим из финансового кризиса. И только при условии, если он сделает все это, Рим, может быть, простит ему тот злополучный поход. Тогда, вероятно, и плебс перестанет злиться на него за превращение своего любимого собрания в место, более подходящее для игры в кости и битья баклуш.

В свой последний консульский день Сулла созвал Сенат на специальное собрание и выступил на нем с предельной искренностью; он безоговорочно верил в себя и свои новые меры.

— Если бы не я, отцы Сената, вас бы уже не существовало. Я полностью убежден в том, что каждое мое слово — чистая правда. Если бы законы Публия Сульпиция Руфа продолжали действовать, то плебс — подчеркиваю: не римский народ, а именно плебс — управлял бы теперь Римом совершенно бесконтрольно. А Сенат оказался бы еще одним исчезающим реликтом, укомплектованным настолько слабо, что был бы не в состоянии собрать кворум. Мы не могли бы принимать никаких решений, не могли бы заниматься тем, что всегда считалось исключительной прерогативой Сената. Поэтому прежде чем плакать и причитать о судьбе плебса и народа, прежде чем погрязнуть в жалости к плебсу — жалости, которой он не заслуживает, — представьте себе лучше, чем бы сейчас было это высочайшее собрание, если бы не я.

— Сюда, сюда! — закричал Катул Цезарь, заметив появление своего сына. Он был очень доволен тем, что его сын, один из новых, очень молодых сенаторов, освободился от воинских обязанностей, окончательно вернулся домой и теперь заседает в Сенате. Сейчас он беспокоился о том, чтобы Катул-младший не пропустил того момента, когда Сулла проявит себя в качестве выдающегося консула.

— Не забывайте также о том, — продолжал Сулла, — что если вы желаете и впредь сохранять за собой право направлять действия Римского Сената, то вам надлежит придерживаться моих законов. Прежде чем вы начнете обдумывать любые изменения, подумайте о Риме! Во имя Рима необходим мир в Италии. Во имя Рима нам предстоит приложить колоссальные усилия, чтобы избавиться от наших финансовых затруднений и вернуть город к процветанию. Мы не можем позволить себе роскошь содержать таких народных трибунов, которые окажутся опустошительнее эпидемии. Храните установленное мною и существующее ныне положение вещей! Только тогда Рим выздоровеет. Мы не можем и дальше терпеть идиотизм Сатурнинов и Сульпициев!

Сулла пристально посмотрел на вновь избранных консулов.

— Завтра, Гней Октавий и Луций Цинна, вы унаследуете мою должность и должность моего покойного коллеги Квинта Помпея. Гней Октавий, даешь ли ты торжественное обещание поддерживать мои законы?

— Даю, Луций Корнелий, — ответил без колебания Октавий. — Ты можешь положиться на мое слово.

— Луций Корнелий из ветви, называемой Цинна, даешь ли ты мне слово поддерживать мои законы?

Цинна пристально и бесстрашно посмотрел на Суллу.

— Это зависит от многого, Луций Корнелий из ветви, называемой Сулла. Я буду поддерживать твои законы, если они подтвердят свою пригодность. В данный момент я не вполне уверен, что они на это способны. Предложенная тобою государственная структура является невероятно древней и очевидно неуклюжей. Кроме того, все гражданские права большинства нашего римского общества были тобою аннулированы — я не могу подобрать другого слова. Мне очень жаль, что я разочаровал тебя, но, поскольку дело обстоит именно таким образом, я вынужден воздержаться от обещания.

Лицо Суллы исказилось в злой гримасе, и перед Сенатом на мгновение обнажился зверь, который жил внутри Луция Корнелия Суллы, — зверь, готовый впиться в добычу острыми когтями. И подобно другим, кто когда-либо видел этого зверя, сенаторы уже никогда не забывали увиденного. Годы спустя они приходили в ужас, вспоминая это мгновение, и трепетали в ожидании расплаты.

Прежде чем Сулла открыл рот, чтобы ответить, вмешался великий понтифик Сцевола.

— Луций Цинна, умоляю тебя, дай консулу обещание! — вскричал он, поскольку вспомнил, что после того, как сам он впервые узрел этого живущего в Сулле зверя, и состоялся знаменитый поход на Рим.

— Если ты намерен придерживаться такой позиции, Цинна, — раздался голос Антония Оратора, — я советую тебе беречь спину! Наш консул Луций Катон отказался сделать это, и он мертв.

По сенату прокатился приглушенный гул голосов. Новые сенаторы переговаривались со старыми. Они были испуганы и негодовали на Цинну. Ох, почему же этот новый консул не оставил все свои позы и амбиции за стенами Сената? Разве им всем не ясно, как отчаянно нуждается Рим в мире и стабильности?

— Тихо! — сказал Сулла — только один раз, да и то негромко.

Но как только он метнул на сенаторов свой знаменитый взгляд, тишина воцарилась немедленно.

— Могу я сказать, старший консул? — спросил Катул Цезарь.

Он вспомнил, что после того, как сам он последний раз видел подобный взгляд Суллы, последовало отступление из Тридента.

— Говори, Квинт Лутаций.

— Прежде всего, я хотел бы кое-что прояснить относительно Луция Цинны, — холодно сказал Катул Цезарь. — Думаю, он дурно воспитан. Я сожалею о его избрании на эту должность, поскольку не верю, что он способен быть достойным ее. Луций Цинна может иметь внушительный послужной список военного, но его политические способности, его управленческие идеи ничтожны. Когда он был городским претором, то не предпринял ни одну из тех мер, которые следовало бы предпринять. Пока оба консула находились на полях боевых действий, Луций Цинна даже не попытался избавить город от ужасных экономических потерь — а ведь власти Рима фактически поручили ему это. Если бы он тогда выполнил свой долг, Рим не оказался бы сейчас в столь ужасном положении. И что же? Урок не усвоен! Сегодня мы имеем Луция Цинну, новоизбранного консула, отказывающегося дать обещание наиболее разумному и способному человеку, который попросил его об этом в истинном духе Сената.

— Ты не сказал ни единого слова, которое бы изменило мою точку зрения. Квинт Лутаций Сервилий, — грубо ответил Цинна, называя Катула Цезаря словом, одно из значений которого было «раболепный».

— Знаю, — отозвался Катул Цезарь надменно, — более того, я твердо убежден, что ни один из нас не сможет сказать ничего, что повлияло бы на твою точку зрения. Твой разум закрыт для любых доводов. Так же как и твой кошелек, в котором прячутся деньги Гая Мария, полученные тобой за то, чтобы ты обелил репутацию его сына-убийцы!

Цинна покраснел. Он ненавидел эту свою особенность — она выдавала его, — но ничего не мог с собой поделать.

— В любом случае существует только один способ, каким мы, отцы Сената, сможем убедить Луция Цинну поддерживать те меры нашего старшего консула, которые он предпринял с такой заботливостью, — вновь заговорил Катул Цезарь. — Я предлагаю, чтобы торжественную и обязательную клятву дали оба — Гней Октавий и Луций Цинна. Пусть поклянутся поддерживать нашу нынешнюю правительственную систему в том виде, как она была установлена Луцием Суллой.

— Я согласен, — сказал Сцевола, великий понтифик.

— И я, — сказал Флакк, принцепс Сената.

— И я, — сказал Антоний Оратор.

— И я, — сказал цензор Луций Цезарь.

— И я, — сказал цензор Красс.

— И я, — сказал Публий Сервилий Ватия.

— И я, — сказал наконец Луций Корнелий Сулла, поворачиваясь к Сцеволе. — Великий понтифик, ты приведешь к присяге новоизбранных консулов?

— Да.

— Я дам эту клятву, — громко произнес Цинна, — если увижу, что Сенат проголосовал за нее подавляющим большинством.

— Давайте разделимся, — мгновенно отозвался Сулла. — Те, кто за эту клятву, пожалуйста, встаньте от меня справа, те, кто против, — слева.

Всего несколько сенаторов оказались слева от Суллы, и первым из них был Квинт Серторий. Его мускулистая фигура казалась воплощенным гневом.

— Сенат разделился и наглядно выразил свои желания, — сказал Сулла с совершенно бесстрастным лицом. — Квинт Муций, великий понтифик, как ты будешь приводить их к присяге?

— По закону, — быстро ответил Сцевола, — сначала весь Сенат отправится вместе со мной в храм Юпитера Наилучшего Величайшего, где фламин Юпитера и я принесем жертву верховному богу. Это будет двухлетняя овца.

— Замечательно! — громко воскликнул Серторий. — Готов поспорить, что, когда мы поднимемся на вершину Капитолия, все необходимые для обряда люди и животные уже будут ждать нас.

— После принесения жертвы, — продолжал Сцевола как ни в чем не бывало, — я попрошу Луция Домиция, сына последнего великого понтифика, сделать предсказание по печени жертвы. Затем я поведу Сенат в храм Семо Санка Дия Фидия, бога нерушимых клятв и пророческой доброй веры. Там, под открытым небом, — как это предписывается обрядом для всех приносящих клятву — я потребую, чтобы новоизбранные консулы поддерживали законы Корнелия.

— Тогда веди же нас туда, великий понтифик, — произнес Сулла и первым поднялся со своего места.

Знамения были благоприятными, особенно во время перехода из Капитолия в храм Семо Санка Дия Фидия, когда над сенатской процессией, входящей в ворота храма Санка, высоко в небе пролетел орел.

Но Цинна вовсе не собирался поддерживать законы Суллы. Он совершенно точно знал, как сделать так, чтобы его клятва не была клятвой. Когда сенаторы держали путь на вершину холма, в храм главного Капитолийского бога, Цинна намеренно столкнулся с Квинтом Серторием и, незаметно для остальных, попросил найти ему камень определенного вида. И пока сенаторы передвигались от одного храма к другому, Серторий незаметно обронил камень в складки тоги Цинны. Тот смог удобно подхватить его левой рукой — камень был маленький, гладкий, овальный.

Еще в детстве Луций Корнелий Цинна, как и всякий римский мальчишка, знал о том, что для принесения тех высоких клятв, которые так любят дети, — клятв дружбы и вражды, страха и ярости, отваги и обмана, — необходимо выйти на открытый воздух. Когда приносятся клятвы, боги на небесах должны быть свидетелями, иначе эти клятвы не будут истинными и обязательными. Как и вся их детская компания, Цинна воспринимал этот ритуал всерьез. Но однажды он познакомился с сыном всадника Секста Перквитиния, в семье которого не раз нарушали данную клятву. Он был всего двумя годами старше Цинны. Он-то и научил его давать ложную клятву.

— Все, что ты делаешь, — говорил он, — держится на костях Матери-Земли. И потому, давая клятву, держи в руке камень. Тем самым ты вверяешь себя заботам богов подземного царства, потому что подземное царство также построено на костях Матери-Земли. А камень, Луций Корнелий, и есть эти кости!

И когда Луций Корнелий Цинна под открытыми небесами клялся поддерживать законы Суллы, то плотно сжимал камень в левой руке. Закончив говорить, он быстро преклонил колени на полу храма, который был усеян листвой, хворостинками, мелкими камешками, ведь этот храм не имел крыши. Цинна сделал вид, что поднимает свой камень оттуда.

— И если я нарушу свою клятву, — произнес он внятным голосом, — то пусть меня сбросят с Тарпейской скалы точно так же, как я сейчас бросаю этот камень!

Камень взлетел в воздух, ударился о неопрятные, облупившиеся стены и вернулся в лоно своей Матери-Земли. Никто, видимо, не придал значения его поступку, и Цинна вздохнул с большим облегчением. Очевидно, тайна, которой владел дурно воспитанный сын Секста Перквитиния, была неизвестна римским сенаторам. Теперь, когда Цинна будет обвинен в нарушении клятвы, он сможет объяснить, почему не считал себя связанным ею. Весь Сенат видел его бросающим камень. Он заранее обеспечил себя сотней непогрешимых свидетелей. Этот трюк никогда больше не сработает, зато здорово помог сегодня. Вот бы Метелл Поросенок порадовался, если бы знал!

* * *

Хотя Сулла присутствовал при инаугурации новых консулов, он не остался на пир, отговорившись тем, что ему необходимо приготовиться к завтрашней поездке в Капую. Однако Сулла еще побывал на первом официальном собрании Сената в новом году, которое происходило в храме Юпитера, — как оказалось, для того, чтобы выслушать короткую и угрожающую речь Цинны.

— Я удостоен своей должности и не опозорю ее, — говорил Цинна, — однако если что и внушает мне дурные предчувствия, так это вид уезжающего бывшего старшего консула, который собирается вести армию на Восток. Туда предстояло отправиться не ему, а Гаю Марию. Даже не принимая во внимание незаконное судебное преследование Гая Мария, по моему мнению, бывшему старшему консулу следовало бы остаться в Риме, чтобы ответить на некоторые обвинения.

Обвинения в чем? Никто толком не понимал этого, хотя большинство сенаторов склонялись к выводу, что Цинна имел в виду обвинения в государственной измене. И основой их послужил бы привод Суллой своей армии в Рим. Сулла только вздохнул, подчиняясь неизбежности. Неразборчивый в средствах, он прекрасно знал цену собственным клятвам — они немедленно будут им нарушены, как только в этом возникнет необходимость. Но он не считал Цинну человеком, подобным себе, и вдруг это оказалось именно так. Какая досада!

Покинув Капитолий, Сулла направился к Аврелии, по дороге размышляя о том, как лучше расправиться с Цинной. К тому времени, когда он дошел до дома Аврелии, у него уже был готов ответ. Сулла широко улыбнулся Евтиху, который открыл ему дверь. Однако улыбка тотчас исчезла, едва Сулла увидел лицо Аврелии — оно было мрачно, а в глазах отсутствовало всякое выражение.

— И ты тоже? — спросил Луций Корнелий, устраиваясь на ложе.

— Я тоже. — Аврелия присела на стул. — Тебе не следовало бы появляться здесь, Луций Корнелий.

— О, я в полной безопасности, — небрежно возразил он. — Гай Юлий как раз нашел себе уютный уголок и наслаждался пиром, когда я уходил.

— Не его появление должно было бы беспокоить тебя сейчас. Но ради самой себя, если не ради тебя, побуду-ка я пожилой матроной. — Она повысила голос: — Луций Декумий, пожалуйста, выйди и присоединись к нам.

Маленький человек с каменным лицом появился из ее рабочей комнаты.

— Ох, только не ты, — с отвращением произнес Сулла. — Если бы не такие, как ты, Луций Декумий, мне никогда не потребовалось бы вести армию на Рим! Как ты мог докатиться до болтовни о пригодности Гая Мария? Он не пригоден вести армию дальше Эсквилинских ворот, что уж говорить о провинции Азия.

— Гай Марий вполне здоров, — вызывающе возразил Луций Декумий.

Сулла был не только тем единственным другом Аврелии, кого Луций Декумий терпеть не мог; более того, Сулла был единственным, кого Луций Декумий боялся. Смотритель перекрестка ведал о Сулле немало такого, о чем Аврелия даже не подозревала. И чем больше узнавал Луций Декумий, тем меньше испытывал желания рассказывать об этом кому бы то ни было. «Это известно мне одному — и довольно! — думал он про себя тысячу раз. — Клянусь, Луций Корнелий Сулла такой же великий негодяй, как и я. Только у него больше возможностей, чтобы сотворить больше злодейств. И я знаю наверняка, что он своего не упустит».

— Не Луций Декумий несет ответственность за все эти неприятности, а ты! — раздраженно бросила Аврелия.

— Ерунда! — возразил Сулла энергично. — Не из-за меня же начались все эти неприятности! Я обдумывал свои дела в Капуе и планировал отбыть в Грецию. Это такие дураки, как Луций Декумий, — это они вздумали совать свой нос туда, где ничего не смыслят! Вообразили себя героями, сделанными из более превосходного металла, чем остальные! Твой друг, который находится здесь, набрал большую толпу головорезов Сульпиция, чтобы штурмовать Форум и сделать мою дочь вдовой. Он собирался учинить то же самое, но в больших размерах, когда я вошел на Эсквилинский форум, не желая ничего иного, кроме восстановления мира! Я не устраивал беспорядков, мне только пришлось расплачиваться за них!

Теперь уже и Луций Декумий задыхался от гнева, готовый лезть в драку.

— Я верю в народ! — глубоко выдохнул он.

— В самом деле? Так отправляйся в комиции напыщенно изрекать глупости! Все ваши идеи пусты, как мозги четвертого класса! — прорычал Сулла. — «Я верю в народ», смотри ты! Советую тебе лучше верить в оптиматов!

— Луций Корнелий, пожалуйста, — взмолилась Аврелия, у которой бешено колотилось сердце и подкашивались ноги, — если ты лучше, чем Луций Декумий, то и веди себя соответственно!

— Именно! — вскричал Луций Декумий. Его возлюбленная Аврелия заступалась за него, и ему хотелось выглядеть мужественным в ее глазах. И Луций Декумий попытался взять себя в руки. Ради Аврелии. — Ты напрасно не задумываешься о том, большой и важный Сулла, что вполне можешь получить нож в спину!

Бесцветные глаза остекленели. Сулла оскалился и поднялся с ложа. Угроза, исходящая от него, была почти материальна — казалось, ее можно было потрогать руками. Сулла приблизился к Луцию Декумию. Тот подался назад — не столько из трусости, сколько из естественного человеческого предчувствия чего-то настолько же таинственного, насколько ужасного.

— Я могу раздавить тебя, как слон может раздавить собаку, — весело заговорил Сулла. — Единственная причина, почему я не делаю этого, — присутствие здесь женщины. Она ценит твои достоинства, и ты хорошо ей служишь. Ты можешь иметь много ножей для многих людей, Луций Декумий, но никогда не заблуждайся насчет того, что у тебя найдется нож для меня! Прочь с моего пути! Веди себя в соответствии с тем, что ты есть. А теперь — убирайся!

— Иди, Луций Декумий, — попросила Аврелия, — пожалуйста!

— Оставить тебя с ним, когда он в подобном состоянии?!

— Я сама знаю, что для меня лучше. Пожалуйста, иди.

И Луций Декумий вышел.

— Не было необходимости обходиться с ним так сурово, — сказала она, раздувая ноздри, — он просто не знал, как вести себя с тобой. Он предан мне. И кроме того, он есть только то, что он есть. Он предан Гаю Марию лишь потому, что предан моему сыну.

Сулла присел на край ложа, не решив еще, уйти или остаться.

— Не сердись на меня, Аврелия, иначе я тоже начну сердиться на тебя. Согласен, этот Луций Декумий не стоит моего гнева. Но он помог Гаю Марию поставить меня в положение, которого я не заслуживал!

— Да, я понимаю твои чувства. — Аврелия глубоко вздохнула. — Что касается происшедшего, ты, может быть, и прав. — Она принялась ритмично кивать головой: — Я знаю это, я знаю это. Я знаю, что ты всеми возможными средствами пытался сохранить мир и законность. Но не упрекай Гая Мария. Это все Сульпиций.

— Вранье! — воскликнул Сулла. — Ты дочь консула и жена претора, Аврелия. Ты более чем достаточно знаешь о том, что Сульпиций не мог начать действовать, пока не заручился поддержкой Гая Мария, человека более влиятельного, чем был он сам.

— Был? — спросила она, широко раскрыв глаза.

— Сульпиций мертв. Его схватили два дня назад.

— А Гай Марий?

— О, Гай Марий, Гай Марий, всегда Гай Марий! Подумай, Аврелия, подумай! Зачем бы мне желать смерти Гая Мария? Убить народного героя? Я не такой дурак! Я только напугал его в надежде, что он уберется из Италии еще до того, как я сам ее покину. И я сделал это не только ради самого себя, женщина, но и ради Рима. Ему нельзя было позволить сражаться с Митридатом! — Сулла переместился на ложе. — Аврелия, ты, наверное, обратила внимание, что с тех пор, как Гай Марий вернулся к общественной жизни — а это произошло ровно год назад, — он связался с такими личностями, которым в прежние дни не сказал бы ave? Мы все в настоящее время используем приверженцев, которых раньше не стали бы привлекать. Мы нуждаемся в таких людях, в которых прежде плевали. Но со времени своего второго удара Гай Марий прибегал к помощи таких орудий и хитростей, от которых раньше отказался бы даже под угрозой смерти. Я знаю, кто я есть, и знаю, на что способен. Я не столь честен и щепетилен, как Гай Марий. И не только благодаря той жизни, которую я вел в трущобах Рима, но и благодаря тому типу людей, к которому я отношусь изначально. Но он-то — он никогда не был таким! А теперь он нанимает Луция Декумия, чтобы избавиться от юнца, обвинившего его драгоценного сына в убийстве! Он нанимает Луция Декумия, чтобы тот набрал для него толпу головорезов и черни! Подумай, Аврелия, подумай! Второй удар повредил его разум.

— Ты не должен был идти с войсками на Рим, — ответила она.

— А какой у меня был выбор, скажи пожалуйста? Если бы я мог найти другой путь, то избрал бы его! Неужели ты предпочла бы видеть меня сидящим в Капуе до тех пор, пока в Риме не разразилась бы вторая гражданская война — Сулла против Мария?

— Этого бы никогда не случилось! — побледнев, воскликнула Аврелия.

— О, ты предпочитаешь третий исход! В таком случае я, покорный и раздавленный, лежал бы под ногами сумасшедшего народного трибуна и выжившего из ума старика! Позволить Гаю Марию сделать со мной то, что он сделал с Метеллом Нумидийским, позволить ему использовать плебс, чтобы отнять у меня командование? А ведь когда он проделал это с Метеллом Нумидийским, тот не был консулом! Но я был старшим консулом, Аврелия! Никто не смеет отобрать у старшего консула командование, пока он в должности. Никто!

— Да, я поняла тебя, — сказала она, и щеки ее порозовели, а глаза наполнились слезами. — Но они никогда не простят тебя, Луций Корнелий, ведь ты повел армию на Рим.

— О, во имя всех богов, не плачь! — Сулла застонал. — Я никогда не видел тебя плачущей! Никогда, даже на похоронах моего мальчика! Если ты не плакала из-за него, то не должна плакать из-за Рима!

Ее голова была опущена, слезы не текли по щекам, а капали на колени, и солнечные блики сверкали на ее мокрых черных ресницах.

— Когда я слишком взволнована, то не могу плакать. — Она всхлипнула и вытерла нос внешней стороной ладони.

— Я не верю этому, — пробормотал он, тяжело и страстно.

Аврелия подняла голову, и слезы побежали по ее щекам.

— Я плачу не из-за Рима, — хрипло сказала она и еще раз вытерла нос. — Я плачу из-за тебя.

Сулла поднялся с ложа, дал Аврелии свой носовой платок и встал сзади, обнимая ее одной рукой за плечи. Лучше, чтобы она не видела его лица.

— Я навеки полюбил тебя за это, — молвил он и, протянув ладонь к ее лицу, поймал несколько слезинок, слетевших с ресниц, затем поднес ладонь ко рту и слизнул их. — Это Фортуна. Мое консульство было тяжелейшим, никто до меня не имел такого. И жизнь моя была такой же тяжелой. Я — не тот человек, которого можно заставить сдаться. Меня мало беспокоит, каким путем я добьюсь победы. Эта гонка будет продолжаться до тех пор, пока я жив. — Сулла слегка встряхнул Аврелию за плечи. — Я забрал твои слезы себе. Однажды я выбросил в клоаку огромный изумруд, потому что он не имел для меня никакой ценности. Но я никогда не потеряю твои слезы…

Он покинул дом Аврелии, испытывая огромный душевный подъем. Все слезы, которые роняли над ним другие женщины, были рабскими, поскольку те рыдали из-за своих собственных разбитых сердец. А сейчас женщина, которая никогда не плакала, заплакала из-за него.

* * *

Возможно, другой человек смягчился бы, пересмотрел бы все заново, но только не Сулла. К тому времени, когда он добрался до дома, — а это была длинная дорога, — его экзальтация прошла, спряталась в подсознание. Он с большим удовольствием пообедал с Далматикой, взял ее в постель и занялся с ней любовью. Затем он проспал свои обычные десять часов обычным сном без сновидений, проснулся и встал, не потревожив жену, взял несколько хрустящих, свежих, только что испеченных хлебцев и кусок сыра, прошел в свой рабочий кабинет и, пока ел, задумчиво глядел на ящик, по форме напоминавший один из его родовых храмов. Этот ящик стоял на дальнем конце стола; внутри него лежала голова Публия Сульпиция Руфа.

Остальные осужденные бежали. Только Сулла и некоторые из его коллег знали, что никто и не предпринимал серьезных попыток схватить их. И лишь Сульпиция требовалось изловить во что бы то ни стало.

Переправа на лодке через Тибр была хитростью. Затем Сульпиций пересек Тибр снова; он миновал Остию и прибыл в маленький портовый городок Лаврент, находившийся несколькими милями ниже по течению. Здесь беглец пытался нанять корабль и здесь же, с помощью одного из своих слуг, сошел на берег. Наемники Суллы убили Сульпиция на месте; но, зная, что лучше не спрашивать у Суллы денег, пока нет представленных доказательств, отрезали Сульпицию голову, положили ее в водонепроницаемый ящик и доставили в Рим, в дом Суллы. И только тогда им было заплачено. А Сулла получил голову своего врага, еще достаточно свежую, поскольку она рассталась с плечами своего хозяина всего два дня назад.

Перед своим отъездом из Рима, на второй день января, Сулла пригласил Цинну на Форум. Там возвышалось прибитое скобой к стене трибуны копье с головой Сульпиция. Сулла грубо схватил Цинну за руку.

— Смотри хорошенько, — сказал он, — и запомни то, что ты видишь. Запомни выражение на этом лице. Они сказали, что, когда отрубали голову, его глаза все еще смотрели. Если ты не поймешь, что все это осталось в прошлом, то получишь это в будущем. Вот человек, который видел, как его голова упала в грязь. О, запомни все хорошенько, Луций Цинна. Я не намерен погибнуть на Востоке. Я обязательно вернусь в Рим. Если ты посмеешь отменить те лекарства, которые я прописал Риму, чтобы вылечить его от болезни, ты тоже увидишь, как свалится твоя голова.

Ответом на слова Суллы был презрительный взгляд. Но Цинна мог и вовсе не утруждать себя ответом. Едва закончив говорить, Сулла повернул своего мула и, не оглядываясь пустился рысью с Римского Форума. Его широкополый головной убор высился на голове, как царская тиара. Но Цинна видел совсем другое, его мысленному взору представлялась Немезида. Затем он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отрубленную голову. Ее глаза были широко раскрыты, челюсть провисла. Внизу никого не было, и если попытаться забрать ее сейчас, никто не увидит.

— Нет, — произнес вслух Цинна, — оставайся здесь. Пусть весь Рим видит, как далеко может зайти человек, который ввел сюда войска.

* * *

В Капуе Сулла посовещался с Лукуллом и вплотную занялся отправкой своих солдат в Брундизий. У него появилось оригинальное намерение перевезти их морем из Тарента, но затем он выяснил, что не обладает необходимым числом транспортных кораблей, и отказался от этой идеи.

— Ты отправишься первым, взяв с собой всю кавалерию и два легиона из пяти, — говорил Сулла Лукуллу. — Я последую за тобой с тремя другими легионами. Однако не ищи меня на другой стороне Ионического моря. Как только ты высадишься в Элатрии или Бухетии, отправляйся в Додону. Обдирай каждый храм в Эпире или Акарнании — они не принесут тебе богатой добычи, но я предполагаю, что они все же достаточно богаты. Жаль, что скордиски ограбили Додону совсем недавно. Тем не менее никогда не забывай, что греческие и эпирские жрецы себе на уме, Луций Лициний. Вполне вероятно, что Додона ухитрилась припрятать от варваров многие свои сокровища.

— Им не удастся ничего спрятать от меня, — самодовольно улыбнулся Лукулл.

— Отлично! Отправь своих людей по суше в Дельфы. Делай свое дело. Пока я не прибуду к тебе, это твой театр военных действий.

— А что собираешься делать ты, Луций Корнелий? — спросил Лукулл.

— Ждать в Брундизий возвращения твоего транспорта. А до этого я буду сидеть в Капуе, чтобы убедиться, что в Риме все спокойно. Я не верю ни Цинне, ни Серторию.

Поскольку три тысячи лошадей и тысячу мулов было не очень удобно держать в окрестностях Капуи, Лукулл выступил в Брундизий в середине января, хотя еще стояла зима. И Сулла, и Лукулл сомневались, что последнему удастся переправиться морем раньше марта или даже начала апреля. Несмотря на срочную необходимость покинуть Капую, Сулла все еще колебался: сообщения из Рима не слишком обнадеживали. Во-первых, он узнал о том, что народный трибун Марк Вергилий выступил с трибуны Форума перед толпой с многозначительной речью, избегая, однако, нарушения законов Суллы и не призывая к этому собравшихся. Но он выдвинул требование, чтобы Сулла — который уже больше не являлся консулом — был лишен империя и доставлен в Рим, если потребуется, силой, для того, чтобы держать ответ по обвинению в измене за убийство Сульпиция и незаконное преследование Гая Мария, а также восемнадцати остальных все еще бывших на свободе.

Эта речь вроде бы не имела последствий, но вскоре Сулла узнал, что Цинна активно добивается поддержки рядовых членов Сената на тот случай, если Вергилий и другой народный трибун, Публий Магий, представят на рассмотрение Сената предложение рекомендовать центуриатной комиции лишить Суллу полномочий и привлечь к ответу по обвинению в измене и убийстве. Сенат не попался на подобные уловки, но Сулла понимал, что сама тенденция не сулит ничего хорошего. Ведь им известно, что он все еще находится в Капуе с тремя легионами. И потому они, очевидно, вообразили, будто у него не хватит мужества повторить свой поход на Рим. Они почувствовали, что могут безнаказанно бросить ему вызов.

В конце января Сулле пришло письмо от Корнелии Суллы. Дочь писала:

Отец, я нахожусь в отчаянном положении. Мой муж и свекор мертвы, а новые родственники — особенно деверь, который называет себя Квинтом, — ненавидят меня. Его жена тоже терпеть меня не может. Пока муж и свекор были живы, это не доставляло особых хлопот, однако теперь новый Квинт и его ужасная супруга живут вместе со свекровью и со мной. Права на дом принадлежат моему сыну, но они, кажется, забыли об этом. Моя свекровь — и это естественно, полагаю, — перенесла свою любовь с мертвого сына на живого. Они постоянно попрекают тебя за все неприятности — как Рима, так и их собственные. Они даже говорят, что ты намеренно послал моего свекра на смерть в Умбрию. В результате мои дети и я вынуждены обходиться без слуг. Более того, нас даже кормят той же пищей, что рабов, не говоря уж о том, что мы живем в крайне бедной обстановке. Когда же я жалуюсь и протестую, мне сообщают, что я просто несу ответственность за тебя! Точно так же, видимо, и за то, что родила сына своему покойному мужу и этот сын теперь является наследником почти всех богатств своего дедушки! Вот еще один источник их ненависти. Далматика умоляет меня жить с ней в вашем доме, но я чувствую, что не посмею сделать этого, пока не получу твоего разрешения.

Однако прежде чем просить тебя о том, чтобы ты приютил меня в твоем доме, я бы хотела, отец (если, конечно, у тебя будет время подумать обо мне), просить тебя найти мне другого мужа. Пока прошло всего семь месяцев моего траура. Если ты дашь согласие, я бы провела остальные месяцы в твоем доме под защитой твоей жены. Но я не собираюсь обременять Далматику дольше, чем на этот срок. Я должна иметь свой собственный дом.

Я не такая, как Аврелия, и не хотела бы жить сама по себе. Я не могу считать образ жизни Аврелии на редкость удачным. Пожалуйста, отец, найди мне другого мужа! Я была бы тебе так благодарна! Выйти замуж за худшего из людей бесконечно предпочтительнее, чем вторгаться в дом другой женщины. Я говорю это совершенно искренне.

Что же касается непосредственно меня, то я вполне здорова, хотя беспокоит кашель — должно быть, из-за холода в моей комнате. То же относится и к детям. Меня не покидает мысль, что в этом доме недолго будут печалиться, если что-нибудь произойдет с моим сыном.

Сетования Корнелии Суллы были мельчайшей песчинкой в потоке все ухудшающихся новостей, настигавших Суллу, но именно они и склонили чашу весов.

До этого письма Сулла еще не знал, какое решение примет. Теперь же он знал это. И хотя это решение менее всего было связано с Корнелией Суллой и ее бедами, у него появилась идея и относительно ее бедной маленькой жизни. Как смел этот пицен, этот нахальный деревенщина, подвергать опасности здоровье и счастье его дочери и внука!

Сулла отправил два письма: одно — Метеллу Пию Поросенку, приказывающее ему прибыть в Капую из Эзернии и привезти с собой Мамерка, второе — Помпею Страбону. Письмо Поросенку состояло из двух простых предложений, письмо Помпею Страбону отличалось большей основательностью:

Не сомневаюсь, Помпей Страбон, что тебе известно обо всем происходящем в Риме: об опрометчивых действиях Луция Цинны и его дрессированной шайки народных трибунов. Полагаю, мой северный друг и коллега, что мы достаточно хорошо знаем друг друга. Сожалею о том, что наши карьеры не позволяли нам завязать тесную личную дружбу, но мы оба понимаем: наши цели и намерения совпадают. Я постоянно вижу в тебе консерватизм и почтение к старым законам. Я вполне разделяю эти воззрения. Мне известно, что ты не любишь Гая Мария, и сильно подозреваю, что сходные чувства ты испытываешь и к Цинне.

Если ты искренне считаешь, что для Рима лучше было бы послать против Митридата Гая Мария с его легионами, тогда немедленно разорви это письмо. Но если ты предпочитаешь видеть в Азии меня и мои легионы, то продолжай читать дальше.

Благодаря теперешнему положению дел в Риме я беспомощен начать то предприятие, которое мне следовало бы начать еще в прошлом году, пока не истек срок моего консульства. Вместо того чтобы отправиться на Восток, я вынужден сидеть в Капуе со своими тремя легионами, пытаясь избежать утраты своих полномочий, ареста и обвинения в таком ужасном преступлении, как усиление mos majorum. Цинна, Серторий, Вергилий, Магий и остальные толкуют, разумеется, об измене и убийстве.

Если не считать моих легионов в Капуе, еще двух — возле Эзернии и одного — возле Нолы, твои войска являются единственными, которые находятся сейчас в Италии. Я могу положиться на Квинта Цецилия в Эзернии и Аппия Клавдия в Ноле, поскольку они поддерживали меня и мои планы, пока я был консулом. Это письмо я написал для того, чтобы спросить: могу ли я так же полагаться на тебя? Может случиться, что после моего ухода из Италии ничто уже не остановит Цинну и его прихвостней. И могу уверить тебя, что если я вернусь с Востока победителем, то заставлю своих врагов заплатить за все.

Теперь что касается моего нынешнего положения. Мне необходимы гарантии на те четыре или пять месяцев, пока меня не будет в Италии. Ветра над Адриатикой и Ионией в это время чрезвычайно капризны, и бури разыгрываются достаточно часто. Я не могу позволить себе рисковать войсками, в которых Рим сейчас отчаянно нуждается.

Гней Помпей, не мог бы ты в моих интересах взять на себя задачу проинформировать Цинну и его союзников, что я послан на эту восточную войну законно? То есть о том, что, если они попытаются помешать моему отплытию, это окажется гибельным для них. И что они должны прекратить свои попытки изводить меня, по крайней мере сейчас. Итак, мог бы ты это сделать?

Если ты решишь ответить мне положительно, то умоляю, считай меня во всех отношениях своим другом и коллегой. Я буду ждать твоего ответа с большим волнением.

Ответ Помпея Страбона был получен Суллой прежде, чем его легаты прибыли из Эзернии. Он был написан его собственной рукой и состоял только из одной лаконичной фразы: «Не беспокойся, я все устрою».

Поэтому, когда Метелл и Мамерк наконец предстали перед Суллой в Капуе, то нашли его куда более добродушным и спокойным, чем ожидали, судя по той информации, которую регулярно получали из собственных источников в Риме.

— Не волнуйтесь, все устроилось, — молвил Сулла, ухмыляясь.

— Каким образом? — изумился Метелл Пий. — Я слышал, там выдвигаются против тебя ужасные обвинения — измена, убийство!

— Я написал своему хорошему другу Помпею Страбону и переложил свои неприятности на него. И он сказал, что сам все уладит.

— И он сделает это, — заметил Мамерк, расплываясь в улыбке.

— О, Луций Корнелий, я так рад этому! — вскричал Поросенок. — Они вели себя с тобой так нечестно! Глядя на их действия, любой мог подумать, что Сульпиций был не демагогом, а полубогом! — Он даже сделал паузу, пораженный своим нечаянным словесным искусством. — Я говорю, что все довольно хорошо устроилось, не так ли?

— Оставь свою речь для Форума, когда сам станешь консулом, — ответил Сулла, — это только утомляет меня. Мое школьное обучение никогда не выходило за рамки самого элементарного.

Подобные замечания озадачили Мамерка, который решил заставить Поросенка рассказать ему все, что тот знал или подозревал о жизни Луция Корнелия Суллы. По Форуму всегда циркулировали разные истории обо всех необычных, талантливых или просто отличившихся в чем-либо людях, но Мамерк их не слушал, считая все эти россказни преувеличенными и приукрашенными выдумками праздных умов.

— Они придушат твои законы, как только ты покинешь Италию. Что ты будешь делать, когда вернешься? — спросил Мамерк Суллу.

— Разбираться с этим, когда все произойдет, а не заранее.

— Сумеешь ли ты разобраться, Луций Корнелий? Мне кажется, может сложиться безнадежная ситуация.

— Всегда найдется какой-нибудь выход, Мамерк. А пока, можешь мне поверить, я не намерен тратить свое свободное время в период этой кампании на вино и женщин, — засмеялся Сулла, который казался совершенно спокойным. — Ты же знаешь, я один из любимцев Фортуны, и она всегда присматривает за мной.

Они принялись обсуждать отголоски войны в Италии. Самниты, которые все еще контролировали большую часть территории между Эзернией и Корфинием и города Эзернию и Нолу, держались с поразительным упорством.

— Они веками ненавидели Рим, что сделало их лучшими ненавистниками в мире, — вздохнул Сулла. — Надеюсь, что к тому времени, когда я уеду в Грецию, Эзерния и Нола уже сдадутся. Если же все останется по-прежнему, им придется дождаться моего возвращения.

— Не придется, если мы поспособствуем их сдаче, — заявил Поросенок.

В дверь поскребся слуга и прошептал, что обед уже готов, если Луций Корнелий пожелает. Луций Корнелий пожелал. Он встал и отправился в триклиний. Пока суетливые слуги разносили яства, Сулла поддерживал легкую и непринужденную беседу; все трое сотрапезников наслаждались роскошью, позволительной только для старых друзей, и каждый возлежал на своем ложе.

— Ты никогда не принимаешь женщин, Луций Корнелий? — поинтересовался Мамерк, когда слуги были отпущены.

— Во время кампании, вдали от жены, это ты имеешь в виду? — пожал плечами Сулла.

— Да.

— Женщины доставляют слишком много хлопот, Мамерк, так что я отвечу «нет», — и Сулла рассмеялся. — Если ты спросил об этом из-за своих опекунских обязанностей перед Далматикой, то получил честный ответ.

— Собственно говоря, я спросил только по той причине, что не предполагал столь чрезвычайной серьезности, — не растерялся Мамерк.

Сулла внимательно взглянул на Мамерка, который находился как раз напротив; теперь Сулла изучал своего гостя более тщательно, чем делал это прежде. Этот Мамерк определенно не Парис, и не Адонис, и не красавчик Меммий. Темные волосы очень коротко подстрижены, а значит, никогда не завивались, что приводило в отчаяние его парикмахера; бугристое лицо украшали сломанный нос и темные, глубоко посаженные глаза; только замечательная, блестящая, загорелая кожа лица придавала ему некоторую привлекательность. Он был здоровым человеком, этот Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. Достаточно здоровым, чтобы убить Силона в единоборстве — он был награжден за это corona civica. Таким образом, Мамерк еще и храбрец. Не такой выдающийся, чтобы постоянно представлять опасность для государства. И не дурак. По словам Поросенка, Мамерк сохранял спокойствие и надежность в любой опасной ситуации и командовал весьма уверенно. Скавр очень любил его и сделал своим душеприказчиком.

Мамерк прекрасно понял, что был внезапно подвергнут мгновенной проверке.

— Мамерк, ты женат, не так ли? — поинтересовался Сулла.

— Да, Луций Корнелий, — встрепенулся тот.

— А дети есть?

— Девочке уже четыре года.

— Привязан к своей жене?

— Нет. Она ужасная женщина.

— Думал когда-нибудь о разводе?

— Постоянно, когда я нахожусь в Риме. Вне Рима я стараюсь забыть о ней вообще.

— Как ее зовут и из какой она семьи?

— Клавдия. Она одна из сестер Аппия Клавдия Пульхра, в настоящий момент осаждающего Нолу.

— О, не слишком-то удачный выбор, Мамерк! Это подозрительная семья.

— Подозрительная? Сам я их, честно говоря, называю странными.

Метелл Пий уже не лежал, а сидел, прямой как стрела, с широко открытыми глазами, и смотрел на Суллу.

— Моя дочь теперь вдова. Ей нет еще и двадцати. У нее двое детей — мальчик и девочка. Ты видел ее?

— Нет, — спокойно ответил Мамерк, — не думаю.

— Я ее отец и не могу судить о ее внешности. Но мне говорили, что она мила, — и Сулла поднял свой кубок с вином.

— О да, Луций Корнелий! Совершенно восхитительна! — воскликнул Поросенок, лучась бессмысленной улыбкой.

— Это твое, то есть стороннее мнение. — Сулла заглянул в свою чашу, затем умело выплеснул остатки вина в пустое блюдо. — Пять! Мое счастливое число! — провозгласил он, радостно улыбнувшись. — Мне всегда везло в игре в коттаб. — Его глаза пристально смотрели прямо на Мамерка. — Я ищу хорошего мужа для своей бедной дочери, поскольку родня ее покойного мужа крепко портит ей жизнь. У нее есть приданое в сорок талантов — это больше, чем имеет большинство девушек. Кроме того, она подтвердила свою плодовитость, имеет сына; она еще молода, она патрицианка с обеих сторон — ее матерью была Юлилла, дочь старого Цезаря. И вдобавок у нее, я бы сказал, прекрасный характер. Я не имею в виду, что она относится к тому типу женщин, которые позволяют вытирать о себя ноги, но она ладит с большинством людей. Ее муж, молодой Квинт Помпей Руф, был совершенно без ума от нее. Итак, что ты скажешь? Заинтересовался?

— Как сказать, — осторожно заметил Мамерк. — А какого цвета у нее глаза?

— Не знаю, — ответил отец.

— Изумительно красивые, голубые, — ответил за него Поросенок.

— Какого цвета у нее волосы?

— Рыжие, каштановые, золотисто-каштановые? Я не знаю, — снова ответил Сулла.

— Цвета послезакатного неба, — уточнил Поросенок.

— Она высока?

— Не знаю, — повторил отец.

— Она достанет тебе до кончика носа, — подсказал Поросенок.

— А какой у нее тип кожи?

— Не знаю.

— Кремово-белый цветок с шестью маленькими золотыми веснушками вокруг носа.

Оба — и Сулла и Мамерк — повернулись и внимательно посмотрели на внезапно покрасневшего и съежившегося обитателя среднего ложа.

— Звучит так, будто именно ты хочешь жениться на ней, Квинт Цецилий? — заметил отец.

— Нет, нет, — вскричал Поросенок, — но каждый человек может видеть, Луций Корнелий, какова твоя дочь. Она восхитительна.

— Тогда я, пожалуй, возьму ее, — заявил Мамерк, улыбаясь своему доброму другу Поросенку. — Мне нравится, что ты разбираешься в женщинах, Квинт Цецилий, я просто восхищен твоим вкусом. Итак, я благодарю тебя, Луций Корнелий. Предложи своей дочери обручиться со мной.

— Ее траурный срок насчитывает всего семь месяцев, так что спешить некуда, — ответил Сулла. — Пока он не закончится, она будет жить с Далматикой. Съезди и посмотри на нее, Мамерк. Я ей напишу.

* * *

Через четыре дня Сулла отправился в Брундизий с тремя чрезвычайно довольными легионами. По прибытии они нашли Лукулла, раскинувшего лагерь вокруг города, где он пас кавалерийских лошадей и армейских мулов, не имея при этом никаких забот, поскольку находился на земле Италии, и стояла ранняя зима. Бушевали бури с дождями; такая погода не располагала к длительному пребыванию в этих местах. Люди скучали и убивали время в азартных играх. Тем не менее, когда прибыл Сулла, они успокоились, поскольку не переваривали именно Лукулла, но не Суллу. Лукулл не понимал легионеров и совершенно не считался с людьми, стоящими намного ниже его на общественной лестнице.

В календарный март Лукулл пустился в плавание на остров Коркиру; два его легиона и две тысячи всадников заняли все корабли в порту, какие только могли найти. Таким образом, Сулле пришлось ждать возвращения транспорта, чтобы переправиться самому. И только в начале мая, когда от его двухсот талантов золотом уже почти ничего не оставалось, Сулла наконец пересек Адриатику со своими тремя легионами и тысячей армейских мулов.

Стоя на корме, Луций Корнелий облокотился о фальшборт. Он внимательно смотрел назад, туда, где в едва различимом кильватере проглядывало грязное пятно на горизонте — Италия. И вот Италия исчезла. Сулла был свободен. В пятьдесят три года он наконец вступал в войну, которую мог выиграть честно, поскольку она будет вестись с настоящим иноземным врагом. Слава, добыча, сражения, кровь.

«И этого слишком много для тебя, Гай Марий, — ликующе думал он. — Это единственная война, которую ты не смог украсть у меня. Эта война — моя!»

Это Марий-младший и Луций Декумий вывели Гая Мария из храма Теллус и спрятали его в святая святых храма Юпитера Статора на Велии. Это Марий-младший и Луций Декумий искали Публия Сульпиция и других патрициев, которые в свое время перепоясались мечом, дабы защитить Рим от армии Луция Корнелия Суллы. И это они спустя некоторое время скрывали самого Сульпиция и еще девять человек в храме Юпитера Статора.

— Вот все, кого мы смогли найти, — сказал Марий-младший отцу, садясь рядом с ним на пол. — Я слышал, что Марк Леторий, Публий Цетег и Публий Альбинован проскользнули недавно через Капенские ворота. Но о братьях Граниях ничего не известно. Будем надеяться, что они покинули город еще раньше.

— Какая ирония, — горько говорил Гай Марий одному из собравшихся, — скрываться внутри сооружения, посвященного богу, который останавливает бегущих солдат. Мои-то не станут сражаться — независимо от того, что бы я им ни пообещал.

— Они не были римскими солдатами, — попытался утешить отца Марий-младший.

— Знаю!

— Никогда не думал, что Сулла дойдет до этого, — проговорил Сульпиций, дыша так тяжело, словно бежал несколько часов подряд.

— А вот я думал — после того, как встретил его на Латинской дороге в Тускуле, — отозвался городской претор Марк Юний Брут.

— Ну, теперь Сулла хозяин Рима, — заметил Марий-младший. — Отец, что нам делать?

Но ему ответил Сульпиций, который ненавидел, когда кто-либо обращался за советом к Гаю Марию, минуя его самого. Гай Марий мог быть шестикратным консулом; он мог оказывать большие услуги народному трибуну в уничтожении Сената — но все это осталось в прошлом. Ныне Гай Марий — всего-навсего частное лицо.

— Отправимся по домам и будем вести себя так, словно ничего не случилось, — твердо сказал он.

Марий повернул голову и недоверчиво посмотрел на Сульпиция. Он чувствовал себя таким усталым, как никогда в жизни; но самое ужасное было сознавать, что его левая рука и челюсть неподвижны.

— Делай, что хочешь, — проговорил он, с трудом шевеля языком, — но я знаю Суллу. И я знаю, как мне следует поступить. Нужно бежать, чтобы спасти свою жизнь.

— Я согласен с тобой, — отозвался Брут. Голубой оттенок на его губах был сейчас ярче, чем обычно. Он вдохнул всей грудью. — Если мы останемся, он убьет нас. В Тускуле я видел его лицо.

— Он не сможет убить нас! — уверенно произнес Сульпиций. — Никто лучше Суллы не знает, что такое кощунство. Теперь он отступит, чтобы убедиться в том, что все сделанное им до сегодняшнего дня является законным.

— Ерунда! — презрительно отозвался Марий. — Ты что, думаешь, он завтра же отправит свои легионы обратно в Кампанию? Как бы не так! Он оккупировал Рим и не уйдет, пока сам не пожелает.

— Он никогда не осмелится на это, — заявил Сульпиций. Внезапно он осознал — как, впрочем, и многие другие в Сенате, — что недостаточно хорошо знает Суллу.

— Не осмелится? — Марий зло рассмеялся. — Луций Корнелий не осмелится? Опомнись, Публий Сульпиций! Сулла осмелится на все. Он уже неоднократно поступал так в прошлом. И что хуже всего, он все делает обдуманно. Он не станет фабриковать судебный процесс над нами по обвинению в измене. Он просто прикончит нас в каком-нибудь тайном месте, а затем представит дело так, будто мы погибли в бою.

— Это как раз то, о чем я думаю, Гай Марий, — согласился Луций Декумий. — Он убил бы и родную мать, если бы ему это потребовалось. — Он задрожал и выставил вперед правую руку, сжав ее в кулак и подняв указательный палец и мизинец рогами, чтобы охраниться от сглаза. — Сулла не похож на других людей.

Девять других участников этого собрания сидели на полу храма и наблюдали за лидерами, занятыми спором. Ни один из них не был важной персоной в своем сословии — сенаторском или всадническом. Прежде им казалось, что достойная цель, за которую стоит сражаться, — это изгнание римской армии из Рима. Но теперь, когда они потерпели неудачу и оказались в этом храме, все представлялось иначе. Они и сами себе казались глупцами. Завтра их спины снова разогнутся, потому что каждый из них готов был умереть за Рим, но сейчас, уставшие и разочарованные, они хотели, чтобы в споре Сульпиция и Мария прав оказался Гай Марий.

— Если ты уйдешь, Гай Марий, я не смогу остаться, — произнес Сульпиций.

— Лучше уйти, поверь мне. Я уверен в этом, — отозвался Марий.

— А ты, Луций Декумий? — спросил Марий-младший.

— Нет, я остаюсь, — покачал головой Луций Декумий. — Но к счастью для меня, я не столь важная персона. Я должен присматривать за Аврелией и Цезарем-младшим. Их отец сейчас находится вместе с Луцием Цинной в Альбе Фуценции. И я буду присматривать за Юлией — ради тебя, Гай Марий.

— На часть моего имущества Сулла в любом случае не сможет наложить лапы, — самодовольно ухмыльнулся Гай Марий. — Ну разве не напрасно я повсюду припрятал свои денежки?

Марк Юний Брут поднялся.

— Я должен сходить домой и принести с собой все, что смогу. — Он посмотрел на Мария. — Куда мы отправимся? Пойдем разными путями — или лучше нам держаться вместе?

— Мы должны покинуть Италию, — ответил Марий, обхватив правой рукой своего сына, а левой Луция Декумия — так ему легче было подняться с пола. — Думаю, следует выбираться из Рима поодиночке и постараться отъехать от него как можно дальше. После чего соединимся. Местом встречи предлагаю назначить Энарию — там мы все и соберемся в декабрьские иды. Мне будет несложно узнать о местонахождении Гнея и Квинта Граниев, чтобы сообщить им место встречи; надеюсь, они сами выведают, где скрываются Цетег, Альбинован и Леторий. Поэтому я говорю только о присутствующих. Когда мы достигнем Энарии, положитесь на меня, я обеспечу корабль. Из Энарии, полагаю, мы отправимся на Сицилию. Ее правитель — Норбан, мой клиент.

— Но почему Энария? — спросил Сульпиций, чувствуя себя несчастным из-за решения покинуть Рим.

— Потому что этот остров находится в стороне от обычных путей и не слишком далеко от Путеол. А у меня в Путеолах много родственников и денег, — пояснил Марий, помахивая левой рукой так, будто она ему надоела. — Мой родственник Марк Граний, двоюродный брат Гнея и Квинта, — потому-то они и приедут к нему, — банкир. Основную прибыль он получает от большой части моих денежных средств. В то время как мы все будем поодиночке пробираться на Энарию, Луций Декумий отправится в Путеолы с письмом от меня к Марку Гранию. А Марк Граний направит необходимые средства из Путеол на Энарию, чтобы обеспечить нас на время проживания там. — Марий заложил парализованную руку за пояс. — Луций Декумий также займется поисками остальных. Нас наберется человек двадцать, уверяю вас. Бегство стоит денег, но об этом не беспокойтесь. У меня они есть. Сулла не останется в Риме навсегда. Он отправится воевать с Митридатом, будь он проклят! И когда он покинет Рим, мы вернемся домой, чтобы воспрепятствовать его возвращению в Италию. Мой клиент Луций Цинна в новом году будет консулом. Он обеспечит наше возвращение.

— Твой клиент? — удивленно взглянул Сульпиций.

— У меня клиенты везде, Публий Сульпиций, даже среди самых знатных патрицианских фамилий, — самодовольно ответил Гай Марий; он начинал чувствовать себя лучше, поскольку онемелость постепенно проходила. Уже направляясь к выходу из храма, он повернулся к остальным и произнес: — Мужайтесь! Было предсказано, что я стану консулом Рима в седьмой раз, так что эта отлучка лишь временна. И когда я вновь стану консулом, вы все будете щедро награждены.

— Я не нуждаюсь в наградах, Гай Марий, — холодно отозвался Сульпиций, — я делаю это только для Рима.

— То же самое можно сказать о каждом из нас, Публий Сульпиций. Ну а пока нам лучше двигаться. Думаю, что еще до темноты Сулла возьмет под охрану все ворота. Наш лучший вариант — Капенские ворота, но будьте осторожны.

Сульпиций и остальные девять человек исчезли, бросившись бежать на Палатинский холм. Когда Гай Марий двинулся вдоль Велии по направлению к Форуму и своему дому, Луций Декумий задержал его.

— Гай Марий, мы с тобой отправимся к Капенским воротам немедленно, — заявил маленький человек из Субуры. — Марий-младший может быстренько сбегать домой и захватить немного денег. Если он обнаружит, что Капенские ворота уже охраняются, то найдет какой-нибудь другой выход, даже если придется перелезть через стену. Он сможет написать и письмо твоему кузену, а твоя жена поможет ему в этом.

— Юлия! — безутешно откликнулся Марий.

— Вы увидитесь снова, ты ведь знаешь это. Предсказание, не так ли? Седьмое консульство. Тебе надо вернуться. Юлия будет меньше беспокоиться, если узнает, что ты уже в пути. — И смотритель перекрестка обратился к Марию-младшему: — Твой отец и я будем ждать тебя среди могил, сразу же за воротами. Мы постараемся высмотреть тебя сами, но если нам это не удастся, разыщи нас в некрополе.

Пока Марий-младший мчался к дому, его отец и Луций Декумий взобрались на Палатинский холм. Оказавшись у Мугонских ворот, они пошли по узкой улочке, которая вела к старому дому собраний над улицей Триумфаторов, откуда ряд ступеней спускался вниз с Палатина. На протяжении всего пути они слышали шум — Сулла со своими войсками двигался вниз с Эсквилина. Но когда Марий и Декумий проскочили через огромные Капенские ворота, там не оказалось никаких солдат. Беглецы спустились по дороге еще немного дальше, прежде чем спрятаться за могилой, откуда хорошо просматривались ворота. Много людей прошло через Капену в течение следующих двух часов — они не хотели оставаться в Риме, захваченном римской армией.

Наконец они увидели Мария-младшего. Он вел осла, навьюченного большим грузом, а рядом шла женщина, плотно закутанная в темное покрывало.

— Юлия! — воскликнул Марий, забыв о том, что его могут заметить.

Она ускорила шаг, бросилась к мужу и тесно прижалась, закрыв глаза. Гай Марий обнял ее.

— О, Гай Марий, я была уверена, что потеряла тебя! — и Юлия подставила свое милое лицо его поцелуям.

Сколько лет они были женаты? Марий до сих пор обожал целовать ее. С Юлией он на миг позабыл свою печаль и беспокойство, которые так угнетали его.

— Я потеряю тебя! — повторяла она, пытаясь сдержать слезы.

— Мое отсутствие не будет слишком длительным, Юлия.

— Я не верю, что Луций Корнелий позволит тебе вернуться!

— Будь я на его месте, Юлия, то поступил бы точно так же.

— Ты никогда бы не повел армию на Рим!

— Не уверен. Если быть честным по отношению к нему, то провокация была очевидной. Не сделай он того, что сделал, — и ему конец. Конец мечтам, конец политической карьере. Но люди, подобные Луцию Корнелию и мне, не могут примириться с подобной участью. К его счастью, у него была своя армия и консульское звание, а у меня — ни того ни другого. Но если бы мы поменялись местами, думаю, что поступил бы точно так же. Это был блестящий бросок, ты знаешь. Во всей истории Рима найдутся только два человека, обладающих достаточным мужеством для такой выходки: Луций Корнелий и я. — Марий поцеловал ее снова, а затем разжал объятия. — Иди домой, Юлия, иди домой и дожидайся меня. Если Луций Корнелий отнимет наш дом, переходи к своей матери в Кумы. Марк Граний хранит большое количество моих денег, так что в случае нужды обращайся к нему. В Риме моими делами занимается Тит Помпоний. — Гай Марий слегка подтолкнул жену. — А теперь иди, Юлия, иди!

Она пошла, оглядываясь, но Марий отвернулся, чтобы заговорить с Луцием Декумием. Сердце Юлии было переполнено гордостью. Так и должно быть! Когда важные вещи приходится делать в спешке, человек не может позволить себе тратить время на долгие взгляды вслед жене. Шесть сильных слуг ждали ее вблизи Капенских ворот, чтобы сопровождать домой; Юлия еще раз обернулась и задумчиво зашагала прочь.

— Луций Декумий, ты должен нанять для нас лошадей. В последнее время я не слишком-то хорошо езжу верхом, но повозка будет более заметна, — произнес Марий и посмотрел на своего сына. — Ты принес сумку с золотом, которое я хранил на черный день?

— Да. И сумку с серебряными денариями. У меня есть письмо к Марку Гранию для тебя, Луций Декумий.

— Хорошо, — одобрил Марий. — Дай Луцию Декумию часть серебра.

Итак, Гай Марий бежал из Рима; он и его сын ехали верхом на взятых напрокат лошадях, ведя за собой на поводу осла.

— А почему не на лодке через реку, а затем в порт в Этрурии? — спросил Марий-младший.

— Нет, думаю, что этот путь избрал Публий Сульпиций. Я лучше направлюсь в Остию, это ближе, — ответил Марий.

Он чувствовал себя немного лучше. Ужасная колющая боль в онемевшей руке была теперь не так остра. Хотя что определенного можно сказать о боли? Может быть, она затаилась и ждет своего часа.

Еще не стемнело, когда отец с сыном доехали до окраины Остии и увидели впереди неясные очертания городских стен.

— На воротах нет стражи, отец, — сказал Марий-младший, чье зрение было лучше.

— Тогда проникнем внутрь, прежде чем дойдут приказы о расстановке постов, сын мой. Затем спустимся к пристани и посмотрим, как там дела.

Марий выбрал таверну, которая выглядела процветающей, и, когда сгустились сумерки, послал туда Мария-младшего, чтобы он позаботился о лошадях и осле. Сам же пошел нанимать корабль.

Очевидно, до Остии еще не дошли известия о падении Рима, хотя все говорили об историческом походе Суллы, — на постоялом дворе все сразу же узнали Мария, едва только он появился в дверях, но никто не вел себя так, словно он был беглецом, которого разыскивает закон.

— Я должен срочно отправиться в Сицилию, — объяснил Марий, оплачивая вино для всех. — Есть ли какой-нибудь хороший корабль, готовый к отплытию?

— Ты можешь нанять меня, — сказал человек, который выглядел как настоящий морской волк. — Публий Мурций к твоим услугам, Гай Марий.

— Если мы сможем отплыть этой ночью, Публий Мурций, то дело будет сделано.

— Я могу поднять якорь еще до полуночи.

— Превосходно!

— Но заплати мне вперед.

Марий-младший появился вскоре после того, как его отец заключил сделку. Гай Марий поднялся со своего места, улыбнулся всем находившимся в таверне, и произнес:

— Это мой сын!

Они с Марием-младшим вышли и направились к докам.

— Нам не следует отправляться вместе, — сказал ему Гай Марий, как только они остались наедине. — Я хочу, чтобы ты пробирался на Энарию самостоятельно. Для тебя слишком рискованно путешествовать со мной. Возьми осла и обеих лошадей и скачи в Таррацину.

— Отец, почему бы тебе не отправиться со мной? Таррацина намного безопасней.

— Я слишком дряхлый, чтобы скакать верхом в такую даль, сынок. Я отплываю отсюда на корабле и надеюсь, что ветра будут благоприятствовать мне. — Гай Марий поцеловал сына. — Возьми золото и оставь мне серебро.

— Поделим все пополам, отец, или я не возьму вообще ничего.

— Марий-младший, — вздохнул Гай Марий, — почему бы тебе не признаться мне, что ты убил консула Катона? Почему ты отрицаешь это?

Сын в изумлении взглянул на него:

— Но зачем ты спрашиваешь меня об этом в такой момент! Неужели это так важно?

— Для меня — да. Если Фортуна оставит меня, мы можем никогда больше не встретиться. Почему же ты лжешь мне?

Марий-младший печально улыбнулся, вспомнив в этот момент Юлию.

— Отец! Никто никогда не знает, что бы тебе хотелось услышать! Мы все пытаемся говорить то, что, по нашему мнению, тебе хотелось бы услышать. Это — расплата за то, что ты являешься Гаем Марием, великим человеком! Мне казалось разумным отрицать это, потому что именно это ты хотел услышать. В любом случае ты не хотел, чтобы я признался в убийстве, иначе тебе пришлось бы предъявить мне обвинение. Если я предполагал неправильно, прости меня. Трудно угадать, как угодить тебе, ведь ты всегда был более непроницаем, чем улитка во время дождя.

— Думаю, что ты вел себя как избалованный ребенок!

— Отец! — Марий-младший покачал головой, в его глазах блеснули слезы. — Сын Гая Мария не может быть избалованным ребенком. И хорошо, что я не был таким! Ты шагаешь по миру большими шагами, как Титан, а мы все суетимся у тебя под ногами, не понимая, чего же ты добиваешься, как лучше угодить тебе. Ни один из тех, кто окружает тебя, не равен тебе ни по уму, ни по компетентности. Никто не сравнится с тобой, включая меня, твоего сына.

— Тогда поцелуй меня еще раз и ступай. — На этот раз объятие было искренним. Марий никогда не думал, что сын так сильно его любит. — Кстати, ты был совершенно прав.

— Прав в чем?

— В том, что убил консула Катона.

Марий-младший неодобрительно покачал головой.

— Я знаю это! Мы встретимся на Энарии в декабрьские иды.

— Гай Марий! Гай Марий! — позвал раздраженный голос.

Марий вернулся к таверне.

— Если ты готов, мы можем отправиться на мой корабль сейчас же, — произнес Публий Мурций все таким же раздраженным голосом.

Марий вздохнул. Инстинкт недаром подсказывал, что это путешествие может оказаться гибельным. Публий Мурций был никчемным человеком, снулой рыбой, а не отважным пиратом.

На корабль, однако, вполне можно было положиться — он обладал хорошими мореходными качествами. Хотя какую роль это сыграет в открытом море между Сицилией и Африкой, если случится самое худшее и их пронесет дальше Сицилии, Гай Марий, разумеется, не знал. Главной помехой кораблю был, вне всякого сомнения, его капитан, Мурций, который только жаловался и выражал недовольство. Однако путешественники благополучно миновали илистые отмели и наносные песчаные бары этой неудобной гавани еще до полуночи, подставили паруса сильному северо-восточному ветру и поплыли вдоль побережья. Скрипя и переваливаясь — Марций не позаботился о том, чтобы обеспечить балласт, — корабль медленно двигался в двух милях от берега. Команда тем не менее была довольна: не возникало необходимости держать людей на веслах, кроме двух рулевых.

На рассвете сменился ветер, корабль изменил направление на сто восемьдесят градусов и поплыл в северо-западном направлении.

— С чего бы это? — брюзжа, спросил Мурций своего пассажира. — Нас гонит назад в Остию!

— Золото ответит тебе, Публий Мурций, что ни в какую Остию нас не гонит. А еще больше золота скажет, что ты направляешься на Энарию.

Мурций удивленно взглянул на Гая Мария, но соблазн получить золото был слишком велик, чтобы сопротивляться, так что матросы, внезапно исполнившись той же грустью, что и их хозяин, взялись за весла, как только большой четырехугольный парус был зарифлен.

Секст Луцилий — тот, что приходился кузеном Помпею Страбону, — надеялся стать народным трибуном в текущем году. Консервативный настолько, насколько того требовала семейная традиция, он с оптимизмом смотрел в будущее, намереваясь препятствовать всем и каждому из тех радикальных мужланов, которые также надеялись быть избранными на этот пост. Но когда Сулла явился в Рим с армией, Секст Луцилий оказался одним из тех людей, что были весьма удивлены таким внезапным вмешательством в их планы. Он отнюдь не возражал против действий Суллы. Напротив, по его мнению, Сульпиций и Марий вполне заслужили того, чтобы их удавили или — еще лучше — сбросили с Тарпейской скалы. Какое бы это было зрелище — наблюдать, как массивное тело Гая Мария, колыхаясь, летит вниз с остроконечной скалы! Каждый в Риме любил или ненавидел старого мерзавца, и Секст Луцилий как раз относился к тем, кто его ненавидел. Если бы Секста Луцилия спросили о причинах такой ненависти, он бы ответил, что без Мария не было бы и Сатурнина, а сейчас — и Сульпиция.

Разумеется, он разыскал очень занятого Суллу и заверил его в своей горячей поддержке, предлагая ему свои услуги в качестве народного трибуна в текущем году. Но затем, когда Сулла превратил плебейское собрание в пустое место, надежды Луцилия потерпели крах. Беглецы были осуждены, и это позволило ему воспрять духом, но ненадолго — до тех пор, пока ему не удалось обнаружить, что схватить намерены одного только Сульпиция. На бегство остальных решено смотреть сквозь пальцы. В том числе и на бегство Гая Мария — а ведь Гай Марий куда худший негодяй, чем Сульпиций! Луцилий пожаловался на это великому понтифику Сцеволе, но встретил весьма холодный прием.

— Постарайся не быть таким тупым, Секст Луцилий, — сказал ему великий понтифик. — Необходимо было удалить Гая Мария из Рима, это правда. Но как ты мог вообразить, что Луций Корнелий хочет его смерти, да еще от своей руки? В Риме осуждают действия Суллы против Рима. Осуждают, но терпят. А как ты думаешь, каково будет отношение римского большинства к Сулле, если он убьет Гая Мария? И неважно, что это будет сделано согласно приговору. Смертный приговор был вынесен потому, что у Луция Корнелия не было иного выбора. Ему пришлось сделать так, чтобы беглецов осудили за измену в центуриях, а такое осуждение автоматически влечет за собой смертный приговор. Все, чего добивается Луций Корнелий, — это Рим без Гая Мария! Гай Марий — это непременный атрибут Рима. Кто же в здравом уме согласится лишить отечество этого непременного атрибута? А теперь ступай. Секст Луцилий, и больше не досаждай консулу такими глупостями!

Секст Луцилий ушел. Он больше не пытался увидеть Суллу. Он понял Сцеволу: никто в положении Суллы не захотел бы отвечать за казнь Гая Мария. Но факт оставался фактом: Гай Марий осужден за измену и находился на свободе. Он будет скрываться до тех пор, пока его не выследят и не убьют. Марию явно предстояло остаться безнаказанным! Он опять сумел выйти сухим из воды! И если старик не сунется в Рим или в любой другой большой римский город, то сможет вытворять все, что ему вздумается. Ведь никто не решится предать казни «непременный атрибут»!

«Ну хорошо же, — думал Секст Луцилий, — ты со мной еще не рассчитался, Гай Марий! Я буду счастлив войти в историю как человек, который пресек твою нечестивую карьеру».

С этой мыслью Секст Луцилий нанял полсотни бывших конников, причем задешево — немаловажная деталь в те времена, когда каждый столь остро нуждался в деньгах, — и отправил их выслеживать Гая Мария. Отыскав его, они прикончат ненавистного старца на месте — по закону, за измену.

Тем временем собралось плебейское собрание и избрало народных трибунов. Секст Луцилий выставил свою кандидатуру и был избран — плебсу всегда нравилось иметь одного-двух крайне консервативных трибунов. И вот отсюда-то и полетели искры.

Поощренный своим избранием, но политически бессильный, Секст Луцилий вызвал главаря своих наемников, с которым имел короткую беседу.

— Я один из немногих людей в этом городе, кто не испытывает особых денежных затруднений, — заговорил Секст Луцилий, — а потому добавлю еще тысячу денариев, если ты принесешь мне голову Гая Мария. Только его голову!

Наемник, который за тысячу денариев охотно бы обезглавил всю свою семью, проявил неподдельную готовность:

— Разумеется, я сделаю все от меня зависящее, Секст Луций. Я знаю, что старика нет к северу от Тибра, а потому начну искать его на юге.

Через шестнадцать дней после того, как корабль, ведомый Публием Мурцием, покинул Остию, он вошел в порт Цирцеи, находящийся менее чем в пятидесяти милях вдоль побережья ниже Остии. Матросы были измотаны, запасы воды исчерпаны.

— Прости, Гай Марий, но это необходимо было сделать, — заявил Публий Мурций, — мы не можем продолжать идти на юго-запад.

Гай Марий, не протестуя, кивнул:

— Необходимо так необходимо. Я остаюсь на борту.

Его ответ показался слишком необычным Публию Мурцию, и он поскреб в затылке. И только на берегу он понял все. Все Цирцеи только и говорили, что о событиях в Риме и об осуждении Гая Мария за измену; если вне Рима такое имя, как Сульпиций, вряд ли было известно, то Гая Мария знали повсюду. Капитан быстро вернулся на свой корабль.

С видом гнусным и вместе с тем решительным Мурций предстал перед своим пассажиром.

— Извини, Гай Марий, но я человек почтенный, судовладелец, и мое дело придерживаться установленного порядка и перевозить грузы. Никогда в своей жизни я не занимался контрабандой и не хочу начинать этим заниматься сейчас. Я всегда платил портовые налоги и акцизные сборы — и нет никого ни в Остии, ни в Путеолах, кто мог бы это опровергнуть. И то, что я никак не могу тебе помочь, кажется мне знаком богов. Да, это боги наслали на нас неудачный ветер. Бери свои вещи, и я помогу тебе перенести их в шлюпку. Ты сможешь найти другой корабль. Я ни слова не скажу о твоем пребывании на борту, но рано или поздно мои матросы проговорятся. Если ты отправишься немедленно и не будешь пытаться нанять другой корабль прямо здесь, с тобой все будет в порядке. Ступай в Таррацину или Кайету.

— Я благодарен тебе за то, что ты не выдал меня, — любезно ответил Марий. — Сколько я тебе должен за то, что ты доставил меня сюда?

Но Мурций отказался от дополнительного вознаграждения:

— Того, что ты мне дал в Остии, вполне достаточно. А теперь, пожалуйста, уходи!

Протиснувшись между Мурцием и двумя рабами, сидевшими у левого борта, Марий перелез через борт корабля и спустился в шлюпку. Он выглядел сейчас очень старым и разбитым. Марий не взял с собой раба или слуги, его хромота стала сильнее. А Мурций вдруг ощутил гордость. Да, он гордился, что целых шестнадцать дней сам Гай Марий был его пассажиром. И вот этот никчемный, вечно жалующийся человечек понял, что не может он просто так взять и высадить Мария. Поэтому он взял двух своих рабов и вместе с ними доставил шлюпку на берег к югу от Цирцей. Там он прождал несколько часов, пока один из его рабов не вернулся с нанятой лошадью и провизией.

— Мне очень жаль, — страдальчески повторил Публий Мурций после того, как он и два его раба подсадили тучного Гая Мария в седло, — я хотел бы помогать тебе и дальше, Гай Марий, но не смею. — Он заколебался, а потом вдруг выпалил: — Ты осужден за великую измену, пойми сам. Когда тебя поймают, то должны будут убить на месте.

— Великая измена? — Марий задохнулся от гнева. — Perduellio?

— Ты и все твои друзья — вы были осуждены центуриатными комициями.

— Центурии! — Марий изумленно покачал головой.

— Лучше поспеши, — сказал Мурций. — Удачи тебе!

— Пожелай лучше удачи себе — теперь, когда ты избавился от причины своих несчастий, — отозвался Марий.

Он пришпорил лошадь и рысью поскакал к роще.

«Я правильно сделал, покинув Рим, — думал Марий. — Надо же, центурии! Сулла решил добиваться моей смерти. А ведь сколько раз за последние двенадцать дней я называл себя дураком за то, что оставил Рим! Сульпиций был прав, и сейчас я убедился в этом. Теперь уже слишком поздно, чтобы поворачивать назад, и я должен постоянно твердить себе это. Оказывается, я всегда был прав! Я даже не предполагал, что нас осудят центурии! Я достаточно хорошо знал Суллу и считал, что он прикончит нас тайно. Однако не думаю, что он такой дурак, чтобы попытаться проделать подобный номер со мной! Но что же такого знает он, и чего не знаю я?»

Как только Марий заприметил жилье, он слез с лошади и пошел пешком. Езда верхом подвергала его слишком суровому испытанию, но лошадь была необходима, чтобы нести его небольшой запас золота. Как далеко он от Минтурн? Тридцать пять миль, если держаться Аппиевой дороги. Болотная деревушка была полна москитов, но зато находилась в уединенном месте. Зная, что молодой Марий отправился туда, старый полководец решил, что Таррацина подождет. Минтурны лучше — это большой, безмятежный, процветающий город, почти не тронутый италийской войной.

Путешествие заняло у него четыре дня, во время которых Марий голодал, поскольку потерял свою сумку с провизией. Один раз его угостила бобовой кашей одиноко живущая старуха, да несколькими кусками хлеба и черствого сыра поделился с путником бродяга-самнит. Ни старухе, ни самниту не пришлось жалеть о своем милосердии, поскольку Марий вознаградил их золотом.

Когда он с большим трудом добрался до окраины леса, откуда уже видны были стены Минтурн, то левая сторона его тела налилась свинцовой тяжестью. И эту тяжесть он был вынужден повсюду таскать с собой. Однако Гай Марий не позволил себе мешкать и, пробираясь среди редких деревьев, увидел пятьдесят всадников, скачущих по Аппиевой дороге. Спрятавшись за несколькими соснами, он наблюдал за тем, как они проехали через ворота в город. К счастью, порт Минтурны располагался с внешней стороны фортификаций, так что Марий мог миновать стены и достичь пристаней незамеченным.

Настало время освободиться от лошади; он отвязал сумку с золотом, резко хлопнул животное по крупу и со вздохом посмотрел, как резво она побежала прочь. Затем Марий вошел в небольшую таверну, которую приметил поблизости.

— Я Гай Марий. Я осужден на смерть за великую измену. Я ужасно устал и хочу вина, — громко и резко проговорил Марий.

В таверне было не более семи человек. Все с удивлением повернулись к вошедшему. Затем стулья и столы заскрипели — и Мария окружили люди, которые хотели прикоснуться к нему как к символу будущей удачи.

— Садись, садись, — сказал оказавшийся там пропретор. Он лучезарно улыбался. — Ты действительно Гай Марий?

— Похож ли я сейчас на полководца? Да, у меня действует только половина лица, и я старше, чем Кронос, но не говори мне, что ты не признаешь Гая Мария, — вот он, перед тобой!

— Я признаю Гая Мария, когда вижу его перед собой, — сказал один из сидящих. — Да, ты действительно Гай Марий. Я был там, на Римском Форуме, когда ты высказывался за центуриона Тита Тициния.

— Вина. Дайте вина, — прохрипел Гай Марий.

Ему налили и, когда он осушил кубок одним глотком, налили еще. Затем появилась еда, и пока старый полководец насыщался, окружающие потчевали его рассказом о вторжении Суллы в Рим и о его собственном бегстве. О том, что скрывалось за термином perduellio, можно было и не рассказывать: любой римлянин, латинянин или италик на полуострове, знал, что такое «великая измена». Эти люди были вправе немедленно доставить Гая Мария в городской магистрат для казни — или же казнить его сами. Но вместо этого они внимательно выслушали рассказ Мария, помогли уставшему старику подняться по расшатанной лестнице наверх и лечь в постель. Он тут же свалился и проспал десять часов подряд.

Когда Гай Марий проснулся, то обнаружил, что кто-то выстирал его тунику и его плащ, вымыл башмаки внутри и снаружи. Впервые с того момента, как он покинул корабль Мурция, Марий почувствовал себя лучше; кое-как он спустился вниз по лестнице и увидел, что таверна полна народа.

— Они все здесь, чтобы видеть тебя, Гай Марий, — сказал пропретор, выходя вперед и пожимая его руку. — Это такая честь для нас!

— Я осужден, мой добрый хозяин, и, должно быть, полсотни отрядов ищут меня по всей стране. Я видел, как один из таких отрядов прибыл в ваш город вчера.

— Да, они сейчас на форуме с дуумвирами, Гай Марий. Сначала они, как и ты, спали, а теперь раскомандовались. Половина Минтурн знает, что ты здесь, но можешь не беспокоиться. Мы не выдадим тебя, и мы не скажем дуумвирам. Им лучше ничего не знать, иначе они, вероятно, решат, что тебя следует казнить, пусть даже это им не слишком по душе.

— Благодарю тебя, — тепло отозвался Марий. Протягивая руку, к Марию подошел небольшой пухлый человечек.

— Я — Авл Бела, торговец из Минтурн. У меня есть несколько кораблей. Скажи мне, что тебе необходимо, Гай Марий, и ты это получишь.

— Мне необходим корабль, готовый вывезти меня из Италии туда, где я мог бы найти убежище, — сказал Марий.

— Мне это нетрудно сделать, — отозвался Бела. — У меня как раз найдется такая матрона. Она сидит на своих якорных цепях в заливе. Как только ты поешь, я представлю тебя ей.

— А ты уверен в том, что делаешь, Авл Бела? Пока гоняются только за моей жизнью. Но если ты поможешь мне, то рискуешь поплатиться собственной.

— Я готов рискнуть, — спокойно ответил Бела.

Час спустя Марий был доставлен на добротный корабль, обычно перевозивший зерно. Он был более пригоден для борьбы с враждебными ветрами и плаваний в штормовом море, чем небольшая каботажная скорлупка Публия Мурция.

— Толстушку отремонтировали после того, как она выгрузила все африканское зерно в Путеолах. Я намереваюсь вернуть ее в Африку, как только подуют попутные ветры, — заявил Бела, помогая своему гостю подняться на борт по деревянной лестнице, находившейся на корме. — Ее нутро полно фалернского вина для африканского рынка, она имеет хороший балласт и большие запасы провизии. Я всегда держу свои корабли наготове, поскольку никто не знает, какая будет погода, и какие задуют ветра. — Он говорил все это, любовно улыбаясь Гаю Марию.

— Я не знаю, чем, кроме хорошей платы, отблагодарить тебя.

— Это честь для меня, Гай Марий. Не лишай же меня награды, пытаясь заплатить деньгами, умоляю тебя. Я смогу потом до конца жизни рассказывать, как я, простой торговец из Минтурн, помог великому Гаю Марию скрываться от преследователей.

— А я всегда буду благодарен тебе за это, Авл Бела.

Бела спрыгнул в шлюпку, помахал на прощание и стал грести к берегу. Как только он высадился на ближайшую пристань, пятьдесят преследователей Гая Мария проскакали вдоль доков. Они не видели, как шлюпка отчаливала от корабля, и потому не обратили никакого внимания на Белу. Его «матрона» в этот момент как раз выбирала якорь. Наемники Секста Луцилия уставились на человека, склонившегося над бортом, — они сразу узнали незабываемое лицо Гая Мария.

Их командир, пришпорив лошадь, подскакал к самой воде, сложил рупором ладони и закричал:

— Гай Марий, ты арестован! Капитан, ты укрываешь беглеца от римского правосудия! Именем Сената и народа Рима я приказываю тебе лечь на другой галс и доставить Гая Мария ко мне!

На корабле этот окрик был встречен фырканьем. Капитан спокойно продолжал готовиться к отплытию, но Марий, оглянувшись и увидев, как славного Белу схватили солдаты, судорожно сглотнул.

— Остановись, капитан! — вскричал он. — Твоего судовладельца арестовали люди, которым нужен я. Мне необходимо вернуться!

— В этом нет никакой надобности, Гай Марий, — ответил капитан. — Авл Бела сможет позаботиться о себе сам. Он передал мне тебя под мою опеку и поручил увезти отсюда. Я должен выполнить его поручение.

— Ты сделаешь так, как я сказал, капитан! Клади на другой галс!

— Если я так поступлю, Гай Марий, мне уже никогда не командовать другим кораблем. Авл Бела выпустит из меня кишки и сделает из них канаты.

— Поверни назад, капитан, и спусти меня в лодку. Я настаиваю на этом! Если ты не вернешь меня на пристань, тогда доставь на шлюпке к берегу в любом месте, где у меня есть шанс не попасть им в руки. — Марий смотрел сурово и гневно. — Сделай так, капитан, я настаиваю!

Скрепя сердце, капитан подчинился. Когда Марий настаивал, в его облике появлялось нечто такое, что заставляло людей вспоминать: перед ними полководец, которому обязаны повиноваться.

— Тогда я высажу тебя на берег среди болот, — опечаленно сказал капитан. — Я хорошо знаю этот район. Там есть безопасная тропа; она приведет тебя обратно в Минтурны, где, как я полагаю, ты скроешься, пока не уйдут солдаты. Тогда я возьму тебя обратно на борт.

Опять — через борт, но на этот раз в другую шлюпку. Отплыв подальше от корабля, Марий попытался остаться незамеченным для своих преследователей, которые все еще стояли у кромки воды и требовали его возвращения.

К несчастью для Мария, командир наемников отличался дальнозоркостью, и как только шлюпка попала в поле его зрения, он тут же различил Гая Мария среди шести гребцов, склонившихся над веслами.

— Быстрее! — закричал он. — На лошадей, ребята! Оставьте этого болвана, он нам не нужен. Мы последуем по берегу вон за той лодкой.

Сделать это оказалось совсем нетрудно, поскольку хорошо накатанная дорога огибала бухту через солончаки, которые тянулись вдоль устья реки Лирис. Всадники опережали лодку и потеряли ее из виду только тогда, когда она исчезла в камышовых зарослях, шелестевших в илистых низинах Лириса.

— Не убивайте этого старого негодяя, мы поймаем его!

Наемники Секста Луцилия действительно поймали его — два часа спустя и как раз вовремя. Марий, измученный и ослабевший, потерял одежду и по пояс увяз в липкой, черной грязи. Вытащить его оттуда было не так-то просто, и лишь постепенно, общими усилиями, удалось преодолеть сопротивление засосавшей Мария грязи, которая неохотно выпустила свою жертву. Один из наемников снял свой плащ и пошел было к Марию, чтобы предложить завернуться в него, но командир не позволил:

— Оставь. Пусть старый калека идет голый. Минтурны должны увидеть, что из себя представляет прекраснейший из людей, великий Гай Марий! Целый город знал, что он был здесь. Пусть помучаются за то, что предоставили ему убежище.

И старый калека шагал обнаженным в окружении своих преследователей, спотыкаясь, хромая и падая всю дорогу до Минтурн.

Когда они приблизились к городу и вдоль дороги показались дома, командир стал громко призывать каждого выйти и посмотреть на пойманного беглеца Гая Мария, который вскоре лишится своей головы на минтурнском форуме.

— Приходите каждый, приходите все, — громко взывал он.

В полдень солдаты подъехали к форуму, сопровождаемые местными жителями. Они были слишком потрясены поимкой великого Гая Мария, чтобы протестовать. Тем более что все знали: его осудили за великую измену. И все же, очень медленно и постепенно, где-то в их подсознании закипал гнев — ведь наверняка Гай Марий не совершал этой великой измены!

Два главных магистрата поджидали процессию, стоя у лестницы, ведущей в зал собраний; они были окружены городскими жителями, которые настойчиво призывали своих дуумвиров дать понять этим надменным римлянам, что Минтурны вовсе не в их власти и что, если потребуется, Минтурны смогут дать отпор.

— Мы поймали Гая Мария в тот момент, когда он готовился отплыть на минтурнском корабле, — угрожающе заявил командир наемников. — Минтурны знали, что он был здесь, и Минтурны помогли ему.

— Город не может нести ответственность за действия отдельных его жителей, — твердо ответил главный городской магистрат. — Забирайте вашего пленника и уезжайте. Вы добились своего — довольно с вас!

— О, мне не нужен он целиком! — злобно ухмыльнулся командир наемников. — Мне нужна только его голова. А вы получите все остальное. Здесь имеется прекрасная каменная скамья. Мы только наклоним его пониже — и мгновенно отделим голову.

От великого удивления в толпе пораскрывали рты, потом зарычали. Оба магистрата выглядели опечаленными, а их помощники — обеспокоенными.

— На каком основании ты хочешь казнить на форуме Минтурн человека, который шестикратно был консулом в Риме, героя многих войн? — осведомился старший дуумвир. Он надменно оглядел начальника и его солдат с ног до головы, чтобы хоть немного дать им почувствовать то, что испытал он сам, когда они нагло вторглись к нему рано утром. — Вы не похожи на римскую кавалерию. Откуда я знаю, что вы те, за кого себя выдаете?

— Мы были наняты специально, — ответил командир, понижая тон, поскольку увидел лица горожан и то, как стражники магистрата передвинули ножны, чтобы легче было доставать мечи.

— Наняты кем? Сенатом и народом Рима? — спросил дуумвир, подражая адвокатскому тону.

— Совершенно верно.

— Я не верю вам. Представьте доказательства.

— Этот человек осужден за perduellio! Ты знаешь, что это означает, дуумвир. Его можно лишить жизни в любом римском или латинском поселении. У меня не было приказа привести его в Рим живым. Мне было приказано доставить только его голову.

— Тогда, — спокойно сказал старший магистрат, — тебе придется сразиться со всеми Минтурнами, чтобы получить его голову. Мы не грубые варвары. Стоящий здесь римский гражданин Гай Марий не будет обезглавлен, как раб или чужеземец.

— Строго говоря, он не является римским гражданином, — зло ответил командир. — Но я привезу тебе из Рима все доказательства, которых ты требуешь, дуумвир! Я обернусь в три дня, и лучше, чтобы Гай Марий был к тому времени уже мертв, иначе весь город ответит перед Сенатом и народом Рима. И через три дня я отсеку голову у мертвого тела Гая Мария.

Все это время Марий стоял, пошатываясь, в толпе солдат, похожий на призрак, и многие не могли смотреть на него без слез.

Обозленный промедлением, один из солдат достал меч и замахнулся, чтобы пронзить Мария. В этот миг толпа стремительно бросилась между лошадьми и отбила пленника. Все были готовы драться, особенно помощники магистратов.

— Минтурны заплатят за это, — проворчал командир наемников.

— Минтурны казнят пленника согласно его dignitas u auctoritas, — ответил старший магистрат, — а теперь уезжайте!

— Подожди! — зарычал охрипшим голосом Гай Марий, который выступил вперед в окружении толпы минтурнийцев. — Ты можешь дурачить этих славных сельских жителей, но тебе не одурачить меня! У Рима нет кавалерии, чтобы вылавливать осужденных людей, и ни Сенат, ни народ Рима не нанимали тебя. Это могло сделать только частное лицо. Кто тебя нанял?

В голосе Мария было столько властности, что язык командира наемников развязался прежде, чем он вспомнил об осторожности.

— Секст Луцилий, — проговорил он.

— Благодарю! — сказал Марий. — Я запомню.

— Я плюю на тебя, старый дурак, — презрительно отозвался командир наемников и дернул за поводья. — Ты дал мне слово, магистрат! Надеюсь, что к моему возвращению Гай Марий будет трупом, а его голова — готова для отсечения!

Через минуту солдаты скрылись, а дуумвир кивнул своим стражникам:

— Отведите Гая Мария и заприте на замок.

Помощники магистрата вывели Гая Мария из толпы и вежливо повели в единственную тюремную камеру, находившуюся за подиумом храма Юпитера. Обычно там запирали буйных пьяниц на ночь или тех, кто сходил с ума. Помещения, более подходящего для тюрьмы, в этом городке еще не было построено.

После того как Мария увели, толпа разбилась на группы. Повсюду что-то горячо обсуждали и не расходились дальше таверн, расположенных по периметру площади. Здесь был и Авл Бела, который стал свидетелем всего происшедшего, а теперь переходил от одной группы людей к другой и что-то настойчиво говорил.

Минтурнам принадлежало несколько государственных рабов, и среди них имелся исключительно полезный парень, которого город купил у заезжего торговца два года назад и никогда не жалел о заплаченной за него порядочной сумме в пять тысяч денариев. Тогда ему было восемнадцать, теперь исполнилось двадцать. Это был огромный германец из племени кимбров по имени Бургунд. Ростом он был на целую голову выше самого высокого из жителей Минтурн. Бургунд обладал могучими мускулами и поразительной силой, которая полностью искупала отсутствие каких-либо проблесков интеллекта. Впрочем, как раз в этом не было ничего удивительного: он попал в плен после битвы при Верцеллах — тогда ему было шесть лет — и с тех пор вел скудную жизнь порабощенного варвара. Не для него были привилегии и заработки просвещенного грека, который порою сам продавался в рабство, ибо это только служило ему на пользу и приносило истинное процветание. Бургунд получал жалкие гроши и жил в полуразрушенной хижине на окраине города. Вероятно, он решил, что однажды его посетила божественная Нерфус, когда одна женщина разыскала его там, любопытствуя узнать, какой любовник получится из гигантского варвара. Бургунду никогда не приходило в голову бежать. Он даже не считал себя несчастным. Напротив, он наслаждался двумя годами жизни, проведенными в Минтурнах, где впервые почувствовал свою значимость и узнал себе цену. Временами ему давали понять, что ему будет позволено жениться и иметь детей. И если он будет продолжать хорошо работать, его дети будут считаться свободными.

Другие общественные рабы использовались для уборки, чистки, мытья и украшения зданий и общественных сооружений, но Бургунд, единственный из всех, выполнял работу поистине требующую сверхчеловеческих усилий. Именно Бургунд прочищал дренажные канавы и канализационные трубы, засоренные наводнением; именно Бургунд переносил трупы лошадей, ослов и других крупных животных, когда они погибали в общественном месте; именно Бургунд ломал деревья, считавшиеся опасными; именно Бургунд ловил бешеную собаку и копал канавы одной рукой. Как и все гиганты, германец был мягким и покорным человеком, сознающим собственную силу и не испытывающим необходимости пробовать ее на ком-либо. Он понимал, что если вздумает, играючи, ткнуть кого-нибудь пальцем, то этот бедняга умрет на месте. Он приобрел особую сноровку, управляясь с пьяными моряками или агрессивными людьми, которые лезли в драку, стремясь победить его, — и заработал несколько шрамов благодаря своей снисходительности. Вместе с этими шрамами Бургунд получил благожелательное отношение горожан.

Казнить Гая Мария! Эта задача представлялась магистратам крайне неблаговидной. Однако они были полны решимости выполнить свой долг, как подобает римлянам. И в конце концов магистраты послали за Бургундом, мастером на все руки.

Бургунд, не зная ничего о событиях, происшедших в этот день в Минтурнах, складывал в кучу огромные камни у стен, тянувшихся вдоль Аппиевой дороги. Он собирался чинить отдельные участки. Оторванный от своего дела рабом-посланцем, Бургунд отправился к форуму, неторопливо переставляя длинные ноги. Он делал такие огромные шаги, что другой государственный раб бежал вприпрыжку, пытаясь не отстать от него.

Главный магистрат поджидал его, стоя на узкой улице возле форума. Эта улица вела в зал собраний и храм Юпитера. Если дело, которое необходимо завершить, может спровоцировать восстание, то его нужно сделать немедленно, пока не узнала толпа на форуме.

— Бургунд, ты — тот человек, который мне нужен! — воскликнул дуумвир. — В тюремной камере за нашим капитолием есть узник. — Он отвернулся и остальное уже бросил через плечо, небрежным и беззаботным тоном: — Ты задушишь его. Это изменник, приговоренный к смерти.

Германец все еще стоял неподвижно, затем поднял руки и посмотрел на них, словно удивляясь их величине. Никогда прежде его не вызывали, чтобы убить человека. И убить его такими огромными руками! Для него это было легче, чем любому другому свернуть шею цыпленку. Разумеется, он сделает то, что ему приказано, и сделает, не говоря ни слова; но внезапно чувство спокойного благополучия, которым он наслаждался в Минтурнах, улетучилось. Он станет городским палачом. Ему и прежде доводилось выполнять самую тяжелую и грязную работу. А теперь ему будут поручать еще и это! Обычно спокойные голубые глаза наполнились ужасом. Бургунд направился к задней стороне капитолия, где стоял храм Юпитера. Там помещен тот узник, которого ему приказано задушить. По-видимому, это очень важный узник, но кто он?

Бургунд глубоко вздохнул и тяжелой походкой приблизился к храмовому подиуму, где находилась дверь в небольшой лабиринт. Чтобы войти, ему пришлось не только наклонить голову, но и согнуться почти вдвое. Германец оказался в узком каменном помещении. Несколько дверей вели в разные стороны. В дальнем конце этого помещения размещалась железная решетка, закрывавшая узкую щель, через которую проникал свет. В этом мрачном месте хранились городские архивы и городская казна. За другой дверью содержались те мужчины и женщины, которых дуумвират приказывал задерживать до тех пор, пока кто-нибудь не брал на себя хлопоты по их освобождению. Как правило, эта камера пустовала.

Дубовая дверь толщиной в три пальца была еще ниже, чем входная. Бургунд вывернул запирающий ее болт, согнулся и протиснулся в камеру. Свет проникал сюда через зарешеченное отверстие, которое находилось выше, чем нижняя стена основания храма, а потому шум с форума сюда почти не доносился. Здесь было так темно, что поначалу Бургунд ничего не видел, пока его глаза не привыкли к полумраку.

Напрягая зрение, он наконец различил какой-то серо-черный ком, имевший грубые человеческие очертания. Кем бы он ни был, этот осужденный преступник, но он поднялся на ноги и предстал перед своим палачом.

— Чего ты хочешь? — громко спросил узник, и в его голосе послышались повелительные нотки.

— Мне было приказано задушить тебя, — просто ответил Бургунд.

— Ты германец! — резко воскликнул заключенный. — Какого племени? Давай же, отвечай мне, ты, простофиля!

Последние слова были произнесены еще более резко, но не это заставило Бургунда заколебаться с ответом, а взор свирепых и пламенных глаз, направленный прямо на него.

— Я из племени кимбров, господин.

Обнаженный большой человек с ужасными глазами казался еще больше от переполнявших его чувств.

— Что? Рабу — одному из тех, кого я завоевал в придачу ко всем остальным, — поручают убить Гая Мария?!

Бургунд вздрогнул и захныкал, закрыв руками голову и съежившись.

— Убирайся! — продолжал греметь Гай Марий. — Я не встречу свою смерть в убогой темнице от руки германца!

Завывая, Бургунд постыдно бежал прочь, оставив все двери приоткрытыми.

— Нет, нет! — завопил он, вырвавшись на открытое пространство форума и обращаясь к тем, кто находился на площади. — Я не могу убить Гая Мария! Я не могу убить Гая Мария! Я не могу убить Гая Мария! — и слезы ручьями потекли по его лицу.

Авл Бела большими шагами пересек форум и ласково взял за руки рыдающего гиганта.

— Все правильно, Бургунд, тебя не должны были просить об этом. А теперь прекрати плакать, ты хороший парень! Довольно!

— Я не могу убить Гая Мария! — повторил Бургунд, вытирая свой мокрый нос о плечо, поскольку Бела все еще держал его за руки. — И я не могу позволить, чтобы кто-либо другой убил Гая Мария!

— Никто не убьет Гая Мария, — заверил его Бела, — это недоразумение. А теперь успокойся и выслушай новое поручение. Отправляйся к Марку Фурию, возьми у него вина, одежду и доставь все это Гаю Марию. А затем отправляйся вместе с ним ко мне домой и оставайся там до моего прихода.

Успокоенный, как ребенок, гигант преданно взглянул на Авла Белу и помчался выполнять поручение.

Бела повернулся лицом к толпе, на минуту задержав взгляд на дуумвирах, спешивших из зала собраний, а затем гневно заговорил:

— Ну, граждане Минтурн, вы, кажется, собирались позволить вашему любимому городу взять на себя омерзительное убийство Гая Мария?

— Авл Бела, мы должны сделать это! — задыхаясь от быстрой ходьбы, крикнул старший магистрат. — Ведь это великая измена!

— Меня не волнует, какое это преступление, — отрезал Авл Бела. — Минтурны не могут казнить Гая Мария!

Толпа криками одобрения выразила искреннюю поддержку его речам, так что магистрату пришлось созвать собрание и обсудить этот вопрос там. Результатом стало далеко идущее решение. Гай Марий объявлялся свободным. Минтурны не могли взять на себя ответственность за смерть человека, который шесть раз был консулом в Риме и спас Италию от германцев.

— Итак, — немного позднее удовлетворенно сказал Авл Бела Гаю Марию, — я чрезвычайно рад сообщить тебе, что желаю твоего скорейшего возвращения на мой корабль с наилучшими пожеланиями от всех Минтурн, включая и наш глупый магистрат. И на этот раз обещаю тебе, что корабль немедленно отплывет и уже больше не станет высаживать тебя на берег.

Искупавшись и наевшись, Марий почувствовал себя значительно лучше.

— Я видел много доброты с тех пор, как покинул Рим, Авл Бела, но доброта Минтурн потрясла меня. Никогда не забуду это место. — Он повернулся, чтобы ответить болтавшемуся рядом Бургунду своей самой благодарной улыбкой, которая только могла появиться на его лице. — Я не забуду и того, что меня пощадил германец. Благодарю тебя.

— Ты оказываешь моему дому большую честь, находясь здесь. Гай Марий, — молвил Бела, вставая. — Но я вздохну спокойно только тогда, когда увижу твой корабль выходящим из гавани. Позволь мне сопровождать тебя на пристань. Ты сможешь выспаться на борту.

Когда они вышли на улицу, большинство жителей Минтурн уже поджидало их там, чтобы сопроводить до гавани; Гая Мария встретил поток приветствий и пожеланий, которые он принял с царственным достоинством. Затем все направились на берег с таким чувством облегчения и воодушевления, какого не испытывали годами.

На пристани Гай Марий обнял Авла Бела.

— Твои деньги все еще на борту, — напомнил тот, утирая слезы, — я отправил на корабль лучшую одежду для тебя и вино — получше сортом, чем тот, что обычно пьет мой капитан! Я также посылаю с тобой раба Бургунда, поскольку у тебя нет слуг. Город опасается за него — ведь когда вернутся солдаты, какой-нибудь местный дурак может проговориться. А он вовсе не заслуживает смерти, и я выкупил его для тебя.

— Я с удовольствием принимаю Бургунда, Авл Бела, но не потому, что беспокоюсь о тех солдатах. Я знаю, кто нанял их: это человек, у которого нет ни капли авторитета и который пытается создать себе репутацию. Сначала я подозревал Луция Корнелия Суллу, но тогда это было бы намного серьезнее. Однако если бы у консула были войска, которые он мог отправить на поиски, они бы еще не успели достигнуть Минтурн. Нет, этих молодчиков послало жаждущее прославиться частное лицо. Ну, держись, Секст Луцилий!

— Мой корабль в твоем распоряжении до тех пор, пока ты не сможешь снова вернуться домой, — улыбнулся Бела, — капитан об этом знает. К счастью, его груз — фалернское вино, и оно будет только улучшаться все время, пока ты не сможешь выгрузить его. Мы желаем тебе всего наилучшего.

— И я желаю тебе того же, Авл Бела, и никогда тебя не забуду, — растроганно проговорил Гай Марий.

Так закончился день, принесший столько волнений. Мужчины и женщины Минтурн стояли на пристани, пока корабль не скрылся за горизонтом, затем они всей толпой двинулись по домам, чувствуя себя так, словно выиграли большую войну. Авл Бела шел последним, улыбаясь про себя. В последних лучах заката ему пришла в голову великолепная идея. Он найдет величайшего на всем полуострове настенного живописца и поручит ему запечатлеть историю Гая Мария в Минтурнах. Он закажет серию огромных картин. Эти картины украсят новый храм Марики, который будет сооружен в его любимой роще. Марика была морской богиней, которая родила Латина, а дочь Латина Лавиния вышла замуж за Энея и произвела на свет Юла, — так что эта богиня имеет в своем роде особое значение для Гая Мария, ведь тот женат на Юлии. Марика была также покровительницей их города. Минтурны не совершали ничего более великого, чем отказ убить Гая Мария; и в грядущих веках вся Италия узнает об этом благодаря фрескам в храме Марики.

С этого времени Гай Марий уже больше не подвергался опасности, хотя его странствия были долгими и изнурительными. Девятнадцать из двадцати беглецов соединились на острове Энария. Там они тщетно ждали Публия Сульпиция. После восьми дней ожидания они с грустью поняли, что он уже не приедет, и отплыли без него. Из Энарии они отважно отправились в открытые воды Тусканского моря и бороздили их, пока не достигли северо-западного мыса Сицилии, где и бросили якорь в порту города Эрикс.

Карта 10. Маршрут бегства Гая Мария из Рима.

Здесь, на Сицилии, Марий надеялся остаться. Ему не хотелось рисковать, удаляясь от Италии дальше, чем это было необходимо. Хотя его физическое состояние было отменным, несмотря на все недавние испытания, он сам сознавал, что с его рассудком дела обстоят далеко не так благополучно. Иногда он забывал названия предметов; подчас чужие слова начинали вдруг для него звучать совершенно непонятно, как варварский говор скифов или сарматов. Он не реагировал на отвратительные запахи или вдруг принимал колыхание перед глазами рыбачьих сетей за повреждение собственного зрения. Он мог внезапно покрыться невыносимой испариной или забыть, где находится. Наконец, у Мария окончательно испортился характер, он стал раздражительным, ему всюду мерещились пренебрежение и обиды.

— Что бы это ни было в нас, — то, что позволяет нам думать, находится в нашей груди, как говорят некоторые, или в наших головах, как уверяет Гиппократ, а я лично верю ему, потому что думаю с помощью моих глаз, ушей и носа, иначе почему бы им не находиться так же далеко от источника мысли, как они находятся от сердца и печени? — однажды, перескакивая с мысли на мысль, говорил он своему сыну, пока они дожидались в Эриксе аудиенции у местного правителя. Марий говорил запинаясь, яростно хмуря огромные брови и зачем-то постоянно их пощипывая. — Позволь мне начать снова… Что-то постоянно жует мой мозг, Марий-младший, откусывая по кусочку. Я все еще помню прочитанные некогда книги, и когда прилагаю усилия, то могу мыслить правильно и последовательно. Могу руководить собранием и делать все, что некогда делал в прошлом. Но не всегда. И эти изменения происходят таким образом, что я их не понимаю. Временами я даже не сознаю этих изменений. Ты должен простить мне грубости и капризы. Мне надо сохранить умственные силы, потому что когда-нибудь я еще стану консулом в седьмой раз. Марфа из Сирии сказала, что это случится, а она никогда не ошибается. Никогда не ошибается… Я говорил тебе об этом, не так ли?

— Да, отец, ты рассказывал. Много раз, — ответил Марий-младший с грустью в голосе.

— А говорил ли я тебе, что она мне предсказала еще?

Серые глаза Мария-младшего внимательно обежали все вокруг и остановились на искаженном и помятом лице отца, с которого в эти дни не сходил яркий румянец. Марий-младший тихо вздохнул, думая о том, сбился ли отец с мысли или же в его сознании еще сохраняется ясность.

— Нет, отец.

— Ну так слушай. Она сказала, что мне не быть величайшим человеком Рима, что бы я ни сделал. Знаешь ли ты, кто, по ее словам, будет величайшим римлянином?

— Нет, отец. Но я хочу знать.

Даже луча надежды не зародилось в сердце Мария-младшего; он понимал, что это будет не он. Сын великого Гая Мария слишком хорошо знал о собственных недостатках.

— Она сказала, что им когда-нибудь станет юный Цезарь.

— Edepol!

Марий согнулся и хихикнул, неожиданно холодно и жутко.

— О, не беспокойся, мой сын! Этого не случится! Я никому не позволю быть более великим, чем я сам! Но сейчас я открыл тебе причину, по которой я собираюсь утопить звезду юного Цезаря на дне самого глубокого моря.

— Ты устал, отец. — Марий-младший вскочил. — Я заметил, что печали и трудности ухудшают твое самочувствие, когда ты устаешь. Пойди и поспи.

* * *

Правителем Сицилии был клиент Гая Мария — Гай Норбан. В настоящее время он находился в Мессане. Неугомонный Марк Лампоний предпринял попытку вторгнуться на Сицилию повстанческими отрядами луканов и бруттиев. Посланный с приказом скакать по Валериевой дороге как можно быстрее в Мессану, курьер Мария вернулся назад с ответом правителя через тринадцать дней.

Хотя я, твой клиент, полностью сознаю свои обязанности перед тобой, Гай Марий, но являюсь также пропретором римской провинции. Поэтому я считаю долгом чести ставить свои обязательства перед Римом выше своих обязательств перед патроном. Твое письмо прибыло после того, как я получил приказ Сената, в котором мне предписывается не оказывать никакой помощи тебе и другим беглецам. В настоящее время мне прямо приказано поймать тебя и убить, если это возможно. Этого я, разумеется, делать не буду, и потому единственное, что в моих силах, — это приказать твоему кораблю немедленно покинуть воды Сицилии.

От себя лично желаю тебе всего хорошего и надеюсь, что где-нибудь ты найдешь безопасное убежище. Я, правда, сомневаюсь в том, что тебе удастся сделать это на римской территории. Я также могу сообщить тебе, что Публий Сульпиций был схвачен в Лавренте. Его голова выставлена на трибуне в Риме. Подлое дело. Но ты поймешь мое положение лучше, если я добавлю, что голова Сульпиция была установлена на трибуне самим Луцием Корнелием Суллой. И вовсе не по приказу — он сделал это лично.

— Бедный Сульпиций! — сказал Марий, смахнув с глаз слезы, затем расправил плечи и добавил; — Ну что ж, тогда — в путь! Посмотрим, как нас примут в провинции Африка.

Но там они даже не смогли высадиться на берег, поскольку правитель этой провинции также получил приказ Сенате, и единственное, что он смог сделать для великого человека, — это отправить его вместе со спутниками восвояси, поскольку служебные обязанности предписывали ему изловить и убить беглецов.

Тогда они поплыли в Рузикады, служебный порт Цирты, столицы Нумидии. Этой страной правил царь Гиемпсал, сын Гауды, во многом достойный человек. Он получил письмо от Мария, когда находился вместе со своим двором в Цирте, недалеко от Рузикады. Правитель Нумидии колебался. Гай Марий возвел на трон его отца; Гай Марий все еще оставался тем человеком, который мог лишить его трона. Но Луций Корнелий Сулла также предъявлял претензии на свое превосходство в Нумидии.

После нескольких дней раздумий Гиемпсал с частью своего двора переместился в Икозий, подальше от римского присутствия, и пригласил Гая Мария с его спутниками встретиться с ним там. Он позволил им сойти с корабля на берег и предоставил в их полное распоряжение несколько комфортабельных вилл. Гиемпсал часто принимал гостей в собственном доме, достаточно большом для того, чтобы считаться маленьким дворцом. Однако этот маленький дворец был не столь удобен, как главный дворец в столице, и поэтому царь вынужден был оставить там всех своих жен и наложниц, взяв с собой в Икозий только царицу Софонисбу и двух младших жен — Саламбо и Анно. Он получил образование в лучших традициях эллинистических монархий, а потому не придерживался восточных обычаев и позволял гостям свободно общаться со всеми своими домочадцами — сыновьями, дочерьми, женами. К несчастью, это и привело к осложнениям.

Марию-младшему исполнился двадцать один год, и он уже чувствовал себя вполне взрослым мужчиной. Очень белокурый и очень красивый, он представлял собой великолепный образец физического совершенства; слишком неусидчивый, чтобы занимать себя какими-нибудь умственными упражнениями, он искал утеху в охоте. Но именно охоту не любил царь Гиемпсал. А вот его младшая жена Саламбо — очень любила. На африканских равнинах водились самые различные животные: здесь встречались слоны и львы, страусы и газели, антилопы и пантеры. И Марий-младший целыми днями только и делал, что изучал способы охоты на животных, которых он никогда прежде не видел. Саламбо сопровождала его.

Зная о том, что эти экспедиции происходят в присутствии большого количества слуг и что их внимательные глаза служат достаточной защитой добродетели его младшей жены, царь Гиемпсал не видел большой беды в том, что молодого Мария сопровождала Саламбо. Возможно, он был даже рад временами избавляться от столь активного создания. Сам же он много времени проводил наедине с Гаем Марием (состояние рассудка старого полководца заметно улучшилось с тех пор, как он прибыл в Икозий). Они предавались воспоминаниям о старых временах. Изучая историю кампаний в Нумидии и Африке против Югурты, Гиемпсал сделал обширные записи для своего семейного архива и позволил себе помечтать о том времени, когда один из его сыновей или внуков станет достаточно великим, чтобы жениться на женщине из римского нобилитета. На свой счет Гиемпсал не строил никаких иллюзий: он мог называть себя царем, он мог править большой и богатой страной, но в глазах римского нобилитета и он, и все, что было с ним связано, значили меньше, чем пыль.

Разумеется, нет такого секрета, который можно было бы утаить. Один из фаворитов царя сообщил ему, что дни, которые Саламбо проводит с Марием-младшим, являются достаточно невинными, но вот что касается ночей — здесь совсем другое дело. Это открытие повергло царя в панику. С одной стороны, он не мог игнорировать неверность собственной жены, с другой — не мог он и сделать того, что делал обычно в подобных случаях, то есть казнить незадачливого любовника. Итак, чтобы спасти свою честь, Гиемпсал решил прервать эту любовную связь, сообщив Гаю Марию, что ситуация слишком деликатна и что он не дозволяет беглецам оставаться здесь и дольше. Поэтому нумидийский царь предложил Марию отплыть из Нумидии, как только корабль будет снабжен необходимой провизией и запасом воды.

— Глупец! — в сердцах сказал Марий своему сыну, когда они шли в гавань. — Неужели здесь тебе было недостаточно обычных, доступных женщин? Зачем тебе нужно было похищать у Гиемпсала одну из его жен?

Марий-младший улыбнулся, пытаясь выглядеть сокрушенным и обескураженным.

— Прости меня, отец, но она действительно изумительна. И кроме того, не я соблазнил ее, а она меня.

— Ты должен был отвергнуть ее, и ты сам это знаешь.

— Я пытался, — оправдывался молодой Марий, — но не смог. Она действительно была великолепна.

— Ты употребил правильное время глагола, мой сын, — была. Эта глупая женщина лишится из-за тебя головы.

Прекрасно зная, что Марий просто раздражен тем, что им необходимо двигаться дальше, Марий-младший продолжал ухмыляться. Судьба Саламбо не волновала ни одного из них, — она сама знала, на что шла.

— Однако это плохо, — попытался все же выразить хоть какое-то сожаление Марий-младший, — она действительно была…

— Прекрати! — резко оборвал его отец. — Если бы ты был пониже ростом или я хотя бы мог устоять на одной ноге, то другой дал бы тебе пинка и выбил бы тебе зубы. Нам так спокойно жилось в Нумидии!

— Ударь меня, если хочешь, — отозвался Марий-младший, наклоняясь и дурашливо подставляя свой зад, пошире расставив ноги и опустив голову до колен. А чего ему бояться? Его преступление было такого сорта, какое любой отец всегда с удовольствием простит сыну. А кроме того, еще никогда в жизни молодой Марий не чувствовал на себе руку отца.

Тут Марий жестом подозвал преданного Бургунда, который обхватил его за талию, чтобы тот мог удержать равновесие. Задрав правую ногу, Марий со всей силой ударил сына тяжелым башмаком в чувствительное место между ягодиц. То, что Марий-младший не потерял сознания, делало честь его выдержке, но боль была ужасной. Несколько дней после этого он страшно мучился, с трудом убеждая себя, что отец ударил его так сильно не с обдуманной злобой — просто он недооценил отцовские чувства.

Из Икозия они отплыли на восток и двинулись вдоль североафриканского побережья, больше не приставая к берегу вплоть до нового места назначения Гая Мария — острова Церцина. Здесь наконец они обрели безопасную гавань. На этом острове обитало несколько тысяч ветеранов из числа легионеров Мария. Они вели самый мирный образ жизни. Немного устав от выращивания пшеницы на небольших, в сотню югеров, участках земли, седые ветераны приняли своего старого командира с распростертыми объятиями. Они много сделали для него и его сына и поклялись, что захватят Рим, освободив его от Суллы, и тогда полководец сможет по достоинству вознаградить их за верность ему и свободе.

После того, как Гай Марий наградил своего сына столь жестоким пинком, Марий-младший стал крайне внимательно наблюдать за отцом. С грустью он замечал множество признаков разрушения его умственных способностей. Марию-младшему оставалось только удивляться своему отцу. Сын многое ему прощал, помня о том, кем был Гай Марий. Тем более что иногда Гай Марий сосредоточивался, напрягал всю свою волю и казался совершенно нормальным. Тому, кто не видел старика слишком часто или слишком близко, казалось, что с ним ничего плохого не происходит, за исключением разве что временной потери памяти. Иногда Марий вдруг начинал смотреть вокруг с непонятным удивлением или становился крайне рассеянным, если предмет разговора утрачивал для него интерес. Выдержит ли он седьмое консульство? Марий-младший сильно сомневался в этом.

* * *

Союз между новыми консулами, Гнеем Октавием Рузоном и Луцием Корнелием Цинной, в лучшем случае был нелегким, а в худшем случае оборачивался серией публичных споров в Сенате и на Форуме, а весь Рим решал, кому из двоих присудить победу. Предыдущая попытка — и попытка яростная! — предъявить Сулле обвинение в perduellio больше не возобновлялась, после того как Помпей Страбон прислал Цинне короткое письмо. Страбон предупреждал Цинну, что если тот хочет оставаться консулом, а его «дрессированные» народные трибуны желают сохранить себе жизнь, то следует оставить Луция Корнелия Суллу в покое и позволить ему отбыть на Восток. Цинна знал, что Октавий был человеком Помпея Страбона и что все вооруженные легионы в Италии принадлежат двум верным сторонникам Суллы. У консула Цинны состоялся тяжелый разговор с народными трибунами Вергилием и Магием, не желавшими прекращать борьбу. Цинна предупредил их, что, если они не уймутся, он перейдет на другую сторону, вступит в союз с Октавием и выкинет их с Форума и из Рима.

В течение восьми первых месяцев пребывания новых консулов в должности накопилось достаточно проблем — и в Риме, и в Италии. Казна была по-прежнему пуста, а деньги разбрасывались налево и направо в надежде на будущие пополнения из сокровищниц Митридата. Кроме того, Сицилия и Африка второй год страдали от засухи. Их правителям, преторам Норбану и Секстилию, было поручено сделать все возможное, чтобы увеличить поставки зерна в столицу. Даже если для этого им придется обменивать зерно на долговые обязательства при помощи солдат. И консулы, и Сенат видели в сложившейся ситуации повторение тех обстоятельств, которые некогда привели к короткому торжеству Сатурнина, — ведь тогда все это случилось из-за того, что низшее сословие было голодно. А низшее сословие должно быть всегда сыто!

Столкнувшись с некоторыми из тех колоссальных трудностей, о которых так хорошо знал Сулла в свою бытность консулом, Цинна рассмотрел все источники доходов, какими он может располагать, и направил письма правителям обеих Испании, приказывая тем выжать из своих провинций все, что только возможно. Правитель Галлии Публий Сервилий Ватия также обязывался добыть максимальное количество зерна, даже если ради этого ему придется пройти по туго натянутому канату через Галльские Альпы, держа на кончике своего носа кредиторов из Италийской Галлии. Когда пришли незамедлительные ответы, Цинна прочитал их и сразу же сжег. Хотелось бы ему, чтобы Октавий больше внимания уделял тяжелой доле правителя! А еще Луций Корнелий Цинна страстно желал, чтобы Рим все еще получал доходы из провинции Азия.

Рим также подвергся осаде со стороны недавно получивших гражданские права италиков, которые выражали бурное негодование по поводу своего нынешнего трибутного статуса. Законы Корнелия уже свели их права фактически на нет, однако законы Публия Сульпиция успели разжечь аппетиты этих людей, и теперь они возмущались аннулированием этих законов. Даже после двух с лишним лет войны среди союзников еще оставались важные лица. И вот они-то затопили Сенат жалобами, написанными от лица их самих и их менее привилегированных италийских братьев. Цинна был бы рад угодить им путем законодательства о равномерном распределении всех новых граждан среди тридцати пяти триб, но ни весь Сенат, ни отдельные его фракции, возглавляемые старшим консулом Октавием, не стали бы способствовать ему в этом. Кроме того, главной помехой являлись для Цинны законы Суллы.

Тем не менее в августе перед ним блеснул первый луч надежды: пришло сообщение о том, что Сулла завяз в Греции и не сможет вернуться в Рим для того, чтобы поддержать свои законы и помочь своим сторонникам. Настало время, думал Цинна, разобраться с Помпеем Страбоном, который все еще затаился в Умбрии и Пицене со своими четырьмя легионами. Не говоря никому, даже собственной жене, о том, куда он направляется, Цинна поехал к Помпею Страбону. Ну-ка, что скажет Помпей теперь, когда Сулла всецело поглощен войной с Митридатом?

— Я готов заключить с тобой ту же самую сделку, что заключил с другим Луцием Корнелием, — заявил ему косоглазый правитель Пицена. Он принял Цинну не слишком тепло, но от разговора тем не менее не отказался. — Ты оставишь в моем полном распоряжении этот уголок нашего большого римского мира, а я не буду беспокоить тебя в самом могущественном из его городов.

— То есть ты предлагаешь оставить все как есть?! — воскликнул Цинна.

— Да, именно. Сохранить все как есть.

— Мне необходимо исправить то, что другой Луций Корнелий проделал с нашей государственной системой, — проговорил Цинна безразличным голосом. — Я также хочу распределить новых граждан равномерно среди всех тридцати пяти триб. Кроме того, мне нравится идея о распределении римских вольноотпущенников по трибам. — Цинна подавил в себе закипающий гнев. Он все еще надеялся получить от этого пиценского мясника разрешение сделать то, что он должен был сделать. И потому спокойно продолжал: — Что ты на все это скажешь, Гней Помпей?

— Делай, что хочешь, — равнодушно произнес Помпей, — только оставь меня в покое.

— Я обещаю, что оставлю тебя в покое.

— А твое обещание имеет ту же ценность, что и твои клятвы, Луций Цинна?

Цинна густо покраснел.

— Я не связан той клятвой, — с большим достоинством ответил он, — поскольку держал камень в руке, пока давал ее, так что она недействительна.

Помпей откинул голову и заржал, являя удивительное сходство с конем.

— О, ты ведь истинный форумный законодатель, как и все мы, не так ли? — произнес он, отсмеявшись.

— Эта клятва не связывает меня! — настаивал Цинна, все еще красный.

— Тогда ты — еще больший дурак, чем другой Луций Корнелий. Когда-нибудь он вернется, и ты растаешь, как снежинка в пламени.

— Если ты веришь в это, почему же позволяешь мне делать то, что я хочу?

— Потому что другой Луций Корнелий и я — мы отлично понимаем друг друга, — ответил Помпей Страбон. — В том, что произойдет, он обвинит не меня, а тебя.

— Но, может быть, другой Луций Корнелий и не вернется.

Эти слова вызвали еще одно радостное ржание.

— Не рассчитывай на это, Луций Цинна! Другой Луций Корнелий является первым любимцем Фортуны!

После этого короткого разговора Цинна тотчас отправился назад в Рим, не задержавшись во владениях Помпея Страбона ни на мгновение. Он заночевал в одном доме в Ассизии, хозяин которого подробно рассказал гостю о том, как мыши съели сандалии Квинта Помпея Руфа, предсказав тем самым его смерть. «Одно к одному, — думал Цинна, вернувшись в Рим. — Не нравятся мне эти северяне! Они слишком основательны, слишком привержены старым богам».

* * *

В начале сентября в Риме должны были состояться крупнейшие игры этого года — ludi Romani. В течение последних трех лет их старались проводить максимально скромно и дешево — из-за войны в Италии и отсутствия крупных сумм, которые обычно выделялись курульными эдилами. Но в нынешнем году оба эдила были баснословно богаты, и уже к августу появились очевидные доказательства того, что они сдержат слово и устроят большие игры. Слухи об этом пошли гулять по всему Италийскому полуострову. Вследствие этого каждый, кто мог позволить себе совершить такую поездку, внезапно решил, что лучший отдых от горестей войны — это каникулы в Риме во время ludi Romani.

Тысячи италиков из числа тех, кто впервые обрел гражданские права, а ныне испытывал жгучее разочарование, начали прибывать в Рим уже в конце августа. Театралы, любители гонок на колесницах, заядлые охотники на диких зверей, просто зеваки — все, кто только мог приехать, приезжали в Вечный город. Театралы предвкушали особое удовольствие: старый Акций вынужден был оставить свой дом в Умбрии, чтобы прибыть в Рим и лично осуществить здесь постановку своей новой пьесы.

И Цинна наконец решил, как будет действовать. Его союзник, народный трибун Марк Вергилий, созвал неофициальное заседание плебейского собрания и сообщил собравшимся (среди которых было много италийских гостей), что намеревается надавить на Сенат и вынудить его принять закон о равномерном распределении новых граждан по трибам. Это собрание имело своей целью только привлечь внимание тех, кто интересовался данной проблемой. Поэтому Марк Вергилий не захотел обнародовать здесь свой законопроект.

Затем Вергилий объявил о своем намерении в Сенате. Он страстно призвал отцов-основателей не обсуждать эту проблему дольше, чем они делали это в январе. Высказавшись, Вергилий передернул плечами и сел на скамью трибунов рядом с Серторием и остальными. Он выполнил просьбу Цинны, выяснил настроение Сената. Все остальное должен был делать сам Цинна.

— Отлично, — сказал тот своим союзникам, — беремся за дело. Мы пообещаем всему миру, что, если наши законы, восстанавливающие прежние государственные формы и касающиеся новых граждан, будут приняты центуриатными комициями, мы издадим закон об общем аннулировании долгов. Обещание Сульпиция вызывало подозрения, поскольку он законодательствовал в пользу кредиторов, и, кроме того, это касалось Сената. Но перед нами не стоит такого препятствия. Нам поверят.

Последовавшая за этим активность не была тайной, хотя ее и не выставляли напоказ перед теми, кто был против общего аннулирования долгов. И таким отчаянным было положение большинства — даже среди представителей первого класса, — что общее мнение внезапно обернулось в пользу Цинны. На каждого всадника или сенатора, который никому не был должен и никому ничего не одалживал, приходилось по шесть-семь всадников и сенаторов, глубоко погрязших в долгах.

— Мы в беде, — сказал старший консул Гней Октавий Рузон своим коллегам, Антонию Оратору и братьям Цезарям. — Помахав такой приманкой, как общее списание долгов, перед столькими жадными носами, Цинна добьется своего даже от представителей первого класса и центурий.

— Отдадим ему должное, он достаточно умен, чтобы не пытаться созвать плебейское или всенародное собрание и одним этим укрепить свои позиции, — раздраженно заметил Луций Цезарь. — Если он протащит свои законы в центуриях, они будут легальны, согласно существующему законодательству Луция Корнелия. И, обретя таким образом казну или, на худой конец, частные деньги, центурии сверху донизу проголосуют так, как следует, чтобы отблагодарить Цинну.

— А неимущие будут бесноваться, — молвил Антоний Оратор.

Но Октавий покачал головой; он был далек от тех острейших проблем, которые они сейчас обсуждали.

— Нет, только не неимущие, Марк Антоний, — сказал он спокойно. Впрочем, он всегда был уравновешенным человеком. — Capite censi никогда не бывают в долгах — у них просто нет денег. Занимают только представители средних и высших классов. Причем делают они это в основном для того, чтобы улучшить свое положение или — и это тоже встречается достаточно часто — чтобы сохранить нынешнее. Нет таких ростовщических обязательств, которые бы не имели реального обеспечения. Так что чем выше вы поднимаетесь, тем больше у вас шансов найти тех людей, которые берут в долг.

— Я расцениваю это как твою уверенность в том, что центурии согласятся принять всю эту неприемлемую чепуху, не правда ли? — спросил Катул Цезарь.

— А ты, Квинт Лутаций?

— Да, я очень боюсь именно этого.

— О, я знаю, что делать, — сердито нахмурился Октавий, — однако сделаю это сам. Я даже вам ничего сейчас не скажу.

— Что, по-вашему, он надумал? — спросил Антоний Оратор, после того как Октавий направился на Аргилет.

Катул Цезарь отрицательно покачал головой.

— Не имею ни малейшего представления. — Он сдвинул брови. — О, как бы я хотел, чтобы у него была хоть одна десятая часть способностей Луция Суллы! Но у него их нет. Он человек Помпея Страбона.

Его брат, Луций Цезарь, поежился.

— Мне кажется, что он сделает нечто такое, чего не следовало бы делать.

— Думаю, мне лучше провести следующие десять дней где-нибудь подальше от Рима, — оживился Антоний Оратор.

В конце концов они решили, что это будет наилучший выход для всех.

* * *

Уверенный в себе, Цинна теперь мечтал назначить дату своего выступления в центуриатных комициях, и такой датой стал шестой день перед декабрьскими идами, или второй день после начала ludi Romani. Насколько распространены были долги и как страстно должники желали освободиться от своей ноши, стало предельно ясно на рассвете этого дня. Почти двадцать тысяч человек явились на Марсово поле, чтобы услышать сообщение Цинны. Каждый из них хотел, чтобы он провел голосование в тот же день, но Цинна объяснил, что это невозможно, поскольку его первый закон подразумевал бы аннулирование первого закона Суллы. «Нет, — непреклонно сказал Цинна, — обычай требует выждать период в три рыночных дня, и этот обычай должен быть соблюден». Однако Цинна пообещал, что вынесет на рассмотрение еще больше законов в других своих сообщениях, и это произойдет намного раньше, чем наступит время голосования по первому из них. Подобное заверение всех успокоило, поскольку вселило твердую надежду на то, что общее аннулирование долгов произойдет намного раньше, чем Цинна покинет свою должность.

На самом деле существовали еще два закона, которые Цинна намеревался обсудить в первый же день: закон о распределении новых граждан по трибам и закон о прощении девятнадцати беглецов и призыве их вернуться. Все осужденные Суллой за измену — от Гая Мария до рядового всадника — сохранили свою собственность, и Сулла не делал попыток ее конфисковать в последние дни своего консульства. А новые народные трибуны, которые все еще пользовались своим правом вето в Сенате, дали ясно понять всем и каждому, что любая попытка провести конфискацию будет пресечена.

Итак, двадцать тысяч представителей всех имущих классов собрались на открытой зеленой лужайке Марсова поля, чтобы услышать и утвердить первый закон — закон о беглецах. И никто не желал распределения новых граждан по трибам, поскольку это «разжижало» бы их собственную власть в трибутных комициях. Кроме того, каждый понимал, что этот закон является не чем иным, как прелюдией к возвращению законодательной власти трибам. Цинна и его народные трибуны уже были на месте; двигаясь среди все возрастающей толпы, они отвечали на вопросы и успокаивали тех, кто имел самые чудовищные долги.

Кто-то из этого огромного собрания переговаривался, кто-то, зевая, вяло готовился слушать Цинну и его покорных трибунов, взбиравшихся на ораторское возвышение. И никто не заметил ничего необычного в новой группе людей, которые неожиданно влились в общую толпу. Они были спокойны, одеты в тоги и выглядели как представители третьего или четвертого класса.

Гней Октавий Рузон недаром служил старшим легатом у Помпея Страбона: прописанное им средство от болезни, поразившей государство, было чрезвычайно хорошо организовано и проинструктировано. Тысяча нанятых им (разумеется, на деньги Помпея Страбона и Антония Оратора) армейских ветеранов окружили собравшихся и, сбросив свои тоги, предстали в полном вооружении прежде, чем кто-либо из этой огромной толпы заподозрил неладное. Раздался общий пронзительный крик. Наемники бросились на людей, размахивая мечами. Многих зарубили на месте, многих сбили с ног и затоптали; количество жертв исчислялось тысячами. Прошло некоторое время, прежде чем наиболее решительные из загнанных и окруженных стеной нападавших прорвались сквозь строй мечей и бежали.

Цинна и шесть его трибунов сумели избежать той западни, в которую попали их слушатели, — они спустились с ораторского возвышения и спаслись бегством. Только две трети из собравшихся на Марсовом поле оказались столь же удачливыми. Когда Октавий прибыл посмотреть на творение рук своих, он увидел несколько тысяч трупов. Убитые были представителями высших классов из центуриатных комиции. Их тела валялись разбросанными по всему Марсову полю. Октавий был взбешен. Больше всего он хотел, чтобы Цинна и его трибуны оказались убиты первыми. Но даже у тех, кого он нанял совершить убийство беззащитных людей, имелись некие моральные принципы, и они посчитали слишком рискованным убивать находящихся в должности магистратов.

* * *

Квинт Лутаций Катул Цезарь и его брат Луций Юлий Цезарь находились в Ланувии. Они услышали о резне, уже получившей наименование «день Октавия», вскоре после того, как она произошла, и поспешили обратно в Рим, чтобы потребовать у Октавия объяснений.

— Как ты мог? — сквозь слезы спросил Луций Цезарь.

— Ужасно! Отвратительно! — вторил его брат.

— Только не надо этой ханжеской трескотни! Вы знали, что я собирался делать, — презрительно проговорил Октавий. — Вы даже согласились с тем, что это необходимо. Более того: при условии, что вас это не будет касаться, вы дали свое молчаливое согласие. Так что нечего хныкать! Я добыл вам то, что вы хотели, — покорные центурии. Теперь уцелевшие уже не станут голосовать за законы Цинны, чем бы он ни пытался их приманить.

Потрясенный до глубины души, Катул Цезарь зло взглянул на Октавия.

— Никогда в жизни я не мирился с жестокостью как политическим средством, Гней Октавий! И лично я не давал никакого согласия — ни молчаливого, ни любого другого! Если ты заключил это из моих слов или из слов моего брата, то сделал ошибку. Любая жестокость ужасна — но такая! Резня! Будь она проклята!

— Мой брат прав, — сказал Луций Цезарь, — мы опозорены, Гней Октавий. Большинство умеренных людей теперь настроены не хуже, чем Сатурнин или Сульпиций.

Видя, что его доводы не переубедят этого сторонника Помпея Страбона, Катул Цезарь попытался выйти из сложившейся ситуации с некоторым достоинством.

— Я слышал, что Марсово поле было истинным полем Фобоса не один, а два дня, старший консул. Родственники пытались опознать тела и забрать их для совершения последних обрядов, но твои сторонники еще прежде сгребли все трупы и сбросили их в огромный известняковый карьер. Это так? Ты превратил нас в варваров! Мне все меньше хочется жить.

— Тогда пойди и вскрой себе вены, Квинт Лутаций! — презрительно усмехнулся Октавий. — Ты хорошо знаешь, что это — не Рим твоих царственных предков. Это — Рим братьев Гракхов, Рим Гая Мария, Сатурнина, Сульпиция, Луция Суллы и Луция Цинны! Мы ввергнуты в такой хаос, когда уже ничто не поможет. Если бы это было не так, тогда не было бы необходимости в «дне Октавия».

Ошеломленные, братья Цезари вдруг поняли, что Октавий действительно гордится этим названием.

— Кто дал тебе денег, чтобы нанять убийц, Гней Октавий? Марк Антоний? — спросил, помедлив, Луций Цезарь.

— Да, он в значительной степени способствовал этому. И не жалеет.

— Он и не пожалеет, когда все сказано и сделано. На то он и Антоний, — огрызнулся Катул Цезарь и поднялся. — Ну, все кончено, и нам это ничем не искупить. Но я не хочу в этом участвовать, Гней Октавий. Я чувствую себя как Пандора, после того как она открыла свой ящик.

— Что случилось с Луцием Цинной и трибунами? — спросил Луций Цезарь.

— Бежали, — лаконично ответил Октавий. — Они будут объявлены вне закона, разумеется. Надеюсь, что очень скоро.

Катул Цезарь остановился в дверях кабинета Октавия и сердито оглянулся.

— Ты не можешь лишить консула, находящегося в должности, его консульского империя, Гней Октавий. Все началось с того, что оппозиция попыталась лишить Луция Суллу его консульского права командовать римскими армиями. Они не смогли сделать этого! Но никто не пытался лишить его должности консула. Этого сделать нельзя. В римском законодательстве нет ни одной зацепки, которая давала бы право магистрату или комиций преследовать судебным порядком или отстранить от должности курульного магистрата прежде, чем истек срок его полномочий. Ты можешь уволить народного трибуна, если сделаешь это правильно; ты можешь уволить квестора, если он нарушит свои обязанности; ты также можешь изгнать их из Сената или лишить ценза. Но ты не можешь уволить консула или любого другого курульного магистрата, пока не истек срок их полномочий!

— Теперь, когда я нашел секрет успеха, Квинт Лутаций, — с самодовольным видом проговорил Октавий, — я смогу сделать все, что захочу. — И, видя, что Луций Цезарь проследовал к выходу вслед за братом, добавил им вдогонку: — Завтра состоится собрание в Сенате. Предлагаю вам быть там.

* * *

В отличие от Иерусалима или Антиохии, Рим не слишком верил пророкам и предсказателям. Авгуры проводили обряды ауспиций в истинно римском духе: не слишком доверяя собственной интуиции, они делали это строго в соответствии с книгами и таблицами.

Существовал, однако, один подлинно римский пророк, патриций из рода Корнелиев, которого звали Публий Корнелий Куллеол. И как раз теперь он страстно желал, чтобы никто не вспоминал его несчастного прозвища, которое означало «мошонка». Впрочем, он был уже таким древним старцем, что никто и не помнил его молодым или хотя бы пожилым. Он жил на ненадежный и небольшой доход, получаемый от своей семьи. Обычно его видели на Форуме сидящим на ступеньках, ведущих в храм Венеры Клоакины. Этот храм был древнее базилики Эмилия; его объединили с ней уже в процессе строительства последней.

Не будучи Кассандрой или религиозным фанатиком, Куллеол ограничивался в своих предсказаниях результатами важнейших политических событий; он никогда не возвещал конца света или появления какого-то нового, еще более могущественного бога, нежели Квирин или Юпитер. Ему удалось предвидеть войну против Югурты, нашествие германцев, Сатурнина, войну с Италией и войну на Востоке против Митридата, причем последняя, как он уверял, будет продолжаться на протяжении жизни целого поколения.

На рассвете того утра, когда братья Цезари возвратились в Рим, Сенат собрался в первый раз со дня резни, учиненной Октавием. Члены Сената боялись этого заседания. До сего дня самые страшные преступления совершались во имя Рима отдельными лицами или толпой на Форуме, но резня в «день Октавия» была слишком тесно связана непосредственно с Сенатом.

Сидящий на верхних ступенях храма Венеры Клоакины Публий Корнелий Куллеол казался неотъемлемой принадлежностью этого места, и ни один из отцов Сената не заметил его, хотя при виде их Куллеол радостно потер руки. Если он сделает то, за что щедро заплатил Гней Октавий Рузон, ему никогда уже больше не сидеть на этих ступеньках, и он сможет наконец избавиться от опостылевшей роли предсказателя.

Сенаторы задержались в портике Гостилиевой курии. Разбившись на небольшие группы, они обсуждали между собой «день Октавия». Высказывались предположения о том, что это событие может быть каким-то образом связано с сегодняшними дебатами. И вдруг над их головами раздался пронзительный визг. Куллеол мгновенно оказался в центре всеобщего внимания. Он поднялся на носки, выгнул спину, вытянул руки, переплетя пальцы, и закричал с такой силой, что на его искривленных губах появилась пена. Поскольку Куллеол никогда не давал предсказаний, доводя себя до экстаза, все подумали, что у него просто припадок. Одни сенаторы и завсегдатаи Форума продолжали зачарованно наблюдать за ним. Некоторые приблизились к прорицателю и попытались спустить его вниз. Он слепо боролся с ними, царапаясь, открывая рот все шире и шире, пока наконец не закричал.

— Цинна! Цинна! Цинна! Цинна! — завывал Куллеол. Он тотчас получил очень внимательную аудиторию.

— Пока Цинна и шесть его народных трибунов не будут высланы, Рим будет погибать, — верещал старец, трясясь и шатаясь. Он вопил, повторяя одно и то же раз за разом, до тех пор пока не свалился на землю. Его унесли, бесчувственного.

Пораженные сенаторы наконец расслышали голос консула Октавия, который уже давно призывал их в зал заседаний, и поспешили в Гостилиеву курию.

Никто так и не узнал, какие объяснения старший консул намеревался дать относительно ужасных событий на Марсовом поле. Теперь внимание Сената было приковано к сверхнеобычной одержимости Куллеола и к его предсказанию.

— До тех пор пока младший консул и шесть его народных трибунов не будут изгнаны, Рим будет погибать, — задумчиво повторил Октавий. — Великий понтифик, фламин Юпитера, что вы скажете об этом удивительном заявлении Куллеола?

— Полагаю, что должен воздержаться от комментариев, Гней Октавий, — покачал головой великий понтифик Сцевола.

Октавий решил настаивать, но, посмотрев на Сцеволу, изменил свое решение. Врожденный консерватизм великого понтифика заставлял того мириться со многим, но запугать или ввести в заблуждение Сцеволу мало кому удавалось. Когда в Сенате не так давно обсуждался подобный случай, именно Сцевола резко осудил приговоры, вынесенные Гаю Марию, Публию Сульпицию и остальным, просил их помиловать и призвать вернуться. Нет, лучше не враждовать с великим понтификом. Кроме того, Октавий имел намного более легковерного свидетеля в лице фламина Юпитера. Старший консул решил, что именно этот достойный человек признает ужасное предзнаменование подлинным.

— А ты что скажешь, фламин Юпитера? — строго спросил он.

Луций Корнелий Мерула поднялся:

— Принцепс Сената Луций Валерий Флакк, великий понтифик Сцевола, старший консул Гней Октавий, курульные магистраты, консуляры, отцы-основатели! Прежде чем я прокомментирую слова прорицателя Куллеола, я должен поведать вам о том, что произошло вчера в храме Великого бога. Я проводил ритуальную уборку помещения, когда увидел небольшую лужицу крови на полу, за цоколем статуи Великого бога. Кроме того, там лежала голова птицы — мерулы, черного дрозда! Моего тезки! И я, кому нашими древними и благословенными законами запрещено находиться в присутствии смерти, усматриваю в этом предвестие… сам не знаю чего! Моей собственной смерти? Смерти Великого бога? Я не знал, как растолковать эту примету, и посоветовался с великим понтификом, но он оказался бессилен.

Луций Корнелий Мерула кутался в свой двойной плащ, что выглядело довольно странно, поскольку Мерула никогда раньше так не делал. Да и вообще он плохо выглядел: был весь в поту, его круглое, гладкое лицо под острым, цвета слоновой кости, шлемом блестело каплями пота. Он продолжал:

— Но кое-что я разузнал. Найдя голову черного дрозда, я стал искать его тело и обнаружил, что это создание свило гнездо в расщелине, под золотой мантией статуи Великого бога. И в этом гнезде лежало шесть мертвых птенцов. По всей видимости, кошка поймала и съела их мать. Все, кроме головы, разумеется. Но кошка не смогла добраться до птенцов, которые погибли от голода. Я осквернен. — Фламин Юпитера содрогнулся. — После этого заседания Сената я буду вынужден совершить обряды, которые очистят от скверны меня самого и храм Юпитера. То, что я скажу вам сейчас, является результатом моих размышлений над этой приметой. Те выводы, к которым я пришел, я сделал самостоятельно. Я понял это еще до того, как услышал крики Публия Корнелия Куллеола, впавшего в сверхъестественное пророческое безумие.

В Сенате воцарилась мертвая тишина, все лица обратились к фламину Юпитера, поскольку он был хорошо известен как честный, порой даже наивный человек, так что его слова воспринимались совершенно серьезно.

— Теперь уже Цинна, — продолжал фламин Юпитера, — не ассоциируется с черным дроздом. Он ассоциируется с прахом, потому что именно в прах я превратил мертвую голову птицы и шесть ее мертвых птенцов. Я сжег их в соответствии с ритуалом очищения. Хотя я не являюсь истинным истолкователем, для меня в этот момент стало совершенно ясно, что эта примета имеет сверхъестественное сходство с олицетворением Луция Корнелия Цинны и шести его народных трибунов. Они осквернили Великого бога Рима, который ныне подвергается большой опасности — и все из-за них. Кровь же означает, что Луций Цинна и его народные трибуны станут причиной еще большего раздора и еще больших общественных беспорядков. Я не сомневаюсь в этом.

Сенат загудел, думая, что Мерула уже закончил, но шум мгновенно стих, когда он заговорил снова:

— Еще одно, отцы Сената. Пока я стоял в храме, дожидаясь великого понтифика, то ради утешения взглянул в улыбающееся лицо статуи Великого бога. Оно имело хмурый вид! — Он побледнел. — Я выбежал из храма, поскольку не мог больше находиться в нем.

Слушатели невольно содрогнулись. Гул голосов возобновился.

Гней Октавий Рузон поднялся на ноги и посмотрел на братьев Цезарей и великого понтифика Сцеволу так, как, должно быть, глядела кошка, только что сожравшая черного дрозда в храме.

— Я думаю, сенаторы, что нам следует отправиться на Форум и с трибуны рассказать, что случилось. И попросить совета. После чего мы продолжим заседание Сената.

История Мерулы и предсказание Куллеола произвели неизгладимое впечатление на собравшихся. Они выглядели испуганными, особенно после того, как Мерула дал свою интерпретацию происшедшего, а Октавий объявил о намерении добиваться изгнания Цинны и шести народных трибунов. Никто не посмел возразить.

Воспользовавшись этим, Гней Октавий Рузон после короткой паузы повторил свое требование относительно Цинны и народных трибунов.

Затем поднялся великий понтифик Сцевола:

— Принцепс Сената, Гней Октавий, отцы-основатели! Как вы все знаете, я один из главных истолкователей римских законов и к тому же сам составлял их. По моему мнению, не существует законного способа отстранения консула от должности, прежде чем истечет срок его полномочий. Однако можно добиться приблизительно той же цели с помощью религии. Мы не можем сомневаться, что Юпитер выразил нам свое мнение двумя различными путями — через своего фламина и через старика, которого мы знаем как заслуживающего доверия прорицателя. Рассматривая эти два почти одновременных события, я предполагаю, что Луций Корнелий Цинна совершил кощунство. Это не отнимает его консульской должности, но вызывает к нему религиозную ненависть, что лишает его возможности выполнять консульские обязанности. То же самое относится и к народным трибунам.

Октавий счел за лучшее не вмешиваться; казалось, Сцевола хотел сделать что-то еще. Однако это «что-то» не позволяло вынести Цинне смертный приговор — а ведь именно смертный приговор был тайной целью Октавия. Цинна должен быть окончательно устранен!

— Фламин Юпитера — и никто иной! — стал свидетелем событий в храме. Он также является личным жрецом Великого бога. Его должность настолько стара, что появилась даже раньше римских царей. Он не имеет права входить в соприкосновение со смертью, не имеет права руководить войной и касаться тех субстанций, которые связаны с оружием войны. Я предлагаю утвердить Луция Корнелия Мерулу, фламина Юпитера, консулом-суффектом — не вместо Луция Цинны, но скорее чтобы опекать, оберегать эту должность. В таком случае старший консул Гней Октавий не окажется без коллеги. Кроме того, во время войны в Италии, когда обстоятельства препятствовали подобной практике, ни одному человеку не позволялось быть консулом единолично, без коллеги.

— Я согласен с этим, Квинт Муций, — кивнул Октавий. — Позволим фламину Юпитера сидеть в курульном кресле Луция Цинны в качестве его хранителя! Теперь я предлагаю Сенату проголосовать за эти два взаимосвязанных решения. Те, кто за то, чтобы рекомендовать центуриатным комициям, во-первых, объявить Луция Цинну и шесть народных трибунов совершившими святотатство и изгнанными из Рима и всех римских земель и, во-вторых, утвердить фламина Юпитера консулом-суффектом, пожалуйста, встаньте от меня справа. Те, кто против, — слева. А теперь, будьте добры, давайте разделимся.

Сенат последовал этой двойной рекомендации без единого протестующего возгласа, и центуриатная комиция, состоявшая почти из одних сенаторов, собралась на Авентине за пределами померия, но внутри городских стен. Никому не хотелось проводить это собрание на Марсовом поле, на пропитанной кровью земле. Все предложенные меры были утверждены законом.

Старший консул Октавий объявил, что он удовлетворен, и управление Римом продолжалось уже без Цинны. Но Гней Октавий не сделал ничего, чтобы укрепить свои позиции или защитить Рим от беглецов, официально провозглашенных святотатцами. Он не собрал легионы и даже не написал своему начальнику, Помпею Страбону. Разгадка столь беспечного поведения заключалась в том, что Октавий слепо поверил в поспешное бегство Цинны и шести его трибунов, которые, как он полагал, присоединятся к Гаю Марию и восемнадцати другим изгнанникам на африканском острове Церцина.

* * *

Однако Цинна вовсе не собирался покидать Италию. Не входило это и в намерения шести народных трибунов. Спасшись от побоища, устроенного на Марсовом поле, они быстро захватили с собой вещи и деньги и собрались у дорожного столба на Аппиевой дороге возле Бовилл. Здесь они решили, что же им делать дальше.

— Я беру с собой в Нолу Марка Гратидиана и Квинта Сертория, — отрывисто проговорил Цинна. — Там расквартирован легион, который ненавидит своего командира — Аппия Клавдия Пульхра. Я намереваюсь отобрать у него этот легион и по примеру своего родственника Суллы повести на Рим. Но прежде мы должны навербовать как можно больше сторонников. Вергилий, Милоний, Арвина, Магий, я хочу, чтобы вы совершили путешествие по италийским городам и добились там поддержки. Везде говорите одно и то же: Римский Сенат изгнал своего законно избранного консула, поскольку тот попытался распределить новых граждан по всем тридцати пяти трибам равномерно, а Гней Октавий перебил тысячи порядочных, законопослушных римских граждан, собравшихся на законно созванное собрание. — Он криво улыбнулся. — Нам будет так же тяжело, как во время минувшей гражданской войны. Корнут и я найдем тысячи вооруженных и закованных в доспехи бойцов среди марсов и других италийских племен. Сейчас они все скопились в Альбе Фуценции. Милоний, ты получишь эти войска и распределишь по легионам. А я, после того как заберу легион у Аппия Клавдия, разграблю военные склады в Капуе.

Таким образом, четыре народных трибуна внезапно появились в Пренесте, Тибуре, Реате, Корфиний, Венафре, Интерамнии и Соре. И везде они взывали к чувству справедливости. Они не ошиблись в своих ожиданиях. Истощенные войной италики жертвовали на эту новую кампанию последние деньги. Силы мятежников медленно росли, и кольцо вокруг Рима сжималось.

Сам Цинна, не встретив никаких препятствий, склонил к нарушению присяги легион Аппия Клавдия Пульхра, расположенный в окрестностях Нолы. Суровый и надменный Аппий Клавдий, который все еще втайне от всех глубоко переживал смерть своей жены и судьбу сына, послушно расстался с командованием, даже не попытавшись привлечь солдат на свою сторону. Он просто сел на коня и отправился к Метеллу Пию в Эзернию.

То, что Цинна поступил правильно, взяв с собой Квинта Сертория, он понял, когда достиг Нолы. Прирожденный военный, Серторий имел завидную репутацию среди рядовых солдат, которая сохранялась на протяжении почти двадцати лет; он получил венец из трав в Испании и дюжину венков менее престижных — в кампании против нумидийцев и германцев; он был близким родственником Гая Мария, и этот самый легион он лично набирал в Италийской Галлии три года назад. Люди хорошо знали и любили Квинта Сертория. И совсем не любили Аппия Клавдия.

Цинна, Серторий, Марк Марий Гратидиан и упомянутый легион отправились в Рим. Открылись ворота Нолы, и множество тяжело вооруженных самнитов последовали за ними по Попиллиевой дороге, но не для того, чтобы атаковать, а для того, чтобы присоединиться к мятежникам. Когда они достигли пересечения с Аппиевой дорогой на Капую, уже каждый новоиспеченный рекрут, каждый гладиатор и каждый хорошо обученный центурион был строго распределен по легионам и держался своего серебряного орла. Теперь армия Цинны насчитывала двадцать тысяч человек. А между Капуей и небольшим городком Лабик, расположенным на Латинской дороге, к Цинне и Серторию присоединились остальные четыре народных трибуна, которые уже побывали везде, где могли, и привели с собой еще десять тысяч человек.

Стоял октябрь, и Рим уже находился совсем рядом. Агенты Цинны сообщали ему, что в городе паника, что Октавий написал Помпею Страбону, умоляя того прибыть и стать на его сторону; и — что самое удивительное — не кто иной, как сам Гай Марий высадился на побережье Этрурии в местечке Теламон, примыкающем к его собственным огромным поместьям. Последняя новость привела Цинну в восторг, особенно когда информаторы дополнили ее известием о том, что жители Этрурии и Умбрии вливаются в ряды сторонников Мария, который двигается по Аврелиевой дороге по направлению к Риму.

— Прекрасные новости! — сказал Цинна Квинту Серторию. — Теперь, когда Гай Марий вернулся в Италию, все будет сделано за считанные дни. Поскольку ты знаешь его лучше, чем мы, найди его и расскажи о нашем расположении. Попытайся также выяснить его собственные планы. Собирается ли он брать Остию, или же он обойдет ее и направится прямо на Рим? Постарайся уверить его в том, что если бы я мог, то соединил бы наши армии на ватиканской стороне реки. Я не собираюсь пересекать с войсками священную границу города и подражать в этом Луцию Сулле. Найди его, Квинт Серторий, и передай, как я рад, что он снова в Италии! — Цинна подумал и добавил: — Скажи также, что каждый запасной комплект доспехов, который у меня появится, я передам ему.

Серторий нашел Мария возле небольшого местечка Фрегены, в нескольких стадиях севернее Остии; и если туда он доехал весьма быстро, то назад помчался с бешеной скоростью. Квинт Серторий ворвался в маленький дом, который Цинна отвел под свой временный командный пункт, и затараторил прежде, чем удивленный Цинна открыл рот для приветствия.

— Луций Цинна, умоляю тебя, напиши Гаю Марию и прикажи ему распустить своих людей или передать их под твое командование. — Лицо у Сертория было перекошенным. — Прикажи ему вести себя как частному лицу; прикажи ему распустить армию; прикажи ему вернуться в свое поместье и, подобно другим частным лицам, дожидаться там исхода событий.

— Что с тобой стряслось? — спросил Цинна, едва веря собственным ушам. — Как ты можешь говорить такие вещи? Гай Марий для нас крайне необходим! Если его войска займут передовые позиции, то мы просто не сможем потерпеть поражение.

— Луций Цинна, это Марий не сможет потерпеть поражение, я не ты! — вскричал Серторий. — Говорю тебе искренне и со всей ответственностью: если ты позволишь Гаю Марию принять участие в этой борьбе, то пожалеешь о том, что сделал. Это не будет победой Луция Цинны. И не Луций Цинна окажется во главе Рима, а Гай Марий! Я только что видел его и говорил с ним. Он стар, он ожесточен, он не в себе. Прикажи ему вернуться в его поместье как частному лицу, умоляю тебя!

— Что ты имеешь в виду, говоря, что Гай Марий «не в себе»?

— Только то, что сказал. Он сумасшедший.

— Мои агенты, которые находятся рядом с ним, утверждают нечто прямо противоположное, Квинт Серторий. Они уверяют, что Гай Марий все прекрасно организовал, как, впрочем, и всегда. Он отправился к Остии, имея великолепный план. Почему же ты говоришь, что Марий свихнулся? Он невнятно разговаривает? Бесится или бредит? Мои агенты не так близки с ним, как ты, но они наверняка бы заметили какие-то признаки помешательства. — Цинна был настроен крайне скептически.

— Он не бесится, не бредит и разговаривает внятно. Он также не забыл, как командовать армией. Но я знаю Гая Мария с семнадцати лет. И теперь я говорю тебе, что это не тот Гай Марий, которого я знал! Я же сказал: он стар, ожесточен и жаждет мести. Он совершенно одержим предсказанием Марфы. Ты не можешь доверять ему, Луций Цинна! Он покончит с тобой, как только Рим будет захвачен, и сделает это во имя собственных целей. — Серторий передохнул и продолжал: — Марий-младший просил передать тебе то же самое. Не давай его отцу никакой власти, он сумасшедший!

— Я думаю, что вы оба преувеличиваете, — заметил Цинна.

— Ошибаешься.

Цинна с сомнением покачал головой.

— Подумай, Квинт Серторий! Мне нужен Гай Марий! Если он настолько стар и утратил рассудок, как ты говоришь, то какую угрозу он может представлять для меня или Рима? Я возложу на него проконсульские полномочия и чуть позднее добьюсь, чтобы Сенат утвердил их, а затем использую его — он будет прикрывать меня с запада.

— Ты пожалеешь об этом дне!

— Ерунда, — заявил Цинна, принимаясь писать.

Серторий постоял какое-то мгновение, смотря на его склоненную голову, потом повернулся и вышел.

* * *

Получив уверения Мария в том, что он возьмет Остию и поднимется вверх по Тибру до Ватиканского поля, Цинна разделил свои силы на три группы, по десять тысяч человек в каждой, и выступил из Лабика. Первая группа, которой было приказано занять Ватиканское поле, состояла под командованием Гнея Папирия Карбона, победителя Лукании и кузена народного трибуна Карбона Арвина. Вторая группа под командованием Квинта Сертория должна была встать на Марсовом поле — это было единственное подразделение, которому предстояло находиться на римском берегу Тибра. И наконец, третья группа во главе с самим Цинной занимала северную сторону Яникула. Если бы явился Марий, ему пришлось бы подняться на южную сторону Яникула.

Тем не менее существовало одно препятствие. На вершине Яникула стоял римский гарнизон, и Гнею Октавию хватило здравого смысла набрать в городе добровольцев для усиления цитадели. Так что между армией Цинны, которая перешла реку по Мульвиеву мосту, и теми силами, что должен был привести из Остии Марий, стояла эта грозная крепость с несколькими тысячами защитников и превосходными укреплениями, отремонтированными в те времена, когда германцам так нравилось опустошать Италию.

Мощный гарнизон на дальней стороне Тибра — это еще полбеды. Появился Помпей Страбон из Пицена со своими четырьмя легионами. Они заняли позиции, не доходя до Коллинских ворот. За исключением легиона из Нолы, возглавляемого Серторием, только войска Помпея Страбона имели богатый опыт участия в боевых действиях и, таким образом, представляли главную и наиболее опасную силу. Лишь Пинцийский холм с его садами отделял Помпея Страбона от Сертория.

Шестнадцать дней Цинна сидел за укрепленным частоколом и ожидал атаки Помпея на один из трех своих лагерей. Он, естественно, предположил, что Помпей постарается уничтожить или хотя бы ослабить неприятеля до прихода Гая Мария. Но ни один из противников не двигался и не пытался что-либо предпринять.

Карта 11. Осада Рима.

Тем временем Марий продвигался вперед, не встречая никакого сопротивления. Подстрекаемая к этому собственным квестором, Остия распахнула ворота, едва показалась армия Мария. Знаменитого полководца приветствовали с радостью и встречали с широко открытыми объятиями, как героя. Но этот герой повел себя с жестоким безразличием и позволил своей армии, состоявшей главным образом из рабов или вольноотпущенников (это обстоятельство особенно возмутило Сертория во время его встречи с Марием), разграбить город. Марий оставался слеп и глух ко всему. Он даже не сделал попытки пресечь насилия, чинимые его разношерстным воинством. По-настоящему его занимало только одно: как перегородить устье Тибра, чтобы полностью перекрыть путь баржам с зерном и оставить Рим без снабжения.

Этот год в Центральной Италии выдался засушливым; снега на вершинах Апеннин было мало. Уровень воды в Тибре неуклонно понижался, и многие из небольших притоков высохли прежде, чем закончилось лето. В конце октября, когда все эти небольшие армии сошлись вокруг Рима, окружив его с трех сторон, все еще было очень жарко. Африканский и сицилийский урожаи уже созрели, но корабли, которые поставляли пшеницу, только начали прибывать в Остию. Зернохранилища Рима почти опустели.

Эпидемия разразилась вскоре после прибытия Помпея Страбона к Коллинским воротам и быстро распространилась среди солдат четырех его легионов, а затем и в самом городе. Все были испуганы появлением различных видов желудочной лихорадки. Однако вспышка заразной болезни вовсе не было странной, поскольку солдаты Помпея Страбона пили исключительно грязную воду: Квинт Помпей Руф так и не успел поговорить с ними о возмутительно небрежном обустройстве санитарных мест. Когда источники и ключи в самом городе, на Виминале и Квиринале также оказались загрязнены, несколько жителей этого района явились к Помпею Страбону, чтобы упросить его привести в надлежащий порядок выгребные ямы своих легионов. Помпей Страбон не был бы Помпеем Страбоном, если бы не отослал их прочь, снабдив грубыми советами о том, что они могут делать со своими собственными экскрементами. Ухудшало положение и то, что от Мульвиева моста и Тригария берега Тибра провоняли людским дерьмом. И средств остановить распространение эпидемии не было. Три лагеря Цинны и весь город вынуждены были использовать Тибр как сточную канаву.

* * *

Гней Октавий и его коллега, консул-суффект Мерула, видели, что октябрь заканчивается, а никаких изменений в расположении армий не происходит, и начинали впадать в отчаяние. Когда они встречались с Помпеем Страбоном, у того постоянно находились какие-то причины, по которым он откладывал решающие действия. Октавий и Мерула поневоле пришли к выводу, что подлинная причина этих проволочек заключается в том, что Помпей надеется добиться численного преимущества над своими противниками, в то время как Цинна фактически надеется на то же самое.

Когда в городе узнали о том, что Марий захватил Остию и зерновые баржи не смогут подняться вверх по реке с новым урожаем, это вызвало не столько панику, сколько мрачное и глубокое уныние. Консулы с ужасом думали о будущем. Они могли только гадать, как долго смогут продержаться, если Помпей Страбон будет продолжать упорствовать в своем нежелании вступить в бой с противником.

Наконец Октавий и Мерула решили набрать добровольцев среди италиков. С этой целью Сенат обратился к центуриям с заявлением о том, что те из италиков, которые поддержат «истинное» руководство Рима, будут награждены полным гражданским статусом во всех трибах. Тотчас же закон об этом был принят и глашатаи разосланы по всей Италии.

Едва ли кто-нибудь явился на этот зов, поскольку народные трибуны Цинны своей успешной пропагандой разгромили «истинное» руководство Рима еще за два месяца до этого.

Тогда Помпей Страбон пустил намек, что если Метелл Пий приведет два своих легиона из Эзернии, то вместе они смогут разгромить Цинну и Мария. Со своей стороны, Октавий и Мерула послали делегацию к Поросенку в Эзернию, чтобы уговорить его заключить мирный договор с осажденными самнитами и явиться в Рим как можно быстрее.

Колеблясь между своим долгом покорить Эзернию и критической ситуацией, сложившейся в Риме, Поросенок, чтобы выйти из затруднительного положения, решил переговорить с парализованным Гаем Папием Мутилом, который, разумеется, был в курсе всех римских событий.

— Я желаю, Квинт Цецилий, — заявил Мутил из своей повозки, — заключить с тобой мир на следующих условиях: верни самнитам все, что ты отобрал у них, отпусти целыми и невредимыми самнитских дезертиров и военнопленных, откажись от всех требований к самнитам вернуть захваченную у тебя добычу и даруй полное римское гражданство каждому свободному человеку из племени самнитов.

Возмущенный, Метелл Пий даже покачнулся.

— Да, конечно! — саркастически проговорил он. — Можно подумать, мы разговариваем после Каудинской битвы и время вернулось на двести лет назад. Твои требования невыполнимы! Прощай.

Высоко подняв голову и выпрямив спину, он погнал коня в свой лагерь и холодно сообщил делегации Октавия и Мерулы, что мирный договор с самнитами не состоялся. Следовательно, он, Метелл Пий, не в состоянии помочь в решении римских проблем.

Самнит Мутил в своей повозке вернулся в Эзернию, чувствуя себя намного счастливее Поросенка: ему пришла в голову блестящая идея. Глубокой ночью его гонец прокрался через римские укрепления. Он доставил письмо от Мутила к Гаю Марию. Старого мятежника спрашивали, не заинтересован ли он в мирном договоре с самнитами. Хотя Мутилу было прекрасно известно, что Цинна является консулом, которого никто не лишал полномочий, а Марий — всего-навсего частным лицом, ему никогда не пришло бы в голову посылать письмо Цинне. Если в каком-то предприятии участвует Гай Марий, значит, именно Гай Марий и есть его истинный лидер, решил Мутил.

С Марием, надвигающимся на Рим, был военный трибун Гай Флавий Фимбрия. Вместе со своим легионом он находился в Ноле и, равно как и его коллеги, Публий Анний и Гай Марций Цензорин, решил присоединиться к Цинне. Но в тот момент, когда Фимбрия услышал о прибытии в Этрурию Гая Мария, он немедленно переметнулся от консула к знаменитому полководцу. Марий был рад его видеть.

— Нет смысла делать тебя здесь военным трибуном, — сказал ему Марий. — В моей армии слишком мало римских легионеров. В основном эта армия состоит из рабов. Так что я лучше дам тебе свою нумидийскую кавалерию, которую я привел из Африки.

Получив письмо от Мутила, Марий послал за Фимбрией.

— Поезжай и повидайся с Мутилом в Мелах, куда он, по его словам, прибудет. — Он презрительно усмехнулся. — Вне всякого сомнения, этот самнит хочет напомнить нам, как много раз мы бывали биты на этом самом месте. Однако пока не будем обращать внимания на его бесстыдство. Встреться с ним, Гай Флавий, и соглашайся со всем, что он скажет, будь это управление всей Италией или поездка в страну гипербореев. Позднее мы укажем этим самнитам их место.

Еще не отбыла первая делегация, а из Рима уже прискакала вторая. На этот раз Метелла Пия посетили такие знатные люди, как Катул Цезарь с сыном Катулом и Публий Красс с сыном Луцием.

— Я умоляю тебя, Квинт Цецилий, — заговорил Катул Цезарь, взывая одновременно и к Поросенку, и к его легату Мамерку, — оставь ровно столько войск, сколько необходимо, чтобы сдерживать эзернийцев, а остальных сам веди в Рим! Иначе вскоре незачем будет осаждать Эзернию. Весь Рим просит тебя об этом.

И Метелл Пий согласился. Он оставил Марка Плавтия Сильвания сдерживать самнитов силами пяти перепуганных когорт. Едва только остальные пятнадцать когорт исчезли в направлении Рима, как самниты совершили вылазку. Они разбили жалкие силы Сильвания и разбрелись по всему Самнию. Те самниты, которые не пошли на Рим вместе с Цинной, теперь захватили всю юго-западную Кампанию почти до Капуи; маленький городок Абелла был сожжен. Затем вторая самнитская армия присоединилась к восставшим. Эти италики не стали разговаривать с Цинной. Они направились прямо к Гаю Марию и предложили ему свои услуги.

С Метеллом Пием были Мамерк и Аппий Клавдий Пульхр. Те пятнадцать когорт, которые они привели, пополнили гарнизон Яникула. Теперь его командиром стал Аппий Клавдий. К несчастью, Октавий настоял на том, чтобы сохранить за собой звание главного начальника гарнизона. Аппий Клавдий воспринял это как мощный удар по своему самолюбию. С какой стати он должен делать всю работу, не получая при этом даже частицы славы? Распаляемый этой обидой, Аппий Клавдий начал обдумывать, как бы ему переметнуться на другую сторону.

Сенат направил письмо Публию Сервилию Ватии в Италийскую Галлию, где проходили обучение два вооруженных легиона. Один из них располагался в Аквилее, и им командовал сам Ватия. Другой, поближе, находился в Плаценции вместе с легатом Гаем Кассием. Два этих воинских соединения нужны были для устрашения Италийской Галлии — Ватия опасался недовольства, накапливающегося вместе с неоплаченными военными долгами Рима. Особенно велико было ожесточение в городах, расположенных поблизости Аквилеи. Получив письмо из Рима, Ватия послал Кассия с его легионом из Плаценции на Восток, а сам — как только Кассий уверил его в безопасности такого похода — вместе со своим легионом отправился в Рим.

К несчастью для «истинного» руководства Рима, когда Ватия достиг Аримина, он столкнулся с объявленным вне закона народным трибуном Марком Марием Гратидианом. Цинна послал его с дополнительными когортами на север по Фламиниевой дороге — как раз на тот случай, если правитель Италийской Галлии вздумает отправить Октавиану подкрепление. После того как нечистокровные новобранцы Ватии показали себя в этом столкновении с не лучшей стороны, он вернулся назад, в собственную провинцию, и оставил всякую мысль о помощи Риму. Услышав сильно приукрашенную версию случившегося в Аримине, Гай Кассий был глубоко подавлен и, решив, что для «истинного» руководства Рима все потеряно, покончил с собой.

Октавий, Мерула и остальные из «истинного» руководства Рима видели, что с каждым часом их положение ухудшается. Гай Марий перебрался через Кампанскую дорогу и разместил свои войска как раз к югу от гарнизона на Яникуле, после чего разобиженный Аппий Клавдий вступил с ним в тайные переговоры и позволил проникнуть за внешний частокол крепости. Крепость не перешла в руки Мария только благодаря Помпею Страбону, который отвлек внимание Цинны, начав наступление на Пинцийский холм и вступив в бой с Серторием. В то же самое время Октавий и цензор Публий Красс провели свежие силы добровольцев через Деревянный мост и, ворвавшись в крепость, спасли ее от захвата. Марий был вынужден отступить, поскольку среди его солдат-рабов отсутствовала дисциплина; народный трибун Гай Милоний пытался помочь ему, но был убит. Публий Красс и его сын Луций остались в Яникулской крепости, чтобы присматривать за Аппием Клавдием, который вновь изменил мнение. Он чувствовал теперь, что «истинное» руководство может и победить. А Помпей Страбон, узнав о том, что крепость спасена, вывел легионы из боя с Серторием и вернулся в свой лагерь, разбитый на той стороне Пинцийского холма, где находились Коллинские ворота.

* * *

Честно говоря, все было против Помпея Страбона. Как только они вернулись в лагерь, его сын приказал ему лечь в постель. Лихорадка и дизентерия сразили Помпея еще во время сражения, и, хотя он продолжал командовать, его сыну и легатам было ясно, что Страбон не в состоянии развить свой частичный успех на Марсовом поле. Слишком молодой для того, чтобы пользоваться доверием пиценских войск, сын Помпея решил даже не пытаться принять командование на себя, да еще в разгар кровопролитного сражения.

Три дня хозяин Северного Пицена лежал, изнуряемый дизентерией, в то время как Помпей-младший и его друг Марк Туллий Цицерон преданно ухаживали за ним, а войска ждали развития событий. В первые часы четвертого дня Помпей Страбон, такой сильный и энергичный, умер от обезвоживания организма и физического истощения.

Заплаканный Помпей-младший, опираясь на руку своего друга Цицерона, спустился вниз по дороге, которая проходила под двойными укреплениями Агера, и направился в храм Венеры Либитины, чтобы позаботиться о похоронах своего отца. Если бы это произошло в Пицене, где находились огромные поместья Помпея Страбона, похороны были бы грандиозными, как триумфальное шествие. Но при сложившихся обстоятельствах — и сын усопшего был достаточно умен, чтобы понимать это, — они должны были быть скромными, чтобы соответствовать ситуации. Люди и так весьма расстроены; кроме того, обитатели Квиринала, Виминала и Верхнего Эсквилина от души ненавидели покойника за то, что он превратил свой лагерь в рассадник болезни, косившей всю округу.

— Что ты собираешься делать? — спросил Цицерон, когда невдалеке показалась кипарисовая роща, в которой прятались строения гильдии гробовщиков.

— Поеду домой, в Пицен, — ответил Помпей, сотрясаемый ужасными рыданиями. — Мой отец совершил ошибку, явившись сюда, а ведь я просил его не делать этого! Пусть даже погибнет Рим, говорил я ему! Но он не послушал меня. Он заявил, что должен защитить права моего рождения. Он хотел быть уверенным в том, что Рим все еще останется Римом к тому дню, когда придет моя очередь стать консулом.

— Пойдем в город вместе со мной и поживем в моем доме, — предложил Цицерон, не сдерживая слез; хотя он ненавидел и боялся Помпея Страбона, но не мог устоять перед отчаянием его сына. — Гней Помпей, я встретил Акция! Он приехал в Рим, чтобы поставить здесь свою новую пьесу, а когда возник конфликт между Луцием Цинной и Гнеем Октавием, заявил, что уже слишком стар, чтобы возвращаться в Умбрию, пока продолжаются эти кошмарные беспорядки. Я подозреваю, что ему просто нравится эта драматичная атмосфера, переполненная такими страстями! Прошу тебя, пойдем! Останься у меня на время! Ты достаточно близок с великим Луцилием и получишь большое удовольствие от общества Акция. Это позволит тебе забыть весь ужас.

— Нет, — отказался Помпей, — я поеду домой.

— Со своей армией?

— Это армия моего отца. Она принадлежит Риму.

Через несколько часов молодые люди вернулись на виллу возле Коллинских ворот, где была последняя резиденция Помпея Страбона. Ни один из них — и меньше всего опечаленный Помпей — не подумал о том, чтобы установить охрану вокруг этого места. Полководец был мертв, а на вилле не имелось ничего ценного. Из-за эпидемии слуг оставалось очень немного. После ухода Помпея-младшего и Цицерона они уложили тело Помпея Страбона на постель, и две рабыни остались дежурить возле него.

Возвратившихся юношей вилла встретила пугающей пустотой. Когда они вошли в комнату, где лежал Помпей Страбон, то обнаружили, что тело исчезло.

— Он не умер! — торжествующе воскликнул Помпей-младший, и его лицо покрылось румянцем недоверчивой радости.

— Твой отец, Гней Помпей, мертв, — отозвался Цицерон, который не особенно переживал по поводу его смерти, а потому сохранил здравый смысл. — Успокойся и пойдем отсюда! Ты ведь знаешь, что он был мертв, когда мы уходили. Мы обмывали и одевали его. Он был мертв!

Радость исчезла, но нового потока слез не последовало. Вместо этого лицо молодого Помпея окаменело.

— Но тогда что все это значит? Где тело моего отца?

— Думаю, все слуги ушли, даже больные, — отозвался Цицерон. — Пойдем искать.

Но поиски ни к чему не привели. Молодые люди не обнаружили ни малейшего намека на то, куда могло подеваться тело Помпея Страбона. Помпей-младший и Цицерон, один все более мрачный, другой все более смущенный, покинули виллу и в раздумье остановились у Номентанской дороги.

— Куда мы пойдем — в лагерь или к воротам? — спросил Цицерон.

И то и другое находилось совсем неподалеку. Помпей наморщил лоб, подумал и решился:

— Мы пойдем в командную палатку отца. Возможно, солдаты перенесли его, и теперь он лежит там.

Они повернулись и пошли к лагерю, но в этот момент услышали чей-то голос:

— Гней Помпей! Гней Помпей!

Оглянувшись, они увидели, что к ним бежит растрепанный Брут Дамасипп, на ходу размахивая руками.

— Твой отец! — задыхаясь, проговорил он, подбегая к Помпею.

— Что с ним? — очень спокойно и очень холодно спросил тот.

— Римляне похитили его тело, заявив, что хотят привязать к ослу и протащить по всем улицам! Одна из женщин, что дежурила возле него, рассказала мне об этом. И я, как дурак, тут же бросился бежать, надеясь поймать их. К счастью, я увидел тебя, иначе они, вероятно, сделали бы со мной то же самое. — Он посмотрел на Помпея-младшего с тем же уважением, с каким привык относиться к его отцу. — Что прикажешь делать?

— Приведи сюда немедленно две когорты солдат, — отрывисто приказал Помпей, — с ними мы войдем в город и отыщем тело.

Цицерон не знал почему, но Помпей больше не сказал ни слова за все то время, пока они ждали. Помпея Страбона настиг последний удар. У жителей северо-западной части города оставался единственный способ выразить свою ненависть к тому, кого они считали виновником своих несчастий. Самые густонаселенные районы Рима брали воду из акведуков, но Верхний Эсквилин, Виминал и Квиринал вынуждены были обходиться местными источниками и ключами. А Страбон заразил их.

Когда молодой Помпей провел свои когорты через Коллинские ворота и вошел на большую рыночную площадь, он обнаружил, что она пуста. Не было ни души и на окрестных улицах, даже на тех, что вели к Нижнему Эсквилину. Один за другим прочесывая все узкие проходы, Дамасипп повел когорту к Агеру, в то время как оба молодых человека с другой когортой отправились в противоположном направлении. Три часа спустя небрежно брошенное тело Помпея было найдено у подножия Квиринала, возле храма богини Салус.

«Ну и ну, — подумал Цицерон, — место, которое они выбрали, чтобы оставить его там, говорит само за себя. Возле храма Доброго здоровья!»

— Я не забуду этого, — заявил Помпей, склонившись над обнаженным и изуродованным телом своего отца. — Когда я стану консулом и предложу свою программу, ты от меня ничего не получишь, Квиринал!

* * *

Услышав о смерти Помпея Страбона, Цинна вздохнул с облегчением. А когда он узнал о том, как тело Помпея Страбона протащили по улицам, то тихо присвистнул. Видимо, не слишком-то хороши дела в Риме, если даже его защитники не пользуются особой популярностью. Не зря он дожидается капитуляции, и теперь, кажется, это дело нескольких часов.

Однако ничего подобного не произошло. По-видимому, Октавий решил сдаться только тогда, когда народ решится на открытый бунт.

Квинт Серторий, который явился в этот день с докладом, имел на левом глазу повязку, набухшую кровью.

— Что с тобой случилось? — спросил Цинна.

— Потерял левый глаз, — коротко ответил Серторий.

— О боги!

— К счастью, у меня остался еще один, — стоически отозвался командир легиона. — Во всяком случае, я еще в состоянии разглядеть собственный меч, так что увечье не слишком помешает в битве.

— Садись, — приказал Цинна, наливая вина.

Он внимательно посмотрел на своего легата, решив про себя, что очень немногое в жизни может вывести Квинта Сертория из равновесия. Когда тот устроился в кресле, Цинна, вздыхая, сел рядом.

— Ты знаешь, Квинт Серторий, а ведь ты был совершенно прав, — проговорил он.

— Ты имеешь в виду Гая Мария?

— Да. — Цинна повертел в руках свой кубок. — У меня больше нет общего командования. О, я пользуюсь уважением среди старших по званию. Но я имею в виду солдат, самнитов и других италийских добровольцев. Они подчиняются только Гаю Марию, но не мне.

— Этого следовало ожидать. Если бы еще существовал прежний Гай Марий, тот справедливый и дальновидный человек, это не имело бы ни малейшего значения. Но с нами — не тот Гай Марий, не прежний! — Серторий вздохнул, и из-под его повязки медленно выкатилась кровавая слеза. — Изгнание — самая ужасная вещь, которая могла с ним случиться в его годы и при его немощи. Я достаточно наблюдал его в эти дни, чтобы понять: он только имитирует интерес к нашему делу. Единственное, что его беспокоит по-настоящему, так это месть тем, кто повинен в его изгнании. Он приблизил к себе худшего из легатов, какого я когда-либо знал, — Фимбрию! Этого волкодава! Что касается его личного легиона, который он называет своей охраной и отказывается считать частью армии, то он составлен из гнусных и жадных рабов и вольноотпущенников. От таких солдат не отказался бы ни один предводитель восстания рабов на Сицилии! Марий утратил проницательность, Луций Цинна, точно так же, как он утратил щепетильность. Он знает только одно: эта коллекция выродков — его собственная армия! И я очень опасаюсь, что он намерен использовать ее для достижения своекорыстных целей, а вовсе не ради благополучия Рима. Я с тобой и твоей армией, Луций Цинна, по одной простой причине: я не могу смириться с незаконным смещением консула во время его годичного пребывания в должности. Но я также не могу смириться и с тем, что, по моему мнению, собирается делать Гай Марий. Так что нам с тобой лучше действовать сообща.

У Цинны волосы встали дыбом. Он смотрел на Сертория со все возрастающим ужасом.

— Ты имеешь в виду, что Гай Марий собирается устроить в Риме кровавую бойню?

— Я в этом убежден. И не думаю, что кто-нибудь сможет его остановить.

— Но он не должен так поступать! Крайне важно, чтобы я вступил в Рим как законный консул, как миротворец, предотвративший дальнейшее кровопролитие, как человек, который пытается помочь нашему бедному городу обрести былое величие.

— Желаю удачи, — сухо сказал Серторий и встал. — Я буду на Марсовом поле, Луций Цинна, и пока намереваюсь оставаться там. Мои люди преданы мне, так что можешь на них рассчитывать. Я поддерживаю восстановление в должности законно избранного консула! И не поддержу ничего из того, что предпримет Гай Марий.

— В любом случае оставайся на Марсовом поле. Но, умоляю тебя, появись, как только начнутся какие-нибудь переговоры!

— Не беспокойся, я не допущу никакого провала, — заверил Серторий и вышел, вытирая кровь с левой щеки.

На следующий день Марий снял свой лагерь и повел легионы прочь от Рима, направляясь на Латинские равнины. Смерть Помпея Страбона послужила хорошим предостережением — среди огромного скопления людей, расположившихся вокруг большого города, непременно вспыхнет эпидемия. Марий решил, что лучше отвести своих солдат туда, где найдутся свежий воздух и незараженная вода и где можно вдоволь пограбить зерновые и продуктовые склады. Ариция, Бовиллы, Ланувий, Антий, Лаврент богаты и не окажут никакого сопротивления.

Узнав об уходе Мария, Квинт Серторий удивился: не является ли подлинной причиной этого маневра желание обезопасить себя и своих людей от Цинны? Марий мог быть сумасшедшим, но дураком он не был.

Настал конец ноября. Обе стороны, точнее говоря, все три стороны знали, что «истинное» руководство Рима во главе с Гнеем Октавием Рузоном обречено. Армия покойного Помпея Страбона наотрез отказалась принять Метелла Пия в качестве своего нового командира. Она перешла через Мульвиев мост и предложила свои услуги Гаю Марию. Именно ему, а не Луцию Цинне.

Угроза голодной смерти нависла над восемнадцатью тысячами человек, многие из которых были из легионов Помпея Страбона. А зернохранилища Рима были абсолютно пустыми. Почувствовав начало конца, Марий вернулся со своей личной охраной из пяти тысяч рабов и вольноотпущенников на южный склон Яникула. Знаменательным было то, что он не привел с собой остальную часть армии — ни самнитов, ни италиков, ни остатки легионов Помпея Страбона. «Так-то он обеспечивает свою безопасность?» — удивлялся Квинт Серторий. Да, все это очень походило на то, что Марий сознательно решил держать основную часть своих войск в резерве.

* * *

На третий день декабря делегация для переговоров перешла через Тибр по двум мостам. Она состояла из Метелла Пия Поросенка, цензора Публия Красса и братьев Цезарей. В конце второго моста их ждали Луций Цинна и Гай Марий.

— Приветствую тебя, Луций Цинна, — произнес Метелл Пий, пораженный присутствием Гая Мария, а еще более — его свитой, которая состояла из подлого негодяя Фимбрии и огромного германца в великолепных золоченых доспехах.

— Ты обращаешься ко мне как к консулу или как к частному лицу? — холодно поинтересовался Цинна.

Как только он произнес это, Марий бешено повернулся к нему и прорычал:

— Слабак! Мягкотелый идиот!

— Как к консулу, Луций Цинна, — сглотнув, ответил Метелл Пий.

Теперь уже Катул Цезарь набросился на Поросенка и зашипел:

— Предатель!

— Этот человек — не консул! Он обвинен в святотатстве! — вскричал цензор Красс.

— Ему нет необходимости быть консулом, он победитель! — выкрикнул Марий.

Зажав руками уши, чтобы не слышать яростной перепалки, в которой не принимали участия только Метелл и Цинна, Метелл Пий в гневе повернулся и гордо зашагал назад по мосту. Он возвращался в Рим. Когда он рассказал о случившемся Октавию, тот в свою очередь напустился на незадачливого Поросенка:

— Как ты посмел признать его консулом? Он уже не консул, а святотатец.

— Этот человек является консулом, Гней Октавий, и будет оставаться консулом до конца этого месяца, — холодно отозвался Метелл Пий.

— Хорош же из тебя участник переговоров! Неужели ты даже не понимаешь, что худшее из всего, что мы можем сделать, — это признать Луция Цинну законным консулом? — спросил Октавий, грозя пальцем Поросенку, как школьный учитель.

— Тогда пойди сам и сделай лучше! — Поросенок утратил самообладание. — И не тыкай в меня пальцем! Ты — самодовольное ничтожество! А я — Цецилий Метелл и самому Ромулу не позволю тыкать в меня пальцем. Нравится тебе это или нет, но Луций Цинна является консулом. Если я вернусь назад, и он спросит меня то же самое, я отвечу ему точно так же!

Он ощутил, что то чувство неудачи и дискомфорта, которое не покидало его в течение всего срока пребывания в курульном кресле, сейчас стало совсем угнетающим. А тут еще фламин Юпитера и консул-суффект Мерула выпрямился с бесившим Метелла Пия достоинством и взглянул в лицо своему коллеге Октавию.

— Гней Октавий, я должен отказаться от своей должности консула-суффекта, — спокойно сказал он, — не годится, чтобы фламин Юпитера был курульным магистратом. Для Сената я еще гожусь, но для властных полномочий — нет.

Все остальные молча наблюдали, как Мерула покинул Нижний Форум, где происходил весь это разговор, и направился вверх по Священной улице к общественному дому, в котором он, согласно своей жреческой должности, жил.

Катул Цезарь взглянул на Метелла Пия:

— Квинт Цецилий, ты можешь принять высшее военное командование? Если мы проведем твое официальное назначение, возможно, наши люди и весь город воспрянут духом.

— Нет, Квинт Лутаций, я не могу этого сделать, — покачал головой Метелл Пий. — Наши люди и наш город страдают от болезней и голода, так что мое назначение им совершенно безразлично. И кроме того, хотя мне и неприятно говорить об этом, но они не уверены в том, кто из нас прав. Я надеюсь, что никто из нас не хочет еще одной битвы на улицах Рима — и той, что устроил Луций Сулла, более чем достаточно. Мы должны прийти к согласию! Но с Луцием Цинной, а не с Гаем Марием!

Октавий оглядел лица участников этого совещания, пожал плечами и расстроенно вздохнул:

— Тогда все правильно, Квинт Цецилий, все правильно. Возвращайся назад и повидайся с Луцием Цинной еще раз.

И Поросенок пошел назад, сопровождаемый Катулом Цезарем и его сыном Катулом. Наступило пятое декабря.

На этот раз они были приняты с великой помпой. Цинна соорудил себе высокий помост и уселся наверху в своем курульном кресле, в то время как вся делегация стояла у его подножия и была вынуждена смотреть снизу вверх. Вместе с опальным консулом на помосте находился и Гай Марий, который стоял позади его кресла.

— Во-первых, Квинт Цецилий, — громко сказал Цинна, — я приветствую тебя. Во-вторых, я уверяю тебя, что Гай Марий присутствует здесь только в качестве наблюдателя. Он понимает, что является частным лицом, а потому не будет участвовать в официальных переговорах.

— Благодарю тебя, Луций Цинна, — так же чопорно ответил Поросенок, — и сообщаю тебе, что я уполномочен вести переговоры только с тобой, а не с Гаем Марием. Каковы твои условия?

— Чтобы я вступил в Рим как римский консул.

— Принято. Фламин Юпитера уже оставил свою должность консула-суффекта.

— Никакое возмездие недопустимо.

— Его и не будет, — согласился Метелл Пий.

— Все новые граждане Италии и Италийской Галлии получат статус во всех тридцати пяти трибах.

— Согласен.

— Рабам, которые бежали от своих римских хозяев и вступили в мою армию, должна быть гарантирована свобода и все права гражданства.

Поросенок похолодел.

— Невозможно, — хрипло сказал он, — это невозможно!

— Это одно из условий, Квинт Цецилий. Оно должно быть принято наряду с остальными, — настаивал Цинна.

— Я никогда не соглашусь предоставить права гражданства тем рабам, которые бежали от своих законных хозяев!

Катул Цезарь сделал несколько шагов вперед.

— На одно слово, Квинт Цецилий, — деликатно попросил он.

Немало времени потратили Катул Цезарь и его сын, чтобы убедить Поросенка в том, что это частное условие должно быть принято. В конце концов он уступил — но только потому, что и сам видел непреклонность Цинны. Единственное, чего он не понимал, — для кого тот это делал? Для самого себя или для Мария? В войсках самого Цинны рабов было немного, но войска Мария состояли в основном именно из них.

— Хорошо, я согласен со всей этой глупостью насчет рабов, — грубо сказал Поросенок, — но имеется один пункт, на котором я вынужден настаивать.

— Ну и? — спросил Цинна.

— Не должно быть кровопролития, — напористо заявил Поросенок, — лишения гражданских прав, проскрипций, изгнаний, осуждений за измену, казней. В этом деле все поступали согласно своим принципам и убеждениям. Ни один человек не может быть наказан за свои принципы или убеждения, независимо от того, какими бы гнусными они ни казались. Это касается как тех, кто следовал за тобой, Луций Цинна, так и тех, кто следовал за Гнеем Октавием.

— Я от всей души согласен с тобой, Квинт Цецилий, — кивнул Цинна. — Не должно быть никакой мести.

— Ты клянешься в этом? — хрипло спросил Поросенок.

— Не могу, Квинт Цецилий, — покачал головой Цинна, заливаясь румянцем. — Единственное, что я могу гарантировать, — я сделаю все от меня зависящее, чтобы не было ни осуждения за измену, ни кровопролития, ни конфискаций имущества.

Метелл Пий повернул голову и скользнул взглядом по безмолвному Гаю Марию.

— Ты имеешь в виду, Луций Цинна, что ты — консул! — не можешь контролировать своих собственных сторонников?

— Я могу контролировать их. — Цинна сжал кулаки, но ответил спокойно.

— Так ты клянешься?

— Нет, я не могу давать клятву, — повторил Цинна с большим достоинством, но ужасно покраснев — предательский румянец выдавал неловкость, которую он испытывал.

Цинна поднялся с кресла, тем самым давая понять, что встреча окончена, и проводил Метелла Пия к мосту. На несколько драгоценных мгновений они остались одни.

— Квинт Цецилий, — торопливо сказал Цинна, — я могу контролировать своих сторонников! Тем не менее я почувствовал бы себя намного лучше, если бы Гней Октавий убрался с Форума, убрался совсем, с глаз долой! Еще раз повторяю: я могу контролировать своих сторонников, но я бы предпочел, чтобы Гней Октавий исчез. Скажи ему об этом!

— Обязательно, — пообещал Метелл Пий.

Марий поспешил к ним, прихрамывая на ходу. О, сколько злости было на его лице, когда он поторопился прервать их короткую беседу! «Он выглядит довольно смешно», — подумал про себя Поросенок. В Марии появилось что-то новое, обезьяноподобное. Теперь Гай Марий выглядел далеко не таким грозным и устрашающим, как в те дни, когда отец Поросенка был его войсковым командиром в Нумидии, а сам Поросенок — юношей.

— Когда вы с Гаем Марием собираетесь войти в город? — спросил Катул Цезарь Цинну, когда обе договорившиеся стороны готовились расстаться.

Прежде чем Цинна успел ответить, Гай Марий презрительно фыркнул:

— Луций Цинна как законный консул может войти, когда пожелает. Но я подожду здесь со своей армией, пока обвинения против меня и моих друзей не будут аннулированы официально.

Цинна едва дождался, чтобы Метелл Пий и его эскорт начали спускаться по мосту, а затем резко обратился к Марию:

— Что ты имел в виду?

Старик сейчас более напоминал чудовище, нежели человека, и был похож на какого-нибудь Мормолиса или Ламию, злого мучителя из преисподней. Марий улыбался, его глаза сверкали сквозь завесу сдвинутых бровей, еще более густых, чем раньше, потому что у него появилась привычка постоянно их дергать.

— Мой дорогой Луций Цинна, это за Гаем Марием последовала армия, а не за тобой! Если бы не было меня, дезертиры разбежались бы во все стороны, а Октавий одержал бы победу. Подумай об этом! Если я появлюсь в Риме, будучи все еще объявленным вне закона и приговоренным к смерти, — что помешает вам с Октавием уладить все свои разногласия и довести дело в отношении меня до конца? В хорошем положении я бы оказался! Так что я лучше подожду здесь, пока консулы и Сенат — к которому я больше не принадлежу, поскольку являюсь частным лицом, — освободят меня от приговора за вымышленные преступления. Ну а теперь я спрашиваю тебя: не правда ли, это самое лучшее для Гая Мария? — и он покровительственно потрепал Цинну по плечу. — Нет, Луций Цинна, этот крошечный кусочек славы ты получишь сам. Ты войдешь в Рим один, а я останусь на месте. Со своею собственной армией, поскольку она все-таки не твоя.

— Ты хочешь сказать, — скривился Цинна, — что используешь эту армию против меня? Законного консула?

— Не унывай! До этого еще далеко, — со смехом отозвался Марий. — Скажи лучше, что эта армия больше всего озабочена тем, чтобы увидеть, как Гай Марий получит свое.

— И что же именно полагается Гаю Марию?

— В январские календы я буду новым старшим консулом. Ты, разумеется, будешь моим младшим коллегой.

— Но я не могу быть снова консулом! — тяжело выдохнул Цинна.

— Ерунда! Разумеется, можешь. Ну а теперь ступай, — сказал Марий властным тоном, каким он, вероятно, разговаривал бы с надоедливым ребенком.

Цинна отправился искать Сертория и Карбона, которые присутствовали на переговорах с Метеллом Пием, и пересказал им свой разговор с Марием.

— Только не говори, что тебя не предупреждали, — сердито фыркнул Серторий.

— Что мы можем сделать? — в отчаянии взвыл Цинна. — Ведь он прав, армия принадлежит ему!

— Только не два моих легиона, — утешительно заметил Серторий.

— Этого недостаточно, чтобы выстоять против него, — отозвался Карбон.

— Как быть? — снова простонал Цинна.

— В настоящий момент ничего делать не нужно. Пусть старик наслаждается тем, что настал его день, — молвил Карбон, — день его великолепного седьмого консульства. Мы позаботимся о нем, после того как Рим будет наш, — и он стиснул зубы.

Серторий не проронил больше ни слова — он обдумывал собственную линию поведения. Почему-то оба его союзника выглядели все посредственнее, отвратительнее и эгоистичнее, оба стали более жадными. Они заразились этой болезнью от Гая Мария и теперь были слишком заняты тем, чтобы передавать ее от одного к другому. «Что касается меня, — подумал Серторий, — то я не уверен, что мне хотелось бы принимать участие в этом жалком заговоре, в этой грязной борьбе за власть. Рим — превыше всего. Но благодаря Луцию Корнелию Сулле люди поняли, что и они могут быть превыше Рима».

* * *

Когда Метелл Пий пересказал совет Цинны относительно исчезновения Октавия самому Октавию и всем остальным, каждый уже понимал, куда ветер дует. Это была одна из тех немногих встреч, на которых присутствовал великий понтифик Сцевола, причем трудно было не заметить его отчаянного желания оставаться в тени. «Вероятно, это потому, — подумал Метелл Пий, — что он уже видит, как победа Гая Мария принимает угрожающие размеры, и помнит о том, что его дочь все еще помолвлена с Марием-младшим».

— Итак, — вздохнул Катул Цезарь, — я надеюсь, что вся наша молодежь покинет Рим прежде, чем сюда войдет Цинна. Она понадобится нам в будущем — не останутся же такие мерзавцы, как Цинна или Марий, навсегда. Однажды и Луций Сулла решит вернуться домой. — Он сделал паузу, затем продолжил: — Ну а нам, я думаю, лучше всего спрятаться в Риме и попытаться использовать свои возможности. У меня нет ни малейшего желания повторить великую одиссею Гая Мария, даже если мне при этом не будут угрожать болота в устье Лириса.

— А что ты скажешь? — Поросенок взглянул на Мамерка.

— Думаю, тебе необходимо уехать, Квинт Цецилий, — сказал Мамерк. — Но я пока останусь. Я не настолько крупная рыба в римском пруду.

— Хорошо, тогда я уеду, — решительно заявил Метелл Пий.

— И я уеду, — громко сказал старший консул Октавий.

Все, удивленные, обернулись на него.

— Я буду ждать своей участи в крепости на Яникуле, — продолжал Октавий, — пока кто-нибудь не появится, чтобы судить меня. Таким образом, если они решат пролить мою кровь, она не осквернит воздух или камни Рима.

Никто не возразил. Резня, учиненная в «день Октавия», не оставляла другого выхода.

На рассвете следующего дня Луций Корнелий Цинна, одетый в toga praetexta и сопровождаемый двенадцатью ликторами, вступил в Рим пешком, перейдя через мост, связывающий Тибрский остров с обоими берегами Тибра.

Узнав от доверенных друзей в Риме, куда отправился Гней Октавий Рузон, Гай Марций Цензорин собрал нумидийскую кавалерию и повел ее на Яникулскую крепость. Никто не приказывал ему сделать это, поскольку никто об этом и не знал, и меньше всего — сам Цинна. В том, что затеял Цензорин, была немалая доля вины Цинны; он был одним из тех среди волчьей стаи подчиненных Цинны, которые пришли к выводу, что их начальник, войдя в город, подчинится таким людям, как Катул Цезарь или великий понтифик Сцевола. Таким образом, вся кампания по возвращению Цинны к власти в городе должна была закончиться совершенно бескровно. «Но Октавий, по крайней мере, своей участи не избежит», — решил про себя Цензорин.

Найдя вход в неохраняемую крепость (Октавий распустил гарнизон), Цензорин промчался внутрь во главе пятиста отборных всадников.

Там, на крепостном форуме, сидел Гней Октавий Рузон и непреклонно качал головой в ответ на мольбы своего главного ликтора покинуть это место. Услышав стук множества копыт, Октавий повернулся и принял соответствующую позу в своем курульном кресле, за спинкой которого дрожали побелевшие от страха ликторы.

Гай Марций Цензорин не обращал внимания на сопровождающих и присутствующих. Обнажив меч, он слез с лошади, поднялся по трибунальным ступеням, подошел к тому месту, где спокойно сидел Октавий, и запустил пальцы левой руки в его волосы. Один мощный рывок — и старший консул, который не сопротивлялся, упал на колени. И пока потрясенные ликторы беспомощно взирали на происходящее, Цензорин схватил меч обеими руками и со всей силой обрушил его на обнаженную шею Октавия.

Двое его солдат подняли отрубленную голову, лицо которой сохраняло выражение умиротворенного спокойствия, и насадили на копье. Цензорин взял это копье сам и приказал своим кавалеристам возвращаться в лагерь на Ватиканской равнине — он еще не был готов к неповиновению, а Цинна издал указ, согласно которому ни один солдат не должен пересекать померий. Оставив меч, шлем и кирасу слуге, Цензорин вскочил на лошадь. На нем была только кожаная куртка, носимая обычно под доспехами. В таком виде он поскакал прямо на Римский Форум, держа древко копья перед собой. Не говоря ни слова, Цензорин воткнул копье торчком и представил голову Октавия ничего не подозревавшему Цинне.

На лице консула отобразился неподдельный ужас, он инстинктивно отпрянул, как бы отталкивая обеими ладонями чудовищный подарок. Затем Цинна вспомнил о Марии, который ждал его на противоположной стороне реки, и уловил на себе взгляды окружающих. Он издал хриплый вздох и прикрыл глаза, чтобы не видеть ужасных последствий своего похода на Рим.

— Помести это на трибуну, — приказал он Цензорину и, обращаясь к молчаливой толпе, воскликнул: — Это единственный акт жестокости, с которым я готов смириться! Я поклялся, что Гнею Октавию Рузону не суждено пережить мое возвращение на место консула. Именно он вместе с Луцием Суллой ввел такой обычай! Они поместили голову моего друга Публия Сульпиция туда, где находится теперь его собственная голова. И совершенно справедливо, что сам Октавий поддержал этот обычай; так же поступит и Луций Сулла, когда вернется! Взгляните хорошенько на Гнея Октавия, люди Рима! Взгляните хорошенько на голову человека, который принес городу столько боли и несчастий! Это он перерезал шесть тысяч человек в разгар проведения законного собрания. Рим отомщен! И больше кровопролития не будет! А кровь Гнея Октавия была пролита не в священных границах города.

Все было не совсем так, но говорить об этом не стоило.

* * *

За семь дней все законы Луция Корнелия Суллы были отменены. Превратившись в свою бледную тень, центуриатная комиция взяла за образец самого Суллу, принимая меры законодательным путем, но в большей спешке, чем дозволял первый закон Цецилия Дидия. Восстановленное в своей прежней власти плебейское собрание столкнулось с необходимостью избрать новых народных трибунов. За этим деянием последовал новый поток законодательства. Италики и жители Италийской Галлии (но не вольноотпущенники Рима — Цинна решил не рисковать с этим) были распределены среди тридцати пяти триб без всяких особых условий; Гай Марий и другие изгнанники восстановлены во всех своих правах; две новые трибы были ликвидированы; все, кто был изгнан еще комиссией Вария, призваны вернуться; и наконец, последнее по хронологии, но не по степени важности: Гаю Марию было формально предоставлено право командования в войне на Востоке против понтийского царя Митридата и его союзников.

Выборы плебейских эдилов были проведены в плебейском собрании, после чего было созвано всенародное собрание, чтобы избрать курульных эдилов, квесторов и военных трибунов. Хотя Гаю Флавию Фимбрии, Публию Аннию и Гаю Марцию Цензорину не хватало до полного тридцатилетия трех-четырех лет, они были избраны квесторами и немедленно введены в Сенат. Цензор обдумывал способ протеста, но на это не обращали внимания.

Находясь в ореоле безупречности и невинных страданий, Цинна приказал центуриям собраться, чтобы избрать курульные магистраты. Он созвал собрание на Авентине, вне границы померия, так как Серторий все еще сидел на Марсовом поле с двумя своими легионами. Печальное собрание, не более чем из шестисот человек всех классов, большинство из которых составляли сенаторы и старейшие всадники, покорно сделало консулами тех двух людей, чьи кандидатуры только и были выставлены, — Луция Корнелия Цинну и Гая Мария in absentia. Форма была соблюдена, и избрание было законным. Гай Марий стал консулом в седьмой раз, причем четвертый раз in absentia. Таким образом, пророчество Марфы сбылось сполна.

Тем не менее Цинна испытал чувство мстительного удовлетворения, когда именно он был назван старшим консулом, а Гай Марий — младшим. Затем наступили выборы преторов. Только шесть имен было названо на шесть должностей, но форма вновь была соблюдена, и можно было сказать, что выборы прошли законно. Теперь Рим имел соответствующее количество магистратов, даже если при выборах ощущался недостаток в кандидатах. После этого Цинна мог наконец заняться своим главным делом — компенсировать ущерб последних нескольких месяцев. А этот ущерб и эти убытки были настолько велики, что Рим уже мог и не выдержать их, особенно после долгой войны в Италии и утраты восточных провинций.

Подобно животному, загнанному в угол, оставшиеся дни декабря город сохранял бдительность, пока армии вокруг него перемещались и перераспределялись. Самниты вернулись в Эзернию и Нолу, причем ноланцы тотчас заперлись в своем городе. Гай Марий любезно разрешил Аппию Клавдию Пульхру отбыть со своим старым легионом на осаду Нолы. Хотя этим легионом уже командовал Серторий, он без сожаления убедил их вернуться под командование человека, которого они презирали, и также без сожаления посмотрел им вслед. Многие из ветеранов, которые приняли участие в походе, чтобы помочь своему старому полководцу, тоже вернулись по домам, включая и две когорты тех, кто приплыл из Церцины.

Оставшись с одним легионом, Серторий продолжал находиться на Марсовом поле, подобно коту, притворившемуся глубоко спящим. Он держался в стороне от Гая Мария, который предпочел сохранить свои пять тысяч отборных рабов и вольноотпущенников. «Что еще взбредет тебе в голову, ужасный старик? — мысленно спрашивал его Серторий. — Ты намеренно отослал прочь самых приличных людей, а при себе оставил лишь тех, кто согласится учинить вместе с тобой любое зверство».

* * *

Гай Марий вступил в Рим под Новый год как законно избранный консул, верхом на чистокровной белой лошади, облаченный в тогу с пурпурной каймой и с венком из дубовых листьев. Рядом с ним ехал раб Бургунд в прекрасных золоченых доспехах, опоясанный мечом. Германец сидел на такой огромной бастарнийской лошади, что ее копыта, казалось, были не меньше ведер. За ними шли пять тысяч рабов и вольноотпущенников, все в кожаных доспехах и вооруженные мечами — не солдаты, но и не гражданские лица.

Консул в седьмой раз! «Пророчество сбылось», — повторял про себя Гай Марий, пока проезжал мимо улыбающихся и плачущих людей, стоявших стеной. Что для него значило избрание старшим или младшим консулом, когда люди страстно приветствовали его как героя? Разве их беспокоит, что он едет верхом вместо того, чтобы идти пешком? Разве их беспокоит, что он вышел из-за Тибра, а не из своего дома? Разве их беспокоит, что он не простоял предшествующую ночь в храме Юпитера, наблюдая приметы? Ни в малейшей степени! Он был Гаем Марием, и то, что требовалось от любого другого человека, было необязательно для него.

Неотвратимо двигаясь навстречу судьбе, Гай Марий достиг нижней части Римского Форума и встретил там Луция Корнелия Цинну, поджидающего его во главе процессии, составленной из сенаторов и старейших патрициев. Бургунд помог Марию спуститься с его белой лошади как можно достойнее, привел в порядок складки его тоги и, когда Марий встал перед Цинной, занял место за его спиной.

— Давай, Луций Цинна, заканчивай! — громко и отрывисто потребовал Марий. — Я уже делал это шесть раз прежде, да и тебе однажды доводилось, так что не будем превращать это в долгое триумфальное шествие!

— Минуточку! — воскликнул бывший претор Квинт Анхарий. Он отделился от толпы людей в тогах с пурпурной каймой, которые сопровождали Цинну, и встал напротив Мария: — Вы расположились в неправильном порядке, консулы. Ты, Гай Марий, являешься младшим консулом, а потому должен следовать после Луция Цинны, а не впереди его. Я также требую, чтобы ты освободил нашу торжественную депутацию от присутствия этого огромного животного в облике варвара и приказал своей охране оставить город или по крайней мере разоружиться.

Казалось, Марий сейчас ударит Анхария или прикажет своему германцу отшвырнуть его прочь, однако старик лишь пожал плечами и занял место за Цинной. Раб Бургунд остался стоять рядом с ним, и Марий не отдал никакого приказания по поводу своей охраны.

— Что касается твоего первого требования, Квинт Анхарий, здесь ты следуешь букве закона, — зло заметил Марий, — а во всем прочем я не уступлю. В последнее время моя жизнь слишком часто подвергалась опасности. И кроме того, я немощен. А потому мой раб останется со мной. Мои охранники также не уйдут с Форума до окончания церемонии, чтобы сопровождать меня после нее.

Квинт Анхарий пытался было протестовать, но затем все же кивнул и вернулся на свое место; он был претором в тот же год, что и Сулла, а потому являлся закоренелым ненавистником Мария и гордился этим. Он бы никогда не позволил Марию возглавлять процессию впереди Цинны, особенно после того, как он догадался, что Цинна собирается стерпеть подобное оскорбление. Он понял это, когда вернулся на свое место и уловил жалобный призыв Цинны. Его возмущение возросло. Почему он должен участвовать в этих жалких стычках? О, возвращайся скорее домой, Луций Сулла!

Сотня патрициев, возглавлявших процессию, к этому моменту уже достигла храма Сатурна. И только теперь они поняли, что оба консула и весь Сенат все еще стоят на месте, видимо увлеченные спором. Начало паломничества в храм Великого бога на Капитолии оказалось грубо нарушенным, что являлось плохой приметой. Никто, включая Цинну, не имел мужества обратить внимание собравшихся на то, что Гай Марий не провел ночь в этом храме, — а ведь так обязаны поступать все новоизбранные консулы. Цинна никому не сказал о плотной черной тени какого-то существа с когтистыми перепончатыми лапами, которую он видел в тускло-сером небе во время своего ночного бдения.

Никогда еще в новогодний день консульская инаугурация не была проведена так стремительно, как эта; даже та знаменитая, которую Марий хотел провести, не сняв одеяния триумфатора. Менее чем за короткие четыре дневных часа все было закончено: жертвоприношения, собрание Сената внутри храма Великого бога и пир, который за этим последовал. Когда процессия спустилась с Капитолия, все ее участники увидел голову Гнея Октавия Рузона, торчащую на копье на краю трибуны; исклеванное птицами лицо смотрело на храм Юпитера пустыми глазницами. Ужасный знак! Ужасный!

Появившись из переулка между храмом Сатурна и Капитолийским холмом, Гай Марий впереди себя высмотрел Квинта Анхария и поторопился догнать его.

Он положил руку на плечо Анхария, и бывший претор оглянулся. Удивленное выражение на его лице сменилось откровенным отвращением, когда он увидел, кто приветствует его.

— Бургунд, твой меч, — спокойно сказал Марий.

Меч был вложен в правую руку консула Мария прежде, чем он закончил говорить; затем эта рука стремительно взметнулась и опустилась. Квинт Анхарий упал мертвым, его лицо было рассечено от лба до подбородка.

Никто не пытался протестовать — все словно окаменели. Но когда сенаторы и патриции опомнились, то кинулись врассыпную. Рабы и вольноотпущенники из легиона Мария, все еще находившиеся в нижней части форума, возбужденно бросились преследовать их в тот момент, когда старик щелкнул пальцами.

— Делайте, что хотите, с этими cunni, ребята! — зарычал Марий, сияя от удовольствия. — Только отличайте моих друзей от врагов.

Пораженный ужасом, Цинна стоял и наблюдал, как рушится его мир. И он, старший консул, был совершенно бессилен вмешаться. Все его солдаты находились или на пути домой, или все еще в лагере на Ватиканской равнине; теперь Римом владели «бардаи» Мария — так он называл своих рабов потому, что многие из них были иллирийцами. И, обладая Римом, они вели себя более безжалостно, чем сумасшедший пьяница с ненавистной ему женой. Мужчин убивали всех подряд, женщин насиловали, детей резали; дома подвергали полному разграблению. Многое из этого делалось бессмысленно и беспричинно. Но нашлись среди этих «бардаев» и такие, которые, как и Марий, страстно желали видеть смерть.

Весь оставшийся день и большую часть ночи Рим орал и завывал, и многие в огромном городе умирали сами или жаждали чужой смерти. А там, где огромные языки пламени взвивались высоко к небу, отдельные вопли перерастали в общий, пронзительный, сумасшедший крик.

Публий Анний, который ненавидел Антония Оратора больше всех остальных, повел свою кавалерию в Тускул, где располагалось поместье Антониев, и получил большое удовольствие, поймав и убив Антония Оратора. Эта голова была привезена в Рим среди всеобщего ликования и помещена на трибуну.

Фимбрия решил повести свой эскадрон на Палатин, высматривая первым делом цензора Публия Лициния Красса и его сына Луция. Первым он обнаружил Красса-сына, который спешил по узкой улице к безопасному дому; пришпорив свою лошадь, Фимбрия поравнялся с ним и, наклонившись в седле, всадил свой меч в спину молодого человека. Увидев это, бессильный избежать той же участи, его отец достал кинжал из складок своей тоги и закололся. К счастью, Фимбрия не знал, какая из дверей, выходящих на эту улицу, ведет к Лициниям Крассам, поэтому третьему сыну, Марку, который еще не достиг тех лет, чтобы быть сенатором, удалось спастись.

Позволив своим людям отрубить головы Публию и Луцию Крассам, Фимбрия взял с собой несколько солдат и отправился на поиски братьев Цезарей. Двоих он нашел в одном и том же доме, — это были Луций Юлий и его младший брат Цезарь Страбон. Их головы, разумеется, оставили для трибуны, а затем Фимбрия притащил туловище Цезаря Страбона на могилу Квинта Вария и там «убивал» его снова и снова, словно совершая жертвоприношение тому, кто был казнен Цезарем Страбоном и расставался со своей жизнью медленно и болезненно. После этого Фимбрия отправился на поиски старшего брата, Катула Цезаря, но был встречен посланцем от Мария прежде, чем нашел свою жертву.

Таким образом, Катул Цезарь спасся, чтобы предстать перед своим собственным судом.

Наутро лучи солнца озарили трибуну, ощетинившуюся головами на копьях — Анхария, Антония Оратора, Публия и Луция Крассов, Луция Цезаря, Цезаря Страбона, Сцеволы Авгура, Гая Атилия Серрана, Публия Корнелия Лентула, Гая Неметория, Гая Бебия и Октавия. На улицах валялись тела; множество менее знатных голов лежали напротив того места, где маленький храм Венеры Клоакины примыкал к базилике Эмилия, а весь Рим издавал зловоние запекшейся крови.

Безразличный ко всему, кроме собственной мести, Марий шел в комицию послушать, как его собственный новоизбранный народный трибун Публий Попилий Ленат созывает плебейское собрание. Разумеется, никто не пришел, но собрание все же состоялось. «Бардаи» избрали для себя сельские трибы в качестве части их нового гражданского состояния. Квинт Лутаций Катул Цезарь и Луций Корнелий Мерула были приговорены за государственную измену.

— Но я не собираюсь ждать вердикта, — заявил Катул Цезарь; глаза его покраснели — он непрерывно оплакивал судьбу своих братьев и многих друзей. Он обратился к Мамерку, которого срочно пригласил в свой дом: — Умоляю тебя, возьми жену Луция Корнелия Суллы и его дочь и немедленно беги. Следующими приговоренными будут Луций Корнелий и всякий, кто имеет к нему хотя бы отдаленное отношение; что уж говорить о Далматике или твоей собственной жене, Корнелии Сулле!

— Я думал остаться, — ответил Мамерк, выглядя утомленным. — Рим нуждается в людях, которые не были бы замешаны в этом ужасе, Квинт Лутаций.

— Да, Рим будет нуждаться в них, но Рим не найдет их среди тех, кто сейчас останется, Мамерк. Я, например, не собираюсь жить ни на мгновение дольше, чем должен. Обещай мне переправить Далматику, Корнелию Суллу и всех их детей в безопасное место, в Грецию. И сопровождай их сам! Только тогда я смогу продолжить свое дело.

Мамерк с тяжелым сердцем обещал ему это. И сделал даже больше обещанного, чтобы спасти деньги и движимое имущество Суллы, Скавра, Друза, Сервилиев Цепионов, Далматики, Корнелии Суллы и свое собственное. С наступлением ночи он в сопровождении женщин и детей миновал Санквальские ворота и направился по Соляной дороге; эта дорога казалась более безопасной, чем та, которая вела на юг, к Брундизию.

Что касается Катула Цезаря, то он послал короткие письма к Меруле, фламину Юпитера, и к великому понтифику Сцеволе. Затем приказал рабам зажечь все имеющиеся в доме жаровни и расставить их в комнатах, так что недавно оштукатуренные стены начали выделять острый запах свежей извести. Плотно закрыв все щели и проемы тряпками, Катул Цезарь устроился в удобном кресле и раскрыл свиток, содержавший последние главы Илиады — его любимое чтение. Когда люди Мария взломали дверь, то нашли его сидящим в естественной позе с аккуратно раскрытым свитком на коленях; комната была заполнена удушающим дымом, а тело Катула Цезаря уже остыло.

Луций Корнелий Мерула так никогда и не прочитал письмо, посланное ему Катулом Цезарем, поскольку был уже мертв. Благоговейно разместив свои ритуальные одежды, аккуратно свернутые и сложенные, позади статуи Великого бога в его храме, Мерула отправился домой, лег в горячую ванну и вскрыл себе вены костяным ножом.

Сцевола, великий понтифик, принялся за чтение письма Катула Цезаря.

Я знаю, Квинт Муций, что ты решил связать свою судьбу с Луцием Цинной и Гаем Марием, и даже начинаю понимать почему. Твоя дочь обещана Марию-младшему, и это слишком дорогой подарок Фортуны, чтобы им можно было пренебречь. Но ты не прав. Гай Марий повредился в рассудке, а те, кто последует за ним, немногим лучше варваров. Я не имею в виду его рабов. Я имею в виду таких людей, как Фимбрия, Анний и Цензорин. Цинна во многих отношениях неплохой человек, но он, вероятно, не может контролировать Гая Мария. Не сможешь этого сделать и ты.

К тому времени, когда ты получишь мое письмо, я буду уже мертв. Я предпочитаю умереть, чем провести остаток своей жизни изгнанником или стать одной из жертв Гая Мария. Мои бедные, бедные братья! Мне так приятно самому выбрать время, место и способ смерти. Если бы я собрался подождать до завтра, у меня уже не было бы такой возможности.

Я закончил свои мемуары, и для меня весьма болезненно не иметь возможности услышать те отзывы, которые они соберут. Однако они-то будут жить, когда меня уже не станет. Чтобы спасти их — а мои записки, хороши они или дурны, в любом случае не угодны Гаю Марию! — я послал их вместе с Мамерком к Луцию Корнелию Сулле в Грецию. Когда Мамерк вернется сюда в лучшие дни, он опубликует их. Он также обещал мне послать одну копию в Смирну Публию Рутилию Руфу, чтобы отплатить ему за всю ту злобу ко мне, которую он излил в своих писаниях.

Присмотрись к себе. Квинт Муций. Было бы очень интересно увидеть, как ты ухитришься примирить свои принципы с необходимостью. Я этого сделать не смог. К счастью, мои дети благополучно женаты.

Со слезами на глазах Сцевола смял этот маленький кусок папируса и сжег в жаровне, которая пылала вовсю, потому что было холодно, а он был достаточно стар и все время мерз. Подумать только, убили его старого дядю авгура, совершенно безобидного человека! И они еще могли говорить, что это была ужасная ошибка! Ничто из того, что случилось в Риме, начиная с Нового года, не было ошибкой. Держа руки над жаровней и смахивая слезы, Сцевола смотрел на раскаленные угли, пылавшие в бронзовом треножнике. Он не думал о том, что последнее впечатление, которое унес из этой жизни Катул Цезарь, было точно таким же.

Головы Катула Цезаря и Мерулы добавились к коллекции отрубленных голов перед рассветом третьего дня седьмого консульства Гая Мария. Сам Марий провел немало времени в созерцании головы Катула Цезаря, все еще красивой и надменной, прежде чем позволил Попилию Ленату созвать другое плебейское собрание.

Собрание единодушно осудило и объявило врагом общества Луция Корнелия Суллу. Все его имущество было конфисковано, хотя это и не принесло слишком большой пользы Риму. Марий позволил своим «бардаям» разграбить великолепный новый дом Суллы, возвышающийся над Большим цирком, а затем и сжечь его до основания. Имущество Антония Оратора постигла подобная участь. Однако ни один из этих людей не оставил ни малейшего намека на то, где они могли скрывать деньги. Таким образом, легион рабов весьма обогатился за счет домов Суллы и Антония, в то время как Рим не получил ничего. Это так разозлило Попилия Лената, что он послал партию общественных рабов просеять золу, оставшуюся от дома Суллы, после того как она остынет, надеясь найти спрятанное сокровище. Но «бардаи», рыскавшие по дому, не видели там ни шкафчика в форме храма, в котором Сулла и его предки хранили свои сокровища, ни бесценного стола из цитрусового дерева — об этом позаботились Мамерк и новый управляющий Суллы Хризогон. Эти двое с помощью небольшого отряда рабов, получивших строгий наказ не появляться на улицах с таинственным или виноватым видом, менее чем за день вынесли самое ценное из полдюжины прекраснейших домов Рима и тщательно запрятали все так, что никто не мог и мечтать найти этот тайник.

* * *

За время первых дней своего консульства Марий ни разу не зашел к себе домой и не повидал Юлию. Даже Марий-младший был выслан из города еще перед Новым годом с поручением увольнять тех людей, в которых Гай Марий больше не испытывал нужды. Вначале казалось, что он боится, как бы Юлия сама не отыскала его, и потому прячется за спинами своих «бардаев», которые получили категорический приказ сопроводить ее домой, если вдруг она появится на Форуме. Но вот минуло три дня, и никаких известий о Юлии не последовало. Гай Марий расслабился, и единственным свидетельством о состоянии его разума могли служить бесконечные письма к сыну, которые он непрерывно диктовал, заклиная того оставаться на месте и ни в коем случае не приезжать в Рим.

— Гай Марий совершенно безумен и при этом здоров. Он знает, что никогда не сможет взглянуть Юлии в глаза после этой кровавой бойни, — заявил Цинна своему другу Гаю Юлию Цезарю, когда тот вернулся в Рим из Аримина, где Марий Гратидиан помогал ему удерживать Сервилия Ватию в пределах Италийской Галлии.

— Где же он живет? — спросил мертвенно-бледный Гай Юлий, усилием воли сохраняя спокойствие.

— Веришь ли, в палатке! Ее поставили у Курциева пруда, в котором Марий и принимает ванны. Кажется, он никогда не спит. Когда он не пирует с худшими из своих рабов и этим чудовищем Фимбрией, то ходит, ходит, ходит и всюду сует свой нос, как те старушки, которые тыкают своей прогулочной тросточкой во все, что только ни увидят. Для него не осталось ничего святого! — воскликнул Цинна, содрогаясь при мысли об этом. — Я не представляю себе, что у него на уме. Мне в жизни не догадаться, что он еще собирается предпринять. Впрочем, сомневаюсь, чтобы он сам это знал.

Слухи о безумствах, творящихся в Риме, начали достигать ушей Цезаря еще в Вейях, Но эти россказни были столь странными и запутанными, что он не поверил в них и не свернул с пути. Вместо того чтобы отправиться на Марсово поле и поприветствовать своего родственника Сертория, Цезарь пересек Мульвиев мост и двинулся к Коллинским воротам. Он уже знал и о смерти Помпея Страбона и о том, что его армия больше не находится в Риме. Еще в Вейях он услышал об избрании Мария и Цинны консулами, и это была одна из тех причин, почему он не слишком доверял слухам о невероятных жестокостях, чинимых над горожанами. Однако когда Цезарь подъехал к Коллинским воротам, то обнаружил, что они заняты центурией солдат.

— Гай Юлий Цезарь? — спросил центурион, который хорошо знал легатов Гая Мария.

— Да, — ответил Цезарь с растущим беспокойством.

— У меня есть приказ от консула Луция Цинны направить тебя прямо к нему, в храм Кастора.

— Я буду счастлив подчиниться приказу консула, центурион, — нахмурился Цезарь, — но предпочел бы сначала зайти к себе домой.

— Приказ гласит — немедленно, Гай Юлий, — настаивал центурион, пытаясь придать своему голосу одновременно вежливый и повелительный тон.

И Цезарь поскакал прямо к Форуму.

Дым, который туманил безоблачное голубое небо, расстилался настолько далеко, что скрывал Мульвиев мост. Испытывая нарастающий ужас, Цезарь смотрел на трупы мужчин, женщин и детей, разбросанные по обе стороны широкой прямой дороги. К тому времени, когда он достиг Субуры, его сердце стучало тяжелыми, частыми ударами, а душа изнывала от бешеного желания помчаться во весь опор к Аврелии, чтобы убедиться в том, что его семья еще жива. Однако инстинкт подсказывал ему, что для их же блага ему лучше сначала отправиться туда, куда приказано. Было очевидно, что война прошла по улицам города. На протяжении всего пути к беспорядочно разбросанным домам Эсквилина он слышал крики, стоны, вопли. И ни единой живой души на улицах, вплоть до самого Аргилета. Цезарь въехал на центральную часть форума, обогнул находившиеся там здания и подъехал к храму Кастора и Поллукса.

Он нашел Цинну у подножия ступеней храма и от него узнал обо всем.

— Но что ты хочешь от меня, Луций Цинна? — спросил Цезарь, рассматривая большую палатку, раскинутую возле Курциева пруда.

— Я ничего от тебя не хочу, Гай Юлий.

— Тогда позволь мне ехать домой! На улицах везде огонь, и я должен убедиться, что с моей семьей все в порядке!

— Я и не посылал за тобой, Гай Юлий. Это сделал Гай Марий. Я только сказал страже у ворот, чтобы ты зашел сначала ко мне, потому что подумал о твоем неведении.

— Но для чего я понадобился Гаю Марию? — невольно задрожав, спросил Цезарь.

— Пойдем и поговорим с ним, — на ходу ответил Цинна.

По пути они увидели обезглавленные тела. Почти теряя сознание, Цезарь рассмотрел трибуны и их ужасные украшения.

— О, мои друзья! — воскликнул он, и слезы брызнули из его глаз. — Это же мои родственники, мои коллеги!

— Сдерживай свои чувства, Гай Юлий, — сказал Цинна безжизненным тоном. — Если тебе дорога жизнь, не плачь и не теряй сознание. Ты можешь быть его близким родственником, но с Нового года я не поручусь за то, что он не прикажет казнить свою жену или сына.

Гай Марий стоял на полдороге между палаткой и трибуной, разговаривая со своим верным гигантом-германцем Бургундом и с тринадцатилетним сыном самого Цезаря.

— Гай Юлий, рад тебя видеть! — громко воскликнул Марий, заключая его в объятия и целуя с показной любовью; при этом, как заметил Цинна, мальчик вздрогнул.

— Гай Марий! — только и смог выговорить Цезарь.

— Ты всегда был проворен, Гай Юлий. В своем письме ты сообщал, что прибудешь сегодня, и вот ты действительно здесь, дома, в Риме.

Марий кивнул Бургунду, и тот быстро пошел прочь. Но Цезарь смотрел на своего сына, который стоял посреди кровавой бойни так невозмутимо, словно ничего не видел, — лицо его было спокойным, веки полуприкрыты.

— Твоя мать знает, что ты здесь? — выпалил Цезарь, увидев невдалеке Луция Декумия, нырнувшего под защиту полога.

— Да, отец, она знает, — ответил молодой Цезарь спокойным голосом.

— Твой сын действительно вырос, не так ли? — спросил Марий.

— Да, — ответил Цезарь, стараясь сохранять хладнокровие.

— Его яйца уже опустились, не правда ли?

Цезарь покраснел, в то время как его сын без тени смущения смотрел на Мария, смотрел так, словно осуждал старика за грубость. И Гай Юлий Цезарь не заметил на лице сына-подростка ни тени страха — и возгордился этим. Потому что сам он боялся.

— Ну хорошо, а теперь я бы хотел обсудить с вами несколько вопросов, — приветливо сказал Марий. — Молодой Цезарь, подожди нас вместе с Бургундом и Луцием Декумием, а я переговорю с твоим отцом. — Он дождался, пока мальчик отошел на достаточно большое расстояние, откуда ничего не мог услышать, а затем радостно повернулся к Цинне и Цезарю: — Полагаю, вы оба напряженно ждете, чем же я могу вас озадачить?

— Это так, — отозвался Цезарь.

— Ну хорошо. — Эта фраза стала одной из любимых фраз Мария, и он регулярно ее повторял. — Я, вероятно, знаю молодого Цезаря лучше, чем ты, Гай Юлий. Я часто видел его в последние несколько лет; это замечательный парень. — Марий задумался, а в глазах его появилось потаенно-злобное выражение. — Да, действительно, совершенно выдающийся парень! Просто блестящий, знаешь ли. Более умного я еще никогда не встречал. Пишет стихи и пьесы, но также хорош в математике. Блестящий, блестящий! Такая сила воли! Умеет сохранять спокойствие, даже когда его провоцируют. И он не боится трудностей — или не боится их создавать, если на то пошло. — Злобный огонек в глазах старика разгорался, а рот скривился в усмешке. — Ну хорошо, сказал я себе, после того как стану консулом в седьмой раз и выполню то, что предрекла мне старуха, я буду очень нежен с этим мальчиком! С нежностью почти отеческой стану я наблюдать, как он ведет спокойную и мирную жизнь, которой сам я был лишен. Он ужасный грамотей, знаешь. Итак, я спросил себя, почему бы не обеспечить ему возможность продолжать учиться дальше? Зачем подвергать драгоценного маленького всезнайку суровым испытаниям войны… Форума… политики?

Чувствуя себя так, словно ступили на пышущий под ногами вулкан, Цезарь и Цинна стояли и слушали, не зная, к чему клонит Гай Марий.

— Ну хорошо, — продолжал тот. — Наш фламин Юпитера мертв. Но Рим ведь не может обходиться без жреца Великого бога? А у нас есть Гай Юлий Цезарь Младший. Он патриций. Оба его родителя еще живы. Таким образом, вот идеальный кандидат на эту должность. Кроме того, он не женат, а у тебя, Луций Цинна, есть дочь, которая ни с кем не обручена и которая, хотя еще и ребенок, тоже патрицианка, и оба родителя ее живы. Если ты выдашь ее за Цезаря-младшего, будут выполнены все условия. Какую чудесную пару flamen и flaminica Dialis они могут составить, эти чудные дети! Нет необходимости беспокоиться о деньгах, чтобы пройти весь путь по cursus honorum, Гай Юлий, и нет необходимости беспокоиться о деньгах на приданое твоей дочери, Луций Цинна. Их доходы будут обеспечены государством; им гарантировано величественное будущее. — Марий помолчал, устремляя взор на двух скованных изумлением отцов; затем спросил: — Что вы на это скажете?

— Но моей дочери только семь лет! — ошеломленно ответил Цинна.

— Это не препятствие. Она вырастет. Они смогут создать прекрасную семью в государственном доме. Естественно, свадьба не сможет состояться прежде, чем маленькая Корнелия Цинна Младшая не подрастет. Точнее, не смогут состояться их брачные отношения, а вот бракосочетанию никакой закон не препятствует. — Гай Марий прошелся взад и вперед. — Ну так что вы скажете?

— Я согласен, — отозвался Цинна, безмерно обрадованный тем, что затея с браком оказалась единственным поводом, благодаря которому Марий захотел его видеть. — Я допускал, что у меня возникнет немало трудностей с приданым для второй дочери, после того как первая обошлась мне недешево.

— А ты что скажешь, Гай Юлий?

Цезарь посмотрел на Цинну и правильно истолковал его бессловесный призыв: «Соглашайся, иначе тебе и твоим родным придется туго».

— Мне это тоже подходит, Гай Марий, — ответил он.

— Великолепно! — вскричал Марий, повернулся к Цезарю-младшему и пощелкал тому пальцами — еще одна недавно приобретенная привычка. — Подойди к нам!

«Какой удивительный ребенок! — думал Цинна, который отчетливо помнил мальчика Цезаря еще с тех времен, когда Марий-младший был обвинен в убийстве консула Катона. — Такой красивый. Но почему мне не нравятся его глаза? Они выбивают меня из колеи… они напоминают мне… Нет, не могу вспомнить».

— Да, Гай Марий? — отозвался Цезарь-младший, скользнув взглядом по другим собеседникам и чуть задержав его на лице Мария. Он, разумеется, знал, что являлся объектом беседы, но не позволил себе подслушивать.

— Мы говорили о твоем будущем, — заговорил Марий с вежливым удовлетворением. — Ты сейчас же женишься на младшей дочери Луция Цинны и станешь нашим новым фламином Юпитера.

Цезарь-младший не произнес ни слова, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ну хорошо, Цезарь-младший, что ты скажешь? — поинтересовался Марий.

Вопрос был встречен молчанием; мальчик избегал взгляда Мария, уставившись себе под ноги.

— Что скажешь? — повторил Марий, начиная сердиться.

— Я думал, что меня собирались женить на дочери богатого Гая Коссутия.

— Брак с Коссутией обсуждался, да. — Цезарь вспыхнул и поджал губы. — Но твердой договоренности достигнуто не было, и потому я могу предпочесть для тебя иной брак. И это — твое будущее.

— Дай мне подумать, — задумчиво попросил Цезарь-младший. — В роли фламина Юпитера я буду похож на труп. Я не смогу касаться ничего сделанного из железа, будь это ножницы, бритва, меч или копье. Я не смогу касаться козы, лошади, собаки, плюща. Я не смогу есть мясо с кровью, пшеницу, дрожжевой хлеб, бобы. Я не смогу надевать одежду из кожи специально убитого для этого животного. Зато у меня будет много интересных и важных обязанностей. Например, я буду объявлять начало сезона сбора винограда в Виналии, поводить овцу на suovetaurilia. Я буду прибирать храм Великого бога Юпитера, проводить обряд очищения дома, после того как в нем кто-нибудь умрет. Да, много интересных и важных обязанностей.

Трое взрослых мужчин слушали мальчика и не могли понять — саркастичен он или наивен?

— Ну так что ты все-таки скажешь? — спросил Марий уже в третий раз.

Голубые глаза смотрели прямо на него, и их взгляд был так похож на жуткий взгляд Суллы, что Марий принялся инстинктивно нащупывать меч.

— Что я скажу… Благодарю тебя, Гай Марий! Как тщательно ты все обдумал, как много времени ты потратил на то, чтобы так ловко устроить мое будущее! — ответил мальчик голосом, лишенным каких-либо чувств, в том числе и чувства обиды. — Я прекрасно понимаю, почему ты так заботишься о моей скромной судьбе, дядя. Ничто не скроется от фламина Юпитера! Но я также скажу тебе, дядя, что ничто не сможет изменить судьбу человека и помешать ему стать тем, кем он собирается стать.

— А, так ты не сможешь выполнять все обязанности фламина Юпитера! — вскричал Марий, закипая злостью; ему вдруг страшно захотелось увидеть этого мальчика дрожащим, умоляющим, плачущим, взволнованным.

— Надеюсь, что смогу! — возмущенно отозвался Цезарь-младший. — Ты заблуждаешься на мой счет, дядя. И я совершенно искренне тебе благодарен за эту новую и поистине геркулесову задачу, которую ты мне задал. — Он взглянул на отца. — А теперь я собираюсь домой. Ты не хочешь пойти со мной, отец? Или у тебя еще остались здесь дела?

— Нет, я иду, — ответил Цезарь, внимательно посмотрев на Гая Мария. — Все в порядке, консул?

— Разумеется, — ответил Марий, провожая отца и сына через Нижний Форум.

— Мы встретимся позднее, Луций Цинна, — молвил Цезарь, прощально взмахнув рукой, — спасибо за все. Кстати, эта лошадь принадлежит легиону Гратидиана, и у меня нет для нее конюшни.

— Не беспокойся, Гай Юлий, один из моих людей позаботится о ней, — ответил Цинна, направляясь к храму Кастора и Поллукса. Настроение у него значительно улучшилось.

— Думаю, — сказал Марий, обращаясь к отцу и сыну, — мы свяжем детей брачным союзом завтра. Свадьба может быть отпразднована в доме Луция Цинны на рассвете. Великий понтифик, коллегия понтификов, коллегия авгуров и все младшие жрецы соберутся попозже в храме Великого бога для инаугурации наших новых flamen и flaminica Dialis. Посвящения придется подождать до тех пор, пока ты не оденешь мужскую тогу, молодой Цезарь, но инаугурация в любом случае будет проведена согласно обычаям.

— Благодарю тебя еще раз, дядя, — сказал мальчик.

Сейчас они проходили мимо трибуны. Марий остановился и простер руку к ужасным трофеям, окружающим трибуну оратора.

— Взгляни на это! — вскричал он радостно. — Не правда ли, впечатляет?

— Да, правда, — ответил Цезарь.

Его сын шагал большими шагами, едва ли сознавая, что кто-то идет рядом. Обернувшись, Цезарь-отец заметил, что Луций Декумий следует за ними на безопасном расстоянии. Цезарю-младшему не стоило одному приходить в это страшное место. Что же касается Цезаря-старшего, то он не любил Луция Декумия и считал вполне естественным его присутствие здесь.

— Как долго он является консулом? — неожиданно спросил сын. — Целых четыре дня? О, это кажется вечностью! Я никогда прежде не видел свою мать плачущей. Повсюду мертвые тела, детский крик, половина Эсквилина горит, забор из голов вокруг трибун, везде кровь, а его «бардаи», как он их называет, то щиплют женщин за груди, то жадно поглощают вино! Что за славное седьмое консульство! Гомер, который, должно быть, разгуливает по краю Елисейских полей, страстно желая глотка жертвенной крови, мог бы сложить гимн в честь деяний седьмого консульства Гая Мария! Ну, Рим сможет и обойтись без кровавого Гомера!

Что можно было ответить на такую обличительную речь, на такую диатрибу? Цезарь никогда по-настоящему не понимал своего сына, не понимал он его и сейчас, а потому промолчал.

Мальчик вбежал в дом. Отец последовал за ним, но догнал его только в гостиной, где тот стоял посреди комнаты и бешено кричал: «Мама!»

Цезарь услышал, как упало отброшенное камышовое перо, и Аврелия выбежала из своей комнаты с искаженным от ужаса лицом. От ее прежней красоты не осталось и следа; она похудела, черные круги залегли под глазами, лицо опухло, губы искусаны до крови.

Все ее внимание было сосредоточено на Цезаре-младшем, но как только она убедилась, что он цел и невредим, сразу же успокоилась. При виде мужа у нее подкосились колени:

— Гай Юлий!

Он подхватил ее на руки и прижал к себе.

— О, я так рада, что ты вернулся! — проговорила Аврелия, уткнувшись в грубые складки его кавалерийского плаща. — Эти постоянные ночные кошмары!

— Когда же ты успокоишься!

— Мне нужно тебе кое-что сказать, мама, — объявил Цезарь-младший, не пытаясь скрыть свое беспокойство.

— В чем дело? — рассеянно спросила она, все еще не веря, что видит сына и мужа дома, живыми и невредимыми.

— Ты знаешь, что он для меня сделал?

— Кто? Твой отец?

— Нет, не он! — Цезарь-младший сделал нетерпеливый жест. — Он только дал свое согласие — ничего другого я не ожидал. Нет, я имею в виду дорогого, любимого, глубокомысленного дядюшку Гая Мария!

— И что сделал Гай Марий? — спросила Аврелия, стараясь говорить спокойно.

— Он назначил меня фламином Юпитера! Завтра на рассвете я вступаю в брак с семилетней дочерью Луция Цинны, и сразу после этого произойдет моя инаугурация, — процедил Цезарь-младший сквозь зубы.

Аврелия тяжело вздохнула. Ее немедленной реакцией было только чувство глубокого облегчения — так тревожилась она за сына с того момента, как посланец заявил, что его желает видеть Гай Марий на Нижнем Форуме. В отсутствие Цезаря-младшего Аврелия трудилась над одной и той же колонкой цифр в домашней книге, куда записывала хозяйственные расходы. Она снова и снова проверяла результат, но ей никак не удавалось получить одну и ту же сумму дважды — в голове ее теснились страшные образы. Аврелия только слышала об этом, а ее сын должен был увидеть все эти головы вокруг трибун, мертвые тела и сумасшедшего, кровожадного старика.

Молодой Цезарь так и не дождался ответа матери, а потому с жаром ответил себе сам:

— Я никогда не отправлюсь на войну, чтобы оспаривать славу Гая Мария на полях сражений. Я никогда не стану консулом, чтобы соперничать с ним в этом. У меня никогда не будет возможности именоваться четвертым основателем Рима. Нет, я проведу остаток своих дней, бормоча молитвы на языке, который никто не понимает, подметая храм и нося нелепую одежду! Более того, я стану доступным для всякого Луция Блохастика, которому понадобится провести у себя в доме обряд очищения! — Его красивые руки с длинными пальцами шевелились, словно обрели самостоятельное бытие. — Этот старик преследует меня со дня моего рождения с одной-единственной целью — сохранить свое дурацкое место в истории!

Родители никогда не заглядывали в самые потаенные мысли своего сына, в его самые сокровенные мечты о будущем. Вот и теперь они стояли, слушая его страстную речь и думая о том, как убедить мальчика смириться с неизбежностью, как дать ему понять, что все уже решено. Как втолковать Цезарю-младшему, что в нынешних обстоятельствах следует безропотно соглашаться на все.

— Не будь смешным! — сказал отец осуждающим тоном.

Его мать последовала его примеру, тем более что это было как раз в духе тех добродетелей, которые она пыталась привить своему сыну: долг, повиновение, скромность, самопожертвование — все те исконно римские добродетели, которыми он вовсе не обладал.

— Не будь смешным! — повторила Аврелия слова отца и добавила: — Ты серьезно думаешь, что можешь соперничать с Гаем Марием? Ни один человек не в состоянии сделать этого!

— Соперничать с Гаем Марием? — переспросил ее сын, отпрянув. — Да я превзойду его в блеске так же, как солнце превосходит луну!

— Если все обстоит так, как ты себе это представляешь, — заметила мать, — то Гай Марий был совершенно прав, поручив тебе подобную должность. Она будет тем самым якорем, в котором ты крайне нуждаешься. И это утвердит твое положение в Риме.

— Я не хочу утвержденного кем-то положения! — вскричал мальчик. — Я хочу сам сражаться за свое положение! Я хочу, чтобы мое положение было следствием моих собственных усилий! Как меня может удовлетворить должность, которая старше самого Рима? И эту должность мне присмотрел в качестве приданого человек, который жаждет только одного: сохранить от посягательств свою репутацию непревзойденного гражданина!

Цезарь-отец выглядел обиженным.

— Ты неблагодарный! — выговорил наконец он.

— Отец! Как ты можешь быть таким бестолковым! Это не я нахожусь в затруднении, а Гай Марий! Я — такой, каким был всегда. Я вовсе не неблагодарный. Я вижу, ради чего на меня взваливают эту ношу — жречество. От меня попросту хотят избавиться. А Гай Марий еще не сделал ничего, чтобы заслужить мою горячую благодарность. Его мотивы нечисты и эгоистичны.

— Прекратишь ли ты наконец преувеличивать собственную значимость? — вскричала Аврелия в отчаянии. — Сын мой, я говорила тебе это еще с тех пор, когда носила на руках: твои идеи слишком грандиозны, твое тщеславие чрезмерно!

— Что это значит? — переспросил мальчик в еще большем отчаянии. — Мама, я единственный, кто сможет выполнить мое предназначение! А теперь моя жизнь может не начаться вовсе!

— Молодой Гай, в этом деле у нас не было выбора, — сказал Цезарь, немного поразмыслив. — Ты сам присутствовал на Форуме и видел все, что там произошло. Если уж Луций Цинна, который является старшим консулом, счел уместным согласиться с предложением Гая Мария, то я тем более не мог ему противоречить! Я думал не только о тебе, но и о твоей матери и сестрах. Гай Марий не в себе. Его разум болен, но у него есть власть.

— Да, я заметил это, — согласился Цезарь-младший, немного успокоившись. — И только в одном отношении я не собираюсь превосходить его. Я даже не стану с ним в этом соревноваться. Никогда по моей вине не потекут потоки крови по улицам Рима.

Аврелии показалось, что кризис миновал.

— Вот так-то лучше, сынок, — произнесла она. — Так или иначе, ты должен готовиться к тому, чтобы вступить в свою жреческую должность.

Сжав губы, Цезарь-младший перевел унылый взгляд с изможденно-прекрасного лица матери на устало-красивое лицо отца и ни там, ни там не заметил искренней симпатии; более того, он не увидел даже понимания.

— Могу я идти? — спросил он.

— Только если будешь избегать всякого «бардая» и не станешь разлучаться с Луцием Декумием, — ответила Аврелия.

— Я хочу найти моего друга Гая Марция.

Он вышел через дверь, ведущую в сад.

— Бедный мальчик, — вздохнул Цезарь, который действительно кое-что понял.

— Ему следует остепениться, — твердо ответила Аврелия. — Я боюсь за него, Гай Юлий. Он не умеет вовремя остановиться.

* * *

Гай Марций был сыном всадника Гая Марция. Они с молодым Цезарем были ровесниками. Эти мальчики родились на противоположных сторонах внутреннего двора, который разделял апартаменты их родителей, и росли вместе. Их судьбы всегда различались, как и их детские мечты, но они знали друг друга так же хорошо, как братья, и любили друг друга больше, чем братья.

Гай Марций был меньше ростом, хрупкий, белокурый, с глазами газели и необычайно миловидным лицом, и он во всех отношениях являлся достойным сыном своего отца. Больше всего на свете Гая Марция притягивала коммерция и ее законы, и он намеревался посвятить этому свою жизнь. Он также очень любил возиться в саду, а потому его руки были постоянно зелеными.

Сейчас он, в хорошем настроении, копался на клумбе в углу внутреннего двора, когда заметил своего друга Цезаря и сразу же почувствовал, что произошла какая-то очень серьезная неприятность. Гай Марций положил садовую лопатку на землю и поднялся, отряхивая тунику (его мать очень не любила, когда он приходил домой грязным). А затем вытер об нее грязные руки — прощай, аккуратность!

— Что случилось? — спросил он друга.

— Поздравь меня, Пустула, — ответил Цезарь-младший звенящим голосом. — Я — новый фламин Юпитера!

— Ну и ну, — только и выговорил Марций, которого Цезарь-младший называл Пустулой — «пузырем»; прозвище это закрепилось за ним с раннего детства, поскольку он всегда был очень маленьким. — Вот ведь позорище, Павон.

Марций попытался вложить в эти слова как можно больше симпатии. У Цезаря-младшего тоже было прозвище: Марций придумал его после того, как однажды матери устроили для них и их сестер пикник на Пинцийском холме, где среди цветущего миндаля и ковра нарциссов расхаживали павлины, потряхивая пышными хвостами. С самого юного возраста у Цезаря появилась важная походка — такая же, как у павлина, и так же, как павлин, он любил охорашиваться.

Цезарь присел на корточки рядом с Гаем Марцием, изо всех сил сдерживая слезы. Все более отчетливо осознавал он безвыходность своего положения, и гнев уступал место грусти.

— А я надеялся получить венец из трав, будучи моложе, чем даже Квинт Серторий, — пожаловался Цезарь своему другу. — Я хотел стать величайшим полководцем в истории — более великим, чем сам Александр! Я рассчитывал стать консулом большее число раз, чем Гай Марий. Я собирался сделать свое величие безграничным!

— Ты обретешь свое величие как фламин Юпитера.

— Но не для себя. Люди уважают саму эту должность, а не того, кто ее занимает.

— Пойдем, — вздохнул Марций, — и поищем Луция Декумия.

Предложение было как нельзя кстати, и молодой Цезарь с живостью поднялся.

Пройдя через апартаменты Марция, они вышли на Малую Субуру и поднялись вдоль этой стороны здания к большому перекрестку на углу Малой Субуры и улицы Патрициев. Здесь, у острого угла треугольной инсулы Аврелии, находилась таверна, в которой вот уже двадцать лет безраздельно царил Луций Декумий. Он и сейчас находился там, разумеется. С Нового года он никуда не выходил, за исключением тех случаев, когда требовалось сопровождать Аврелию или ее детей.

— Неужели это Павон и Пустула? — приветливо воскликнул он, поднимаясь из-за стола, находившегося в глубине помещения. — Немного вина в вашу воду, а?

Ни Цезарь-младший, ни Марций еще не знали вкуса вина, а потому затрясли головами и плюхнулись на скамью напротив Луция Декумия, пока он наполнял два кубка водой.

— Ты выглядишь угрюмым. Зачем ты ходил к Гаю Марию? Что случилось? — спросил смотритель перекрестка Цезаря-младшего, и его проницательные глаза наполнились любовью.

— Гай Марий назначил меня фламином Юпитера.

Наконец-то мальчик дождался той реакции, которой так сильно желал. Луций Декумий был ошеломлен, а затем пришел в ярость:

— Мстительный старый демон!

— Вот именно.

— Если бы ты наблюдал за ним все эти месяцы, Павон, тебе удалось бы узнать его так же хорошо, как мне. Он именно мстительный старый демон. Он вовсе не дурак, пусть даже у него голова треснула изнутри.

— Что мне делать, Луций Декумий?

Довольно долго хозяин таверны не отвечал, задумчиво покусывая губы, после чего остановил пронзительный взгляд на лице Цезаря и улыбнулся.

— Ты поймешь это позже, Павон. Из-за чего ты хандришь? Никто лучше тебя не умеет организовать интригу или составить план. Ты заглядываешь в собственное будущее и не боишься его! Почему же сейчас ты так потрясен? Ведь это только удар, мальчик, и больше ничего. Я знаю тебя лучше, чем Гай Марий. И думаю, ты найдешь выход. Кроме того, молодой Цезарь, ведь это Рим, а не Александрия. И здесь всегда найдутся законные выходы из любой ситуации.

Гай Марций Пустула сидел молча и слушал. Его отец занимался делами и заключал различные сделки, так что он знал об этом лучше, чем кто-либо другой. И тем не менее… Дело Юлия Цезаря было куда более значительным, нежели какие-то там контракты и законы. Жречество храма Юпитера — превыше всех легальных лазеек, поскольку оно старше, чем законы Двенадцати таблиц, и Цезарь Павон слишком умен и начитан, чтобы не понимать этого.

Луций Декумий — тот наверняка это знал. Но, более чувствительный, чем родители Цезаря, он догадывался, как необходима сейчас молодому Цезарю хоть маленькая надежда. Иначе парень мог просто броситься на меч, к которому ему будет запрещено прикасаться. Гай Марий наверняка знал, что Цезарь-младший не относится к тому типу людей, которые годятся для фламината.

Он был необычайно суеверным мальчиком, но религия тяготила его. Ограниченный таким количеством правил и обычаев, он бы просто погиб. И он вполне способен был убить себя, чтобы избежать этих угнетающих его правил.

— Я должен жениться завтра утром, прежде чем пройду обряд инаугурации, — объявил Цезарь-младший.

— На Коссутии?

— Нет, не на ней. Она недостаточно хороша, чтобы быть фламиникой, Луций Декумий. Я бы женился на ней только ради денег. Но как фламин Юпитера я обязан жениться на патрицианке. И они намереваются всучить мне дочь Луция Цинны. Ей всего семь лет.

— Но тогда это не имеет значения, не так ли? Лучше семь, чем восемнадцать, маленький Павон.

— Согласен, — кивнул мальчик, поджав губы, — и ты прав, Луций Декумий. Я обязательно найду выход!

Но события следующего дня разворачивались так, что ему самому это обещание показалось несерьезным: Цезарь-младший понял, какую хитроумную ловушку приготовил ему Гай Марий. Все боялись ходить пешком из Субуры на Палатин, но за предшествующие восемнадцать часов там была проведена грандиозная уборка. Луций Декумий сообщил об этом Цезарю-младшему, когда они спорили, как лучше добраться до центра города. И разумеется, эта уборка была проведена не ради Цезаря-младшего, который и так уже приготовился к самому худшему, а ради его матери и двух сестер.

— Как сказали мне «бардаи», твой малыш — не единственный, кто женится в это утро, — говорил Луций Декумий Цезарю-старшему. — Прошлой ночью Гай Марий вызвал в Рим Мария-младшего — для свадьбы. Старикана прежде не особо заботило, увидит ли кто весь этот беспорядок, но для собственного сына он постарался. Мы вполне можем выйти на Форум. Головы уже убраны, кровь смыта, тела вынесены. Как будто этот бедный юноша не догадывается, что творит его отец!

Цезарь с благоговейным страхом посмотрел на маленького человечка.

— Ты действительно договорился с теми ужасными людьми?

— Разумеется, я это сделал! — презрительно сказал Луций Декумий. — Шестеро из них были — и, надеюсь, до сих являются — членами моего братства.

— Понимаю, — сухо ответил Цезарь. — Ну, тогда пойдем.

Свадебная церемония в доме Луция Корнелия Цинны являлась confarreatio, союзом на всю жизнь. Крошечная невеста, крошечная даже для своих лет, была совершенно невзрачной. Нелепо и ярко украшенная в шафран, она вела себя во время церемонии как одушевленная кукла. Когда покрывало было поднято, молодой Цезарь увидел, что девочка рябая. На детском лице выделялись огромные темные глаза. Пожалев ее, молодой супруг улыбнулся с тем обаянием, которое знал за собой, и был вознагражден обожающим взором.

Новобрачные дети, ставшие мужем и женой в те годы, когда большинство их сверстников еще играют в игрушки, были сопровождены на Капитолий в храм Юпитера, чья статуя бессмысленно улыбнулась им со своего пьедестала.

Там уже находились другие новобрачные. Старшая сестра Циннилии, Корнелия Цинна, днем раньше была поспешно выдана замуж за Гнея Домиция Агенобарба. Эта поспешность объяснялась не совсем обычной причиной: Гней Домиций Агенобарб надеялся спасти свою голову, женившись на дочери союзника Гая Мария, которая ему и так была обещана. Марий-младший, прибывший вчера затемно, на рассвете этого дня женился на дочери Муция Сцеволы, великого понтифика, которую звали Муция Терция, — младшей из сестер. Ни одна пара не выглядела счастливой. Это особенно относилось к Марию-младшему и Муции Терции, которые никогда до этого не встречались. У них даже не появилось возможности поближе узнать друг друга, поскольку Марию-младшему приказано было вернуться к своим обязанностям на следующий день после того, как все церемонии будут завершены.

Разумеется, Марий-младший знал о жестокости своего отца и вполне ожидал, что она захлестнет Рим. Гай Марий встретился с сыном в своем лагере на Форуме. Между Мариями состоялся очень короткий разговор.

— Передай Квинту Муцию Сцеволе, что на рассвете ты женишься на его дочери, — сказал старый Марий. — Прости, но меня там не будет, я слишком занят. Ты и твоя жена приглашены на инаугурацию нового фламина Юпитера, это очень важное событие; а затем вы отправитесь на пир в его дом. Когда же все закончится, ты вернешься к своим обязанностям в Этрурии.

— Стало быть, у меня не будет возможности выполнить свои супружеские обязанности? — спросил Марий-младший, пытаясь изобразить легкомыслие.

— Извини, сынок, с этим придется подождать до лучших времен. А теперь — за дело.

Что-то в лице отца заставило Мария-младшего заколебаться, но он все же спросил:

— Отец, могу ли я сейчас повидаться со своей матерью? Могу ли я переночевать у нее?

Печаль, боль и страдание вспыхнули в глазах Гая Мария, и губы его задрожали. Он сказал «да» и отвернулся.

Мгновение встречи с матерью оказалось худшим в жизни молодого Мария. Какие у нее были глаза! Какой старой она выглядела! Как подавлена и печальна! Она была крайне замкнута в себе и очень неохотно обсуждала все случившееся.

— Я хочу знать, мама! Что он натворил?

— То, что ни один человек в здравом уме не сделает.

— Еще в Африке я догадался, что он сумасшедший, но даже не представлял себе, насколько он плох. О, мама, что нам делать?

— Ничего. — Юлия обхватила голову руками. — Давай не будем говорить об этом, сынок. Как он выглядит?

— Ты это серьезно?

— Что?

— Ты что, его совсем не видела?

— Я его не видела и больше никогда не увижу.

Из слов матери Марий-младший так и не понял, было это ее собственное решение или предчувствие будущего. А может быть, так захотел отец.

— Он выглядит не слишком хорошо, мама, он сам не свой. Сказал, что не придет на мою свадьбу. Придешь ли ты?

— Да, маленький Гай, я приду.

После свадьбы (какой хорошенькой оказалась Муция Терция!) Юлия приняла участие в инаугурации Цезаря-младшего в храме Юпитера, поскольку Гай Марий опять отсутствовал. Город был приведен в порядок, так что Марий-младший не представлял себе размаха отцовской жестокости. Поскольку он был сыном великого человека, то не мог найти в себе мужества спросить о происшедшем.

Храмовые обряды были невероятно длинны и скучны. С Цезаря-младшего сняли его подпоясанную тунику и облачили в одежду, соответствующую его новой должности: ужасно неудобную и душную накидку, сделанную из двух кусков грубой шерсти, выкрашенных в красный и пурпурный цвет; тесный шлем из слоновой кости с шерстяной подкладкой и специальные башмаки без узлов и пряжек. Как он сможет носить такую одежду изо дня в день? Привыкший к тому, что его талию стягивал пояс из чистой кожи, подаренный ему Луцием Декумием вместе с красивым маленьким кинжалом в ножнах, Цезарь-младший чувствовал себя неловко. Шлем из слоновой кости, изготовленный для человека с гораздо меньшим размером головы, сидел на нем ужасно нелепо, потому что даже не доставал до ушей. Сцевола, великий понтифик, уверял, что все будет в порядке, а Гай Марий подарит новый apex, сделанный по его мерке.

Когда мальчик поднял глаза на свою тетку Юлию, сердце его дрогнуло. Пока жрецы монотонно бормотали молитвы, мальчик Цезарь неотрывно смотрел на Юлию, желая поймать ее взгляд. Она, конечно, почувствовала это, но не взглянула на него. Юлия выглядела значительно старше своих сорока лет, ее красота поблекла под бременем печалей. Но в конце церемонии, когда все столпились с поздравлениями вокруг нового фламина и его куклоподобной фламиники, Цезарь-младший наконец увидел глаза Юлии — и пожалел об этом. Она, как обычно, поцеловала его в губы и слегка всплакнула, склонив голову ему на плечо.

— Мне так жаль, — прошептала Юлия, — это так ужасно! Он не должен был этого делать. Он вредит всем, даже тем, кому не следовало бы. Но на самом деле он не такой, пожалуйста, пойми это!

— Я понимаю, тетя Юлия, — ответил мальчик чуть слышно, — не беспокойся обо мне, я справлюсь.

На закате дня церемонии были завершены. Новый фламин Юпитера, неся на голове тесный apex, завернутый в удушающую laena, хлопая башмаками, поскольку они были без шнурков и ремней, отправился домой вместе со своими родителями, непривычно торжественными сестрами, теткой Юлией и молодым Марием с новобрачной. Циннилия, новая фламиника, также одетая в широкую мантию из грубой шерсти без узлов и пряжек, пошла к себе — со своими родителями, братом, сестрой Корнелией Цинной и Гнеем Агенобарбом.

— Итак, Циннилия останется в своей семье, пока ей не исполнится восемнадцать, — сказала Аврелия Юлии, намеренно поддерживая легкую беседу, пока все устраивались в триклинии для праздничного позднего пира. — Одиннадцать лет впереди! В ее годы это слишком долго, в мои — слишком быстро.

— Да, согласна, — равнодушно произнесла Юлия, усаживаясь между Муцией Терцией и Аврелией.

— Какая уйма свадеб! — воскликнул Юлий Цезарь, с ужасом глядя на мрачное лицо своей сестры. Он облокотился на lectus medius; почетное место рядом с собой он уступил новому фламину Юпитера, которому никогда ранее не позволялось обедать лежа. Теперь мальчик находил это таким же странным и неудобным, как и все, что случилось с ним в этот сумасшедший день.

— Почему не пришел Гай Марий? — бестактно спросила Аврелия.

— Он слишком занят, — пожала плечами Юлия и покраснела.

Прикусив язык, Аврелия оставила это замечание без комментариев и раздраженно посмотрела на своего мужа, как бы прося о помощи.

— Ерунда! Гай Марий не пришел, потому что он не должен был приходить, — заявил новый фламин Юпитера, внезапно выпрямляясь на ложе и снимая жреческий плащ, который затем был без церемоний сброшен на пол, где уже стояли особые башмаки. — Так-то лучше. Гнусная вещь! Я уже ненавижу, ненавижу ее!

Воспользовавшись этой выходкой как способом выйти из затруднения, Аврелия хмуро посмотрела на сына.

— Не будь нечестивцем.

— Даже если я говорю правду? — дерзко поинтересовался Цезарь-младший, меняя положение и облокачиваясь на левый локоть.

В этот момент появились первые блюда: хрустящий белый хлеб, оливки, яйца, сельдерей, салат-латук.

Цезарь-младший был очень голоден (ритуалы не дали времени поесть) и набросился на хлеб.

— Не трогай, — резко потребовала Аврелия, покраснев от страха.

— В чем дело? — Мальчик, застыв в изумлении, воззрился на нее.

— Тебе запрещено касаться белого или дрожжевого хлеба, — ответила ему мать.

И перед новым фламином Юпитера появилось другое блюдо, на котором лежали тонкие, ровные, ужасно невкусные на вид куски какой-то субстанции серого цвета.

— Что это? — с отвращением спросил Цезарь-младший. — Mola salsa?

— Mola salsa сделана из полбы, которая является особым видом пшеницы, — ответила Аврелия, зная, что это ему и так прекрасно известно, — а это ячмень.

— Пресный ячменный хлеб, — упавшим голосом проговорил Цезарь-младший, — даже египетские крестьяне живут лучше! Я думал, что буду есть обычный хлеб. А от этого можно заболеть.

— Цезарь-младший, это день твоей инаугурации, — заговорил его отец, — приметы были благоприятными. Теперь ты фламин. С этого дня ты должен строго соблюдать все, что от тебя требуется. Ты — прямая связь Рима с Великим богом. Что бы ты ни сделал, это повлияет на отношении Рима с Великим богом. Ты голоден, я знаю. И то, что тебе предлагают, — довольно гадкая вещь, согласен. Но с этого дня ты в первую очередь должен думать о Риме, а не о себе. А потому — ешь.

Мальчик переводил глаза с одного лица на другое. А затем собрался с духом и сказал то, что должно было быть сказано. Но взрослые не могли этого сделать — у них за плечами слишком много лет и слишком много страхов.

— Сейчас не время радоваться. Как можем мы чувствовать радость? Как я могу чувствовать радость? — Он схватил кусок хрустящего белого хлеба, обмакнул его в оливковое масло и отправил в рот. — Ни один из вас не побеспокоился о том, чтобы спросить у меня, действительно ли я согласен посвятить жизнь этой нечеловеческой работе. — Он говорил и с удовольствием чавкал. — О да, Гай Марий меня три раза спрашивал, я знаю! Но скажите мне, какой у меня был выбор? Гай Марий — сумасшедший. Мы все это знаем, хотя и не говорим об этом открыто. У нас ведь обычный ужин, не так ли? Он проделал это со мной сознательно. Он руководствовался вовсе не религиозными мотивами. Он мало заботился о Риме или о чем-то еще. — Цезарь проглотил хлеб. — Я еще не мужчина. Но больше не стану носить эту ужасную одежду, а надену свой пояс, и свою toga praetexta, и свою удобную обувь. Я буду есть все, что мне нравится. Я отправлюсь на Марсово поле, чтобы совершенствоваться во владении мечом и щитом, верховой езде и метании копья. И когда я стану мужчиной, а моя невеста сделается моей женой, тогда посмотрим. Но до этого я не намерен в кругу своей семьи вести себя как фламин Юпитера.

Полное молчание последовало за этой декларацией независимости. Взрослые члены семьи испытывали то же состояние беспомощности, что и Марий, когда он первый раз столкнулся с этой железной волей. «Что можно сделать?» — спрашивал себя отец, который избегал запирать своего сына в комнате до тех пор, пока тот не передумает, поскольку знал, что эта мера все равно не подействует. Более решительная Аврелия всерьез обдумывала, не запереть ли в самом деле мальчишку, хотя и она не хуже своего мужа понимала, что это не подействует. Жена и сын человека, принесшего столько несчастий Риму, слишком хорошо знали правду, чтобы сердиться. Они слишком хорошо знали, что не способны хоть что-либо изменить. И потому не стали изображать из себя добродетель. Муция Терция с благоговением ловила на себе взгляды своего мужа, который, откровенно говоря, больше поглядывал на ее колени. А старшие сестры Цезаря-младшего с грустью посматривали друг на друга.

— Я думаю, что ты совершенно прав, Цезарь-младший, — прервала молчание Юлия. — Лучшее, что можно сделать в тринадцать с половиной лет, — это есть хорошую пищу и усиленно упражняться во владении мечом. Может случиться так, что в один прекрасный день Риму понадобятся твое отменное здоровье и твои умения, хотя ты и являешься фламином Юпитера. Вспомни бедного старого Мерулу. Я уверена, что он никогда не надеялся стать консулом. Но когда ему пришлось это сделать, он им стал. И никто не обвинил его в том, что он уже не фламин Юпитера или нечестивец.

Юлия была самой старшей из присутствующих женщин, а потому ей позволялось говорить все, что она хотела, тем более что никто другой не нашел подходящих слов, которые помогли бы предотвратить раскол между родителями и их трудным сыном.

Цезарь-младший ел белый дрожжевой хлеб и яйца, оливки и цыплят, пока не утолил голод, а затем похлопал себя по животу. Пища интересовала его настолько мало, что он прекрасно бы мог обходиться без белого, хрустящего хлеба, заменяя его каким-либо другим, но ему хотелось, чтобы его семья с самого начала поняла, что он думает о своей новой карьере и что собирается предпринять. Однако если его слова доставили огорчение тете Юлии и Марию-младшему, заставив их почувствовать себя виновными, то это тоже было плохо. Может быть, для процветания Рима и необходим фламин Юпитера, но так как его назначение на эту должность произошло помимо его желания, в глубине души Цезарь-младший сознавал, что Великий бог приготовил его для других дел, более значительных, чем уборка храма.

Кризис, кажется, миновал, но слишком много еще осталось несказанного и того, о чем не следовало говорить. Не следовало ради самих себя. Возможно, простодушие Цезаря-младшего спасло этот пир — оно отвлекло присутствующих от мыслей о чудовищной жестокости Гая Мария.

— Я так рада, что этот день наконец закончился, — сказала Аврелия Цезарю, когда они вошли в спальню.

Прежде чем начать раздеваться, она присела на край ложа и посмотрела на мужа. Он выглядел усталым. Впрочем, как всегда. Сколько ему лет? Почти сорок пять. Консульство прошло мимо него, поскольку он не был ни Марием, ни Суллой. Внимательно всматриваясь в его лицо, Аврелия вдруг поняла, что ему никогда и не стать консулом. «И большая доля вины за это, — подумала она, — на мне. Если бы он имел не столь занятую и независимую жену, то мог бы за последние десять лет больше времени проводить дома и создать себе репутацию на Форуме. Мой муж не борец. И разве смог бы он отправиться к сумасшедшему, чтобы просить его поддержки в консульской избирательной кампании? Да никогда. И не из-за страха, а из гордости. Теперь деньги этого человека липки от крови. Ни один порядочный человек не решился бы воспользоваться ими. А мой муж — самый порядочный из людей».

— Гай Юлий, — сказала она, — что нам сделать с сыном и его фламинатом? Он так это ненавидит!

— Это понятно, — вздохнул тот, — однако мне никогда теперь не стать консулом. И, следовательно, для него наступят трудные времена — до тех самых пор, пока он сам не станет консулом. Из-за войны в Италии у нас осталось совсем мало денег. Ты можешь также сказать, что я понапрасну потратился на покупку дешевой земли в Лукании — целой тысячи югеров. Она находится слишком далеко от города, что очень небезопасно. После того как Гай Норбан отобрал в прошлом году Луканию у Сицилии, повстанцы высаживаются как раз в тех местах, где расположены мои владения. А у Рима не найдется ни времени, ни денег, ни людей, чтобы гоняться за ними, и боюсь, что так будет продолжаться не год и не два, а до тех пор, пока наш сын не состарится. Так что моим подлинным достоянием остаются только шестьсот югеров земли, которые Гай Марий когда-то купил для меня неподалеку от Бовилл. Этого достаточно, чтобы занимать заднюю скамью в Сенате, но не более того. Правда, Гай Марий недавно забрал свой подарок обратно — его войска разорили и эти мои владения за те несколько месяцев, что они бродили по Лацию.

— Знаю, — печально отозвалась Аврелия. — Наш бедный сын должен быть доволен своим фламинатом, не так ли?

— Боюсь, что так.

— Мальчик уверен, что Гай Марий сделал это с умыслом!

— И я тоже так думаю, — ответил Цезарь. — Я ведь был там, на Форуме. И Марий был до странности любезен с ним.

— Гай Марий не слишком-то хорошо отплатил нашему сыну за все то время, которое он потратил на Гая Мария после его второго удара.

— Гай Марий не знает чувства благодарности. Луций Цинна страшно испуган, и это меня пугает. Он сказал мне, что сейчас никто не находится в безопасности, даже Юлия или Марий-младший. И, повидав Гая Мария, я поверил Луцию Цинне.

Цезарь разделся, и Аврелия с легким беспокойством заметила, что он похудел.

— Гай Юлий, хорошо ли ты себя чувствуешь? — тревожно спросила она.

— Думаю, да! — Он выглядел удивленным. — Возможно, немного устал, но не болен. Это, вероятно, следствие долгого пребывания в Аримине. После того как легионы Помпея Страбона ходили по тем местам взад и вперед три года подряд, в Умбрии и Пицене провизии почти не осталось. И у нас, Марка Гратидиана и меня, был общий рацион с солдатами, поскольку мы решили, что если не можем их хорошо кормить, то будем питаться так же, как они. Кажется, я провел большую часть времени в поисках продовольствия.

— Тогда я буду готовить тебе только лучшие и любимые блюда, — сказала Аврелия, и одна из редких улыбок озарила ее лицо. — О, мне так хочется думать, что все изменится к лучшему! Но у меня ужасное предчувствие, что все будет совсем наоборот. — Она встала и начала снимать платье.

— Я разделяю твои чувства, сердечко мое, — отозвался Юлий Цезарь, сидя на своей стороне постели и слегка покачивая ногой; затем он заложил руки за голову и улегся на подушку. — Однако пока мы еще живы, есть одна вещь, которую у нас не отнять. — И он улыбнулся.

Она медленно подошла и уютно устроилась на его плече. Он осторожно обнял ее.

— Замечательная вещь, — тихо повторила Аврелия. — Я люблю тебя, Гай Юлий.

* * *

По прошествии еще шести дней консульства Гая Мария он заставил своего народного трибуна Публия Попилия Лената созвать еще одно плебейское собрание. В стенах комиции находились только «бардаи» Мария. Почти два дня они вели себя так, как им было приказано, то есть очистили от своего присутствия город и не попадались на глаза. Но вот Марий-младший отбыл в Этрурию, и на трибунах вновь воздвигся частокол тех же голов. Только трое стояли сейчас на этих трибунах — сам Марий, Попилий Ленат и какой-то человек, закованный в цепи.

— Этот человек, — вскричал Марий, — пытался убить меня! Когда я, старый и немощный, бежал из Италии, то в городе Минтурны я нашел утешение. Однако вскоре отряд наемных убийц потребовал от магистрата Минтурн моей казни. Вы видели моего доброго друга Бургунда? Именно его послали удавить меня, когда я лежал в камере за минтурнским капитолием, совершенно одинокий, покрытый грязью и обнаженный. Я, Гай Марий, величайший человек в истории Рима! Величайший человек, которого Рим когда-либо производил на свет! Более великий полководец, чем даже Александр Македонский! Великий, великий, великий! — Он остановился, сбившись с мысли, затем что-то вспомнил и ухмыльнулся. — Бургунд отказался придушить меня. И Минтурны взяли пример с простого германского раба. Они тоже отказались убивать меня. Однако прежде, чем наемные убийцы оставили Минтурны, я спросил у предводителя, кто их нанял. И он ответил: Секст Луцилий!

Марий снова ухмыльнулся и расставил свои ноги так, словно собирался исполнить какой-то танец.

— Когда я стал консулом в седьмой раз — кто еще в Риме был семь раз консулом? — мне было приятно позволить Сексту Луцилию полагать, будто мне ничего не известно. Он был таким дураком, что целых пять дней оставался в Риме, чувствуя себя в безопасности. Но этим утром, перед рассветом, когда он еще лежал в постели, я послал своих ликторов арестовать его. По обвинению в измене. Он пытался убить Гая Мария!

Никакой суд не был короче, ни одно голосование не было бесцеремоннее — без обсуждения, без свидетелей, без необходимых процедур. «Бардаи» в стенах комиций объявили Секста Луцилия виновным в измене, а затем вынесли ему приговор: сбросить с Тарпейской скалы.

— Бургунд, я возлагаю на тебя задачу привести приговор в исполнение, — сказал Марий.

— Я сделаю это с удовольствием, Гай Марий, — прогремел Бургунд.

После этого все собрание переместилось туда, откуда можно было хорошо видеть место казни. Сам Марий, однако, остался на трибуне вместе с Попилием Ленатом, поскольку высота трибуны позволяла иметь великолепный обзор. Секст Луцилий, который ничего не сказал в свою защиту, доблестно пошел на смерть, сохраняя при этом презрительное выражение лица. Когда Бургунд, издалека сверкая своими золочеными доспехами, подвел Луцилия к краю Тарпейской скалы, тот не стал ждать, пока его поднимут и бросят вниз, а сам прыгнул — столь стремительно, что чуть было не увлек Бургунда за собой, запутав его в собственных цепях.

Дерзкая независимость Луцилия и риск, которому подвергся Бургунд, ужасно рассердили Мария. Он покраснел, зашипел и, брызгая слюной, стал изливать свой гнев на перепуганного Попилия Лената. Слабый проблеск разума, который еще теплился в его мозгу, был окончательно подавлен кровоизлиянием. Гай Марий, как подкошенный, упал на пол трибуны, ликторы столпились над ним, а Попилий Ленат неистово звал носильщиков. Мертвые головы старых соперников и врагов окружали неподвижное тело Мария, зловеще скаля зубы.

Цинна, Карбон, Марк Гратидиан, Магий и Вергилий выбежали из Сената и растолкали ликторов, которые все еще суетились вокруг того, кто некогда был Гаем Марием.

— Он еще дышит, — сказал его приемный племянник Гратидиан.

— Плохо, — отозвался Карбон сквозь зубы.

— Отнесите его домой, — приказал Цинна.

К тому времени рабы из охраны Мария, узнав о его новой болезни, столпились у подножия трибуны, рыдая и завывая. Цинна повернулся к собственному главному ликтору:

— Пошли кого-нибудь на Марсово поле и вызови ко мне сюда Квинта Сертория. Срочно. Можешь рассказать ему, что случилось.

Пока ликторы Мария несли его на носилках в сопровождении завывающей толпы «бардаев», Цинна, Карбон, Марк Гратидиан, Магий, Вергилий и Попилий Ленат сошли с трибуны и у ее подножия стали ждать Квинта Сертория. Они сидели на верхнем ярусе комиций, пытаясь прийти в себя после случившегося.

— Я не верю, что он еще жив! — воскликнул Цинна.

— А я думаю, что он поднимется и опять придет сюда, если только кто-нибудь не воткнет добрый римский меч ему под ребро, — заявил Вергилий, хмурясь.

— Что ты собираешься делать, Луций Корнелий? — спросил приемный племянник Мария.

— Пока не знаю, — хмуро и задумчиво произнес Цинна, — вот почему я и послал за Квинтом Серторием. Я ценю его советы.

Серторий явился через час.

— Это лучшее из того, что могло произойти, — сказал он, обращаясь ко всем, но особенно к Марку Гратидиану. — Не подозревай в этом никакого предательства, Марк Марий. Ты его приемный родственник, и в твоих жилах течет меньше крови Мариев, чем даже в моих. Но хотя моя мать была из рода Мариев, я могу сказать без страха или чувства вины: изгнание лишило его рассудка. Он уже не был тем Гаем Марием, которого мы все знали.

— Что нам следует делать. Квинт Серторий? — спросил Цинна.

— О чем ты? — изумился тот. — Ведь ты — консул, Луций Цинна! Это ты должен отдавать приказания, а не я.

Густо покраснев, Цинна махнул рукой.

— В своих обязанностях консула, Квинт Серторий, я не сомневаюсь. — Он щелкнул пальцами. — Я спрашиваю тебя сейчас о том, как нам лучше избавиться от «бардаев».

— А, теперь понимаю, — медленно произнес Серторий. Он все еще носил повязку на левом глазу, но рана уже подсохла, и потому Серторий не ощущал особого неудобства.

— Пока «бардаев» не разогнали, Рим все еще принадлежит Марию, — продолжал Цинна, — и обстоятельства складываются так, что я очень сомневаюсь в том, что они захотят уйти. Они уже вошли во вкус, терроризируя великий город. С какой стати они остановятся?

— Тогда их надо остановить силой, — заявил Серторий, злобно улыбаясь, — я сам с ними покончу.

— Прекрасно! — произнес Карбон, выглядевший чрезвычайно довольным. — Я приведу тех людей, что остались по другую сторону реки.

— Нет, нет! — ужаснувшись, вскричал Цинна. — Еще одна битва на улицах Рима? Мы не должны этого допускать!

— Я знаю, что делать! — заявил Серторий, равнодушный к этим глупым, по его мнению, возражениям. — Луций Цинна, ты должен будешь созвать завтра на рассвете вожаков «бардаев» сюда, к этой трибуне. И скажешь им, что, находясь даже в самом тяжелом положении, Гай Марий подумал о них и дал тебе денег, чтобы заплатить им. Для того чтобы тебе поверили, нужно будет сегодня появиться в доме Гая Мария и оставаться там достаточно долго, чтобы создать впечатление твоей беседы с ним.

— И все же зачем мне идти в его дом? — спросил Цинна, наморщив лоб в раздумье.

— А затем, что «бардаи» проведут весь сегодняшний день и всю ночь у дверей Гая Мария, ожидая новостей.

— Да, пожалуй, они так и сделают, — согласился Цинна. — Виноват, Квинт Серторий, я не подумал хорошенько. Ну и что дальше?

— Скажи вожакам, что ты устраиваешь для всех «бардаев» выплату денег на Марсовом поле, во втором часу дня, — оскалился Серторий, — а я их там буду ждать со своими людьми. И вот тогда действительно наступит конец царству террора Гая Мария.

* * *

Когда Гая Мария принесли в дом, Юлия взглянула на мужа с печалью и бесконечным состраданием. Он лежал с закрытыми глазами и хрипло дышал.

— Это конец, — сказала она его ликторам. — Идите домой, слуги народа. Теперь о нем позабочусь я.

Юлия выкупала Мария, сбрила с его щек шестидневную щетину, одела в свежую белую тунику — при этом ей помогал Строфант — и наконец уложила в постель. При этом Юлия не проронила ни слезинки.

— Пошли за моим сыном и за всеми членами нашей семьи, — приказала она слуге. — Какое-то время он еще протянет, но оправиться от этого удара ему уже не суждено. — И, сидя в кресле рядом с ложем Гая Мария, продолжала отдавать распоряжения Строфанту. А рядом хрипел и бубнил умирающий старик, на его губах вздувались пузыри.

Необходимо было приготовить комнаты для гостей, достаточное количество провизии. Весь дом должен был выглядеть как можно лучше. Кроме того, следует послать за гробовщиком.

— Я не знаю ни одного! — воскликнула Юлия. — За все то время, что я была женой Гая Мария, в этом доме видели одну-единственную смерть — смерть нашего второго сына, но тогда похоронами занимался отец Цезаря.

— Возможно, он еще выздоровеет, госпожа, — проговорил плачущий слуга. Он вырос в доме Мария и всю свою сознательную жизнь служил ему верой и правдой.

— Нет, Строфант, он умрет, — покачала головой Юлия.

Ее брат, Гай Юлий Цезарь, его жена Аврелия, их сын, Цезарь-младший, и дочери — Лия и Ю-ю — явились в полдень. Марий-младший смог вернуться домой только глубоко за полночь. Клавдия, вдова другого брата Юлии, решила не ходить, однако прислала своего младшего сына — Секста Цезаря, который должен был представлять их ветвь фамилии. Брат Мария Марк умер несколько лет назад, но приемный сын Марка Мария — Гратидиан — присутствовал. Были также и Квинт Муций Сцевола, великий понтифик, вместе со своей второй женой, которую, как и первую, звали Лициния; их дочь, Муция Терция, к тому времени уже находилась в доме Мария.

Вообще посетителей было достаточно, хотя и не так много, как могло бы быть месяц назад. Катул Цезарь, Луций Цезарь, Антоний Оратор, цензор Красс уже находились в ином мире, где с нетерпением поджидали Гая Мария. Луций Цинна нанес визит несколько раз; в первый раз он мягко извинился за Квинта Сертория:

— Он не может в такой момент оставить свой легион.

Юлия проницательно посмотрела на него и сказала только одну фразу:

— Скажи нашему дорогому Квинту Серторию, что я все прекрасно понимаю и соглашаюсь с ним.

«Эта женщина действительно все понимает!» — подумал Цинна. Он простился как можно быстрее, полагая, что пробыл в доме достаточно долго, чтобы обмануть «бардаев».

Бодрствование продолжалось, и каждый член семьи поочередно занимал место у постели умирающего. Юлия постоянно была рядом с ним. Но когда настал черед Цезаря-младшего, тот наотрез отказался войти в комнату.

— Я не могу находиться в присутствии смерти, — спокойно произнес фламин Юпитера самым невинным тоном.

— Но Гай Марий еще не умер, — возмутилась Аврелия, бросая быстрый взгляд на Сцеволу и его жену.

— Он может умереть, пока я буду там находиться. А я не могу этого допустить, — твердо сказал мальчик. — После того как он умрет и его тело уберут, я произведу необходимый обряд очищения.

Только его мать уловила насмешку в голубом взоре. И, заметив это, Аврелия вдруг почувствовала к мальчишке ненависть.

Когда Юлия появилась перед приглашенными — Марий-младший буквально силой оторвал ее от ложа умирающего мужа, — именно Цезарь-младший подошел к ней и увел в другую комнату. Аврелия без сил опустилась в кресло. Она поняла, что теперь Гай Марий свободен.

— Ты должна поесть, — тем временем говорил мальчик своей любимой тетушке, укладывая ее на ложе. — Строфант сейчас принесет.

— Но я совсем не голодна! — прошептала она. Лицо ее было белее покрывала, которое слуга постелил на ложе. У Юлии в доме даже не было собственной постели — только та, которую она разделяла с Гаем Марием.

— Голодна ты или нет, но я собираюсь накормить тебя горячим супом. — Цезарь-младший произнес это таким тоном, что даже сам Марий не стал бы возражать. — Это необходимо, тетя Юлия. Все это может продолжаться много дней. Он не так-то легко уйдет из жизни.

Появился суп вместе с несколькими ломтями черствого хлеба. Цезарь-младший заставил ее выпить суп и съесть несколько кусков — он мягко, но неумолимо уговаривал ее, присев на край ложа. Только когда чаша опустела, Цезарь убрал лишние подушки и накрыл свою тетку покрывалом.

— Как ты добр, маленький Гай Юлий, — проговорила она, прикрывая слипающиеся глаза и готовясь заснуть.

— Только к тем, кого я люблю, — ответил он, сделал паузу и добавил: — К тебе, к матери — и ни к кому больше. — Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Пока она спала — а это продолжалось несколько часов, — Цезарь-младший, свернувшись калачиком в кресле, наблюдал за ней. Его веки отяжелели, но он не позволял себе закрыть глаза. Он буквально впитывал в себя ее образы, нагромождая их один на другой в своей памяти; никогда больше она уже не будет так безраздельно принадлежать ему, как сейчас, пока спит.

Однако ее пробуждение разогнало его грусть. Юлия заволновалась, и он успокоил ее, уверив, что состояние Гая Мария по меньшей мере не изменилось.

— Сходи искупайся, — приказал он своей тете Юлии твердым тоном. — К твоему возвращению я приготовлю немного хлеба и меда. Все равно Гай Марий не сознает, с ним ты или нет.

Проголодавшись после сна и купания, Юлия охотно съела и хлеб и мед; Цезарь-младший все это время оставался в кресле и, хмурясь, наблюдал за ней.

— Я отведу тебя назад, — сказал он наконец, — но сам не смогу войти в ту комнату.

— Нет, конечно, ведь ты же теперь фламин Юпитера. Мне так жаль, что тебе ненавистна эта должность!

— Не беспокойся обо мне тетя Юлия. Я сам со всем справлюсь.

— Благодарю тебя за помощь, Цезарь-младший. — Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала. — Ты — такое утешение!

— Только для тебя, тетя Юлия. Тебе я готов отдать жизнь. — Он улыбнулся. — Возможно, будет не слишком далеко от истины сказать, что я это уже делаю.

* * *

Гай Марий умер в четыре часа утра, когда все вокруг замерло в предрассветной мгле и лишь изредка где-то лаяли собаки да кукарекали петухи. Это был седьмой день его беспамятства и тринадцатый день его седьмого консульства.

— Несчастливое число, — заметил великий понтифик Сцевола, поеживаясь и потирая руки.

«Несчастливое для Мария, но счастливое для Рима», — подумал каждый, кто слышал его слова.

— Ему надлежит организовать публичные похороны, — заявил Цинна, появляясь в сопровождении жены и младшей дочери Циннилии.

Но Юлия, спокойная, с сухими глазами, покачала головой.

— Нет, Луций Цинна, не следует устраивать их за счет государства. Гай Марий достаточно богат, чтобы потратиться на собственные похороны. Финансы Рима в тяжелом состоянии. Кроме того, я хочу, чтобы это было только семейным делом. А потому известие о смерти Гая Мария не должно выйти за пределы этого дома, пока похороны не завершатся. — Юлия содрогнулась, лицо ее исказила гримаса. — Можем ли мы каким-нибудь способом избавиться от тех ужасных рабов, которых он принял на службу?

— О них уже позаботились шесть дней назад, — ответил Цинна, краснея, поскольку никак не мог скрыть свое душевное беспокойство. — Квинт Серторий заплатил им на Марсовом поле и приказал покинуть Рим.

— А, ну да! Я и забыла, — сказала вдова. — Как любезно со стороны Квинта Сертория решать наши проблемы!

И никто не понял, с иронией она это сказала или вполне серьезно.

— Ты уже сходил за завещанием Гая Мария в храм Весты, Гай Юлий? — Юлия подняла голову и посмотрела на своего брата Цезаря.

— Вот оно.

— Тогда пусть его прочтут. Квинт Муций, не сделал бы ты это для нас? — Юлия обращалась к Сцеволе.

Это короткое завещание было составлено совсем недавно — вероятно, тогда, когда Марий со своей армией находился к югу от Яникула. Основная часть его поместий отходила к сыну, Марию-младшему; Юлии оставалось все, что он мог оставить ей по закону. Десятую часть своего огромного наследства Гай Марий завещал Марку Марию Гратидиану, который, таким образом, внезапно становился очень богатым человеком. Цезарю-младшему Гай Марий оставил своего германского раба Бургунда в знак благодарности за потраченное на парализованного старика драгоценное время детства.

«Но зачем ты сделал это, Гай Марий? — спрашивал себя мальчик. — Ведь не по той же причине, которая указана в завещании! Возможно, для того, чтобы помешать моей карьере, вздумай я отказаться от этой должности? Может, этот германец должен убить меня, если я решу заняться общественной карьерой, к которой ты меня так не хотел допускать? Ну ладно, старик, через пару дней ты уже будешь прахом. Но я не сделаю того, что следовало бы сделать осторожному человеку, и не уничтожу германского болвана. Он любил тебя — как и я когда-то. Смерть — слишком жалкая награда за любовь. Итак, я принимаю Бургунда. Я заставлю его полюбить себя».

— Я ухожу. — Фламин Юпитера повернулся к Луцию Декумию. — Не проводишь ли ты меня домой?

— Уходишь? Прекрасно, — отозвался Цинна. — Тогда не отведешь ли домой и Циннилию? Она уже достаточно здесь пробыла.

Фламин Юпитера посмотрел на семилетнюю фламинику.

— Пойдем, Циннилия, — сказал он, даруя ей свою улыбку, которая, как он знал, производила на всех женщин волшебное действие. — Ты умеешь готовить вкусные пирожные?

Сопровождаемые Луцием Декумием, двое детей вышли на Аргентум и стали спускаться к Римскому Форуму. Солнце уже взошло, но не так высоко, чтобы проникнуть своими яркими лучами в сырые ущелья римских улиц.

— Посмотри, головы опять убрали! Я удивлен, Луций Декумий, — размышлял вслух фламин Юпитера, касаясь ногой первой мощеной плиты на краю колодца комиций. — Чтобы избавиться от присутствия покойника в том месте, где он умер, необходима специальная метла или достаточно обычной? — Он подскочил и схватил за руку жену. — Я должен найти те книги и прочитать их. Будет ужасно, если я хоть на каплю ошибусь в ритуале, посвященном моему благодетелю Гаю Марию!

А Луций Декумий вдруг вздумал пророчить — и не потому, что на него снизошло озарение, а потому, что он просто любил этого мальчика.

— Ты станешь великим человеком и превзойдешь Гая Мария, — вот что сказал он молодому Цезарю.

— Я знаю, — ответил ему молодой Цезарь, — знаю.