Сэр Оливер Рэтбоун сидел в своих служебных апартаментах на Вер-стрит и с видимым удовлетворением оглядывал кабинет. Этот человек находился в зените своей карьеры. Возможно, он был самым уважаемым адвокатом Англии, и премьер-министр недавно с похвалой отозвался о нем перед ее величеством, которая сочла сэра Оливера достойным рыцарского звания из признательности за успешные деяния в сфере уголовной юриспруденции.

Кабинет юриста был обставлен со вкусом, однако неброско. Разумность и целесообразность преобладали в нем над желанием произвести впечатление на клиента, и при этом необходимым считался комфорт. Помещение за дверью было заполнено клерками, которые читали, считали, листали справочники и оказывали любезный прием тем, кто обращался к ним с разнообразными просьбами.

Рэтбоун почти закончил очередное дело. Он защищал одного почтенного джентльмена, которого, к сожалению, обвиняли в несколько неаккуратном обращении с государственными средствами. Оливер был совершенно уверен в благополучном завершении процесса. Сегодня он превосходно позавтракал в обществе епископа, судьи и одного из заслуженных членов парламента, и наступило время, когда следовало отдать внимание заботам текущего дня.

Однако адвокат едва успел подвинуть к себе папку с бумагами, когда в дверь постучали и в комнату заглянул клерк. На его обычно невозмутимом лице выражалось удивление.

— Сэр Оливер, вас желает видеть по важному и даже, по ее словам, неотложному делу графиня Зора фон Рюстов.

— Тогда введите ее, Симмс, — приказал Рэтбоун.

Он не удивился визиту графини. Посетительница, о которой сообщил ему помощник, была не первой титулованной дамой, которая приходила в его юридическую контору за советом. И конечно, не последней. Адвокат встал.

— Очень хорошо, сэр Оливер.

Симмс попятился и отвернулся, чтобы передать слова начальника кому-то невидимому, и через минуту в комнату быстро вошла женщина. Она шагала чуть враскачку, словно только что слезла с лошади. На ней было черно-зеленое платье с кринолином, но таким маленьким, что он вряд ли заслуживал подобного наименования. Дама была без шляпы, и ее волосы сдерживались в свободном пучке лишь черной сеткой. Перчатки графиня рассеянно держала в руке. Роста она была среднего, с прямыми плечами, и выглядела худощавее, чем следует, чтобы считаться по-женски привлекательной. Но зато лицо ее сразу привлекало внимание. Нос был несколько великоват и длинен, чувственный рот некрасив, а скулы чересчур высоки. Широко расставленные глаза смотрели из-за тяжелых полуопущенных век. Но вот фон Рюстов заговорила. Голос у нее был низким, волнующим, а дикция — великолепной.

— Добрый день, сэр Оливер.

Женщина стояла посредине кабинета совсем неподвижно и даже не оглянулась по сторонам, но сразу устремила на юриста живой, пытливый взгляд.

— Меня преследуют за клевету, — продолжила она. — Мне нужно, чтобы вы выступили в мою защиту.

Еще никогда к Рэтбоуну не обращались так свободно и просто. Если эта дама так же заговорила и с Симмсом, то ничего удивительного, что он был удивлен.

— Да, конечно, мадам, — сказал Оливер галантно. — Не соблаговолите ли сесть и рассказать про ваши обстоятельства? — И он указал на красивое, обитое зеленой кожей кресло напротив письменного стола.

Но посетительница осталась стоять.

— Дело очень простое. Принцесса Гизела… вы знаете, кто это?

Она вскинула брови, и теперь Рэтбоун разглядел, что ее замечательные глаза были зелеными.

— Да, вы, конечно, знаете. Это она обвинила меня в том, что я ее оклеветала. Но я в этом неповинна, — заявила Зора фон Рюстов.

Адвокат тоже остался стоять.

— Понимаю. Но что вы такое сказали, о чем она отозвалась как о клевете?

— А то, что она убила своего мужа Фридриха, кронпринца[1] моей страны, который отказался от трона, чтобы на ней жениться. Он умер этой весной, после несчастного случая во время верховой прогулки, здесь, в Англии.

— Но вы, конечно, этого так прямо не говорили?

Женщина немного вздернула подбородок.

— Я именно так и сказала! Однако по английским законам правда не является клеветой, не так ли?

Рэтбоун пристально смотрел на графиню. Она казалась совершенно спокойной и владеющей собой, но то, что эта дама говорила, не укладывалось ни в какие рамки. Симмсу не надо было впускать ее. Она же явно неуравновешенная особа!

— Мадам, если…

Зора подошла к зеленому креслу и села, рассеянно расправив юбку, чтобы она не смялась. Все это время она не сводила взгляда с лица юриста.

— Разве правдивое высказывание не находится под защитой закона, сэр Оливер? — спросила она.

— Да, это так, — признал Рэтбоун. — Но говорящий должен доказать справедливость своего высказывания. Просто заявить, что это правда, равносильно повторению клеветы, если вы не можете продемонстрировать свою правоту. Но, конечно, это требует того же объема доказательств, как и уголовное дело.

— Объема доказательств? — переспросила графиня. — Есть только правда или только ложь. Каков объем доказательств в данном случае потребуется мне?

Сэр Оливер тоже сел на место и, несколько наклонившись вперед, начал объяснять:

— В науке какая-нибудь теория должна быть доказана, не оставляя на свой счет никаких сомнений, и это достигается демонстрацией того, что все остальные теории несостоятельны. Обвинение в убийстве тоже может быть доказано, несмотря на все разумные сомнения. Но ваше дело — гражданское, и все будет основываться на теории возможности. И присяжные вынесут вердикт в соответствии с теми аргументами, которые им покажутся наиболее убедительными.

— А это хорошо для меня? — напрямик спросила фон Рюстов.

— Нет. Принцессе нетрудно будет убедить присяжных в том, что вы ее оклеветали. Она может доказать, что вы действительно так говорили и что это нанесло ущерб ее репутации. Последнее будет доказать совсем нетрудно.

— И первое тоже, — заметила графиня, слегка улыбнувшись, — я несколько раз говорила это публично. И вся моя защита лишь в том, что я говорю правду.

— Но вы можете это доказать?

— Вопреки всем разумно обоснованным сомнениям? — спросила женщина, широко раскрыв глаза. — Но тут возникает вопрос: что называть разумным? Я лично совершенно убеждена в своей правоте.

Рэтбоун откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и очень учтиво улыбнулся.

— Тогда убедите, пожалуйста, и меня, мадам.

Неожиданно Зора закинула назад голову и расхохоталась. Это был звучный, искрящийся, веселый грудной смех.

— Вы мне определенно нравитесь, сэр Оливер! — воскликнула она, но тут же спохватилась и не без труда взяла себя в руки. — Вы англичанин до мозга костей, но я уверена, что это пойдет только на пользу дела.

— Разумеется, — осторожно ответил юрист.

— Да, разумеется. Все англичане и должны быть англичанами до мозга костей. Вы хотите от меня доказательств, что это Гизела убила Фридриха?

— Если будете настолько добры, — ответил Рэтбоун несколько скованно.

— И тогда вы возьметесь за дело?

— Возможно.

Процесс, конечно, потребует больших денежных затрат, отметил про себя Оливер. Пока же, насколько он мог судить, дело было довольно абсурдным.

— Как вы осторожны, — заметила фон Рюстов слегка насмешливо. — Очень хорошо, начну с самого начала. Полагаю, вы именно этого хотите? Не могу представить себе, что вы начали бы еще как-нибудь. Что касается меня, то я бы начала с конца — тогда все было бы настолько понятнее…

— Начните с конца, если вам угодно, — поспешно ответил адвокат.

— Браво! — Его собеседница одобрительно взмахнула рукой. — Принцесса поняла, что убийство необходимо, и ей почти сразу же представилась возможность — так же зримо и реально, как визитка на серебряном подносе. Ей нужно было только взять ее в руки. Он пострадал во время верховой прогулки и лежал беспомощный.

Голос графини стал тише, и она слегка подалась вперед.

— Никто не знал, как тяжело он болен и сможет ли выздороветь. А Гизела была с ним одна. Она убила его. Вот и всё, — закончила Зора и развела руки в стороны. — Все кончено! — пожала она плечами. — Никто ее не заподозрил, потому что такое невозможно было и представить себе, да никто точно и не знал, насколько тяжело пострадал кронпринц, — и все поверили, что он умер от ушибов. — Графиня надула губы. — Все так естественно и так печально… — Она вздохнула. — Принцесса безутешна. Она в трауре, и вместе с ней скорбит весь мир. Что может быть проще?

Рэтбоун опять воззрился на необыкновенную женщину, сидящую напротив. Да, она определенно некрасива, но в ней чувствуется большая жизненная сила. Даже когда она была спокойна, это все равно ощущалось и притягивало к ней и мысли, и внимание. И тем не менее то, что она говорила, нарушало границы приличия и почти несомненно содержало в себе элемент клеветы, подлежащий осуждению законом.

— Зачем принцессе нужно было так поступать? — скептически спросил сэр Оливер.

— Ах, ну вот, чтобы вы поняли, я и должна вернуться к началу событий! — печально согласилась графиня и, откинувшись назад, поглядела на собеседника взглядом наставницы. — Извините, если я расскажу то, что вам уже известно. Иногда нам кажется, что наши дела столь же интересны другим, как нам самим, хотя, разумеется, это не так. Все же большинство людей в нашем мире знают о романтической истории любви Фридриха и Гизелы, знают, как наш кронпринц влюбился в женщину, которую его семья не хотела признавать, и как он отказался от престолонаследия, не желая предавать любимую женщину.

Рэтбоун кивнул. Эта любовная история завладела в свое время воображением всей Европы. Это был роман века — и именно поэтому обвинение в убийстве, выдвинутое против принцессы, казалось таким абсурдным, таким невероятным… Только хорошее воспитание мешало адвокату перебить фон Рюстов и попросить ее удалиться.

— Вы должны помнить, что наше княжество очень невелико, — продолжала графиня улыбаясь, словно понимала его скептическое настроение и в то же время испытывала нетерпение. Вопреки рассудку она относилась ко всему со страстной предубежденностью. — Оно расположено в самом центре германских земель. — Женщина не отводила взгляда от лица юриста. — Со всех сторон мы окружены протекторатами и принципалитетами. Мы в самом центре волнений. Как почти вся Европа. Однако в отличие от Франции, или Англии, или Австрии, мы стоим перед возможностью объединения, хотим мы этого или нет, чтобы сформировалось одно большое германское государство. Некоторым эта идея очень нравится. — Она поджала губы. — Некоторым — нет.

— А это имеет какое-нибудь отношение к принцессе Гизеле и смерти Фридриха? — перебил ее сэр Оливер. — Вы считаете, что это было политическое убийство?

— Нет, конечно, нет! Как вы можете быть столь наивны? — ответила Зора с утомленным видом.

«А сколько ей лет и какова была ее прошлая жизнь? — подумал вдруг юрист. — Кого она любила, кого ненавидела? Какие дерзновенные мечты лелеяла? Разочаровалась она в них или, наоборот, преуспела в их воплощении?» Фон Рюстов двигалась как молодая женщина, легко и горделиво, и казалось, что ее тело полно жизненных соков. Однако ее голос был уже не юным, а взгляд — слишком знающим, слишком проницательным и уверенным в себе, какого не бывает у людей незрелых.

Рэтбоуна так и подмывало ответить сухо и официально, и он уже знал, что в его голосе прозвучит обида. Однако адвокат все же переменил свое намерение.

— Присяжные тоже будут наивны, мадам, — подчеркнул он, тщательно стараясь сохранять внешне невозмутимый вид. — Вам придется объяснить нам всем, почему принцесса, ради которой принц Фридрих поступился короной и своей страной, после двенадцати лет замужества внезапно убивает своего мужа? Мне кажется, в таком случае она должна была все потерять. Что она могла этим выиграть? Прошу вас представить мне убедительные доводы.

Монотонный шум уличного движения был нарушен криком носильщика.

Насмешливый огонек во взгляде Зоры угас.

— Мы должны снова обратиться к политике, но не потому, что убийство было политическим, — сказала она послушно. — Напротив, у него были исключительно личные мотивы. Гизела — в высшей степени практичная женщина. Вам известно, что женщин-политиков очень мало? Большинство из нас слишком импульсивны и непрактичны. Хотя это еще не преступление. Однако мне придется объяснить вам и политическую подоплеку, иначе вы не поймете, что ей пришлось бы потерять и что — выиграть.

Графиня слегка переменила позу. Даже очень небольшой кринолин, по-видимому, раздражал ее, и она явно предпочла бы обойтись без всех его преимуществ.

— Не хотите ли чаю? — предложил сэр Оливер. — Я могу приказать Симмсу принести чайный поднос.

— Я буду слишком много болтать, и чай остынет, а я питаю отвращение к холодному чаю. Однако благодарю за предложение. У вас прекрасные манеры, такие корректные… Ничто вас не будоражит. Жесткая верхняя губа, чем вы, англичане, так славитесь… Меня это бесит и в то же время завораживает.

Рэтбоун с яростью почувствовал, как краснеет. Но графиня не обратила на это внимания, хотя не могла не заметить его смущения.

— Герцог Карл не очень хорошо себя чувствует, — продолжила она свое повествование. — Он никогда не отличался крепким здоровьем. И, говоря совершенно откровенно, мы все знаем, что он проживет не более двух-трех лет. Так как Фридрих в свое время отказался от трона, Карлу наследует его младший сын, кронпринц Вальдо, а он не против объединения земель, поскольку видит в этом кое-какие положительные стороны. Борьба же против объединения неминуемо повлечет за собой много неприятностей — вероятность войны, например, которую мы в конце концов проиграем. Единственные люди, которые на этом наживутся, — торговцы оружием и им подобные. — Лицо ее приняло презрительное выражение.

— Но мы говорим о принцессе Гизеле, — вернул ее к теме разговора Рэтбоун.

— Я как раз хотела к ней перейти. Фридрих выступал за независимость, даже если придется воевать. И многие из нас разделяют его мнение, особенно люди, так или иначе близкие ко двору.

— Но не Вальдо? Он ведь должен был многое потерять?

— Люди по-разному представляют себе любовь к своей стране, сэр Оливер, — заявила графиня и внезапно заговорила очень серьезно: — Для некоторых из нас это борьба за независимость, и наш долг отдать свою жизнь за нее, если это потребуется.

Она взглянула прямо в глаза адвокату и стала объяснять дальше:

— Для герцогини Ульрики, жены Карла, это означало определенный образ жизни, способность проявлять самообладание и господство силы воли. Она могла всю жизнь посвящать достижению того, что считает справедливым, а также иметь уверенность, что все остальные поступают в согласии с тем кодексом чести, который она почитает превыше всего.

Фон Рюстов сделала паузу, зорко наблюдая за ответной реакцией собеседника.

— Для Вальдо это означает хлеб на столах у подданных и возможность спать в своих собственных постелях, не опасаясь за свою жизнь, — продолжила она. — Думаю, он хотел бы также, чтобы поданные могли читать и писать, а еще веровать, как они хотят… но это, впрочем, уже чересчур. — В ее зеленых глазах мелькнула непонятная печаль. — Никто не может похвастаться, что имеет все, чего ему хотелось бы. Но мне кажется, что Вальдо гораздо более реально смотрит на вещи. Он не хочет видеть, как все мы тонем, сопротивляясь приливу, который все равно поглотит нас, что бы мы ни делали.

— Ну а Гизела? — спросил сэр Оливер, стремясь вернуть к теме разговора не только ее, но и свои мысли.

— У Гизелы совсем нет патриотических чувств, — сказала графиня, словно выплюнув эти слова, и лицо у нее стало замкнутым и ожесточенным. — Если б она была патриоткой, то никогда бы не стремилась стать герцогиней. Она хотела титул только для себя, а не для блага окружающих, не во имя независимости или, напротив, объединения Германии, не во имя еще какой-нибудь политической или национальной цели. Только для собственного блестящего положения.

— Вы ее не любите, — мягко заключил Рэтбоун.

Зора рассмеялась, и выражение лица у нее резко изменилось. Тем не менее за этим смехом угадывалась беспощадность.

— Я питаю к ней отвращение, но это к делу не относится. И никак не влияет на справедливость того, о чем я говорю, — объявила она.

— Но ведь ваше отношение заставит и присяжных отнестись к вам предвзято.

Женщина немного помолчала. Сэр Оливер ждал. Из конторы не доносилось ни звука, и в кабинете опять стал слышен непрестанный шум уличного движения.

— Вы правы, — согласилась графиня. — Как противно быть вынужденной обсуждать такие несомненные вещи, но я понимаю, что это необходимо.

— Гизела! Вернитесь, пожалуйста, к Гизеле. Почему она могла желать смерти Фридриха и убить его? Не потому ли, что он стоял за независимость, даже ценой войны?

— Нет — и все же опосредованно это связано с политикой.

— Предельно ясно, — сказал адвокат с едва заметным сарказмом. — Пожалуйста, объясните, что вы хотите сказать.

— Но я стараюсь! — Во взгляде фон Рюстов промелькнуло нетерпение. — Есть довольно значительный слой населения, который захочет бороться за независимость. Этим людям нужен вождь, вокруг которого они, может быть, сплотятся.

— Понимаю! Фридрих был перворожденным принцем. Но он отказался от трона и жил в изгнании.

Графиня наклонилась вперед, и лицо ее вспыхнуло от возбуждения.

— Но ведь он мог бы вернуться!

— Мог? — В голосе Оливера опять прозвучало сомнение. — А как насчет Вальдо? И герцогини?

— Вот именно, — ответила Зора, почти торжествуя. — Вальдо стал бы бороться против независимости, но ему нужна не корона, ему нужно избежать войны с Пруссией и любым другим княжеством, которое прежде других захватило бы нас. Герцогиня же объединилась бы с Фридрихом в борьбе за независимость.

— И значит, Гизела тогда смогла бы тоже стать герцогиней после смерти Карла, — подчеркнул Рэтбоун. — Разве вы не сказали, что она хотела именно этого?

Посетительница посмотрела на него сияющими глазами. Они были очень зелеными и сверкали, как бриллианты, но лицо ее выражало подчеркнутую сдержанность.

— Герцогиня не потерпела бы присутствия Гизелы в стране. Если бы Фридрих вернулся в страну, то вернулся бы один! Рольф Лансдорф, брат герцогини и чрезвычайно могущественный человек, тоже был сторонником возвращения Фридриха. По его мнению, Вальдо — человек слабый, он может привести страну к крушению, но и Рольф никогда не согласился бы на возвращение Гизелы.

— Фридрих вернулся бы без Гизелы ради благополучия страны? — по-прежнему с сомнением спросил юрист. — Он ведь однажды бросил страну ради Гизелы? Мог бы он поступить таким же образом снова, вот в чем вопрос…

Дама пристально поглядела на Рэтбоуна. Лицо у нее было необыкновенным — так много в нем было убежденности, чувства и силы воли. Когда графиня говорила о Гизеле, оно становилось некрасивым, нос ее казался слишком большим и длинным, а глаза — чересчур далеко расставленными, но если разговор заходил о родине, о любви и о долге, она становилась прекрасной. В сравнении с нею все другие женщины казались себялюбивыми и пресными. Рэтбоун не слышал уличного шума за окном, стука копыт и восклицаний торговцев, не замечал, как солнце светит в окно, не думал, что за дверью его кабинета присутствуют Симмс и другие… Он думал сейчас только о маленьком немецком государстве, о борьбе за власть, за существование, о любви и ненависти в семье герцога и о страсти, которая сжигала сидевшую перед ним женщину, делая ее более волнующей и такой до самых глубин существа живой и трепетной. Адвокат не мог вспомнить другой подобной женщины и почувствовал, что кровь в его жилах потекла быстрее, отзываясь на ее внутренний жар.

— Мог бы Фридрих снова поступить подобным же образом? — спросил Рэтбоун еще раз.

По лицу Зоры скользнуло странное выражение — это одновременно была боль, жалость и почти что сконфуженность. В первый раз за все время беседы она отвела взгляд, словно не хотела дать собеседнику проникнуть в ее затаенные чувства.

— Фридрих всегда верил в глубине души, что однажды страна призовет его обратно, и, когда настанет время, она примет и Гизелу, — сказала Зора. — И оценит ее по достоинству — как он сам ее оценивал, конечно, а не за то, что она представляет собой на самом деле! Он жил этой мечтой. Он обещал ей, что когда-нибудь эта мечта осуществится. И каждый год он повторял ей это снова.

Графиня опять посмотрела Рэтбоуну прямо в глаза.

— Это ответ на ваш вопрос. Фридрих не представлял себе возвращения, предав свое служение Гизеле. Он рассчитывал вернуться в Фельцбург с триумфом и рука об руку с ней. Но она неглупая женщина. Она знала, что этого не будет никогда. Он вернется, а ей откажут во въезде, и она претерпит публичное унижение. Фридрих будет удивлен, взволнован, сбит с толку, но Рольф Лансдорф и герцогиня позаботятся о том, чтобы он не отказался от трона во второй раз.

— Вы уверены, что так бы все и произошло? — тихо спросил Оливер.

— Ну, мы никогда этого уже не узнаем, не так ли? — отозвалась Зора со странной холодной улыбкой. — Фридрих мертв.

Ее слова неожиданно потрясли юриста. Теперь убийство уже не казалось ему столь бессмысленным и невозможным. Люди убивают по неизмеримо менее важным причинам.

— Понимаю, — ответил он очень серьезно. — Это очень сильный аргумент, за который присяжные — а это обыкновенные люди с улицы — просто ухватятся. — Адвокат сложил ладони треугольником и облокотился на стол. — Но скажите, почему присяжные, поверив, что имело место убийство, должны заподозрить в нем злосчастную вдову, а не какого-нибудь последователя кронпринца или другого влиятельного немецкого деятеля, верящего в объединение Германии? Ведь у них тоже для этого были сильнейшие побудительные мотивы? За корону или при ее утрате совершалось и совершается бесчисленное количество убийств! Неужели Гизела скорее пошла бы на убийство, чем на необратимую, в случае смерти Фридриха, потерю трона?

Сильными тонкими пальцами графиня ухватилась за ручки кресла и наклонилась вперед. Лицо у нее напряглось.

— Да, — сказала она непоколебимо. — Ей нет никакого дела до страны или кого-нибудь из нас. Если б Фридрих вернулся, он бы отказался от Гизелы. По собственной ли воле или из-за постороннего вмешательства этого мир никогда не узнал бы, да и не стал бы никто интересоваться причиной… Но тогда мечта была бы утрачена, великая легенда любви разрушена. Гизела стала бы жалкой, даже смешной фигурой, женщиной уже не первой молодости, которую бросили после двенадцати лет брака.

Лицо фон Рюстов обострилось, а голос охрип.

— Напротив, теперь, когда он мертв, она снова героиня великой семейной драмы. Она в центре всеобщего восхищения и зависти. В ней есть некая тайна, некая притягательность. И пока она сохраняет приличия, Гизела вольна расточать благосклонность своим воздыхателям. Она окутана очарованием, как одна из величайших персон в мировой истории любви; о ней будут слагать песни, о ней будут рассказывать предания… И какая бы женщина в глубине души не позавидовала такой судьбе? Это же род бессмертия! И главное — то, что ее стали бы вспоминать с почтением, реверансами, и никто бы над ней уже не смеялся. А кроме того, — неожиданно свернула на другую тему графиня, — она обладает теперь его личным состоянием.

— Понимаю.

Вопреки самому себе Рэтбоун поддался ее убежденности. Теперь фон Рюстов всецело завладела его вниманием, мыслями и чувствами. Он не мог не воображать себе страсти, которые сначала двигали поступками кронпринца, не представлять его всепоглощающую любовь к женщине, такую непреодолимую, что он пожертвовал ради нее и страной, и короной. Что же это за женщина? Какой необыкновенной личностной силой и только ей свойственным очарованием она обладает, если смогла возбудить к себе такую любовь?

Была ли она похожа на Зору фон Рюстов, исполнена такой же искрометной энергии, возбудившей во Фридрихе мечты и неутолимые желания, о которых он ранее и не подозревал? Могла ли она вселить в него жизнеспособность и силы, заставить его поверить в себя, увидела ли в его возбужденном взгляде все, чем он мог стать? Сколько ночей провел Фридрих без сна, разрываясь между долгом и плотским желанием? И как он, наверное, все время сравнивал жизнь, отданную двору — эти ежедневные, бесконечные формальности, пустоту, неизменно и непременно окружающую властителя, одиночество в разлуке с любимой женщиной, — и жизнь в изгнании, но в постоянном обществе несравненной, необыкновенной возлюбленной? Они бы старели вместе, в отрыве от семьи и страны, однако одиночество им не грозило. Разве только его мучило бы чувство вины… Интересно, ощущал он себя виновным за то, что выбрал путь желания, а не долга?

И женщина… Перед каким выбором стояла она? Или все это для нее было просто полем битвы, которую она должна была либо выиграть, либо проиграть, потеряв все? Может быть, Зора была права и Гизела больше всего на свете хотела стать герцогиней? И проиграла? Или она только любила, любила этого мужчину и была готова к тому, что страна всегда будет считать ее злодейкой, пока сама она имеет возможность любить и быть со своим мужем? Не относилась ли она к числу женщин, чья жизнь кончается в горе вместе с утратой единственного любимого мужчины? Или же то, что случилось, — творение ее собственных рук, и его смерть представлялась ей единственной альтернативой измене, отчего она стала бы притчей во языцех, когда у всех на глазах закончился бы величайший роман в кругу коронованных особ, и закончился не величественной трагедией смерти, а фарсовым положением брошенной жены?

— Так вы возьметесь за мое дело? — спросила спустя несколько минут фон Рюстов.

— Может быть, — ответил Рэтбоун осторожно, хотя и чувствовал возбуждение при мысли о такой возможности, горячившей ему кровь сознанием опасности, а это ощущение, должен был он признать, всегда его волновало. — Вы меня убедили в том, что у нее мог быть повод для убийства, но не в том, что она является убийцей. — Он понимал, что должен казаться спокойным, и говорил ровным голосом. — И каким вы располагаете доказательством, что Фридрих действительно хотел вернуться, даже при условии, предъявленном герцогиней Ульрикой, оставить Гизелу?

Зора закусила губу. По ее лицу мелькнуло гневное выражение, но затем графиня рассмеялась.

— Никаких документов у меня нет, — согласилась она, — но в конце весны Рольф Лансдорф был на званом вечере в загородной усадьбе лорда и леди Уэллборо. Там были принц Фридрих и принцесса Гизела — так же, как и я, — и Рольф часто разговаривал с Фридрихом. И нет ничего невозможного в том, что принц мог получить подобное предложение. Мы, конечно, никогда не узнаем, как поступил бы этот человек, будь он жив. Однако он мертв. Неужели этого для вас недостаточно?

— Чтобы подозревать — да. — Рэтбоун подался вперед. — Но это еще ничего не доказывает. А кто еще был на приеме у Уэллборо? Что там происходило? Дайте мне подробности, свидетельства, а не эмоции.

Посетительница долго и отчужденно глядела на него, а потом ее губы тронула печальная и насмешливая улыбка.

— Лорд Уэллборо производит и продает оружие. И война — любая война, повсюду, за исключением Англии, — весьма его устроила бы.

Рэтбоун моргнул.

— Вы требуете реального подхода к событиям, — напомнила его собеседница, — но разве то, что я вам рассказала, относится к категории эмоций? Это вы несколько эмоционально относитесь к делу, сэр Оливер. — И в ее глазах мелькнул неприкрытый сарказм.

Адвокату не хотелось рассказывать графине, какое он вдруг испытал отвращение. Уэллборо являлся англичанином, и Рэтбоуну было невыразимо стыдно, что кто-то из его соотечественников может с радостью наживаться на убийстве людей, только бы это ничем не угрожало ему самому. При этом лорд Уэллборо пускал в ход всевозможные выспренные аргументы насчет необходимости и неизбежности, выборе и свободе, но Оливер все равно находил подобный способ обогащения отталкивающим. Однако он не мог сказать об этом сидящей перед ним экстравагантной немецкой графине.

— Я вел с вами беседу с позиции присяжных, — сказал он сдержанно. — А теперь я снова консультант суда ее величества. Пожалуйста, назовите мне приглашенных на тот вечер.

Графиня немного успокоилась.

— Да, конечно. Там был граф Лансдорф, но я уже о нем упоминала. Рольф — брат герцогини и чрезвычайно могущественный человек. Он весьма сильно презирает принца Вальдо, считая его слабовольным, и предпочитал, чтобы вернулся Фридрих, — естественно, без Гизелы. Хотя не знаю, из личных ли побуждений он был против нее или потому, что ее возвращение не потерпела бы Ульрика. Она ведь герцогиня…

— Или этого не потерпел бы герцог? — уточнил юрист.

Вопрос показался Зоре очень забавным, и она едва не рассмеялась.

— Полагаю, сэр Оливер, герцог уже давно не противоречит желаниям своей жены. Она умнее его, а он достаточно умен, чтобы это понимать. А кроме того, он слишком болен, чтобы с чем-то не соглашаться или бороться. Но я хотела подчеркнуть сейчас, что Рольф не королевских кровей. И как бы он ни был близок к монархам, в мире всегда будет разница между коронованной головой и той, что без короны. При наличии воли и когда начинается реальная борьба, Ульрика всегда имеет шанс победить, а Рольф слишком горд, чтобы рискнуть начать войну, которую он может проиграть.

— Она так сильно ненавидит Гизелу?

Адвокату было трудно это представить. Должна быть очень глубоко укорененная причина, чтобы две женщины так ненавидели друг друга и одна запретила другой возвращаться в родную страну, даже если это помогло бы делу независимости.

— Да, герцогиня именно так и ненавидит Гизелу, — ответила графиня, — но мне кажется, вы не вполне поняли меня. Она не верила, что Гизела способна помочь Фридриху отстоять независимость. Герцогиня — не дура и не такая женщина, которая может поставить личные чувства выше долга. Теперь я понятно объяснила? Или вы по-прежнему сомневаетесь?

Рэтбоун слегка переменил позу. Почему-то он чувствовал непривычное смущение в обществе этой женщины.

— Я поверю всему только при определенных условиях, мадам. Мне кажется, в ваших словах содержится противоречие. Тем не менее продолжайте. Кто еще присутствовал на том званом вечере, кроме принца Фридриха и принцессы Гизелы, а также графа Лансдорфа и, разумеется, вас?

— Был еще граф Клаус фон Зейдлиц со своей женой Эвелиной, — продолжила фон Рюстов перечислять гостей.

— А какова его политическая позиция?

— Он был против возвращения Фридриха. Мне кажется, Зейдлиц еще не определил свою позицию насчет объединения, но он не верил, что Фридрих снова может поднять наследственную корону без большого недовольства в стране и, возможно, разделения общества, а это пошло бы на пользу только нашим врагам.

— Он был прав? Это действительно могло бы привести к гражданской войне?

— И к еще большим военным заказам лорду Уэллборо? — быстро добавила Зора. — Не знаю. Но мне кажется, более вероятны в таком случае были бы внутренний раздор и отсутствие воли к действию.

— А его жена? К чему и к кому она привержена?

— Только к хорошей и удобной жизни.

Это было грубо, и лицо у графини ожесточилось.

— Понимаю, — кивнул Оливер. — А еще кто был?

— Баронесса Бригитта фон Арльсбах. Герцогиня именно на ней остановила свой выбор для Фридриха до того, как он от всего отказался ради Гизелы.

— Баронесса любила его?

Фон Рюстов как будто удивилась.

— Не думаю. Хотя она так и не вышла ни за кого после этого.

— А каковы ее привязанности и связи? И если б Фридрих расстался с Гизелой, он мог бы со временем на ней жениться и баронесса стала бы герцогиней?

Подобная мысль тоже позабавила Зору, но на этот раз в ее смехе не ощущалось горечи.

— Да. Полагаю, что так и случилось бы, если б он был жив и вернулся домой, а Бригитта сочла своим долгом выйти за него замуж. Она могла бы поступить так в интересах укрепления династии. Хотя, с политической точки зрения, Фридрих, наверное, счел бы целесообразным жениться на более молодой женщине, чтобы произвести на свет наследника. Ведь трон должен быть унаследован. А Бригитта сейчас ближе к сорока, чем к тридцати. Стара для первого ребенка. Однако в стране она очень популярна, все ею восхищаются…

— А с Гизелой у Фридриха не было детей?

— Нет. И Вальдо их тоже не имеет.

— Вальдо женат?

— О да, на принцессе Гертруде. Хотелось бы сказать, что она мне не нравится, но я этого не могу.

И графиня рассмеялась; впрочем, во многом это был смех над самой собой.

— Эта женщина соединяет в себе все, что я ненавижу или нахожу непроходимо скучным, — объяснила фон Рюстов. — Она очень привязана к домашнему очагу, покорна, и у нее ровный, приятный характер. Ее наряды всегда ей к лицу, и она кажется красивой. Кроме того, она со всеми любезна. И всегда точно знает, как надо поступать и что сказать, — и делает именно то, что нужно.

Адвоката такое мнение позабавило.

— И вы все это считаете скучным?

— Невероятно. Спросите любую женщину, сэр Оливер! Если она будет честна, то скажет, что такое существо — это просто вызов людям обыкновенным.

Рэтбоун сразу же подумал об Эстер Лэттерли, независимой, несговорчивой и определенно вспыльчивой, когда она распознает в ближних глупость, жестокость, трусость или лицемерие. Он не мог представить ее покорной по отношению к кому бы то ни было. Эстер должна была казаться просто кошмарной женщиной военным чинам, когда работала в госпиталях. Тем не менее юрист поймал себя на том, что улыбается при одной только мысли об этой женщине. Она, наверное, согласилась бы с Зорой.

— Вы сейчас подумали о ком-то, кого любите, — прервала его мысли фон Рюстов, и Оливер опять почувствовал, что краснеет.

— Так скажите же, почему, несмотря ни на что, Гертруда вам все-таки нравится? — с некоторой поспешностью откликнулся он.

Графиня весело рассмеялась при виде его смущения.

— А потому, что у нее превосходное чувство юмора. Вот и всё. И еще одно: очень трудно не любить кого-то, кому ты нравишься и кто понимает, что жизнь абсурдна, однако получает от нее удовольствие.

Рэтбоун вынужден был согласиться с Зорой, хотя ему и не слишком этого хотелось. Все это волновало его, лишало равновесия, и он снова вернулся к вопросу, на который его собеседница пока не ответила:

— А чего желает сама Бригитта? Есть ли у нее привязанности, обязательства? Хочет ли эта дама независимости или она сторонница объединения? Желает ли она стать герцогиней? Хм… может быть, я задал вам глупый вопрос?

— Нет, совсем не глупый. Не думаю, что Бригитта мечтала бы стать герцогиней, но она согласилась бы, считая это своим долгом, — ответила Зора, и смешливости ее как не бывало. — Из общественных побуждений она бы желала, чтобы Фридрих вернулся и возглавил борьбу за независимость. Из личных же мотивов Бригитта, наверное, предпочла бы, чтобы он оставался в изгнании. Это избавило бы ее от унизительной необходимости выйти за него замуж, в случае если б страна желала этого брака.

— Унизительной? — Адвокату было непонятно такое отношение. — Каким образом замужество с герцогом, при том, что этого еще и желает любящая вас страна, может быть унизительным?

— Да все очень просто! — резко возразила графиня, и в ее взгляде явно промелькнуло презрение к его непонятливости. — Ни одна стоящая женщина не захочет выйти замуж за человека, который публично отрекся от трона и своей страны ради другой! А вы захотели бы жениться на той, кто широко известен из-за своей романтической любви, героем которой не являетесь вы сами?

Рэтбоун почувствовал, что попал впросак. Он вдруг понял, что ему недостает проницательности. Оливер словно заглянул во внезапно разверзшуюся у его ног пропасть. Мужчина, по его мнению, мог желать власти, блестящего общественного положения и всеобщего признания, но женщине требовалась или любовь, или, если жизнь ей в этом отказывает, хотя бы видимость любви. Юрист хорошо знал немногих женщин, но полагал при этом, что о прекрасном поле вообще он знает достаточно, практически все. У него было много процессов, по которым проходили женщины, самые дурные или беззащитные перед злом, страстные или хладнокровные, невинные или расчетливые, умные или недальновидные, а порой неправдоподобно глупые. И все же он иногда не понимал Эстер.

— Вы можете себе представить, как некто вступает в интимные отношения, исполняя свой долг? — беспощадно продолжала Зора. — Меня бы от этого стошнило! Ведь это все равно что лечь в постель с трупом.

— Пожалуйста! — яростно запротестовал Рэтбоун. Сидящая перед ним дама могла быть деликатна в своих понятиях и словах, как прикосновение бабочки, а спустя мгновение груба до отвращения, и это выбивало адвоката из колеи. — Я понимаю ваши доводы, мадам. Иллюстраций не требуется, — заговорил он тише, не без труда пытаясь взять себя в руки. Нет, он не должен показывать ей, насколько она его раздражает. — Больше, кроме названных, никто не присутствовал на этом злосчастном приеме?

Графиня вздохнула.

— Был еще Стефан фон Эмден, он происходит из старинной семьи. А также Флорент Барберини. Его мать — дальняя родственница герцога, а отец — венецианец. И вам незачем спрашивать меня об их взглядах, потому что мне это неизвестно. Но Стефан мне очень близкий друг и сможет оказать вам помощь в моем деле. Он уже пообещал.

— Хорошо, — отрывисто сказал Рэтбоун, — потому что, поверьте, вам потребуются все ваши друзья и вся помощь, которую они могут оказать!

Женщина заметила, что он обижен.

— Извините, — сказала она серьезно, и взгляд ее стал мягким и печальным. Графиня явно раскаивалась. — Я была слишком прямолинейна, да? Но я только хотела, чтобы вы все как следует поняли… Да нет, это неправда! — Она сердито что-то проворчала про себя, а потом вдруг призналась: — Я просто вне себя от ярости, когда думаю, что они решили учинить над Бригиттой, и хочу, чтобы вы отказались от своего мужского самодовольства и тоже поняли суть происходящего. Вы мне нравитесь, сэр Оливер. У вас есть своеобразный апломб и чисто английская ледяная холодность, и это в вас самое привлекательное. — И Зора вдруг неожиданно лучезарно улыбнулась.

Рэтбоун чуть слышно выругался. Он ненавидел такую откровенную лесть и еще больше ненавидел острое ощущение удовольствия, которое она ему доставляла.

— Вы хотите знать, как все произошло? — спросила графиня невозмутимо, несколько отодвигаясь на сиденье кресла. — Это случилось на третий день после того, как все собрались. Мы отправились на верховую прогулку, надо сказать, довольно трудную. Мы скакали в полях и, пуская коней галопом, брали, как барьеры, живые изгороди. Лошадь Фридриха упала, и он вылетел из седла. — Лицо фон Рюстов выразило печаль. — Он скверно приземлился. Его лошадь снова как-то ухитрилась встать, а нога Фридриха застряла в железном стремени. Лошадь протащила его несколько ярдов по земле, прежде чем мы смогли ее поймать и освободили его.

— Гизела при этом была? — перебил посетительницу Оливер.

— Нет, она старается избегать верховых прогулок и ездит только шагом в каком-нибудь фешенебельном парке или на параде. Она интересуется искусством и всем искусственным, а не природой. Все ее начинания имеют очень серьезную цель и социальный, а не естественный характер.

Если Зора старалась подавить презрение в голосе, то ей это явно не удалось.

— Значит, она не могла подстроить это несчастное происшествие? — уточнил юрист.

— Нет, насколько мне известно, это был несчастный случай, никто ничего не подстраивал.

— И вы отвезли Фридриха домой?

— Да, другого выбора не было.

— Он был в сознании?

— Конечно, а почему вы спрашиваете?

— Не знаю точно. Он мог потерять сознание, например, от сильной боли.

Теперь лицо фон Рюстов выражало неподдельное восхищение.

— Фридрих мог совершать глупости, но никогда не страдал недостатком физического мужества. Он переносил боль очень достойно, — заявила она.

— Вы, конечно, сразу же вызвали врача?

— Естественно. И прежде чем вы спросили, сразу отвечу, что Гизела чуть с ума не сошла от беспокойства.

Слабая улыбка показалась на губах женщины.

— И она ни на минуту не оставляла его одного, — продолжила она рассказывать. — Но в этом не было ничего необычного. Они вообще редко расставались; почти всегда, в каждый момент жизни были вместе. И по-видимому, он хотел этого так же сильно, как и она. Конечно, никто не может не отдать ей должного, как самой усердной и внимательной сиделке.

Рэтбоун тоже улыбнулся собеседнице.

— Ну, если даже вы не можете этого отрицать, то сомневаюсь, что смог кто-либо другой.

Фон Рюстов изящно подняла палец:

— Браво, сэр Оливер!

— Ну и как же она его убила?

— Разумеется, отравила! — Графиня удивленно вскинула брови, как будто ответ не был ясен с самого начала. — А вы вообразили, будто она взяла пистолет из оружейной комнаты и застрелила его? Да она не знает, как зарядить оружие! И вряд ли ей известно, с какого конца стреляют пистолеты. — В ее голосе снова прозвучало презрение. — Ну и доктор Галлахер, хотя он болван, но не настолько, чтобы не заметить пулевое отверстие в теле человека, который предположительно умер от падения с лошади, — добавила она.

— Доктора умудрялись не замечать, что у мертвого сломан шейный позвонок, — заявил в свое оправдание Рэтбоун. — Или что человек задохнулся, притом что он был болен и никто не ожидал скорого выздоровления.

Зора скорчила гримасу.

— Да, наверное. Не могу себе представить, как Гизела его душит; и, разумеется, она не знала, какой шейный позвонок надо сломать. И вообще, это штучки настоящего убийцы.

— Поэтому вы сделали вывод, что она его отравила? — тихо спросил юрист, сделав вид, что не замечает ее высказываний о способах действия настоящих убийц.

Зора осеклась и в упор поглядела на него сверкающими, как бриллианты, глазами.

— Вы поразительно проницательны, сэр Оливер! — согласилась она язвительно. — Да, я сделала именно такой вывод. Да, у меня нет документов, подтверждающих это. Если б они у меня были, я не обвинила бы ее публично, а просто обратилась в полицию. Ей бы предъявили обвинение, и ничего, что теперь необходимо сделать, не понадобилось бы.

— А почему это необходимо? — напрямик спросил Рэтбоун.

— В интересах справедливости? — Фон Рюстов немного склонила набок голову, словно действительно задав вопрос.

— Нет! — отрезал ее собеседник.

— О! Вы не верите, что я могла бы сделать это во имя справедливости?

— Нет, не верю.

Графиня вздохнула.

— Вы совершенно правы — я бы все предоставила на усмотрение Бога или дьявола, если у них найдется для этого время.

— Так почему же, мадам? — настаивал адвокат. — Вы же поступили так с большим риском для себя. Если не сможете обосновать ваше заявление — вы погибли, не только с финансовой, но и с общественной точки зрения. Вам, может быть, даже угрожает уголовное преследование за клевету. Вы сделали очень серьезное утверждение и широко его распространили.

— Да, но вряд ли есть смысл делать такое заявление втихомолку и частным образом, — съязвила женщина, широко раскрыв глаза.

— И все же, зачем вы вообще его сделали?

— Для того, чтобы заставить ее защищаться, конечно. Неужели это не очевидно?

— Но это вам придется защищаться. Это вы обвиняемая.

— На взгляд закона — да, но я ее тоже обвинила, и, чтобы остаться невинной в глазах мира, она должна будет доказать, что я лгунья.

Зора, по-видимому, считала, что ничего разумнее нельзя и придумать и что это должно быть ясно всякому.

— Нет, Гизеле ничего этого не потребуется, — возразил Рэтбоун. — Ей просто надо доказать, что вы все это измыслили и что сказанное нанесло ущерб ее репутации. Бремя необходимости доказать свою правоту лежит на вас. Если вы оставите хоть малейшее сомнение, Гизела выиграет процесс. Ей не нужно и доказывать, что ваши слова не соответствуют действительности.

— Перед законом не нужно, сэр Оливер, а перед миром она обязана это сделать. Вы можете представить, что она или кто другой сможет оставить зал суда, когда вопрос еще не закрыт?

— Признаю, что это вряд ли случится, но возможность такая существует. Однако она почти обязательно ответит ударом на удар и сразу же объявит о том, что вы обвиняете ее из личных мотивов, — предупредил графиню Рэтбоун. — Вы должны приготовиться к очень некрасивой схватке, которая затронет вашу личность в той же мере, в какой вы затрагиваете ее. Вы к этому готовы?

Фон Рюстов глубоко вздохнула и выпрямилась.

— Да, готова.

— Зачем вы это делаете, графиня? — не мог не спросить адвокат. Дело это представлялось странным и опасным. У Зоры было необыкновенное, бесстрашное лицо, и ее нельзя было назвать неумной. Она могла не знать юридических законов, но, конечно же, ей были известны пути мира и законы общественного мнения.

Женщина сразу стала серьезна, ее смешливость и самодовольство враз исчезли.

— А затем, что она привела к гибели человека, а он, при всех своих безумствах и потакании собственным желаниям, должен был быть нашим монархом. И я не позволю, чтобы весь мир считал ее одной из величайших героинь любви, когда на самом деле это честолюбивая, эгоистичная женщина, которая больше всех и всего любит самое себя. Я ненавижу лицемерие. Если вы не верите в мою любовь к справедливости, тогда поверьте хоть в это.

— Я верю, мадам, — ответил Оливер без всяких колебаний. — Я тоже ненавижу лицемерие, и рядовой английский присяжный — я глубоко в это верю — тоже его ненавидит.

Рэтбоун сказал это с глубоким чувством и совершенной искренностью.

— Тогда, значит, вы возьметесь меня защищать? — настойчиво спросила графиня. Это был вызов, вызов его спокойному положению, корректности, годам блестящего и такого безукоризненного и приличествующего поведения.

— Возьмусь, — ответил юрист не задумываясь. С моральной точки зрения, нельзя было не учитывать, что если дело станет рассматриваться в английском суде, то тогда — в интересах Гизелы, если она невиновна, и, что было для него важнее, в интересах закона — обе стороны должны были располагать самыми лучшими защитниками. Иначе в общественном мнении дело никогда не будет улажено. Его призрак будет являться снова и снова.

Да, разумеется, дело таило в себе определенную опасность, но это был риск такого рода, который заставлял кровь быстрее бежать по жилам и острее сознавать бесконечную ценность жизни.

В этот вечер Рэтбоун сопровождал одну свою приятельницу в театр на Шафтсбери-авеню, а потом — на обед, где присутствовало довольно много знакомых и все было в высшей степени приятно и пристойно. Пьеса оказалась очень увлекательной, полной остроумия и многозначительных реплик, игра актеров — очень хорошей, а декорации и костюмы — элегантными и оригинальными. Обед тоже был превосходным и доставил адвокату полное удовольствие. В какой-то степени это было празднование совсем недавно случившегося посвящения его в рыцарский сан, и Рэтбоун оказался в центре всеобщего внимания. Его поздравляли, было много смеха и доброго веселья, сопровождаемого немалым количеством шампанского.

Вокруг искрился и сверкал оживленный разговор.

— Замечательная пьеса, — сказала леди Уикэм, сидевшая справа от Оливера, наклонившись над столом, так что ее полные руки сияли белизной в свете канделябров. — Ужасно умная. Клянусь, я совершенно не догадывалась, какой будет конец!

— И все же несколько искусственный, если хотите знать мое мнение, — отрывисто заметил полковник Ког, и его седые бакенбарды несколько ощетинились. — Ведь ни один человек, у которого есть хоть на грош ума, не стал бы вести себя подобным образом. Этот мужчина был просто сумасшедший. Всем понятно, что поверить ему может только глупец.

— Но мне кажется, в этом и заключается весь смысл, — сказала миссис Лейси, посмотрев сначала на одну из собеседников, а потом на другого с выражением веселого любопытства на своем некрасивом лице. На ней было коричневое платье, и этот цвет не шел ей, но Рэтбоуну всегда нравилась ее искренность и то, что она никогда не стремилась завоевать чье-то расположение, подольщаясь к собеседнику. Муж этой дамы был очень хорошим адвокатом и служил в Канцлерском суде.

— Да, но видите ли… — и полковник Ког тоже подался вперед с намерением более пространно изложить свое понимание природы человека.

Оливер слушал рассеянно. Сюжет пьесы, конечно, иногда был несколько натянут — зависел от случайностей, совпадений и чрезмерных эмоций. И все же он был прост по сравнению с тем, что сегодня днем адвокат услышал от графини Зоры фон Рюстов у себя в конторе. Да, героиня пьесы была ослепительно красива и великолепно одета в соответствии с новейшей модой. Юбка у нее была такой огромной, что требовалось немалое умение двигаться по сцене, не задевая мебель. Но рядом с Зорой она бы несколько поблекла и показалась пресной; черты ее лица были слишком правильными, волосы — подчеркнуто золотистыми, голос — искусно поставленным, а интонация — заученной. Ее роль была очень эмоциональна, но при всем этом героиня пьесы казалась не такой живой, как Зора, и несравненно более понятной для анализа. Не было в ней настоящего огня, убыстряющего бег крови, и ощущения риска, который заставляет дорожить жизнью.

— Вы не согласны, сэр Оливер? — спросила леди Уикэм.

Рэтбоун и понятия не имел, что она сейчас сказала, и поэтому поспешно согласился:

— Вы совершенно правы.

— Вот так, поняли? — И его собеседница повернулась к миссис Ког, которая тоже ничего не слышала. — Все это сплетни и слухи.

— Я никогда не повторяю сплетни, — самодовольно констатировал полковник Ког. — Это опасная привычка.

— И неудивительно поэтому, что вы такой скучный, — едва слышно промолвила миссис Лейси.

— Прошу прощения? — обернулся к ней военный.

— Не понимаю, для чего все это, — ответила она и глазом не моргнув, после чего посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Что для чего? — Ког смутился и начал раздражаться. Свет канделябров освещал его голову с редкими, но еще черными волосами.

— А вы знаете самые последние скандальные новости? — спросила леди Уикэм, посмотрев на всех поочередно. — Это будет процесс века по обвинению в клевете — если, конечно, дело дойдет до суда. Но не думаю, чтобы дошло до этого. Они замолчат дело. Она извинится, или ее объявят сумасшедшей, или сделают еще что-нибудь в том же роде.

— Да о чем ты говоришь? Объясни, ради всего святого! — потребовал лорд Уикэм, держа в руке бокал с шампанским и с некоторым беспокойством глядя на жену.

— Ну конечно, о том, что графиня Зора фон Рюстов расхаживает кругом и просто-напросто твердит всем и каждому, будто бедняжка принцесса Гизела Фельцбургская убила экс-кронпринца Фридриха. Что же еще?

— Боже милостивый! — Уикэм выронил бокал, и тот, опрокинувшись, залил скатерть шампанским. — Как чудовищно! Эта женщина просто безумна. И опасна! Полагаю, они принимают против нее какие-то меры предосторожности?

— Да, ей, разумеется, предъявили обвинение, — ответила его жена.

— Кто? Герцог… как его там зовут? — осведомился лорд с нетерпеливо.

— Нет, конечно, нет. — Леди Уикэм сразу отвергла это предположение. — Нет, сама эта бедняжка, леди Гизела, и никто ей в этом не помогает. Семья герцога давным-давно отвергла ее.

— Вряд ли они ее отвергли, — возразил Рэтбоун. — Если пользоваться вашим выражением, то, скорее, это Фридрих отверг свой долг и свою страну. И он поступил так из-за нее. Сознательно или нет, но она стала причиной его отречения.

— Нет, причиной была любовь, сэр Оливер, — поправила его в свою очередь миссис Уикэм. — Это одна из величайших любовных историй нашего века. Они страстно любили друг друга, беззаветно и без надежды на иное счастье. Гизела не могла жить без него, и он отрекся от королевской власти и трона, предпочтя отправиться в вечное изгнание, но вместе с нею, чем править одному. Теперь он мертв, а она осиротела, потрясена горем, не имеет друзей и оклеветана этой негодницей графиней… Не могу даже вообразить, как можно быть такой злой!

Она сморщилась от отвращения и от попытки наглядно представить себе такую глубокую испорченность.

— Завидует, наверное, — проворчал мистер Лейси, вертя бокал в пальцах. — Эта женщина сама была влюблена в принца Фридриха и теперь мстит. Ревность может отравить душу человека до такой степени, что он становится способным почти на все, независимо от того, как подло или жестоко это может казаться другим. Но я думаю, что со всем этим будет покончено очень быстро, — заявил он и отпил глоток вина. — Вряд ли можно сомневаться в вине графини. Не думаю, что мы получим сенсационное судилище, как вы предполагаете.

— Бедняжка, — покачала головой миссис Ког. — Ко всему ее горю еще и это! У нее, должно быть, такое чувство, словно жизнь ее кончена. Еще полгода назад у нее было все, что она могла пожелать для совершенного счастья, а теперь нет ничего… Какая трагическая превратность судьбы!

— Ну, по крайней мере, ни один порядочный человек не возьмется защищать ту негодную женщину, — решительно заметил полковник, — и ей придется смириться с тем, что защищать ее станет какой-нибудь неопытный клерк, о котором никто никогда не слышал, или такой юрист, у которого уже давно подмочена репутация.

Рэтбоун открыл было рот, чтобы сообщить, кто станет защищать Зору фон Рюстов, но затем сообразил, в какое неудобное положение он поставит, по крайней мере, миссис Ког и, очевидно, супругов Лейси. Сознательно смущать кого-то было бы самым ужасающим нарушением приличий и хороших манер — тем более когда все эти люди дают торжественный обед в его честь. Они бы не поняли мотивов подобного поведения.

Вместо этого адвокат сказал, тщательно контролируя интонацию и выражение лица:

— Но неадекватная, слабая защита была бы недостойна английской юриспруденции и в конечном счете самой принцессы Гизелы.

Ког тут же накинулся на него, негодующе тряся бакенбардами:

— Черт меня побери, сэр, если я понимаю, что вы имеете в виду! Все это звучит мудрено для меня. Пожалуйста, будьте добры, объясните.

— Разумеется, — с готовностью согласился Рэтбоун. Что-то в Коге ему не очень нравилось, и он ухватился за возможность аргументировать свою точку зрения. — Суть закона — в презумпции невиновности и беспристрастном выслушивании всех свидетельских показаний. Закон не делает различия между людьми из-за их возраста, религиозной принадлежности, общественного положения, политических убеждений, расы или цвета кожи. Ко всем отношение одинаковое, независимо от того, кем являются участники процесса.

Мистер Лейси что-то прошелестел в ответ — пожалуй, что-то одобрительное, — а полковник, стиснув челюсти, издал ворчание.

— А с другой стороны, — добавил Оливер, — не предоставить графине фон Рюстов самую лучшую защиту означало бы неадекватное отношение к ее высказыванию. Находясь на месте принцессы Гизелы, вы согласились бы с мнением, что процесс вами выигран только из-за некомпетентности адвоката противника?

— Ну… — выпалил Ког и слегка покраснел. — Не думаю, что возникнет подобное затруднение. Какой же разумный и порядочный мужчина или женщина могут подумать такое об одной из самых замечательных дам Европы?

— Но мир состоит не только из разумных и порядочных людей, — вставил лорд Уикэм. — Нет, Рэтбоун в известной степени прав. Для нашей репутации и для репутации принцессы будет лучше, если процесс поведут компетентные, искусные юристы. Не хочется, чтобы потом говорили, будто все дело сфальсифицировано тем или иным образом. Или чтобы потом кто-нибудь опять со временем выступил с иском, когда свидетельства покроются пылью.

— Бедная женщина, — печально повторила леди Уикэм. — Это же может оказаться для нее почти непосильно! Можно только надеяться, что у нее есть друзья, которые проявят по отношению к ней хотя бы лояльность. Не думаю, что она успокоится, прежде чем процесс не завершится.

— И не представляю, чтобы она снова вышла замуж, — задумчиво произнес мистер Лейси.

— Боже милостивый! Ну конечно же, она не выйдет! — Полковник Ког был потрясен подобным предположением. — Бедняга Фридрих был единственной любовью всей ее жизни. Просто и вообразить нельзя, чтобы она лелеяла подобные надежды. Это было бы равносильно… уж и не знаю чему. Это все равно как если бы Джульетта восстала из общей могилы с Ромео… и начала бы новую жизнь… с кем-то другим. — Он взял нож, отрезал кусочек стилтонского сыра и деликатно стал его жевать. — Такая женщина любит один раз в жизни, она отдает все свое сердце и навсегда, — добавил пожилой военный с непреклонной убежденностью.

Миссис Лейси промолчала, а Рэтбоун опять поймал себя на том, что слушает рассеянно. Краем глаза он видел и тщательно приглаженные головы мужчин, и уложенные в колечки и локоны прически дам, белые плечи и прямые спины, темные сюртуки и сверкающие белизной манишки… Но он определенно не слышал, о чем говорят все эти люди, не слышал хрустального звона бокалов и звяканья серебра. Интересно, как бы повела себя Зора фон Рюстов в этой вежливой и такой предсказуемой среде… Недоброжелательность, которую присутствующие могли испытывать к ней, была бы не сильна, да к тому же задавлена строгими ограничениями их статуса. Они боялись неизвестного. Они осуждали, потому что это гораздо легче, чем узнавать новое — ведь это новое могло сделать негодными их сложившиеся убеждения. Но у всех были свои мечты, желания и уязвимые места, им были свойственны и внезапные добрые порывы.

Тем не менее в сравнении с Зорой все эти люди были невероятно плоскими и приземленными. Адвокат жаждал встать и уйти от них к кому-нибудь действительно умному, храброму, заставляющему думать… и возбуждающему чувство. И если присутствие такого человека отчасти таило бы в себе опасность — что ж, это лишь обострило бы удовольствие.

Зора оставила Оливеру свою визитную карточку, и на следующий день он навестил ее, заблаговременно предупредив запиской о предполагаемом визите.

Фон Рюстов встретила его с энтузиазмом, который многие хорошо воспитанные дамы сочли бы неприличным. Но Рэтбоун уже давно понимал, что люди, которым предстоит суд, гражданский или уголовный, часто проявляют страх, не свойственный их характеру. Хотя, если вглядеться поглубже, станет ясна такая видимость — всегда проявление чего-то, действительно лежащего в их природе, но затаенного в более спокойные времена. Страх, таким образом, вопреки намерениям, срывал защитные покровы с истинных мотивов.

— Сэр Оливер! Я в восторге, что вы пришли, — сразу же объявила Зора, — и я взяла на себя смелость пригласить барона Стефана фон Эмдена. Я сэкономила вам время ожидания — ведь вы все равно пригласили бы его к себе, а вы, я уверена, очень занятой человек. Если вы захотите переговорить с ним наедине, у меня найдется для этого подходящая комната. — И она повела юриста по довольно скучно и казенно обставленному вестибюлю в помещение с таким необыкновенным убранством, что у гостя невольно перехватило дыхание. На дальней стене висела гигантских размеров шаль — золотисто-пурпурного, густо-коричневого и совершенно черного цветов. Шаль кончалась длинной шелковой бахромой из хитроумно вывязанных кистей. На столе черного дерева стоял серебряный самовар, а на полу было разбросано несколько медвежьих шкур, тоже коричневого, но мягких оттенков, цвета. Красная кожаная кушетка была завалена подушками с разными вышитыми на них узорами.

Около одного из двух высоких окон стоял молодой человек с каштановыми волосами и обворожительным лицом, которое в данный момент было очень озабоченным.

— Барон Стефан фон Эмден, — сказала Зора почти небрежно, — сэр Оливер Рэтбоун.

— Здравствуйте, сэр Оливер. — Стефан поклонился, перегнувшись в поясе, и свел каблуки вместе. — Я испытал огромное облегчение, узнав, что вы собираетесь защищать графиню фон Рюстов. — По его лицу было ясно, что сказал он это искренне. — Ситуация чрезвычайно сложная, и я буду рад оказать вам всемерную помощь.

— Спасибо, — принял это предложение Рэтбоун, не зная, простая ли это любезность или друг графини действительно может помочь. Вспомнив, как искренна была сама Зора, он тоже заговорил прямо. Впрочем, в этой комнате, с таким необычным убранством, и невозможно было что-то утаивать. Требовалось одно: или проявить совершенную честность, невзирая на последствия, или в страхе отступить и ни во что не вмешиваться. — Вы верите, что принцесса виновна в убийстве мужа?

Стефан вздрогнул от неожиданности, а потом в его взгляде промелькнула смешливая искорка.

Фон Рюстов вздохнула, возможно, вкладывая в этот вздох одобрение. По крайней мере, Рэтбоун не был слишком осторожен и корректен, как это принято у англичан.

— Понятия не имею, — сказал молодой человек, округлив глаза, — но я не сомневаюсь в справедливости суждений Зоры. Уверен, что она не могла бросить такое обвинение по легкомыслию или из дурных чувств.

На взгляд Рэтбоуна, фон Эмдену было немногим за тридцать — наверное, лет на десять меньше, чем графине, и сэр Оливер полюбопытствовал про себя, какие могут быть между ними отношения. Почему барон готов жертвовать именем и репутацией, поддерживая женщину, которая сделала такое рискованное заявление? Может ли статься, что он уверен не только в справедливости этого заявления, но и в том, что его можно доказать? Или за всем этим стоит более эмоциональная, менее рассудочная причина — любовь или ненависть к кому-нибудь, причастному к этой трагедии?

— Ваша уверенность очень ободряет, — вежливо сказал адвокат, — и ваша помощь будет оценена очень высоко. Но что вы имеете в виду?

Если он рассчитывал вывести Эмдена из равновесия, то был разочарован. Стефан заметно подобрался, оставив прежнюю, довольно небрежную позу, подошел к стулу, стоявшему посредине комнаты, сел на него боком и внимательно посмотрел на Рэтбоуна.

— Я подумал, что у вас может возникнуть желание послать кого-нибудь в Уэллборо и опросить всех, кто присутствовал там, когда с Фридрихом случилось несчастье. Большинство из них снова там соберутся — разумеется, по причине фурора, произведенного обвинением. Я могу рассказать вам все, что вспомню, но, полагаю, мое свидетельство может показаться пристрастным, а вам требуются более веские доводы. — Барон пожал худощавыми плечами. — Но, как бы то ни было, я не знаю ничего, что могло бы оказаться полезным, иначе уже давно рассказал бы обо всем Зоре. Я не знаю, на что нужно прежде всего обратить внимание, однако хорошо знаком со всеми, кто там был, и поручусь за любого, кого бы вы ни послали туда. Вы и сами можете туда поехать, если хотите…

Оливер удивился. Это предложение было продиктовано добрыми побуждениями. В темно-карих глазах Стефана можно было прочитать только искренность и легкую озабоченность.

— Спасибо, — опять согласился Рэтбоун. — Мне это кажется великолепной идеей.

Он подумал о своем друге Уильяме Монке, который ушел из полицейского ведомства и стал частным детективом. Если кто и мог выявить истину — не важно, хорошую или дурную, — то лишь он. Его не могли испугать ни значительность дела, ни его возможные последствия. Хотя для успеха расследования этого еще недостаточно…

— Это очень трудное дело, — добавил юрист. — Интересы очень многих людей, затронутых им, прямо противоположны нашим.

Фон Эмден нахмурился.

— Да, конечно, — кивнул он и очень серьезно поглядел на Рэтбоуна. — Нет слов выразить вам мою благодарность, сэр Оливер. Другие люди, гораздо мельче вас, не отважились бы взяться за это дело. Я совершенно во всем и в любое время к вашим услугам, сэр.

Он сказал это настолько искренне, что адвокату оставалось только еще раз поблагодарить его, после чего он обернулся к Зоре, сидевшей на красном кожаном диване, облокотившись на валик. Ее тело чувствовало себя удобно и вольготно в пышных золотистых волнах юбки, но лицо было напряженным, а взгляд — прикованным к Рэтбоуну. Она улыбалась, но веселья, блеска и свободы в ней не чувствовалось.

— У нас будут еще друзья, — сказала графиня слегка охрипшим голосом. — Но очень немного. Люди верят в то, что им нужно, или в то, чему посвятили свою жизнь. У меня есть враги. Однако и у Гизелы тоже. Им надо уладить давние споры, залечить старые раны, оживить прежнюю любовь и умиротворить закоренелую ненависть. И есть еще такие, кого интересует лишь политика отдаленного будущего, независимо от того, сохраним мы свою независимость или нас поглотит объединенная Германия, и от того, кто пожнет прибыль от предстоящей битвы. И поэтому нам необходима не только храбрость, но и ум.

Ее замечательное лицо смягчилось, и теперь Зора была более чем красива. Она просто светилась.

— Но если б я не знала, сэр Оливер, что вы обладаете этими двумя качествами, я не пришла бы к вам. Мы вызовем их на настоящий бой, не правда ли? Никто не смеет убивать человека, к тому же принца, в то время как мы стоим рядом и делаем вид, что это просто несчастная случайность. Господи, как я ненавижу лицемеров! Мы должны быть честными! И разве не стоит ради этого жить и умереть?

— Разумеется, — совершенно убежденно ответил Рэтбоун.

Этим вечером, в длинных летних сумерках, он поехал навестить отца, который жил к северу от Лондона, на Примроуз-хилл. Это был не близкий путь, но адвокат не спешил. Он ехал в открытой коляске, легкой и быстрой на ходу, которой было легко управлять в потоке четырехколесных экипажей с откидывающимся верхом и ландо. Пешеходы прогуливались, дышали свежим воздухом, шествуя по пронизанным вечерним светом аллеям, или же покидали город, устав от дневной жары. Рэтбоун редко правил лошадьми сам — у него не хватало на это времени, — но когда это удавалось, наслаждался такой возможностью. У него была легкая рука, а удовольствие стоило арендной платы за взятых напрокат из местной конюшни лошадь и экипаж.

Его отец, Генри Рэтбоун, удалился от дел, связанных с различными математическими исследованиями и изобретательством. Иногда он еще смотрел в свой телескоп на звезды, но исключительно из любезности. Этим вечером он стоял на длинной лужайке и смотрел на живую изгородь из жимолости и на яблони во фруктовом саду. Лето было довольно сухим, и Генри размышлял над тем, стоит ли ожидать, что фрукты вырастут до нужного размера и качества. Солнце, еще стоявшее довольно высоко над горизонтом, посылало золотое сияние и длинные тени на траву.

Отец сэра Оливера был высоким мужчиной, выше, чем сын, широкоплечим и худощавым. У него было тонкое лицо, орлиный профиль и дальнозоркие голубые глаза. Рассмотреть что-нибудь тщательно он мог, только надев очки.

— Добрый вечер, папа. — Рэтбоун-младший подошел по лужайке к отцу. Дворецкий провел его через дом и вывел в открытое французское окно.

Генри, слегка удивленный, обернулся.

— А я тебя не ждал! И у меня к обеду только хлеб и сыр, да еще немного довольно хорошего паштета. Есть, правда, приличное красное вино, если, конечно, ты не имеешь ничего против…

— Спасибо, — немедленно согласился Оливер.

— Немного сухо для урожая фруктов, — продолжал Генри, поворачиваясь к деревьям, — но еще, наверное, есть немного клубники.

— Спасибо, — повторил Рэтбоун-младший.

Теперь, оказавшись здесь, он не знал, с чего начать.

— Я взялся за дело о клевете, — рассказал он наконец.

— И кто твой клиент — истец или ответчик? — Его отец тихонько заковылял по направлению к дому. Солнце, удлиняя тени на золотисто-зеленой траве, заставляло длинные, как стрелы, листья дельфиниума почти светиться голубым огнем.

— Ответчик, — сказал адвокат.

— И кого он оклеветал?

— Это она, — поправил Оливер. — Она оклеветала принцессу Гизелу Фельцбургскую.

Генри остановился как вкопанный и взглянул на сына.

— Ты, надеюсь, не взялся защищать графиню Зору?

Юрист тоже остановился.

— Взялся. Она уверена, что Гизела убила Фридриха и что это может быть доказано. — Говоря это, он почувствовал, что довольно сильно преувеличивает. Его клиентка была убеждена в том, что говорила, и приняла решение, но у него еще оставались сомнения.

Старший Рэтбоун стал очень, очень серьезен. Лоб его избороздили морщины.

— Надеюсь, ты поступаешь умно, Оливер… Может быть, расскажешь поподробнее, если это не требуется держать в тайне?

— Нет, совсем нет. Полагаю, ответчица даже хотела бы, чтобы об этом стало известно как можно шире.

Адвокат опять не спеша пошел по слегка поднимающейся дорожке к французским окнам и такой знакомой комнате со стульями около камина, картинами и полным книг шкафом.

Генри нахмурился.

— Но зачем? Наверное, ты знаешь все ее доводы? А если она не в себе, то это не служит оправданием для клеветы, не так ли?

Оливер с минуту глядел на него во все глаза, прежде чем уверился, что в замечании отца содержится довольно сдержанный, но весьма многозначительный юмор.

— Ну, разумеется, не служит, — согласился он. — И графиня не возьмет свое заявление обратно. Она убеждена, что это принцесса Гизела умертвила принца Фридриха, и не позволит, чтобы восторжествовало лицемерие и несправедливость. — Он перевел дух и добавил: — И я тоже этого не позволю.

Отец и сын поднялись по ступенькам и вошли в дом. Двери они не закрыли — вечер был все еще теплым, а воздух благоухал ароматом цветов.

— Это она тебе обо всем рассказала? — спросил Генри, подходя к двери холла. Открыв ее, он сообщил дворецкому, что гость останется обедать.

— А ты сомневаешься? — Оливер с удобством устроился у камина.

Хозяин дома подошел поближе и тоже уселся в самое удобное кресло, положив ногу на ногу, но эта поза не сняла его напряжения.

— А что тебе известно, например, о ее отношениях с принцем Фридрихом до того, как он женился на Гизеле? — спросил старший Рэтбоун, серьезно и даже мрачно глядя на сына.

Оливер и сам уже думал об этом, и Зору вряд ли больно задел бы такой вопрос — она отнеслась бы к нему как к практической неизбежности, к которой надо быть готовой.

— Ее чувство к нему не кажется личным. Кроме того, она совсем не относится к тому типу женщин, которые согласны считаться с правилами королевского этикета. Она свободна и слишком страстно любит жизнь, чтобы… — Юрист запнулся, ощущая на себе проницательный взгляд отца, от которого не могли укрыться его собственные эмоции.

— Возможно, и так, — ответил Генри задумчиво и еще более встревоженно, — но нет ничего невероятного в неприязни к человеку, что-то у тебя отнявшему, даже если тебе и не особенно хотелось обладать этим самому.

На лице Оливера отразились сомнения.

— Ради бога! — наклонился вперед его отец. — Подумай, сколько на свете знакомых мужчин, которые не очень любят своих жен, но впали бы в ярость, если б жена предпочла другого мужчину?

— Но это же совершенно иное дело! — немедленно возразил Рэтбоун-младший. — Тут возникает проблема предательства, и в худшем, самом непривлекательном аспекте, — прав собственности.

— А разве не может быть так, что графиня Зора имела определенное положение, как любовница кронпринца, которое она потеряла, когда он женился на обожаемой женщине и отправился из-за этого в изгнание? — спросил Генри.

— Но у нее самой не было желания выйти за него замуж, — с абсолютной убежденностью ответил Оливер. — Если б ты познакомился с нею, то так же уверился бы в этом, как и я. Она — самое непоседливое и своеобразное создание, она совершенно никогда не хотела стать герцогиней и не могла представить себя в роли возможной кандидатки на это место. Сама мысль о таком вызвала бы у нее отвращение.

— Вот уж действительно… — недоверчиво покачал головой хозяин дома.

Сын наклонился к нему и заговорил с необычной настойчивостью:

— Я могу поверить, что она могла быть его любовницей и ей могла не нравиться любая заместительница, — откровенно признался он, — но она не такой человек, чтобы даром тратить двенадцать лет, горюя об утрате. В ней слишком много жизненной силы и страстности, чтобы попусту растрачивать энергию на ненужное чувство.

Генри улыбнулся, но тем не менее взгляд его был серьезен и полон тревоги.

— Значит, ты ее очень хорошо знаешь, эту графиню фон Рюстов?

Юрист почувствовал, как у него вспыхнули щеки.

— Я уже научился правильно судить о человеческих характерах, отец. Это часть моей профессии, во многом объясняющая успешность моей карьеры.

— Не считай себя непогрешимым судьей, Оливер, — ласково сказал старший Рэтбоун. — Если начинаешь излишне верить в свое мастерство, значит, ты особенно уязвим. Не сомневаюсь, что графиня — необыкновенная женщина, ведь обычная не решилась бы бросить такое обвинение самой романтической героине Европы. — Он положил руки на подлокотники, сцепив пальцы перед собой. — Как она может доказать справедливость своего обвинения? Наверное, оно недостаточно доказательно, чтобы обратиться в полицию, ведь иначе она именно так и поступила бы. И необходимость доказывать отягощает ее, а не принцессу Гизелу.

— Знаю! — ответил Оливер с некоторым раздражением. Он прекрасно понимал, что слова отца продиктованы его заботой о нем, но у него появилось такое ощущение, словно он перенесся в годы юности с сопутствующими им уязвимостью и неуверенностью в себе. — Я очень хорошо знаю о требованиях, налагаемых законом.

Он говорил сварливым голосом и понимал это.

— Но у нас есть какое-то время до начала судебного процесса, — добавил младший Рэтбоун. — А до этого я еще многое успею. Я отряжу на расследование Монка — если кто может добыть доказательства, то это, конечно, он.

У Генри был все такой же озабоченный вид.

— А если ты получишь доказательства, ты представляешь, чем все это может кончиться? Немало из того, что ты обнаружишь, обязательно поставит в неловкое положение многих людей, а некоторые из них очень могущественны.

— Ты предлагаешь, чтобы я не докапывался до истины, потому что это может поставить кого-то в неловкое положение? — спросил Оливер, широко раскрыв глаза. — Как это на тебя не похоже!

Отец ответил ему холодным взглядом. Адвокат почувствовал, что краснеет, но глаз не отвел.

— Не прибегай к софистике, Оливер, — устало сказал Генри. — Это недостойно тебя и, я надеюсь, недостойно нашего взаимного уважения. Ты прекрасно знаешь, что я не это имею в виду. Ты говоришь об истине, словно это нечто абсолютно цельное и неоспоримое. Такое, что ты можешь найти и объяснить, а затем представить в суд в интересах справедливости. Но это же наивно — как, я уверен, тебе известно, если ты будешь немного честнее с самим собой. Ты установишь некоторые аспекты истины, некоторые достоверные факты, но каковы они по отношению к картине в целом, ты можешь никогда не узнать. Не можешь ты и предугадать, как отнесутся к истине другие люди, даже если они поверят в то, во что им не хочется верить, — хотя бы потому, что они узнают нечто невыгодное о самих себе или о тех, кем они хотят восхищаться и кому доверяют. А еще — если узнают то, о чем предпочли бы не знать. — Он переменил позу, слегка подавшись вперед. — Люди могут реагировать очень ожесточенно на то, что разрушают их идеалы, Оливер, а роман Фридриха и Гизелы — одна из величайших любовных идиллий Европы. Ты уверен, что правда или часть ее, которая станет тебе известна, должна быть поведана другим… любой ценой?

— Я уверен в том, что убийство не должно оставаться нераскрытым, — запальчиво ответил юрист.

— Но почему ты уверен, что это было убийство? — серьезно спросил его отец, словно желая разобраться во всем досконально.

— Я считаю, что оно очень возможно, — мрачно ответил Оливер. — Я не уверен, что его совершила принцесса Гизела, хотя у нее был для этого самый убедительный повод. Но есть и другие люди, заинтересованные в политическом статусе страны, останется ли она независимой или войдет вместе с другими в великую Германию, а это совершенно непредсказуемо. Все это связано с гордостью и национализмом, да и с коммерческими соображениями — с прибылью от торговли оружием и амуницией. Существовала возможность возвращения Фридриха в страну; его хотели пригласить, чтобы тот возглавил борьбу за независимость против своего родного брата, теперешнего кронпринца, который выступает за объединение. В воздухе запахло войной. Убийство могло быть совершено скорее из политических мотивов, чем из личных, но как бы то ни было, это все равно остается незаконным отнятием жизни.

— Да, это так, — согласился Генри, — однако это не делает защиту твоей клиентки актом справедливости, Оливер. Она же говорит не только о том, что Фридрих был убит, — она обвиняет в убийстве его жену. Может, ты и прав, что собираешься защищать ее, будучи уверенным в насильственности смерти Фридриха, и желаешь поэтому обнаружения истины и торжества справедливости. Но с этим делом связано очень многое, не только в вопросах власти и денег, но и в области чувств. Ты не понравишься людям, чьи верования потревожишь.

— Я это делаю не для того, чтобы кому-нибудь понравиться, — презрительно заметил юрист.

— Ну конечно же, нет, дорогой мой мальчик, — терпеливо возразил старший Рэтбоун, — но, с другой стороны, ты ведь никогда еще не испытывал, что значит по-настоящему не нравиться людям. В сравнении со многими другими ты всегда вел очень спокойную и в высшей степени удобную, уютную жизнь, прекрасно зная себе цену и осознавая свое положение. И ты всегда уважал себя за предпринимаемые тобой средства и меры. Ты не знаешь, что это такое, когда многие могущественные люди чрезвычайно на тебя гневаются; ты не знаешь, что такое ненависть обычных людей, людей с улицы, чьи мечты и идеалы подвергнуты поруганию. И я прошу тебя только об одном: подумай хорошенько, прежде чем увязнешь в этом деле. Оно может оказаться гораздо сложнее и намного, намного опаснее, чем ты представляешь.

Оливер сглотнул от волнения. Ему нечего было возразить. Все, что Генри объяснял ему, было верно. Он совершенно не сомневался, что отец говорит только из боязни за него. Однако было уже слишком поздно для таких предупреждений. Он уже дал слово Зоре фон Рюстов и был не в состоянии вернуть его назад: этого не позволяли ни его гордость, ни профессиональная этика.

— К сожалению, я не могу, — сказал адвокат очень тихо. — Я уже принял предложение.

Генри вздохнул.

— Понимаю.

Он ничего не сказал о том, как это глупо. Теперь это было бы ни к чему, да он и не относился к людям, которые всегда упиваются триумфом, если оказались правы.

— Тогда, ради всего святого, Оливер, будь осторожен, — попросил старший Рэтбоун сына.

— Ну разумеется, буду, — пообещал тот, понимая, что и для подобных обещаний время уже прошло.

Письмо Рэтбоуна вызвало у частного сыщика Уильяма Монка интерес. Оно пришло с первой дневной почтой, сразу после завтрака, и детектив прочел его, едва встав из-за стола.

Процессы, которые вел Оливер, всегда были серьезными, сопряженными с насильственными действиями и безудержными страстями подсудимых, и в ходе связанных с ними расследований Уильям должен был использовать все свои способности. Ему нравилось испытывать себя и расширять пределы своего искусства и воображения, своих умственных и физических возможностей. Ему необходимо было знать о себе гораздо больше, чем это требуется большинству людей, потому что дорожная катастрофа три года назад едва совсем не лишила его памяти. И сейчас у детектива бывали иногда краткие вспышки сознания, когда его мозгом владела круговерть света и теней, беглых воспоминаний, возникающих внезапно и столь же внезапно исчезающих. Иногда эти образы были приятны — он видел мать, сестру Бет и дикое пустынное морское побережье Нортумберленда с его песками и бесконечным горизонтом. Он слышал крики чаек, видел в своем воображении разноцветные рыбачьи лодки на серо-зеленых волнах и ощущал запахи соленого ветра и вереска…

Другие воспоминания были не такими привлекательными — например, о ссоре с Ранкорном, его начальником в полиции. Он иногда начинал понимать, в редкие моменты озарения, что неприязнь Ранкорна к нему во многом провоцировалась его, Монка, собственным высокомерием. Томаса раздражал несколько медлительный ум начальника, он насмешничал над его социальными амбициями и пользовался знанием его уязвимых мест, которые тот никогда не мог замаскировать. Поменяйся они местами — тогда бы Уильям так же сильно не любил Ранкорна, как тот сейчас ненавидел бывшего подчиненного. Да, ныне сыщику было неприятно сознавать все это: то, что он успел узнать о себе за это время, сильно ему не нравилось. Конечно, было в нем и кое-что положительное: никто никогда не сомневался, что Монк храбр, умен и честен. Но иногда он высказывал всю правду напрямик, в то время как было бы великодушнее — и, уж конечно, умнее — промолчать.

Томас мало что вспоминал о своих других отношениях, особенно с женщинами. Никогда эти отношения не были особо удачными. Ему было свойственно влюбляться в женщин мягких и обладающих скромной красотой, чья прелесть и лирическая манера поведения так дополняли его силу, но позже отсутствие у этих женщин мужества, страсти и воодушевления жизнью заставляли его чувствовать себя еще более одиноким, чем прежде, и разочарованным. Возможно, Уильям ожидал от людей того, чего они совсем не могли ему дать. Правда состояла в том, что об их отношении он мог судить, лишь беспристрастно основываясь на немногочисленных фактах и на том, какие эмоции он испытывал, вспоминая тех женщин. А чувства эти не всегда были добрыми и ничего ему не объясняли.

С Эстер Лэттерли было иначе. Монк познакомился с ней уже после несчастного случая, поэтому помнил и знал каждую мелочь их дружбы, если так можно было назвать их отношения. Иногда они были почти враждебными.

Начать с того, что сперва Эстер очень не понравилась ему и даже сейчас раздражала его непререкаемостью своих мнений и упрямством. В ней не было ничего романтического, ничего женственного и привлекательного. Она никогда не проявляла уступчивой мягкости, не обладала искусством нравиться.

Хотя нет, это, пожалуй, было не совсем верно. Когда дело касалось боли, страха, горя или чувства вины, не было человека на земле сильнее, чем Эстер, храбрее и терпеливее ее. Надо отдать должное этой чертовке — никто не мог равняться с ней в смелости, а также в желании прощать. И детектив ценил эти ее достоинства безмерно, хотя в то же время приходил от них в ярость. Его гораздо больше влекли женщины веселые, не осуждающие, очаровательные, которые знали, когда нужно слово молвить, а когда подольститься и рассмешить, и как наслаждаться радостями жизни… Они умели сделать вид, что их волнуют пустяки, и давали возможность удовлетворить их мелкие прихоти, и в то же время не посягая на главное, не требуя слишком больших жертв, затрагивающих внутреннее «я» Уильяма и его мечты…

Итак, Монк стоял у себя в комнате, которую Эстер постаралась сделать как можно привлекательнее на вид для будущих клиентов, после того как он с едкой горечью в сердце уволился из полиции. Расследование, работа сыщика-детектива — вот, насколько он знал, его истинное призвание, требующее большого мастерства. Томас читал письмо Рэтбоуна, немногословное и без подробностей.

Дорогой Монк!

У меня на руках новое дело, для которого потребуются изыскания сложного и деликатного свойства. Дело, когда оно дойдет до суда, обещает ожесточенную борьбу, и добыть доказательства будет очень трудно. Если вы хотите и чувствуете себя в силах заняться им, то, пожалуйста, приходите ко мне в контору как можно скорее. Я постараюсь не отлучаться.

^{Ваш Оливер Рэтбоун}

Не похоже это было на Рэтбоуна — давать такую скудную информацию! Тон записки показался сыщику тревожным. Если светский и чуть-чуть снисходительный Оливер был обеспокоен, то уже одно это могло заинтересовать Монка. Их отношения отличались взаимным, несколько ворчливым уважением, которое порой приглушалось всплесками антипатии, как следствия высокомерия, амбициозности и интеллекта, свойственного обоим, а также их темпераментами, социальным происхождением и профессиональным образованием, которые были совершенно разными. Но к этому надо было добавить, что их объединяло нечто очень специфическое: те дела, которые они вели вместе и в справедливость которых верили всем сердцем, общие провалы и триумфы. А еще глубокое чувство к Эстер Лэттерли, которое, как утверждали они оба, было не чем иным, как искренней дружбой.

Монк улыбнулся, взял пиджак, вышел из дома и огляделся в поисках кеба, чтобы доехать от Фицрой-стрит, где он обитал, до Вер-стрит, где находилась контора Рэтбоуна.

Нанятый Оливером Уильям тем же днем, почти ровно в четыре часа, отправился к графине фон Рюстов, жившей недалеко от Пикадилли. Он полагал, что это самое подходящее время, когда она, по всей вероятности, должна быть дома. Если же графини не окажется там, она, безусловно, вскоре вернется, чтобы переодеться к обеду, — если по-прежнему выезжает обедать вне дома после такого в высшей степени потрясающего обвинения. С тех пор вряд ли многие хозяйки великосветских домов включали ее в списки приглашенных гостей.

Дверь открыла горничная — по всей вероятности француженка, решил Монк. Это была девушка маленького роста, темноволосая и очень хорошенькая, и сыщик вспомнил, как где-то слышал, что великосветские модницы, кому было это по средствам, предпочитали нанимать французских горничных. Эта девушка, во всяком случае, говорила с определенным акцентом.

— Добрый день, сэр.

— Добрый день, — отрывисто сказал гость. Он не видел необходимости завоевывать чьи-то симпатии. Графиня была человеком, нуждающимся в помощи, — если только она уже не поставила себя в положение, когда помочь ничем нельзя. — Меня зовут Уильям Монк. Сэр Оливер Рэтбоун, — детектив вовремя вспомнил, что Рэтбоун теперь стал «сэром», — попросил меня навестить графиню фон Рюстов, узнать, не могу ли я ей чем-нибудь помочь.

Горничная улыбнулась ему. Она действительно была очень хорошенькой.

— Да, конечно. Пожалуйста, войдите.

Она пошире открыла дверь и придержала ее, пока Уильям не прошел в просторный, но ничем не примечательный вестибюль. На жардиньерке стояла большая ваза с цветами, похожими на маргаритки. Детектив почувствовал, как сильно, по-летнему, они благоухают. Горничная закрыла дверь и провела его прямо в дальнюю комнату, где предложила подождать ее хозяйку.

Стоя там, он огляделся. На одной стене висела огромная шаль сочных тонов, на столе черного дерева красовался серебряный самовар, а рядом обосновался красный кожаный диван. Пол был покрыт звериными шкурами, словно в логове охотника. Убранство комнаты оказалось совершенно чуждо вкусу и жизненному опыту Уильяма, но он не ощущал никакого неудобства и лишь полюбопытствовал про себя, как ко всему этому отнесся Рэтбоун — ведь было совершенно очевидно, что этот дом принадлежит человеку, совершенно не считающемуся с условностями. Затем сыщик подошел к инкрустированному черным деревом шкафу, чтобы повнимательнее взглянуть на книги. Они были на разных языках — немецком, французском, русском и английском. Здесь были романы, поэзия, описания путешествий и философия. Монк взял одну книгу, потом другую… Они открывались легко, словно каждую читали не раз и не два. Книги здесь присутствовали не для видимости, не для эффекта, а потому, что кто-то получал удовольствие, читая их.

Графиня как будто не спешила, и гость почувствовал разочарование. Значит, это одна из тех женщин, которые заставляют мужчину ждать, чтобы самим управлять ситуацией.

Он обернулся, чтобы опять бросить взгляд вокруг, и вздрогнул, увидев на пороге даму, появившуюся совершенно беззвучно и теперь наблюдавшую за ним. Рэтбоун не сказал, что его клиентка хороша собой, и это было чрезвычайным упущением с его стороны. Сам не зная почему, но Монк ожидал увидеть некрасивую женщину.

У нее были темные волосы, собранные в едва держащийся пучок. Рост у нее был определенно средний, фигура — ничем не примечательной, но зато лицо — необыкновенным. А еще у нее были длинные, несколько раскосо поставленные над широкими скулами, золотисто-зеленые глаза. Внимание привлекали не столько ее облик или цвет лица, сколько ее смех, веселье и ум, а также живой порывистый характер, которые не могли остаться незамеченными. Рядом с ней все остальные должны были казаться медлительными и апатичными. Детектив даже не заметил, как она одета, модно или нет, потому что в данном случае это было не важно.

Графиня с любопытством разглядывала Монка, все еще стоя неподвижно.

— Так это вы тот человек, который намерен помогать сэру Оливеру… — Она едва не улыбнулась, словно он не только интересовал, но и забавлял ее. — Я не таким вас ожидала увидеть!

— Что, несомненно, я должен принять, как комплимент, — сухо ответил Уильям.

На этот раз хозяйка рассмеялась. То был звучный, немного хрипловатый и радостный смех. Легкой походкой она подошла к креслу напротив гостя.

— Вот именно так и примите, — согласилась она. — Прошу садиться, мистер Монк, если только вам почему-либо не удобнее стоять…

Одним гибким движением она наклонилась и села в кресло, немного наискосок, после чего выпрямилась, устремив внимательный взгляд на детектива и легко управляясь с юбкой, словно та почти не стесняла ее движений.

— Что вы хотите обо мне знать? — спросила фон Рюстов.

Уильям тщательно обдумал ответ на подобный вопрос на пути сюда. Сейчас ему больше не нужны были эмоции, мнения и убеждения — все, что касалось мотивов поведения и верования. Для всего этого найдется время и попозже, чтобы понять, как действовать дальше, чего искать и как понимать уклончивую информацию. Из того, что Рэтбоун рассказал сыщику, тот ожидал встретить здесь гораздо меньше интеллигентности, но он все равно решил следовать заранее разработанному плану.

Детектив сел на кожаный диван и вольготно раскинулся, давая понять, что чувствует себя совершенно свободно и удобно.

— Расскажите мне все с того самого происшествия или случая, которые кажутся вам относящимися к делу, — попросил он. — То есть о том, что вы сами видели или слышали. Все, что относится к области предположений или выводов, может подождать. Если же вы скажете, что знаете о чем-то совершенно точно, я надеюсь, вы сможете это доказать.

С этими словами Монк внимательно всмотрелся в лицо Зоры, думая увидеть раздраженность или удивление, но не заметил ничего подобного. Вместо этого графиня скромно сложила руки, как послушная ученица, и начала рассказывать:

— Был обед, на котором присутствовали все. Это был замечательный вечер. Гизела была в хорошем настроении и развлекала нас анекдотическими историями из жизни в Венеции, где они с Фридрихом жили почти все время. Двор в изгнании пребывает главным образом в Венеции. Клаус фон Зейдлиц все время старался перевести разговор на политическую тему, но нам всем это казалось скучным и никто его не слушал — а меньше всех Гизела. Она отпустила одно-два колких замечания на его счет. Теперь не могу припомнить, что именно она сказала, но нам всем это показалось забавным — кроме, разумеется, самого Клауса. Никому не понравится быть оселком для шутки, особенно по-настоящему смешной!

Монк с интересом наблюдал за собеседницей. Ему хотелось бы дать свободу воображению и поразмышлять, что представляет собой эта женщина, когда на нее не давят внешние обстоятельства, связанные со смертью, злобой и судебным процессом, угрожающим ей крушением. Почему она решила заговорить вслух о своих подозрениях? Неужели она не думала о том, чего ей это будет стоить? Неужели она фанатик патриотизма? Или же она сама когда-то любила Фридриха? Что за всепожирающая страсть таится за тем, что она так упорно твердит?

А фон Рюстов тем временем рассказывала о том, что было на следующий день после приема.

— Это было уже поздним утром. — И она вопросительно взглянула на Монка, понимая, что он слушает ее вполуха. — Мы должны были встретить принца Уэльского, которого ожидали к ланчу-пикнику. Слуги привезли все в тележке, запряженной пони. Гизела и Эвелина приехали в коляске.

— Кто такая Эвелина? — перебил графиню Уильям. Ему стало холодно при упоминании о принце Уэльском, но он и вида не подал. Хотя и подумал, что Рэтбоун, должно быть, совсем рехнулся.

— Жена Клауса фон Зейдлица, — ответила Зора, — она не ездит верхом.

— А Гизела тоже не ездит?

Графиню этот вопрос будто бы насмешил.

— Нет. А что, сэр Оливер вам об этом не рассказал? То, что потом случилось с Фридрихом, не было подстроено нарочно. Она никогда не отважилась бы на такой смелый или чреватый риском поступок — ведь немногие умирают от падения во время верховой езды. И ей совершенно не хотелось бы иметь мужа-калеку!

— Но это помешало бы ему вернуться на родину и возглавить борьбу против объединения, — возразил Монк.

— Но он и так не руководил бы сопротивлением, восседая на белом коне, к вашему сведению, — отмела Зора это возражение, рассмеявшись. — Он все равно мог бы стать вождем, даже сидя в инвалидном кресле!

— И вы уверены, что он стал бы им, даже в подобных обстоятельствах?

— Он, уж конечно, обдумал бы это, — ответила графиня без малейшего колебания. — Фридрих никогда не расставался с мыслью, что однажды родина призовет его обратно и что Гизела займет рядом с ним свое законное место.

— Но они бы ее не приняли, — подчеркнул детектив. — Вы не ошибаетесь на этот счет?

— Нет.

— Но почему же Фридрих продолжал в это верить?

Фон Рюстов слегка пожала плечами.

— Вам следовало бы знать Фридриха и то, как он воспитывался. Он был рожден для трона. Все детство и юность его тщательно муштровали для этой роли, а Ульрика — суровая учительница. Он подчинялся всем установлениям, всем правилам. Корона была одновременно его бременем и наградой.

— Но он ведь пожертвовал ею ради Гизелы!

— Мне кажется, он до самого последнего момента не верил, что его заставят выбирать между ними, — ответила Зора слегка удивленно. — Ну а потом было уже слишком поздно. Но он никак не мог поверить, что это окончательно. Фридрих был уверен, что двор раскается и позовет его обратно. Он думал, что его изгнание — просто игра, а не что-то вечное.

— И, по-видимому, он был прав, — заметил Монк, — ведь они очень хотели, чтобы он вернулся!

— Но не с Гизелой. А вот этого он не понимал. Однако понимала она! Гизела всегда была большей реалисткой, чем он.

— Итак, несчастный случай, — поторопил сыщик собеседницу.

— Его отвезли обратно в Уэллборо-холл, — возобновила она рассказ. — Вызывали, естественно, врача. Но я не знаю, что он говорил. Знаю, что сказали мне.

— А что сказали вам?

— Что у Фридриха сломано несколько ребер, а также — в трех местах — правая нога и правая ключица, и что серьезно повреждены внутренние органы.

— И прогноз?..

— Извините?

— Как врач оценивал возможность и темп выздоровления?

— Как медленное, однако он не считал, что его жизнь находится в опасности, если только нет еще каких-нибудь серьезных повреждений, которые он еще не установил.

— Сколько лет было Фридриху?

— Сорок два.

— А Гизеле?

— Тридцать девять. А что?

— Не очень он был молод для такого тяжелого падения.

— Но он умер не в результате полученных травм. Его отравили.

— Откуда вы знаете?

В первый раз за время разговора графиня заколебалась.

Уильям ждал, не сводя с нее пристального взгляда, и немного погодя она снова, едва заметно, пожала плечами.

— Если б я могла это доказать, то сразу обратилась бы в полицию. Я знаю это, потому что знаю этих людей. Я наблюдала за ними много лет. Я видела, как развивается замысел. После его смерти Гизела разыгрывает роль убитой горем вдовы очень хорошо… слишком хорошо, и находится в центре всеобщего внимания, а она это очень любит.

— Да, это может быть лицемерием, это может отвращать, но это еще не свидетельствует о преступлении. А говорит о том, что вы просто убедили себя, в соответствии с вашим о ней представлением.

Наконец Зора опустила глаза.

— Я знаю, мистер Монк. Я все время находилась в доме. Я видела всех, кто приходил и уходил. Я слышала, о чем говорят люди, и видела, как они переглядываются. Я причастна к придворной жизни с самого детства, поэтому знаю, что произошло, но у меня нет ни малейшего доказательства. Гизела убила Фридриха из страха того, что он наконец прислушается к голосу долга, отправится домой и возглавит борьбу против объединения с остальной Германией. Вальдо этим заняться не захочет, а других попросту нет. Фридрих вполне мог рассчитывать взять Гизелу с собой, но она-то знала, что герцогиня этого никогда не позволит, даже на краю распада или войны.

— А почему Гизела выжидала неделю? — спросил Уильям. — Почему бы ей тогда не убить его сразу? Это было бы менее рискованно, а смерть в глазах окружающих выглядела бы более понятной…

— Не было необходимости убивать, если он все равно должен был умереть, — ответила графиня, — и, кстати, сначала все мы думали, что он умрет.

— А почему ее так сильно ненавидит герцогиня? — с испытующим видом задал детектив следующий вопрос.

Он сам не мог вообразить себе такую непреодолимую страстную ненависть, которая затмила бы даже собственные последствия для страны. Была ли такая ненависть прирожденным качеством герцогини или же ее возбуждало нечто в натуре самой Гизелы? Она зажгла пламенное чувство любви у Фридриха и столь же пламенную ненависть Ульрики. Так же, как, очевидно, и в этой необыкновенной на вид женщине, сидящей перед ним в своей причудливо-странной комнате с пламенеющей шалью и незажженными свечами.

— Не знаю. — В голосе фон Рюстов прозвучало легкое удивление, а взгляд ее устремился куда-то вдаль, словно видел зримое только ей. — Меня это тоже часто удивляло, но я никогда не слышала объяснений, почему она ее так ненавидит.

— А есть у вас какие-нибудь соображения насчет яда, который, как вы полагаете, использовала Гизела?

— Нет. Но Фридрих умер внезапно. Он стал бредить, начался озноб, и принц впал в кому — так рассказывала Гизела. Слуги, которые были при больном, это подтвердили. И, конечно, врач тоже.

— Ну, это могло быть от десятка причин, — сказал Монк мрачно. — От множества ушибов. Могло начаться внутреннее кровотечение.

— Естественно! — ответила Зора с некоторой язвительностью. — А вы чего ожидали — явных симптомов отравления? Гизела — эгоистичная, жадная, тщеславная и жестокая женщина, но она не дура.

Лицо графини выражало теперь непримиримую ярость и ужасающее чувство утраты, словно нечто драгоценное выскользнуло из пальцев у нее на глазах и она отчаянно силилась вернуть утраченное. Черты лица, которые показались сыщику очень красивыми, когда он только увидел ее, теперь стали слишком тяжелыми, взгляд — чересчур проницательным, а рот исказила гримаса боли.

Уильям встал.

— Благодарю за откровенные ответы, графиня фон Рюстов. Сейчас я отправлюсь к мистеру Рэтбоуну, чтобы обсудить, какие следующие шаги мы должны предпринять.

И только выйдя на улицу и снова увидев солнечный свет, сыщик вспомнил, что на этот раз, говоря о Рэтбоуне, забыл прибавить к его имени титул.

— Не могу понять, почему вы взялись за это дело, — резко сказал он Оливеру, давая ему отчет о своем визите час спустя.

Все клерки уже ушли домой, и вечерний свет позолотил стекла окон. Движение снаружи на улице было таким же шумным, колеса экипажей едва не задевали друг друга, кучера неторопливо покрикивали, а лошади нервничали и выбивались из сил, и в воздухе остро пахло навозом.

Рэтбоун тоже едва сдерживался, хорошо осознавая, что он, возможно, ошибается в выборе.

— Вы хотите дать мне понять, что расследование данного дела выше ваших возможностей? — холодно осведомился он.

— Если б я так думал, то так и сказал бы, — ответил Монк, усаживаясь без приглашения. — Разве я хоть раз на вашей памяти говорил экивоками?

— Вы хотите сказать «говорили тактично»? — вскинул брови адвокат. — Никогда. Ладно, извините. Я задал необязательный вопрос. Вы будете расследовать ее заявление?

Сыщик не ожидал вопроса «в лоб» и несколько утратил самоуверенность.

— Каким образом? Вряд ли я смогу допросить принца Уэльского, — отозвался он.

Рэтбоун, казалось, удивился.

— А какое отношение ко всему этому имеет принц Уэльский?

— В день, когда произошел несчастный случай, все тамошнее общество ожидало его к ланчу. Графиня, что же, вас в это не посвятила? — съязвил Уильям.

— Нет. — Оливер неприязненно посмотрел на него. — Очевидно, потому, что сочла это не относящимся к делу. Если, конечно, вы не думаете, что падение с лошади было кем-то подстроено…

— Нет, не думаю. Напротив, даже графиня совершенно уверена, что это случайность. Она считает, что Гизела отравила Фридриха, хотя и не знает, каким образом и каким ядом, и имеет только самое общее представление о том, зачем она это сделала.

Рэтбоун улыбнулся, слегка оскалившись.

— Она провела вас, Монк, — иначе вы цитировали бы ее слова более точно. Она прекрасно знает, зачем и почему. Существовала большая вероятность, что Фридрих может вернуться на родину без Гизелы, разведясь с нею во имя высших интересов страны. И тогда она бы перестала быть одной из самых блестящих романтических героинь века, к тому же титулованной, богатой и вызывающей всеобщую зависть. Вместо этого принцесса превратилась бы в разведенную жену, потеряла бы независимое положение и вызывала бы жалость прежних друзей. Не надо большого полета воображения, чтобы понять чувства женщины, стоящей перед такой альтернативой.

— И вы думаете, она его убила? — удивился детектив; не потому, что сам Рэтбоун мог в это поверить — это было достаточно легко, — но из-за того, что он был готов защищать свое мнение в суде. Выражаясь самым мягким образом, это было глупо, а если не выбирать выражений, то Рэтбоун просто-напросто съехал с ума.

— Я считаю в высшей степени вероятным, что кто-то убил Фридриха, — холодно поправил Монка сэр Оливер, откидываясь на спинку кресла; лицо у него было суровым. — И я желал бы, чтобы вы отправились в загородную усадьбу лорда и леди Уэллборо, где барон фон Эмден, друг графини, представит вас обществу. Сам он будет знать, кто вы и что делаете. — Адвокат скривил губы. — Вы получите возможность узнать все, что происходило там после несчастного случая, сумеете расспросить слуг и понаблюдать за людьми, которые гостили в усадьбе в то время, — за исключением, конечно, принцессы Гизелы. Думаю, предъявленное ей графиней обвинение опять свело их всех вместе, что, полагаю, вполне естественно. Надеюсь, что вы, по крайней мере, узнаете, у кого была возможность отравить принца, и соберете все, что может быть использовано как доказательства. Вам надо также опросить врача, который лечил принца и выписал свидетельство о его смерти.

В полуоткрытое окно доносился шум уличного движения. За дверью в офисе царило молчание.

У Уильяма было много резонов приняться за это дело. Рэтбоуну срочно нужно было помочь, а Монк очень желал бы сделать его своим должником. Других важных расследований у него сейчас не было, и он готов был отдать должное и самому делу, и доходу от него. Но главное и самое важное: дело возбудило его любопытство — настолько, что он почувствовал кожный зуд.

— Да, конечно, я все сделаю, — ответил сыщик, улыбаясь скорее хищной, чем дружелюбной улыбкой.

— Хорошо, — сказал Оливер, — я благодарен вам и дам адрес барона фон Эмдена, чтобы вы могли представиться ему. Может быть, вам отправиться в Уэллборо-холл под видом его камердинера?

Монк даже отшатнулся.

— Что?!

— Может быть, вы смогли бы отправиться в Уэллборо-холл в качестве его камердинера? — повторил Рэтбоун, широко раскрывая глаза. — Это дало бы вам отличную возможность поговорить с другими слугами и узнать, что они… — Он остановился, и по его губам скользнула призрачная улыбка. — Или вы можете поехать как его приятель, если вам так больше нравится. Наверное, вы не очень-то знакомы с обязанностями камердинера…

Детектив решительно встал.

— Я поеду как его приятель, — сказал он жестко, — а вас извещу о том, что узнаю, если вообще узнаю что-нибудь. Не сомневаюсь, что вы в этом будете заинтересованы.

На этом он пожелал адвокату спокойной ночи, взял листок бумаги со стола и вышел.

Монк приехал в Уэллборо-холл через шесть дней после того, как Зора фон Рюстов явилась в контору к Рэтбоуну и попросила его о помощи. Стояло начало сентября, золотые осенние деньки. Вдали раскинулись поля со стерней, каштаны начали желтеть, и кое-где густо чернела вспаханная влажная земля, уже готовая для озимых.

Уэллборо-холл оказался огромным зданием классических пропорций, построенным в георгианском стиле. Подъехать к нему можно было по длинной, в милю, аллее, обсаженной по большей части тисами. По обе стороны аллеи парк переходил в леса, а за ними снова тянулись открытые поля. Легко было представить, как хозяева этого внушительного поместья, принимая его королевское высочество, весело скакали верхом среди всей этой красоты, пока скачке не положила конец трагедия, напомнив людям о бренности их существования.

Но сначала Монк посетил Стефана фон Эмдена. Тот с радостью предложил получить для него приглашение, как для «друга», в Уэллборо-холл, куда он собирался поехать в самое ближайшее время. Барон был в восторге от мысли, что сейчас начнется расследование, и нашел детектива любопытным для наблюдения типом человека, живущего совершенно другой жизнью, нежели он сам. Стефан объяснил также, что все присутствовавшие при падении Фридриха с лошади снова собираются в Уэллборо-холл из-за необходимости согласовать свои версии происшедшего — на тот случай, если дело дойдет до суда.

Уильям чувствовал себя не совсем удобно, оказавшись объектом пристального наблюдения, и по дороге постепенно осознал, что Стефан совсем не так беспечен и мало информирован, как он предполагал вначале. Сыщик устыдился своего предвзятого мнения о том, что барон, будучи титулованным и богатым человеком, обязательно должен быть узколобым и неумелым в практическом смысле слова. Монк злился на самого себя за то, что проявил ограниченность собственного воспитания. Он старался сойти за джентльмена, но в глубине души понимал, что джентльмены не так резки и не так склонны напускать на себя значительность, постоянно защищая чувство собственного достоинства, — они знают, что этого им не требуется.

Детектив испытывал отвращение к себе еще и потому, что его предвзятость была несправедлива, а он презирал несправедливость, особенно когда она оказывалась еще и глупостью.

Мужчины достигли великолепного подъезда, вышли из кареты, и их поприветствовал глубоким поклоном ливрейный лакей. Монк уже хотел было озаботиться своими тщательно уложенными чемоданами, но вовремя вспомнил, что носить их — камердинерское дело, а ему не пристало даже думать об этом. Джентльмен должен входить прямо в дом, ни о чем таком не заботясь, в полной уверенности, что слуги принесут чемоданы в комнаты, распакуют вещи и все повесят и положат на отведенное место в шкафах.

Их приветствовала леди Уэллборо. Она была гораздо моложе, чем предполагал Уильям: ей, казалось, было не больше тридцати пяти. Тоненькая, немного выше среднего роста, густые каштановые волосы… Она была миловидна, однако красивой ее назвать было нельзя. Ее самая очаровательная черта заключалась в интеллигентности и живости. Лишь только она увидела прибывших, как сразу же плавно спустилась по великолепной лестнице с железной решеткой, кое-где блистающей золотом. Лицо ее осветилось радостью.

— Дорогой мой Стефан!

Огромная юбка хозяйки метнулась вокруг ее ног, и кринолин упруго вздернулся вверх, когда она остановилась. Платье ее состояло из отдельного, по моде, лифа с большими рукавами, перехваченного в талии, что подчеркивало худощавость фигуры.

— Как чудесно снова увидеться! — продолжала она. — А это, наверное, ваш друг, мистер Монк?

Леди Уэллборо взглянула на Уильяма с большим интересом, внимательно рассматривая его гладкие, с выступающими скулами, щеки, орлиный нос с небольшой горбинкой и саркастическую складку рта. Сыщик и прежде не раз видел у женщин этот любопытствующий взгляд, словно они видели нечто совершенно неожиданное, но им это вопреки всему нравилось.

Монк склонил голову.

— Здравствуйте, леди Уэллборо! Вы были очень, очень добры, позволив мне провести с вами уик-энд. Я уже более чем вознагражден за прием.

Дама широко улыбнулась. Улыбка ее была очень привлекательной и совершенно искренней.

— Я надеюсь, когда вы будете уезжать, то почувствуете себя вознагражденным еще больше, — ответила она и обернулась к Стефану. — Спасибо, на этот раз вы особенно отличились, мой дорогой. Олсоп проводит вас наверх, хотя вы, конечно, дорогу знаете.

Затем она снова посмотрела на детектива.

— Обед в девять. Около восьми мы все соберемся в гостиной. Граф Лансдорф и граф фон Зейдлиц вышли на прогулку, проверить окрестности накануне охоты и посмотреть, в каком состоянии земля. Вы стреляете, мистер Монк?

Уильям не помнил, чтобы он сделал хоть один выстрел на охоте, — его социальное положение делало это практически невозможным.

— Нет, леди Уэллборо, я предпочитаю спортивные забавы на более равных условиях, — нашелся он.

— Боже милосердный! — весело рассмеялась женщина. — Тогда что же вы любите — кулачные бои? Скачки? Или бильярд?

Сыщик понятия не имел, сумеет ли проявить себя хоть в одном из этих видов спорта для благородных. Да, он необдуманно отвечал на ее вопросы и теперь рисковал попасть в дурацкое положение.

— Попробую все, что предложат, — ответил Уильям, чувствуя, как начинает гореть его лицо. — За исключением тех случаев, когда буду опасным для других гостей отсутствием профессионализма.

— Как оригинально! — воскликнула леди Уэллборо. — С нетерпением жду, когда вы со всеми познакомитесь.

Этого-то как раз и опасался Монк.

Как он и ожидал, обед оказался его первым большим испытанием. Выглядел Уильям хорошо, что подтвердило и зеркало. Монк знал, что всегда был тщеславен в отношении одежды. Об этом свидетельствовал обнаруженный им у себя дома гардероб, полный дорогих костюмов, а также счета от портного, сапожника и швеи, шившей ему рубашки. Большую часть своей профессиональной жизни он провел в полицейском управлении, а значит, должен был тратить на одежду львиную долю заработка. Зато теперь ему не надо было одалживать парадный смокинг, чтобы предстать в этом доме одетым, как полагается респектабельному господину.

Но поведение за столом — совсем другое дело. Все остальные собравшиеся к обеду хорошо знали друг друга и вели одинаковый образ жизни, не говоря уже о сотне общих знакомых. Они должны были в десять минут распознать, что Уильям — чужак в любом смысле слова. И каким образом тогда объяснить свою чужеродность, не жертвуя гордостью и самолюбием и в то же время не поставив Рэтбоуна в глупейшее положение?

За столом собралось всего восемь человек — чрезвычайно мало для званого приема в загородной усадьбе; ведь стоял лишь сентябрь, а это означало, что лондонский сезон еще не совсем закончился. Было, однако, еще слишком рано для больших зимних званых вечеров, когда гости часто останавливались на месяц, а то и больше, появляясь или не появляясь на обеде в зависимости от своего настроения.

Монка представили обществу совсем как бы между прочим, как человека, которого ждали и чье присутствие там было чем-то само собой разумеющимся. Напротив него сидел брат герцогини, граф Рольф Лансдорф. Это был довольно высокий человек с военной выправкой, темноволосый, с немного лысеющим лбом. Волосы его были гладко причесанными, почти прилизанными, а лицо — приятным. Тонкие губы и широкий нос, несомненно, свидетельствовали о сильной воле. Он говорил четко, точно, и голос у него был красивым и звучным. На Уильяма Рольф посмотрел почти без всякого интереса.

Клаус фон Зейдлиц был совершенно другим. Он оказался очень массивным, на несколько дюймов выше остальных, широкоплечим и довольно неуклюжим человеком. Густая прядь волос часто падала ему на лоб, и он привычным жестом отбрасывал ее назад. Глаза его были голубые и почти круглые, а брови приподнимались у висков. Нос же оказался кривоват, словно когда-то был сломан. Клаус фон Зейдлиц выглядел очень любезным человеком. Он часто шутил, но когда молчал, его лицо принимало наблюдательное выражение, которое противоречило внешней раскованности. Монку пришло на ум, что фон Зейдлиц гораздо умнее, чем хочет казаться.

А вот его жена, графиня Эвелина, была одной из самых очаровательных женщин, которых сыщику когда-либо доводилось встречать, и ему трудно было не смотреть на нее больше, чем это дозволялось приличиями. Он бы с радостью забыл обо всех остальных и наслаждался разговором с ней одной. Фигура у нее была легкая и при этом совершенно женственная, но детектива особенно обворожило ее лицо. Большие карие глаза этой дамы излучали ум и веселье. У ее лица было такое выражение, словно она постигла сокровенный, но комичный смысл жизни и с удовольствием теперь поделилась бы с другими своим знанием, если б нашелся кто-то еще, способный все это понять, как понимала она сама. Графиня Эвелина все время улыбалась и источала доброжелательность по отношению ко всем присутствующим. И она совсем не скрывала, что Монк заинтересовал ее. Больше всего Эвелину поражало, что он не знал никого из ее знакомых, и если б это не было уже совершенно невежливо, то она бы весь вечер расспрашивала странного гостя о нем самом и о том, чем он занимается.

Бригитта фон Арльсбах, на которой должен был, на радость всей стране, жениться принц Фридрих, сидела рядом с Уильямом. Говорила она редко. Это была красивая женщина, широкоплечая, с большой грудью и изумительной кожей, но у Монка появилось ощущение, что, несмотря на все свое богатство и большую народную любовь, она всегда печальна.

Последний из гостей, Флорент Барберини, дальний родственник принца Фридриха, был наполовину италь— янцем — патетического вида красивый брюнет, чего, по мнению сыщика, и следовало ожидать в силу такого происхождения, равно как и свободных манер и абсолютной самоуверенности. Густые волнистые волосы Флорента росли мыском, оставляя на лбу залысины. Глаза у него были темными, с густыми, тяжелыми ресницами, а рот — чувственным и словно привыкшим к острословию. Он флиртовал сразу с тремя дамами. Очевидно, это было в обычае. Но Монку он не понравился.

Хозяин, лорд Уэллборо, торжественно восседал в своей великолепной сине-розовой столовой за огромным столом с двадцатью ножками. У стен возвышались три дубовых буфета, в камине ярко горел огонь… Лорд Уэллборо был немного ниже среднего роста. Он довольно коротко стриг свои светлые волосы, так что они стояли у него на голове щеткой, словно бы для того, чтобы несколько увеличить его рост. У лорда были очень красивые светло-серые глаза и сильное мужественное лицо, однако рот — почти безгубый. Когда он молчал, лицо его приобретало жесткое, скрытное выражение.

Подали первое блюдо, два супа на выбор: с вермишелью и густой мясной биск, с добавлением дичи и моллюсков. Монк выбрал биск, и тот ему очень понравился. За супом предложили лосося, заливное и соленую с пряностями мелкую рыбешку. Уильям выбрал лосося, нежного, розового, с трудом держащегося на вилке из-за своей мягкости. Он заметил, как много осталось на унесенном блюде, и подумал, что слугам тоже предложат отведать этот деликатес… Все остальные гости прибыли с положенным числом камердинеров, горничных и, возможно, также лакеев и кучеров. Стефан очень ловко объяснил отсутствие у Уильяма слуги тем, что тот внезапно заболел. Что ни подумали бы в тот момент гости, они были слишком вежливы, чтобы просить дальнейших разъяснений.

За рыбой последовали яйца под соусом «перри», телячья шейка с грибами и кроличье рагу.

Эвелина почти все время находилась в центре внимания присутствующих, и это дало Монку возможность тоже смотреть на нее неотрывно. Да, она была и в самом деле обворожительной, с ее цельностью и невинным ребячьим коварством, — и в то же время отличалась добродушием и интеллигентностью умной женщины.

Флорент льстил ей совершенно безбожно, но она изящно, со смехом парировала его авансы, при этом, однако, не обнаруживая ни малейшего неудовольствия.

Если Клаусу это не нравилось, то его довольно массивное лицо этого никак не выражало. Фон Зейдлица, по-видимому, гораздо больше интересовал разговор с Уэллборо, касающийся некоторых общих знакомых.

Потом закусочные тарелки были унесены и в промежутке подали охлажденную спаржу. Стол сверкал хрусталем, отражавшим свет канделябров тысячами сверкающих искр. Блистало серебро приборов, подставок, кубков и ваз, а оранжерейные цветы насыщали воздух ароматом. Вокруг ваз декоративно располагались фрукты.

Монк оторвал взгляд от Эвелины и стал осторожно, по очереди, внимательно всматриваться в лица других гостей. Все они были приглашены, когда произошел несчастный случай с Фридрихом, все оставались здесь же во время его кажущегося выздоровления и позже, когда он умер. Что они видели и слышали? Хотели ли они знать правду, и если да, то в какой мере и какой ценой? Он приехал сюда не для того, чтобы поглощать эту деликатесную еду и разыгрывать из себя псевдоджентльмена, с внутренним беспокойством, как акробат, старающегося перепрыгнуть с одной социальной ступеньки на другую.

Из-за Уильяма, бывшего таким псевдоаристократом, в подвешенном состоянии находились доброе имя Зоры, весь ее образ жизни и положение в обществе. Кроме того, очень возможно, это относилось и к Рэтбоуну, и в какой-то степени данная ситуация задевала и честь самого Монка. Он дал слово помочь, и не имело никакого значения, что дело было немыслимо трудным. Тем более что принц Фридрих действительно мог быть убит, но не женой, а одним из тех людей, что сейчас беседовали и смеялись за великолепным столом, поднося винные кубки к губам и сверкая бриллиантами в свете канделябров.

Они покончили со спаржей, и слуги внесли дичь: белых и серых куропаток и тетеревов, к которым, конечно, подали еще вина. В жизни детектив не видел, чтобы на столе было столько еды.

Разговор за столом вращался вокруг таких тем, как мода, театр и общественные сборища, на которых гости видели того или иного известного им человека. Многие рассказывали, кто с кем встречается и какие намечаются обручения и свадьбы. Монку стало казаться, что все именитые семьи находятся в тех или иных отношениях между собой, но подчас слишком запутанных, чтобы их можно было как следует проследить. По мере того как шло время, он чувствовал себя все более и более чужим. Наверное, надо было принять предложение Рэтбоуна, как бы оно ни было неприятно, и приехать сюда в качестве камердинера Стефана! Да, это очень уязвило бы его самолюбие, но в итоге могло бы оказаться менее болезненным, чем сидеть вот так, испытывая свою социальную неполноценность, притворяясь тем, кем он не являлся на самом деле, как будто из-за того, чтобы быть принятым в этом обществе, стоило врать! Сыщик чувствовал ярость при одной только мысли об этом, желудок у него свело спазмом, и он сидел, вытянувшись, как струна, на своем резном, с шелковым сиденьем, стуле, из-за чего у него даже заболела спина.

— Сомневаюсь, что нас пригласят, — скорбно ответила Бригитта на какое-то предложение Клауса.

— А почему же нет? — спросил тот обиженно. — Я был там, и еще поеду. Я присутствовал там всегда начиная с пятьдесят третьего года[2].

Эвелина прижала палец к губам, чтобы сдержать улыбку, широко раскрыв глаза.

— О господи! Вы действительно думаете, что это такая уж большая разница? Или мы все станем теперь personae non gratae?[3] Как это смешно, ну просто уморительно! К нам это не имеет никакого отношения.

— Именно это и имеет к нам отношение, — отрезал Рольф. — Это семья наших монархов, и все мы присутствовали, когда это случилось.

— Да никто не верит этой чертовке! — резко возразил Клаус, и его лицо сморщилось от сердитых чувств. — Она, как всегда, сказала это, желая привлечь к себе внимание любой ценой, и, возможно, хочет таким образом отомстить за то, что Фридрих бросил ее двенадцать лет назад. Безумная женщина… и всегда была такой.

Монк встрепенулся, поняв, что они говорят о Зоре и о том, какое влияние оказало на их общественную жизнь выдвинутое ею обвинение. Вот этот аспект он в своих размышлениях не учитывал, и беспокойство сидящих рядом людей показалось ему отвратительным. Однако не следовало упускать возможность извлечь из этого обстоятельства кое-какую пользу.

— Но, разумеется, все будет предано забвению, как только процесс будет закончен? — спросил он с напускным простодушием.

— Зависит от того, что скажет на суде эта негодная женщина, — кисло ответил Клаус. — Всегда найдется какой-нибудь глупец, чтобы повторять сплетни, как бы они ни были нелепы.

«Тогда зачем беспокоиться о том, что скажет некто, столь презираемый?» — подумал Монк, но не стал этого спрашивать, имея в запасе более перспективные вопросы.

— Но что такое она может сказать, чему поверил бы здравомыслящий человек? — спросил он с сочувственным видом.

— Да вам должны быть известны эти слухи! — широко раскрыв глаза и не отрывая от него взгляда, сказала Эвелина. — Ведь об этом говорят все и каждый! Она буквально обвинила принцессу Гизелу в убийстве бедняги Фридриха… Я хочу сказать, в намеренном убийстве! Как будто она была способна на это… Они же обожали друг друга! И об этом знает весь мир.

— Вот если б кто-нибудь убил принцессу, это имело бы смысл, — заметил, сморщившись, Рольф, — в это я смог бы поверить.

— А почему? — спросил Уильям, теперь уже с неподдельным интересом.

Все присутствующие повернули головы в его сторону, и он мысленно выругал себя за наивность и излишнюю торопливость. Но отступать было поздно. Хотя если он сейчас продолжит в том же духе, то только ухудшит положение.

Вместо Рольфа ему ответила Эвелина:

— Она всегда была слишком остроумна и слишком блистательна. Всегда немного затмевала окружающих. Нетрудно вообразить, что некто, послуживший оселком для ее остроумия, очень рассердился и мог даже почувствовать себя униженным, и тогда, возможно… — Она повела своими прекрасными плечами. — …Возможно, этот человек или эти люди, потеряв терпение и желая ей зла, могли бы… — Дама улыбнулась, и эта улыбка лишила ее слова их зловещего смысла.

Такой Гизелу Монк прежде не представлял. Значит, ее ум был не только острым, но и жестоким… Впрочем, наверное, ему не следовало бы этому удивляться. Подобные личности мало чего боятся и мало заботятся о том, чтобы придержать язык, редко переживают, как бы им не обидеть другого, — в отличие от остального большинства известных сыщику людей. Он полюбопытствовал про себя, в какой мере хорошее воспитание является средством самозащиты, а не искреннего желания сохранить спокойствие окружающих, которые вообще ничего не боятся.

Затем Уильям перевел взгляд с очаровательного лица Эвелины на леди Уэллборо, а с нее — на Клауса и на Рольфа.

— Но ведь если дело дойдет до суда, будет совсем нетрудно доказать, что произошло на самом деле, — невинно заметил он. — Все, кто тогда присутствовал, могут, как один, засвидетельствовать обратное, и при таком вашем единодушии графиня будет разоблачена как лгунья, если не хуже.

— Вряд ли все будут «как один», — слегка презрительно поправил его Клаус, но никак не пояснил подобного отношения.

Незаметно подали сладкое: глазированный пудинг, клубничное желе, меренги со сливочным кремом и абрикосовое варенье.

— В этом и заключается вся трудность положения, — скорбно заявила леди Уэллборо, взяв меренгу. — Понимаете, здесь был незадолго до смерти бедняги Фридриха принц Уэльский. Но мы, разумеется, не должны вовлекать его в процесс, так не подобает.

Монк почувствовал, как екнуло его сердце. Представляет ли Рэтбоун, в какое топкое болото он увлекает себя и других?

— Но разве нельзя, с общего вашего согласия, не упоминать о присутствии принца Уэльского? — поинтересовался детектив.

— Такое впечатление, что придется, — отрезал Клаус. — Будь проклята эта женщина!

— Но сначала всем нужно договориться, — сказал Стефан, натянуто усмехнувшись, и взгляд при этом у него оставался серьезным. — В конце концов, мы же знаем, что произошло. И должны уяснить, чего не знаем, чтобы не противоречить друг другу.

— Какого черта, о чем вы толкуете? — требовательно спросил лорд Уэллборо, причем лицо его при этом обострилось, а губы совсем пропали из виду. — Все мы, разумеется, знаем, что произошло. Принц Фридрих умер от ушибов, полученных от падения с лошади.

Он сказал все это так, будто ему больно даже произносить эти слова. Монк тут же спросил себя, что же его так расстраивает: смерть дорогого ему человека или же пятно на репутации гостеприимного хозяина?

Положив ложку и игнорируя абрикосовое варенье, сышик заметил:

— Думаю, суд потребует побольше подробностей. Он захочет узнать, что совершалось в доме в каждый момент после происшествия, кто имел доступ в комнаты принца Фридриха, кто готовил ему еду и приносил ее, кто вообще входил к нему или выходил от него.

— А для чего? — спросила Эвелина. — Суд ведь не подумает, что кто-то из нас мог причинить Фридриху вред, не так ли? Они не могут думать подобным образом! Зачем бы нам это делать? Мы же все его друзья! Причем многолетние.

— Домашние убийства часто совершаются кем-то из членов семьи или из числа друзей, — ответил Монк.

По лицу Рольфа скользнуло выражение крайнего неодобрения.

— Возможно. Я, слава богу, очень мало что знаю на этот счет, но, думаю, Гизела наймет самого лучшего из защитников — по крайней мере, консультанта Суда Ее Величества. И он проведет процесс наилучшим образом, чтобы избежать любого скандала, насколько это будет возможно. — Холодно взглянув на Уильяма, он прибавил: — Вы не будете так любезны передать мне сыр, сэр?

Перед Рольфом уже стояла дощечка с семью разновидностями сыра, и сыщику было совершенно ясно, что он на самом деле хотел сказать.

Потом они ели охлажденные неаполитанские взбитые сливки, запивая их малиновой водой, и больше уже не возвращались к предмету разговора. Завершили обед фрукты: ананасы, клубника, абрикосы, вишни и дыни.

Монк плохо спал, несмотря на утомительное путешествие по железной дороге, затем вечернее испытание во время обеда и столь же тягостное послеобеденное пребывание в курительной, и даже невзирая на прекрасную деревянную кровать с мягкими подушками и балдахином на четырех столбиках. Поэтому он вздрогнул, проснувшись, когда в комнату вошел камердинер Стефана и сообщил, что ванна полна и утренний костюм готов.

Завтрак был долгим, но без излишних церемоний. Гости приходили и уходили, когда им заблагорассудится, и сами накладывали себе на тарелки со стоящих на буфете блюд яйца, мясо и овощи, а также разнообразные булочки и хлеб. На столе красовались чайники с часто меняющейся заваркой, соленья, масло, свежие фрукты и даже сладости.

Когда сыщик вошел, завтракали только Стефан, Флорент и лорд Уэллборо. Разговор вышел ничем не примечательный. После завтрака барон фон Эмден предложил показать Уильяму окрестности, и тот сразу же согласился.

— Что вы можете сделать, чтобы помочь Зоре? — спросил Стефан, водя Монка по оранжерее и время от времени молча привлекая его внимание к тому или иному растению. — Мы все были здесь после падения Фридриха с лошади, но он не выходил из своих комнат, а Гизела никому не позволяла навещать его, кроме Рольфа, и даже он, насколько мне известно, заходил к нему только дважды. И никто не мог бы прийти в кухню или подстеречь слугу на лестнице, когда тот шел в его комнаты с подносом.

— И поэтому вы думаете, что это была Гизела? — с любопытством осведомился детектив.

Стефан, по-видимому, искренно удивился.

— Нет, конечно же, нет! Чертовски трудно будет доказать, что его вообще убили… Но я думаю, что это была Гизела, поскольку так говорит Зора. И еще она совершенно права, говоря, что всегда верила в его возвращение, а Гизела всегда знала, что он не может вернуться… без нее.

— Звучит не очень убедительно, — заметил Монк.

Они обошли оранжерею и двинулись по дорожке между двумя изящными рядами низко подстриженного остролиста. В конце дорожки, примерно в сорока ярдах впереди, стояла каменная ваза с ярко-красной поздней геранью, а за нею поднималась высокая стена темно-зеленых тисов.

— Я вас понимаю, — внезапно улыбнулся фон Эмден, — но если б вы знали этих людей, вы бы не сомневались. Если б вы увидели Гизелу…

— Расскажите о дне накануне несчастного случая, — быстро сказал Уильям. — Или, если предпочитаете, о любом дне, который вам запомнился наиболее ярко, пусть даже за неделю до события.

Стефан несколько минут думал, а потом начал рассказ. Они медленно проследовали к вазе и темно-зеленой тисовой стене и повернули налево в аллею, обсаженную вязами, которая тянулась на полмили.

— Завтрак прошел как обычно, — сказал барон, сосредоточенно сдвигая брови. — Гизелы внизу не было. Она завтракала у себя, и Фридрих присоединился к ней. Он обычно так и делал — это был почти ежедневный ритуал. Я думаю, что ему просто-напросто нравилось смотреть, как она одевается. В любое время дня, в любой сезон Гизела выглядела превосходно. Она в этом гениальна.

Монк ничего не ответил, но спросил, немного замедляя шаг:

— А что делали остальные после завтрака?

Его спутник опять улыбнулся.

— Флорент флиртовал с Зорой — по-моему, в оранжерее. Бригитта прогуливалась в одиночестве. Уэллборо и Рольф говорили о делах в библиотеке. Леди Уэллборо занималась хозяйством. Я провел все утро, играя в гольф с Фридрихом и Клаусом. Гизела и Эвелина, бурно споря, шагали взад-вперед по этой самой аллее — и в итоге поссорились. Они вернулись, каждая отдельно, очень сердитые.

Так, прогуливаясь под вязами, двое мжчин отошли довольно далеко от дома. Мимо них провез свою тележку садовник. Он почтительно приподнял шапку и что-то пробормотал, а Стефан кивнул в ответ. Детектив чувствовал себя грубияном, но не мог заговорить с садовником, не подчеркнув этим, что принадлежит к другому социальному слою, нежели фон Эмден. Это не рекомендовалось.

— А днем? — продолжил он настойчиво расспрашивать барона.

— О, мы все довольно рано собрались за ланчем, а потом разошлись до вечера, так как нам предстоял торжественный обед, а потом — любительский спектакль. Ожидался принц Уэльский с друзьями, и все выглядело многообещающе. Гизеле всегда удавались такие представления, и она все взяла на себя.

— В этом было что-то необычное?

— Вовсе нет. Она так часто делала. Среди ее талантов есть и умение безудержно веселиться и устраивать все таким образом, чтобы и окружающие получали удовольствие. Гизела может всецело отдаться порыву, придумать что-нибудь в высшей степени увлекательное и очень просто затем все осуществить, без излишней суеты и усиленных приготовлений, которые убивают веселье. Не знаю более стихийной натуры. Наверное, после строгих условностей придворной жизни, когда все спланировано на недели вперед и все совершается неукоснительно по правилам, именно это и очаровало в ней Фридриха. Она — как летний ветер, ворвавшийся в дом, где веками были закрыты ставни.

— Вам она нравится, — заметил Монк.

Стефан улыбнулся.

— Не сказал бы, что нравится, но она всегда казалась мне обворожительной, и впечатление, производимое ею на людей, тоже меня к ней притягивало.

— А какое это впечатление?

Барон устремил на собеседника ясный взор.

— Да разное. Одно можно утверждать: к ней никто никогда не мог остаться равнодушен.

— А что вы скажете об Эвелине и Зоре? Как они относились к тому, что придется играть под началом Гизелы, и какие это были роли?

Стефан ответил с почти непроницаемым выражением лица:

— Эвелина может выступать в роли инженю или даже юноши, и довольно неплохо. Так оказалось и на этот раз. Она была очаровательна. Ухитрилась выглядеть по-мальчишески угловатой и одновременно в высшей степени женственной.

Уильям мог живо представить это и с удовольствием представил. Коварное, юношески свежее личико Эвелины, широко распахнутые глаза и абсолютно женственная мягкость создавали очень увлекательный и даже манящий образ. Ее хрупкая фигурка в мальчишеском костюме все равно должна была остаться, несомненно, женской.

— Но Зору я не могу представить в такой же роли, — сказал сыщик и искоса посмотрел на Эмдена.

Тот ответил не сразу. Только через несколько шагов он снова заговорил:

— Нет. Она была занята в роли верного друга, который приносит известие, необходимое для развития сюжета.

Монк подождал, но Стефан ничего не прибавил к сказанному.

— А кто был главным героем? — спросил тогда детектив.

— Разумеется, Флорент.

— А злодеем?

— О, конечно же, я! — засмеялся барон. — И, признаться, мне моя роль нравилась. Остальные, те, кого вы не знаете, выступали во второстепенных ролях… Да, Бригитта, кажется, сыграла чью-то матушку.

Уильям удивленно моргнул. Может быть, никто не подумал, что поручать Бригитте роль матери жестоко, но сам он оценил это именно так.

— Спектакль увенчался успехом? — задал Монк следующий вопрос.

— Грандиозным. Гизела была великолепна. По ходу пьесы она немного импровизировала, и другим иногда было трудно следовать за ней, но она была настолько остроумна, что никто не обижался. Зрители бурно аплодировали. И Флорент тоже был хорош. Он будто инстинктивно знал, что сказать и как поступить. И как казаться при этом совершенно естественным.

— А Зора?

Стефан изменился в лице. Оживление его исчезло, оставив грусть.

— Боюсь, ей все это не очень понравилось. Она была объектом некоторых довольно забавных выпадов Гизелы, но, так как это нравилось принцу Уэльскому, а также Фридриху, который сидел с ним рядом, она ничего не могла возразить не в ущерб себе. Они почти глаз не сводили с Гизелы, и у Зоры хватило здравого смысла не проявлять своих чувств.

— Однако она рассердилась.

— Да, это было. Но она отомстила на следующий же день.

Собеседники поднялись по десяти каменным ступенькам на еще зеленую лужайку, затененную вязами.

— Они все отправились на верховую прогулку, — продолжил рассказывать фон Эмден. — Гизела ехала в коляске. Она недостаточно хорошо ездит верхом, а может, просто этого не любит. А Зора — великолепная наездница. Она позволила Флоренту скакать с ней по очень пересеченной местности, и они оставили Гизелу далеко позади, так что та вернулась домой одна. Они же прискакали на час позже, раскрасневшиеся и веселые, и при этом Флорент к тому же обнимал Зору за талию. Было ясно, что они отлично провели время.

Стефан засмеялся, и глаза у него блеснули.

— И Гизела была вне себя от ярости, — добавил он ехидно.

— Но мне казалось, что она была всецело предана Фридриху? — Монк обеспокоенно посмотрел на барона. — Почему ей было не безразлично, что Зора ездила верхом вместе с Флорентом?

Теперь уже Эмден развеселился.

— Не будьте так наивны! — воскликнул он. — Разумеется, она была предана Фридриху, но при этом обожала иметь других поклонников. Это как бы частично входило в ее роль Великой Возлюбленной, которую должны боготворить все мужчины на свете. Она ведь стала женщиной, ради которой отреклись от трона, — всегда великолепной, всегда желанной, всегда в высшей степени счастливой… Гизела всегда должна была оставаться в центре внимания, как самая привлекательная из всех, та, которая всех может заставить смеяться, когда ей заблагорассудится. Она была поразительно остроумна в тот вечер за обедом, но Зора тоже не лезла в карман за ответом. Это была битва двух королев за обеденным столом.

— И зрелище было неприятным? — спросил Уильям, пытаясь мысленно представить такую схватку и уловить подспудную, движущую эмоцию этого действа. Неужели ненависть Зоры была так сильна, что заставила ее потом сфабриковать клеветническое обвинение? Или даже она ослепила графиню до невозможности видеть правду и вместо этого заставила ее поверить в преступление Гизелы, как ей того хотелось? Неужели Зорой двигало только уязвленное самолюбие, борьба за славу и любовь?

Стефан остановился на дорожке и некоторое время внимательно вглядывался в Монка.

— Да, — ответил он наконец. — Думаю, во всем этом есть нечто неприятное. И всегда было, хотя я и не уверен… Возможно, я не так хорошо понимаю людей, как считал до этого. Я не мог бы так разговаривать, как может она, с теми, кто мне нравится; и, в сущности, я точно не знаю, что Зора и Гизела при этом чувствовали.

Ветер слегка пошевелил его волосы. Небо на западе стало затягиваться облаками.

— Зора всегда была убеждена, что Гизела — эгоистичная женщина, что она вышла замуж по расчету, из-за положения, которое ей давал брак, а затем почувствовала себя обманутой, так как ее лишили высшей награды. Но очень многие были уверены, что она вышла замуж по любви, а больше их ничего не интересовало. Они решили бы, что Зора просто ревнует, если б она выразила свое мнение, но у нее хватило здравого смысла не делать этого. Гизела и Зора никогда бы не смогли нравиться друг другу, слишком уж они разные.

— Но вы верите Зоре?

— Я верю в ее честность, — сказал Эмден и вдруг заколебался. — Но я не уверен полностью в том, что она права.

— И однако, вы так много поставили на карту, чтобы помочь мне защитить ее…

Стефан пожал плечами и вдруг ослепительно улыбнулся.

— Она мне нравится… она мне чрезвычайно нравится. И потом, я думаю, что беднягу Фридриха действительно могли убить, а если это так, то мы должны об этом знать. Нельзя убивать принцев и как ни в чем не бывало уходить от ответственности. Я, во всяком случае, достаточно предан своей стране, чтобы хотеть это знать.

Проведя восхитительное послеобеденное время в розарии вместе с Эвелиной, Уильям узнал совсем иное мнение все о тех же людях и событиях. Закрытый сад был надежно защищен даже от легкого ветерка. Розы цвели во второй раз за лето, и неподвижный воздух был напоен тяжелым сладким ароматом. Вьющиеся розы обвивали колонны и арки, а кустовые, высотой в четыре-пять футов, образовали густые цветущие заросли по обе стороны зеленых тропинок. Монка и графиню фон Зейдлиц окружали красота и благоухание. Огромные юбки на кринолине Эвелины задевали лаванду на клумбах, и она, потревоженная, пахла еще резче.

— У меня нет слов выразить, что наделала Зора! — сказала графиня, широко раскрыв глаза, словно все еще была потрясена этим известием, и голос ее зазвучал громче от негодования. — Она всегда была очень странной, но этот поступок кажется невероятным даже для нее.

Детектив подал ей руку, когда они стали подниматься по ступенькам на другой уровень сада, и Эвелина приняла этот жест совершенно естественно. Рука у нее была маленькой и очень красивой. Монк удивился тому, как приятно ему было чувствовать эту легкую, как перышко, руку на своем рукаве.

— Неужели? — спросил он как бы между прочим. — Ради бога, зачем она сделала такое странное заявление?! Она ведь не может верить в то, что это правда, как вы думаете? Я хочу сказать, разве реальность не противоречит в корне ее словам?

— Конечно, противоречит, — рассмеялась его спутница. — И прежде всего возникает вопрос: для чего, зачем ей это понадобилось? Если грубо и прямо называть вещи своими именами… то ведь, будучи замужем за Фридрихом, Гизела обладала богатством, положением и необыкновенной известностью. А как вдова, она больше не располагает положением и титулом, и раз Фельцбург не даст ей никакого содержания, то очень скоро улетучится и богатство, если она будет вести привычный образ жизни, которым, уж поверьте, Гизела наслаждалась вволю. Фридрих целое состояние истратил на ее драгоценности, туалеты и экипажи, на их дворец в Венеции, званые вечера и путешествия. Они много путешествовали — куда бы ей ни заблагорассудилось поехать, ее муж не возражал. Правда, они ограничивались пределами Европы — не то что Зора, которая побывала в самых причудливых местах мира…

Эвелина остановилась перед огромным кустом винно-красной розы «Бурбон» и посмотрела на сыщика.

— Я хочу сказать, зачем это женщине было отправляться в Южную Америку или в Турцию? Или путешествовать по Нилу? Или даже ездить в Китай! Неудивительно, что она никогда не была замужем! Кому она нужна такая? Да ее и здесь-то никогда не было! — Фон Зейдлиц весело рассмеялась. — Любой респектабельный мужчина желает, чтобы его жена умела более или менее прилично себя вести; ему не нужна наездница, которая скачет на лошади верхом по-мужски, спит в палатке и способна вступать в разговоры с мужчинами любого социального положения, причем не скрывает этого.

Детектив знал, что все это правда; и сам он тоже не хотел бы жениться на такой женщине. То, что описывала его собеседница, слишком было похоже на Эстер Лэттерли, которая тоже была откровенной и своенравной. Тем не менее все это свидетельствовало о том, что Зора была смелой и чрезвычайно интересной женщиной — хотя бы как друг.

— А Гизела совсем другая? — спросил Уильям.

— Ну разумеется! — Эвелине и этот вопрос показался забавным, и в голосе ее послышались насмешливые нотки. — Гизела всегда любила роскошь цивилизованной жизни, а с ее-то остроумием она любого может заинтересовать! У нее есть дар все делать чрезвычайно утонченным и в то же время невероятно комичным. Молодой принц Уэльский нашел ее просто обворожительной. Я это заметила по тому, как сияли у него глаза, когда он смотрел на нее, и по тому, как он то и дело спрашивал ее мнение. Она — одна из тех, кто умеет слушать, и делает это так, что вы чувствуете себя самым интересным человеком в мире и всецело завладели ее вниманием. А это настоящий талант.

И очень лестный для других, подумал Монк одобрительно, хотя в то же время внезапно насторожился. Такая способность слушать — могущественное искусство и, возможно, даже опасное.

Они подошли к поздним белым розам, образующим цветущую арку, и Эвелина чуть-чуть придвинулась к детективу, чтобы они могли пройти через нее бок о бок.

— А что думает принц Уэльский о графине Зоре? — спросил Монк и сразу же подумал, зачем ему нужно это знать. Вряд ли это могло иметь какое-то значение, разве только как отражение зависти, существующей между двумя женщинами. И, кстати, как сама Эвелина относится к Гизеле? И насколько глубоко все, что разные люди говорят о ней, коренится просто-напросто в элементарной зависти?

— Если честно, то я не уверена, что он вообще заметил Зору, — ответила фон Зейдлиц со смешливым огоньком в глазах. Ведь равнодушие было окончательным приговором, и она это знала.

— А что, Фридрих никогда не высказывал недовольство из-за такого всеобщего внимания к его жене? — спросил Монк, когда они, выйдя из-под арки белых роз, двинулись по дорожке между клумбами с ирисами. Теперь, правда, от них остались только мечевидные зеленые листья — ирисы давно отцвели.

Эвелина улыбнулась.

— О да, иногда бывало! Он мог надуться, но она сразу же опять его завоевывала. Ей надо было только приласкать его, и он мгновенно забывал об обидах. Фридрих, знаете, ужасно ее любил, даже после двенадцати лет брака. Он ее обожал. И всегда ощущал ее присутствие, хотя в комнате могло быть множество людей.

Графиня оглянулась на арку из роз. Глаза у нее были ясными, но взгляд — отсутствующим, и сыщик не знал, о чем она сейчас думает.

— И она чудесно одевалась, — продолжала Эвелина. Мне всегда было очень интересно гадать, что она наденет на следующий день. Да, это стоило огромных денег, но Фридрих так всегда ею гордился… Ведь то, что она носила на этой неделе, становилось высшей модой на следующей. И все, казалось, сидело на ней как нельзя лучше, все было ей к лицу. И это тоже замечательный дар. Такая женственность!..

Монк взглянул на золотисто-коричневое платье своей спутницы с его необыкновенно широкими юбками, на деликатный вырез, украшенный волной кремовых кружев на груди, на талию, великолепно подчеркнутую мыском лифа и пышными рукавами. Ей не было причины завидовать элегантности Гизелы, и Уильям почувствовал, что улыбается в ответ.

Возможно, фон Зейдлиц прочла в его взгляде одобрение, потому что вдруг заморгала и опустила глаза, а затем слегка улыбнулась и пошла вперед. Походка ее при этом была очень грациозной, и в ней легко угадывалось, что сейчас эта дама собой довольна.

Последовав за ней, сыщик задал еще несколько вопросов о разных периодах жизни Фридриха и его жены. Он спросил даже о годах изгнания, проведенных в Венеции, и немного о придворной жизни в Фельцбурге до появления Гизелы. Картина, нарисованная Эвелиной, была яркой и многообразной и в то же время давала понять, насколько строги были формальности и условности, не только для подданных, но и для самих монархов — сугубая дисциплина во имя исполнения долга. Вместе с тем во всем, о чем она рассказывала, была такая экстравагантность, какую Монк не только никогда не видел, но даже и вообразить не мог. Никто из людей, знакомых ему по Лондону, не тратил деньги так, как описывала — причем совершенно обыденным тоном — его спутница. Словно другого образа жизни и не существовало на свете.

В голове Монка все смешалось. Какая-то часть его была ослеплена и увлечена. Другая же с горечью помнила о голоде и унижении, о подневольном существовании, постоянном страхе и жизни без всяких удобств тех людей, которые работали день-деньской и всегда были на краю долговой тюрьмы. Ему было даже неловко вспоминать о слугах, которые трудились в этом роскошном и элегантном доме и должны были выполнять все капризы гостей, праздных днем и ночью и занятых только тем, что от одного развлечения переходили к другому.

И все же сколько бы красоты было утрачено без таких мест, как Уэллборо-холл… Уильям также полюбопытствовал про себя, кто счастливее: эта великолепно одетая, красивая графиня, которая медленно прогуливается по здешним садам, флиртует с ним и рассказывает о званых обедах, маскарадах и балах во всех столицах Европы, которые ей запомнились, или садовник, что в пятидесяти шагах от них обрезает засохшие розы и расправляет новые побеги на решетках трельяжей. Кто ярче видит цветы, кто больше им радуется?

Обед также прошел для Уильяма в неприятной, напряженной обстановке. Неудобство, испытываемое им, было еще усилено тем, что лорд Уэллборо за столом тихо попросил его извинить на этот вечер все остальное общество. Они все собирались после обеда обсудить некое деликатное дело, с которым и Монк сейчас ознакомился, но так как он к нему непричастен, то вряд ли примет как обиду, если они обсудят всё без него. А в библиотеке к его услугам найдется приличный арманьяк и довольно недурные голландские сигары…

Детектив был в ярости, но заставил себя улыбнуться так естественно и дипломатично, как только мог. Он надеялся, что сможет присутствовать при таком обсуждении под предлогом, что его свежий взгляд и сообразительный ум помогут остальным предусмотреть все последствия. Однако не было ничего удивительного в том, что, хотя Монк и казался интересным гостем и собеседником, он все же был в этой компании посторонним, и поэтому сыщик не осмелился предложить свою помощь. Спасибо и на том, что там будет Стефан, решил он. Барон сможет сообщить ему полезные сведения, хотя, разумеется, Монк был бы очень рад возможности самому задать некоторые вопросы.

Однако на следующий же день Уильяму представилась возможность нанести визит доктору Галлахеру, который наблюдал Фридриха после падения с лошади и до самой его смерти. Все отправились на охоту — остался только Стефан, который, сославшись на легкое недомогание, попросил Монка сопровождать его к врачу, правя коляской.

— О чем шел разговор вчера вечером? — спросил детектив, когда они вышли из коляски и направились по дорожке к дому врача. Несмотря на то что до поездки они прогуливались в саду Холла, Уильяму было как-то не по себе, и он рад был подышать свежим осенним воздухом.

— Собираюсь вас разочаровать, — с сожалением ответил Стефан. — Оказалось, что именно я приметил или запомнил больше, чем все остальные, и некоторые именно от меня узнали сегодня утром то, чего не знали вчера.

Монк нахмурился.

— Ну, вряд ли вы могли не поделиться с ними своими сведениями. И, по крайней мере, мы знаем, что они скажут, если начнется процесс.

— Вам кажется, что вы зря сюда приехали?

Сыщик кивнул, слишком рассерженный, чтобы говорить. Этого он, конечно, Рэтбоуну рассказывать не станет.

Доктор Галлахер оказался человеком с мягким обхождением, лет пятидесяти или около того, который нисколько не взволновался при известии, что к нему за помощью пожаловали два джентльмена из Уэллборо-холл.

— Ну-ну, — сказал он любезно, — как вам только не стыдно, барон фон Эмден, что это с вами? Дайте-ка взглянуть… Правое запястье, да?

— Извините, что мы обманули вас, доктор. — Стефан улыбнулся и подбоченился, продемонстрировав тем самым, что его сильные здоровые запястья в полном порядке. — Это довольно деликатная материя, и мы не хотели бы оповещать об этом всех. Надеюсь, вы понимаете. Мистер Монк, — он указал на стоявшего рядом с ним сыщика, — старается нам помочь с этим очень неприятным делом, возникшим из-за обвинений, заявленных графиней фон Рюстов.

Галлахер смотрел на посетителей, ничего не понимая.

— О, да вы, значит, ничего не слышали! — Барон скорчил горестную мину. — Боюсь, что она повела себя совершенно… совершенно необычно. И все дело будет слушаться в суде.

— Какое дело?

— О смерти принца Фридриха, — вмешался в разговор Уильям. — С сожалением должен констатировать, что графиня стала распространять в обществе обвиняющие слухи, будто он умер не по причине несчастного случая, а от преднамеренного отравления.

— Как? — Медик был ошеломлен. Казалось, он не мог поверить в то, что расслышал все правильно. — Что вы хотите этим сказать? Неужели… что я… что… я…

— Нет, разумеется, нет, — поспешно заявил Монк. — Никому и в голову не могла прийти подобная мысль. Она обвиняет в отравлении вдову, принцессу Гизелу.

— Боже мой! Это просто неслыханно! Это ужасно! — Галлахер отступил на шаг и упал в кресло. — Но как и чем я могу помочь?

Стефан хотел было заговорить, но детектив резко перебил его:

— Вас, несомненно, вызовут для дачи свидетельских показаний, если мы не соберем достаточно доказательств обратного и не заставим графиню взять назад заявление и сполна выразить свои сожаления и извинения. И самой большой помощью с вашей стороны будут ответы на все наши вопросы с абсолютной искренностью, так, чтобы мы знали, чем располагаем, если она найдет умного защитника, чего нам следует опасаться как самого худшего.

— Ну конечно! Разумеется! Я сделаю все, что в моих силах. — Доктор прижал ладонь ко лбу. — Бедная женщина! Потерять мужа, которого она так глубоко любила, а затем столкнуться с такой дьявольской клеветой — причем со стороны той, которую она считала своим другом… Пожалуйста, спрашивайте, о чем вам угодно.

Монк сел напротив врача в коричневое, сильно потертое кресло.

— Вы понимаете, что я выступаю как бы в роли адвоката дьявола? Я хочу нащупать какие-то уязвимые места. Если я найду их, то буду лучше знать, как высматривать систему защиты.

— Конечно. Начинайте, — сказал Галлахер почти нетерпеливо.

Детектив почувствовал угрызения совести — но очень легкие. Главным для него было — докопаться до правды. Это было единственное, что имело значение.

— Вы были единственным, кто лечил принца Фридриха? — спросил он врача.

— Да, со дня падения и до самой смерти. — При воспоминании об этом медик побледнел. — Я… я честно полагал, что бедняга выздоравливал. Мне казалось, что он стал чувствовать себя значительно лучше. Конечно, он довольно сильно страдал от болей, но так всегда бывает, когда налицо переломы костей. Однако лихорадка стала отступать, и он начал понемногу есть…

— Когда последний раз вы видели его живым? — спросил Монк и уточнил: — Перед тем как он умер.

— Он сидел в постели. — Галлахер был очень напряжен. — Казалось, он был рад меня видеть. Я могу точно воссоздать эту картину. Была весна, как вам известно, поздняя весна. Стоял прекрасный день, солнце заливало всю комнату, на бюро в гостиной стояла ваза с ландышами. Их аромат заполнял всю комнату. Ландыши — самые любимые цветы принцессы. Были. Я слышал, с тех пор она не выносит запах ландышей. Бедняжка… Она боготворила Фридриха. И все время была рядом, с того самого момента, как его внесли в комнату после несчастного случая. Она обезумела, в буквальном смысле слова, совершенно обезумела. Была вне себя от горя и беспокойства за мужа.

Он глубоко вздохнул и после паузы продолжил:

— Но все изменилось, когда он умер. Такое впечатление, что мир рухнул для нее, перестал существовать. Она просто сидела с лицом белым, как мел, недвижимо и молча. Она словно даже не видела никого из нас.

— А от чего он умер? — спросил Уильям несколько мягче, чувствуя в душе борьбу противоречивых эмоций. — С медицинской точки зрения.

Галлахер шире раскрыл глаза.

— Я не делал вскрытия тела, сэр. Ведь это принц королевской крови! Он умер вследствие повреждений, полученных от падения с лошади. У него были сломаны многие кости. Казалось, переломы заживают, но ведь нельзя заглянуть в живой организм, чтобы узнать, какие еще были получены увечья, какие органы могли быть раздавлены, какие ткани нарушены… Причиной его смерти стало внутреннее кровоизлияние. На эту мысль меня наводили все симптомы. Я не ожидал смерти, у меня создалось впечатление, что он выздоравливает, но меня ввели в заблуждение его мужество и твердость духа, в то время как на самом деле он был ранен гораздо серьезнее, чем я предполагал. Достаточно было, наверное, малейшего движения, чтобы лопнул какой-нибудь сосуд и привел к роковому кровотечению.

— А симптомы… — прервал его Монк на этот раз очень мягко.

Какова бы ни была причина смерти — вернее, кто бы ни был этой причиной, — он не мог не сожалеть о человеке, чью кончину сейчас так клинически холодно расследовал. Все, что детектив слышал о Фридрихе, позволяло считать его человеком мужественным и стойким. Он пожелал следовать велению своего сердца и заплатил за это желание сполна и не жалуясь. Это был человек, способный на грандиозную любовь и жертвы, и, может быть, наконец он решил подчиниться зову долга и был за это убит.

— Озноб, — ответил Галлахер, — липкость кожи. — Он сглотнул и стиснул руками колено. — Боли внизу живота, рвота… Думаю, на этой почве и началось кровотечение. Потом появилась потеря ориентации, головокружение, онемение конечностей, впадение в кому и, наконец, смерть. Если говорить точно, он умер от остановки сердца. Короче, сэр, налицо были все симптомы внутреннего кровотечения.

— Скажите, а есть яды, которые при отравлении ими дают такие же симптомы? — поинтересовался Монк, нахмурившись. Ему не хотелось задавать этот вопрос.

Врач уставился на него непонимающим взглядом.

Сыщик подумал о тисовых деревьях в конце живой изгороди из остролиста, о каменной вазе, белеющей на темной зелени. Всем хорошо известно, что узкие тисовые листья, похожие на иголки, очень и очень ядовиты. И все в доме имели к ним доступ. Достаточно было прогуляться в саду — самый что ни на есть естественный поступок на свете.

— Так есть такие яды? — повторил Уильям свой вопрос.

Стефан переступил с ноги на ногу.

— Да, конечно, — неохотно ответил Галлахер. — Существуют тысячи разновидностей ядов. Но зачем, ради всего святого, такой женщине было отравлять своего мужа? Это ведь совершенно бессмысленно!

— А листья тиса могли дать такие же симптомы? — настаивал Монк.

Медик задумался так надолго, что Уильям уже хотел повторить свой вопрос.

— Да, — сказал наконец Галлахер. — Могли. — Лицо у него стало совсем белым.

— Именно такие симптомы? — не отступал сыщик.

— Ну… — Доктор колебался, и лицо стало совсем несчастным. — Да… я не могу считаться экспертом в этой области, но иногда случается видеть деревенских ребятишек, запихавших себе в рот листья тиса. И женщины, как известно, — он замолчал на мгновение и затем грустно продолжил: — Используют их, пытаясь вызвать выкидыш. В соседней деревне примерно восемь лет назад от этого умерла молодая женщина.

Стефан опять пошевелился.

— Но ведь Гизела ни на минуту не выходила из комнат Фридриха, — сказал он тихо. — Даже если его и отравили, она из всех была меньше всего способна это сделать. И поверьте, если б вы знали Гизелу, вам бы никогда и в голову не пришло, что она может кого-то просить доставить ей яд. Никогда в жизни она не поставила бы себя в такую роковую зависимость от кого бы то ни было.

— Но ведь все это чудовищно! — жалобно сказал Галлахер. — Надеюсь, вы сделаете все возможное, чтобы разрушить такие мрачные подозрения и, по крайней мере, очистить от них доброе имя несчастной женщины!

— Мы сделаем все возможное, чтобы найти истину и доказать ее, — многозначительно пообещал Монк.

Галлахер в этом нисколько не сомневался. Он встал и схватил руку сыщика.

— Спасибо, сэр! Вы снимаете бремя с моей души. И если я еще могу вам чем-нибудь помочь, то, пожалуйста, скажите. И вы тоже, конечно, барон фон Эмден. Всего хорошего, джентльмены, всего хорошего.

— Ну, вряд ли мы что-то установим, — заметил Стефан, когда они с детективом уселись в коляску и Монк взял в руки вожжи. — Возможно, это был тисовый яд… но Гизела его отравить не могла.

— Да, по всей видимости, это так, — согласился Уильям. — Боюсь, нам еще предстоит проделать довольно длинный путь.

Эстер Лэттерли, о которой недавно вспоминали и Монк, и Рэтбоун, знала об их причастности к судебному делу принцессы Гизелы и графини фон Рюстов и вообще слышала немало всяких толков об этом предмете.

После возвращения из Крыма, где при осаде Севастополя она вместе с Флоренс Найтингейл была сестрой милосердия в госпитале для раненых, мисс Лэттерли продолжала работать сиделкой и няней, но главным образом в частных домах. Сейчас она только что закончила ухаживать за пожилой дамой, выздоравливающей после неудачного падения, и была не у дел. Поэтому женщина с радостью встретила свою приятельницу и бывшую патронессу леди Калландру Дэвьет. Калландре было хорошо за пятьдесят, и она выглядела старше своих лет, что могло не очень понравиться ей самой, если бы она снизошла до беспокойства на этот счет. Лицо у нее было умным и свидетельствовало о твердом характере, но даже самый пылкий поклонник никогда не назвал бы ее красивой. Слишком много силы было во всем ее облике, а еще больше — эксцентричности. У нее была очень приятная горничная, которая много лет назад оставила попытки укладывать волосы леди Калландры в изящную прическу. Если они как-то держались в пределах, ограниченных шпильками и заколками, это уже можно было считать большой победой.

А сегодня миссис Дэвьет была растрепанной даже больше обычного. Она вплыла в дом с охапкой цветов и с очень возбужденным и целеустремленным видом.

— Это для вас, дорогая, — возгласила леди Калландра и положила цветы на столик в маленькой гостиной Эстер. Последняя не нуждалась в более просторном жилище и вряд ли сняла бы такое, даже если б это позволили ее средства, потому что дома, да еще в гостиной, она задерживалась очень редко.

— Хотя и не думаю, что у вас есть частая возможность ими любоваться, я их все-таки принесла, потому что они такие прекрасные, — заявила ее гостья.

Затем Калландра опустилась на ближайший стул, и ее кринолин задрался углом, а юбка легла криво. Она рассеянно хлопнула по ней, но положение юбки осталось прежним.

Эстер села напротив и с непритворным вниманием приготовилась слушать гостью.

— Спасибо, во всяком случае, — кивнула она на цветы.

— Есть один случай, и я была бы очень рада, если б вы могли оказать помощь, — начала Дэвьет. — Это молодой человек, с которым я, однако, очень мало знакома. Он сначала представился как Роберт Оливер — несколько утрированный англицизм, — наверное, по той причине, что он родился в Англии и чувствует себя здесь совершенно как дома. Однако его настоящее имя Олленхайм, и его родители, барон и баронесса, — экспатрианты из Фельцбурга.

— Фельцбурга? — удивленно переспросила молодая медсестра.

Теперь она понимала, откуда проистекает заинтересованность Калландры. Леди Дэвьет покровительствовала Уильяму Монку, помогая ему продержаться в трудные времена, а он в ответ делился с нею самыми сложными или волнующими эпизодами из своей практики частного сыщика.

— Понятно, — кивнула женщина.

— Нет, вы не понимаете, — возразила, улыбаясь, Калландра. — Это не имеет никакого отношения к Гизеле и графине фон Рюстов, насколько мне известно.

Внезапно ее лицо омрачилось и выразило глубочайшее сожаление, и она продолжила рассказывать:

— Молодой Роберт очень серьезно заболел лихорадкой, и, когда кризис прошел, оказалось, что он недвижим от пояса и ниже. Он не встает с постели и нуждается в постоянной заботе сиделки. До сих пор при нем постоянно находятся врач, мать и домашние слуги, но ему требуется и уход профессиональной сиделки. И я взяла на себя смелость предложить вас в силу трех убедительных причин.

Эстер слушала молча, но со все возрастающим интересом.

— Во-первых, и самых главных, — усердно стала перечислять Калландра, — Роберт пострадал и, очевидно, очень серьезно. Он, может быть, никогда не встанет на ноги. И если так, то ему будет крайне тяжело с этим примириться. Ему потребуется вся помощь, которую может оказать мудрый человек. А у вас, моя дорогая, большой опыт, как у сестры милосердия на войне, ухаживавшей за молодыми людьми с самыми ужасающими увечьями. И вы знаете лучше других, как ему помочь. Вторая причина — это то, что Роберт знаком с Викторией Стэнхоуп. Некоторое время, когда мы расследовали убийство бедняжки Пруденс Бэрримор, — лицо миссис Дэвьет исказилось от боли и незабытой любви, — я провела некоторое время с Викторией и узнала, что она стала жертвой инцеста и неудачно сделанного аборта, в результате которого навсегда получила неизлечимую физическую травму. Она испытывает почти постоянные боли, иногда очень сильные, и не имеет перспективы выйти замуж, потому что будет не в силах исполнять супружеские обязанности[4].

Калландра подняла руку, чтобы Эстер ее не перебивала, и заговорила быстрее:

— Я была с нею, когда она познакомилась с Робертом, и их сразу же потянуло друг к другу. Разумеется, я поспешила удалить Викторию, чтобы предупредить трагедию. Но теперь положение изменилось. Роберт тоже пострадал. И мужество и порядочность этой женщины способны помочь ему примириться с этим изменившимся положением.

— А если он выздоровеет? — быстро спросила медсестра. — А она полюбит его, но сама навсегда останется ущербной? Что тогда?

— Не знаю, — согласилась с ней Калландра, — но если он не выздоровеет, то она как раз тот человек, который может спасти его от отчаяния, и, таким образом, она сама поверит в собственную ценность и благое предназначение. И как ужасно будет, если мы со своими страхами помешаем этому!

Эстер колебалась, разрываемая надвое этими противоречиями.

Ее подруга гораздо прозорливее взвешивала последствия, и в ее глазах не было нерешительности.

— Я истинно верю, что хуже сожалеть о том, что можно было сделать, но это не было сделано, чем о принятом решении, которое оказалось неудачным, — сказала она убежденно. — Вы, по крайней мере, согласны попробовать?

Мисс Лэттерли улыбнулась.

— А ваш третий довод? — вспомнила она.

— Вам нужно место, — бесхитростно заключила Калландра.

Да, это было верно. После разорения и смерти отца у Эстер не осталось собственных средств. Не желая зависеть от брата, она, следовательно, должна была сама содержать себя, используя способности, отпущенные ей природой. Нельзя сказать, что женщину очень расстраивала такая необходимость. Работа давала ей независимость и делала ее жизнь более интересной, а она высоко ценила и то и другое. Конечно, стесненность в средствах была ей меньше по вкусу, но ведь так живет большинство людей…

— Буду очень рада сделать все, что в моих силах, — искренно ответила Эстер, — если барон и баронесса Олленхайм согласятся меня взять на работу.

— А я уже об этом позаботилась, — ответила решительная Каллендра. — И чем скорее вы займете это место, тем лучше.

Мисс Лэттерли встала.

— О, — прибавила ее гостья, сверкая глазами. — Между прочим, Оливер Рэтбоун принял к защите дело графини фон Рюстов.

— Что?! — отпрянула медсестра и застыла на месте. — Извините, что вы сказали?

Калландра повторила.

Мисс Лэттерли круто повернулась и пристально взглянула на нее.

— Тогда, значит, это дело важнее, чем может показаться на первый взгляд. И надо молиться за его успех, — сказала она.

— А Уильям, по просьбе Оливера, расследует это дело. Поэтому я обо всем и узнала, — прибавила леди Дэвьет.

— Понимаю. — На самом деле Эстер совсем ничего не понимала. — Так, значит, если вы уверены, что барон и баронесса Олленхайм меня ждут, я должна собрать саквояж и явиться к ним, — сменила она тему.

— Буду рада вас подвезти, — великодушно предложила ее приятельница. — Их дом находится на Хилл-стрит, около Беркли-сквер.

— Спасибо.

Калландра хорошо подготовила почву, и барон с баронессой с радостью приняли профессиональную помощь Эстер. Бремя забот о сыне было тяжелым для родительской любви. Они глубоко страдали. Баронесса Дагмара произвела на мисс Лэттерли впечатление женщины, которая во времена менее напряженные, когда ее не давили горе и тревоги, была, очевидно, прекрасна собой. Но сейчас она побледнела от усталости, от бессонных ночей у нее под глазами залегли тени, и она не имела ни времени, ни желания одеваться наряднее.

Барона Бернда тоже глубоко мучила тревога, но он ценой больших усилий старался скрывать ее, как подобает мужчине и аристократу. Тем не менее он был в высшей степени любезен с Эстер и не скрыл своего облегчения при виде нее.

Сам Роберт Олленхайм был молодым человеком, возможно, лет двадцати, с приятным лицом и густыми светло-каштановыми волосами, прядь которых падала ему на лоб слева. В нормальном, здоровом состоянии он, наверное, показался бы медсестре красавцем. Даже сейчас, измотанный недавней лихорадкой, лежащий в постели, слабый и все еще страдающий от болей, Роберт все же нашел в себе силы любезно приветствовать Эстер, когда она представилась как его новая сиделка. Наверное, он сознавал всю серьезность своего состояния и не раз опасался навсегда остаться инвалидом, хотя никто об этом даже не заикался.

В том, что касалось физической стороны, Лэттерли считала свой уход за ним нетяжелым. Его надо было кормить, создавать ему самые удобные условия, стараться облегчить боли и устранять дискомфорт. Было необходимо следить, чтобы он часто пил бульон и укрепляющий чай, и постепенно увеличивать порции его еды. Доктор приходил регулярно, и сиделке не надо было принимать ответственные решения. Проблема заключалась в душевном состоянии пациента и его родных: всех мучила тягостная мысль, насколько полным будет его выздоровление. Никто не упоминал о параличе, но дни шли, а ноги молодого человека были по-прежнему бесчувственны, нижняя часть его тела не обретала способности двигаться, и поэтому страхи всё возрастали…

Эстер не забывала о чрезвычайно необычном деле, которым сейчас занимались Монк и Рэтбоун. Раз или два она слышала, как его обсуждают Бернд и Дагмара, не зная о ее присутствии.

— А что, смерть принца Фридриха принесет большие политические перемены? — спросила мисс Лэттерли как бы между прочим спустя неделю после приезда. Они с Дагмарой в этот момент убирали в комод чистое белье, принесенное прачкой. С тех самых пор, как Эстер познакомилась с Монком и узнала об убийстве Джослина Грея[5], у нее стало в обычае расспрашивать знакомых о делах, которые он вел, чтобы помочь ему возможными нужными сведениями.

— Да, наверное, — ответила баронесса Олленхайм, внимательно разглядывая угол наволочки. — Сейчас много толкуют о возможности воссоединения германских княжеств под одной короной, что, естественно, означает исчезновение нашей независимости. Прусский король очень к этому стремится, а, как известно, Пруссия очень воинственна. А добыча у нее будет большая: Бавария, Ганновер, Гольштейн, Вестфалия, Вюртемберг, Саксония, Силезия, Померания и Люксембург, не говоря уже о Нассау, тюрингских землях, Гессен-Касселе и, главное, Бранденбурге. И хотя Берлин ужасно скучный город, он очень хорошо расположен, чтобы стать нашей общей столицей.

— Вы хотите сказать, что все немецкие княжества могут объединиться в одно государство? — спросила Эстер, никогда прежде об этом не задумывавшаяся.

— Да, об этом сейчас много говорят, хотя не знаю, может ли это когда-нибудь случиться.

Дагмара взяла в руки другую наволочку.

— Вот эта прохудилась. Палец можно просунуть в дырку; ей конец, если не починить… Некоторые из нас стоят за объединение, другие — против. Герцог уже очень дряхл и, возможно, больше года-двух не протянет. А потом герцогом станет Вальдо, а он сторонник объединения.

— А вы? — Возможно, этот вопрос был нескромным, но Эстер спросила, не подумав. Он так естественно вытекал из сказанного ее собеседницей… Та немного поколебалась, прежде чем ответить. Руки ее застыли на белье, а брови нахмурились.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Я не раз об этом думала. В таких вещах надо быть очень осмотрительными. Сначала я была непримиримо настроена против объединения, желая сохранения нашего суверенного естества. — Прямо взглянув на Эстер, баронесса закусила губу, словно опасалась рассмеяться при воспоминании о такой глупости. — Наверное, с вашей, английской точки зрения, это неумно, тем более что ваша страна — сердце величайшей империи в мире, но для меня это многое значило.

— Но это вовсе не глупо! — искренне возразила медсестра. — Знать, кто ты и что ты, — условие счастья.

Внезапно она с болью подумала о Монке, потому что три года назад с ним произошел несчастный случай: он был ранен и совершенно потерял память. Несчастный не узнавал в зеркале самого себя. Мисс Лэттерли имела возможность наблюдать, как он болезненно переживал, когда в его сознании всплывали обрывки прошлого или когда какое-то событие заставляло его думать и гадать, кто он и что он. Даже сейчас Уильям помнил только фрагменты из прошлого, причем разрозненные. Не все воспоминания были приятны, и некоторые из них нелегко было принять, но основная их масса таилась за пределами сознания, и он не мог обрести их, а спрашивать, что было, тех, кто мог это знать, ему было мучительно. Слишком много среди них было его врагов, соперников или просто тех, с кем он работал, но на кого не обращал тогда внимания.

— Знать свои собственные корни — большой подарок судьбы, — вслух сказала Эстер. — И если их по собственному желанию вырвать, можно заполучить смертельную рану.

— Но ранит также и непризнание того факта, что жизнь меняется, — задумчиво ответила Дагмара. — И если мы будем выступать против объединения, хотя другие государства, по-видимому, стремятся к этому, это может привести нас к изоляции от мира. Или, что гораздо хуже, спровоцировать войну. Тогда нас могут проглотить без нашего на то согласия.

— Неужели? — Сиделка взяла у хозяйки худую наволочку и положила ее в отдельную стопку.

— О да. — Олленхайм взяла простыню. — И гораздо лучше стать частью объединенной большой Германии, чем быть завоеванной, как прусская провинция. Если б вы знали хоть что-нибудь о прусских политиках, то думали бы так же, как я, поверьте. В душе король Пруссии — неплохой человек, но даже он не может держать в узде армию или бюрократов с землевладельцами. Именно на этой почве происходили революции сорок восьмого года в других странах. Некий средний класс стремится получить права, некоторую свободу — печати и литературы, — а еще, более широкое избирательное право.

— В Пруссии или в вашей стране?

— Да, в сущности, повсюду. — Дагмара пожала плечами. — В тот год почти во всей Европе прошли революции, и только Франция как будто выиграла на этом. Но Пруссия, уж конечно, нет.

— И вы думаете, что, если вы попытаетесь отстоять свою независимость, может вспыхнуть война?

Эстер ужаснулась при одной только мысли об этом. Она слишком близко была знакома с реальностями войны — изуродованные тела на полях сражений, физические страдания, увечья и смерть… Для нее война являлась не отвлеченной политической идеей, а бесконечной и все увеличивающейся мукой, измождением, страхом, летним зноем и зимним холодом, иногда кончающимся смертью. Ни один здравомыслящий человек, кто хоть раз видел войну, не захочет ее опять, если только ему не угрожает оккупация и рабство.

— Да, война возможна, — донесся до девушки, словно издали, ответ Дагмары, хотя она стояла в шаге от нее в коридоре, выходившем на залитую солнцем лестничную площадку. Мысленно Эстер сейчас бродила очень далеко. Она снова видела себя в кишащем крысами госпитале, рассаднике всяческих болезней, в Скутари, и в кровавой бойне на Балканах и в Севастополе.

— Многие люди делают деньги на войне, — мрачно продолжала баронесса, забыв о простынях. — Они видят в ней прежде всего возможность нажиться на продаже оружия и амуниции, лошадей, солдатских рационов, военного обмундирования и тому подобного.

Эстер невольно прищурилась. Навлекать ужасы войны на любой народ, только чтобы нажить на этом капитал, — это казалось ей самым отъявленным пороком и проявлением низости.

Дагмара ощупала край простыни, рассеянно водя пальцем по вышитым цветам и монограмме.

— И не дай боже, чтобы дело дошло до войны, — сказала она. — Фридрих выступал за независимость, даже если придется воевать за нее, но я не знаю, кто еще так думал и кто мог бы возглавить нас в борьбе. Как бы то ни было, теперь это уже не важно. Фридрих мертв, да он и не вернулся бы без Гизелы. По всей вероятности, герцогиня не позволила бы ему вернуться с нею, чего бы это ни стоило.

Теперь Эстер просто вынуждена была спросить:

— А он мог бы вернуться один, если б это было необходимо для спасения страны и ее независимости?

Хозяйка дома пристально поглядела на медсестру, и внезапно лицо ее стало замкнутым и жестоким, а взгляд — отчужденным.

— Не знаю. Я привыкла думать, что не вернулся бы… но теперь не знаю, — призналась она.

Прошел день, потом другой и третий… Лихорадка у Роберта прошла. Он начал есть как обычно и получать удовольствие от еды. Раны его быстро заживали. Каждый раз, меняя бинты, Эстер с удовлетворением отмечала, как хорошо они рубцуются. Отеки и кровоподтеки почти исчезли. Но молодой человек по-прежнему ничего не ощущал в ногах, и их движение не восстанавливалось.

Бернд каждый вечер навещал сына, сидел около его постели и говорил с ним. Естественно, Лэттерли при этом уходила из комнаты больного, но она знала из случайных замечаний и отношения ко всему Роберта после ухода отца, что барон все еще — по крайней мере внешне — уверен в излечении сына. Он думал, что надо просто ждать, что больному необходимо дать время окрепнуть. Барон знал много случаев, когда человек совершенно выздоравливал только несколько месяцев спустя после болезни.

Дагмара вела себя подобным же образом, но, уходя от Роберта и оставаясь наедине с Эстер на лестничной площадке, не скрывала своего беспокойства.

— По-видимому, ему совсем не становится лучше, — сказала она, пытаясь сдерживаться, на четвертый день после их с Лэттерли обсуждения германской политики. Глаза у нее потемнели, а тело в платье из тонкой шерсти с отложным белым воротничком напряглось от волнения. — Может быть, я нетерпелива и слишком тороплю события? Я думала, что сейчас он уже должен бы двигать ногами. А он все лежит неподвижно. И я не смею даже спросить его, о чем он думает, лежа вот так.

Ей отчаянно хотелось, чтобы сиделка уверила ее в обратном, она жаждала услышать слово ободрения, которое рассеяло бы ее страхи хотя бы на время.

А что лучше и что хуже — сказать правду или солгать в таком случае? Этого медсестра не знала. Ведь вера и надежда на лучшее всегда имеют значение, а в будущем они должны иметь значение еще большее?

— Наверное, вам не надо ни о чем спрашивать, — ответила Эстер. Она уже повидала многих мужчин, которым угрожало пожизненное увечье и потеря конечностей, уродство лица или тела. — Есть такие трудности, которые никому не под силу облегчить. Остается в таких случаях лишь стоять в стороне и ждать, пока не потребуется твоя помощь или не надо будет облегчить боль. Это время придет, рано или поздно. Он сам обо всем скажет, когда будет готов к этому. Возможно, его немного развеет чье-нибудь посещение. Кажется, леди Калландра упоминала о мисс Виктории Стэнхоуп, которая сама пострадала и могла бы ободрить… — Девушка осеклась, не зная, как закончить фразу.

Дагмара была явно неприятно поражена услышанным и уже хотела отвергнуть это предложение, но ее собеседница продолжила:

— Помощь может оказать кто-то не очень близкий, не слишком явно высказывающий тревогу.

— Да, — согласилась баронесса с проблеском надежды. — Да, возможно, ей это удастся. Я его спрошу.

На следующий день Виктория Стэнхоуп, все еще худая, бледная и двигающаяся с известным трудом и весьма неловко, пришла к Эстер, и та снова представила ее Роберту…

Дагмара сомневалась, прилично ли молодой незамужней женщине посещать молодого человека, даже находящегося в подобных обстоятельствах, но переменила мнение, увидев Викторию и заметив ее застенчивость и явную физическую ущербность, а помимо всего прочего еще и оглядев ее платье, которое кричало об отсутствии средств и солидного общественного положения. То, что говорила эта девушка умно и с чувством собственного достоинства, напротив, располагало в ее пользу. Фамилия Стэнхоуп была знакома баронессе Олленхайм, вот только она не могла вспомнить, почему и в какой связи.

Вскоре Виктория уже стояла с Эстер на лестничной площадке. Теперь, когда наступил момент свидания, мужество изменило ей.

— Я не в силах войти к нему, — прошептала мисс Стэнхоуп. — Что я могу ему сказать? Он меня и не вспомнит, а если вспомнит, то лишь потому, что я резко с ним обошлась. Что ж, как бы то ни было… — Она глубоко вздохнула и повернула побелевшее лицо к Эстер. — Как быть с моей семьей? Он вспомнит, что произошло, и не захочет иметь со мной никаких дел. Я не могу…

— Положение вашей семьи не имеет никакого отношения к вам, — ласково ответила Лэттерли и коснулась руки Виктории.

— Роберт — слишком справедливый человек, чтобы осуждать вас за это. Идите и думайте о его потребностях, а не о себе, и обещаю, вам не о чем будет потом сожалеть.

Медсестра сразу же поняла, насколько смело такое утверждение, однако Виктория улыбнулась и не пошла на попятный.

Она опять глубоко вздохнула и затем постучала в дверь.

— Можно войти?

Роберт посмотрел на нее с интересом, когда она заглянула в комнату. Эстер, естественно, подготовила его к этому посещению и удивилась, как ясно он помнил короткую встречу с Викторией в прошлом году.

— Пожалуйста, войдите, мисс Стэнхоуп, — сказал он, чуть-чуть улыбаясь. — Прошу прощения за столь неказистое гостеприимство, которое я могу вам оказать, но сейчас я не в лучшей форме. Пожалуйста, садитесь. Вот сюда, — и он указал на кресло около кровати, — оно очень удобное.

Девушка вошла, села и сделала такое движение, словно хотела поправить юбку. Новый стальной обруч иногда мог поставить ее в неловкое положение, хотя был лучше прежнего, сделанного из кости. А потом она усилием воли заставила себя пренебречь условностями и позволила складкам юбки лечь, как они того хотели.

Эстер ожидала неизбежного «как вы себя чувствуете?», и Роберт тоже приготовился дать на этот вопрос традиционный ответ.

— Полагаю, что теперь, когда лихорадка и сильные боли прошли, вам стало ужасно скучно? — спросила Виктория. Когда она говорила, у нее немного дрожала голова.

Олленхайм удивился, а потом широко улыбнулся.

— Вот не ожидал от вас такого вопроса! — заметил он. — Да, мне скучно. И я ужасно устал уверять всех и каждого, что чувствую себя нормально и гораздо, гораздо лучше, чем на прошлой неделе. Конечно, я читаю, но иногда у меня в ушах начинает звенеть от тишины и мое внимание отвлекается. Мне хочется звуков, мне хочется что-то слышать. Я устал от того, что являюсь объектом действий других людей, а сам бездействую.

Внезапно он покраснел, поняв, что чересчур откровенен с почти незнакомой молодой женщиной.

— Извините! Вы же пришли сюда не только потому, что добры и просто желаете выслушать мои жалобы. Но ко мне все очень, очень добры, это так!

— Конечно, добры, — согласилась Виктория, тоже улыбаясь и в первый раз выглядящая раскованной. — Но этим ничего нельзя изменить. А что вы читали?

— «Тяжелые времена» Диккенса, — ответил он, поморщившись. — Признаюсь, это не слишком веселое чтение. Разумеется, мне жаль этих людей, — добавил он поспешно. — Но с ними мне не по себе. Я засыпаю, и мне снится, что я тоже живу в Коктауне.

— А можно мне принести вам что-нибудь другое? — предложила Стэнхоуп. — Может быть, что-нибудь веселое? — Она перевела дыхание. — Вы читали «Книгу нонсенса» Эдварда Лира?

Больной удивился.

— Нет, но думаю, мне она понравилась бы. Во всяком случае, она может стать прекрасным убежищем от реальностей Коктауна.

— Именно так, — подтвердила Виктория, — в ней представлены все виды комической чепухи и странные типы вроде старой особы из Лидса и старика с Запада.

— Пожалуйста, принесите! — оживился Олленхайм.

— И в книге есть, конечно, рисунки, — прибавила его гостья.

Эстер была довольна. Она потихоньку вышла из комнаты и спустилась в холл, где ее ожидала Дагмара.

Виктория Стэнхоуп посетила Роберта еще два раза, и каждый раз оставалась у него все дольше.

— Мне кажется, ее присутствие идет ему на пользу, — сказала баронесса Олленхайм, когда горничная проводила гостью к Роберту в четвертый раз. — Он, по-видимому, очень рад ее видеть, а она очень милое дитя и была бы просто хорошенькой, если бы… — Тут она запнулась. — О господи, как это безжалостно с моей стороны, правда?

Они с мисс Лэттерли стояли в саду, освещенные ранним осенним солнцем. Это была очаровательная комната с металлической, выкрашенной в белый цвет, мебелью, затененная пальмами в кадках и широколистными тропическими растениями. Воздух был напоен сладким густым ароматом поздних лилий.

— В ее семье произошло нечто ужасающее, — добавила баронесса печально. — Боюсь, это лишило ее, бедняжку, всех шансов на благополучное будущее.

Дагмара, естественно, имела в виду шансы Виктории на замужество. Другой желанной жизненной цели для благовоспитанной молодой девицы не существовало, если только она не была очень богата или не обладала выдающимся талантом либо великолепным здоровьем и одновременно жгучим желанием потрудиться на ниве благотворительности. Эстер не сказала матери Роберта, что шансы мисс Стэнхоуп на эти перспективные для женщины поприща были уничтожены задолго до того, как ее семью постигли позор и поношение. Только сама Виктория могла решить, рассказать обо всем или сохранить свою историю в тайне. Будь сиделка на ее месте, она никогда и никому не рассказала бы ничего.

— Да, — ответила она, — наверное, вы правы.

— Как же это несправедливо! — слегка покачала головой Дагмара. — Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. Полтора месяца назад я и предположить не могла, что с Робертом произойдет несчастный случай. И теперь я не знаю, что нас всех ожидает.

Она не смотрела при этом на Эстер, возможно, намеренно, и после мгновенного колебания, словно не желая слышать, что ей ответят, поспешила добавить:

— Бедная принцесса Гизела должна чувствовать то же самое. Год назад в это время она имела все, чего только могла пожелать. Мне кажется, все женщины на свете ей завидовали, хотя бы немного. — Женщина улыбнулась. — Что касается меня, то это так. Разве все мы не мечтаем, чтобы нас любил красивый и обворожительный мужчина — и любил так страстно, что даже смог бы отказаться от короны и трона, только бы не разлучаться?

Медсестра вернулась мыслью в свои восемнадцать лет и вспомнила о своих тогдашних мечтах.

— Да, наверное, так и есть, — ответила она нерешительно и со странным желанием защитить ту девушку, которой когда-то была. Юная мисс Лэттерли чувствовала себя такой умной и неуязвимой и в то же время отличалась невероятной наивностью.

— Большинство из нас примиряются с действительностью, — продолжала баронесса, — и в конце концов даже находят ее вполне приятной. Гизела осуществила свою мечту… и все было прекрасно… до этой весны. А потом Фридрих умер и оставил ее в безутешном горе. Это был такой… союз душ! — Дагмара повернулась к Эстер. — Вы знаете, что они никогда не расставались? Он любил ее так сильно, что никогда не отрывал от нее взгляда, все время хотел видеть ее, слушать ее, слышать, как она смеется… Он все так же сильно был очарован Гизелой, как двенадцать лет назад.

— Да, наверное, было бы только естественно завидовать такой любви, — честно ответила медичка. — Нелегко быть ее свидетелем и не желать подобной же для себя.

Если б она, Эстер, когда-нибудь была влюблена в принца, то ее рана никогда бы не зажила. Она бы все время мучилась вопросом: почему не возбудила в нем такую же ответную любовь, чего в ней для этого не хватало? Веселости или шарма, нежности или быстроты понимания, щедрости натуры или чувства чести? Или она просто была не слишком привлекательна и внешне, и в сфере интимной любви, о которой получала представление только в мечтах и в чувственных снах? И ведь, может быть, такая же рана бередила душу Зоры фон Рюстов все эти годы и в конце концов довела ее до легкого безумия…

Дагмара тем временем рассеянно подбирала случайные сухие листья и отщипывала увядшие волоски с пальм.

— А какой он был, принц? — спросила Эстер, пытаясь вообразить начало любовного романа между Гизелой и Фридрихом.

— На вид? — улыбнулась Олленхайм.

— Нет, я имею в виду, как человек. Чем он любил заниматься? Если бы мне пришлось провести вечер в его обществе, например за обедом, что бы мне больше всего запомнилось?

— До того, как он встретился с Гизелой, или после?

— Расскажите, как было бы в любом случае!

Дагмара, забыв о растениях, сосредоточенно нахмурилась.

— Ну, до его встречи с Гизелой вы все время думали бы, до чего он обаятелен. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — У Фридриха была самая прекрасная на свете улыбка. Он так умел смотреть, словно ему действительно было интересно вас слушать. И никогда не возникало впечатления, что это только из вежливости. Нет, всегда казалось, что он словно ожидает от вас чего-то особенного и не хочет упустить такую редкую возможность. А после встречи с Гизелой было только ощущение, что ему приятно ваше общество.

Лэттерли тоже невольно улыбнулась. У нее потеплело на душе при мысли о том, что, может быть, она встретит человека, который станет ей так же предан. Неудивительно, что Гизела любила Фридриха. Какой же одинокой и несчастной она должна чувствовать себя сейчас! И, словно недостаточно одиночества и страшной потери, которая затмила для нее свет мира, — теперь еще и появилось это кошмарное обвинение… Господи, ну почему Рэтбоун взялся защищать Зору?! Что его заставило? Наверное, новообретенный рыцарский титул помутил его разум — когда королева коснулась мечом его плеча, она, видимо, задела его голову.

— И после того, как он встретил Гизелу… — продолжила рассказ Дагмара, и Эстер вновь заставила себя прислушиваться. Она совсем упустила из виду, что спрашивала, как было «потом».

— Да? — отозвалась мисс Лэттерли, пытаясь не показать, что мысль ее бродит где-то вдалеке.

— Мне кажется, он стал другим, — задумчиво ответила баронесса. — Его уязвляло, что окружающие не принимали Гизелу, и именно потому, что он так ее любил. Но Фридрих никогда не был очень близок со своей семьей, особенно с матерью. Он был печален, отправляясь в изгнание, но, думается, в сердце своем верил, что однажды его позовут обратно, и тогда все увидят и оценят достоинство Гизелы и распахнут ей объятия.

Дагмара посмотрела на узкий проход к окнам, осененный широколистными пальмовыми ветвями.

— Помню день его отъезда. Люди стояли вдоль улиц. Многие женщины плакали, все желали ему добра и кричали: «Да благословит вас Бог!», махали носовыми платками и бросали ему цветы.

— А Гизела? Как они относились к Гизеле? — спросила медсестра.

— Они ее отвергали, словно она похитила Фридриха у всех нас.

— А что представляет собой его брат?

— Вальдо? О! — Баронесса Олленхайм рассмеялась, словно вспомнила что-то забавное. — Он совсем не так красив и блестящ, не так обаятелен, как Фридрих, но постепенно мы научились его ценить. И разумеется, его жена всегда пользовалась любовью и уважением. А это, знаете, очень меняет дело. Возможно, Ульрика в каком-то смысле права. Не думала прежде, что так много зависит от того, с кем тебя соединил брак… В сущности, лишь сейчас, когда вы стали меня расспрашивать, я осознала, как сильно изменились оба брата с течением времени. Вальдо стал сильнее духом, мудрее и научился завоевывать расположение народа. Мне кажется, когда человек сам счастлив, это делает добрее и окружающих, как вы считаете?

— Да! — с большим чувством ответила Эстер. — Да, это именно так. А что было с графиней фон Рюстов после того, как Фридрих и Гизела уехали? Она по нему скучала?

Дагмару, по-видимому, этот вопрос удивил.

— Не знаю, — сказала она. — Но поступки она совершала очень странные. Например, отправилась в Каир, а оттуда на лодке по Нилу до Карнака. Однако мне неизвестно, связано ли это каким-нибудь образом с Фридрихом или она все равно бы куда-нибудь поехала. Мне Зора нравилась, но не могу сказать, что я когда-либо ее понимала. У нее в голове самые причудливые идеи.

— Например?

— Ну, например, о том, чего могут достигнуть женщины.

Олленхайм покачала головой и слегка рассмеялась.

— Она даже предлагала всем женщинам образовать союз и отказаться иметь сношения с мужьями, пока те не предоставят нам какую-то политическую власть. Я хочу сказать, что она в этом отношении просто сумасшедшая! Но, разумеется, Зора тогда была еще очень молода.

Что-то всколыхнулось в памяти Эстер.

— По-моему, есть такая древнегреческая драма на подобный сюжет… — Она наморщила лоб.

— Древнегреческая? — удивилась Дагмара.

— Да. Женщины решили таким образом остановить войну между двумя городами… или что-то в этом роде.

— Да? Не знаю такой пьесы. Но, как бы то ни было, идея абсурдная.

Лэттерли не стала спорить, но подумала, что образ мыслей графини фон Рюстов не так уж чужд ее собственным размышлениям на этот счет, как она предполагала прежде. Хотя Эстер могла представить реакцию Рэтбоуна, если б она высказала подобную идею… Подумав об этом, девушка рассмеялась.

Баронесса ошибочно истолковала ее смех и тоже заулыбалась, забыв о старых трагедиях и о нынешних угрожающих обстоятельствах на то время, пока они с сиделкой шли по зимнему саду, вдыхая запахи цветов и влажной зелени. А потом мисс Лэттерли направилась посмотреть, как там Роберт.

Как всегда, поднявшись по лестнице, она молча прошла по площадке и остановилась перед дверью своего пациента, приоткрытой примерно на фут, так как поняла, что у него в гостях женщина. Эстер заглянула в спальню, не желая прерывать их разговора.

Комната была залита солнечным светом. Облокотившись спиной на подушки, Роберт лежал, улыбаясь и не отрывая внимательного взгляда от Виктории. Она читала ему отрывок из книги Томаса Мэлори «Смерть короля Артура» — историю любви Тристана и Изольды. Голос у нее был нежным и взволнованным, пронизанным ощущением трагичности повествования, но в нем было и что-то еще, какая-то музыка вечности, которая уносила слушателя из тихой комнаты больного в элегантном лондонском доме в иные сферы, где царило волшебство обреченной любви и вселенской страстной жажды обладания. Эстер крадучись отошла назад и скрылась в умывальной комнате, где стояла ее узкая кровать и откуда она всегда могла слышать голос Роберта, когда он ее звал, где занялась приведением в порядок вещей и раскладыванием белья, принесенного прачкой.

Через пятнадцать минут Эстер постучала в дверь, отделяющую ее комнату от спальни молодого Олленхайма, и тихонько приотворила ее, чтобы узнать, не хочет ли он поесть или выпить чашку чая.

— В следующий раз я почитаю о Гибельном Сиденье, о появлении сэра Галахада в Камелоте и о том, как он занял свое место за круглым столом, — отрывисто сказала Виктория. — Эта глава, «Час славы логров», так и дышит храбростью и чувством чести.

Роберт вздохнул. Эстер бросилось в глаза, что он бледен и уголки рта у него печально опустились. Он, наверное, понял наконец, что его спине уже слишком долго не становится лучше? Молодой человек ничего не говорил об этом сиделке, но, вероятно, думал об этом, когда лежал один в своей тихой, опрятной комнате, где каждая мелочь красноречиво свидетельствовала о родительской любви к нему. Они всегда были где-то рядом, то и дело заглядывали к нему, до боли желая хоть чем-то помочь и зная, что ничем существенным не в состоянии облегчить его положение. Их усилия касались только внешнего покрова вещей, а под ним был пожирающий все надежды страх и ужасающий мрак, и родительская любовь не могла их развеять. Они все знали, постоянно думали об этом, но не смели ничего сказать вслух.

И тени под глазами больного говорили о том, что он тоже постоянно думает о безнадежности своего положения.

— Хорошо, — вежливо ответил он Виктории, — вы очень добры.

Девушка пристально глядела на него.

— Но вам эта мысль не очень нравится?

— Нет, — быстро ответил Олленхайм, — это замечательная история и довольно хорошо мне известная. Однако я еще раз с удовольствием ее послушаю в вашем исполнении. Вы так хорошо читаете… — Голос его вдруг замер на последнем слове, несмотря на все усилия быть галантным и благодарным.

— Но вы не хотите слушать о героях, которые могут сражаться, умело действовать мечами и скакать на лошадях, в то время как вы сами прикованы к постели и не можете двинуться с места, — сказала мисс Стэнхоуп.

Эстер почувствовала озноб, пробежавший у нее по коже, словно она наглоталась льда.

Лицо Роберта побелело как мел. Он так долго молчал, что медсестра уже опасалась, как бы он не сказал чего-либо необратимого.

Если Виктория и испугалась, она превосходно это скрывала. Девушка оцепенела, выпрямив плечи и высоко подняв голову.

— Были времена, когда я тоже этого не хотела, — сказала она совершенно спокойно, но голос у нее зазвенел. Воспоминание причинило ей боль.

— Но вы ведь можете ходить! — вырвалось у Роберта так, словно произнести эти слова было физически мучительно.

— Долгое время не могла, — ответила его гостья почти беспечно, — и теперь, когда я хожу, мне все еще больно.

Голос у нее задрожал, щеки вспыхнули от стыда и унижения, и под слишком тонкой кожей резче обозначились скулы.

— Я хожу плохо. Я неуклюжая, — вздохнула она. — Натыкаюсь при ходьбе на вещи. А у вас ничего не болит.

— Я… — Молодой человек хотел было возразить, но понял, что для этого нет оснований. Физическая боль у него действительно почти прошла. На смену ей теперь пришли отчаянные, непреходящие нравственные муки от сознания, что он осужден на вечное заключение, потому что его ноги неподвижны.

Виктория промолчала.

— Мне жаль, что вам больно, — сказал наконец Роберт. — Но я бы предпочел боль, лишь бы иметь возможность двигаться, даже неуклюже, чем лежать всю оставшуюся жизнь, словно капуста на грядке.

— А я бы предпочла возможность красиво возлежать в шезлонге, — ответила его собеседница зазвеневшим от слез голосом. — Я бы предпочла, чтобы почтенная семья, благородные люди окружали меня любовью, и я знала, что они всегда будут обо мне заботиться и мне не грозят холод, голод и одиночество. И я бы наслаждалась сознанием, что боль не вернется. Но никто из нас не может выбирать. И возможно, вы все-таки снова научитесь ходить. Вы же не знаете…

И опять Роберт долго молчал.

Стоя за дверью, Эстер боялась вздохнуть, чтобы ее не услышали.

— А боль у вас не проходит? — спросил Олленхайм.

— Нет. И мне сказали, что она не пройдет.

Больной хотел было еще о чем-то спросить — может быть, о средствах к существованию Виктории и о том, почему она боялась холода и голода, но, даже чувствуя себя глубоко несчастным, он не осмелился быть столь неделикатным.

— Мне жаль, — только и сказал он.

— Конечно, жаль, — согласилась мисс Стэнхоуп. — Но знаете, это не помогает — не помогает сознание, что не вы один так страдаете. Я знаю, как это бывает. Мне тоже это понимание не помогло.

Молодой человек откинулся на подушках и отвернулся от девушки. Мягкая каштановая прядь упала ему на лоб, но он не обратил на это внимания. Солнечный свет рисовал яркие квадраты на полу.

— Полагаю, сейчас вы скажете, что и мне со временем станет легче, — с горечью заметил он.

— Нет, не скажу, — возразила Виктория. — Иногда становится лучше, иногда наступают плохие дни, но когда вы не в ладах с телом, можно довериться уму.

На этот раз Роберт ничего не ответил, и его собеседница медленно поднялась. Она стояла вполоборота, и Эстер увидела, что она плачет.

— Извините, — сказала мисс Стэнхоуп мягко. — Я, наверное, не должна была всего этого говорить. Слишком поспешила. Надо было подождать. А может быть, совсем не мне надо было об этом вам говорить. Но я поступила так потому, что ваши близкие, которые вас так любят, очень и очень страдают, хотя никак не могут представить себе ваше положение. — Виктория слегка покачала головой. — Они не уверены, можно говорить с вами откровенно или нет, и не знают, как все сказать. Они не спят ночами, сердце у них рвется от боли, они беспомощно взвешивают все «за» и «против» и не могут прийти ни к какому решению.

— Но вы-то смогли! — Роберт повернулся к ней, очень рассерженный. — Вы сами страдали и сами все знаете. И поэтому имеете право решать, что мне сказать, и как, и когда?

У девушки было такое выражение лица, словно ей дали пощечину, но она отступила.

— А что бы изменилось завтра или на следующей неделе? — спросила она, стараясь говорить твердо, хотя и не совсем в этом преуспела. Виктория стояла в неловкой позе, и Эстер с порога могла видеть, как она старается встать поудобнее, чтобы уменьшить постоянную боль. — Вы лежите один и задаете себе все один и тот же вопрос, — продолжала мисс Стэнхоуп. — И не смеете сказать себе правду, даже в мыслях, как будто она станет от этого еще большей реальностью. Отчасти вы уже можете принять эту реальность, а другая часть вашего сознания сопротивляется ей и настаивает, что это все не такая уж и неправда. И возможно, для вас оно так и останется. Но сколько можно бороться с самим собой?

Роберт ничего не ответил. Он молча смотрел на Викторию, а секунды тем временем безвозвратно убегали.

Девушка глубоко вздохнула, выпрямилась и сделала неверный шаг к двери, чуть не опрокинув по дороге стул.

— Спасибо за удовольствие совместного чтения о страданиях Тристана и Изольды, — произнесла она. — Мне понравилось ваше общество и дружное парение наших умов. Доброй ночи.

И, не ожидая ответа, она раскрыла дверь пошире, вышла на лестничную площадку и стала спускаться вниз.

Эстер не входила к Роберту до самого ужина. Он лежал все в той же позе, в какой был, когда уходила Виктория, и вид у него был несчастный.

— Я не хочу есть, — сказал он наконец, осознав присутствие рядом сиделки. — И не говорите мне, что есть полезно. Мне это пользы не принесет. Я подавлюсь куском.

— А я и не собираюсь, — тихо ответила Лэттерли. — Я совершенно с вами согласна. Наверное, вам надо побыть одному. Закрыть дверь? И попросить, чтобы вас никто не беспокоил?

Молодой человек удивленно посмотрел на нее.

— Да, да, пожалуйста.

Медсестра кивнула, закрыла одну дверь, потом другую и оставила гореть только маленькую лампу. Если ее подопечный заснет в слезах, пусть никто об этом не узнает и не вспомнит об этом впоследствии.

Эстер знала, что Роберт провел беспокойную ночь, но она также знала, что помочь ничем не сможет, и поэтому ее вмешательство было бы непростительно.

На следующее утро, войдя к пациенту, мисс Лэттерли застала его еще спящим. Он был бледен и выглядел очень молодым и очень усталым. Этому человеку недавно исполнилось двадцать лет, но в чертах его лица было еще много мальчишеского, и чувствовалось, что он одинок и страдает. Она не стала его беспокоить. Завтрак вряд ли сейчас имел большое значение.

— С ним все в порядке? — с беспокойством спросила Дагмара, встретив Эстер на лестнице. — Его дверь была плотно закрыта всю ночь, и я не решилась войти.

Она слегка покраснела, и сиделка поняла, что баронесса, наверное, приоткрывала дверь и слышала, как Роберт плачет. Медсестре нетрудно было представить себе страдания матери. Душа ее должна была терпеть невыносимые муки еще и от сознания того, что ей остается только терпеть и ради сына она обязана скрывать свои страдания.

Мисс Лэттерли не знала, что ей сказать. Может быть, не следует больше скрывать правду? Иначе это будет сознательная и явная ложь.

— Наверное, он начинает понимать, что не сможет больше ходить, — сказала Эстер сбивчиво.

Дагмара хотела что-то сказать, но голос изменил ей. Слов было много, но никакое красноречие тут не помогло бы. Сиделка поняла, о чем она думает. С минуту баронесса стояла неподвижно, но потом, будучи не в силах взять себя в руки, сбежала по лестнице в холл и закрыла за собой дверь утренней гостиной, где она могла побыть в одиночестве.

Эстер опять поднялась. На душе у нее стало тяжело. Роберт проснулся довольно поздно. В голове у него стучало, а во рту пересохло. Медсестра помогла ему сесть в кресло рядом с постелью. В госпитале Скутари она научилась поднимать обессилевших и обезножевших, даже если мужчины были выше и тяжелее, чем этот молодой человек. Мисс Лэттерли принесла тазик для умывания и бритья, а сама тем временем постелила чистые простыни, переменила наволочки на подушках, хорошо их взбила и поправила одеяло. Она еще не закончила, когда в дверь постучала, а затем и вошла Дагмара.

Роберт уже полностью овладел собой и был очень серьезен. Он отказался от предложения матери помочь ему снова лечь в постель, но, конечно, не справился бы сам, без помощи Эстер.

— Если это мисс Стэнхоуп расстроила тебя вчера, — сказала баронесса Олленхайм, — я пошлю ей вежливую записку, поблагодарю за внимание и попрошу больше не приходить. Все можно уладить, и ты не будешь больше расстраиваться.

— Да она и так, наверное, не придет, — ответил ее сын удрученно. — Я был с нею очень груб.

— Уверена, что не по своей вине… — начала Дагмара.

— Нет, по моей! — отрезал молодой человек. — Не защищай меня, будто я несмышленый ребенок или дурак и не могу отвечать за свои поступки! Я не владею своими ногами, но способность думать осталась при мне.

Его мать заморгала, и на глаза у нее навернулись слезы.

— Прости, — сразу же сказал больной, — но лучше тебе уйти. Я ни с кем сейчас не могу быть вежлив, за исключением мисс Лэттерли. По крайней мере, ей платят за уход, и она, как мне кажется, привыкла к таким, как я, — к тем, кто отвратительно ведет себя с людьми, которым они должны быть только благодарны.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — Дагмара пыталась не показать, как она уязвлена, но это ясно читалось по выражению ее лица.

— Да, хочу! — воскликнул он. — Я презираю себя за то, что делаю тебе больно! Я ненавижу себя за это.

И он отвернулся, не желая видеть мать.

Эстер не знала, стоит ей вмешаться или нет. Может быть, пусть все идет как идет, иначе невысказанная боль будет только жечь души этих людей? Или лучше им ничего больше не говорить? Не будут сказаны слова, за которые необходимо впоследствии извиняться, не останется потом гнетущей неуверенности, простили тебя или не совсем…

— Я все-таки напишу мисс Стэнхоуп, — неуверенно сказала баронесса Олленхайм.

Роберт быстро обернулся в ее сторону.

— Нет! Пожалуйста, не делай этого! Я… я бы хотел сам ей написать. Хочу извиниться. Мне это необходимо, — простонал он и закусил губу. — Не делай за меня все, что можно, мама. Не лишай меня совершенно чувства собственной значимости. По крайней мере, могу же я сам за себя извиниться!

— Да. — Женщина судорожно глотнула, словно в горле у нее что-то застряло. — Да, разумеется. Но ты попросишь ее снова приехать или наоборот?

— Я попрошу ее приехать. Она собирается почитать мне о сэре Галахаде и поисках Святого Грааля. Он его нашел, тебе об этом известно?

— Неужели нашел? — Дагмара заставила себя улыбнуться, хотя по щекам ее текли слезы. — Я… принесу тебе бумагу и бювар. Тебе будет удобно пользоваться чернилами, лежа в постели?

Молодой человек криво улыбнулся.

— Придется научиться, не так ли?

После ланча пришел врач, что он делал почти ежедневно. Этот доктор был очень молод, и поэтому у него еще не выработалась отстраненная профессиональная манера в обращении с пациентом. У него не было того авторитетного вида, который некоторых успокаивает и очень ободряет, а другим, наоборот, кажется снисходительным. Он осмотрел Роберта и задал несколько вопросов непосредственно ему без всякого напускного оптимизма.

Больной был очень немногословен. Эстер чувствовала, что он собирает в кулак все свое мужество и хочет спросить, будет ли он когда-нибудь ходить. Никаких других вопросов он не задавал — для начала ему надо было справиться с самым важным.

— Вы заметно прогрессируете, — сказал наконец врач, закрывая саквояж и обращаясь прямо к Роберту. — То, что вы лежите, не оказывает вредного воздействия на кровообращение.

Дагмара, стоявшая около постели, хотела было о чем-то спросить, но передумала.

— Но мне надо переговорить с мисс Лэттерли по поводу дальнейших процедур, — продолжал медик. — Вам надо избегать появления пролежней и не лежать в одном положении.

Молодой человек набрал в легкие побольше воздуха и сделал глубокий выдох.

— Не знаю, — мягко ответил врач на его невысказанный вопрос. — Я говорю правду, мистер Олленхайм. Не хочу сказать, что обязательно высказал бы правду о том, что вас ждет, если б я ее знал, но я не стал бы вам лгать в этом, клянусь. Не исключена возможность, что нервы были очень сильно повреждены и именно поэтому так долго не восстанавливаются… Не знаю.

— Спасибо, — неопределенно ответил Роберт. — Не уверен, что хотел вас об этом спросить.

Доктор улыбнулся.

Однако внизу, в гостиной, куда его провели Дагмара и Эстер, чтобы он имел возможность одновременно поговорить и с главой семейства, лицо врача стало очень серьезным.

— Итак? — спросил Бернд, и глаза у него потемнели от страха.

— Положение не многообещающее, — ответил медик, поставив саквояж на кресло рядом. — Он ничего не чувствует в нижней части позвоночника.

— Но ощущение вернется! — упрямо возразил барон. — Вы же как-то сказали, что оно иногда возвращается через несколько недель и даже месяцев! И что мы должны вооружиться терпением…

— Я говорил, что чувствительность может вернуться, — поправил его врач. — И я очень, очень сожалею, барон Олленхайм, но вы должны быть готовы и к тому, что она не вернется никогда. И думаю, это несправедливо по отношению к вашему сыну — держать его в неведении насчет его состояния. Конечно, надежда еще есть, но это ни в коей мере не уверенность. Надо иметь в виду и другую возможность и, насколько это в ваших силах, быть к ней готовыми.

— Готовыми?! — ужаснулся Бернд. Его лицо обмякло, словно от удара. — Как мы можем быть к этому готовы? — сердито повысил он голос. — И как мы должны поступать? Купить ему кресло на колесиках? Сказать ему, что он даже стоять никогда не сможет, не то что ходить? Что… что… — Тут он замолчал, будучи не в силах продолжать.

— Мужайтесь, — сказал, поморщившись от жалости, доктор, — но не притворяйтесь, что худшее невозможно. В этом нет никакой гуманности по отношению к нему. Он должен знать все, как оно есть.

— Но неужели ничего нельзя сделать? Я отдам все, что у меня есть… все…

Врач покачал головой.

— Если б такая возможность существовала, я бы вам об этом сказал.

— Что мы можем сделать и как с ним говорить, чтобы он легче воспринял эту правду, если это действительно произойдет? — тихо спросила Дагмара. — Иногда я не знаю, что следует говорить, а о чем лучше умолчать, чтобы ему не было так больно?

— Этого я тоже не знаю, — признался медик. — И никогда не знал. Тут не имеется определенных ответов. Попытайтесь только не показывать ему, как сильно вы огорчены. И не отрицайте правду, если он ее примет. У него своих бед достаточно, не заставляйте его еще мучиться и за вас.

Баронесса кивнула. Ее муж стоял молча и смотрел поверх головы доктора на великолепную картину. На ней была изображена кавалькада всадников, мчащихся галопом. Все они были такими крепкими и сильными, все с такой легкостью и изяществом отдавались ритму быстрой скачки…

На следующий день Эстер ранним утром вышла в сад, чтобы немного прогуляться, и встретила Бернда, который стоял у клумбы с осенними цветами. Близился конец сентября, так что ранние астры и махровые маргаритки были в полном цвету — симфония пурпурных, сиреневых и красных оттенков. Около клумбы не было увядших лютиков — их срезал садовник, — а дельфиниум уже рассыпал свои семена. Другие летние цветы уже давно отцвели. Пахло влажной землей, и кусты розы-ругозы облетели. Октябрь был не за горами.

Вообще-то Эстер хотела сорвать несколько ноготков, чтобы сделать потом примочку, которая заживляла ссадины и пролежни у тех, кто долго вынужден был лежать в одном положении. Увидев хозяина дома, она остановилась и уже хотела повернуть обратно, не желая ему помешать, когда он увидел ее.

— Мисс Лэттерли! — позвал сиделку Олленхайм.

— Доброе утро, барон, — неопределенно улыбнулась та.

— Как Роберт сегодня утром? — Лицо Бернда озабоченно сморщилось.

— Лучше, — честно сказала девушка. — Мне кажется, от усталости он спал очень хорошо, но он волнуется, придет ли мисс Стэнхоуп.

— Он был очень груб с нею?

— Нет, не очень, просто сказал нечто язвительное.

— Не хотелось бы думать, что он мог кого-то… оскорбить. Собственная боль не извиняет обиду или неприятность, причиненную тем, кто не способен ответить тем же!

Одной фразой Бернд выразил сущность своего собственного социального положения: и врожденную убежденность в своем превосходстве, и нерушимое чувство самодисциплины и чести, неотъемлемое от первого. Медсестра взглянула на его мрачный, но сильный, красивый и выразительный профиль. Барон показался ей очень постаревшей и огрузневшей копией Роберта. Губы его были затенены темными усами, но линии рта у них с сыном были так похожи…

— Он не сказал ей ничего оскорбительного, — заверила девушка собеседника, может быть, не так уж искренне, как прежде. — И мисс Стэнхоуп очень хорошо поняла причину его резкости. Она сама много выстрадала, и ей хорошо знакомы все стадии, через которые проходит страждущий.

— Да, она, очевидно… — Барон заколебался, не зная, как лучше выразить свою мысль. — Она тоже в каком-то смысле потерпела ущерб. Это следствие болезни или несчастного случая, не знаете? Конечно, ей больше повезло, чем Роберту. Она может ходить, пусть даже и неловко…

Эстер заметила выражение уверенности в своей правоте, свойственное человеку, живущему в замкнутом мире своих представлений о том, как живут другие. Она не могла рассказать ему о трагедии Виктории или о драматических событиях в ее семье. Бернд, возможно, и понял бы все правильно, но если нет, нанесенный ею вред был бы необратим. Было бы нарушено право мисс Стэнхоуп на тайну личной жизни, а вместе с тем и ее хрупкая уверенность в себе, которой она с таким трудом достигла.

— Несчастный случай, — ответила Лэттерли. — А потом неудачная хирургическая операция. Боюсь, что после нее она стала испытывать почти постоянную боль, более или менее сильную.

— Сожалею, — серьезно сказал мужчина. — Бедное дитя…

И на этом с данной темой для него было покончено. Необходимость высказать сочувствие была удовлетворена, и Олленхайм даже и помыслить не мог, что Виктория может стать в каком-то смысле слова неотъемлемой частью жизни Роберта. Эта девушка была просто еще одним несчастным человеком, который, однако, проявляет доброту, когда в этом есть нужда. Но когда трудный период минует, она исчезнет с горизонта. Возможно, иногда о ней будут вспоминать с признательностью, но не более того.

Бернд оторвал взгляд от увядших цветов и направил его в сторону ярко цветущих маргариток и астр и на довольно беспорядочное пятно ноготков, пламенеющее на фоне влажного дерна и потемневшей листвы.

— Мисс Лэттерли, если вам вдруг случится узнать какие-либо подробности того несчастного дела, связанного с графиней фон Рюстов и принцессой Гизелой, я бы очень хотел, чтобы вы не упоминали о нем в присутствии Роберта, — попросил внезапно хозяин дома. — Боюсь, оно может стать к началу процесса очень и очень неприятным, если, конечно, процесс не будет предотвращен. А я не хочу, чтобы Роберт расстраивался понапрасну. У моей жены более романтический взгляд на вещи, и ему будет приятнее все знать с ее слов.

— Но мне об этом деле очень мало известно, — честно призналась Эстер. — Понятия не имею, почему графиня фон Рюстов выдвинула подобное обвинение, и даже не знаю, продиктовано оно личными обстоятельствами или политическими. Все выглядит чрезвычайно странно, потому что она явно не сможет доказать обвинение.

Бернд сунул руки в карманы и едва заметно покачнулся на каблуках.

Страсть, владеющая графиней, могла привлечь симпатии медсестры, но ее гораздо глубже занимало участие в этом деле Рэтбоуна. Не так уж важно, если он проиграет дело. Девушка даже втайне надеялась, что проигрыш может пойти ему на пользу, — Оливер стал чересчур самодовольным после посвящения в рыцарский сан. Но ей не хотелось, чтобы он попал в унизительное положение, взявшись за заведомо абсурдное дело. Тем самым Рэтбоун неизбежно отдалился бы от коллег и общества и даже от рядовых людей с улицы, которые всей душой сочувствовали громкой истории романтической любви и желали по-прежнему верить в нее. Никому не может понравиться, когда твою мечту втаптывают в грязь.

— Ну почему она пошла на это? — громко спросила Эстер, прекрасно понимая, что ее вопрос Олленхайму может показаться чересчур фамильярным. — Может быть, ее к этому кто-нибудь понуждает?

Зашумел легкий ветерок, и листья, медленно кружась, стали облетать с деревьев.

Бернд не спеша обернулся и посмотрел на собеседницу. Между бровями у него залегла складка.

— Я об этом не думал. Зора — странная женщина, с большими причудами, но никогда прежде она не поступала столь саморазрушительно. Не могу представить никакой разумной причины для такого обвинения. Гизела ей никогда не нравилась, но она не нравилась и очень многим другим. У нее талант как находить себе друзей, так и создавать врагов.

— А Зора не может действовать по наущению одного из врагов принцессы?

— Таким самоубийственным образом? — Барон слегка покачал головой. — Я бы не сделал ничего подобного ни для кого в мире. А вы?

— Это зависит от того, кто бы хотел заставить меня сделать это и почему.

Эстер надеялась, что Оленхейм еще что-нибудь расскажет о Зоре, и поэтому спросила:

— А как вы думаете, она сама верит в справедливость обвинения?

Мужчина несколько минут обдумывал этот вопрос.

— Мне было бы сложно в это поверить, — сказал он наконец. — Гизела ничего не могла выиграть со смертью Фридриха, она лишь все теряла. Не понимаю, как сама Зора может быть уверена в своей правоте.

— А они хорошо знают друг друга? — Лэттерли сгорала от любопытства. — Какие могут быть отношения между двумя столь разными женщинами?

— В той мере, в какой знают друг друга все женщины, когда много лет живут в подобных обстоятельствах и среди одного и того же круга людей. У них совершенно разные характеры, но они пребывают в сходной обстановке. Зора очень легко могла бы оказаться на месте Гизелы, если б Фридрих был другим человеком и влюбился бы в такую неподходящую женщину, как она, вместо тоже неподходящей ему Гизелы.

Лицо барона внезапно исказилось от сильного неудовольствия, и медичка совершенно ясно поняла, как ему неприятна женщина, которая внесла раздор в семейство герцога и заставила принца бросить свой народ и изменить своему долгу.

— Они не могли поссориться из-за другого мужчины? — спросила Эстер, пытаясь нащупать причину раздора.

— С Гизелой? — Бернд явно удивился. — Сомневаюсь. Гизела много флиртовала, но это было только стремление… испытать свою власть над мужчинами. Она никого никогда не поощряла. И могу поклясться, что ей это было совершенно неинтересно.

— Но Зора могла влюбиться в кого-то, кто был пленен Гизелой? Принцесса, должно быть, обладала удивительным обаянием, магнетической силой…

Тут мисс Лэттерли вдруг поняла, что говорит о вдове Фридриха так, словно та уже умерла.

— Я хочу сказать, что она обладает таким магнетизмом и сейчас, — поправилась женщина.

Бернд слегка поджал губы и обернулся, подставив лицо резкому свету осеннего солнца.

— О да. Гизелу нелегко забыть…

Лицо его смягчилось, и презрительное выражение исчезло.

— Но и Зору, наверное, тоже, — добавил он. — Нет, я думаю, политическая причина более вероятна. Мы на грани самого опасного периода в нашей истории. Мы можем перестать существовать как независимая страна, если при процессе объединения станем лишь частью Большой Германии. А с другой стороны, оставаясь независимыми, мы можем пострадать от разрушительной войны и вообще канем в Лету.

— Тогда, если Фридрих был убит, то для того, чтобы предотвратить его возращение на родину, где он должен был возглавить борьбу за независимость, — сказала Эстер почти убежденно.

— Да… — согласился Олленхайм. — Но это если он действительно обдумывал возможность возвращения. Нам это неизвестно. Возможно, именно поэтому Рольф приезжал в Англию в прошлом месяце — в надежде убедить его. И не исключено, что он был ближе к успеху, чем все мы думали.

— Но тогда Гизела, скорее, предпочла бы убить его, чем допустить возвращение без нее! — с несколько неуместным торжеством заявила сиделка. — И разве не о том же самом говорит Зора?

— Она может это говорить, но мне трудно в это поверить. — Барон повернулся и как-то странно взглянул на Эстер, которая не поняла его взгляд. — Вы не знали Фридриха, мисс Лэттерли. Я не могу поверить, зная этого человека, что он был способен вернуться без Гизелы. Он бы поставил непременным условием и ее возвращение. Вот в это я поверил бы с легкостью. В противном случае Фридрих отклонил бы приглашение.

— Тогда принца мог убить кто-нибудь из врагов Гизелы, чтобы не дать ей вернуться вместе с ним, — резонно возразила медсестра. — Этим врагом или врагами могла одновременно владеть страстная жажда объединения, и они рассматривали убийство как акт патриотизма, предотвращающий возможность для Фридриха стать вождем борьбы за независимость. А не мог быть убийцей кто-нибудь из другого принципалитета, кто надеялся стать ведущей силой в новой, объединенной Германии?

Бернд взглянул на Эстер с острым любопытством, как будто увидел ее в первый раз.

— Вас очень интересует политика, мисс Лэттерли?

— Меня интересуют люди, барон Олленхайм, и я достаточно хорошо знаю, что такое война, и не желаю никому испытать ее ужасы, никакой стране.

— Но, наверное, есть нечто, достойное того, чтобы сражаться за это и даже умереть? — тихо спросил Бернд.

— Да, но одно дело — жертвовать своей жизнью, и совсем другое — жизнью других людей.

Барон задумчиво посмотрел на медичку, но не стал продолжать разговор. Эстер нарвала букет ноготков, и Олленхайм вместе с нею направился к дому.

Виктория приняла извинения Роберта и спустя два дня пришла снова. Мисс Лэттерли думала, что она станет держаться неуверенно, опасаясь новой вспышки негодования больного, вызванной страхом перед грядущим, и думая, что эта вспышка будет направлена против нее, потому что, по его мнению, ее чувства не столь уязвимы, как родительские.

Эстер стояла за дверью умывальной и слышала, как горничная провела Викторию в его комнату.

— Спасибо, что вернулись, — сказал молодой Олленхайм твердо, хотя и несколько смущенно.

— Мне самой хотелось прийти, — застенчиво ответила мисс Стэнхоуп, и сиделка разглядела ее спину в дверную щель. — Мне нравится ваше общество.

Лэттерли не могла видеть лицо Роберта и не знала, что он улыбался.

— Что вы принесли на этот раз? — спросил он. — Повествование о сэре Галахаде? Пожалуйста, садитесь. Извините, что сразу не предложил. У вас замерзший вид. На улице холодно? Хотите, я позвоню, чтобы принесли чай?

— Спасибо, да, хочу, — согласилась девушка, но тут же передумала: — Впрочем, нет. Я предпочла бы позже, если можно, когда и вы захотите.

Она осторожно села, поправила юбки, стараясь не нагибаться, и добавила:

— И я принесла не легенду о Галахаде. Я подумала, что пока читать ее, наверное, не стоит… Но у меня с собой пара книжек совсем другого рода. Вы не хотите послушать что-нибудь смешное?

— Еще что-нибудь Эдварда Лира?

— Да нет, гораздо более древнее. Не хотите послушать Аристофана?

— Понятия о нем не имею, — ответил Роберт, принужденно улыбаясь. — Звучит как-то тяжеловесно. Вы уверены, что это смешно? Вы сами, когда читали, смеялись?

— О да, — быстро ответила Виктория. — Здесь рассказывается о том, как смешны люди, воспринимающие себя до ужаса серьезно. Мне кажется, что когда мы теряем способность смеяться над собой, то утрачиваем душевное равновесие.

— Вы так думаете? — как будто удивился Олленхайм. — Мне всегда казалось, что в смехе есть нечто фривольное и что это способ бежать от скучной, но такой реальной действительности.

— О, вовсе нет! — горячо возразила Стэнхоуп. — Иногда со смехом говорят о самых важных реальностях жизни.

— Значит, вы считаете, что чем абсурднее, тем реальнее? — Теперь в голосе ее собеседника звучал не скепсис, а удивление.

— Нет, я не это имею в виду, — объяснила Виктория. — Я имею в виду не саркастический смех, принижающий и обесценивающий, а смех комический, который помогает нам понять, что мы такие же люди, как все остальные, ничуть не более важные и значительные для мироздания. Смешно, когда случается что-нибудь неожиданное, выходящее за рамки. Мы смеемся, потому что все получается не так, как мы думали, и перед нами выявляется вся несуразность ситуации. Разве такой смех — это не проявление душевного здоровья?

— Я никогда не думал об этом в таком ракурсе… — Роберт повернулся к ней с очень сосредоточенным видом. — Да, это, наверное, лучший вид смеха. Как вы додумались до этого? Или кто-нибудь вам подсказал?

— Я сама много об этом думала. У меня было немало времени для чтения и размышлений над прочитанным. В книгах есть нечто магическое. Как будто слышишь голоса величайших людей, когда-то живших повсюду, в разных странах, при разных цивилизациях… Можно сравнивать, в чем между ними различия, и понимать то, о чем раньше и не подозревала.

Мисс Стэнхоуп говорила убежденно и взволнованно, и Эстер могла разглядеть в дверную щель, что она наклонилась к постели и молодой человек улыбался, глядя на нее.

— Так читайте же мне вашего Аристофана, — сказал он мягко. — Перенесите меня ненадолго в Грецию и заставьте смеяться!

Гостья откинулась на спинку стула и открыла книгу.

Эстер взялась за шитье и вскоре услышала, как Роберт громко рассмеялся. Через минуту его смех раздался опять.

Вскоре Олленхайм-младший окреп, стал меньше нуждаться в постоянном уходе, и его сиделка получила возможность покидать Хилл-стрит. При первой же возможности она написала Оливеру Рэтбоуну и осведомилась, нельзя ли ей навестить его в конторе на Вер-стрит.

Адвокат ответил, что рад будет с ней увидеться, но встреча должна быть ограничена временем ланча, из-за того что он очень много работает над делом, которое сейчас готовит к судебному процессу.

Поэтому Эстер явилась к нему в полдень. Он шагал по кабинету взад-вперед, и его лицо носило печать усталости и непривычной тревоги.

— Как приятно вас видеть! — сказал Оливер с улыбкой, когда клерк ввел девушку в кабинет и закрыл за ней дверь. — Вы хорошо выглядите.

Это было ничего не значащее замечание, простая любезность, не требующая непременно искреннего ответа.

— А вы — плохо, — сказала Эстер и покачала головой.

Ее друг резко остановился. Не такого приветствия он ожидал. Замечание было бестактным даже для мисс Лэттерли.

— Вас беспокоит дело графини фон Рюстов, — сказала она, чуть заметно улыбнувшись.

— Да, оно представляет некоторую сложность, — сдержанно ответил Рэтбоун. — А как вы узнали о нем? — И сразу же с уверенностью предположил: — От Монка, полагаю!

— Нет. — Теперь медсестра улыбалась, причем несколько натянуто. Она не виделась с частным сыщиком уже некоторое время. Их отношения всегда были трудными, за исключением критических моментов, когда обоюдная антипатия вдруг уступала место дружескому чувству, основанному на инстинктивном доверии друг другу, более сильном, чем доводы рассудка. — Нет, мне рассказала Калландра, — призналась девушка.

— О! — обрадовался Рэтбоун. — Вы составите мне компанию за ланчем? Жаль, что я могу уделить вам так мало времени, но меня ждут довольно спешные дела по улаживанию некоторых проблем защиты в процессе, который, я уверен, привлечет очень широкое внимание публики.

— Конечно, я буду очень рада.

— Хорошо.

Юрист вывел мисс Лэттерли из кабинета. Они прошли через другую комнату, мимо клерков в опрятных, доверху застегнутых сюртуках, склонившихся над своими гроссбухами с перьями в руках, и вышли на улицу.

По дороге Оливер и Эстер говорили о разных обыденных мелочах, пока не сели за столик в укромном уголке ресторана и не заказали картофельный пирог с мясом, овощи и соленья.

— Я сейчас ухаживаю за Робертом Олленхаймом, — сказала женщина, проглотив первый кусок пирога.

— Неужели? — Рэтбоун не выказал никакого особенного интереса, и мисс Лэттерли поняла, что прежде он не слышал этой фамилии и она ничего ему не говорит.

— Олленхаймы близко знали принца Фридриха, — объяснила сиделка и взяла еще один соленый огурчик. — И разумеется, Гизелу, а также графиню фон Рюстов.

— О! Понимаю. — Теперь Эстер завладела вниманием адвоката, и он слегка покраснел от сознания, что она так легко читает его мысли. Наклонившись над тарелкой, Рэтбоун сосредоточенно занялся пирогом, избегая взгляда Эстер.

— Извините. Может быть, я несколько перетрудился. Найти доказательства для защиты оказалось труднее, чем я предполагал. — Он быстро взглянул на собеседницу и грустно улыбнулся.

Мимо прошла пышнотелая дама, задев юбками их стулья.

— А вы уже получили какое-нибудь сообщение от Монка? — спросила Лэттерли.

Оливер покачал головой.

— Нет, до сих пор он ничего мне не сообщал.

— А где он? В Германии?

— Нет, в Беркшире.

— Почему? Это там умер… или был убит Фридрих?

У адвоката был полон рот, и он только взглянул на девушку, не беспокоя себя более утвердительным ответом.

— Вы не думаете, что эта смерть вызвана политическими причинами? — поинтересовалась Эстер, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно проще, словно эта мысль только что пришла ей в голову. — И что это преступление скорее связано с идеей объединения Германии, чем с какими-то личными обстоятельствами. Если это, конечно, преступление…

— Очень возможно, — ответил юрист, все еще очень занятый пирогом. — Если бы принц вернулся на родину, чтобы возглавить борьбу против насильственного объединения, он с наибольшей вероятностью должен был бы оставить Гизелу, хотя очень может быть, что прежде он и не допускал об этом мысли, и вот этого она как раз и опасалась.

— Но ведь Гизела его очень любила, и в этом никто и никогда, кроме Зоры, не сомневался, — возразила медичка. Она старалась не говорить тоном гувернантки, поучающей несообразительного ребенка, но тем не менее голос ее звучал нетерпеливо и дикция была чуть-чуть отчетливее, чем надо. — Предположим даже, что Фридрих вернулся бы без нее и одержал бы победу в борьбе за независимость. Ведь в награду за это он мог бы потребовать возвращения для Гизелы, как его законной жены, и, следовательно, герцогиня и все остальные не смогли бы ему отказать. Разве нельзя предположить — по крайней мере, с той же степенью вероятности, — что его убил кто-то другой с целью предотвратить его возвращение, то есть некто из сторонников объединения?

— Вы имеете в виду кого-то, кто состоял на платной службе в одном из германских княжеств? — спросил Рэтбоун, размышляя над этим вопросом.

— Да, ведь это вполне вероятно. И не могла ли графиня фон Рюстов выступить с обвинением по воле человека, который полагал, что знает кое-что, еще неизвестное ей, что обнаружится на судебном процессе?

Адвокат опять задумался на несколько секунд и подвинул к себе бокал с вином.

— Сомневаюсь, — ответил он наконец, — хотя бы потому, что графиня не похожа на человека, действующего по чьему-то указанию.

— А что вам известно о других гостях, приехавших тогда в Беркшир?

Оливер подлил Эстер немного вина.

— Пока очень мало. Монк старается узнать все, что возможно. Большинство из них опять собрались в беркширской усадьбе — полагаю, для того, чтобы сообща выработать тактику защиты против обвинения. Любой честолюбивой светской хозяйке очень не по вкусу такая убийственная, в полном смысле слова, известность о ее приемах. — Быстрая, как молния, сардоническая усмешка мелькнула на его лице. — Но графине фон Рюстов это обстоятельство не может помочь в защите.

Эстер внимательно смотрела на Рэтбоуна, желая разобраться в сложности испытываемых им чувств. Лицо его, как всегда, выражало быстрый ум, находчивость и самоуверенность, что одновременно и делало его привлекательным в глазах девушки, и вызывало у нее раздражение. Она также распознала в его взгляде тень не только беспокойства, связанного с трудностью дела, но и сомнения, правильно ли он вообще поступил, взявшись за него.

— Возможно, графиня знает, что действительно было совершено убийство, но она обвинила не того человека, — уже вслух заметила Лэттерли, наблюдая за Оливером с нежностью, удивившей ее саму. — Она, может быть, невиновна в злом умысле и навете, но просто не понимает всей сложности ситуации. И не может ли оказаться так, что Гизела дала Фридриху яд, не подозревая об этом? Она, возможно, просто технический исполнитель убийства, а не виновница с моральной точки зрения. — Эстер так увлеклась предположениями, что даже забыла про пирог, от которого, правда, остался лишь кусочек. — И когда это будет доказано, графиня отзовет свое обвинение и публично извинится, а Гизела будет достаточно удовлетворена и не станет требовать возмещения ущерба или наказания графини, раз правда установлена.

Некоторое время Рэтбоун молчал. Медсестра опять принялась за еду. Она действительно проголодалась.

— Это, конечно, возможно, но, если б вы познакомились с Зорой фон Рюстов, вы бы не сомневались ни в ее проницательности, ни в нравственности, — сказал ей адвокат.

И внезапно Эстер озарило! Правда, полной уверенности у нее не было, но все же… Графиня явно произвела на Рэтбоуна настолько глубокое впечатление, что его обычная осторожность ослабла. Девушке очень захотелось узнать побольше о графине. Вполне вероятно, что она была даже несколько уязвлена отношением Оливера к Зоре. Он говорил о ней с таким большим воодушевлением…

Но, с другой стороны, это свидетельствовало и о его человеческой уязвимости, чего мисс Лэттерли прежде за ним не замечала, — о слабом месте в его обычной непробиваемой невозмутимости. Она рассердилась — зачем он так наивен? — и испугалась, что Рэтбоун более раним, чем она предполагала. А потом она удивилась еще и самой себе и ощутила, как с каждой минутой в ней возрастает по отношению к сидящему рядом человеку покровительственное чувство.

Оливер, по-видимому, не понимал, насколько горячо воспринимало любовную историю Фридриха и Гизелы общественное сознание и как много мечтаний и надежд вселяла она в людей, совершенно непричастных к этой любви. Рэтбоун жил в странно обособленном, защищенном от подобных чувств мире: богатый удобный дом, превосходное воспитание, самый лучший, закрытый для чужаков университет, выучка в лучшей юридической конторе, прежде чем он сам получил звание адвоката… Оливер знал юриспруденцию, как мало кто еще знает, и наверняка уже не раз сталкивался с преступлениями, совершенными из-за страсти и порочности. Но имеет ли он представление о том, как сложна и многообразна жизнь обычного человека, как она ненадежна, запутана, как много в ней кажущихся и явных противоречий?

«Нет, не имеет», — решила медичка, и эта мысль испугала ее. Она опасалась за Оливера.

— Вам надо бы побольше узнать о политической стороне ситуации, — откровенно заявила Эстер.

— Благодарю вас! — В глазах юриста сверкнула насмешливая искорка. — Я об этом уже подумал.

— А каковы политические взгляды графини? — поинтересовалась его подруга. — Она за объединение или за независимость? Что вам известно о ее семейных связях? Откуда у нее деньги? Есть ли у нее любимый человек?

По лицу Оливера Эстер поняла, что, по крайней мере, о последнем тот и не думал. Во взгляде его мелькнуло удивление, которое он сразу же погасил.

— Наверное, нет никаких шансов на то, что она снимет обвинение до суда? — спросила Лэттерли без особой надежды. Рэтбоун уже, конечно, испробовал все средства, чтобы убедить ее.

— Никаких, — мрачно ответил адвокат. — Она твердо намерена сделать все, что в интересах справедливости, чего бы ей самой это ни стоило, и я предупредил графиню, что цена может быть очень высока.

— Значит, вы сделали все, что в ваших силах? — уточнила Эстер, пытаясь улыбнуться. — Я поговорила об этом с бароном и баронессой Олленхайм при первой же возможности. Баронесса рассматривает всю историю в высшей степени романтически. А ее муж сохраняет более практический взгляд на вещи, и у меня создалось впечатление, что он не поклонник Гизелы. Но оба они убеждены, что Гизела и Фридрих обожали друг друга, что принц и помыслить не мог о возвращении без нее, даже если его страна исчезнет как таковая в процессе объединения.

Эстер отпила глоток вина, глядя на Рэтбоуна поверх бокала, и добавила:

— Но если вы докажете, что Фридрих убит, значит, убийца кто-то другой, не Гизела.

— Я отдаю себе отчет в возможных накладках. — Юрист старался говорить бодрым тоном и даже оживленно, но ему это не удавалось. — И я понимаю, что графиня станет одиозной фигурой в общественном мнении, выдвигая подобное обвинение. Тот, кто разрушает мечты, никогда не пользуется любовью в обществе, но иногда разрушать их необходимо, в интересах хотя бы минимальной справедливости.

Это было смелое высказывание, и то, что он его сделал, говорило о его обеспокоенности. Однако мисс Лэттерли показалось, что Рэтбоун хочет быть с ней доверительным, не выходя, однако, за определенные рамки, так как есть вещи, которые он сам еще как следует не обдумал.

Некоторое опасение Эстер внушала и сама женщина, которая так взволновала ее друга, — ему это было совсем несвойственно.

— Кажется, графиня очень смелая женщина, — заметила мисс Лэттерли, — и надеюсь, мы с вами сообща найдем достаточные доказательства для нормального ведения процесса. В конце концов, в каком-то смысле это дело на нашей ответственности, потому что все произошло в Англии.

— Совершенно верно! — горячо подтвердил адвокат. — Мы не должны допустить, чтобы дело свелось к ложной бездоказательной гипотезе без всякой борьбы. Может быть, Монк сумеет откопать какие-нибудь полезные сведения. Я имею в виду простые, незамысловатые факты, вроде того, кто имел возможность…

— Что она думает о том, каким образом принц был убит?

— С помощью яда.

— Понятно. Все считают, что женщины прибегают к яду. Но ведь это не значит, что это обязательно была женщина. Или что каждый обязательно поступит так, как говорит насчет объединения или борьбы за независимость.

— Да, конечно, — согласился Рэтбоун. — Посмотрю, что узнал Монк и какой новый свет это бросает на ситуацию.

Он старался звучать обнадеживающе.

Эстер улыбнулась.

— Вам рано еще беспокоиться. Это лишь начало. В конце концов, никто не помышлял о том, что совершено убийство, пока об этом не заявила графиня. Все были вполне удовлетворены объяснением, что к смерти привели естественные причины. Но если мы как следует поработаем, можно будет пробудить у общества кое-какие воспоминания. И среди сторонников независимости найдутся люди, которые захотят знать правду, какова бы она ни была. Может быть, этого захочет даже герцогиня. Она сможет оказать известную помощь самим своим титулом, поддержав расследование истинных причин случившегося.

Адвокат состроил скорбную физиономию.

— Расследование, которое имеет целью доказать, что кто-то из фельцбургского семейства повинен в убийстве? Сомневаюсь — это же ужасающее пятно на семейной репутации, как бы герцогиня ни ненавидела Гизелу.

— Ой, Оливер! — Девушка наклонилась немного вперед над столом и бессознательно коснулась пальцами руки Рэтбоуна. — С незапамятных времен королей убивают их родственники! Да вообще от начала веков, потому что так называемые незапамятные времена для истории королей, борьбы честолюбий, любви, ненависти и убийств — совсем недолгое время. И все, читавшие Библию, вполне могут в это поверить!

— Да, вы, наверное, правы… — Юрист сел посвободнее и опять поднял бокал с вином. — Спасибо за ваш энтузиазм, Эстер.

Он повел бокалом в сторону мисс Лэттерли. Та подняла собственный, и Оливер слегка чокнулся с нею, ласково глядя на нее поверх бокала.

Из краткой записки Рэтбоуна Эстер вскоре узнала, что Монк вернулся из Беркшира, и на следующий день отправилась повидаться с ним к нему домой на Фицрой-стрит. Их отношения всегда были неустойчивыми: эти двое часто критически относились к поступкам друг друга, нередко балансируя на грани ссоры. Но в подоплеке отношений недовольство и гнев странно мешались с верой друг в друга. Уильям приводил Эстер в ярость. Она осуждала многие пути и способы его действий, и ей были хорошо известны его слабости. И в то же время мисс Лэттерли была твердо убеждена, что на некоторые бесчестные поступки сыщик никогда не пойдет. Например, он никогда не позволит себе жестокость и не спразднует труса. Он, скорее, умрет. Но ему были свойственны иногда какая-то омраченность самосознания и провалы в памяти, что пугало его даже больше, чем саму Эстер.

Иногда случались мгновения — одно из них в особенности запомнилось медичке, — когда ей казалось, что он, возможно, любит ее. Но теперь она ничего не знала с определенностью и отказывалась думать об этом. Однако узы их дружбы оставались нерушимыми и не подвергались сомнению.

Мисс Лэттерли едва успела застать Уильяма дома — он уже собирался уезжать снова.

— Ты не можешь бросить это дело! — сказала Эстер негодующим тоном, стоя посередине приемной частного детектива, которую она сама же и обставила, несмотря на его рьяные возражения. Тогда она убедила Уильяма, что теперешние и будущие клиенты будут чувствовать себя в такой обстановке свободнее и им легче станет довериться ему. В конце концов ей удалось внушить ему, что людей, которые испытывают физический дискомфорт, гораздо труднее разговорить настолько, чтобы они поделились с ним сложными и неприятными, а иногда и болезненными подробностями своей жизни в надежде получить помощь.

Монк стоял у огня, немного вздернув брови и слегка презрительно улыбаясь.

— Ты нужен Рэтбоуну! — продолжала Эстер, сердясь, что ему надо это растолковывать. Он сам бы должен был это понимать. — Он столкнулся с гораздо более серьезными препятствиями, чем представлял раньше. Возможно, ему вообще не следовало браться за это дело, но он взялся, и нет смысла сейчас сожалеть об этом.

— И я полагаю, что ты, в своей наставительной манере, уже сообщила ему об этом? — язвительно спросил сыщик.

— А ты сам ему не говорил? — парировала его гостья.

— И поэтому ты предоставляешь ему сражаться в одиночестве?

Лэттерли не верила собственным ушам и почти заикалась, подыскивая нужные слова. Время от времени ей случалось думать о Монке нехорошо, однако она не могла и предположить, что он способен покинуть человека в трудную минуту. Это было не в его натуре, он не мог так поступить. Уильям сражался отчаянно и великолепно, когда ей потребовалась его помощь. Неужели он мог так легко обо всем забыть?

Вид у него был одновременно сердитым и удовлетворенным, а на губах играла почти насмешливая улыбка.

— А как ты думаешь, — спросил детектив саркастически, — какие шаги мне следовало предпринять по части этого расследования? Пожалуйста, поделись своими предположениями!

— Ну, ты мог бы изучить проблемы, связанные с политической ситуацией, — начала Эстер. — Действительно ли существовал план заставить Фридриха вернуться на родину или нет? Действительно ли Гизела считала, что он сможет вернуться без нее, или же была уверена, что он никогда на это не пойдет? Настаивал ли Фридрих на том, чтобы соотечественники приняли Гизелу? Уведомил ли он об этом фельцбургский двор и каков был ответ? Знала ли о нем Гизела? Почему графиня так ненавидела ее? Была ли Фридриху известна причина этой ненависти, в чем бы она ни заключалась? Что об этом знает брат герцогини, граф Лансдорф?

Женщина перевела дух и продолжала:

— Из всех присутствовавших тогда в Уэллборо-холле, кто имел в других немецких государствах интересы или родственные связи, которые могли бы пострадать или, наоборот, выиграть от объединения Германии? Кто имел честолюбивые военные или политические замыслы? У кого и где были союзники? А что можно сказать о самой графине фон Рюстов? Кто ее лучшие друзья? Ты мог бы все это разузнать и добыть еще множество сведений. Даже если бы их было недостаточно, ты все же положил бы расследованию настоящее начало.

— Браво! — захлопал в ладоши Монк. — И с кем я должен был вести все эти разговоры, чтобы разузнать все интересующее тебя?

— Не знаю! — отрезала Эстер. — А сам ты не способен пораскинуть умом? Поезжай и поговори с придворными Фридриха, последовавшими за ним в изгнание.

Детектив широко открыл глаза.

— Ты имеешь в виду его двор в Венеции?

— А почему бы и нет?

— И ты думаешь, это стоящая идея?

— Разумеется! Если б ты хоть немного был признателен Рэтбоуну и лояльно к нему относился, ты бы не спрашивал меня, что делать, а просто взял бы и поехал.

Беспокойство за Оливера заставило медсестру говорить резко и даже пронзительно. Детектив услышал ее беспокойство, и его лицо странно смягчилось. А потом оно выразило нечто, похожее на удивление или даже уязвленность, хотя в следующее мгновение на смену этим чувствам пришли другие.

— А я туда и еду! — сказал сыщик раздраженно. — Как ты думаешь, с чего бы это мне упаковывать вещи? Или ты хочешь, чтобы я отправился в Венецию прямо с места в карьер и в том, что на мне надето? С моей стороны умнее взять несколько подходящих к случаю вещей, если я собираюсь общаться с придворными, даже находящимися в изгнании.

Ах, она могла бы и сама обо всем догадаться! Она неверно судила о нем. Эстер почувствовала облегчение, и теплая волна этого чувства растопила гнев и страхи. Женщина поняла, что улыбается. Как она могла усомниться в этом человеке?!

— Я так рада! — Вряд ли ее слова можно было считать извинением по форме, однако оно в них звучало. — И да, тебе, конечно, потребуется соответствующая одежда. Ты отправляешься пароходом? Или поездом?

— И тем и другим, — ответил Уильям и, поколебавшись, ворчливо добавил: — Тебе не стоит так беспокоиться о Рэтбоуне. Он же не дурак! И я добуду достаточно доказательств, чтобы достойно провести процесс. Или чтобы убедить графиню фон Рюстов взять обвинение обратно, прежде чем дело дойдет до суда, — если это будут доказательства невиновности Гизелы.

Эстер немного удивилась, что Монку не понравилось ее беспокойство о Рэтбоуне. Детектив ревновал и бесился из-за этого. Девушке захотелось рассмеяться, но смех ее показался бы ему истерическим, и Уильям не постеснялся бы как следует ее встряхнуть, чтобы заставить замолчать. А она не смогла бы остановиться, ведь все складывалось так невероятно смешно! Сыщик ни за что не понял бы истинную причину ее смеха, и это только еще больше развеселило ее. И все закончилось бы тем, что они стали бы еще ближе друг другу, забыв на минуту все страхи и преграды. Хотя могли и поссориться и наговорить такого, чего вовсе не думали, но что уже нельзя было бы ни взять обратно, ни забыть…

Монк стоял молча и, казалось, даже не дышал. Но мисс Лэттерли не посмела экспериментировать дальше. Слишком много для нее все это значило.

— Сомневаюсь, что графиня извинится и снимет обвинение, — слегка дрожащим голосом негромко сказала Эстер. — Но ты, по крайней мере, мог бы совершенно точно решить, был или не был принц убит. Был?

— Не знаю, — ответил Уильям, глубоко задумавшись. — Это мог быть и яд. В тамошнем саду растут тисы, и кто-нибудь мог совершенно незаметно сорвать листья.

— Но каким образом их могли дать принцу Фридриху? Вряд ли кто-то мог умудриться войти в комнату больного и убедить его съесть немного листьев. В любом случае большинству известно, как эти листья выглядят: они похожи на иглы и ядовиты. Об этом нам с самого детства твердят родители. Я припоминаю, как боялась тисовых деревьев, растущих на кладбищах.

— Значит, кто-то сумел сделать из листьев настой и добавить ему в пищу или питье, — сухо ответил Монк. — И это можно было сделать либо в его комнате, либо, что гораздо вероятнее, в кухне. Или же можно было чем-то отвлечь слугу, несущего поднос с едой наверх, и с легкостью подлить отраву… Одно точно: Гизела совсем не выходила из их общих с Фридрихом покоев. Она едва ли не единственная, кто ни разу не спускался в сад. Это могут засвидетельствовать все слуги. Даже ночью она все время оставалась с мужем.

— Но кто-то ведь мог ей помочь в этом? — спросила Эстер, наперед зная, что Гизела никому бы не доверила подобную тайну. Да никто бы не доверил!

Сыщик не озаботился ответом на этот вопрос.

— И, следовательно, если кронпринц Фридрих в самом деле убит, это сделала не Гизела, — тихо заключила женщина. — Так что же ты собираешься делать? Каким образом мы смогли бы помочь Рэтбоуну?

— Не знаю. — Монк был недоволен и раздражен. — Если можно доказать, что совершено убийство, Зора, наверное, вполне способна удовлетвориться и этим. И может статься, она обвинила Гизелу только потому, что та была единственной, кто захотел бы отстаивать свое имя от возможных подозрений. Может, для Зоры это единственный способ заставить провести процесс и общественное расследование.

— Но что будет с Рэтбоуном? — настаивала на своем мисс Лэттерли. — Он ведь единственный, кто согласился защищать графиню. И чем ему поможет, если выяснится, что виновен кто-то другой?

— Не думаю, что это вообще могло бы помочь ему, — ядовито ответил детектив, отходя от каминной полки. — Но если это правда, тогда и я ничем не смогу быть ему полезен. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я сфабриковал какие-то доказательства против Гизелы с единственной целью дать Рэтбоуну возможность выкрутиться из неприятного положения, в которое он сам себя поставил, поддавшись чарам графини со столь крайними суждениями и послушавшись голоса сердца, а не рассудка? Или тебе нужно от меня именно это?

Эстер надо было бы сильно разозлиться на эти едкие предположения и явное желание Монка заставить ее ревновать к чарам Зоры — тем более что ее это и так уже злило. Но впервые за все время знакомства с Уильямом она ясно понимала его побуждения, и они ей были лестны. Женщина улыбнулась.

— Установи правду, насколько это в твоих силах, — ответила она беспечно. — Думаю, Рэтбоун сумеет по достоинству использовать ее, хотя бы только для спасения своей репутации и возможности, не теряя достоинства, принести извинения за неуместную доверчивость, проявленную к графине. Трудно будет смириться с правдой, но ложь, в конце концов, всегда обходится дороже. Конечно, лучше всего было бы просто умолчать о подозрениях, но теперь для этого уже слишком поздно.

— Умолчать? — переспросил Уильям и резко засмеялся. — Если в деле замешаны две подобные женщины? А я даже не имею шансов поговорить с Гизелой, потому что она никого не принимает. — Он шагнул в сторону Эстер. — Передай Рэтбоуну, что я напишу ему из Венеции… если будет о чем.

— Ну конечно, передам. Встретимся, когда ты вернешься.

Медсестра хотела повторить, чтобы сыщик сделал все возможное, но поймала его взгляд и осеклась, хотя и помнила, как саркастически он относится к попыткам умолчать о чем-либо. Да, она будет скучать по нему, зная, что его нет в Лондоне. Но, разумеется, самому Монку она об этом ничего не сказала.

Сначала Уильяму надо было попасть в Дувр, затем пересечь Канал и высадиться в Кале, потом добраться до Парижа и, наконец, в длинном и очень удобном поезде продолжить долгое путешествие на юг, после чего повернуть на восток в Италии, направляясь в Венецию. Стефан фон Эмден отправился туда двумя днями раньше и должен был встретить сыщика, так что Монк путешествовал в одиночестве.

Путешествие было одновременно чудесным и утомительным, тем более что, если не считать его поездки в Шотландию, детектив никогда не ездил далеко. Если он когда и покидал пределы Великобритании, то эти поездки канули в черный провал той части его памяти, которую он никак не мог обрести снова. Иногда в его мозгу вдруг вспышками возникали отрывочные воспоминания, если события в настоящем как-то перекликались с прошлым опытом. Такие воспоминания были осколочными и бессвязными, больше удивлявшими Уильяма, чем проливающими свет на его жизнь, — обычно просто впечатление, моментальный проблеск какого-то лица, может быть, ощущение сильной эмоции, очевидно, связанной с этим образом. Иногда чувство было приятным, но гораздо чаще оно несло с собой тревогу или сожаление о чем-то. Почему боль возвращалась гораздо чаще? И было ли это связано с его жизнью или его характером? Может быть, мрачные события оставляют более резкие зарубки в памяти?

Пока поезд, стуча колесами и покачиваясь, мчался по сельской местности, Монк немало думал о расследовании, за которое взялся, и взялся, по-видимому, напрасно. Ему очень не нравилось поведение Эстер. Сыщику было не по себе из-за того, что она с такой нежностью относится к Рэтбоуну. Возможно, раньше он не придавал этому должного значения, но теперь понял по ее тревоге и волнению, насколько Оливер ей небезразличен. Казалось, ни о чем другом она и думать не в состоянии.

И, наверное, для этого есть веские основания. Рэтбоун, что обычно было ему не свойственно, опрометчиво и поспешно взялся за дело Зоры фон Рюстов, не дав себе труда повнимательнее в нем разобраться. А это чрезвычайно сложное дело для защиты. Чем больше Монк о нем узнавал, тем труднее оно ему казалось. Самое лучшее, на что они могли надеяться, — это свести все к минимальному ущербу.

И еще детектив чувствовал себя виноватым за то, что вряд ли смог бы предпринять такое путешествие на собственные средства. Он ехал в страну, где еще никогда не бывал, насколько помнил, из-за дела, которое заранее считал безнадежным, — и за счет Зоры. Возможно, чувство чести повелевало ему прямо сказать ей, что он не знает, как дальше вести расследование. Ведь шансов узнать что-либо полезное почти не было. В ее же собственных интересах лучше всего незамедлительно извиниться и отозвать обвинение. Рэтбоун, надо полагать, ей об этом говорил. Или нет?

Ритмичное постукивание колес и легкое покачивание вагона действовали на Уильяма почти усыпляюще. К тому же и диван был очень удобным… А что, если Оливер откажется вести дело? Значит, тогда Зоре придется искать другого защитника, а это неимоверно трудно, и в результате она может потерпеть сокрушительное поражение.

Но нет, Рэтбоун слишком упрям, чтобы отказаться. Он дал графине слово, и гордость не позволит ему признаться в том, что, дав обещание, Оливер совершил ошибку и не сможет успешно справиться с делом, так как с ним невозможно справиться вообще… Да, свалял он дурака!

Но ведь в каком-то смысле слова Рэтбоун был и другом Монка, и его нанимателем, и у сыщика не было иного выбора, кроме как продолжать это замечательное путешествие в Венецию, разыгрывая роль джентльмена и бывшего придворного, и разузнать все, что можно. Он прибыл в Венецию по новому мосту, когда уже вечерело. Стефан встретил его на вокзале, который кишел множеством людей разных национальностей и цвета кожи — персов, египтян, левантинцев[6] и евреев. Вокруг звучало вавилонское столпотворение языков и наречий и толпились люди в одеждах самых разных покроев и цветов. Чужеродные запахи пряностей, чеснока и ароматических масел мешались с паровозным дымом, гарью, солью морского ветра и зловонием застоявшейся воды каналов. Уильям припомнил, насколько далеко на востоке расположена Венеция — там, где торговые дороги Европы пересекались с путями, по которым из восточных стран привозили шелка и пряности. К западу от Венеции лежала Европа, к югу — Египет и за ним вся Африка, к востоку — когда-то Византия и весь древний классический мир, а там, далеко на краю земли, Индия и, еще дальше, Китай…

Стефан радостно приветствовал детектива. Слуга, стоявший в двух шагах за спиной барона, взял чемоданы Монка и, ловко лавируя с ними, стал прокладывать дорогу сквозь толпу.

Через двадцать минут они уже сидели в гондоле, плавно скользившей по узкому каналу. Солнце, стоявшее еще довольно высоко, ярко освещало мраморные фасады зданий, теснившихся по обеим сторонам, но внизу здания, уже потемневшие, отбрасывали на воду длинные тени. Казалось, все находится в постоянном трепете, отражаясь дрожащими бликами на стенах. Со всех сторон раздалось журчание и шелест волн, сильно пахло сыростью, солью, водорослями и влажным камнем.

Уильям завороженно смотрел то на одну, то на другую сторону канала. Зрелище превосходило самые смелые его мечты. Из воды поднималась многоступенчатая лестница, которая пропадала где-то вверху, между зданиями. Другая лестница заканчивалась большой площадкой и аркой, за которой поблескивала дверь. В покрытой рябью воде отражалось неровное пламя факелов. На поверхности колыхались другие гондолы, слегка постукивая бортами друг о друга и о длинные шесты, к которым они были привязаны.

Монк пребывал в восхищении. Он очень был занят расследованием и тем, что еще надеялся узнать и предпринять в ближайшее время, но все равно думал еще и об этом городе. Детектив слышал предания о величии и славе Венеции и о ее упадке. Он знал, что это был древний и порочный город-республика, морские ворота европейской торговли с Востоком и Западом, который был невероятно могущественным в зените своей славы, прежде чем наступил его упадок как морского форпоста, что привело к дальнейшему и окончательному падению. А когда-то Венецию называли жемчужиной Адриатики, с которой ее правитель, дож, торжественно обручался, бросая в воды лагуны золотое кольцо — символ союза города с морем.

Был Уильям наслышан также и о пороках Венеции, царивших там извращениях и неумолимо соскальзывающей в воды залива красоте, о грядущем ее разрушении. Он знал и о том, что этот город был побежден и оккупирован Австро-Венгерской империей и что в венецианском Совете можно было встретить официальных представителей Австрии, а на улицах города — австрийских солдат.

Но, видя закат солнца в пламенеющем небе, зажигающий огнем медные крыши дворцов, слыша крики гондольеров и лодочников, разносящиеся эхом над водой, и монотонный плеск волн, подмывающих каменные фундаменты зданий, сыщик мог думать только о призрачной волшебной красоте этого города, невероятной и неповторимой.

Обмениваясь только самыми необходимыми замечаниями, они с Эмденом подплыли к частной стоянке, ступили на берег и очутились перед небольшим дворцом, повернутым фасадом к южной стороне канала. Почти сразу же появился слуга в ливрее и с факелом в руке, свет которого окрасил в оранжевый цвет сырые ступени, а темная поверхность воды на мгновение стала почти зеленой. Слуга узнал прибывших и поднял факел повыше, чтобы они не споткнулись на неровных каменных ступенях, ведущих к узкой полуоткрытой двери.

Монк устал, замерз и обрадовался теплу и свету широкого холла с мраморным полом, на котором были расстелены толстые восточные ковры, придающие помещению одновременно роскошный и уютный вид.

Стефан повел его по лестнице, а слуга внизу окликнул лакея, чтобы тот взял чемоданы.

Детектива проводили в отведенную ему комнату с лепным потолком. На стенах там висели гобелены, изображающие различные драматические эпизоды из истории. Выцветшие до золотисто-коричневых тонов, они поражали своей красотой. Глубоко посаженные в стене окна выходили на канал, где свет все еще переливался бликами на воде, а блики, в свою очередь, отражались рябью светотени на потолке.

Как ни устал Монк, он все же, пренебрегая постелью и креслами, направился прямо к окну, высунулся, насколько это было возможно, из оконной ниши и посмотрел вниз. По каналу медленно плыли в обе стороны по крайней мере с десяток барок и гондол, а на противоположной стороне дрожащие огни факелов освещали резные фасады зданий с портиками и колоннадой, отчего мрамор казался розовато-ржавым, и с черными глазницами окон, из которых, может быть, кто-нибудь вот так же, как Уильям, завороженно смотрел на воду из темной комнаты.

За обедом в столовой, выходившей окнами на Гранд-канал, сыщик заставил свои мысли вернуться к цели своего приезда и сказал Стефану:

— Мне нужно очень многое узнать о политических связях и интересах людей, которые гостили в Уэллборо-холле, когда умер Фридрих.

— Разумеется, — согласился фон Эмден. — Я могу вам обо всем рассказать, но, полагаю, вы должны составить насчет этого собственное представление. Мои слова вряд ли могут послужить доказательством, и уж конечно, им не может считаться мое мнение. — Барон откинулся на стуле и вытер губы, покончив с устрицами. — По счастью, вскоре предстоят всякого рода торжества и приемы, на которые я смогу вас пригласить, а уж там вы сумеете познакомиться со всеми нужными вам людьми.

Голос его был полон оптимизма, но вокруг глаз залегла тревожная тень.

И опять Монк спросил себя, почему Стефан так предан Зоре? Что ему известно о смерти Фридриха и зачем он так обременяет себя, стараясь доказать, будто это была насильственная смерть? Был ли он участником событий или просто наблюдателем? Во что он верил сам, каких взглядов придерживался; проиграет он или выиграет, если будет доказана вина Гизелы, или, наоборот, Зору обвинят в клевете? Возможно, он, Уильям, слишком доверительно отнесся к Стефану с самого начала. А он нечасто совершал подобные ошибки…

— Спасибо, — принял предложение детектив. — Я был бы благодарен вам за совет и суждение. Вы знаете этих людей гораздо лучше, чем я когда-нибудь узнаю. И хотя ваш взгляд на вещи не может быть доказательством, он может послужить мне путеводной нитью, чтобы найти доказательства, которым будут обязаны поверить и другие, как бы они этому ни сопротивлялись.

Некоторое время фон Эмден хранил молчание. Потом его взгляд стал удивленным, удивление перешло в любопытство, и наконец он кивнул с таким видом, словно составил о своем собеседнике полное представление.

— Да, конечно, — снисходительно согласился барон.

— Что, по-вашему, произошло в действительности? — напрямик спросил Монк.

Небо за окном почти совсем потемнело. Стекла окон время от времени отражали мелькающий свет факелов и более тусклые отсветы от них в водах канала, которые потом снова отражались на стекле. Влажный воздух был насыщен солью. Все это дополнялось неумолчным шелестом прибоя.

— Мне кажется, атмосфера была подходящей для убийства, — осторожно сказал Стефан, следя за выражением лица Уильяма. — Слишком многое стояло на карте. Людям свойственно убеждать себя, что они поступают в соответствии с моральными принципами, когда дело касается патриотических чувств.

Слуга внес блюдо с жареной рыбой и овощи, и Монк принял щедрую порцию и того и другого.

— Обычные ценности жизни и смерти тогда отступают на задний план, — продолжал его собеседник. — Почти подобно тому, как это бывает на войне. Вы говорите себе: «Я поступаю так-то и так-то во имя моей страны и моего народа. Я совершаю меньшее зло во имя большого добра». — Стефан все еще пристально глядел на сыщика. — В течение всей истории человечества люди поступали именно так, зная, что их ожидает в конце или корона, или виселица. И потом историки, в зависимости от конечного результата, назовут их либо героями, либо предателями своего народа, а часто, с течением времени, сначала одним, а потом другим. Главный судья тут — успех. И редко кто основывает свои ценности на других принципах.

Монк даже растерялся от удивления. Барон казался ему менее содержательным человеком, который мало задумывается над мотивами поступков своих так называемых друзей. Да, не следовало судить об этом человеке столь поспешно!

— Я постараюсь разузнать как можно больше, — ответил детектив, — но если это и политическое убийство, то дело графини фон Рюстов вряд ли от этого выиграет. Или ее мотивы гораздо тоньше, чем я предполагаю?

Стефан хотел было сразу же что-то ответить, но затем передумал. Он слегка улыбнулся, подцепил на вилку кусок рыбы и отправил его в рот.

— Я хотел ответить вам с совершенной убежденностью, но сам факт, что вы задали этот вопрос, заставил меня призадуматься, — признался он. — Возможно, я ошибаюсь, но я ответил бы отрицательно. Зора ненавидела Гизелу исключительно по своим собственным причинам, и мне кажется, она и действовала, поддавшись сугубо личным мотивам: из гордости, честолюбия, любви к блеску, вниманию, роскоши, положению среди равных ей… Из зависти, мести за бесплодную или отвергнутую любовь — но это все не имеет никакого отношения к патриотизму и государственным делам. Одним словом, она могла действовать просто из чисто человеческих побуждений. Но, возможно, я с самого начала ошибся, и мне теперь кажется, что я не так хорошо знаю Зору, как предполагал раньше.

Лицо фон Эмдена стало вдруг очень серьезным, и он посмотрел Монку прямо в глаза.

— Но я жизнь прозакладываю за то, что она не лицемерит. Чего бы Зора ни добивалась, к лжи она никогда не прибегнет!

И Уильям ему поверил. Он был не так уж уверен в том, что графиня не является орудием в чьих-то руках. Но если так, то в чьих же?

И вот это Монк тоже собирался узнать в Венеции.

На следующий день Стефан устроил для сыщика небольшую экскурсию по городу. Они медленно проплывали по одной улочке в другую, пока не оказались на Гранд-канале и барон, обращая внимание своего спутника то на один дворец, то на другой, стал рассказывать ему об исторических событиях, связанных с ними, а иногда и об их современных владельцах. Указав на величественное готическое здание палаццо Кавалли, он сказал:

— Здесь живет король Франции Генрих Пятый.

— Генрих Пятый, французский король? — с недоумевающим видом переспросил Монк. Ему-то казалось, что теперь во Франции нет монархии и королей там не существует уже по крайней мере лет пятьдесят с лишним.

— Граф де Шамбор, — засмеялся Стефан, изящно откинувшись назад и удобно облокотившись на спинку сиденья. — Внук Карла Десятого. Он стал бы королем, если б во Франции сейчас существовал институт королевской власти — факт, который очень многие предпочитают замалчивать. Его мать, герцогиня де Берри, вышла замуж за совершенно обедневшего итальянского дворянина и живет на широкую ногу в палаццо Вендрамин-Калерджи. Она купила его в сорок четвертом году практически за бесценок, с картинами, мебелью и всем прочим. Тогда в Венеции цены были ужасающе низкими. В пятьдесят первом Джон Рескин платил всего двадцать шесть фунтов в год за квартиру на Гранд-канале. А теперь Джеймс, британский консул, платит в год за один лишь этаж в палаццо Фосколо сто шестьдесят фунтов. Все здесь стало очень и очень дорого.

Они тихо покачивались на волнах. Над водой, из закрытой гондолы, в ста шагах от них разносился веселый смех.

— Еще здесь, в Венеции, живет граф де Монмулен, — продолжал Эмден. — В Палаццо Лоредан, на Сан-Вио.

— А он чей король? — спросил Монк, подхватывая великосветскую тему, хотя его гораздо больше интересовал бы разговор о поэтах и критиках, подобных Рескину.

— Король Испании, — ответил Стефан. — Во всяком случае, он сам так считает. Здесь же живут художники всех жанров, артисты и поэты, больные общественные деятели и политики в изгнании. Некоторые из них удивительно колоритные фигуры, другие невыносимо скучны…

Да, Венеция была самым подходящим местом жительства для Фридриха с Гизелой и тех, кто по разным соображениям решил за ними последовать.

Через час сыщик и его провожатый уже сидели в маленькой таверне за ланчем. По площади, лениво переговариваясь, неспешно шествовали прохожие. Монк слышал болтовню на полудюжине иностранных языков. Повсюду медленно прохаживались австрийские солдаты с ружьями наперевес, готовые в любую минуту пресечь беспорядки и малейшие конфликты. Все это удручающе напоминало о том, что Венеция — оккупированный город. Венецианцы жили под постоянным строгим контролем. Они должны были подчиняться, иначе приходилось пенять на себя.

Против ожидания, на этих улочках и каналах было тихо и спокойно. Детектив привык к лондонскому шуму и сутолоке, к непрестанной деловой суете, свидетельствовавшей о жизненной энергии. Контраст между кипучей жизнью английской столицы с ее изобилием и нищетой, бедняками и угнетенными обитателями все разрастающихся трущоб разительно подчеркивал торжественную неподвижность здешней разрушающейся на глазах красоты, поникшей в тихом отчаянии под чужеземным владычеством. Могущественное прошлое существовало как ранящее воспоминание об этой утраченной красоте. Приезжие, вроде Уильяма и Стефана, праздно сидели, греясь на осеннем солнце, на мраморных ступенях, разглядывали других путешественников и изгнанников и разговаривали приглушенным тоном, а венецианцы занимались повседневными делами, внешне покорные и даже, на посторонний взгляд, апатичные. Австрийцы же с высокомерным видом медленно дефилировали по улицам и площадям не любимого ими города.

— А Зора часто сюда наведывалась? — спросил Монк.

Ему требовалось побольше знать о фон Рюстов, чтобы получше понять мотивы обвинения. До недавнего времени он почти не задумывался о том, что представляет собой графиня.

— Да, по крайней мере, раз в год. — Стефан нацелился вилкой в фаршированный помидор. — А почему вы спрашиваете? Ведь она хорошо их знала в течение двадцати, а то и более лет. Почему это вас удивляет?

— Почему? Ведь она не была изгнанницей сама, не так ли?

— Нет, конечно.

— Это из-за Фридриха? — спросил напрямую детектив и сразу же засомневался: не слишком ли он был прав, чтобы рассчитывать на такой же прямой и откровенный ответ?

Мимо прошли грек и левантинец, и ветерок донес до обедающих мужчин аромат жасминового масла и лаврового листа. Прохожие горячо о чем-то рассуждали на неизвестном Уильяму языке.

Фон Эмден рассмеялся.

— Была ли Зора влюблена в Фридриха? Вы действительно мало что знаете о Зоре, если задаете подобные вопросы. Возможно, когда-то, и очень давно, была, — но она никогда не стала бы жертвовать своей страстью и гордостью ради человека, которого не могла завоевать.

И Стефан откинулся в кресле, подставив лицо солнечному свету.

— У нее переменилось много любовников за эти годы, — продолжил он. — Возможно, и Фридрих был среди прочих, до Гизелы, но и после этого у Зоры их было немало, уверяю вас. Среди них турецкий разбойник, которого она любила больше двух лет, и парижский музыкант, хотя не думаю, что эта связь была продолжительна — он был слишком предан музыке, и это ей наскучило. Еще был кто-то в Риме, не знаю, кто именно, потом один американец… С ним она оставалась довольно долго, но выйти за него замуж отказалась.

Барон улыбнулся. Ему пришлось повысить голос, чтобы из-за усиливающегося шума вокруг Монк мог его расслышать.

— Ей нравилось открывать неведомые дикие просторы и новые границы, но жить на одной из них ей не захотелось. Потом был англичанин. Он усиленно развлекал ее, и, мне кажется, она очень к нему привязалась. И, разумеется, был еще венецианец — отсюда ее частые наезды сюда. Думаю, что он долго ей нравился, и, наверное, Зора приезжала сюда ради него.

— Он все еще здесь? — поинтересовался детектив.

— Нет, боюсь, он умер. Думаю, он был старше ее.

— А сейчас она с кем?

— Определенно сказать не могу. Склонен думать, что это Флорент Барберини, но столь же вероятно, что это не так.

— Он тепло отзывался о Гизеле…

Лицо Стефана приняло жесткое выражение.

— Знаю. Может быть, я просто предвосхищаю события, а может, и ошибаюсь.

Он отпил глоток белого вина и сменил тему:

— Хотите что-нибудь узнать о сегодняшнем увеселительном вечере?

— Да, пожалуйста.

У Монка даже замерло все внутри от неприятного предчувствия. Каким окажется венецианский высший свет? Таким же формальным и церемонным, как английский? Будет ли он там чувствовать себя столь же не в своей тарелке, столь явно не относящимся к узкому, закрытому, элитарному кругу?

— Будет примерно человек восемьдесят, — задумчиво сказал Стефан, — и я решил привести вас туда, потому что там будут люди, знавшие и Зору, и Гизелу, и, разумеется, Фридриха. Будет там и много венецианцев. Может быть, вы составите некоторое представление о жизни в изгнании. Она очень, на поверхностный взгляд, экстравагантна и значительна, но под всем этим чувствуется отсутствие цели.

Лицо его смягчилось: он явно сочувствовал изгнанникам, но сочувствием вялым, утомленным.

— Многие мечтают о возвращении домой, даже говорят об этом как о близкой возможности, которая вот-вот представится, но наутро всем становится ясно, что этого не случится никогда, — вздохнул барон. — Собственный народ не желает их возвращения. И те места, где они родились, уже принадлежат другим людям.

Монк ярко представил это чувство отчуждения, отъединенности, которое он сам испытывал в первые месяцы после несчастного случая, болезненное ощущение одиночества… Все для него были чужими, и он сам себя не узнавал. Он был человеком ниоткуда, без цели в жизни, без личности, человеком, вырванным с корнями из родной почвы.

— Фридрих не жалел о своем выборе? — внезапно спросил он Стефана.

— Не думаю. Создавалось такое впечатление, что по Фельцбургу он не скучал. Для него дом был там, где была Гизела. Она олицетворяла все, что ему было действительно нужно и на что он мог всецело положиться.

По тротуару пронесся порыв ветра, пахнувшего на собеседников запахом соли и водорослей.

— Не уверен даже, очень ли он вообще стремился к герцогской короне, — продолжал Эмден. — Ему нравился блеск двора и всеобщее преклонение, и он воспринимал все это с удовольствием. И люди его любили. Но ему не нравилась дисциплина.

Монк посмотрел на него с удивилением:

— Дисциплина?

Меньше всего он был склонен думать о ней.

Стефан опять отпил немного вина. За его спиной прошли, близко склонясь друг к другу, две женщины. Они смеялись, болтая по-французски; ветерок раздувал их пышные юбки.

— Вы думаете, короли делают что хотят? — спросил барон и покачал головой. — А вы заметили на площади австрийских солдат?

— Конечно.

— Так поверьте, по сравнению с герцогиней Ульрикой по части дисциплины это — беспорядочный, неорганизованный сброд. Я не раз был свидетелем, что она вставала в половине седьмого утра, отдавала домашней прислуге распоряжения насчет увеселительных приемов и банкетов на текущий день, а потом писала письма и принимала посетителей. После этого какое-то время проводила с герцогом, подбадривая его, давая ему советы и убеждая в чем-то. Во второй половине дня она устраивала развлечения для дам, которых хотела подчинить своему влиянию. Затем, к ужину, облачалась в великолепное платье и затмевала всех женщин. Она присутствовала на банкете до полуночи, никогда не позволяя себе выглядеть утомленной или скучающей. И все то же самое повторялось на следующий день.

Фон Эмден посмотрел на Монка поверх стакана, слегка смущенно улыбаясь, и продолжил:

— Одна из фрейлин Ульрики — моя кузина. Она любит герцогиню и трепещет перед нею. По ее словам, на свете не существует ничего, что Ульрика не могла или не захотела бы сделать в интересах короны.

— Должно быть, когда Фридрих отказался от нее, это поразило ее в самое сердце, — вслух подумал детектив. — Но все же, по-видимому, существует одно препятствие, которое она не захотела преодолеть даже ради своей страны. Она не позволила бы Фридриху вернуться вместе с Гизелой, не смогла бы спрятать в карман свою ненависть, даже если бы это помогло в борьбе за независимость.

Стефан молча смотрел в бокал с вином. Мягкие солнечные лучи заливали светом и теплом всю площадь. Здесь свет солнца был совсем другим, не таким, как тот, что отражался в водах каналов. Ветерок опять стих.

— И это меня удивляет, — сказал наконец барон. — Это как-то не вяжется с ее характером. Ульрика не прощает обид, но она, кажется, стала бы желчь пить, если бы это пошло на пользу короне и династии. — Он отрывисто рассмеялся и добавил: — И один раз я видел, как она это делает.

Прием прошел великолепно: это был роскошный, прекрасный отблеск Высокого Возрождения. Уильям со Стефаном прибыли на торжество по водам Гранд-канала, когда стали сгущаться сумерки. Барки и пирсы были залиты светом факелов, отражавшимся в воде. Под веслами гондол и лодок отражение разбивалось на тысячи искр. Мягкий ночной воздух ласкал лицо…

На западе горизонт был уже абрикосово-смуглым, но небо над ним еще светлело выцветающей голубизной.

Резные, источенные временем фасады дворцов купались в золоте заката. В окнах салонов и бальных залов сияли, переливаясь, тысячи свечей.

По лону вод тихо и плавно скользили гондолы. Чернели силуэты кормчих, которые слегка покачивались, чтобы удержать равновесие. Гондольеры окликали друг друга, иногда обмениваясь приветствием, но чаще — затейливой сочной бранью. Монк не знал венецианский диалект, но тональность их речи улавливал хорошо.

Гондола, в которой он сидел, подплыла к подъезду дворца, и они с Эмденом высадились на площадку, освещенную факелами. Ветерок разносил запах дыма. Сыщику не хотелось входить. Канал так и кипел бьющей ключом, волшебной жизнью. Ничего подобного Монку еще не приходилось видеть. Даже в своем печальном, омраченном чужеземной оккупацией увядании Венеция сияла древней неповторимой славой — ведь ее камни ведали тяжелую поступь веков. Она была перекрестком мировой истории. Эта романтика древности обжигала сознание Монка. Почему-то он вдруг попытался представить, какой была бы Елена Троянская в старости. Не было бы румянца, крепости и упругости мышц — но ведь остались бы те же руки и ноги, те же глаза и знание, кем она была; знание, что такой она пребудет в вечности.

Стефану пришлось взять своего спутника под руку и почти силой втащить его под арочный свод входа, а затем провести по ступенькам в главный холл, простиравшийся во всю длину здания. Он весь был заполнен людьми, которые смеялись и разговаривали. Холл сверкал множеством огней, отражавшихся в хрустале, в белизне скатертей, на женских плечах и в сиянии поистине царственного изобилия драгоценностей. Туалеты дам блистали великолепием, и каждый из них стоил больше, чем Уильям мог заработать за десять лет. Повсюду были шелка, бархат, кружева, парча и жемчуг.

Сыщик вдруг понял, что улыбается, и ему пришла в голову неожиданная мысль: «А вдруг здесь есть легендарные люди, чьи мысли и страсти стали достоянием человечества и вдохновляют мировую культуру?» Он непроизвольно выпрямился. Уильям и сам производил очень выгодное впечатление, а черный цвет был ему к лицу. Монк был хорошего роста и обладал той элегантной худощавостью, которой, как он знал, завидовали мужчины и которую женщины считали более привлекательной, чем хотели себе в том признаться. Детектив не помнил, как использовал свои достоинства в прошлом, к добру или к худу, но сейчас мысли о них приятно возбуждали его.

Он полагал, что здесь нет никого из знакомых ему людей, кроме Стефана, но внезапно справа засмеялась женщина, и когда Уильям обернулся, он увидел изящное, весело-капризное, как у эльфа, личико Эвелины фон Зейдлиц. Детектив ощутил радостный толчок, почти физическое тепло, вспомнив про сад и розы и прикосновение ее пальцев к его руке. Да, необходимо опять с нею встретиться и подольше поговорить. Таким образом он еще что-нибудь узнает о Гизеле! Он должен этого добиться.

Почти два часа ушло на знакомства, банальные разговоры и самые утонченные вина и кушанья, прежде чем детективу удалось остаться наедине с Эвелиной на балконе, выходящем на канал. Несколько минут он простоял, глядя, как свет играет на лице молодой женщины и как смеются ее глаза, любуясь изгибом ее губ… И вдруг с неприятным чувством вспомнил, что он не мог бы стоять здесь и вообще присутствовать на этом званом вечере, если б за это не заплатила Зора фон Рюстов, и что привел его сюда ее друг Стефан, верящий в искренность намерений графини, причем привел с определенной целью. Он никогда бы не попал сюда просто как Уильям Монк, родившийся в рыбацкой деревушке Нортумберленда, чей отец делал лодки и ничего не читал, кроме Библии; он всего лишь частный детектив, расследующий грехи и проблемы других людей.

И сыщик заставил себя мысленно отвлечься от смеха, музыки и многоцветья красок.

— Как же, наверное, ужасно потерять все это вдруг, за несколько часов, — сказал он, глядя на бальную залу поверх головы Эвелины.

— Потерять все? — Она недоуменно наморщила лоб. — Да, Венеция дряхлеет и разрушается, и на каждом углу здесь австрийские солдаты. Знаете, вчера один мой знакомый прогуливался по Лидо, и его под угрозой оружия заставили уйти. Можете представить?

Голос фон Зейдлиц зазвенел от негодования.

— Но Венеция не канет в воды в одночасье, уверяю вас! — воскликнула она и хихикнула. — Вы же не думаете, что всех нас постигнет участь Атлантиды? Или Содома и Гоморры, погибших от гнева Господня?

Она круто повернулась к детективу — так, что юбка взметнулась вокруг ее ног, а кружево зацепилось за ткань его брюк. Уильям даже на расстоянии шага чувствовал аромат ее волос и исходившее от нее слабое тепло.

— Я, конечно, не вижу никаких роковых надписей на стенах, — весело щебетала она, глядя на буйство красок. — Вы не думаете, что было бы только справедливо со стороны высших сил предупредить нас заранее?

— Я имел в виду принцессу Гизелу. — Монк снова с усилием вернул свое внимание к делу. Настоящее слишком властно взывало к его чувствам своей яркостью и необычностью. Он до отчаяния остро ощущал близость Эвелины. — Ведь в какой-то момент она уже поверила, что Фридрих выздоравливает, — добавил он поспешно. — Да и все вы поверили, правда?

— О да! — Широко раскрыв карие глаза, фон Зейдлиц посмотрела на собеседника. — Нам казалось, что он очень быстро идет на поправку.

— А вы его видели?

— Нет. Но Рольф видел. И говорил тогда, что Фридриху намного лучше. Он не мог как следует двигаться, но уже сидел и разговаривал и сам сказал, что чувствует себя намного лучше.

— Достаточно хорошо, чтобы вернуться домой?

— О! — понимающе протянула дама. — Вы подумали, что Рольф стал убеждать его вернуться, а Гизела подслушала их разговор и решила, что Фридрих захочет это сделать? Но я совершенно уверена, что вы ошибаетесь.

Она откинулась немного назад, держась за перила балкона. Поза эта была слегка вызывающей, явно обрисовывающей линии ее тела.

— Никто из хорошо знавших их не мог и помыслить, что Фридрих уедет без нее, — добавила она. Смех ее оборвался, и лицо приняло несколько грустное выражение. — Люди, так любящие друг друга, не могут разлучаться. Он бы просто не смог без нее жить, а она — без него.

Эвелина повернулась почти в профиль к Монку, и теперь он видел ее тонкий, слегка вздернутый носик и густую тень ресниц на гладкой щеке. Она рассеянно смотрела на шумную толпу болтающих гостей — с их голосами мешались звуки скрипок и деревянных духовых инструментов.

— Припоминаю, когда в здешнем театре Ла Фениче давали одну из новых опер Джузеппе Верди… О средневековых политических страстях в Генуе. Вся обстановка очень напоминала здешнюю. И такое же изобилие воды. То было десять лет назад, — стала рассказывать Зейдлиц и повела плечами. — Конечно, теперь театр закрыт. Не думаю, что вы обратили на это внимание, но здесь больше не бывает карнавалов, и все венецианские аристократы переехали в загородные резиденции. Они не хотят присутствовать на официальных приемах, которые устраивают австрийские власти. Не знаю почему: то ли так сильно ненавидят австрийцев, то ли опасаются обструкции со стороны националистов.

— Обструкций националистов? — переспросил Уильям с любопытством, все еще вглядываясь в игру света на лице красавицы. — Вы хотите сказать, что здесь существует национальное движение, достаточно сильное, которое преследует людей, открыто принимающих установления оккупационной администрации?

— Конечно! — Эвелина удрученно покачала головой. — Разумеется, к нам, изгнанникам, это не имеет отношения, но для венецианцев это ужасающе важная проблема. Маршал Радецкий, губернатор, объявил, что он все равно будет давать балы, маскарады и обеды, и если дамы откажутся приходить, его офицеры будут танцевать друг с другом. — Она печально рассмеялась, быстро взглянув на Монка и снова отводя взгляд. — Когда сюда приехала австрийская императорская чета и они пышной процессией проплыли по Гранд-каналу, никто не вышел на балкон, никто не выглянул в окна, чтобы посмотреть, представляете?

Сыщик попытался представить себе скорбь и чувство подавленности и неприятия, представить достойные, но весьма патетические фигуры фельцбургских изгнанников, которые делают вид, что соблюдают весь полагающийся церемониал, а потом — действительно царствующую пару, в полном величии и силе власти, плывущую по этим сверкающим волнам в молчании, совершенно не замеченную венецианцами, в то время как те всегда в былые времена так увлеченно занимались делами, строили планы, сражались и мечтали. Неудивительно, что теперь этот город несет на себе отпечаток заброшенности больше, чем любой другой город в Италии.

Но Монк приехал сюда разузнать побольше о Фридрихе и Гизеле и о том, почему Зора выдвинула против принцессы такое ужасающее обвинение. Он стоял очень близко к Эвелине. Ее мягкие волосы касались его щеки, и казалось, что воздух был напоен ее духами. Вокруг царил шум, все сияло и сверкало, а сыщик чувствовал себя здесь, в тени, словно на необитаемом острове. И ему трудно было сосредоточиться на деле, ради которого он сюда приехал.

— Но вы что-то хотели рассказать мне о Фридрихе, — напомнил Монк собеседнице.

— Ах да! — подтвердила она, быстро окинув его взглядом. — Из-за оперы. Гизела хотела пойти на особое представление, на котором должна была присутствовать вся венецианская знать. Но, как оказалось, она не присутствовала. И опера не очень удалась. Бедняга Верди! Гизела была твердо намерена пойти туда, но Фридрих отказался. Он считал, что это его долг перед каким-то венецианским князем — не присутствовать в театре в знак протеста против австрийской оккупации. Наверное, он хотел сохранить лояльность — ведь, в конце концов, Венеция была его домом, причем долгое время…

— Но Гизела не так ко всему этому относилась?

— Ей был не очень свойственен интерес к политике.

«И лояльность тоже, — подумал Уильям, — а также благодарность народу, который ее приютил». И ему почудилось, что внезапно в картине романтической идиллии, написанной в розовых тонах, появился безобразный пачкающий штрих. Но Монк не стал перебивать рассказчицу.

Из бального зала до них донеслись плавные звуки музыки и женский смех. Сыщик мельком увидел Клауса фон Зейдлица, занятого разговором с седобородым военным.

— А она уже надела новое платье, — продолжала Эвелина. — Я запомнила его, потому что оно было одним из самых прекрасных, даже среди ее изысканных туалетов. Оно было розово-малинового цвета, как раздавленная ягода шелковицы, с золотым галуном и жемчужным шитьем, а юбка у него была просто огромной. Гизела всегда была худощава и стройна и всегда ходила, очень высоко держа голову. На голове у нее красовалась золотая диадема, а на шее — ожерелье из аметистов и жемчуга.

— И Фридрих не поехал? Но кто же ее сопровождал? — спросил Монк, пытаясь мысленно воссоздать образ Гизелы, хотя сейчас он видел только Эвелину.

— Нет, он поехал. Точнее сказать, уехала она с графом Бальдассаром, но едва они заняли места в опере, как появился ее муж. На посторонний взгляд, могло показаться, что он просто опоздал. Я лишь случайно узнала, как все было на самом деле. Мне кажется, Фридрих даже не понимал, что происходит на сцене и о чем опера. Он не смог бы даже сказать, кто была сопрано — брюнетка или блондинка. Весь вечер он смотрел только на Гизелу.

— И она осталась довольна, что одержала верх? — Детектив пытался понять, что же это было: борьба самолюбий, ревность или просто небольшая семейная размолвка. И почему Эвелина решила рассказать ему об этом случае?

— Нет, она не казалась довольной собой. Однако я прекрасно знаю, что Гизела не питает никакого интереса к Бальдассару, а он — к ней. Граф просто был галантным кавалером.

— Он из той части венецианской знати, что не уехала из города? — решил Монк.

— Нет. Но вообще-то теперь он тоже уехал. — В голосе дамы прозвучало удивление. — Борьба венецианцев за независимость стоила гораздо большего числа жизней, чем я думала раньше. Сына графа Бальдассара убили австрийцы. А его жена стала инвалидом. Она потеряла также брата — он умер в тюрьме.

Вид у Эвелины стал печальным.

— Не знаю, стоит ли война таких жертв, — сказала она. — Австрийцы не так уж плохи, знаете ли. Они очень, очень деятельны и представляют собой одно из немногих некоррумпированных европейских правительств. По крайней мере, так считает Флорент, а он наполовину венецианец и не стал бы говорить неправду. Но он ненавидит австрийцев.

Монк ничего не ответил. Он думал о Гизеле. Ясного представления о ней у него не составилось. Детектив никогда не видел эту женщину. Говорили, что она некрасива в классическом понимании красоты, но воображение рисовало ему женщину с большими глазами, наделенную волнующей, пылкой прелестью. Эвелина несколько смазала картину своим рассказом об опере, хотя дело шло о пустяке, всего-навсего о некрасивом упрямстве, о желании посетить зрелище, присутствие на котором ее муж рассматривал как неуважение к их гостеприимным хозяевам, как проявление неблагодарности. Принц попытался запретить посещение, но его жена воспротивилась его воле — и только для того, чтобы получить минутное удовольствие. Но и Фридрих слишком далеко зашел в своей уступчивости, не сумев выдержать неудовольствие Гизелы, и его поведение Монку тоже не нравилось.

Фон Зейдлиц улыбнулась ему и протянула руку. Он сразу же схватил ее и вновь удивился, какой теплой и изящной была ее кисть — и маленькой, почти как у ребенка.

— Идемте, — выразительно сказала она. — Могу я называть вас Уильямом? Такое подлинно английское имя… Просто обожаю его! Оно вам подходит идеально. Вы такой темноволосый и задумчивый и держите себя с такой серьезностью, что просто восхитительны.

Монк почувствовал, что краснеет, причем от удовольствия.

— Считаю своей обязанностью немного встряхнуть вас и научить веселиться, как это свойственно венецианцам, — оживленно продолжала его собеседница. — Вы танцуете? Да мне все равно, умеете вы или нет! Если нет, я вас научу. Но сначала следует выпить.

И она повела сыщика с балкона вниз по ступенькам в бальный зал.

— От вина у вас станет теплее и в желудке, и на сердце… и вы забудете Лондон и станете думать только обо мне, — заявила она.

Но фон Зейдлиц старалась напрасно. Детектив и так уже не мог думать ни о ком другом.

Остаток вечера и ночи он провел с Эвелиной. Следующий вечер — тоже, как и всю вторую половину четвертого дня своего пребывания в Венеции. Он много узнал о жизни двора в изгнании — если его можно было считать двором, так как на родине все еще на троне был старый герцог и существовал также кронпринц.

Однако Уильям получал и огромное удовольствие от этой жизни. Стефан был интересным спутником. По утрам он знакомил его с закоулками, с отдаленными улочками и каналами, а не только с общеизвестными красотами Венеции, и всегда рассказывал что-нибудь из истории города. Впрочем, славные достопримечательности и произведения искусства тоже не были забыты.

Монк продолжал время от времени расспрашивать барона о Фридрихе и Гизеле, о герцогине и принце Вальдо, о денежных отношениях и проблеме объединения. Он узнал больше, чем когда-либо думал узнать, о великих европейских революциях 1848 года, которые затронули почти все страны на континенте. Они выражались в требовании свободы в немыслимых прежде масштабах и прокатились от Испании до Пруссии. На улицах стояли баррикады, повсюду стреляли, во все города вводили солдат… Везде царили безумные надежды на лучшее, которые потом канули в пучину отчаяния. Только Франция, по-видимому, что-то выиграла. А в Австрии, Испании, Италии, Пруссии и Нидерландах свобода оказалась иллюзорной. Все вернулось на круги своя, к прежнему, если не к худшему угнетению.

А во второй половине дня детектив виделся с Эвелиной. Однажды она сама устроила встречу с ним, и сознание этого наполнило его радостью. У Уильяма было такое ощущение, словно у него выросли крылья. Фон Зейдлиц была так красива, волнующа и забавна и обладала таким талантом наслаждаться жизнью, как никто другой из его знакомых. Она была неповторима и замечательна. Вместе с другими знатными людьми они блистали на званых вечерах и приемах, плавали в гондоле по Гранд-каналу, окликая знакомых, смеялись шуткам и купались в теплом солнечном свете голубой с золотом осени. Оперный театр Ла Фениче был закрыт, но они посещали маленькие театрики, где смотрели пантомимы, драмы и оперетты.

Монк обычно ложился спать в два-три часа ночи, так что с наслаждением оставался в постели до десяти утра, когда ему подавали завтрак. Затем он долго выбирал, какой костюм надеть сегодня, и вновь пускался в погоню за новыми впечатлениями и развлечениями. К такому образу жизни ему было очень легко привыкнуть, и он лишь удивился, как незаметно и приятно можно соскользнуть в ничегонеделание.

Прошло больше недели, когда сыщик вновь встретился с Флорентом Барберини. Это произошло в антракте спектакля, в котором он почти ничего не понимал, потому что актеры играли на итальянском. Уильям извинился и вышел из дверей на площадку подъезда, где стал смотреть, как по каналу снуют туда и обратно лодки и гондолы. Ему нужно было собраться с мыслями, чтобы получше обдумать все, касающееся его миссии и чувств к Эвелине.

Говоря откровенно, детектив не думал, что полюбил ее. Он даже не мог сказать с определенностью, что теперь знает эту женщину. Но ему очень нравилось то возбуждение, которое он испытывал в ее обществе, когда у него учащался пульс и появлялось изумительное чувство остроты удовольствия от окружающего. Его радовало все: еда и хорошая музыка, остроумие и изящество беседы, которую они вели, и зависть, которую он улавливал во взглядах глядящих на него мужчин.

Монк также все время ощущал присутствие на заднем плане огромной, странной, неуклюжей фигуры Клауса. И, может быть, рискованность ситуации и необходимость соблюдать приличия еще больше обостряли удовольствие. Иногда детектив даже чувствовал приближение опасности. Клаус был могущественным человеком, и было нечто в его лице, особенно когда он пребывал в спокойствии, что убеждало: как враг он коварен и жесток.

Но Уильям никогда не был трусом.

— Вам, кажется, понравилась Венеция, — сказал Флорент откуда-то из мрака, лишь слабо иногда освещаемого светом факелов.

Сыщик, поглощенный раздумьями, ночными сценами и звуками, не заметил, как тот подошел.

— Да, — ответил он, вздрогнув от неожиданности, и невольно улыбнулся. — Такого другого города в мире больше нет.

Барберини ничего не ответил.

На Монка повеяло ощущением печали. Он взглянул на смуглое лицо Флорента и увидел не только легко возбудимую чувственность, что так пленяла женщин, характерные залысины и прекрасные глаза, но и одиночество человека, разыгрывающего роль легкомысленного дилетанта, чей ум, однако, болезненно воспринимал разрушение родной культуры и медленное умирание этого пронзительной красоты города. Упадок и гниение уже поразили плоть Венеции, ее сердце. Барберини мог по разным причинам последовать за Фридрихом в изгнание, но он был больше итальянцем, чем немцем, и за его беспечными повадками скрывались потаенные глубины души, которые Монк раньше из-за предубеждения предпочитал не замечать.

Сыщик спросил себя, не сражается ли и Флорент, на свой манер, за независимость Венеции и какую роль в этой борьбе могла играть жизнь или смерть Фридриха? В последние несколько дней детективу не раз приходилось слышать перешептывания и шутки насчет объединения Италии — о том, что под одной короной соединятся разные города-государства, блестящие республики и герцогства, известные с эпохи Возрождения. Возможно, это правда? Каким же непонятливым, каким закрытым для посторонних влияний можно быть, живя под могущественным покровом Британской империи, в своем островном мире, и забыв, что здесь, на континенте, могут меняться границы, кипеть национальные движения, возгораться революции и существовать иноземные владычества… Британия жила в безопасности почти восемьсот лет, и, как следствие, у ее подданных возникало это ни на что не похожее высокомерие, а вместе с ним и отсутствие воображения.

Монк приехал в Венецию на средства Зоры. Уже давно он делал все, что мог, в ее интересах, или, по крайней мере, в интересах ее страны. Очевидно, она выступила с абсурдным обвинением, желая разоблачить тайну убийства Фридриха и пробудить у своих сограждан хоть какое-то чувство долга, прежде чем будет слишком поздно.

— Мне очень легко влюбиться в Венецию, — сказал Уильям вслух, — но это любовь гедониста, эгоистическая любовь. Мне нечего дать Венеции.

Флорент обернулся и удивленно взглянул на него, вздернув темные брови. В свете факелов было видно, как губы у него дрогнули в усмешке.

— И почти никому другому, — ответил он тихо. — Вы думаете, кого-нибудь из присутствующих романтиков и будущих князей Европы заботит хоть что-нибудь, за исключением их собственных запутанных судеб?

— А вы хорошо знали Фридриха?

— Да. А почему вы спросили?

Вдалеке, на воде, кто-то пел. Звук песни эхом отражался от высоких стен.

— Он бы вернулся, если б Рольф или кто-нибудь еще попросил его об этом? Например, его мать? — спросил детектив.

— Нет, если б это означало разлуку с Гизелой.

Барберини перегнулся через каменный парапет и устремил взгляд в темноту.

— И так бы оно и случилось, — добавил он. — Я не знаю причины, но герцогиня никогда бы не позволила Гизеле вернуться. Ее ненависть была непреодолима.

— А мне казалось, она что угодно сделает ради интересов короны…

— И я так думал. Она вообще-то замечательная женщина.

— А что вы скажете насчет герцога? Он бы позволил Гизеле вернуться, если иначе нельзя было бы уговорить Фридриха?

— И воспротивиться тем самым Ульрике? — В голосе Флорента послышался смех, что и было ответом на вопрос. — Герцог умирает, и в силе сейчас герцогиня. Да, возможно, и всегда так было.

— А что вы скажете о Вальдо, новом кронпринце? — гнул свою линию Монк. — Он не мог желать возвращения Фридриха?

— Нет, но если вы полагаете, что он убил его, то это, мне кажется, весьма сомнительно. Я думаю, Вальдо никогда не стремился стать герцогом и весьма неохотно занял место брата, потому что больше было некому. И он не притворялся. Я его знал.

— Но он бы не возглавил войну за независимость.

— Он считает, что это неизбежно повлечет за собой гражданскую войну, а герцогство все равно рано или поздно будет проглочено объединенной Германией, — объяснил Флорент.

— И он прав? — Уильям обернулся и внимательно взглянул на него.

По каналу мимо них проплыла барка с музыкой и развевающимися вымпелами. Горящий факел отбрасывал блики на темную воду. Поднявшаяся волна плеснула на ступени площадки, шелестя, словно наступающий прилив.

— Наверное, — ответил Барберини.

— Но вы же сами хотите, чтобы Венеция отвоевала свою независимость!

— У Австрии — но не у Италии, — улыбнулся Флорент.

Кто-то что-то крикнул над водой, и ему ответило эхо. А потом — еще и женский голос.

— Вальдо — реалист, — продолжал собеседник Уильяма, — а Фридрих всегда был романтиком. Но это и так, видимо, понятно.

— Вы полагаете, что борьба за независимость обречена на неудачу?

— Я, в сущности, имел в виду Гизелу. Фридрих всегда пренебрегал долгом в угоду сердцу, когда дело касалось ее. Вся их любовь была такой романтически возвышенной: «Все во имя любви, и пусть мир погибнет». — Голос Барберини стал тихим и серьезным. — Но я уверен, что можно любить человечество и при этом сохранить любовь к какому-то одному человеку.

— Фридрих умел, — так же тихо ответил Монк и сразу же подумал, что его слова скорее содержат в себе вопрос, нежели утверждение.

— Умел ли? — задумчиво проговорил Флорент. — Но Фридрих мертв — и, возможно, убит.

— Из-за своей любви к Гизеле?

— Не знаю. — Барберини опять устремил взгляд на воды. Лицо его в свете факела казалось драматически выразительным из-за игры света и тени. — Если б он не отрекся от престола и остался в стране, он бы возглавил эту борьбу, несомненно. И тогда не надо было бы устраивать заговоры, чтобы вернуть его на родину. И герцогине не надо было бы ставить разные условия насчет невозвращения его жены, развода и возможности нового брака.

— Но вы же сказали, что он ни за что бы этого не сделал?

— Да, ни за что, даже ради спасения своей страны, — ровно ответил Флорент, словно стараясь изо всех сил сохранить объективность, хотя в его тоне все равно прозвучало осуждение, и, поглядев на него, Монк заметил, что он сердит.

— Это был бы очень романтический поступок, — заметил сыщик, — и с политической точки зрения, и с личной.

— И продиктованный боязнью одиночества, — добавил его собеседник, — а Фридрих был неприспособлен к одиночеству.

Уильям несколько минут обдумывал это замечание, прислушиваясь к смеху и разговорам у них за спиной. Группа людей вышла из театра и подозвала гондольера. Снова раздался плеск волн на ступеньках.

— А каковы чувства Зоры? — спросил детектив, когда они с Флорентом повернулись лицом к театру. — За что она? За независимость или объединение? Может быть, ее обвинение против Гизелы продиктовано политическими причинами?

Барберини помедлил с ответом, а потом сказал задумчиво:

— Но каким же образом? И чего она может добиться этим сейчас? Разве только она предполагает разоблачить кого-то, кто прячется за спиной Гизелы… Мне это не кажется правдоподобным. У Гизелы не было никаких связей на родине.

— Я хотел сказать, что если Зора знала об убийстве Фридриха, и не обязательно Гизелой, она все равно могла обвинить ее, чтобы придать делу как можно более громкую огласку, — пояснил Монк.

Флорент пристально посмотрел на него.

— Это возможно, — ответил он очень тихо, словно обдумывая это предложение. — Это мне в голову не приходило, но Зора могла бы так поступить, особенно если она подразумевала Клауса.

— А Клаус способен был убить Фридриха?

— О, конечно, если б он решил, что это единственная возможность не дать ему вернуться и начать борьбу за независимость, которую мы обязательно, рано или поздно, проиграли бы.

— Значит, Клаус — сторонник Вальдо?

— Клаус — сторонник самого себя, — улыбнулся Флорент. — У него на границах очень большие владения, которые были бы утрачены, если б страна была оккупирована.

Монк ничего не ответил на это. Темные воды опять плеснули на мрамор позади него, а из театра вновь донесся смех.

Стояли теплые и мягкие осенние дни, и Уильям повсюду следовал за Эвелиной, потому что ему это очень пришлось по вкусу. Ее общество было восхитительно, и каждая встреча с ней заставляла сыщика приятно волноваться. А еще оно было очень лестно, потому что фон Зейдлиц явно находила его интересным человеком, совсем непохожим на окружающих ее мужчин. Она задавала ему испытующие вопросы о нем самом, а также о Лондоне и о темной стороне жизни этого города, с которой он был так хорошо знаком. Детектив рассказывал — достаточно, чтобы разбудить любопытство женщины, но так, чтобы ни в коем случае ей не наскучить. Картины бедности отвратили бы ее от бесед с ним — однажды он упомянул о трущобах и увидел, как она сразу замкнулась. Рассказ его требовал в ответ сочувствие и даже, может быть, разбудил бы чувство вины, а Эвелина не хотела, чтобы такие ощущения портили ей радость жизни.

Она была женой Клауса, и Уильям воспользовался возможностью задать ей немало вопросов. В интересах правды ему требовалось как можно больше знать о ее муже и о его общении с Вальдо или другими влиятельными немецкими лицами.

Монк встречался с Эвелиной на обедах, в театрах и на великолепном балу, который давал один испанский аристократ-изгнанник. Детектив танцевал, пока голова у него не пошла кругом, и на следующий день проспал до полудня. А теперь он тихо плыл ленивым, плавно переходящим в вечер днем по спокойным водам, рассеянно прислушиваясь к звуку волн, плещущихся о стены домов. Лежа на спине, он видел ускользающий край неба, изящные башни и фасады дворцов и каменные кружева на голубом фоне и держал Эвелину в объятиях.

Сыщик видел Дворец дожей и мост Вздохов, ведущий в тюремные подвалы, откуда мало кто выходил. Он думал о возвращении к зиме, в Лондон, в свои маленькие комнаты… По всем меркам, они были вполне приятными — теплыми, чистыми и удобно обставленными. Хозяйка дома являлась хорошей поварихой, и Уильям как будто бы нравился ей, хотя она и не совсем одобряла род его занятий. Но это была не Венеция. И расследование трагедии, явившейся следствием преступления, совсем не согласовывалось со смехом и танцами и бесконечной обворожительной болтовней красивых женщин.

А потом, когда детектив поднимался по лестнице, в мыслях у него вдруг вспыхнуло воспоминание — это была одна из тех вспышек, которые посещали его время от времени, и тогда появлялось беспричинное ощущение дежавю. Он находился уже не в Венеции, а в большом лондонском доме. Смех и голоса принадлежали англичанам, и среди них присутствовал некто, кого Уильям знал очень хорошо. Этот человек стоял внизу лестницы у столбика перил — человек, которому он был бесконечно благодарен. У него на душе стало тепло от приятного чувства уверенности, что эта дружба безусловна и не требует постоянных усилий для ее поддержания.

Воспоминание было таким острым, что Монк обернулся и посмотрел вниз, ожидая увидеть… но тут образ того человека расплылся. Сыщик не успел разглядеть его лица. Осталось только ощущение доверия к этому мужчине.

Вместо него Уильям увидел огромную, довольно расхлябанную фигуру Клауса фон Зейдлица. Его лицо освещалось ярким светом сотен свечей в канделябрах, и этот искусственный свет особенно подчеркивал, что нос у этого человека когда-то был сломан. За Клаусом шла толпа, разговаривавшая на немецком, итальянском и французском языках. Английская речь уже не звучала.

Монк знал, кто этот человек, лица которого он не успел разглядеть. Это был его наставник и друг, которого обманом разорили, лишили доброго имени и даже свободы. Что именно случилось, детектив припомнить не мог — он помнил только тяжкое бремя трагедии и обжигающее чувство собственной беспомощности. Из-за этой несправедливости Уильям оставил финансы и стал работать в полиции.

Интересно, удавалось ли ему банковское дело? Если б он остался в той сфере, то, возможно, уже был бы богат и имел возможность жить вот такой жизнью, как сейчас в Венеции, вместо того чтобы тратить деньги Зоры, занимаясь ее делом…

И почему он чувствовал такую захватывающую благодарность человеку, который учил его заниматься финансами? Почему в тот момент, когда он обернулся на лестнице, у него появилась неопровержимая уверенность, что ему доверяли и что между ним и тем мужчиной существовала нерушимая связь? Это было гораздо больше, чем обычное знакомство. В их отношениях имелось нечто особенное, индивидуальное.

А теперь эта дружба утрачена. Он никак не мог вспомнить, почему; осталось только ощущение долга. Но неужели его долг был настолько велик? И что это за долг? Деньги, дружеское участие, доверие? И заслуживал ли он сам такой доброты?

Эвелина заговорила. Она рассказывала о каком-то эпизоде из истории Венеции, о доже, который очень колоритным путем возвысился над всеми своими врагами, потерпевшими крах.

Уильям промямлил что-то, давая понять, что слушает с интересом. Дама засмеялась, понимая, что он слушает, но не слышит.

Весь вечер у Монка оставалось чувство утраты, и ничто не могло поколебать его. Он потерял нечто очень дорогое, очень важное. И чем старательнее детектив пытался вернуть себе это нечто, тем неуловимее оно становилось. Но когда Уильям пробовал думать о чем-то другом, ощущение утраты снова настигало его и захватывало в плен.

На следующий день, плывя рядом с Эвелиной в гондоле и чувствуя исходящее от нее тепло, он все еще никак не мог отделаться от вчерашних мыслей.

— Расскажи мне о Зоре, — сказал он вдруг, сев прямо, когда они выплыли из затона в Большой канал. Барка с флажками, развевающимися на ветру, шла им наперерез, и гондоле пришлось уступить ей дорогу. Их гондольер умело балансировал на носу, с неосознанной грацией удерживая равновесие. Он делал вид, что стоять вот так на ускользающем из-под ног суденышке — совершенно обычное, естественное дело, но Монк знал, что это очень трудно. Сам он не раз едва не оступался и не падал в воду.

— А почему Зора тебя интересует? — столь же прямолинейно спросила Эвелина, и в ее взгляде зажегся настороженный огонек.

Сыщик соврал совершенно неожиданно:

— Потому что она собирается устроить в высшей степени неприятную сцену, и из-за этого тебе, может быть, снова придется приехать в Лондон — чему я буду рад, но только в том случае, если она не сможет причинить тебе какой-нибудь вред.

— Она не может его причинить, — уверенно отвечала Эвелина, улыбаясь ему. — Но какой ты милый, что беспокоишься обо мне… Люди у нас не воспринимают ее всерьез, как ты это себе представляешь.

— Но почему же? — спросил Монк с непритворным любопытством.

Фон Зейдлиц пожала плечами и соскользнула на сиденье, поближе к детективу.

— Ну, она всегда была невыносима. И сколько-нибудь здравомыслящие люди просто решат, что она стремится снова привлечь к себе внимание. У нее, наверное, закончилась любовная связь, и ей хочется сделать какой-нибудь драматический жест. Ей все быстро надоедает, понимаешь? И ей очень не нравится, когда на нее не обращают внимания.

Вспомнив фон Рюстов, сыщик поймал себя на мысли, что и представить не может, как ее можно игнорировать. Он способен был понять, что она может показаться агрессивной, чрезмерно настойчивой женщиной, которая не в ладах с условностями, но уж никак не скучной. Но, очевидно, даже эксцентричность может иногда наскучить, если она рассчитана на то, чтобы произвести эффект, а не является естественным выражением натуры. А может быть, Зора — всего-навсего позерка? Удивительно, но он бы почувствовал разочарование, будь оно так.

— Ты так думаешь? — спросил Монк скептически, дотрагиваясь до волос Эвелины. Он пропустил ее локоны сквозь пальцы, восхитившись их мягкостью.

— На этот счет у меня нет никаких сомнений. Посмотри-ка на ту сторону лагуны, Уильям. Видишь, вон там церковь Санта-Мария-Маджоре?[7] Ну разве это не чудо? — Женщина показала рукой туда, где за темно-зеленой водной ширью возвышался в отдалении купол церкви, которая, казалось, плыла к ним навстречу.

Сыщик посмотрел на церковь: вид был невероятно картинным, и только легкий ветерок, ласкающий кожу, и плавное движение гондолы давали понять, что это не изображение, а сама реальность.

— А когда ее последняя связь закончилась неудачей, Зора взяла и выстрелила в своего любовника, — сказала вдруг фон Зейдлиц.

Уильям весь напрягся.

— Что?!

— В последний раз, когда у Зоры была связь, мужчина оставил ее, и она в него стреляла, — повторила Эвелина и, обернувшись, поглядела на Монка, широко раскрыв карие глаза.

— И это сошло ей с рук? — недоверчиво спросил детектив.

— Конечно. Все было совершенно по правилам. У нас в стране дуэли не запрещены.

Дама с удовлетворением отметила, как удивился ее спутник, а затем рассмеялась.

— Ну, разумеется, все идет нормально, когда дуэлянты — мужчины и бьются на шпагах. Мне кажется, Зора сознательно выбрала револьверы. Она очень хорошая фехтовальщица, но с течением лет стала действовать шпагой медленнее. А он был еще совсем молодым и очень искусным шпажистом.

— Так она его застрелила?

— Да нет, не до смерти, — прощебетала Эвелина. — Ранила в плечо. И все это было так глупо! Зора взъярилась, когда на балу он усиленно флиртовал с другой женщиной, очень хорошенькой и совсем еще юной. Все это через несколько дней вылилось в отвратительный скандал. Зора повела себя ужасающе. Она явилась в его клуб в сапогах и с сигарой во рту и вызвала любовника на дуэль. Чтобы не показаться уж совсем трусом, он принял вызов, но она победила, а он выглядел дурак дураком. — Рассказчица придвинулась еще ближе к Уильяму. — Он так и не справился с этой историей. Люди над ним смеялись. Ну, и в пересказе история обросла новыми подробностями.

Монк посочувствовал этому несчастному молодому человеку. Ему самому тоже пришлось пострадать от чрезмерно настойчивых и властных женщин. Какая в высшей степени непривлекательная черта! И ведь у многих, особенно у молодых, не хватает мужества переносить насмешки…

— И ты думаешь, она выступила с обвинением только для того, чтобы снова стать центром всеобщего внимания? — спросил сыщик, улыбаясь и проводя пальцем по щеке и шее собеседницы.

— Не совсем, — улыбнулась та. — Но Зора мало стесняется, если считает себя правой.

— По отношению к Гизеле?

— И в вопросах объединения, — подтвердила Эвелина. — Зора очень мало бывает на родине, но в сердце своем она патриотка. Любит индивидуальность, характер, чрезвычайные обстоятельства и право выбора. Сомневаюсь, что она ищет материальные выгоды и покровительство более крупной страны. Это неромантично, однако ведь большинство людей ведут очень неромантическую жизнь.

— А ты? — спросил Монк, целуя женщину в щеку и шею. У нее была такая мягкая и теплая кожа…

— А я очень практична, — серьезно ответила фон Зейдлиц. — Я знаю, что красота стоит денег, что нельзя устраивать роскошные балы, покупать прекрасные картины, посещать театры, балы, оперы, если все твои деньги уходят на вооружение и амуницию, на всякие военные нужды… — Она ласково затеребила волосы Уильяма. — Мне известно, что бывает, когда в страну вторгается иноземное войско: луга вытаптываются, деревни разоряются, урожай горит, а мужчины погибают. И нет смысла бороться с неизбежностью. Я бы предпочла притворяться, что со всем согласна, и покорилась бы, но не без изящества.

— Но разве объединение неизбежно?

— Очевидно. Я плохо разбираюсь в большой политике и знаю обо всем только из разговоров.

Эвелина откинулась назад и пристально посмотрела на Монка.

— Если ты хочешь узнать обо всем побольше, то, может быть, тебе стоит поехать в Фельцбург вместе со мной? Мы отправляемся туда на следующей неделе. — Лицо ее засияло, и она добавила с еще более сильным воодушевлением: — И там разузнать, действительно ли существовал заговор с целью вернуть Фридриха на трон и кто убил его, чтобы предотвратить возвращение.

— Вот хорошая мысль! — Детектив снова поцеловал свою приятельницу. Да, ехать просто необходимо.

Рэтбоун выхватил у Симмса письмо и торопливо вскрыл его. Оно пришло из Венеции, а значит — от Монка. Письмо было не таким длинным, как он ожидал.

Дорогой Рэтбоун,

Мне кажется, я истощил все источники информации здесь, в Италии. Все уважительно говорят о взаимной преданности Фридриха и Гизелы, даже и те, кого они не слишком заботят, особенно она. Чем больше я анализирую свидетельства, тем меньше нахожу в них оснований предполагать, что это она его убила. С его смертью принцесса должна была потерять все. Никто не верит, что он смог бы оставить ее, даже для того, чтобы начать борьбу за независимость.

Однако не исключено, что его смерти могли желать другие — из-за политических причин. Для этого, очевидно, мог быть избран Клаус фон Зейдлиц: он явно был заинтересован в объединении по личным и финансовым мотивам, а возвращение Фридриха могло бы нанести им ущерб, хотя, повторяю, никто не считает, что Фридрих был способен вернуться без Гизелы, а герцогиня ни за что не разрешила бы ей приехать, даже во имя независимости страны. Хотелось бы знать, почему герцогиня питает к Гизеле такую испепеляющую ненависть, даже спустя десять лет… Мне все говорят, что это не в ее характере — позволять личным чувствам мешать исполнению долга, тем более патриотического.

Собираюсь теперь отправиться в Фельцбург — может быть, узнаю что-нибудь там. Вопрос заключается в том, действительно ли существовал заговор с целью вернуть Фридриха в страну или нет. Я, естественно, дам вам знать обо всем, что раскопаю, независимо от того, на пользу это Зоре или нет. Сейчас я опасаюсь, что это может быть совсем не в ее интересах.

Полученные о ней сведения не всегда ее красят. И если б вы смогли убедить ее взять назад обвинение, это, возможно, стало бы самой большой вашей услугой ей, как официального консультанта. Если Фридрих был убит, то не исключено, что это мог совершить кто-то из значительного количества лиц, но Гизела к их числу не относится.

^{Желаю удачи, Монк}

Оливер выругался и швырнул письмо на стол. Может, это было глупо, но он надеялся, что детектив обнаружит нечто неизвестное о Гизеле — например, наличие любовника, более молодого, чем был Фридрих; что-нибудь вроде страстного помешательства, которое заставило ее жаждать освобождения от брачных уз… А может, свидетельство того, что Фридрих все узнал, пригрозил публичным скандалом и разводом…

Но Монк был прав. Это было почти, несомненно, политическое преступление, если вообще можно было говорить о нем в данном случае, а обвинение Зоры было продиктовано скорее ревностью, чем какими-нибудь фактическими данными. И единственно честный юридический совет, который мог ей дать адвокат, заключался в том, чтобы снять обвинение и как можно безоговорочнее извиниться.

Возможно, если она мотивирует свое поведение горем, переживаемым из-за смерти Фридриха, и глубоким разочарованием в связи с тем, что он навсегда выбыл из стана борцов за независимость страны, это вызовет к ней некоторое сочувствие. Издержки и материальный ущерб можно свести к умеренным. Но даже и в этом случае фон Рюстов почти наверняка поплатится своим добрым именем и разорится.

— Извиниться? — спросила она, не веря своим ушам, когда Рэтбоуна ввели в ее гостиную с экзотической шалью и красным кожаным диваном. — Я не хочу и не стану извиняться!

Погода была уже гораздо холоднее, чем когда юрист приходил сюда в первый раз, и за каминной решеткой пылал яркий огонь, вздымая языки и отбрасывая дрожащие красные тени на покрывающие пол медвежьи шкуры. Все это придавало гостиной какой-то первобытный вид, при этом, однако, странно согревающий душу.

— У вас нет никакого другого разумного выбора! — горячо сказал Оливер. — Мы не нашли никаких доказательств справедливости вашего обвинения. У нас на руках только предположения, которые, возможно, и справедливы, но мы не можем представить их в суд, а если б даже и смогли, то суд не примет их во внимание.

— Тогда я должна сделать неразумный выбор, — высокомерно отозвалась его клиентка. — И наверное, ваш совет дает вам возможность, соблюдая приличия, оставить мое дело?

Взгляд ее был горд и холоден, в нем сверкал вызов и ясно угадывалось острое разочарование.

Рэтбоун рассердился, хотя, честно говоря, он был несколько уязвлен.

— Если вы так полагаете, мадам, то вы не правы, — отрезал он. — Это моя обязанность — давать вам советы, касающиеся фактического состояния дела. И высказывать мнение относительно того, что эти факты могут означать. А затем вы дадите мне указания, как действовать дальше, при условии, что они ни в коем случае не идут вразрез с законом.

— Ох, как это ужасно по-английски!.. — Лицо графини выразило одновременно насмешку и презрение. — И до чего же вы невозможно самодовольны и уверены в своей безопасности и праве жить во всяческом удобстве и комфорте! Вы существуете в самом сердце империи, которая простирается по всему миру… — Она была уже сильно сердита. — Назовите мне любой континент, и окажется, что ваши красномундирники уже воюют там, доставленные туда вашим британским флотом, чтобы подчинить туземцев и преподать им христианские заповеди, желают они этого или нет, и научить туземных царьков вести себя по-английски, — добавила Зора.

Она говорила правду. Адвокат неожиданно удивился этому и почувствовал искусственность своего поведения и напыщенность манер.

От волнения голос у графини стал грудным и даже хриплым. Она стояла, повернувшись спиной к огню, и красные отблески пламени алели у нее на скулах и на шее.

— Вы забыли, что такое страх, — продолжала фон Рюстов, — забыли, что такое бояться нападения соседей и завоевания страны. Вы, конечно, читали об этом в учебниках по истории! Вы все знаете о Наполеоне и о том, как вам угрожал испанский король со своей Непобедимой армадой. Но ведь вы победили их, не правда ли? И вы всегда побеждаете.

Зора судорожно напряглась, чего не мог скрыть шелк ее платья. Лицо женщины исказилось от гнева.

— Ну а мы, сэр Оливер, мы не выиграем битву. Мы ее проиграем. Может быть, сразу, возможно, через десять, даже через двадцать лет, но мы обязательно проиграем. Однако мы сможем проиграть так, как того хотим, на собственный манер. Имеете ли вы хоть малейшее представление о том, каково это нам, что мы при этом чувствуем? Думаю, что нет!

— Напротив, — ответил Рэтбоун. Он говорил насмешливо, хотя в душе и не чувствовал сарказма — просто это была защитная реакция. Юрист понимал, что неправильно судил об этой женщине раньше, и был уязвлен этим. — Я очень хорошо представляю себе, что значит поражение, и собираюсь испытать это в зале суда.

Он, конечно, понимал, что его собственное маленькое пораженьице не может идти ни в какое сравнение с поражением целой нации, с утратой многовековой самобытности и свободы, даже если она была вполне иллюзорна.

— Вы сдались! — сказала фон Рюстов слегка удивленно, однако в ее голосе было больше презрения, чем непонимания.

Оливер решил не поддаваться на провокацию, но не выдержал, хотя и попытался не дать ей это заметить:

— Так я представляю себе реальное положение вещей. У нас нет выбора. Мой долг — сказать вам, как все обстоит на самом деле, и дать наилучший совет из возможных. А вы сами должны выбрать образ действий.

Дама вскинула брови.

— Сдамся ли я до битвы или буду сражаться до последнего? Какая ирония судьбы! Это та самая дилемма, перед которой стоит моя страна. И ради моей страны я отказываюсь ассимилироваться, хотя мы не сможем победить в войне. Да, я выбираю войну.

— И в этой войне вы тоже проиграете, мадам, — сказал юрист, уступая. Ему очень не хотелось этого говорить. Графиня была упряма, неразумна, высокомерна и себялюбива, но обладала мужеством и своеобразным чувством чести. А главное, она так страстно любила свою страну… Но в конечном счете Зора пострадает, и Рэтбоуну больно было это сознавать.

— Значит, вы говорите, что я должна отозвать обвинение, сказать, что солгала, и попросить у этой твари прощения? — запальчиво спросила фон Рюстов.

— Вам придется. Вопрос в том, хотите ли вы сделать это в частном порядке теперь или с широкой оглаской в обществе, когда она докажет на суде, что ваши обвинения безосновательны.

— Ничего в частном порядке быть не может, — заметила графиня. — Будьте уверены, Гизела сделает так, чтобы об этом узнали все, иначе в чем же тогда смысл ее оправдания?.. Ну и ладно. Я не отзову обвинение. Она его убила. А то, что вы не можете найти доказательств факта, самого факта не отменяет.

Оливер почувствовал горечь от того, что она как будто возлагает на него вину.

— Но для закона это меняет всю ситуацию, — едко возразил он. — Ну что мне сказать, чтобы вы наконец меня поняли? — Он услышал в своем голосе нотки отчаяния. — Создается впечатление, что мы располагаем вполне серьезными данными в поддержку теории убийства Фридриха. Симптомы агонии напоминают скорее отравление тисовым ядом, чем последствия внутреннего кровоизлияния. Мы даже можем настоять на эксгумации тела и на вскрытии.

Сказав это, Рэтбоун удовлетворенно отметил, как его собеседница сморгнула от отвращения.

— Но, если это даже и подтвердит нашу теорию, Гизела остается единственным человеком, который не имеет никакого отношения к отраве из тиса! — продолжил он. — Она ни разу за все время болезни Фридриха не покинула его комнату. И ради всего святого, мадам, если вы считаете, что он был убит в силу политических причин, так заявите же об этом во всеуслышание! Не жертвуйте своей репутацией, обвиняя в убийстве единственного человека, который не может быть в этом виноват, и действуйте во имя восстановления справедливости.

— Что же вы предлагаете? — спросила Зора голосом, слегка хриплым от усилия говорить беспечно. — Сказать, что я обвиняю Клауса фон Зейдлица? Но он невиновен!

Она все еще стояла перед камином. Огонь отбрасывал красные отблески на ее юбку. За окном начинало темнеть.

— Вы знаете, что это не Клаус, — сказал Оливер и внезапно ощутил прилив надежды. — Тогда возьмите назад обвинение, но мы будем продолжать расследование, чтобы найти доказательства для представления дела в полицию. Скажите правду! Скажите, что вы убеждены в факте убийства, но не знаете, кто убил. И что упомянули имя Гизелы с одной только целью: заставить прислушаться к вам и начать расследование. Извинитесь перед нею. Скажите, что теперь вы осознали, как были не правы, подозревая ее, и выразите надежду на то, что она простит вам ошибочное суждение и вместе с другими сделает все возможное для обнаружения истины. В этом она вряд ли сможет вам отказать! Иначе дело будет выглядеть так, словно она действительно соучастница в преступлении. Я напишу вам черновик заявления.

— Нет, не напишете! — яростно отрезала Зора, и глаза ее засверкали. — Мы пойдем в суд на прежних основаниях.

— Но мы не должны этого делать! — возмутился адвокат.

Почему эта женщина так тупа и несговорчива?! Она только причиняет себе лишнюю боль….

— Монк узнает все, что сможет, — добавил Оливер.

— Хорошо. — Фон Рюстов круто повернулась и стала смотреть в окно. — Тогда скажите, чтобы он узнал все к началу процесса — нам надо иметь свидетельства в мою пользу.

— Он может не успеть.

— Тогда скажите ему, чтобы поторопился.

— Возьмите назад обвинение против Гизелы! — настойчиво повторил Рэтбоун. — Тогда процесс не состоится. Она может потребовать возмещения за моральный ущерб, но я подам встречное заявление с вашей стороны, так что…

Женщина резко дернулась и сверкнула глазами в его сторону.

— Вы отказываетесь принять мои указания, сэр Оливер? Я употребила правильный термин? Указания!

— Но я пытаюсь дать вам совет, — сказал юрист в отчаянии.

— А я слышала ваш совет и отклонила его, — перебила графиня с ожесточением. — Я, очевидно, не в силах заставить вас понять следующее: я уверена, что это Гизела убила Фридриха, и не собираюсь обвинять еще кого-то в угоду вашему хитроумному плану. Между прочим, я не думаю, что такой план сработал бы.

— Но она его не убивала! — сказал Оливер громче и пронзительнее, чем желал бы. Однако Зора уже довела его до изнеможения. — Вы не можете доказать то, чего не было. И я не хочу быть с вами заодно и пытаться это сделать.

— Но я уверена, что это было, — твердо ответила фон Рюстов, выражая всем своим видом решительность и несгибаемость. — И ваша должность, по-моему, — быть не судьей, а консультантом. Не так ли?

Рэтбоун глубоко вздохнул.

— Мой долг — сказать вам правду, которая состоит в следующем: если Фридрих был действительно убит отравой из листьев тиса, тогда Гизела — единственный человек из всех, чьи поступки могут быть прослежены ежечасно, и поэтому с уверенностью можно утверждать, что убила не она.

Зора несговорчиво смотрела на адвоката, высоко подняв голову. Но ей нечего было противопоставить его логике. Ее защитник одержал победу в споре, и ей невольно приходилось признать его победу.

— Если вы хотите отказаться от ведения дела, сэр Оливер, я вас освобождаю, — сдалась она. — Вам не надо беспокоиться о том, что ваша честь будет запятнана. Я, видимо, ждала от вас большего, чем вы можете дать.

Юрист почувствовал невероятное облегчение и сразу же устыдился этого.

— А что вы собираетесь предпринять? — спросил он уже гораздо мягче. Напряжение его спало, чувство обреченности медленно уходило, но вместо этого все ощутимее заявляло о себе чувство поражения, словно он утрачивал какую-то возможность. Более того, он ощутил одиночество.

— Если вы рассматриваете ситуацию так, как вы сейчас объяснили мне, то, значит, любой другой защитник такого же профессионального мастерства и с подобным же чувством чести, как у вас, отнесется к делу точно так же, как вы, — ответила Зора. — Он даст мне такой же совет. И мне придется дать ему тот же ответ, что и вам, и все кончится ничем. Существует лишь один человек, верящий в необходимость довести мое дело до конца.

— Кто же это? — удивился Рэтбоун. Он не мог и представить, кто бы на это согласился.

— Я сама, конечно.

— Но вы не можете представлять в суде собственные интересы, — возразил Оливер.

— Однако у меня нет никакого другого удовлетворяющего меня выбора.

Фон Рюстов пристально вглядывалась в юриста с легкой улыбкой, в которой были ирония и насмешка, хотя за всем этим притаился страх.

— В таком случае я буду снова представлять ваши интересы, если вы, разумеется, не против, — ответил ей адвокт.

Он ужаснулся, услышав свои слова. Это было крайне рискованно! Но он не в состоянии был предоставить Зору ее собственной судьбе, даже если она очертя голову неслась к погибели.

Графиня улыбнулась, на этот раз печально и с невыразимой благодарностью.

— Спасибо, сэр Оливер.

— И это было крайне неумно с твоей стороны, — серьезно и мрачно сказал Генри Рэтбоун. Он стоял в гостиной своего дома, облокотившись на каминную доску. Французское окно, выходящее в сад, было плотно закрыто, а в камине пылал веселый огонь. Однако вид у Генри был невеселый. Оливер только что сказал ему о своем окончательном решении защищать Зору, несмотря на ее категорический отказ отозвать обвинение против Гизелы или пойти на какие-то уступки здравому смыслу, хотя бы в интересах спасения своей репутации в глазах общества и, возможно, в интересах финансового спасения тоже.

Адвокату не хотелось повторять все подробности их спора. Теперь, когда уже прошло некоторое время, его поведение могло показаться поспешным, неразумным и подчиненным в гораздо большей степени эмоциям, чем рассудку — качество, которое он так порицал в других…

— Не вижу для себя никакой иной достойной альтернативы, — сказал Оливер упрямо. — Я просто не могу бросить ее на произвол судьбы! Она поставила себя в крайне уязвимое положение.

— И ты себя вместе с нею, — добавил его отец.

Он вздохнул и отошел от огня, который стал причинять ему некоторое неудобство, сел и достал из кармана домашней куртки трубку. Постучав ею о решетку и вытряхнув пепел, снова наполнил чашечку табаком, сунул чубук в рот и закурил. Трубка почти сразу же погасла, но Генри как будто и не заметил этого.

— Нужно поразмыслить, как можно выйти из такой ситуации с минимальным ущербом. — Он пристально взглянул на Оливера. — Мне кажется, ты и представления не имеешь, как глубоко в таких случаях бывают затронуты чувства людей.

— Ты имеешь в виду обвинение в клевете? — удивился его сын. — Сомневаюсь. А кроме того, если будет доказан факт убийства, действия Зоры до некоторой степени станут оправданными в глазах общественного мнения. — Он расположился в своем обычном кресле по другую сторону камина и теперь устраивался в нем поудобнее. — Полагаю, именно в этом направлении я должен действовать: незамедлительно доказать, что преступление было совершено, что тут замешаны политические мотивы. Тогда обвинение Зоры против Гизелы будет проигнорировано.

Юрист немного воодушевился при этих словах. Такая позиция открывала возможность для разумного ведения процесса. Перед ним уже не стояла глухая, непробиваемая стена, как несколько минут назад.

— Нет, я имел в виду не упреки в клевете, возведенной Зорой на Гизелу, — ответил Рэтбоун-старший, вынув трубку изо рта, но не заботясь о том, чтобы опять зажечь ее. Он держал ее за чашечку и действовал чубуком, как указкой. — Я имел в виду то, что вы бросаете вызов предвзятым представлениям, сложившимся у публики, о некоторых людях и событиях; вызов их убеждениям, которые составляют часть их мировидения и определяют для них ценности жизни. Если вы заставляете людей слишком быстро менять свои представления, они не могут примериться к новым и все упорядочить в сознании и поэтому будут упрекать вас за причиненное неудобство, за смятение в умах и утрату душевного равновесия.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь значение этого процесса, — твердо заявил Оливер. — На свете найдется очень мало людей настолько наивных, чтобы воображать, будто женщины никогда не убивают своих мужей или что мелкие европейские влиятельные семьи так уж сильно отличаются от нас, грешных. И уж точно в составе моих присяжных будет не много подобных простаков. Они, так сказать, люди светские и сведущие в обычаях сего мира. — Внезапно он усмехнулся. — Рядовой присяжный, отец, — это человек-собственник, много повидавший в жизни. Он может быть внешне очень солиден и даже напыщен, но у него мало иллюзий насчет реальной стороны жизни; он знает многое о страстях, жадности и о случающихся иногда насильственных действиях.

Генри вздохнул.

— Но этот рядовой обыватель-присяжный имеет прочный интерес в том, чтобы социальный порядок был стабилен, Оливер. Он уважает лучших членов общества и желает стать как они, если ему позволяет это имущественное положение. Он не любит, когда бросают вызов тому, что он считает благом и порядком, и тем правилам, в которых он воспитан, дающих ему четкое представление о его месте в обществе и уверенность, что нижестоящие уважают его точно так же, как он сам — вышестоящих.

— Значит, он не одобряет убийство, — резонно заметил младший Рэтбоун. — И особенно неприемлемо для него убийство принца. Он обязательно пожелает, чтобы такое преступление было раскрыто и отомщено.

Генри рассеянно зажег трубку. От беспокойства его лоб избороздили морщины.

— Но этому рядовому присяжному не понравится адвокат, который защищает человека, выдвинувшего такое обвинение против его великой романтической героини, — поправил он Оливера. — Ему не понравится такая женщина, как Зора фон Рюстов, которая бросила вызов условностям, отказавшись от брачных уз и путешествуя в одиночестве по разным экзотическим странам; женщина, которая одевается не как принято, ездит верхом по-мужски и курит сигары.

— А как ты обо всем этом узнал? — Юрист был неприятно удивлен.

— Потому что об этом уже начинают поговаривать. — Хозяин дома откинулся на спинку стула, а трубка его снова погасла. — Ради всего святого, неужели ты не понимаешь, что сплетни разносятся по всему городу, как сажа из каминной трубы во время сильного ветра? Больше десяти лет все верили в истинность любви Фридриха и Гизелы. Людям не нравится думать, что все это время они заблуждались, и они в штыки примут каждого, кто попытается им об этом сказать.

И снова Оливер ощутил, как теплая волна оптимизма покидает его.

— Очень опасно нападать на царствующих особ, — продолжал Генри. — Да, знаю, очень многие это делают, особенно в газетах и листовках, и эти люди всегда так поступали, хотя их поэтому сильно недолюбливают те джентльмены, о которых ты говоришь. Ее величество только что по справедливости признала твои заслуги перед страной. Ты посвящен в рыцарский сан, ты королевский консультант, а вовсе не политический памфлетист.

— Тем более я не могу позволить, чтобы убийство человека прошло незамеченным, — мрачно ответил Рэтбоун-младший. — И только по той причине, что я боюсь показаться в невыгодном свете, привлекая внимание общества к этой проблеме.

Он уже поставил себя в такое положение, из которого нельзя было выпутаться сколько-нибудь элегантно, и отец своими нотациями только усугублял его незавидное положение. Адвокат взглянул на честное лицо Генри и понял, что тот боится за него, старается найти для него выход и не может ничего придумать.

Оливер вздохнул. Гнев его улетучился, остался только страх.

— Монк едет в Фельцбург, — рассказал он отцу. — Он считает, что это, по всей вероятности, политическое убийство и что, возможно, убил Клаус фон Зейдлиц, чтобы предотвратить возвращение Фридриха, не дать ему возглавить борьбу за независимость, которая очень легко могла бы привести к войне.

— Тогда будем надеяться, что он привезет доказательства своей правоты, — ответил старший Рэтбоун. — И что Зора тогда принесет извинения, а ты убедишь присяжных быть умеренными в определении компенсации за нанесенный моральный ущерб.

На это его сын ничего не ответил. Огонь в камине рассыпался искрами, и ему вдруг стало холодно.

Эстер уже почти совершенно уверилась, что Роберт Олленхайм никогда не сможет ходить. Может быть, и тлела еще очень слабая искорка надежды, но она каждую минуту грозила погаснуть. Доктор не говорил этого прямо Бернду или Дагмаре, но не спорил, когда сиделка вызывала его на откровенный разговор в тот краткий момент, когда они оставались наедине.

Как-то мисс Лэттерли захотелось на некоторое время ускользнуть из дома, чтобы собраться с мыслями, прежде чем родители Роберта тоже осознают истинное положение вещей. Она знала, какое глубокое горе почувствуют эти двое, и понимала, что не сможет помочь им. Все слова утешения, казалось, должны были звучать в таких случаях неискренно — ведь она не могла разделить с ними их боль. Да и что она могла сказать матери, чей сын никогда уже не сможет ходить или бегать, танцевать или ездить верхом и даже выходить из спальни без посторонней помощи? Что можно сказать отцу, сын которого не сможет ему наследовать, никогда не обретет независимости и не будет иметь собственных сыновей, чтобы продлить род?

Эстер попросила позволения отлучиться по собственным делам, и ей охотно это разрешили. Она отправилась на Вер-стрит и поинтересовалась у Симмса, нельзя ли повидать сэра Оливера, если он сможет уделить ей несколько минут.

Ей не пришлось долго ждать: через двадцать минут ее ввели в кабинет Рэтбоуна. Сам он стоял посреди комнаты, а на столе лежали открытыми несколько толстых книг, словно он наводил какие-то справки. Сэр Оливер выглядел усталым. Под глазами и около рта у него появились морщины, а пробор в его светлых волосах был несколько крив, что для этого человека было в высшей степени необычно. Одет он был, как всегда, безукоризненно, в прекрасно сшитый сюртук, но при этом слегка сутулился.

— Дорогая моя Эстер, как я рад вас видеть! — сказал адвокат с удовольствием, от которого у девушки вдруг потеплело на сердце. Он закрыл книгу, которую держал в руке, и положил ее на стол, к остальным. — Как ваш пациент?

— Здоровье его очень поправилось, — сказала Лэттерли, и это был достаточно честный ответ, — но боюсь, он никогда не сможет снова ходить. А как ваше дело?

Лицо Оливера сразу стало озабоченным.

— Не сможет ходить? — переспросил он. — Так, значит, здоровье поправилось весьма относительно?

— Боюсь, что почти не ошибаюсь. Но, пожалуйста, я бы предпочла об этом не говорить. Мы тут ничем помочь не в состоянии. Скажите, как продвигается ваше дело? Вы получили известия из Венеции? Монк сумел узнать что-нибудь полезное?

— Если Монк что и узнал, то, боюсь, пока он держит это при себе. — Рэтбоун указал на стул напротив, а сам расположился около стола, слегка покачивая ногой, словно беспокойство не позволяло ему сесть как следует.

— Но он вам написал?

— Трижды, и ни в одном из писем не сообщил ничего такого, что я мог бы использовать в суде. А теперь он отправился в Фельцбург, посмотреть, что сможет разузнать там.

Эстер встревожило не столько отсутствие новых полезных сведений, сколько беспокойный взгляд хозяина кабинета и то, как он барабанил пальцами по груде бумаг. Ему было несвойственно тратить время на такое бессмысленное занятие, но теперь юрист, по-видимому, даже не сознавал, что делает. И мисс Лэттерли внезапно рассердилась на Уильяма: почему он ничего не нашел и не явился сюда сам, чтобы разделить тревогу Оливера и его возрастающее чувство беспомощности? Но паниковать было незачем. Это еще никогда никому не помогало. Она должна сохранять спокойствие ума и мыслить рационально, напомнила себе Эстер.

— Вы верите, что графиня фон Рюстов честна в предъявленном ею обвинении? — спросила она.

Адвокат колебался, но лишь мгновение.

— Да, верю.

— Может, она права в том, что Гизела убила своего мужа?

— Нет, — покачал головой Оливер. — Гизела — единственный человек, который не имел возможности этого сделать. После несчастного случая она не покидала его изголовья.

— Ни разу? — удивилась Эстер.

— Очевидно, так. Она сама ухаживала за ним. Полагаю также, что серьезно больного человека никогда и не оставляют одного?

— Как бы пациент ни был болен, я обязательно нашла бы человека, который находился бы рядом с ним, пока я сплю, — заметила девушка. — И я наверняка сама наведывалась бы в кухню, чтобы готовить ему еду или делать необходимые настои из трав. Да, многое можно сделать, чтобы облегчить определенные недуги, как только больной придет в сознание.

Взгляд Рэтбоуна выразил некоторое сомнение.

— Например, очень полезна тимофеевка, — принялась развивать свою мысль медичка. — Очень хороша против болей и отеков. Лютики тоже полезны. Розмарин поднимает настроение, а корица и имбирь помогают при головной боли, череда — против высыпаний на коже… Ромашковый чай необходим при плохом пищеварении и действует как снотворное. Вербена успокаивает, снимает тревожное настроение, и сама Гизела тоже могла бы употреблять этот настой с пользой для себя. — Эстер улыбнулась. — И конечно, состав «Четверо воров»: сильнейший удар по заражению. Оно ведь всегда угрожает при наличии ран.

Оливер еле заметно усмехнулся.

— Да, об этом нужно навести справки, — согласился он. — А что представляет собой состав «Четверо воров»?

— Это смесь чеснока, лаванды, розмарина, лавра и мяты с определенным количеством горечавки, — удивленная его интересом, принялась рассказывать Эстер. — Все должно быть отмерено строжайшим образом и очень аккуратно и осторожно соединено с яблочным уксусом. Несколько капель этого настоя в ложке воды очень полезны.

— Спасибо, — серьезно сказал Рэтбоун. — Но, судя по словам Монка, Гизела ни разу не выходила из комнат Фридриха ни по какому поводу. Что бы ни готовилось, еду ей приносили из кухни или готовил для больного сам доктор. И кажется чрезвычайно невероятным, что она заранее приготовила отвар из тиса, чтобы иметь его под рукой в случае необходимости!

— И вы, очевидно, рассказали все это графине фон Рюстов и посоветовали ей снять обвинение и извиниться.

Женщина не спрашивала — в виде вопроса эти слова могли прозвучать оскорбительно. Она просто высказала мысль вслух. При теперешней уязвимости ее друга мисс Лэттерли не посмела дать ему понять, что знает нечто, ускользнувшее из поля его расследования. Между ними установилось очень хрупкое взаимопонимание, и одно неосторожное слово могло его нарушить.

— Да, — сказал Оливер и устремил взгляд не на собеседницу, а на собственные пальцы. — Но она отказалась, — продолжил он, прежде чем Эстер успела сказать что-то еще. — И я не могу оставить ее на произвол судьбы, несмотря на всю неразумность ее поведения. Я гарантировал ей, что сделаю все возможное для защиты ее интересов.

Мисс Лэттерли опять заколебалась, боясь задавать следующие вопросы, потому что Оливер мог и не ответить на них. Но ее молчание красноречиво дало бы ему понять, о чем она подумала. Эстер видела это по его взгляду — пристальному и доброму, устремленному на нее с ожиданием.

— А что вы можете сделать? — спросила она довольно напористо.

— Немногое, — ответил юрист, снова чуть-чуть улыбнувшись, как бы насмехаясь над самим собой.

— Но хоть что-то можете?

Эстер должна была проявить настойчивость. Ее друг ждал этого от нее. Может быть, ему хочется разделить с ней чувство поражения. Иногда, если страх выразить на словах, он становится управляем — Лэттерли узнала об этом на полях войны. Чем дольше страх загоняют внутрь, тем больше он разрастается, но если взглянуть ему в лицо, то можно собраться с силами и противостоять ему. Тогда есть шанс совладать с кошмарами, которые он порождает, и сам страх в конце концов уже не кажется страшнее самой борьбы. Эстер все еще помнила и кровавые поля, и тот нездоровый ужас и жалость, о которых необходимо забыть, если хочешь жить дальше и приносить пользу. Этот процесс будет особенным, его не с чем сравнить из прежней практики Рэтбоуна — девушка понимала это, но не могла ему этого сказать. Оливеру предстояла борьба — и поражение.

Адвокат попытался привести мысли в порядок. Он все еще сидел сбоку от стола, но перестал бесцельно перелистывать бумаги.

— Если мы сможем доказать, что убийство действительно имело место, то, возможно, нам удастся отвлечь внимание общества от того факта, что графиня обвинила не того человека, — сказал он медленно. — Я мало что знаю о принцессе Гизеле. Наверное, мне нужно побольше узнать об их отношениях с Зорой в прошлом и о ее теперешнем финансовом положении, чтобы представить, какой суммы она потребует за нанесенный ей моральный ущерб. — Юрист закусил губу. — Если она ненавидит Зору так же сильно, как Зора — ее, тогда, весьма вероятно, она захочет разорить графиню.

— Я постараюсь что-нибудь узнать, — быстро ответила Эстер, обрадовавшись возможности как-то помочь. — Барон и баронесса Олленхайм были знакомы с ними обеими очень близко. Если я найду правильный подход, баронесса может мне рассказать о Гизеле очень много. Но мне кажется, вряд ли принцесса испытывает к Зоре какие-нибудь неистовые чувства. Она одержала верх, и довольно легко.

— Одержала верх? — нахмурился Рэтбоун.

— Между ними шла битва, — нетерпеливо ответила его собеседница. — Зора фон Рюстов была любовницей Фридриха до появления на сцене Гизелы — по крайней мере, одной из нескольких. Но после Фридрих уже ни на кого не смотрел. У Зоры было много поводов ненавидеть Гизелу, а у той не было никаких. И сейчас она, очевидно, так сражена смертью Фридриха, что ее совершенно не занимает мысль о мести за клевету. Как только будет доказана ее невиновность, она совершенно удовольствуется тем, что сойдет с общественной сцены, снова как герцогиня — и к тому же милосердная! Ею еще больше станут восхищаться. Люди будут просто боготворить ее.

Внезапно лицо адвоката оживилось. Глаза его опять загорелись, и он ухватился за мысль.

— Эстер, вы потрясающе проницательны! Если б я смог убедить Гизелу, что проявление милосердия будет в ее собственных интересах, что тогда ее станут воспринимать как героиню, еще более великую, чем раньше, это было бы нам очень на руку!

Оливер выскользнул из-за стола и стал шагать взад-вперед по кабинету, но теперь это было не бесплодное напряжение, а нервная энергия, свидетельствующая об усиленной работе мозга.

— Разумеется, я не стану говорить об этом в личной беседе, но намек на это прозвучит в суде. И это будет намек с подтекстом. — Он широко взмахнул в воздухе руками, пытаясь проиллюстрировать свою идею. — С одной стороны, мысль о милосердии настолько привлекательна, что Гизела обязательно поддастся ее влиянию. Ей дадут понять, что мир всегда будет помнить о ее благородном сердце и замечательном поведении и сочувствии к падшим, о ее великих, чисто женских достоинствах, которые Фридрих предпочел короне, и все убедятся, что он в свое время сделал правильный выбор. А с другой стороны, до ее сознания будет доведена мысль, как это отвратительно — мстить женщине, которая прежде потерпела поражение в единоборстве с нею и которая, конечно, ошибалась, но в то же время является истинной патриоткой, готовой рискнуть всем своим состоянием, чтобы пролить свет на истинную причину смерти Фридриха: он пал жертвой убийства, а вовсе не скончался от естественных причин, как все предполагали.

Юрист ускорил шаг — мозг его заработал еще быстрее.

— И я очень тонко намекну, что если не быть благодарной Зоре за это пролитие света, то некоторые смогут предположить, будто Гизела не торопится признавать убийцу к ответу, — продолжил он рассуждать вслух. — А она никому не должна позволять и малейшего подозрения на этот счет! — Рэтбоун сжал кулак. — Да, по-видимому, мы нащупали какое-то подобие стратегии. — Он остановился перед Эстер. — Спасибо вам, дорогая! — Глаза у него сияли, а взгляд стал ласковым. — Я вам в высшей степени благодарен. Вы чрезвычайно помогли мне.

Женщина почувствовала, что краснеет от его взгляда, и вдруг растерялась, не зная, что отвечать. Она должна помнить, что он просто благодарен ей. В сущности, ничего нового.

— Эстер… я… — Адвокат собрался было сказать еще что-то, но тут раздался стук в дверь, и Симмс просунул голову в кабинет.

— Сэр Оливер, к вам майор Бартлетт. Он ожидает уже около десяти минут. Что ему сказать?

— Скажите ему, что я буду занят еще десять! — отрезал Рэтбоун, но затем взглянул на изумленное лицо клерка и вздохнул: — Нет, ничего не говорите. Мисс Лэттерли уже уходит. Передайте мои извинения майору Бартлетту, что я заставил его ждать, но я только что получил срочную информацию касательно другого дела. Однако теперь я к его услугам.

— Да, сэр Оливер. — Симмс удалился, всем своим видом выражая уверенность в стабильности основ. Это был человек, с глубочайшим уважением относящийся к установленному порядку.

Эстер улыбнулась, одновременно чувствуя и облегчение, и разочарование.

— Благодарю, что приняли меня без предварительной договоренности, — сказала она серьезно. — Я сообщу вам обо всем, что мне удастся узнать. — И повернулась, чтобы уйти.

Адвокат открыл для нее дверь, стоя так близко, что женщина почувствовала слабый запах твида и чистого белья и тепло его тела. Она вышла в комнату клерков, а он отвернулся и заговорил с майором Бартлеттом.

На Хилл-стрит Эстер вернулась, полная решимости прямо сказать о положении Роберта, как только представится возможность, а если она не представится, то создать ее.

Получилось так, что долго ждать ей не пришлось. В тот же день, незадолго до вечера, доктор снова навестил больного, и, осмотрев его, пожелал переговорить с медсестрой наедине. На втором этаже был будуар, в который всегда можно было удалиться. Мисс Лэттерли плотно прикрыла его дверь.

Вид у врача был самый серьезный и даже печальный, но он не прятал глаза и не пытался смягчить горький смысл своих слов напускным оптимизмом.

— Боюсь, что больше я ничего уже не могу для него сделать, — сказал он тихо. — Было бы неоправданно и даже, наверное, жестоко поддерживать ложную надежду на то, что больной встанет с постели и снова начнет самостоятельно передвигаться или… — Тут медик все-таки заколебался, пытаясь облечь то, что он хотел объяснить, в более деликатную форму.

Эстер помогла ему:

— Я понимаю. Он никогда не сможет владеть нижней частью туловища. Будут работать только механически действующие органы пищеварения.

— Боюсь, что так. Извините.

Хотя сиделка и знала это, после слов доктора она поняла, что какой-то частью сознания, пусть это было и неразумно, все же надеялась на лучшее. Теперь надежда умерла окончательно.

Доктор очень участливо глядел на нее. Ему так же, как и ей, было неприятно думать, что надеяться больше нельзя.

Мисс Лэттерли заставила себя поднять голову и унять дрожь в голосе.

— Я сделаю все, чтобы помочь им принять эту горестную весть с достоинством, — пообещала она. — Вы уже сказали баронессе или хотите, чтобы я это сделала?

— Нет, я еще никому не говорил и хотел бы, чтобы вы присутствовали при этом. Боюсь, для баронессы будет очень тяжело услышать это известие.

— А самому Роберту?

— Я и ему ничего не сказал, но мне кажется, он знает. Эта молодая женщина, о которой он мне говорил — мисс Стэнхоуп, — по-видимому, до некоторой степени его уже подготовила. Тем не менее услышать об этом из моих уст — совсем другое дело, чем только догадываться. Вы его знаете лучше, чем я. От кого ему будет менее тяжело услышать правду?

— Все это зависит от того, как воспримут известие его родители, — ответила Эстер.

Зная, насколько сильно они надеялись на обратное, она опасалась, что Бернд воспримет сообщение в штыки, и от этого ему будет гораздо тяжелее смириться с необратимой реальностью. А вот Дагмара, возможно, сумеет встретить страшную весть с мужеством за них обоих.

— Пусть, если возможно, сами решат, как тут быть, — вздохнула сиделка.

— Очень хорошо, — согласился медик. — Так спускаемся вниз?

Бернд и Дагмара ожидали их в огромной гостиной с высоким потолком, стоя рядом у камина. Они не касались друг друга, но когда Эстер и врач вошли, барон обнял жену. Он посмотрел на медиков, не отводя взгляд, в котором боролись надежда и страх.

Дагмара все поняла по выражению их лиц и охнула.

— Плохо… да? — спросила она, и голос у нее дрогнул.

Мисс Лэттерли начала было говорить, что все не так плохо, как могло бы быть, что Роберт не будет испытывать боли, но затем поняла, что они с доктором не смогут рассматривать положение так, как стоящая перед ними женщина. Для них то, что есть, уже было самым плохим.

— Да, — ответил врач за Эстер. — Боюсь, надежда на то, что он сможет ходить, нереальна. Я… я очень сожалею об этом.

Нервы у него не выдержали, и он не смог рассказать обо всем подробно, как и сказал медсестре. Возможно, доктор увидел по лицу Бернда, что более подробное объяснение будет для него невыносимо.

— Вы можете… чем-нибудь помочь? — спросил глава семьи. — Может быть, пригласить еще кого-нибудь из ваших коллег? Я не хочу вас обижать, но что, если попытаться узнать еще одно мнение? Например, хирурга? Теперь, когда можно оперировать под анестезией, вы, конечно, смогли бы… поправить то, что сломано? Я…

Он не закончил фразу и замолчал.

Дагмара придвинулась к нему, крепче опершись на его руку.

— Мы можем починить сломанные кости, — ответил врач как можно спокойнее, — но он страдает не от переломов костей. Поврежден нерв, который отвечает за ощущение, за чувствительность.

— А почему он не может передвигаться без этой чувствительности? — запальчиво осведомился Олленхайм. — Он ведь может все равно научиться ходить? Я знал таких людей, которые ходили как-то и с параличом ног.

Лицо у него потемнело от боли и чувства беспомощности. Правда была для него невыносима.

— Да, для этого потребуется время, но мы этого добьемся! — заявил он решительно.

— Нет, — заговорила наконец сиделка.

Бернд зло взглянул на нее.

— Спасибо вам за ваше мнение, мисс Лэттерли, и за вашу помощь, но в данном случае они не потребуются. Я не откажусь от надежды на выздоровление сына! — Голос у него оборвался, и он нашел прибежище в гневе. — Ваше место и роль — ухаживать за ним. Вы — сиделка, не врач! И пожалуйста, не высказывайте медицинских суждений, они вне вашей компетенции.

Дагмара вздрогнула, как от удара.

Доктор открыл было рот, но не нашелся что сказать.

— Но это не мнение врача, — серьезно возразила Эстер. — Мне пришлось повидать немало тех, кто примирился с фактом, что их увечья необратимы. И когда они находили в себе силы принять правду, жестоко было бы поддерживать в них надежду на невозможное. Ведь это значило бы заставлять их нести еще и ваше бремя, не только свое.

— Да как вы смеете?! — взорвался барон. — Ваша наглость просто невыносима! Я буду…

— Это не наглость, Бернд, — перебила Дагмара мужа, взяв его за руку и еще теснее прижимаясь к нему. — Она старается нам помочь сделать так, чтобы Роберту было лучше. Если он не сможет ходить, будет добрее по отношению к нему не притворяться, что все так или иначе наладится.

Олленхейм отодвинулся, отбросив ее руку. Отталкивая жену, он отказывался принять и ее слова.

— Значит, ты так легко сдаешься? Ну а я не сдамся никогда! Он мой сын… Я не могу его предать! — И он отвернулся, чтобы скрыть гримасу горя.

Дагмара повернулась к Эстер с искаженным болью лицом.

— Извините, — прошептала она, пытаясь взять себя в руки. — Он не хотел вас обидеть. Я знаю, вы говорите все это, желая Роберту по возможности всего лучшего. Мы должны смотреть правде в глаза, какова бы она ни была. Вы поможете мне сказать обо всем сыну, пожалуйста?

— Конечно. — Сиделка едва не предложила матери своего пациента избавить ее от этой тягостной обязанности, если она пожелает, но сразу поняла, что из-за этого у баронессы может появиться такое чувство, будто она из трусости предала собственного сына. Это было необходимо если даже не для Роберта, то для самой Дагмары — чтобы ему все сказала именно она.

Женщины вместе подошли к двери больного. Доктор следовал за ними. Бернд внезапно круто обернулся, словно хотел что-то сказать, но потом передумал. Мужчина понимал, что для всех выйдет только тяжелее, если он не сможет справиться со своими чувствами.

Поднявшись наверх, Дагмара постучалась к Роберту и, услышав его голос, толчком открыла дверь и вошла. Эстер проскользнула следом за ней. Роберт сидел, как всегда, откинувшись на подушки, но был бледен как мел.

Баронесса Олленхайм остановилась. Мисс Лэттерли ужасно хотелось сказать все за нее, но она подавила это желание, проглотив слова, и горло у нее больно сдавило.

Роберт глядел на мать. Сначала в его глазах была надежда, но потом она уступила место страху.

— Я очень огорчена, мой дорогой, — начала Дагмара, и голос у нее стал хриплым от сдерживаемых слез. — Тебе не лучше. Мы должны решить, как действовать далее в теперешнем положении.

Молодой человек хотел что-то сказать, однако лишь сжал кулаки и молча, пристально посмотрел на баронессу. На минуту он, казалось, потерял дар речи.

Дагмара сделала шаг вперед, но снова остановилась.

Эстер знала, что никакими словами тут не помочь. Сейчас боль была всеобъемлющей, она подавляла все остальные чувства. Это, в свою очередь, почти обязательно уступит место, хотя бы отчасти, гневу, затем отчаянию, жалости к себе и, наконец, смирению, после чего начнется период приспособления к новой ситуации.

Баронесса Олленхайм снова двинулась вперед и села на край постели. Она взяла руку Роберта в свои, а он нервно сжал пальцами ее ладонь и смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. Так она и держала его за руку.

Мисс Лэттерли попятилась, вышла и закрыла за собой дверь.

Только на следующий день, уже поздно утром, Эстер снова увидела Бернда. Она сидела у камина в зеленой утренней гостиной и писала письма. Одно-два были ее собственными, остальные же она отправляла от имени Дагмары ее друзьям с извинениями по поводу невозможности их принять. В этот момент в гостиную и вошел хозяин дома.

— Доброе утро, мисс Лэттерли, — сказал он натянуто. — Полагаю, я должен извиниться перед вами за свои вчерашние слова. В них не было нисколько неудовольствия, направленного против вас лично. Я вам… в высшей степени… благодарен… за уход, за заботу о моем сыне…

Женщина улыбнулась и положила перо.

— Я и не сомневалась в этом, сэр. Ваше горе так естественно! На вашем месте каждый так себя чувствовал бы; и пожалуйста, больше незачем об этом говорить.

— Но моя жена сказала, что я… был груб.

— Я уже об этом забыла.

— Благодарю. Я… я надеюсь, вы останетесь, чтобы и далее ухаживать за Робертом? Он будет очень в этом нуждаться. Конечно, со временем мы прибегнем к помощи слуги-мужчины, но до тех пор…

— Он постепенно научится гораздо большему, чем умеет сейчас, — заверила его Эстер. — А до тех пор… он лишен некоторых способностей, но он теперь не болен. Самым удобным для него было бы пользоваться специальным креслом на колесиках, чтобы двигаться по дому…

Олленхайм заморгал.

— Но ему это очень не понравится. Люди станут… жалеть его. Он будет чувствовать себя… — Барон осекся, будучи не в силах продолжать.

— До некоторой степени независимым, — закончила за него медсестра. — Альтернатива этому — оставаться в постели. Но в этом нет никакой необходимости. Он не инвалид. При нем его руки, голова и чувства.

— Но он же станет калекой… — Бернд говорил обо всем в будущем времени, словно думать об этом как о свершившемся факте было для него невыносимо.

— Он не может пользоваться своими ногами, — сказала Эстер, стараясь выражаться как можно осторожнее. — И вы должны помочь ему в полной мере использовать то, чем он владеет. Возможно, люди сначала будут его жалеть, но потом перестанут, если убедятся, что сам он о себе не сокрушается.

Барон пристально глядел на свою собеседницу. Вид у него был измученный, глаза, обведенные черными кругами, ввалились, а кожа лица приняла какой-то пергаментный оттенок.

— Хотелось бы думать, что вы правы, мисс Лэттерли, — сказал он спустя минуту-две. — Но вы так легко обо всем говорите… Я знаю, вы видели много молодых людей, искалеченных войной, и последствия ее для них были, возможно, гораздо страшнее, чем для Роберта. Но вы были свидетельницей только первого, самого ужасного взрыва горя, а потом занимались другим пациентом. Вам неизвестно, как медленно для искалеченных тянулись последующие годы и как нестерпима горечь обманутых надежд, их вынужденной отрезанности от мира, которая лишает всех… радостей и удовольствий, всех преимуществ жизни.

— Я ухаживала не только за солдатами, барон Олленхайм, — мягко возразила Эстер. — Но, пожалуйста, пусть Роберт даже и не подозревает, что вы считаете его жизнь такой неполноценной, иначе вы совсем сокрушите его дух, и ваша убежденность, ваши страхи, что для него все кончено, могут реализоваться на практике.

Бернд снова воззрился на нее, и в его взгляде попеременно отразились сомнение, гнев, любопытство и, наконец, понимание.

— Кому вы пишете? — поинтересовался он, глядя на бумагу и перо. — Жена сказала, что вы согласились помочь ей написать несколько необходимых писем. Тогда, может быть, вы поблагодарите от нас мисс Стэнхоуп и сообщите ей, что ее усилия больше не потребуются? Как вы думаете, будет удобно предложить ей некоторое вознаграждение за ее доброту? Насколько я понимаю, она очень стеснена в средствах?

— Нет, я не думаю, что это было бы уместно! — резко возразила девушка. — Более того, я считаю, что это было бы очень большой ошибкой — отказаться сейчас от ее забот. Кто-то должен убедить Роберта покинуть стены и найти новые возможности времяпрепровождения.

— Выйти из дома? — Мужчина был так потрясен, что на его бледных щеках вспыхнули два красных пятна. — Я даже подумать не могу, мисс Лэттерли, чтобы он захотел покинуть дом! И с вашей стороны неразумно это предлагать.

— Он искалечен, барон Олленхайм, но не изуродован, — заметила Эстер. — Ему некого и нечего стыдиться.

— Ну, разумеется, нечего! — Бернд рассердился уже по-настоящему, так как сам испытывал как раз стыд по той причине, что кто-то из его семейства не вполне такой, как все люди, недостаточно мужествен и теперь зависим от помощи других.

— Было бы разумно поддержать его желание видеть мисс Стэнхоуп, — упрямо повторила медсестра. — Она уже вполне отдает себе отчет в сложившейся ситуации, и для Роберта общаться с ней легче, чем довериться какому-то новому человеку, — по крайней мере, на первых порах.

Барон несколько минут размышлял, прежде чем ответить. Вид у него был ужасающе усталым.

— Не хочу быть несправедливым к этой девушке, — сказал он наконец. — Она уже, судя по ее внешнему виду и по тому, что жена мне рассказывала об обстоятельствах ее жизни, достаточно несчастна сама. Мы не можем предложить ей постоянного места. Роберту потребуется опытный слуга, и, естественно, со временем он возобновит прежние дружеские связи с теми, кто пожелает приспособиться к его новому положению. — При этих словах лицо Бернда исказилось. — И тогда девушка может почувствовать себя лишней, — закончил он. — Мы не должны злоупотреблять ни ее добротой, ни столь уязвимым душевным состоянием.

Он вовсе не хотел задеть Эстер своими словами, но та почувствовала, что они подразумевают ее собственное положение в этом доме: ее нанимают в период острой боли и отчаяния, на нее полагаются, ей верят в краткий момент кризиса, а когда он пройдет, ей заплатят, после чего поблагодарят и уволят. Ни она, ни Виктория не могут быть постоянной частью жизни этого дома, быть на равных с хозяевами в социальном отношении и стать им друзьями, разве только в очень узком и строго ограниченном понимании этого слова. Отличие лишь в том, что Виктории не уплатили бы, потому что ее положение в этом доме было гораздо менее понятным и объяснимым.

— Но, может быть, мы позволим самому Роберту принять решение? — ответила сиделка не так хладнокровно и горделиво, как ей того хотелось бы. Она рассердилась на такое отношение к Виктории и к самой себе и остро ощутила свое одиночество.

— Очень хорошо, — неохотно уступил Олленхайм, совершенно не представляя, что она в эту минуту чувствует. Да ему даже и в голову не пришло, что она вообще может чувствовать! — Пусть будет так на некоторое время.

Виктория появилась уже на следующее утро. Мисс Лэттерли увидела ее прежде, чем та стала подниматься наверх. Медсестра остановила ее кивком головы на лестничной площадке рядом с огромной китайской чашей, в которую была посажена пальма. Солнечный свет заливал площадку, ложась яркими квадратами на навощенный пол.

На Виктории было шерстяное платье цвета темной сливы — очевидно, оно осталось в ее гардеробе от более счастливых времен. Платье было ей очень к лицу, оно придавало ему краски, а белый воротничок сообщал блеск глазам. Но все это не могло ни смягчить тревожность взгляда девушки, ни погасить быструю вспышку понимания того, что произошло.

— Он теперь знает, да? — спросила она прежде, чем Эстер успела вымолвить хоть слово.

Отрицать или уклоняться от ответа было бессмысленно.

— Да, — кивнула сиделка.

— А как барон и баронесса? Они, наверное, очень страдают…

— Да… и я думаю, вы смогли бы помочь. Вас уже нельзя так поразить. Вы сами, в известном смысле слова, это испытали. И потрясение, и гнев у вас уже прошли.

— До известной степени, — улыбнулась мисс Стэнхоуп, но во взгляде ее промелькнула горечь. — Бывают такие дни, когда я просыпаюсь утром и в первые несколько минут не помню, что было, но затем обо всем вспоминаю и переживаю словно заново.

— Извините. — Эстер стало стыдно. Она подумала о надеждах и мечтах, которые имеет каждая молодая девушка, о балах, приемах и вечеринках, о романтической встрече, любви и замужестве и о том, что когда-нибудь у нее будут собственные дети. Внезапно осознать, что это невозможно, наверное, так же тяжело, как Роберту — свое положение инвалида.

— Я говорю глупости, — от всего сердца извинилась мисс Лэттерли. — Я хотела только сказать, что вы научились контролировать свои чувства, не давать им власти над собой.

Виктория почти улыбнулась, услышав такие слова, но ее улыбка быстро увяла, а взгляд снова стал тревожным.

— Он захочет со мной увидеться, как вы думаете?

— Да, хотя я не знаю, в каком настроении он будет и на что вы можете надеяться и что ему скажете.

Мисс Стэнхоуп не ответила — она молча пошла вдоль площадки, держась прямо и немного покачивая юбками, которые ярко отсвечивали, когда на них попадал солнечный луч. Ей хотелось выглядеть хорошенькой и грациозной, но двигалась она неуклюже. Глядя ей вслед, Эстер подумала, что сегодня Викторию особенно донимают боли. И вдруг она ощутила почти ненависть к Бернду за то, что тот отказал этой девушке в праве быть верным другом Роберту и занимать в его жизни прочное место, когда тот примирится со своим зависимым положением и научится жить в соответствии с ним.

Виктория постучалась и, услышав голос Роберта, вошла, оставив дверь открытой, как того требовали приличия.

— Вы сегодня лучше выглядите, — сказала она, как только очутилась внутри. — Я опасалась, что вы опять можете почувствовать себя хуже.

— Почему же? — спросил Роберт. — Я ведь больше не болею.

Гостья не стала уклоняться от болезненной темы:

— Теперь вы знаете, что лучше вам не станет. Иногда недужишь от потрясения или внезапного приступа горя. От этого всегда может заболеть голова или даже затошнить.

— Я чувствуя себя ужасно, — сказал Олленхайм без всякого выражения, — и если б знал, как умереть при помощи только силы воли, я, наверное, решился бы… вот только мама будет обязательно считать, что это по ее вине. Так что я в западне.

— Сегодня прекрасный день. — Голос у Виктории был звучным и деловым. — Мне кажется, вам нужно сойти вниз, в сад.

— В моем воображении? — спросил Роберт с некоторым сарказмом. — Может, вы сейчас опишете мне сад? В этом нет необходимости. Я знаю, как он выглядит, и лучше вам не стараться. Это все равно что лить уксус мне на раны.

— Но я и не смогла бы вам его описать, — честно призналась девушка. — Я никогда еще не гуляла в вашем саду, потому что сразу же поднималась сюда, к вам. Я хотела сказать, что кто-то должен снести вас вниз. Вы же сказали, что здоровы. И снаружи не холодно. Вы сможете прекрасно посидеть там и убедиться в этом. И мне тоже хотелось бы посмотреть ваш сад. Вы бы смогли мне показать его?

— Что? И дворецкий носил бы меня на руках вокруг, пока я рассказывал вам: «Вот это куртина роз, а здесь вот ромашки, а там — хризантемы»? — воскликнул молодой человек с горечью. — Но мне кажется, что наш дворецкий недостаточно силен для такой прогулки! Или вы рисуете в своем воображении двух лакеев?

— Лакей смог бы отнести вас вниз, и вы посидели бы в кресле на лужайке, — ответила Виктория, стараясь говорить ровно, как бы она ни была обижена или возбуждена. — Сидя там, вы смогли бы показать мне оттуда клумбы. Я и сама не слишком расположена сегодня к пешим прогулкам.

На минуту воцарилось молчание.

— О, — сказал больной совсем другим, тихим тоном. — У вас сегодня боли?

— Да.

— Сожалею. Я об этом не подумал.

— Так вы покажете мне сад? Пожалуйста…

— Я чувствую как бы… — начал Олленхайм и осекся.

— Тогда перестаньте думать о том, что и как вы чувствуете, — ответила девушка. — Просто сделайте это — и всё. Или же вы собираетесь провести всю оставшуюся жизнь лежа в постели?

— Не смейте так со мной говорить! — сорвался молодой человек, но затем голос его замер и опять наступило долгое молчание.

— Вы идете? — наконец подала голос Виктория.

Прозвонил колокольчик у постели Роберта, и мисс Лэттерли, пригладив фартук, постучала в дверь.

— Войдите, — ответил ее подопечный.

Медсестра распахнула дверь пошире.

— Не будете ли вы так любезны, Эстер, попросить лакея помочь мне спуститься вниз? — сказал Олленхайм, закусил губу и самолюбиво взглянул на сиделку, а в глазах у него промелькнул страх и насмешка над самим собой. — Мисс Стэнхоуп желает, чтобы я показал ей наш сад.

Эстер обещала Рэтбоуну, что она узнает все, что сможет, о Зоре и Гизеле, и вообще обо всем, что способно ему помочь. Ей было любопытно узнать, что скрывается за безумными обвинениями графини фон Рюстов и какие чувства движут и двигали этими, столь разными женщинами, в частности по отношению к принцу, которым они обе хотели завладеть. Но гораздо более сильным побудительным мотивом для медсестры был страх за Оливера. Он добросовестно взялся защищать Зору, еще не зная, что Гизела просто физически не могла убить Фридриха, так как не имела возможности подготовить отраву, и что у него нет теперь никаких аргументов в пользу своей клиентки. И теперь его карьера, зенита которой он достиг так недавно, находится в опасности и даже, быть может, обречена на крах. Несмотря на общественное мнение, его знакомые и другие люди, равные ему по социальному положению, не простят ему того, что он нарушил правила игры, предъявив иностранной царствующей фамилии обвинение, которое не мог в достаточной степени обосновать.

И Зоре фон Рюстов тоже не будет прощения. Она бросила вызов всем установлениям своего круга. Для нее не осталось пути назад, а равно и тем, кто был с ней заодно, — разве только будет доказано, что ее намерения честны.

Но мисс Лэттерли было сложно улучить время, когда кто-нибудь будет расположен к разговору о Зоре: трагедия Роберта затмила все остальное. Эстер была близка к отчаянию. Она почти не переставала думать о Рэтбоуне, и с каждым днем необходимость чем-то помочь ему в связи с его делом становилась все настоятельнее. Начало суда было назначено на конец октября, и до него оставалось меньше двух недель.

Эстер должна была изобрести предлог для разговора, но чувствовала себя неловко, со все большим унынием полагая, что своей бестактностью она сделает невозможным обсуждение этой темы в будущем.

Дагмара сидела у окна и при дневном свете лениво чинила кружевной воротник блузки. Она делала это лишь для того, чтобы чем-то занять руки. Эстер устроилась неподалеку от нее, тоже собираясь заняться починкой — рукав ночной рубашки Роберта разорвался по шву. Она взяла нитку и иголку, надела наперсток и начала шить.

Надо было решаться на разговор.

— Вы пойдете на суд? — поинтересовалась мисс Лэттерли.

Баронесса удивленно взглянула на нее.

— Суд?.. О, вы имеете в виду Зору фон Рюстов? Я об этом еще не думала. — И она посмотрела в окно — туда, где в саду, в кресле для купания, приобретенном Берндом, сидел Роберт. Он читал. Виктория в этот день не пришла, и он проводил его в одиночестве.

— Боюсь, не холодно ли ему, — озабоченно сказала Дагмара.

— Ну, если он и замерзнет, то у него есть плед, — ответила Эстер, подавив раздражение. — И кресло двигается очень хорошо. Извините, пожалуйста, за то, что я сейчас скажу, но ему будет лучше, если вы предоставите его самому себе. Если вы станете обращаться с ним как с беспомощным человеком, он и станет таким.

Дагмара печально улыбнулась.

— Да. Извините… Конечно, он сам многое умеет, и, наверное, вы считаете, что я глупо веду себя.

— Вовсе нет, — честно заявила сиделка, — вы просто удручены и не знаете, как лучше ему помочь. Но, наверное, барон пойдет…

— Куда пойдет?

— На суд, — повторила свой вопрос мисс Лэттерли.

Пусть она выглядела сколь угодно настырной, но не могла отступить. Эстер с удивительной ясностью мысленно увидела длинное, раздумчивое, тщательно выбритое лицо Рэтбоуна, его насмешливый взгляд и четкую линию рта… Однако никогда прежде мисс Лэттерли не замечала и тени сомнения на этом лице. На взгляд со стороны Оливер всегда встречал поражение решительно, со знанием дела и с несгибаемой силой. Женщина не сомневалась в его мужестве, но знала, что под его обычной сдержанностью скрывалось глубокое беспокойство. Он обнаружил в себе самом такие черты, на которые раньше не обращал большого внимания, — некоторую уязвимость души и определенную самоуверенность, ныне поколебленную.

— Неужели он не захочет? — продолжала Эстер. — Ведь, в конце концов, это касается жизни и смерти не только людей, которых вы хорошо знали, но, возможно, еще и убийства человека, который когда-то был вашим герцогом…

Дагмара уже не притворялась, что ее занимает шитье. Воротник выскользнул у нее из рук.

— Если б кто-нибудь сказал мне три месяца назад, что так может случиться, я восприняла бы это как неуместную шутку. Совершенный абсурд, — заявила она.

— И вы, конечно, должны знать Гизелу, — быстро вставила сиделка. — Какая же она была? Вам она нравилась?

Баронесса Олленхайм на минуту задумалась.

— Вряд ли я действительно хорошо знала ее, — сказала она наконец. — Гизела не относится к числу женщин, которых можно хорошо узнать.

— Не понимаю вас… — в отчаянии отозвалась Эстер.

Дагмара нахмурилась.

— У Гизелы были поклонники, люди, которые очень любили ее общество, но близких друзей у нее как будто не имелось. Если кто-нибудь нравился Фридриху, то и ей тоже нравился этот человек, а если не нравился, он почти переставал для нее существовать.

— Но вы-то Фридриху нравились! — с отчаянной смелостью заявила медичка, в глубине души надеясь, что она не ошиблась.

— О да! — согласилась ее собеседница. — Мне даже кажется, что мы в каком-то смысле слова даже были друзьями — по крайней мере, больше, чем просто знакомыми, — прежде чем появилась Гизела. Однако она могла заставить кронпринца смеяться, даже когда его утомляли или наскучивали ему или он уставал от своих обязанностей. А мне никогда этого не удавалось. Я встречалась с ним на длинных банкетах, когда политики произносят свои бесконечные речи, и помню, как взгляд у него становился стеклянным: он только притворялся, что слушает…

Дагмара улыбнулась этому воспоминанию, сразу забыв о Роберте, сидящем в саду, и о легком ветерке, колышущем занавески.

— Но она в такую минуту наклонялась к нему и что-то шептала, — продолжала рассказчица, — и тогда взгляд у него прояснялся, и все снова обретало смысл. Казалось, одним словом она могла пробудить его сознание — да что там словом, было достаточно одного ее взгляда, который вселял в него радость и способность смеяться! Она верила в него. Она замечала в нем все хорошее. И она так его любила!

Баронесса устремила взгляд вдаль. Лицо у нее смягчилось при воспоминании о Фридрихе; возможно, она немного завидовала такой близости сердец и умов.

— И он, конечно, должен был ее очень любить, — поспешила вставить Эстер, пытаясь представить себе такую любовь.

Сама она всегда была на грани непонимания и даже настоящей ссоры с теми, кем в особенности дорожила. Наверное, это какой-то недостаток характера? Или ее всегда тянет не к тем, к кому следует? В Монке, например, все время присутствовало что-то непонятное, отчего она так часто ощущала себя ненужной ему. Эта темная преграда казалась ей непреодолимой. Однако были моменты, когда женщина была уверена, как ни в чем другом на свете, что он ни за что не обидит ее, чего бы ему это ни стоило.

— Абсолютно и безоглядно, — задумчиво и грустно ответила Дагмара, прервав ее размышления. — Он ее обожал. Всегда можно было определить, в каком конце зала находилась Гизела, потому что он поминутно взглядывал в том направлении, даже если разговаривал с кем-нибудь еще. И он так гордился ею, благородством ее манер, остроумием, тем, как она себя вела, ее изяществом и манерой одеваться… И ожидал от всех остальных такого же к ней отношения. Он был счастлив, если Гизела нравилась людям, и не мог их понять, если было иначе.

— А многим она не нравилась? — спросила Эстер. — Почему герцогиня-мать так сильно ее ненавидела? И, по-видимому, графиня фон Рюстов тоже?

— Я ничего не знаю о причинах этого, за исключением того, разумеется, что герцогиня очень желала брака Фридриха с Бригиттой фон Арльсбах, а Гизела поощряла его в желании закусить удила. — Дагмара чему-то улыбнулась, припоминая. — Принц привык поступать так, как ему велели. А монарший протокол довольно строг. Всегда находился какой-то советник, чтобы напоминать ему об этикете и приличествующем поведении, о том, с кем он должен говорить и проводить время, кому надо сказать нечто приятное, а кем пренебречь, как нельзя себя вести… Гизела же над всем этим просто смеялась и говорила, что он должен жить в свое удовольствие. Он — кронпринц и может поступать, как ему заблагорассудится. — Дагмара пожала плечами. — Конечно, так не следовало поступать. Чем выше положение, тем строже надо соблюдать все требования долга. Но она не принадлежала даже к аристократии, не говоря уже о королевском роде, и не понимала, к чему обязывает долг. Наверное, именно это в значительной мере влекло к ней Фридриха. Гизела предлагала ему некую свободу действий, которой он никогда не знал. Она насмехалась над церемониалом, который управлял его жизнью, была остроумной и вызывающей… Мастерица подмечать смешное в людях и смеяться! — Баронесса глубоко вздохнула — и внезапно фыркнула. — Ульрика же во всем этом видела только безответственность, эгоизм и в конечном счете угрозу трону.

— Но, может быть, с течением времени, выйдя за Фридриха замуж, Гизела переменила бы поведение? Я имею в виду, если б герцогиня согласилась на их брак?

— Не знаю, — с грустью ответила Дагмара, — согласия не было дано.

В саду тихо облетали с деревьев листья. Порыв ветра закрутил их и бросил небольшую горстку в окно. Хозяйка дома с беспокойством взглянула на Роберта.

— А Бригитта любила Фридриха? — быстро спросила Эстер.

Дагмара оглянулась:

— Не думаю. Но она вышла бы за него из чувства долга и, наверное, стала бы достойной и доброй герцогиней.

Да, графиня фон Рюстов должна быть сумасшедшей, чтобы предъявить такое ужасное обвинение! Эстер не узнала ничего, что хоть в малейшей степени помогло бы Рэтбоуну. Все, что она слышала, только затрудняло дело.

— Нет, тут замешано что-то большее, чем простая зависть, — сказала она вслух. — Может быть, она действовала по наущению кого-то, кто имеет более глубокие причины ненавидеть? — Мисс Лэттерли слегка подалась вперед. — Кто из знакомых графини мог получить личную выгоду от обвинения, которое, очевидно, невозможно доказать?

— Я сама об этом думала, — нахмурилась Дагмара. — Чуть голову не сломала в поисках ответа. Зора всегда была необычным человеком, она капризна и эксцентрична. Однажды ее чуть не убили, когда она попыталась защитить некоего сумасшедшего революционера. Это случилось в сорок восьмом году. Какой-то несчастный стал говорить на улице странные речи, и на него набросилась толпа. Зора вмешалась и бранилась, как… солдат в казарме! Она осыпала нападавших ужасными ругательствами и оскорблениями и стреляла из револьвера в воздух. Бог знает, где она заполучила оружие и каким образом научилась им владеть!

Олленхайм даже повысила голос, столь невероятным ей все это казалось.

— И самое нелепое было в том, что она совсем не разделяла его мнение. — Баронесса покачала головой. — Хотя Зора может быть и очень доброй. Она находила время, чтобы заботиться о людях, которым больше никто не хотел помогать, и делала все так скрытно, что я узнала об этом лишь случайно.

Зора фон Рюстов нравилась Эстер, хотя она этого и не желала: ведь та поставила Рэтбоуна в неописуемо трудное положение! Она порицала Зору по двум причинам — за умение так заинтриговать адвоката, что тот потерял способность верно судить, хотя до нее такого еще никому не удавалось, и за то, что она делала его положение не только трудным, но и опасным. Если графиня желала погубить себя, это было ее дело, но губить вместе с собой кого-то другого — непростительно.

Однако Эстер должна была сосредоточиться на том, что ей было необходимо сейчас. И то, что она лично чувствовала к Зоре, не имело никакого значения.

— А не могла она влюбиться в кого-нибудь, кто теперь использует ее как орудие? — спросила мисс Лэттерли, глядя на Дагмару с хитрым видом.

Та задумалась.

— Да, это не исключено, — согласилась баронесса немного погодя. — Все можно объяснить только какой-то неразумной любовью или ложным идеализмом. Возможно, она рассчитывает, что этот человек или эти люди в последний момент обнародуют некий достоверный факт и ее репутация будет спасена. — Взгляд Дагмары смягчился. — Если это так, то — бедная Зора!.. А что, если они не сочтут это нужным? Что, если они просто используют ее?

— Для какой цели? Может быть, мы подошли к этой проблеме не с того конца? Надо подумать, кому может быть выгоден этот процесс. Кто его желает? — продолжила расспросы Эстер.

На этот раз ее собеседница молчала так долго, что девушка стала уже опасаться, расслышала ли она ее вопрос.

— Кому он выгоден политически? — пояснила сиделка.

— Я не вижу таких людей, — ответила Олленхайм задумчиво. — Я перебрала мысленно всех, но ни для кого не вижу никакой выгоды. Боюсь, это просто глупая выходка со стороны женщины, которая позволила воображению и ревности одержать верх над здравым смыслом. Это ее погубит, и об этом можно только сожалеть.

Мнение, высказанное Берндом, когда Эстер удалось остаться с ним наедине и непринужденно заговорить на эту тему, было совершенно противоположным. Медсестра тогда только что вернулась с улицы, выполнив одно поручение. Она попала под дождь и отряхивала юбку в тех местах, которые не закрывал плащ, когда хозяин дома прошел по холлу с газетой в руке.

— О, добрый день, мисс Лэттерли! — поздоровался он. — Я смотрю, вы промокли… В гостиной развели большой огонь, если вы пожелаете согреться. И Полли, конечно, принесет вам туда чаю и, если хотите, булочек.

— Спасибо, — с большой охотой приняла предложение женщина. — Я вас не побеспокою? — Она взглянула на газету.

— Нет, совсем не побеспокоите, — рассеянно покачал головой барон Олленхайм. — Я уже все прочитал. Масса сплетен, слухов и досужих рассуждений.

— Боюсь, что теперь, по мере приближения процесса, люди все больше начинают любопытствовать, — быстро вставила Эстер. — История такая романтическая, и хотя обвинение, по всей вероятности, необоснованно, в обществе все равно станут раздумывать, что за всем этим скрывается.

— Полагаю, месть, — ответил мужчина, нахмурившись.

— Но каким образом может быть отомщена графиня фон Рюстов, если она проиграет процесс? — возразила медсестра. — Может, это имеет отношение к герцогине?

— В каком смысле? — очень удивился Бернд.

— Ну, очевидно, что герцогиня сильно недолюбливает Гизелу. А Зора очень дружна с герцогиней?

Лицо барона приняло жесткое выражение.

— Мне об этом ничего не известно.

С этими словами он направился к гостиной, словно желал прекратить разговор.

— А вы не считаете, что за всем этим таится неудовольствие герцогини? — Эстер поспешила за ним.

В том, что она сказала, проблескивала какая-то крупица истины. Очевидно, Ульрика так никогда и не простила Гизелу. И возможно, она была склонна каким-то образом возложить на нее ответственность за смерть Фридриха, если не прямо, то хотя бы косвенно.

— В конце концов, — прибавила мисс Лэттерли довольно громко, так как, войдя в гостиную, Бернд очень сильно дернул за шнур звонка, — с Фридрихом не произошло бы несчастного случая, не будь он в изгнании. А даже если б нечто подобное и случилось дома, он получил бы и другое лечение. И возможно, герцогиня постепенно убедила себя в виновности Гизелы, а потом наконец уверилась, что та способна на убийство.

Олленхайм сел, а Эстер обернулась к нему — так резко, что мокрая холодная юбка коснулась ее ног.

— Она не видела Гизелу много лет, — продолжила женщина. — И знает лишь то, что о ней рассказывают другие, и то, что она сама себе вообразила.

На звонок появилась горничная, и Бернд приказал принести чай на две персоны и горячие булочки с маслом.

— Нет, это вряд ли, — сказал он, когда служанка вышла и закрыла за собой дверь. — Все это пренеприятнейшее дело, но лично я не имею к нему никакого отношения. И предпочитаю обсудить с вами наилучший, по вашему мнению, способ помощи моему сыну. В последние дни он явно находится в лучшем, чем прежде, расположении духа… Однако мне не хочется, чтобы он стал чересчур зависим от этой молодой женщины, мисс Стэнхоуп. Она сама недостаточно крепкого здоровья, чтобы ухаживать за ним постоянно, да и не очень подходит для этой роли.

— Но почему же герцогиня так возненавидела Гизелу еще даже до того, как та вышла замуж за Фридриха? — в отчаянии спросила Эстер.

Лицо ее собеседника окаменело.

— Не знаю, мисс Лэттерли, и не хочу знать. Меня это не волнует. У меня достаточно тяжкое горе в собственной семье, чтобы интересоваться несчастьями, которые другие люди сами на себя навлекают. Я бы очень оценил ваш совет, кого именно вы сочли бы подходящим для постоянного ухода за Робертом. Я полагаю, что вы могли бы знать молодого человека с хорошей рекомендацией и деликатным характером. Может быть, и со склонностью к чтению и умственным занятиям, который бы с удовольствием согласился за кров и приятное общество оказывать необходимую помощь Роберту…

— Если желаете, я наведу справки, — грустно ответила сиделка.

Сердце у нее болело не только за Рэтбоуна, но и за Викторию.

— Молодого человека, который подошел бы для таких обязанностей, вполне можно найти. А что, этого хочет сам Роберт? — уточнила Эстер.

— Прошу прощения?

— Этого желает сам Роберт? — повторила она.

— То, чего желает Роберт, получить невозможно, — сказал барон, и его голос задрожал от сдерживаемой боли. — Это то, что ему необходимо, мисс Лэттерли.

— Да, барон Олленхайм, — уступила она. — Я наведу справки.

Монк отправился на север с гораздо большим удовольствием, чем то соответствовало ситуации. Эвелина ехала тем же поездом, и он надеялся, что проведет какое-то время в ее обществе. Эта дама была восхитительна, элегантна и всегда женственна. Она источала брызжущую радость жизни и общения с людьми, чем заражала всех окружающих. Юмор ее тоже был заразителен, и он часто ловил себя на том, что смеется.

Из Венеции детектив уезжал с сожалением. Ее красота была неподражаема, и он уже никогда не сможет видеть, как переливается свет на водной ряби канала, и не вспоминать об этом городе. Но Уильяму было и грустно. Это был разрушающийся город, оккупированный иноземной армией, хотя и сражающийся за свое будущее. Общество делилось на побежденных и недовольных венецианцев, выжидающих момента, чтобы нанести ответный удар, австрийцев, которые жили на чужбине, вдали от родного дома, среди красот древней замечательной цивилизации, не желавшей принимать их, и, наконец, экспатриантов, людей без родины, живущих воспоминаниями и мечтами, в которые эти люди и сами уже не верили.

Монк попытался поведать обо всем этом Эвелине, когда встретился с ней во время остановки, но она была слишком озабочена достижениями комфорта для путешествующих и не проявила интереса к его раздумьям.

Клаус был мрачен, и его огромная фигура маячила у нее за спиной. Он слегка сутулился и размышлял только о делах, которые ждали его в Фельцбурге. Его раздражали железнодорожные служащие, он был резок со своими слугами и, казалось, даже не замечал присутствия частного сыщика.

Эвелина выразительно округлила глаза и наградила Монка ослепительной улыбкой, словно все происходящее было сценой из комического спектакля. Затем она последовала за мужем, на первый взгляд всецело преданная супружескому долгу. Однако шла фон Зейдлиц, слегка покачивая юбками, и прежде, чем подняться в свой вагон, она бросила на Уильяма выразительный взгляд через круглое плечико.

Они уже ехали по гораздо более северным окрестностям и, глядя на ровный деревенский ландшафт, Монк соскользнул в сон под равномерный перестук колес. Он проснулся словно от толчка: и от физической встряски, и от вспышки в памяти. С минуту детектив не мог припомнить, куда едет. В мыслях его возник Ливерпуль. Поездка туда была связана с корабельным делом. Он мысленно увидел огромные океанские пароходы, мачтовую вязь на фоне неба, по которому ветер гнал облака, плеск воды в доке, серое пространство Мерси-ривер… Уильям мог ясно видеть, как на приливных волнах вздымаются ввысь над его головой деревянные бока кораблей. Воздух был пропитан запахами соли, дегтя и пеньки.

У Монка появилось огромное чувство облегчения, словно он избежал страшной опасности, которая ему угрожала. Он был одинок в какой-то страшной ситуации. Кто-то спас его, довольно сильно рискуя собственной жизнью. Ему поверили, когда он того не заслуживал, и это доверие помогло ему преодолеть неопределенность положения, когда он словно повис между небом и землей.

Сыщик сидел в поезде и смотрел на ландшафт с незнакомыми деревьями и холмами, мелькавший мимо окон. Стук колес и покачивание вагона успокаивали. В них чувствовался умиротворяющий ритм.

Но пейзаж за окном не напоминал английский. Он был не таким зеленым и плоским… Нет, он не может ехать сейчас в Ливерпуль! Сознание Уильяма было в тумане, словно он еще дремал. Да, он кому-то чрезвычайно обязан. Но кому?

В вагоне были высокие разделительные планки между сиденьями, что создавало определенную обособленность, но детектив мог видеть в конце купе человека, читающего газету. Она была на итальянском. Где этот человек мог купить итальянскую газету?

Уильям взглянул вверх на багажную полку и увидел свои чемоданы, а на приклеенных к нему бирках прочитал слово «Фельцбург».

Да, разумеется. Теперь его память совершенно прояснилась. Он едет, чтобы попытаться найти доказательства и очистить Зору фон Рюстов от обвинения в клевете, а это означало, что ему надо найти подтверждение того, что Гизела убила принца Фридриха. Но это невероятно, у нее для этого не было не только оснований — не было даже возможности…

Да, дурацкое поручение. Но он обязан сделать все возможное, чтобы помочь Рэтбоуну, который проявил несвойственную ему неосмотрительность, взявшись за это дело. Вот оно, главное. Да и отступать уже слишком поздно.

Этим поездом едет также Эвелина фон Зейдлиц: Монк улыбнулся, вспомнив о ней. Если повезет, он увидит ее во время обеда и, как всегда, будет очень рад. И если они остановятся где-нибудь в приятном, благоустроенном месте, еда тоже может оказаться хорошей. Хотя ночь придется провести в наполовину откидывающемся кресле, и значит, спать придется лишь урывками. Сыщик вроде бы припоминал, что где-то в широком мире уже изобретены за последние четыре-пять лет спальные вагоны. Наверное, в Америке… Да уж, не то что этот вагон, хотя он едет в самом удобном из всех, имеющихся в Европе.

Но все это понятно. Было, однако, что-то другое, беспокоившее Уильяма. Когда-то он зарабатывал достаточно, чтобы роскошь была для него повседневностью. Почему он отказался от такой должности и стал полицейским?

Плюс ко всему теперь он еще и чей-то должник… Однако Монк напрасно напрягал мозг, чтобы вспомнить все относящееся к этому, главному — его сознание все еще было затуманено. Он остро ощутил, что у него есть какие-то обязательства; он вспомнил, как бремя страха было снято с него чьей-то рукой, с чьей-то верной помощью, которую он не заслуживал. Но кто это был? Наставник и друг, которого Уильям вспомнил раньше, и вспомнил с такой все возрастающей ясностью и чувством горечи? Но уплатил ли он все-таки свой долг или все еще должен и именно поэтому ощущает такое острое беспокойство? Или он просто взял и ушел, оставив все как есть? Хотелось бы думать, что он не способен так поступить. Он может быть прямолинеен и резок, иногда даже несправедлив. Он, конечно, чрезвычайно честолюбив — был раньше и остался таковым до сих пор. Но он никогда не бы ни трусом, ни лжецом. И, разумеется, ему же всегда было присуще также чувство чести?

Но как знать? Ведь дело не только в том, чтобы вернуться, если это возможно, и расплатиться за прошлое одолжение, хотя бы сейчас. Если Уильям остался должен своему наставнику, то уже слишком поздно. Он умер. Чувство долга вернулось к сыщику несколько месяцев назад, и было необходимо, чтобы он окончательно осознал себя — это дало бы возможность отделаться от боли сомнений, даже если его страхи на собственный счет подтвердятся. А они уже в каком-то смысле подтвердились, раз он не способен доказать, что они ложны. Уильям уже кое-что установил в отношении человека, с которым был близок до несчастного случая и по отношению к которому сохранил какие-то чувства на инстинктивном уровне. Этого нельзя отрицать. Судя по отношению к нему других людей, он не тот человек, каким был прежде. И он не может оставить все как есть.

Поезд регулярно останавливался, чтобы возобновить запасы угля и воды, а также для удовлетворения нужд пассажиров. Но все-таки, что ни говори, пятьдесят лет назад или даже меньше Уильям совершал бы это путешествие на лошадях, что было бы несопоставимо медленнее и гораздо неудобнее.

Как он и предвидел, обед состоялся в придорожной гостинице и был отличным. Клаус фон Зейдлиц вернулся в вагон в сопровождении двух очень серьезных и по-военному одетых людей, так что Монк имел возможность провести несколько минут около железнодорожных путей в обществе Эвелины. Он мог разглядеть ее лицо в ясном свете звезд, освещавших эту гористую местность. Кроме того, женщину освещали снопы искр, вылетающих из паровозной трубы, и отдаленные вспышки факелов у людей, сгребавших лопатами уголь и пополнявших запас воды, чтобы все было готово для ночного путешествия на север, через Францию.

Сыщик часами беседовал бы с Эвелиной, расспрашивал ее о ней самой, рассказывал ей о том, что видел и делал и что вызвало бы блеск интереса в ее лице, заинтриговало бы ее и таинственностью, и реалиями его мира. Ему хотелось позабавить ее и развеселить. Но он не мог изгнать из мыслей образ Рэтбоуна. Времени оставалось в обрез, а он не мог привезти ему никаких ценных сведений. Значит, детектив опять обречен подвести другого человека и никак за это не ответить? Неужели по сути своей он именно таков?

Монк смотрел на звезды, сверкающие в кромешной тьме ночного неба, на клубы дыма, которые ветер гнал вдоль платформы… Он почти не слышал скребущих звуков лопат и шума заливаемой в паровоз воды — они доносились словно издалека. Детектив ощущал только то, что Эвелина рядом с ним.

— Неужели у Зоры нет друзей или родных, которые могли бы заставить ее отозвать это безумное обвинение? — спросил он.

В ответ послышался раздраженный вздох женщины, и сыщик почувствовал ярость при мысли о том, как много возможностей таится в этом вздохе. А он не в состоянии ими воспользоваться… Черт побери этого Рэтбоуна!

— А тебе она нравилась? По крайней мере, до своего поступка? — стал он расспрашивать фон Зейдлиц.

Она подошла на шаг ближе, и теперь Монк мог ощущать запах ее волос. На его щеку пахнуло теплом.

— Меня она не интересовала ни в малейшей степени, — тихо ответила Эвелина. — Я всегда считала ее немного сумасшедшей. Она постоянно влюблялась в самых неподходящих людей. Однажды это был врач, намного старше ее и некрасивый, как старый башмак. Однако Зора его обожала, а когда он умер, стала вести себя просто отвратительно. Она всех игнорировала. Между прочим, кремировала его тело и развеяла прах с горной вершины, а затем отправилась в долгое нелепое путешествие в верховья Нила или что-то в этом роде. Ее не было несколько лет, и говорили, что она влюбилась в египтянина и живет с ним.

По голосу Эвелины можно было почувствовать, как ей противно говорить о подобных вещах.

— Разумеется, замуж за него она не выходила! Хотя и нельзя заключить христианский брак с египтянином, — добавила она и внезапно рассмеялась.

Монку ее смех показался излишне пронзительным. Он вспомнил Зору, какой видел ее в Лондоне. Это была необыкновенная женщина, эксцентричная, страстная, но не примитивная и, насколько он мог судить, не бесчестная. Она ему понравилась, и он не видел ничего предосудительного в том, чтобы влюбиться в человека другого поколения или даже другой расы. Такой союз может быть трагичным, но в нем нет ничего унизительного.

Эвелина подняла глаза. Она снова улыбалась. Звездный свет делал ее кожу удивительно прозрачной. Широко расставленные глаза были полны смеха и нежности. Детектив наклонился, поцеловал ее, и она прильнула к нему, словно растаяв в его объятиях.

Через несколько дней Монк приехал в Фельцбург, усталый и жаждущий оказаться в незамкнутом пространстве, совершать прогулки и спать, вытянувшись в обычной кровати.

Но времени для таких удовольствий было немного. Он привез рекомендательное письмо Стефана, который остался в Венеции, и теперь сыщик немедленно пошел представиться адресату.

— О, я вас ожидал! — Человек, принявший Уильяма, оказался гораздо старше, чем тот предполагал, лет пятидесяти пяти. Это был старый худощавый военный с дуэльными шрамами на щеках[8]. Вытянувшись во весь рост и несгибаемый, как палка, он приветствовал гостя.

— Стефан писал о вашем возможном визите. — Улыбка. — Чем я могу быть полезен? Мой дом к вашим услугам, а также время и все мои способности.

— Благодарю! — Монк облегченно вздохнул. Он понятия не имел, что ему надо искать, не говоря уже о том, как найти искомое; но, по крайней мере, ему предлагали гостеприимство, и он с восторгом отнесся к этому предложению. — Вы очень добры, полковник Эуген.

— Вы хотите остановиться у меня? Хорошо, очень хорошо! Хотите есть? Мой слуга позаботится о вашем багаже. Путешествие прошло удачно?

Это был риторический вопрос. У детектива возникло сильное впечатление, что перед ним стоит человек, для которого любое путешествие удачно, если добираешься до цели живым.

Уильям без дальнейших разговоров принял предложение и последовал за хозяином к столу из темного дерева, накрытому вышитой полотняной скатертью, на которой красовалось тяжелое серебро. Их ждал хороший завтрак. За каминной решеткой трепетало невысокое пламя. Стены, обитые деревянными панелями, были увешаны всякого рода холодным оружием — от рапир до сабель.

— Так чем я могу вам помочь? — спросил Эуген, когда им подали суп. — Я в вашем распоряжении.

— Мне нужно правильно уяснить политическую ситуацию, — откровенно сказал Монк, — и как можно больше узнать о прошлом.

— Вы предполагаете, что кто-то убил Фридриха? — Полковник нахмурился; его гладкое, если не считать шрамов, лицо выражало удивление.

— Это возможно, если судить на основании фактических данных. Вас это удивляет?

Сыщик ожидал, что Эуген будет потрясен и разгневан. Но в его ответе не было ничего подобного — одна лишь философская грусть.

— Я не верю, что его могла убить Гизела Беренц, но мне нетрудно поверить, что это мог сделать кто-то другой, из политических мотивов, — ответил старый солдат. — Все немецкие государства находятся на грани больших перемен. Ведь в сорок восьмом году у нас происходили волнения…

Он поднес ложку супа ко рту и проглотил его, словно не замечая вкуса.

— По всей Европе поднимается волна национальных движений, и выше всего она здесь. Полагаю, рано или поздно мы все станем единым государством. Иногда небольшие княжества, вроде нашего, сохраняют независимость в силу какой-то исторической случайности или географического положения, и это дает им уникальный статус в мире. Большие страны не посягают на их государственность. Такое бывает. Но обычно они поглощаются соседями. Фридрих был уверен, что мы сумеем сохранить самостоятельность. По крайней мере, — поправился полковник, — мы так думали. Граф Лансдорф, приверженный сторонник этой идеи, и, конечно, сама герцогиня были за это. Она всю жизнь посвятила сохранению династии и служению ей. И никакое обязательство не было для нее слишком тяжелым, никакая жертва не казалась чересчур великой, когда дело шло о выполнении долга.

— За исключением того, что она не смогла простить Гизелу, — вставил Монк, внимательно следя за выражением лица собеседника.

Он не увидел никакого отклика на прозвучавшую иронию.

— Но простить Гизелу означало бы разрешить ей вернуться, — ответил Эуген, доедая суп и обламывая кусочек хлеба на тарелке. — Это невозможно. И если б вы были знакомы с Ульрикой, то никогда бы не усомнились в ее решимости.

Слуга убрал тарелки и внес блюдо с тушеной бараниной, ростбифом и отварными овощами.

— Почему вы готовы помогать иностранцу, который пытается все разузнать о столь огорчительном и некрасивом деле? — спросил Монк, получая изрядную порцию второго блюда.

Старый военный ни минуты не колебался с ответом. Тень скользнула по его лицу, а в небесно-голубых глазах промелькнула смешливая искорка.

— Глубокомысленный вопрос, сэр. Да потому, что, зная истину, я могу лучше послужить своей стране и ее интересам.

Детективу внезапно сделалось холодно, словно он проглотил кусок мороженого мяса. Эуген мог бы добавить: «Это не значит, что я позволю разглашать данную истину». На мгновение взгляд полковника выразил именно эту мысль.

— Понимаю, — тихо ответил Монк. — А что послужило бы к пользе вашей страны? Случайная смерть? Убийство, осуществленное наемным убийцей, желательно неизвестным, или же совершенное женой из личных мотивов?

Эуген холодно улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло одобрение.

— На этот счет существует определенное мнение, сэр, но моего вам знать не нужно, и не в моих интересах, чтобы вы его узнали. В данный момент Фельцбург — опасный город. Мы стоим на перекрестке истории, насчитывающей половину тысячелетия, а возможно, и в конце ее. В начале же нового исторического пути стоит Германия — как единая нация, а не конгломерат с единым языком и культурой.

Монк молча ждал, что последует дальше, не желая перебивать, поскольку был уверен, что его новому знакомому есть что еще сказать. Глаза у него сверкали, и на лице читались нетерпение и решительность, которых он не мог скрыть.

— После распада Священной Римской империи в ходе наполеоновских войн, — продолжал Эуген, совершенно забыв о еде, — мы превратились в конгломерат отдельных территориальных княжеств, говорящих на одном языке, обладающих единой культурой и надеющихся, что однажды их общие мечты осуществятся, но в каждом княжестве на свой собственный лад. — Он пытливо посмотрел на Монка. — В некоторых княжествах либеральные порядки, в других царят хаос или диктаторские, репрессивные власти. Одни жаждут свободы печати, в то время как самые могущественные, Австрия и Пруссия, убеждены, что цензура так же необходима для выживания, как и армия.

Что-то слабо всколыхнулось в памяти Уильяма. Из Европы тогда пришли вести о восстаниях по всему континенту, о мужчинах и женщинах, сражающихся на баррикадах, о войсках на улицах, прокламациях и петициях, о нападении кавалерии на гражданское население, о стрельбе по толпам… На краткий миг у многих воспрянули безумные надежды, но затем, по мере того как одно восстание подавлялось за другим, наступило отчаяние, и опять воцарилось угнетение, более утонченное и менее явное, чем прежде. Но когда это было? Как давно? В 1848-м?

Детектив не отводил взгляда от Эугена и слушал.

— На короткое время у нас появились парламенты, — рассказывал тот дальше. — Великие национальные деятели стали провозглашать либеральные идеи свободы и равенства для широких масс. Их тоже сокрушили, или же они сами прекратили существование по причине инертности и неопытности.

— И у вас в Фельцбурге тоже так было? — осведомился Монк. Ему претило его собственное невежество, но он должен был все узнать.

Полковник налил им обоим прекрасного бургундского.

— Да, но у нас все это продолжалось очень недолго, — ответил он. — Пришлось прибегнуть к небольшому насилию. Герцог уже даровал некоторые реформы, узаконил гораздо более сносные условия существования для рабочих, дал относительную свободу печати…

На худом лице Эугена промелькнула улыбка. Монку она показалась восторженной.

— Полагаю, это все Ульрика, — сказал старый военный. — Некоторые, правда, думают, что она была против реформ. Герцогиня, разумеется, предпочла бы абсолютную монархию, если б смогла этого добиться. Тогда она управляла бы страной, как ваша королева Елизавета, отдавая повеления и отрубая головы тем, кто ей противоречит. Но она родилась на триста лет позже Елизаветы, время ушло, а Ульрика слишком умна, чтобы не считаться со средствами в достижении цели. Лучше кинуть подачку, умаслить — и тем самым сбить волну неудовольствия. Нельзя править народом, который тебя ненавидит, разве что очень недолго. А она думает о будущем. Она хочет обеспечить трон дальнейшим поколениям своих наследников.

— Но ведь наследников нет, — заметил Монк.

— И это подводит нас к самой сути дела. Если б Фридрих вернулся один, без Гизелы, если б он оставил ее и женился снова, тогда наследник появился бы.

Эуген подался вперед, лицо его выражало крайнюю степень волнения.

— И ни один человек, принадлежащий к партии герцогини, никогда бы не убил Фридриха! Это абсолютная истина! А если он все-таки убит, тогда ищите убийцу среди тех, кто стоит за объединение и не имеет ничего против того, что страну поглотят Пруссия, Ганновер, Бавария или другие государства, достаточно сильные для этого. Или же убийца — тот, кому обещано видное положение или земельные и прочие владения, обещаны теми, кто, по мнению этого человека, сильнее. В сорок восьмом году была предпринята попытка сделать одного из австрийских эрцгерцогов королем всей Германии. Слава богу, затея провалилась. Но это не значит, что сторонники объединения не попытаются опять что-нибудь придумать.

Голова у Монка закружилась.

— Возможности бесконечны… — пробормотал он.

— Нет, не бесконечны, но значительны.

Полковник начал жадно есть, и Ульям последовал его примеру. Он наслаждался едой и даже удивился собственному аппетиту.

— А что вы скажете о принце Вальдо? — спросил детектив с набитым ртом.

— Завтра я вас с ним познакомлю, — пообещал Эуген. — Завтра.

Военный сдержал слово. Его камердинер выгладил одежду Монка, и теперь смокинг сыщика висел в платяном шкафу. Все рубашки были выстираны и сияли белизной, а запонки и косточки для воротничков лежали на прикроватном столике — там же, где и принадлежности для бритья и умывания. И Уильям еще раз порадовался, что в прошлом был достаточно тщеславен и экстравагантен и предпочитал вещи только отличного качества. В прошлом, которое сейчас он не мог припомнить.

Монк уже выбрал запонки — агатовые, в золотой оправе, — когда вдруг очень живо вспомнил, как так же выбирал их прежде, готовясь отправиться на званый обед в Лондоне. Он сопровождал человека, который учил его и давал ему средства к существованию и приют. Этот человек терпеливо относился к невежеству Монка, к отсутствию у него лоска, к его заносчивости и даже иногда грубости. С бесконечным терпением он наставлял его не только в умении делать выгодные инвестиции, но и в искусстве быть джентльменом, и в конце концов научил его одеваться хорошо, но не броско, научил тому, как выбрать хороший покрой костюма, хорошие ботинки и рубашку, и даже тому, как вести себя с портным. Он учил Уильяма, какой нож или вилку использовать и как держать их изящно, когда и как говорить, а когда хранить молчание или же к месту рассмеяться. Прошло несколько лет, и он превратил провинциального юношу из Нортумберленда в настоящего джентльмена, с тем бессознательным ощущением свободы и уверенности в себе, что всегда отличает хорошо воспитанных людей от заурядных.

Монк вспомнил все это, коснувшись запонки из драгоценного металла. Снова, как прежде, он был в лондонском доме своего наставника, двадцать или даже больше лет назад, и одевался к обеду. Повод был важный. Что-то должно было случиться, и он испытывал чувство страха. У него были могущественные враги, достаточно могущественные, чтобы погубить его карьеру и даже арестовать и заточить в тюрьму. Его обвиняли в каком-то в высшей степени бесчестном поступке. Он был не виноват, но доказать этого не мог… никому. Страх ледяной рукой сжимал душу Уильяма. Положение было безвыходным. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы подавить панический крик, который так и рвался у него из глотки.

Однако тогда ничего не произошло — в этом детектив, во всяком случае, был уверен. Но почему? Что предотвратило его гибель? Каким образом он спасся? Или его спас кто-то другой? И какой ценой?

Наставник Уильяма окончил свои дни в заключении. Его предали, и он был сломлен лживым обвинением. А Монк отчаянно боролся, пытаясь восстановить справедливость, но потерпел поражение. Вот и все, что он помнил. Это были какие-то обрывки воспоминаний. Он помнил, например, жену своего наставника, как она плакала и слезы отчаяния катились по ее щекам…

Он бы все отдал, только бы помочь им, но у него ничего не было: ни денег, ни влияния, ни каких-либо полезных навыков.

Сыщик не знал, что случилось после. Все, что он мог вырвать из мрака амнезии, — это чувство свершившейся трагедии, ярости и тщетности усилий. Он знал, что именно поэтому оставил банковское дело и пошел служить в полицию — чтобы сражаться против подобной несправедливости, чтобы находить и наказывать обманщиков и разрушителей, чтобы такого не случалось опять и опять с другими невинными людьми. Он смог научиться новому делу, находить оружие для борьбы и пускать его в ход против негодяев, если потребуется.

Но что это был за дом, о котором он сейчас вспомнил с таким леденящим душу страхом? Дом был особенным, и Монк чувствовал к былому наставнику не просто благодарность за годы участливого, доброго отношения. Ему казалось, что он словно получил какой-то драгоценный дар. Воздал ли он за него?

Детектив не имел об этом совершенно никакого понятия. В его сознании царила тьма, и на мозг давило сознание долга и всепоглощающее желание узнать, вспомнить…

Прием состоялся в огромном зале, ярко освещенном люстрами, свисавшими с потолка, украшенного великолепной росписью. Присутствовало, наверное, около сотни человек, не больше, но пышные юбки женщин и их туалеты пастельных, сдержанных тонов заполняли, казалось, все пространство. Мужчины в черных смокингах стояли как деревья с облетевшей листвой среди моря цветов. Свет дрожал тысячью искр в бриллиантах, украшавших головы и запястья дам. Время от времени вместе с болтовней и смехом до Монка доносилось щелканье каблуков — это кланялись военные.

Говорили главным образом по-немецки, но, когда Эуген представил сыщика, собеседники переходили на английский из вежливости к его незнанию языка.

Говорили о разных банальностях: обменивались мнениями о погоде, спектаклях, международных новостях и сплетнях, о последних новинках в сферах музыки и философии… И никто не упоминал о скандальном процессе, который вот-вот должен был начаться в Лондоне. Никто даже словом не упомянул о смерти Фридриха. Она случилась шесть месяцев назад, но с тех пор могло пройти и шесть лет, и даже двадцать, потому что он отказался от трона и родины и покинул ее навсегда. Возможно, для собравшихся он тогда же и умер. Если кого-то и заботило, удастся ли Гизеле защитить себя от обвинения в убийстве и погибнет ли репутация Зоры фон Рюстов, то они и словом об этом не обмолвились.

Время от времени разговор переходил на серьезные темы, и тогда люди начинали беседовать о последствиях восстаний 1848 года и о том, что подавление инакомыслия стало еще свирепее, особенно в Пруссии.

Все мысли, весь разговор касались лишь политики — проблемы объединения или независимости, общественных и экономических реформ, новых свобод и того, как их завоевать. Но главной темой, которая царила во всех этих толках, был леденящий страх перед возможностью войны. Монк не раз слышал имя Гизелы, а о Фридрихе упоминалось лишь в том смысле, что теперь у партии сторонников независимости нет лидера. Много было и рассуждений о том, захочет ли Вальдо в интересах популярности занять его место. А о Зоре упоминали как об эксцентричной женщине, однако при этом патриотке. Если кто и говорил о предъявленном ею обвинении, то детектив этого не слышал.

Ближе к концу званого вечера Эуген нашел Уильяма и представил его кронпринцу Вальдо. Монк ожидал, что увидит более слабое олицетворение старшего брата, который, по недосмотру истории, унаследовал корону. Но перед ним стоял человек среднего роста, довольно плотный и почти красивый, правда, с несколько тяжеловатыми чертами лица. Держался он безупречно, а линия его рта говорила о том, что этот мужчина понимает юмор.

— Здравствуйте, мистер Монк, — сказал он на превосходном английском.

— Здравствуйте, сэр, — почтительно ответил сыщик, не опуская, однако, взгляда.

— Полковник Эуген сказал, что вы прибыли из Лондона.

— Да, сэр, но через Венецию.

В темных глазах Вальдо сверкнула искра любопытства.

— В самом деле? Это просто совпадение или вы распутываете какую-то нить в наших несчастных обстоятельствах?

Уильям вздрогнул от удивления. Он не ожидал такой проницательности или прямоты и решил, что лучше всего быть откровенным. Помня о Рэтбоуне, детектив понимал, что ему нельзя терять время.

Вальдо улыбнулся.

— Вы демонстрируете то, что называется английским пониманием без слов.

— Да, сэр, — признался Монк.

— А какого свойства ваш подспудный интерес к этому делу?

— Юридический. Я хочу помочь английскому правосудию действовать по справедливости… — Детектив быстро прикинул в уме, какой ответ будет наименее неприятен его знатному собеседнику. В конце концов, с возвращением Фридриха Вальдо многое пришлось бы потерять — и не только главенствующее положение в стране, но также и уверенность в том, как лучше устроить будущее страны. Фридрих стоял за независимость, но его брат считал, что лучше всего — объединенная Германия. Да, он может потерять при этом трон, но его, очевидно, больше интересовала безопасность и благосостояние его народа.

Уильям пристально посмотрел на принца, пытаясь составить о нем определенное мнение.

Вальдо выжидал. Теперь он, Монк, должен был что-то сказать в ответ. Вокруг раздавались взрывы смеха, звучала музыка, слышалось жужжание голосов и звон бокалов… Свет преломлялся тысячами искр в сверкающих драгоценностях.

Но если Вальдо действительно думает, что безопасность граждан и мир в стране зависят от объединения, то у него было больше мотивов убить Фридриха, чем у кого-нибудь еще.

— …в деле о клевете, — закончил сыщик фразу.

Глаза принца расширились от удивления. Не такого ответа он ожидал.

— Понимаю, — медленно ответил он. — А в Англии к этим делам относятся очень серьезно?

— Когда дело касается королевской семьи другой страны, — да, сэр. Именно так.

Странное выражение мелькнуло на лице Вальдо — Монк не мог его понять. Оно было очень сложным. В нескольких шагах от них военный в парадной форме поклонился даме в розовом.

— Мой брат сложил с себя бремя наших семейных обязанностей свыше двенадцати лет назад, а вместе с ними — и свои привилегии, — холодно заметил принц. — Он решил, что не хочет больше принадлежать к нашему кругу. Как никогда не принадлежала к нему и Гизела Беренц.

Детектив набрал воздуха в легкие. Терять ему было почти нечего.

— Если он был убит, сэр, тогда возникает вопрос: кто это сделал? Учитывая теперешнюю политическую ситуацию в стране, подозрение может коснуться многих, включая и тех, кто думал иначе, нежели принц Фридрих.

— Вы имеете в виду меня? — ответил Вальдо, не моргнув глазом и немного подняв брови.

Уильям опять вздрогнул.

— Говоря точнее, сэр, любого, кто придерживается ваших взглядов на будущее страны, — быстро поправился он. — Конечно, он был убит не обязательно с вашего ведома или по вашему указанию. Но доказать это было бы затруднительно.

— Чрезвычайно, — заметил принц, не отводя от Монка упорного и жесткого взгляда, словно он уже слышал обвинение и призывал на помощь все внутренние резервы, чтобы противостоять ему. — Даже доказательства в обратном убедят лишь тех, кто хочет быть убежденным. И прежде чем эти доказательства достигнут ушей обыкновенного человека, им предстоит длинный путь.

— Но, к сожалению, мы не можем избежать судебного процесса, — переменил тему сыщик. — Мы пытались. Мы сделали все возможное, чтобы убедить графиню фон Рюстов отозвать обвинение и извиниться, но нам до сих пор этого не удалось.

Он не был уверен, что все было в точности так, но предполагал это. Во всяком случае, на это у Рэтбоуна хватило бы здравого смысла, а также инстинкта самосохранения.

Впервые за все время разговора по лицу Вальдо скользнула усмешка.

— А я заранее мог бы сказать вам об этом. Зора никогда и ни в чем не отступала с прежних позиций. Или, как в данном случае, она посчиталась бы с личными потерями и убытками. Даже враги никогда не сказали бы, что она струсила.

— А могла она сама убить Фридриха? — порывисто спросил Монк.

Его собеседник не поколебался ни на мгновение. Не изменилось и выражение его лица.

— Нет. Она — сторонница независимости. Она уверена, что мы сможем выжить самостоятельно, в одиночку, подобно Андорре и Лихтенштейну. — Он опять слегка усмехнулся. — Вот если б убили Гизелу, тогда я сказал бы, что это вполне могла быть Зора…

Детектив на мгновение онемел. Мысли бешено проносились у него в голове. Он пытался одновременно оценить правомерность десятка возможностей. Можно ли предположить, что Зора хотела отравить Гизелу, но вместо этого, в силу какой-то нелепой, ужасной случайности, убила Фридриха? А если это сделала не она, то кто бы это мог быть?.. Да, тут открывалась широкая перспектива для предположений. Возможно ли, что таковую роковую ошибку совершил Рольф, действовавший по собственному побуждению или же по указанию своей сестры-герцогини? Ведь в случае смерти Гизелы ничто не помешало бы Фридриху вернуться и возглавить партию независимости! Или же это Бригитта, которая хотела его возвращения и возможности выйти за него замуж, чтобы доставить радость народу и однажды стать герцогиней?

Убить Фридриха случайно, метя в Гизелу, мог даже лорд Уэллборо, чтобы приблизить войну, которая его очень обогатила бы!

Монк пробормотал в ответ что-то вежливое, но бессмысленное, поблагодарил Вальдо за аудиенцию и попятился назад, все еще обуреваемый множеством мыслей.

Ночью детектив проснулся словно от удара и приподнялся на постели. Что-то сильно напугало его. Он напряженно вслушивался в темноту комнаты, но не услышал ни звука. Кругом царила тишина.

То же чувство необъяснимого страха охватило его, когда он вдевал запонки в манжеты. Это было ощущение полного одиночества… Лишь один человек поверил тогда в его невиновность и был готов вступиться за него, даже рискуя их безопасностью.

Есть ли такой человек рядом с Гизелой или она потеряла все, выйдя замуж за Фридриха? Неужели это и есть та любовь, ради которой идут на всё?

Нет, любовь того, кто помог Монку, была совсем иной. Это была любовь друга, готового защитить его любой ценой, лояльность и вера, выдерживающие все испытания. Его наставник, пожертвовав своей репутацией, защитил тогда Уильяма. Теперь он знал это, ибо смог вспомнить. Его обвинили в растрате. А наставник поручился за его честность своим добрым именем и всем своим состоянием.

Это позволило продолжить расследование и установить наконец правду.

Сидя на постели, детектив чувствовал, как стынет от ночной прохлады его мокрая от липкой испарины кожа, и в отчаянии подумал, что так и не смог вернуть долг своему спасителю. Когда все повернулось в лучшую для него сторону, он оказался не в состоянии, да и не в силах это сделать. Того, что он имел, было недостаточно, а его друг потерял все — дом, честь и, в конце концов, жизнь.

Монку не удалось вернуть долг. Было слишком поздно.

Он лежал в темноте, испытывая чувство опустошенности и непоправимости случившегося. Что бы он ни отдавал теперь, все достанется кому-то другому. Все изменилось, и ничего не вернешь.

Назавтра в полдень Уильяма должны были представить двору. Ему необходимо было уже сейчас знать, была ли Гизела предполагаемой жертвой убийства, и подумать, как сказать об этом Рэтбоуну. Этот разговор пугал его.

Из всех возможных ответов наихудший — то есть заключающийся в том, что Фридриха убила Зора, — был наименее пугающим. Ведь могло быть и так, что принц Вальдо решил таким образом помешать Фридриху вернуться в герцогство и этим предотвратил войну? Или Рольф пошел навстречу тайному желанию герцогини и попытался убить Гизелу, чтобы дать Фридриху свободу вернуться домой, но произошла роковая ошибка?

Как воспримут это британское правосудие и общество? Удастся ли министерству иностранных дел и дипломатам с Уайтхолла с честью выбраться из этой неприглядной истории, не нарушив мира в Европе?

Насколько знает и понимает это Зора фон Рюстов?

Герцогиня Ульрика была необыкновенной женщиной. Хотя Монк был достаточно наслышан о ее решительном характере и воле, он оказался несколько неподготовленным, очутившись в ее присутствии. Издали герцогиня показалась Уильяму очень высокой. Седые, ослепительной белизны волосы, собранные в косу и высоко уложенные в виде короны, обрамляла бриллиантовая диадема. Черты лица и прямые брови правительницы подтверждали ее волю и характер, а атласное платье цвета слоновой кости с еле заметным турнюром свободными складками ниспадало к ее ногам. Герцогиня Ульрика стояла, распрямив плечи, и взгляд ее был прям, как и осанка.

Когда наступил его черед быть представленным ей, сыщик, оказавшись перед нею, был удивлен тем, что она не выше среднего роста. Наибольшее впечатление производили на него ее глаза. Они пугали и завораживали своим чистым аквамариновым цветом, который, однако, нельзя было назвать ни зеленым, ни голубым.

Когда было произнесено его имя, Монк, как положено, произнес:

— Ваше величество, — и поклонился.

— Граф Лансдорф сказал мне, что вы друг Стефана фон Эмдена, мистер Монк, — произнесла герцогиня, окинув его вежливым, но ледяным взглядом.

— Да, мадам.

— Он встретился с вами в доме лорда Уэллборо, где нашел свою смерть мой несчастный сын, — продолжала Ульрика тем же ровным голосом, без каких-либо признаков эмоций.

— Я гостил там пару дней, — подтвердил Уильям, гадая, что мог о нем рассказать ей Рольф и зачем она коснулась этой темы.

— Если вы друг барона фон Эмдена, вы, должно быть, знакомы с графиней фон Рюстов?

Первым побуждением Монка было отрицать это в целях собственной безопасности. Но, взглянув в холодные, чистого цвета глаза, он испугался и даже похолодел от того, что прочел в них. Герцогиня была, бесспорно, очень умна, но в ее взгляде он уловил нечто похожее на движение чувств. Или это было проявлением воли?

— Я знаком с ней, мадам, но не очень близко. — С такой женщиной, как Ульрика, безопаснее было говорить правду. Возможно, она и так все знала о госте из Англии.

— Женщина с сомнительным вкусом, но, бесспорно, патриотка, — заметила герцогиня с тенью улыбки на устах. — Я надеюсь, ей удастся пережить эти тревожные времена.

У сыщика перехватило дыхание.

— Вам нравится Фельцбург, мистер Монк? — продолжала правительница таким тоном, словно они говорили о пустяках. — Сейчас здесь сезон театральных гастролей и концертов. Надеюсь, у вас найдется время побывать в опере.

Это означало, что аудиенция окончена.

— Благодарю вас, мадам. Я, безусловно, воспользуюсь вашим советом, — сказал Уильям.

Поклонившись, он отошел в сторону, чувствуя легкое головокружение.

Детектив с нетерпением ждал этого вечера. Благодаря заботе Юджина, он был приглашен на бал, где, как ему было известно, должна была присутствовать и Эвелина. И совсем скоро ему предстояло вернуться в Лондон, к реальностям его теперешней жизни. То, что было раньше, тот мир, который он оставил, уйдя служить в полицию, его блеск, роскошь и привычка к удовольствиям — все это стало для него прошлым, и даже память не помогала Монку воссоздать его в своем воображении, не говоря уже о том, чтобы в него вернуться. Что ж, во всяком случае, на то время, что ему еще осталось, Уильям усилием воли заставит себя забыть о прошлом. Он будет жить только настоящим — лишь это время важно для него. Им он будет наслаждаться, его будет пить по капле до дна.

Одевался сыщик не только с особым тщанием, но и с чувством удовлетворения и даже радости. Оглядывая себя в зеркале, он улыбался своему отражению. Как приятно ощущать, что ты в красивом и элегантном вечернем костюме! На лице, которое Уильям видел в зеркале, вместо неуверенности и тревоги были удовлетворенность, немного иронии и очень много веры в себя.

Монк знал, что Эвелина находит его загадочным. Он рассказал ей немало такого, что могло заинтриговать ее, и был так не похож на всех, кого она знала! А поскольку графиня не могла понять, что кроется за тем немногим, что ей о нем известно, детектив казался ей опасным.

Он отлично это понимал — как если бы Эвелина сама ему в этом призналась. Они вели игру, тонкую, восхитительную игру, и она того стоила, ибо ставки были велики — нет, не любовь, ничего столь мучительного и столь обязывающего, но достаточно возбуждающее чувство, которое не так легко забудется, когда Монк уедет. Возможно, отныне он всегда будет искать это в каждой женщине, если та будет привлекать и возбуждать его.

Подъехав к роскошному особняку, Уильям стал подниматься по ступеням крыльца. Лишь благоразумие удерживало его от того, чтобы не шагать через две ступени, — таким легким и полным энергии он себя чувствовал.

Особняк сверкал огнями, в витых чугунных треножниках у входа горели факелы, а через распахнутые двери и в высоких окнах были видны сверкающие огнями огромные люстры. Доносился гомон голосов, и, кажется, уже играла музыка.

Вручив швейцарцу свое приглашение, Монк пересек холл и стал подниматься по парадной лестнице в зал приемов. Обведя его быстрым взглядом, он по головам сразу отыскал темную густую шевелюру Клауса фон Зейдлица. На это ушло немного времени: как только высокий господин, загораживавший Клауса, шагнул в сторону, детектив тут же увидел перебитый нос и крупные черты знакомого лица. Зейдлиц беседовал с группой военных в парадных мундирах и, видимо, рассказывал им что-то забавное. Когда он засмеялся, то на мгновение стал неузнаваемым. Этот человек больше не напоминал Уильяму того мрачного и замкнутого фон Зейдлица, каким тот знал его в Англии. Обычно жесткое лицо Клауса казалось теперь почти добродушным и чуть плутоватым.

Монк стал искать глазами Эвелину, но не нашел ее.

В десяти шагах от себя он увидел скучающего, вежливого Рольфа Лансдорфа. Сыщик догадался, что тот находится здесь не ради удовольствия, а по долгу и, видимо, в поисках нужных политических контактов. Теперь, когда Фридрих умер, на кого могут рассчитывать члены партии независимости? У Рольфа хватило благоразумия возглавить ее. Именно он, скорее всего, стоял бы за троном, если б идея возвращения Фридриха осуществилась. Вполне вероятно, что граф Лансдорф никогда не собирался отказываться от намерения править самому.

Кто теперь у них главный, вокруг кого предстоит собраться? Это должен быть человек популярный, за которым может пойти народ, жертвуя деньгами, кровом, да и жизнью тоже. Такую преданность можно проявить только к особе королевской династии, или к человеку, наделенному необыкновенной храбростью и преданному идее, или к тому, кто стал бы символом идей, близких народу. Не важно, будут они истинными или ложными — эти идеи прежде всего должны вселить веру в победу, которая позволит забыть поражения, разочарования, усталость и невосполнимые потери.

Однако Рольф не обладает такими качествами, подумал Монк. Остановившись на последней ступеньке лестницы перед входом в зал, он продолжал разглядывать волевое, настороженное лицо этого мужчины, и вдруг понял, что тот сам это отлично понимает.

И все же насколько серьезными и далеко идущими были планы Рольфа? Еще раз окинув взглядом военную выправку брата герцогини и его широкие плечи и заметив напряженный, застывший взгляд Лансдорфа, детектив пришел к мгновенному выводу, что планы его достаточно серьезны для того, чтобы попытаться убрать Гизелу и в час наибольшей опасности сделать из Фридриха нужного народу героя.

Но, увы, этим планам уже не суждено осуществиться. Мертв Фридрих, а не Гизела…

— Мистер Монк? — услышал сыщик низкий, но мягкий и очень приятный женский голос.

Медленно повернувшись, он увидел Бригитту. Улыбаясь, та с любопытством смотрела на него.

— Добрый вечер, баронесса фон Арльсбах, — поздоровался Уильям сдержаннее, чем ему хотелось бы.

Он вспомнил, как сочувствовал ей в Уэллборо-холле. Тогда Фридрих при всех отверг ее. Сотни людей знали о горячем желании правящей династии герцогства Фельцбургского видеть ее женой наследного принца. Баронесса тоже была согласна — правда, скорее из чувства долга. Но Фридрих решительно отказался от брака с нею и был готов на любые жертвы ради любви к Гизеле.

Бригитта так и не вышла замуж, что казалось весьма необычным в ее возрасте и при ее положении. Монк смотрел на нее, стоящую теперь так близко от него. Фон Арльсбах нельзя было назвать красивой, но в ней было то спокойное обаяние, которое при знакомстве оставляет более глубокое и длительное впечатление, чем классические черты и приятный цвет лица. В ее прямом и проницательном взгляде не было ледяной холодности, как во взгляде герцогини.

— Я не знала, что вы в Фельцбурге, — продолжала она. — У вас здесь друзья?

— Только новые, — ответил сыщик. — Я нахожу Фельцбург веселым городом.

Он сказал правду, ибо таким город показался ему не сам по себе, а потому, что там была симпатичная ему женщина. С равным успехом он мог бы похвалить любой из промышленных городов Северной Англии, если б в нем жила Эвелина фон Зейдлиц.

— Впервые слышу подобный отзыв о нашем городе, — изумленно сказала Бригитта.

Она была крупной женщиной, но широкие плечи и высокая грудь не лишали ее той необыкновенной женственности, которая была во всем ее облике, — возможно, благодаря безукоризненно чистой и нежной коже и красивой стройной шее. Фон Арльсбах любила драгоценности, и теперь ее украшало великолепное колье из крупных, не ограненных, редкой красоты рубинов и жемчуга. Бригитта, должно быть, ненавидит Гизелу не только за то, что была унижена из-за нее, но и за зло, которое та причинила герцогству, увезя наследного принца, горячего сторонника независимости, и оставив все в руках Вальдо, который верил в воссоединение немецких земель. И Бригитта тоже была в Уэллборо-холле, когда произошло несчастье.

Эта мысль показалась Монку чудовищной, но он не мог так легко отмахнуться от нее и запросто стоять на этих ступенях и смотреть в спокойное лицо баронессы.

— А вы таким его не считаете? — продолжил он разговор, решив изобразить удивление, но вовремя одумался. Фон Арльсбах сочла бы это неискренностью или же сарказмом, ибо, как и ему, ей было отлично известно, что по сравнению со столицами Европы Фельцбург мал и провинциален.

— Что ж, у него есть свой характер и индивидуальность, — словно читая его мысли, ответила Бригитта, весело улыбаясь. — В нем есть жажда жизни, хотя он и старомоден, несколько предубежден к своим просвещенным и сильным соседям и часто бывает подозрителен, потому что мы боимся потерять свою независимость. Как и во всех государствах, у нас слишком много чиновников, и они, по странной случайности, все состоят в родстве. Сплетни — его бич, но это несчастье всех маленьких городков. Зато мы гостеприимны и добры и у нас по улицам не маршируют вооруженные солдаты.

Баронесса не сказала, что любит свой город, но выражение ее глаз и голос говорили об этом лучше всяких слов. Если раньше Монк не был уверен в ее патриотических чувствах, то теперь не сомневался в них.

Внезапно слово «веселый» по отношению к Фельцбургу показалось ему крайне неудачным. Видимо, говоря это, он больше думал об Эвелине, чем о городе, и ему, пожалуй, не стоило отзываться в таком покровительственном тоне о тысячах его жителей и их образе жизни.

Бригитта с любопытством смотрела на Уильяма — возможно, лицо сыщика выдавало его мысли.

— Мне жаль, что я не могу задержаться в Фельцбурге подольше, — сказал Монк, на этот раз искренне.

— Вы должны уехать?

— Да. К сожалению, в Лондоне меня ждут неотложные дела. — Это тоже была сущая правда. — Вы позволите мне провести вас в зал?

— Благодарю вас.

Дама оперлась на его руку, и они вместе продолжили свой путь в зал. Монк собирался было сказать лакею, кто он, но тот уже поклонился Бригитте и взял у него из рук визитную карточку.

— Баронесса фон Арльсбах и мистер Уильям Монк! — объявил слуга.

Гул голосов в зале смолк, и все головы повернулись в их сторону, но смотрели собравшиеся не на сыщика, а на его спутницу. Послышалось вежливое бормотание приветствий, и все расступились перед ними. Никто не сдвинулся с места и не возобновил беседы до тех пор, пока они не прошли.

Монк чувствовал, как краска стыда заливает его лицо, и проклинал свою самоуверенность. Бригитта, вполне возможно, не помышляла стать правительницей герцогства, как, без сомнения, этого мечтала добиться Гизела, но народ предпочитал, чтобы она ею стала. Ее уважали почти так же, как герцогиню Ульрику, а любили, возможно, даже больше.

Прежнее чувство сожаления к фон Арльсбах исчезло. Стать предметом страстной любви — это каприз природы, его невозможно ни сотворить, ни объяснить. Заслужить же любовь своего народа — это знак великого уважения. Тот, кто удостоился его, не должен пренебрегать этим.

В бальном зале заиграла музыка. Может ли он пригласить Бригитту на танец? Не обидит ли ее, если не пригласит, или же его приглашение будет очередным проявлением самонадеянности? Но детектив не привык отказываться принимать решения, к тому же он никогда не чувствовал себя таким отчаянным, как сегодня.

Его спутница, повернув к нему лицо, протянула ему вторую руку. Это молчаливое согласие было дано Уильяму с невероятным тактом и спасло его от одной из двух ошибок.

Монк с облегчением улыбнулся, и они заняли место среди танцующих.

Прошло еще полчаса, прежде чем ему удалось найти Эвелину. Она была легкой, как сильфида, в его руках, а ее глаза, как всегда, были полны радости и смеха. Они кружились в танце так, словно, кроме них, в зале никого не было. Фон Зейдлиц отчаянно кокетничала с сыщиком, а он наслаждался этим. Вечер показался им слишком коротким.

Уильям видел Клауса, мрачного и явно пребывавшего в плохом настроении, но почувствовал к нему лишь неприязнь. Как может такой мрачный тип обладать такой остроумной и веселой женщиной, как Эвелина?

Час спустя, снова танцуя с нею, он увидел, как Клаус оживленно беседует с пожилым мужчиной, который, как ему сказала его партнерша, был прусским аристократом.

— По выправке он похож на военного, — заметил Монк.

— Так оно и есть, — ответила Эвелина, пожав прелестными плечиками. — Почти все мужчины прусской знати — солдаты. Для них это непременное состояние. Я терпеть их не могу. Они такие надменные и холодные, и в них нет и капли юмора.

— Ты знаешь многих из них?

— Увы, слишком многих. — Дама сделала выразительный жест, означающий недовольство. — Клаус часто приглашает их к нам, даже в наш охотничий домик в горах.

— А тебе это не нравится?

— Я не выношу их. Но Клаус верит в то, что однажды — и очень скоро — мы станем союзниками Пруссии, поэтому лучше уже теперь стать их друзьями, прежде чем это сделают другие и мы упустим свой шанс.

Это было настолько цинично, что для Уильяма вдруг стих смех, огни люстр стали неприятно слепить глаза, а шум голосов теперь резал ухо.

Впрочем, когда он посмотрел на смеющееся лицо Эвелины, все мгновенно прошло.

Однако ее слова о том, как ее муж обхаживает пруссаков, не шли у детектива из головы. Клаус был за объединение Германии, но не для блага своей страны, а в собственных интересах. Неужели он надеется, что насильственное объединение сделает его еще могущественнее? Могло ли возвращение Фридриха скомпрометировать такой союз? Неужели Зейдлиц испугался этого и убил принца? Что ж, это вполне возможно. Чем больше Монк думал об этом, тем более вероятным все это ему казалось. Но это никак не могло помочь Рэтбоуну.

Единственным человеком, который еще беспокоился о судьбе Зоры, была Ульрика. Странные слова, сказанные ею Монку, тоже не выходили у него из головы.

В полночь Уильям пил шампанское. Играла музыка, и ему снова хотелось танцевать. Не найдя Эвелины, он пригласил стоявшую поблизости даму.

Наконец около часа ночи сыщик ухитрился остановиться в танце достаточно близко от Эвелины, а она к этому времени уже избавилась от присутствия мужа и, смеясь, провальсировала мимо Монка с кавалером. И потом Уильям и Эвелина снова были вместе. Они танцевали, подчиняясь ритму музыки, как чему-то совершенно для них естественному, скользя так же легко и непроизвольно, как пена на морской волне. Детектив вдыхал запах надушенных волос своей подруги и чувствовал тепло ее кожи, когда они расходились и снова сходились в танце. Щеки фон Зейдлиц рдели, глаза смеялись…

Чтобы перевести дыхание после нескольких туров вальса, они наконец остановились вблизи оживленной группы гостей, многие из которых, отдыхая, с удовольствием пили прохладное шампанское. Свет огней искрами отражался в хрустале бокалов, а также в бриллиантовых диадемах, колье и серьгах.

Монк, оглядываясь, почувствовал внезапную симпатию к этому крохотному независимому государству с его традициями, обычаями, старинной столицей и страстным желанием сохранить независимость. Возможно, единственным разумным выходом для него было бы присоединение к другим странам и образование одной огромной нации. Но если Фельцбург это сделает, будет утеряно что-то невозместимое, и сыщик сожалел бы об этой утрате. И разве не скорбели бы об этом те, кто потерял бы свои наследные права на родину?

— Представляю, как вам будет тяжело видеть прусское воинство, марширующее на улицах вашего города! — импульсивно воскликнул Монк, обращаясь к Эвелине. — Фельцбург станет всего лишь маленьким заштатным городком, как все остальные столицы земель под правлением Берлина, Мюнхена или любой другой столицы. Мне понятно ваше желание бороться, даже если эта борьба бесполезна.

— Я лично не собираюсь бороться, — вдруг раздраженно промолвила фон Зейдлиц. — Это же напрасные усилия и жертвы! Наша семья всегда может уехать отсюда в Берлин. Там нам будет не хуже… а возможно, даже лучше.

Мимо прошел лакей с бокалами шампанского на подносе, и Эвелина, взяв один из бокалов, поднесла его к губам.

Уильям остолбенел, потрясенный ее словами, и невольно перевел взгляд на Бригитту — та улыбалась, но, как ему показалось, в ее глазах было страдание. Он видел, как она вдруг часто заморгала, словно сдерживала слезы, а ее грудь при этом взволнованно вздымалась. Однако спустя несколько мгновений фон Арльсбах уже спокойно говорила со своей соседкой.

Эвелина, должно быть, тоже заметила это. Не могла же она быть такой циничной, как ее слова…

— Когда ты уезжаешь в Лондон? — спросила она, кокетливо склонив головку набок.

— Очевидно, завтра, а может, послезавтра, — ответил Монк с сожалением.

Женщина посмотрела на него широко открытыми карими глазами.

— Видимо, это необходимо?

— Да, — ответил сыщик. — У меня есть моральное обязательство перед другом. У него серьезные неприятности, и я должен быть с ним в критические минуты.

— А ты уверен, что можешь ему помочь? — Это прозвучало почти как вызов.

Чему-то смеялась стоявшая за Эвелиной дама, а ее кавалер собирался произнести тост.

— Не уверен, но я должен попытаться, — ответил Уильям. — Во всяком случае, обязан хотя бы быть рядом с ним.

— Но какой в этом смысл, если помочь ты не можешь? — посмотрела на него в упор фон Зейдлиц, и в голосе ее прозвучала ирония.

Монк был удивлен. Этот вопрос показался ему абсурдным. Ведь речь шла о дружбе и верности! Нельзя оставлять человека в несчастье.

— А какие у него неприятности? — не унималась недовольная Эвелина.

— Он принял неправильное решение, — ответил Уильям. — И, кажется, это ему дорого обойдется.

Его собеседница пожала плечами.

— Он сам в этом виноват. Почему ты должен из-за этого страдать?

— Потому что он мой друг. — Сыщик думал, что такой ответ будет предельно ясен.

— Это смешно! — полуудивленно-полусердито сказала капризная Эвелина. — Разве тебе не хочется остаться с нами… со мною? В конце недели мы уезжаем в охотничий домик в лесу. Ты должен поехать с нами. Клаус большую часть времени будет занят своими пруссаками, а нас ждет масса интересных впечатлений. Мы будем совершать прогулки в лес верхом, устраивать пикники, а по вечерам собираться у костра. Это так красиво! Ты забудешь все свои заботы.

Это действительно звучало привлекательно. Он сможет быть с Эвелиной, смеяться вместе с ней, держать ее за руку, любоваться ее красотой, чувствовать ее близость… Или же его ждет возвращение в Лондон и разговор с Рэтбоуном, когда придется сказать ему, что жертвой убийства должна была стать Гизела, а не Фридрих. Таким образом, она не могла быть убийцей своего мужа, хотя им вполне мог быть Клаус. Вероятнее всего, Фридрих был убит случайно, по ошибке, что вдвойне доказывает невиновность Гизелы. Его также мог убить лорд Уэллборо или кто-то, действующий по поручению Бригитты или, что еще хуже, по указанию герцогини. А что, если это сделала сама Зора?

Уильяму придется присутствовать на суде, видеть, как Рэтбоун пытается бороться и проигрывает, и сознавать, что он губит свою репутацию и все, что так кропотливо построил за всю свою профессиональную жизнь.

Конечно, рядом с Оливером будет Эстер. Она постарается сделать все возможное, ломая себе голову, как ему помочь, проводя бессонные ночи в мучительных раздумьях и тревоге…

И даже когда все кончится и Рэтбоуна будет ждать беспощадная критика, насмешки и позор за его нелепый поступок, за вызов, брошенный обществу, Эстер останется с ним. Эта женщина готова помогать ему и защищать его, даже если потом, наедине с собой, она не поскупится на суровое осуждение. Эстер заставит адвоката подняться и снова начать борьбу, заставит его принять вызов общества, несмотря на всеобщий гнев и презрение. Чем больше Оливер будет нуждаться в помощи, тем сильнее будет поддерживать его мисс Лэттерли.

Монк с неожиданной теплотой вспомнил, как в самый трудный для Рэтбоуна час, когда он был напуган и находился в полном смятении, Эстер на коленях умоляла его не сдаваться, и ее уговоры, а порой и суровая критика вернули ему силу и решимость продолжать борьбу. Даже в страшные для себя минуты, когда ей казалось, что Оливер не прав, девушке и в голову не приходило бросить его. Ее преданность не зависела ни от того, прав он или виноват, верила ли она или не верила в его успех, — это была решимость не покидать его даже в час поражения, в том числе если он сам был повинен в нем.

В Эстер не было кокетливой прелести Эвелины, не было ее красоты или обаяния. Но в ней жили смелость и неизменное благородство искренней натуры, что для пресытившегося славой Рэтбоуна сейчас было подобно глотку чистой ледяной воды.

— Благодарю, — сдержанно ответил Монк на приглашение фон Зейдлиц. — Я уверен, что это было бы великолепно… но мой долг зовет меня в Лондон… долг перед друзьями, которые мне дороги. — Он отвесил поклон и с истинно немецкой официальностью щелкнул каблуками. — Ваше общество было несказанно приятным, графиня, но, увы, пора вернуться к суровой действительности. Доброй ночи… и прощайте.

Лицо Эвелины словно обмякло от неожиданности, но лишь на мгновение. Вскоре оно уже горело от нескрываемого и необъяснимого гнева.

Уильям, повернувшись, стал спускаться по лестнице в холл и вскоре покинул дом.

Возвращение в Лондон оказалось долгим и скучным, но дало Монку возможность тщательно продумать, что он скажет Рэтбоуну и как это поможет тому на суде. Он так и эдак обдумывал ситуацию, но не нашел, за что уцепиться и как помочь другу в защите Зоры фон Рюстов. Независимо от того, кто был намечен в жертвы убийства — Фридрих или Гизела, — последняя и в том и в другом случае была невиновна. Единственным подающим надежды фактом было то, что теперь речь действительно пойдет об убийстве.

Приехав в Лондон, сыщик тут же направился в свою квартиру на Фицрой-стрит. Распаковав чемоданы, он принял горячую ванну и переменил белье, а затем попросил у хозяйки горячего чаю, по которому соскучился за эти три недели, что не был дома. После чая Уильям почувствовал себя вполне готовым ехать к Рэтбоуну на Вер-стрит, хотя и страшился того, что придется сказать адвокату. Но иного выхода у него не было.

Неожиданный приход Монка так удивил юриста, что тот даже пренебрег правилами приема посетителей и, не дожидаясь доклада клерка, едва услышав, что сыщик беседует в холле с Симсом, сам распахнул перед ним двери своего кабинета. Как всегда, Оливер был безукоризненно одет, но лицо его выдавало усталость и тревогу.

— Добрый день, Монк, — поприветствовал он своего друга. — Входите. — Затем посмотрел на клерка. — Благодарю вас, Симс.

Тот отступил в сторону, давая Уильяму пройти.

— Принести чаю, сэр Оливер? — спросил клерк, вопросительно посмотрев сначала на шефа, а потом на гостя.

Он, очевидно, знал о важности дела, которое вел Рэтбоун, и о том, какие новости мог привезти сыщик. Но по виду Уильяма помощник сэра Оливера понял, что новости были не из хороших.

— О… не думаю, — ответил юрист, глядя не на служащего, а на Монка, в глазах которого он уже увидел свое полное поражение на процессе. — Благодарю, Симс, — добавил Рэтбоун. В голосе его было разочарование, которое ему трудно было скрыть.

Закрыв дверь кабинета, адвокат как-то скованно обошел письменный стол, остановился в его дальнем конце и, пододвинув стул, сел. Монк тоже присел на ближайший стул.

Рэтбоун не скрестил ноги, как любил обычно делать, и не откинулся на спинку стула. Лицо его казалось спокойным, глаза глядели прямо, но в них был страх, когда он смотрел на своего гостя.

Детектив не видел оснований рассказывать обо всем в хронологическом порядке. Это лишь усилило бы напряженность.

— Мне кажется вполне вероятным, что Фридрих был убит, — прямо сказал он. — У нас есть все основания поставить в суде этот вопрос, и, возможно, мы даже сможем это доказать, если нам повезет и хватит наших профессиональных способностей. Однако нет никаких оснований полагать, что виновна именно Гизела.

Оливер ничего не ответил — он только смотрел на Уильяма.

— Да, никаких, — повторил тот.

Сыщику не хотелось говорить то, что он должен был сказать адвокату. Его опять охватило знакомое чувство бессилия, когда он был вынужден смотреть на то, как мучается и погибает человек, которого он должен спасти. Монк ничего не был должен Рэтбоуну; тот сам был виноват, что взялся за это безнадежное дело. Так Уильям полагал разумом, но чувства его говорили другое.

Детектив глубоко вздохнул.

— Фридрих был всей ее жизнью. У Гизелы не было любовника, и муж тоже был ей верен. Как друзья, так и недруги знали, что они боготворят друг друга. Они все делали вместе, у них были одни интересы. Из тех сведений, которые я получил, очевидно, что они продолжали любить друг друга.

— А его долг? — не выдержав, прервал посетителя Оливер. — Не было ли заговора вернуть его в Фельцбург, чтобы он возглавил борьбу за независимость?

— Бесспорно, был.

— Тогда…

— Это ничего не значит! — резко прервал Монк юриста. — Он пренебрег своим долгом двенадцать лет тому назад, и нет никаких свидетельств того, что он изменил свое прежнее решение.

Рэтбоун с такой силой сжал в кулак лежавшую на столе руку, что на ней побелели косточки суставов.

— Двенадцать лет назад его стране не грозила опасность насильственного присоединения к союзу немецких княжеств. Неужели ему не были дороги понятия чести, патриотизма и долга? Черт побери, Монк, он родился герцогом, родился, чтобы править!

Сыщик слышал нотки отчаяния в голосе Оливера и видел его в глазах адвоката, и об этом же свидетельствовали и красные пятна на его щеках. Но Уильям был бессилен ему помочь. Все, что он знал, могло только усугубить отчаяние его друга.

— Он отказался от всего ради любви, — сказал Монк ровным тоном. — И нет ничего, абсолютно ничего, что говорило бы о том, что он когда-нибудь, хоть на одно мгновение, сожалел о своем решении. Если бы его родина хотела, чтобы он вернулся, ей пришлось бы согласиться принять и его жену тоже. Последнее слово было за его страной, и Фридрих надеялся, что решение будет в его пользу.

Рэтбоун в упор посмотрел на детектива.

Наступившая мертвая тишина позволяла слышать ход секундной стрелки часов. С улицы долетал приглушенный шум города, казавшийся звуками из другого мира.

— Что? — спросил наконец юрист. — Что вам известно, Монк? Что вы скрываете от меня?

— Мне кажется, что никто не собирался убивать Фридриха — намеченной жертвой была Гизела, — не колеблясь, ответил Уильям. Он хотел продолжить, но по лицу адвоката понял, что тот и сам начинает о многом догадываться.

— Кто? — хрипло спросил Оливер.

— Возможно, Зора. Она — страстный поборник независимости.

Рэтбоун побледнел.

— Или кто-то другой из партии независимости, — продолжал сыщик. — Самый худший…

— Худший! — Голос юриста повысился, и теперь в нем звучал горький сарказм. — Еще хуже, чем моя подзащитная?

— Да. — Монк не собирался скрывать от адвоката правду.

Рэтбоун уставился на него так, словно не верил тому, что услышал.

— Граф Лансдорф! — нанес удар Уильям. — Брат герцогини, выполняющий ее волю.

Оливер хотел было возразить, но голос изменил ему, а лицо его стало белее бумаги.

— Мне очень жаль, — не к месту сказал детектив. — Но это правда. Вы не можете вести борьбу, не зная всех версий. Адвокат противной стороны тоже узнает о них, если он на что-то способен. Гизела скажет ему об этом. Уж о чем, но об этом она не умолчит!

Рэтбоун продолжал остолбенело смотреть на Монка.

— Конечно, она скажет! — нетерпеливо повторил сыщик и стукнул по столу кулаком. — Ведь герцогиня Ульрика практически выгнала ее. Если б двенадцать лет назад Ульрика не восстала против Гизелы, та была бы наследной принцессой. И Гизела знает это. Они с Ульрикой терпеть не могут друг друга. Но на этот раз победила Гизела. Если в герцогстве хотели, чтобы Фридрих вернулся, то это могло произойти только на его условиях… а это означало бы, что с ним возвращается и его жена.

— Так ли это? — попытался Оливер ухватиться за соломинку. — Вы считаете, что при нынешних обстоятельствах он бы настаивал на этом?

— А как бы поступили вы на его месте? — спросил Уильям. — Не говоря уже о любви, в которой никто не сомневался. Что бы о нем подумали во всем мире, если б он бросил жену? Не очень хорошо выглядел бы тот, кто после двенадцати лет брака оставил любимую супругу, когда каждому разумному человеку ясно, что этого делать не следует. Ему не надо было бы ссылаться на долг как на причину, когда власть в его руках.

— И если бы Гизела умерла… — добавил Рэтбоун. — Да, все понятно. Логика мне ясна. Она бесспорна. У герцогини были все основания желать смерти Гизелы, тогда как никто не хотел смерти Фридриха… Господи! А лорд-канцлер велел мне вести защиту с должной осторожностью! — Юрист невесело рассмеялся, и в его смехе звучали почти истерические нотки.

— Перестаньте! — резко оборвал его Монк, которого тоже начинала охватывать паника. Снова неудача! Сэр Оливер не только не располагал доказательствами защиты, но еще и стал терять контроль над собой. — Никто не просил вас оберегать интересы герцогов Фельцбургских. Вы должны защищать Зору фон Рюстов всеми имеющимися у вас средствами… раз обещали, что сделаете это! — По тону детектива было понятно, что он думает о решении Рэтбоуна взять на себя защиту графини. — Надеюсь, вы сделали все, чтобы уговорить ее снять свое обвинение?

Адвокат гневно уставился на него.

— Понимаю, — согласился Монк. — Пытались, но ничего из этого не вышло. Что ж, мы можем попробовать хотя бы убедить присяжных в существовании вполне оправданного подозрения, что это было убийство, — продолжал он, следя за лицом Оливера. — Вы можете вызвать в суд врача в качестве свидетеля и как следует допросить его.

Рэтбоун закрыл глаза.

— Эксгумация? — еле слышно произнес он непослушными губами. — Думаете, лорду-канцлеру это понравится? Вы уверены, что у нас есть достаточные основания для этого? У нас должны быть неопровержимые факты. Наши власти будут сопротивляться этому! Отрекся он от престола или нет, но Фридрих был наследным принцем иностранной державы.

— Хотя похоронен в Англии, — заметил сыщик. — Он умер здесь, и, следовательно, на него распространяются английские законы. Он не только отрекся от престола, но и эмигрировал и этим перестал быть гражданином своей родины. — Монк слегка склонился над столом. — Но, возможно, до эксгумации дело не дойдет. Одного того, что мы можем этого потребовать, надеюсь, будет достаточно, чтобы получить от врача нужные показания, а также от супругов Уэллборо и их слуг.

Адвокат встал и подошел к окну. Он стоял спиной к собеседнику, сунув руки в карманы и как-то нелепо оттопырив их. По его застывшей фигуре чувствовалось, в каком он напряжении.

— Полагаю, доказать, что это убийство, — единственная возможность, которая у меня осталась. Во всяком случае, это покажет, что она не действовала злонамеренно, а просто глубоко заблуждалась, — сказал он задумчиво. — Если удастся доказать, что Гизела невиновна, обвинительница может принести свои извинения. Хотя если она этого не сделает, я уже ничем не смогу помочь ей. Моим клиентом стала безумная особа.

Монк не хотел быть бестактным и поэтому воздержался от комментариев, но своим молчанием он показал, что все уже сказано.

Рэтбоун отошел от окна, и теперь солнце светило ему в спину. Он немного успокоился и взял себя в руки. Улыбка его была печальной и ироничной.

— В таком случае вам придется снова заняться поместьем Уэллборо и попытаться найти больше фактов, чем в первый раз, — повернулся он к сыщику. — Настоящей победой было бы найти убийцу. Это не оправдает Зору перед законом, но, может быть, в какой-то степени очистит ее имя в глазах общественности. За это нам тоже стоит бороться. Лишь бы это не оказалась герцогиня! Не дай бог!

Уильям встал.

— В таком случае, до следующего понедельника.

Адвокат кивнул.

— Если это возможно.

Монк чувствовал, как поджимает время. Его просили сделать большее, чем он мог, и это пугало его, потому что ему нужна была только победа. Если он потерпит неудачу, это дорого обойдется Рэтбоуну, померкнут его слава и лавры профессионала высокого уровня. Оливер уже никогда не восстановит свой престиж лучшего адвоката, поскольку потерпит поражение не только из-за обстоятельств, но и из-за своего опрометчивого решения. Зора будет виновна не просто в преступлении, а в проступке невероятной тяжести против общественного мнения. Она попыталась оскорбить чувства и веру как аристократии, так и простых людей, которые были в восторге от этой истории любви, от сказки, ставшей былью, и верили в нее целых двенадцать лет. Это бросало тень не только на одну из королевских семей Европы, но и на Англию тоже. Одно дело — критиковать правительство в тиши своего дома или за ужином с друзьями, и совсем другое — обличать его изъяны и пороки в зале суда перед всем миром. Адвокату, взявшему на себя защиту женщины, которая стала причиной такого скандала, не скоро это простят.

Если же окажется, что виновны герцогиня Ульрика или тот, кто действовал в ее интересах, с ее ведома или нет, то это станет полной катастрофой. Рэтбоун станет «знаменит» благодаря одному этому судебному процессу. Все будут знать его имя, но ни один уважающий себя человек не захочет иметь с ним дело. Его репутация адвоката будет погублена.

Оливер не имел права заставлять Монка спасать его от собственной глупости, но Уильям страдал от невозможности помочь ему. Снова та же неудача, и это причиняло ему сильнейшую боль.

— Возможно, вы расскажете мне, что узнали за последние три недели, пока я изъездил пол-Европы, чтобы всего лишь убедиться в невиновности Гизелы. Мне это поможет, — резко сказал детектив. — Кроме, конечно, того, что вам не удалось убедить графиню фон Рюстов снять свое обвинение. Это вы мне уже говорили.

Рэтбоун с удивлением и явной неприязнью смотрел на него.

— Я нанял вас, Монк, — сказал он холодно. — А вы меня — нет. Придет время, когда вы сможете это сделать, вот тогда и требуйте у меня отчета. Но не сейчас.

— Иными словами, вы ничего не сделали! — разозлился Уильям.

— Если вы ничего не собираетесь найти в Уэллборо-холле, — все так же зло ответил адвокат, — тогда так и скажите! Иначе зачем тратить время на споры? Его у нас и без того мало осталось. Делайте свое дело. А если вам нужны деньги, обратитесь к Симсу.

Монк был глубоко обижен неуважением к его способностям, хотя мог бы предвидеть, что такое случится. Возможно, он даже заслуживал этого, но упоминание о деньгах слишком задело его. Оно низводило его до торговца, и именно это хотел дать ему почувствовать Рэтбоун. Юрист напомнил сыщику о той социальной и материальной разнице, которая существует между ними, и это лишь подтверждало, как сильно он был напуган.

— Я ничего там не найду, — сквозь зубы процедил детектив. — Да там и искать нечего, черт побери! — Повернувшись кругом, он зашагал к двери, рывком распахнул ее и вышел. Дверь после этого еще долго качалась на петлях.

И все же Уильяму пришлось обратиться к Симсу за деньгами — это настолько испортило ему настроение, что он едва не отказался от них, но необходимость все же заставила его сдержаться.

Только выйдя на улицу, Монк немного остыл и вспомнил, что Рэтбоун до смерти перепуган. Вот он и сорвал на нем зло, лишь подтвердив этим свою уязвимость.

Сыщик не собирался навещать Эстер — это получилось как-то само собой, из-за дилеммы Рэтбоуна и от собственной злости и бессилия. В минуты неудачи Уильям невольно надеялся на понимание и сочувствие мисс Лэттерли, которой абсолютно доверял. Она никогда еще не подводила.

Шагая по Вер-стрит, Монк заметил впереди кеб. Ускорив шаги, он окликнул возницу. Когда кеб остановился, детектив поспешил сесть в него и назвал адрес Эстер на Хилл-стрит, где она работала до его отъезда в Венецию. Он надеялся, что она все еще там. Ему было не по себе от того, что он так стремится во что бы то ни стало повидать мисс Лэттерли, но смятение от этой мысли позволило забыть о многом другом. Уильям испытывал какое-то странное навязчивое желание как бы очиститься после встречи с Эвелиной.

Откинувшись на спинку сиденья, Монк приготовился к недолгой поездке. Посещение Европы было довольно интересным, он многое повидал, ощутил запах и атмосферу чужих городов, слышал чужую речь — и тем не менее возвращение домой доставило ему особую радость. Только вернувшись, Уильям осознал, в каком напряжении он находился, слыша вокруг незнакомую речь, когда лишь по одному случайно известному слову или выражению лица говорившего и его поведению приходилось домысливать все остальное. Это делало его целиком зависящим от доброй воли чужих людей. А возвращение домой и знакомое окружение означали свободу, придававшую силы, полную раскованность и уверенность в себе.

Детектив не знал, что он скажет Эстер. В голове у него была полная сумятица — одни эмоции и никаких мыслей. Но ничего, когда надо будет, все придет в порядок. Просто пока он еще не готов.

Кеб остановился на Хилл-стрит. Кучер ждал на облучке, когда пассажир выйдет и расплатится с ним.

— Благодарю, — рассеянно, думая о своем, произнес Монк, рассчитываясь с возницей, и добавил еще два пенса на чай. Пройдя по мощеной дорожке, он поднялся по ступеням крыльца. На мгновение у него мелькнула мысль: удобно ли Эстер принимать гостей, особенно мужчин? Возможно, это будет плохо понято ее хозяевами. Но, думая так, сыщик не отказался от своего намерения увидеть женщину. Сильно дернув звонок, он стал ждать.

Дверь открыл лакей.

— Добрый день, сэр.

— Добрый день. — Монк не был расположен к обмену любезностями, но по опыту знал, что это наикратчайший путь к достижению цели. Поэтому, вынув визитную карточку, он положил ее на подносик в руках слуги. — Мисс Эстер Лэттерли все еще живет здесь? Я только что вернулся из поездки в другие страны и вечером уезжаю в деревню. У меня срочное дело, касающееся нашего с мисс Лэттерли общего друга, о чем я должен известить ее и попросить совета.

— Да, сэр, она все еще живет здесь, — ответил лакей. — Если вы соизволите войти, я справлюсь у нее, сможет ли она вас принять.

Он провел гостя в библиотеку — пожалуй, самое приятное место для ожиданий. Комната была удобно обставлена старинной мебелью. Обитые кожей кресла были потерты на подлокотниках, а выцветшие ковры сохранили первоначальные краски лишь там, где их не касалась нога человека. Весело горел огонь в камине, а на полках стояли сотни книг, и любую из них Уильям мог взять и заглянуть, если б захотел, но он был слишком нетерпелив, чтобы интересоваться книгами и тем более читать их. Он ходил по ковру от стены к стене, через каждые семь шагов поворачивая обратно.

Так Монк прождал десять минут, пока наконец не открылась дверь и не вошла Эстер. На ней было темно-синее платье, которое очень ей шло, и она не казалась такой усталой, какой он ее запомнил в их последнюю встречу. Наоборот, женщина выглядела чудесно — легкий румянец, блестящие красивые волосы… Почему это вызвало у него такое раздражение? Разве ее не тревожит то, что Рэтбоун на грани катастрофы? Неужели она так глупа, что не понимает ее размеров?

— Похоже, у тебя свободный день и ты куда-то собралась? — неожиданно спросил детектив.

Эстер окинула взглядом его отлично сшитый костюм, безукоризненно подобранный галстук и дорогую обувь.

— Как приятно, что ты вернулся и что ты жив и здоров, — улыбаясь, сказала она. — Как в Венеции? И в Фельцбурге? Ведь ты там был, не так ли?

Уильям проигнорировал ее вопрос. Мисс Лэттерли прекрасно знала, где он был.

— Если твой пациент выздоровел, что ты делаешь здесь? — вместо ответа спросил ее Монк; в его голосе звучал вызов.

— Ему лучше, — очень серьезно ответила Эстер, прямо глядя в глаза Монку. — Но мой пациент не выздоровел. Нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше никогда не сможешь ходить. Иногда это бывает очень тяжело. Если ты сам не способен понять трудности человека, парализованного от пояса до кончиков пальцев ног, я не стану объяснять тебе, что он чувствует. Перестань демонстрировать свой дурной характер и лучше расскажи, удалось ли тебе узнать что-либо, что сможет помочь Оливеру.

Это было похоже на пощечину, неожиданную и причиняющую боль, и как бы напомнило детективу, что Эстер соприкасалась с самыми горестными реальностями жизни, пока он был в отъезде. Она была свидетелем того, как у молодого человека в одночасье были отняты многие годы активной жизни и все надежды. Но хуже всего Монк чувствовал себя оттого, что, видя на ее лице надежду и зная ее доверие к нему, он был бессилен помочь Рэтбоуну. Эстер ждала от него вестей, которых у него не было.

— Гизела не убивала Фридриха, — тихо произнес он. — Она не могла этого сделать физически, а кроме того, у нее сейчас было еще меньше причин, чем когда-либо, сделать это. Я ничем не могу помочь Рэтбоуну. — Уильям произнес это охрипшим от гнева голосом.

В эту минуту он ненавидел Оливера за его незащищенность, за то, что он глупо поставил себя в такое положение, и за то, что возложил все надежды на Монка, который должен выручить его. Злился он и на Эстер за то, что та ждет от него невозможного, и за то, что так беспокоится о Рэтбоуне. Все это было написано на ее лице — бесконечная способность переживать и все вынести.

Мисс Лэттерли была потрясена. Прошло несколько секунд, пока она снова не обрела дар речи.

— Это действительно был… несчастный случай? — Женщина тряхнула головой, словно хотела прийти в себя, прогнать досаду или раздражение, однако ее лицо было полно тревоги, а в глазах застыл испуг. — Разве уже ничем нельзя помочь Оливеру? Найти хоть какое-то оправдание поступку графини? Если она верит в это… должны же у нее быть какие-то причины! Я хочу сказать… — Эстер сбилась и умолкла.

— Конечно, у нее была причина, — нетерпеливо прервал ее гость. — Но не та, которая могла бы помочь ей на суде. Скорее, это давняя ревность, от которой она не смогла избавиться и о которой не способна забыть. Выбрав момент, когда ее противница была наиболее уязвимой, Зора решила свести с нею счеты. Вот тебе и причина, хотя и отвратительная и глупая.

Кровь прилила к лицу медсестры.

— Ты хочешь сказать, что причиной смерти Фридриха был несчастный случай и что это все, что тебе удалось узнать? Для этого тебе понадобилось три недели времени и поездка в две страны? Я полагаю, дорогу туда и обратно тебе оплатила Зора?

— Конечно, я воспользовался ее деньгами, — резко отозвался Уильям. — Я поехал в Европу ради ее дела и мог там узнать лишь то, что можно было узнать, как это бывает и с тобой, Эстер! Разве тебе удается вылечить всех твоих пациентов? — Он невольно повысил голос от гнева и обиды. — Ты возвращаешь деньги, когда пациент умирает? Что ж, отдай свой гонорар родителям этого юноши, который, как ты сказала, никогда уже не сможет ходить!

— Это глупо! — раздраженно воскликнула мисс Лэттерли и отвернулась. — Если тебе больше нечего сказать, то лучше уходи! — Она снова повернулась лицом к сыщику и тут же спохватилась: — Нет! — Женщина сделала глубокий вдох и, понизив голос, сказала: — Нет, пожалуйста, не надо уходить! Не важно, что мы думаем друг о друге. Мы будем ссориться потом. Сейчас нам нужно думать только об Оливере. Если он ни с чем явится на слушания в суде и не сможет защитить Зору, или хотя бы объяснить ее поступок, или найти ему оправдание, его репутация и карьера будут погублены. Не знаю, видел ли ты последние газеты — думаю, что нет, — но они решительно на стороне Гизелы, а Зору изображают как порочную особу, которая не только намеренно оклеветала невинную и убитую горем женщину, но и посягнула на все, чем дорожит общество.

Задевая широкими юбками за стулья, Эстер подошла ближе к детективу.

— Некоторые газеты намекают на ее бурную жизнь, зарубежных любовников и прочие грехи, о которых предпочитают не говорить открыто, давая простор читательскому воображению.

Монк подумал, что и ему не мешало бы поинтересоваться этими делами, но он почему-то этого не сделал. В этом процессе сыщику казался главным его политический аспект. Он понимал, что будет много всяких домыслов о Зоре, о ее личной жизни и о мотивах выдвинутого ею обвинения. Но ревность — это всегда первое, что в таких случаях приходит в голову широкой публике.

Он хотел было сказать об этом Эстер, но, увидев на ее лице боль и прочтя робкую надежду в ее глазах, неожиданно почувствовал, что разделяет ее тревогу как свою собственную. Ведь все, что происходило, не имело отношения к ее жизни, однако она так глубоко и сильно сопереживала другим людям… Все ее помыслы были направлены на борьбу против несправедливости, а если возникала другая опасность, заботой мисс Лэттерли было уберечь от нее Рэтбоуна.

— Существует довольно серьезное основание считать, что Фридрих был убит, — неохотно признался Монк. — Но убила его не бедняжка Гизела, а кто-то из его политических противников. — И, не удержавшись, он добавил: — Возможно, это был брат герцогини.

Эстер болезненно поморщилась, но отступать не собиралась.

— А мы можем доказать, что принц был убит? — быстро спросила она. Местоимение «мы» девушка употребила так, будто была коллегой Уильяма в этом следствии. — Это бы очень помогло. В конце концов, можно было бы доказать, что Зора ошиблась лишь в том, кто был убийцей, но не в том, что такое преступление было совершено. Лишь выдвинув подобное обвинение, она смогла привлечь всеобщее внимание. — Голос медсестры становился все громче. — Если б она молчала, никто не узнал бы о том, что принца убили. И это была бы ужасная несправедливость и ошибка.

Видя ее волнение и чувствуя, как это задевает его, детектив не стал сдерживаться в выражениях.

— Неужели ты думаешь, что в Фельцбурге предпочтут версию об убийстве члена королевской семьи, возможно, даже совершенного с ведома самой герцогини? — спросил он с горечью. — Если ты воображаешь, что кто-то будет благодарен Зоре за эту правду, то ты гораздо глупее, чем я думал!

Эстер была раздавлена тяжестью его аргументов, но быстро оправилась.

— Кое-кто из соотечественников Зоры, безусловно, не поблагодарит ее, — тихо промолвила она. — Но найдутся и такие, кто скажет ей спасибо. Суд присяжных состоит из англичан, а мы все еще считаем убийство самым тяжким преступлением, особенно если жертвой становится покалеченный и больной человек. К тому же нас восхищает смелость. Нам может не понравиться то, что скажет Зора, но мы поймем, чего ей стоило выдвинуть такое обвинение, и проникнемся к ней уважением. — Девушка смотрела на сыщика в упор, словно ждала возражений.

— Надеюсь, — импульсивно согласился Монк, чувствуя смятение, поскольку снова убедился, как небезразличен Эстер адвокат Рэтбоун. Она никогда не видела Зору и, возможно, совсем ничего не знает о ней, разве только об этом случае. Эстер печется только об Оливере, он занимает все ее мысли, и его будущее тревожит ее. Но Рэтбоун равнодушен к ее чувствам. Он всегда держался с ней несколько высокомерно, временами даже покровительственно. А Уильям знал, как не выносит Эстер покровительственного отношения к себе. Он испытал это на себе и помнил ее бурную реакцию, когда однажды позволил себе подобное. Монку вдруг стало очень одиноко.

— Они будут вынуждены считаться с этой версией, — уверенно продолжала мисс Лэттерли, словно пыталась убедить саму себя. — Ты сможешь это доказать, не так ли? — с волнением, трагично сдвинув брови, произнесла она. — Это был яд…

— Да, я уверен. Потому что если бы принц погиб от огнестрельного оружия или удара по голове, то никто не принял бы это за естественную смерть, — ответил сыщик не без сарказма.

— Как? — спросила Эстер, делая вид, что не замечает его ехидства.

— Яд можно подмешать в пищу или в лекарство. Я собираюсь в Уэллборо-холл сегодня вечером. Возможно, мне удастся что-то разузнать.

— Я не о том, как он был отравлен! — нетерпеливо поправила Уильяма девушка. — Вполне понятно, что яд был в пище, которую он ел. Но я хотела узнать, как ты собираешься это доказать? Ты намерен потребовать эксгумацию? Но как это тебе удастся? Ведь тебе помешают! Все обычно решительно против такого рода действий.

Монк и сам не знал, как ему удастся это сделать. Он был так же растерян и в таком же смятении, как и она, но у него не было личных отношений с Рэтбоуном, какие, кажется, были у Эстер. Ему, разумеется, будет жаль Оливера, когда его славе и карьере придет конец, и он, конечно, сделает все, чтобы этого не случилось. Они были друзьями, выдержали немало битв и вместе выигрывали дела, иногда вопреки непреодолимым препятствиям. У них были общие интересы, и они доверяли друг другу без лишних слов и заверений.

— Я знаю, — сказал Уильям успокаивающе, — и надеюсь, что мне удастся убедить свидетелей сказать нам правду, — и тогда мы избежим эксгумации. Мне кажется, важность политических осложнений слишком велика, и это поможет нам. Подозрения могут нанести серьезный ущерб, поэтому все будут стараться избежать крайних мер.

Мисс Лэттерли встретила его взгляд, и ее гнев прошел.

— Могу я чем-то помочь?

— Пока не знаю, но если понадобится помощь, я тебе скажу, — пообещал Монк. — Ты что-нибудь знаешь о Фридрихе и Гизеле? Нет, конечно, ты ничего не знаешь о них, иначе сказала бы мне. — Он невесело улыбнулся. — Постарайся не слишком волноваться. Рэтбоун — куда лучший адвокат, чем ты о нем думаешь. — Это было идиотское замечание, и сыщика передернуло от собственных слов, но ему очень хотелось успокоить Эстер, даже если это получилось неудачно. Он не мог видеть ее столь напуганной, и ему было жаль ее, не говоря уже о том, что он испытывал к Оливеру: это была полная путаница из тревоги, чувства дружбы, гнева и зависти. Девушка была поглощена беспокойством за Рэтбоуна и не замечала Монка. Он существовал для нее лишь как человек, способный помочь попавшему в беду адвокату.

— Он сможет многое прояснить при допросах свидетелей, — продолжал Уильям. — У нас есть все возможности заставить тех, кто был в то время в Уэллборо, дать свои показания.

— Ты так считаешь? — Голос Эстер повеселел. — Да, конечно, ты абсолютно прав. Рэтбоун совершил чудовищную ошибку, согласившись вести это дело, но я совсем забыла, какой он блестящий судебный адвокат. — Она облегченно вздохнула и улыбнулась детективу. — Благодарю тебя, Уильям.

В этих нескольких словах мисс Лэттерли выдала себя: она знала об уязвимости Оливера и готова была защищать его, она восторгалась им и любила его. Ее искренняя благодарность Монку была для него подобна повороту ножа в ране. Он сознавал, что ее неяркая красота затмила привлекательность Эвелины.

— Мне пора, — сказал детектив сдержанно и официально, чувствуя, как безжалостно сорвана с него защитная маска и Эстер увидела его во всей наготе, в какой он видел себя сам. — Я должен успеть на вечерний поезд, чтобы приехать в Уэллборо достаточно рано. Надо найти, где переночевать. Всего доброго.

Не дожидаясь, когда женщина ему ответит, он повернулся и зашагал к выходу, а затем, толчком открыв дверь, покинул библиотеку.

Утром, после неудачной ночи в сельской гостинице, когда он ворочался с боку на бок на чужой кровати, сыщик нанял местный кеб и велел отвезти его в Уэллборо-холл. Он не собирался больше говорить неправду о себе и цели своего приезда, что бы ни думал о нем лорд Уэллборо.

— Кто вы на самом деле? — спросил лорд ледяным тоном, когда Монк вошел в гостиную и остановился в центре ее на ковре.

Хозяин поместья стоял, прислонившись к углу горевшего камина, но при виде незваного гостя выпрямился.

— Следователь, — так же холодно ответил Уильям.

— Не знаю, что это такое. — Ноздри мясистого носа Уэллборо угрожающе раздулись, и вид у него теперь был такой, словно он проглотил что-то невкусное. — Если кто-то из моих гостей совершил нечто недозволенное, я не желаю ничего об этом знать. Если это произошло в моем доме, то я считаю своим долгом, как хозяин, разобраться в этом сам, без помощи всяких… как вы там себя назвали? Лакей покажет вам выход, сэр.

— Единственная недозволенность, которая меня интересует, — это убийство. — Монк и бровью не повел и, разумеется, не сдвинулся с места.

— Ничем не могу вам помочь, — сказал Уэллборо. — Ничего не знаю об убийстве. Насколько мне известно, в моем доме никто не умер. Я же сказал, что лакей вас проводит. И не вздумайте возвращаться. Вы приехали сюда под надуманным предлогом. Вы грубо пренебрегли моим гостеприимством и навязываете моим гостям свое присутствие, что недопустимо. Всего доброго, мистер Монк… надеюсь, это ваше настоящее имя? Хотя это не столь важно.

Детектив даже не оглянулся на дверь и не сдвинулся с места.

— В вашем доме умер принц Фридрих, лорд Уэллборо. Уже существует широкое общественное мнение относительно того, что это было убийство…

— Которое было решительно опровергнуто, — перебил его хозяин. — Никто из достойных и уважаемых людей ни на мгновение не поверил в это. И, как вам должно быть известно, эта ничтожная особа, которая, должно быть, безумна, предстала перед судом и будет сурово наказана за клевету. Надеюсь, об этом мы узнаем через неделю или около того.

— Ее никто не судит, сэр, — поправил Монк лорда. — Это гражданский иск — во всяком случае, по процедуре. А версия об убийстве, разумеется, будет тщательно рассмотрена. И медицинское заключение — тоже, во всех деталях…

— Медицинское заключение? — У Уэллборо отвисла челюсть; он был потрясен, но не хотел сдаваться. — Но его нет, слава богу! Бедняга умер и был похоронен полгода назад.

— Будет крайне неприятно эксгумировать тело, — согласился Уильям, сделав вид, что не замечает ужаса и недоверия на лице собеседника. — Если возникшее подозрение не оставит нам выбора, то придется это сделать и произвести вскрытие. Это крайне неприятно для семьи, но нельзя допустить, чтобы распространяемые слухи об убийстве… остались без внимания.

Лицо Уэллборо пошло пятнами, и он словно застыл.

— Ответ ясен! Никто в здравом уме не поверит в то, что Гизела способна нанести ему вред, — тем более хладнокровно убить. Это чудовищно… и абсурдно! — воскликнул он.

— Что ж, я согласен с вами, — спокойно сказал Монк. — Но нет ничего абсурдного в предположении, что Клаус фон Зейдлиц был способен убить его, чтобы не дать ему возможности вернуться домой и возглавить сопротивление объединению княжеств. У барона обширные земли вдоль границ, которые будут разорены в случае вооруженной борьбы. Очень сильный мотив, и совсем нетрудно осуществить задуманное… даже если это, как вы выразились, чудовищно.

Лорд остолбенело смотрел на сыщика, словно тот возник перед ним из преисподней в облаке серных паров.

Уильям же, не скрывая своего удовольствия, продолжил:

— Другой, вполне вероятной, может быть версия о том, что это Гизела, а не Фридрих, была намеченной жертвой. Его смерть могла оказаться роковой случайностью. И здесь можно назвать нескольких лиц, которые не прочь были сделать это. Наиболее очевидным среди них является граф Лансдорф, брат герцогини.

— Это… — начал Уэллборо и тут же медленно умолк, а лицо его покрылось мертвенной бледностью. Монк догадался, что лорд был достаточно осведомлен о планах и переговорах той роковой недели.

— Или баронесса Бригитта фон Арльсбах, — неумолимо продолжал детектив. — И, к сожалению, вы сами.

— Я?.. Меня не интересует внешняя политика! — протестующе воскликнул Уэллборо. Он действительно был ошарашен. — Мне абсолютно все равно, кто будет править Фельцбургом, станет ли он частью Германии или навеки останется в числе прочих крохотных независимых государств.

— Но вы производите оружие, — заметил Уильям. — А война в Европе создает огромный рынок…

— Это несправедливо, сэр! — яростно воспротивился лорд. Его поджатые губы превратились в тонкую линию, а челюсть окаменела. — Если вы будете делать подобные предположения за стенами этого дома, я подам на вас в суд.

— Я не делаю никаких предположений, — возразил Монк. — Я лишь констатирую факты. Но можете быть уверены, что общество сделает из этого выводы, а вам не удастся судиться со всем Лондоном.

— Я могу предъявить иск первому, кто это скажет!

Сыщик почти успокоился. Хотя бы эта победа была у него в руках.

— Не сомневаюсь. Но такой иск обойдется вам слишком дорого и ни к чему не приведет. Чтобы разубедить общественное мнение, надо сказать ему правду.

Уэллборо уставился на Уильяма во все глаза.

— Я вас понимаю, сэр, — наконец сказал он. — Я нахожу ваши методы и манеры возмутительными, но понимаю, что это необходимо. В моем доме вы можете допрашивать всех, кого хотите, и я лично велю им отвечать вам без запинок и честно… при условии, что в конце дня вы будете полностью информировать меня. Оставайтесь в поместье столько, сколько вам потребуется, и делайте свое дело, пока не придете к нужным вам выводам и неопровержимым заключениям. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Безусловно, — ответил Монк и кивнул головой. — У меня с собою мой чемодан. Если вы распорядитесь, чтобы меня провели в мою комнату, я начну работать прямо сейчас. Время не ждет.

Лорд Уэллборо, сжав зубы, потянулся к звонку.

Детектив решил, что разумнее всего будет начать с разговора с леди Уэллборо — к тому же это было бы еще и знаком вежливости. Хозяйка приняла его в малой гостиной — весьма нарядной комнате, меблированной в изящном французском стиле, но, по мнению Монка, страдающей от избытка позолоты. Все, что ему там понравилось, — это огромная ваза с ранними золотистыми хризантемами, наполнявшими воздух крепким запахом весны.

Войдя, Эмма Уэллборо плотно закрыла за собой дверь. На ней был пеньюар темно-голубого цвета, так идущего блондинкам, но лицо ее было бледным, а сама она — растеряна, удивлена и даже напугана, что было видно по ее глазам.

— Мой муж сказал, что принц Фридрих, возможно, был убит, — прямо сказала она, обращаясь к сыщику. Ей было за тридцать, но в ней сохранилось что-то детское, неиспорченное. — Он сказал, что вы приехали сюда, чтобы еще до суда выяснить, кто убийца. Я, возможно, ничего не понимаю, но мне кажется, что вы ошибаетесь. Это слишком ужасно.

Уильям уже приготовился к тому, что хозяйка поместья ему не понравится, поскольку ему не нравился ее муж, вызывающий у него презрение. Поэтому он был поражен таким несходством этой супружеской пары. Леди Эмма, очевидно, была во всем послушна мужу и из-за обстоятельств, незнания или зависимого положения не смела иметь собственное мнение, что, видимо, противоречило ее воле и характеру.

— К сожалению, в нашей жизни иногда случаются ужасные вещи, леди Уэллборо, — ответил детектив, не проявляя никаких эмоций. — Слишком многое ставилось на карту в случае возвращения принца Фридриха на родину. Возможно, вы этого не знали.

— Я не знала, что он собирался вернуться, — ответила женщина, вопросительно глядя на Монка. — Мне никто об этом не говорил.

— Видимо, это было тайной, если такое решение вообще было принято. Возможно, оно только готовилось.

Леди Уэллборо по-прежнему была напугана и удивлена.

— Вы считаете, что кто-то убил его, чтобы помешать его возвращению домой? Мне казалось, что такое невозможно, поскольку он отрекся от престола. В конце концов, он выбрал Гизелу вместо короны. Разве это не так? — Леди Эмма покачала головой и пожала плечами, продолжая стоять, словно она отказывалась сесть и чувствовать себя более свободной, чтобы не затягивать разговор, который был ей неприятен. — Я не верю, мистер Монк, что он вернулся бы домой без нее, даже ради спасения родины от присоединения к Германии, которое, как говорят все, неизбежно произойдет. Если б вы видели их здесь, вам бы не пришла в голову такая мысль. — Дама старалась дать детективу понять, насколько это абсурдно, и в ее голосе звучали насмешка, сожаление и даже зависть. — Я еще не встречала людей, которые так любили бы друг друга. Иногда казалось, что они говорят одним голосом. — Голубые глаза леди Уэллборо смотрели куда-то мимо Уильяма. — Она заканчивала фразу, которую начинал Фридрих, а он завершал то, что начинала говорить Гизела. Они читали мысли друг друга. Я лишь в мечтах могла представить себе такое всепоглощающее единство.

Монк смотрел на стоящую перед ним леди и думал, что видит перед собою женщину, которая после нескольких лет брака, повзрослев, вынуждена была проститься с мечтами и примириться с реальностью. Она совсем недавно поняла, что ее душевное одиночество не может ни интересовать, ни беспокоить кого-либо. Однако есть все же счастливцы, кому удалось найти свой идеал дружбы и общения! Леди Эмма увидела их в собственном доме, когда, казалось, уже примирилась со своей судьбой.

Перед Монком внезапно возник живой образ Эстер, и он почувствовал глубокое доверие к ней. Эта девушка была своевольна и упряма. В ней было много того, что раздражало его, как незаживающий порез, болезненный и неприятный на ощупь. Каждый раз, когда сыщик думал, что порез зажил, он давал о себе знать. Но Уильям также помнил о смелости мисс Лэттерли, ее способности сострадать и быть честной во всем, и знал в ней все эти качества лучше, чем в себе самом. А еще он не сомневался в том, что Эстер никогда намеренно не причинит ему зла. Хотя это и бесило детектива, он не мог этого не оценить. Он боялся подобного совершенства, не зная, что с ним делать, — этот удивительный характер так легко можно было сломать… А кроме того, сыщик боялся потерять свою верную подругу.

Однако Эстер может невольно причинить ему боль, сама не ведая этого, если полюбит Рэтбоуна сильнее, чем просто друга. Об этом Монк даже не хотел думать.

— Возможно, это так, — наконец ответил он леди Уэллборо. — Но сейчас главное, что мы должны узнать, как уже, без сомнения, предупредил вас муж, — это правду о том, что произошло здесь, и убедительные ее доказательства. Иначе нам не избежать расследования в суде.

— Да, — согласилась леди Эмма. — Я вас понимаю. Вам не надо объяснять мне, мистер Монк, я уже велела всем слугам отвечать на ваши вопросы. Что бы вы хотели услышать от меня? Адвокаты принцессы Гизелы уже беседовали со мною в связи с клеветническим обвинением графини Зоры.

— Я понимаю. Скажите, во время пребывания принца и принцессы у вас не навещал ли принца Фридриха граф Лансдорф, не было ли у них долгих бесед наедине?

— Нет. — По лицу хозяйки было видно, что она понимает всю важность своих ответов. — Гизела не позволяла мужу кого-либо видеть. Он был слишком болен.

— Я имел в виду, до того как произошел несчастный случай.

— О, тогда да! Они с графом часто беседовали друг с другом. Казалось, что они постепенно восстанавливают прерванные отношения и им нелегко это дается. Ведь они едва разговаривали друг с другом в эти двенадцать лет после того, как Фридрих отрекся от престола и покинул Фельцбург.

— Следовательно, до несчастного случая они были в дружеских отношениях?

— Да, так казалось… Вы хотите сказать, что именно тогда Рольф предложил принцу вернуться и тот согласился? Но если он дал согласие, это значит, что Гизела тоже должна была вернуться с ним. Иначе и быть не могло. — Леди Уэллборо произнесла это с уверенностью, не оставлявшей сомнений, и наконец направилась к софе и села, с привычным изяществом оправив полы пеньюара. — Я видела их, когда они бывали вместе, и не могла ошибиться. — Она улыбнулась и чуть прикусила губу. — Я могу показаться слишком уверенной в себе, но вам, мужчинам, этого не понять. Нет, я не самоуверенна, просто я видела Гизелу и Фридриха вместе. Она — женщина очень сильного характера, уверенная в себе. Он же ее обожал и ничего не делал, не посоветовавшись с нею. И она это знала.

Леди посмотрела на Монка, и он увидел усмешку и удивление в ее глазах.

— Существуют тысячи мелких штришков и знаков, свидетельствующих о том, что женщина сомневается в мужчине. Всегда можно заметить, когда она чувствует, что стоит сделать совсем небольшое усилие, как-то по-особому выслушать его, подчиниться его воле или же сказать что-то лестное, — и она удержит его около себя. Гизела любила принца, не сомневайтесь в этом ни на минуту! Но в то же время она знала глубину его любви к ней и не имела причин в ней сомневаться. — Эмма тихонько покачала головой. — Даже долг перед родиной не заставил бы Фридриха вернуться без Гизелы. Я бы сказала, что он нуждался в ней. А она была очень сильной натурой. Кажется, я это уже говорила, не так ли? Да, она была сильной.

— Вы говорите «была»? — заметил Монк, тоже садясь на стул.

— Смерть мужа лишила ее всего, — ответила его собеседница, широко открыв голубые глаза. — С тех пор она стала отшельницей.

Детектив вдруг с удивлением подумал, что даже не знает, где теперь находится Гизела. Он ничего не слышал о ней с того дня, как умер Фридрих.

— Где она? — спросил он.

— Как где? Конечно, в Венеции, — удивилась Уэллборо.

Уильям должен был знать, где живет принцесса, но был слишком занят, изучая ее прошлое, чтобы подумать о сегодняшней Гизеле… Сыщику вдруг захотелось узнать, кто сообщил ей о клеветническом обвинении Зоры. Не потому, что это было важно…

— Когда больной принц находился у вас, как готовилась для него пища? — спросил он. — Кто приносил ее? Как я полагаю, он ел в своих комнатах?

— Да, конечно. Он был слишком болен, чтобы покидать постель. А еда готовилась на кухне.

— Кем?

— Поварихой… миссис Бэгшот. Гизела никогда не покидала мужа, если это вас интересует.

— Кто еще навещал его?

— Принц Уэльский ужинал у нас однажды. — Несмотря на характер беседы и нависший над нею страх за свою репутацию хозяйки и аристократки, в голосе Эммы прозвучала гордость, когда она произносила имя или, вернее, титул английского наследника трона. — Он на короткое время поднялся в спальню Фридриха.

У Монка упало сердце. Это был еще один гвоздь в крышку гроба Рэтбоуна.

— И больше никто? — продолжал настаивать сыщик, хотя это было уже не так важно. Он знал, насколько просто можно избежать встречи с горничной и проникнуть незамеченным в комнату принца с каким-либо блюдом или же с питьем на подносе. Поднос можно на пару минут оставить в коридоре на столике и предоставить возможность кому угодно влить несколько капель тисового настоя. Кто угодно мог пойти в сад и собрать хвою тиса… кроме Гизелы.

Сделать ядовитую настойку из тисовой коры или хвои не так просто. Надо долго вываривать ее, чтобы получился настой. Это едва ли можно сделать в кухне, разве что ночью, когда прислуга спит. Но потом еще нужно будет убрать все следы приготовления яда. Любой след, говорящий, что ночью кто-то побывал в кухне или брал кастрюлю, которой может пользоваться только кухарка, способен помочь в поисках, хотя и не укажет на конкретного злоумышленника.

Леди Уэллборо, кажется, ответила на все вопросы Уильяма и ждала, что он спросит еще.

— Благодарю вас, — поднимаясь, сказал сыщик. — Думаю, что теперь мне следует поговорить с кухаркой и со всеми, кто работает на кухне.

Хозяйка дома побледнела и, бросившись к нему, схватила его за руку.

— Пожалуйста, будьте осторожны, мистер Монк! Хорошие кухарки теперь редкость, к тому же они очень обидчивы. Если вы хотя бы намекнете на возможность…

— Я этого не сделаю, — заверил ее детектив, и на его лице промелькнула улыбка. Что за странный мир, где возможность лишиться поварихи вызывает почти шок! Но он не знал лорда Уэллборо и того, что счастье Эммы зависит от настроения ее мужа, а его настроение, в свою очередь, — от вкусной еды. Возможно, у бедной леди Уэллборо были основания бояться.

— Я не обижу вашу кухарку, — заверил ее Монк.

Он сдержал свое слово. Миссис Бэгшот детектив нашел в кухне. Она стояла возле большого кухонного стола, держа в руках скалку. Эта женщина оказалась мало похожа на типичную повариху, поскольку была высокой и худой, с седыми, собранными в тугой пучок волосами. В воздухе пахло чем-то очень аппетитным, а порядок, царивший в кухне, немало говорил о ее характере.

— Итак, — решительно сказала она, окинув незваного гостя взглядом с головы до ног. — Вы думаете, что иностранный принц был отравлен в этом доме, не так ли? — Голос ее звенел от гнева.

— Да, миссис Бэгшот, я считаю это вполне возможным, — ответил Монк. — Думаю, что, скорее всего, это дело рук его соотечественников и сделано по политическим мотивам.

— О… — Кухарка немного успокоилась, но полностью ее настороженность не проходила. — Вы так думаете? Могу я спросить, как они это сделали?

— Не знаю, — признался Уильям, старательно контролируя свой голос и выражение лица. Эта женщина вот-вот могла обидеться. — Я предполагаю, что кто-то кое-что влил в его еду, когда ее несли ему в спальню.

— Тогда что вы делаете в кухне? — вскинула подбородок кухарка. У нее было неопровержимое алиби, и она это знала. — Мои девочки здесь ни при чем. Мы не общаемся с иностранцами, кроме гостей. А их мы обслуживаем всех одинаково.

Детектив окинул взглядом огромную кухню. Главное место в ней занимала аккуратная, без единого пятнышка плита, на которой можно было изжарить полбарана, сварить огромное количество овощей и испечь горы пирожков и пирожных для полусотни гостей. На стене рядами висели начищенные до блеска медные кастрюли, а в буфетах хранилось столовое серебро. Монк знал, что за кухней полно кладовых и одна из них предназначена специально для дичи. Есть также отдельные кладовые для рыбы, льда и угля, есть пекарня, шкафы для ламп и кухонных ножей, есть прачечная, занимающая целое крыло, и прочие хозяйские постройки. И все это только при кухне, без вторжения в ту часть дома, где командует дворецкий.

— Очень упорядоченное хозяйство, — заметил Уильям. — Всё на своих местах.

— А как же! — насторожилась кухарка. — Не знаю, к чему вы привыкли, но в таком огромном доме, как этот, если не завести порядок, то и не накормишь столько гостей, сколько их здесь бывает.

— Представляю…

— Нет, куда там вам представить! — возразила повариха с оттенком презрения. — Вам такое и не снилось. — Она повернулась, заметив горничную. — Эй, Нелл, ты получила шесть десятков яиц, за которыми я послала? Нам они нужны на завтрашний день. И лососина… Где посыльный из рыбной лавки? Дурак, каких мало! Доставил мне камбалу, когда я просила палтуса… Болван от рождения.

— Да, миссис Бэгшот, — покорно согласилась Нелл. — Шесть десятков куриных яиц и два десятка утиных уже в кладовой. А еще я получила десять фунтов свежего масла и три фунта сыра.

— Хорошо, занимайся своим делом. И не стой, открыв рот, потому что на кухню зашел незнакомый мужчина. Тебя это не касается.

— Да, миссис Бэгшот.

— Так что вам от меня нужно, молодой человек? — Кухарка снова перевела взгляд на Монка. — Мне надо готовить обед. Отнеси фазана в кладовку, Джордж! — крикнула она еще одному заглянувшему на кухню слуге. — Не торчи здесь без дела!

— Думал, вы посмотрите на них, миссис Бэгшот, — ответил тот.

— Зачем они мне здесь? Словно я никогда не видела фазанов! Убирайся отсюда, а то перья будут повсюду, — велела его начальница. — Болван! — добавила она затем почти про себя и снова повернулась к Уильяму. — Говорите, что вам нужно! Не стойте тут, словно язык проглотили! У нас много работы, не то что у вас.

— Если бы кто-то побывал ночью в кухне и воспользовался одной из ваших кастрюль, вы заметили бы это? — спросил сыщик в упор.

Кухарка задумалась, прежде чем ответить.

— Могла бы и не заметить, если кастрюлю хорошенько почистить и повесить на место, — после минуты раздумий ответила она. — Но Лиззи узнала бы, что пользовались плитой. А без плиты ничего не сваришь, если это вас интересует. Что, вы думаете, могли на ней готовить? Яд?

— Хвою тиса для ядовитого настоя, — пояснил Монк.

— Лиззи! — громко крикнула повариха.

Вошла темноволосая девушка, вытирая руки о фартук.

— Сколько раз я тебе говорила не делать этого? — сердито накинулась на нее кухарка. — Грязные руки о белый фартук… ты что, не понимаешь?! Можешь вытирать их о свою юбку — на сером не так видно! А теперь я хочу спросить у тебя вот о чем. Ты помнишь иностранного принца, который свалился с лошади, а потом умер?

— Да, миссис Бэгшот.

— Кто-нибудь в это время ночью разжигал огонь в плите? Чтобы сварить или вскипятить что-нибудь? Подумай хорошенько.

— Хорошо, миссис Бэгшот… Нет, никто не разжигал печь. Я бы сразу заметила, потому что знаю, сколько угля кладу в нее.

— Ты уверена?

— Да, миссис Бэгшот.

— Ладно, можешь возвращаться к своей картошке. — Кухарка вновь посмотрела на Монка. — Уголь трудно разгорается; надобно много щепок. Разжечь плиту не так просто, надо уметь это делать. Не сразу бывает тяга, надо уметь открывать заглушки… Не каждая леди или джентльмен умеют разжечь огонь в плите. И не каждый знает, как работать лопатой, как бросать уголь, чтобы не загасить огонь, как убрать золу из печи… — Она мрачно улыбнулась. — Так что ваш яд не был приготовлен в моей кухне.

Детективу ничего не оставалось, как поблагодарить ее и уйти.

Он тщательно допросил слуг, останавливаясь на каждой детали, и перед ним предстала более ясная картина жизни в поместье Уэллборо-холл, чем при первом знакомстве. Уильяма поразило прежде всего огромное количество еды, которая готовилась и тут же, несъеденная, выбрасывалась. Стоимость этих продуктов и их качество потрясли его особенно сильно. Добавив хлеб и картофель, ими можно было бы накормить средней величины деревню. А еще больше Монка возмущало равнодушие людей, готовивших пищу на кухне в Уэллборо-холле, подававших ее на столы, а затем уносивших горы недоеденного. Они никогда не задумывались над чудовищной расточительностью и не испытывали по этому поводу никаких эмоций. Все, что происходило, было в порядке вещей, как нечто, о чем не стоило и говорить. Хотя Уильям и сам прежде воспринимал это спокойно, когда бывал в поместье Уэллборо или в Венеции и Фельцбурге.

От слуг сыщик узнал, что когда здесь гостил принц Фельцбургский, это время отличалось особой роскошью сервировки стола, весельем и множеством развлечений.

— Такая страшная трагедия… — сокрушалась горничная Нелл, шмыгая носом. — Очень красивый джентльмен был этот принц. Никогда не видела у мужчин таких глаз. А как он смотрел на нее! У меня сердце таяло. Он был всегда так любезен… Всё «пожалуйста» да «благодарю»… — Она заморгала, а потом быстро добавила: — Не то чтобы принц Уэльский был хуже, он тоже такой вежливый! Но принц Фридрих был такой… такой… джентльмен. — Она умолкла, испугавшись, что вместо того, чтобы поправить сказанное, кажется, все испортила.

— Я никому не передам того, что вы мне сказали, — успокоил ее Монк. — А что вы скажете о принцессе Гизеле? Она тоже была любезной?

— О да… хотя… — Горничная с опаской покосилась на детектива.

— Ну, говорите! — подбодрил ее тот. — Но только правду, Нелл.

— Нет, она, по правде сказать… такая… О, я не должна так говорить… — Девушка растерялась. — Бедная леди, она убита горем… Я не то хотела сказать… Простите, сэр.

— Нет, то. В каком смысле она «такая»?

— Пожалуйста, сэр, я не должна была так говорить! — умоляла служанка. — Я хотела сказать, что они все не такие, как мы. Она принцесса, и все они на нас не похожи!

— Похожи! — рассердился Монк. — Она родилась так же, как вы, и была голой и орущей, когда сделала свой первый вдох…

— Пожалуйста, сэр, я не должна была вам это говорить о господах, тем более из королевской семьи…

— Она стала принцессой только потому, что на ней женился принц одной маленькой страны в Европе! — отрывисто и резко возразил Уильям. — И из-за этого он отказался от трона и своих обязанностей. Что она сделала полезного для людей? Что построила или создала? Кому помогла?

— Я не понимаю, что вы говорите, сэр. — Горничная совсем растерялась. — Ведь она леди!

По мнению служанки, это все объясняло. Леди не работают. От них никто этого не ждет. Леди развлекаются, как им захочется. Поэтому неуместно и глупо говорить об этом.

— Слуги любили ее? — решил переменить тактику сыщик.

— Не наше дело любить или не любить гостей, сэр. Но она была не из тех, кто нравится, сэр, если вы это хотели узнать.

Это был не тот вопрос, который следовало обсуждать с прислугой, но Монк решил не уходить от него.

— А что вы думаете о графине фон Рюстов? — спросил он.

— О, сэр, она такая веселая! И язык у нее, как у землекопа, но она хорошая. Всегда бывала справедливой.

— Она любила принцессу?

— Думаю, что нет. — Эта мысль развеселила горничную. — Они были на ножах. Не скажу, что принцесса всегда брала верх, бывало и наоборот. Она любила шутить, а пуще всего куражиться над кем-нибудь, знала их слабости и недостатки и поддевала, когда могла.

— А у графини были слабости?

— О, ее слабость — молодой итальянский джентльмен! — не задумываясь, воскликнула Нелл. — Барбер… или как его там…

— Флорент Барберини?

— Да, так его зовут. Такой красавчик! Но ему нравилась принцесса, она для него была как из сказки… Я и сама так о ней думаю. — На мгновение глаза девушки потеплели. — Наверное, здорово, когда тебя так любят… Любовь принца и принцессы никогда не забудется, как любовь лорда Нельсона и леди Гамильтон, или Ромео и Джульетты. Печальная любовь, за нее они отдали все.

— Сущая ерунда! — воскликнула другая служанка, личная горничная леди Уэллборо. — Нелл снова начиталась дешевых книжонок. Забивает себе голову всякой дрянью. Быть замужем — это не все сахар да мед, как говорила моя матушка. Так и горя не миновать. Мужчины, как и мы, женщины, не из сказки. Они болеют, за ними нужен уход… — Она презрительно фыркнула. — То они устали, то у них плохое настроение или что-то их напугало; кроме того, они все неряшливы, а половина из них так храпят, что хоть беги из дома. А выйдешь замуж — назад хода нет, что бы ты ни делала. Глупым девчонкам следует хорошенько подумать, прежде чем гоняться за мечтой, начитавших глупых книжек. Кое-кого учить грамоте совсем не следует.

— Я уверен, что принц и принцесса были счастливы, — настаивал Монк. Хотя он мало надеялся на нужный ему ответ, ему хотелось продолжить разговор.

Они с горничной стояли на лестнице верхнего этажа и смотрели вниз — в холл, где несколько служанок хихикали от того, что им нашептывал лакей. Где-то по коридору звучали торопливые шаги.

— Думаю, что да, но и у них, как у всех, бывали ссоры, — быстро сказала девушка. — Во всяком случае, принцесса иногда сердилась. О чем-то ему все время напоминала, когда они оставались одни, а иногда и при людях… А он даже не перечил, — добавила она. — Ее брань была ему милее чужой приветливости. И все от той самой любви, о которой все говорят, — она покачала головой. — Что до меня, то я напрямик сказала бы все, что думаю, если б со мной так обращались. И заставила бы отвечать за это. — Горничная печально улыбнулась. — Но любовь не для таких, как я.

Так Монк впервые узнал о ссорах Фридриха и его супруги — если не считать случая в Венеции на опере Верди. Но там все уладилось еще до начала спектакля. Гизела одержала бесспорную победу, причем к обоюдному удовлетворению.

— Из-за чего они ссорились? — не испытывая угрызений совести, прямо задал вопрос Уильям. — Ссора была связана с возвращением?

— Куда? — не поняла его служанка.

— На родину, — пояснил детектив.

— Ничего подобного! — отмахнулась горничная и рассмеялась. — Они ссорились из-за пустяков. Просто вспыльчивые характеры. Они то и делали, что ссорились, по разным причинам и вообще без них. Мне их ссоры надоели, но я не знаю, что такое любовь. Она, должно быть, не про меня.

— Разве принцесса флиртовала с другими, оказывала кому-то внимание?

— Она? Флиртовала вовсю, но не так, чтобы всерьез. Тут была большая разница. Все знали, что она шутит. Даже принцу это было известно. — Служанка снисходительно смотрела на Монка. — Если вы думаете, что она его убила, потому что полюбила другого, то вы просто плохо ее знаете. Ничего похожего с нею не было. У других было, да еще как! Если б я рассказала вам, что тут творилось, когда приезжал принц Уэльский!.. Могла бы рассказать пару случаев, но это стоило бы мне моего места.

— Предпочитаю не знать, — с брезгливостью ответил сыщик, и его ответ был искренним. Мысленно он представил себе, как Рэтбоун сообщает суду пикантные подробности о не слишком примерном поведении наследника королевы Англии и как это смакуется и осуждается при дворе. Мороз пробежал у него по коже, и Уильяму стало не по себе.

Он опросил остальных слуг, и еще с десяток добросовестных и напуганных людей подтвердили уже известные ему факты. После несчастного случая Гизела не покидала комнату принца, разве только отлучалась, чтобы принять ванну или отдохнуть пару часов в соседней комнате. К этой паре была приставлена горничная, которую в любой момент можно было позвать. Гизела с особой тщательностью следила за едой принца, но никогда не спускалась в кухню.

В доме, где все могли свободно передвигаться, у каждого был шанс встретить в коридоре или на лестнице служанку с подносом, отвлечь ее внимание и что-нибудь подсыпать в пищу. Принцу Фридриху подавали обычно говяжий бульон, хлеб, молоко и немного омлета. Гизела питалась как и все — если хотела. Дворецкий однажды видел на лестничной площадке Бригитту, которая несла поднос с едой в комнату принца. А в другой раз кто-то оставил поднос с едой на несколько минут на столике в коридоре. Это случилось, когда в поместье гостил Клаус.

Все эти факты усугубляли дилемму Рэтбоуна и положение Зоры. Гизелу нельзя было заподозрить ни с какой стороны, и что бы Монк ни слышал о ней, это не меняло его убеждения, что у принцессы не было никаких мотивов для убийства мужа.

Также, кроме просто подозрений, не было никаких доказательств, указывающих на кого-то другого. Тем не менее подозрение, что это могли сделать Бригитта или Клаус, не покидало сыщика. Ранее это огорчило бы его из-за Эвелины, но теперь ему было все равно.

Покидая Уэллборо-холл и возвращаясь в Лондон, Уильям думал только об Оливере и о том, как он скажет Эстер, что снова не нашел нужного ответа.

В конце октября, за день до начала слушаний, к сэру Оливеру в клубе подсел лорд-канцлер.

— Добрый день, Рэтбоун. — Он опустился в кресло рядом с ним и скрестил вытянутые ноги. К нему тут же подошел официант. — Коньяк, — заказал высокопоставленный посетитель. — Вы получили «Наполеон», я знаю. Принесите мне и сэру Оливеру тоже.

— Благодарю вас, — ответил удивленный адвокат, и его почему-то охватили недобрые предчувствия.

Лорд-канцлер внимательно посмотрел на него.

— Неприятное дело, — произнес он, чуть улыбнувшись, но глаза его были серьезными, а взгляд их — холодным и строгим. — Надеюсь, вы будете вести это дело со всей необходимой осторожностью. Такой тип женщин непредсказуем. Действовать надо обдуманно и осторожно. Я полагаю, отозвать дело уже невозможно?

— Да, сэр, невозможно, — произнес Рэтбоун. — Я использовал все аргументы.

— Очень жаль. — Лорд-канцлер нахмурился. Официант принес коньяк, и лорд поблагодарил его. — Очень жаль, — повторил он, пригубив напиток из круглого бокала, который обхватил ладонью, чтобы согреть его и насладиться ароматом. — И все же, вы всё держите под контролем?

— Да, конечно, — вынужден был солгать юрист. Какой смысл уже сейчас признаваться в неизбежном поражении?

— Это важно. — Его собеседник, казалось, был не вполне доволен. — Полагаю, у вас есть средства помешать ей делать на суде безответственные заявления? Вы должны убедить ее, что она ничего не выиграет, а потеряет очень многое. — И он внимательно посмотрел на Рэтбоуна.

Тот понял, что не сможет уйти от ответа и что ответ должен быть конкретным.

— Ее очень заботит будущее ее страны, — уверенно сказал адвокат. — Она не сделает ничего, что повредило бы борьбе за независимость.

— Меня это мало утешает, сэр Оливер, — мрачно отозвался лорд.

Рэтбоун растерялся. Его давно беспокоила мысль, как не позволить Зоре, прямо или косвенно, втянуть герцогиню Ульрику в этот скандал. И если б лорд-канцлер не опасался этого, он не предупреждал бы его столь настойчиво о такой опасности.

— Но именно графиня может все потерять, если будет действовать поспешно и неразумно, — ответил сэр Оливер. — Я постараюсь убедить ее в том, что любые инсинуации и обвинения принесут вред благополучию ее родины.

— Вы думаете, вам это удастся? — с сомнением спросил лорд.

Юрист попробовал улыбнуться. Лорд-канцлер тоже мрачно улыбнулся и допил свой коньяк.

Эти полные сомнения слова лорда-канцлера не раз вспоминались Рэтбоуну, когда начались судебные слушания.

Дело о клевете грозило стать самым скандальным процессом века, и задолго до того, как судья открыл заседание, зал суда был набит до отказа. Судебным приставам с большим трудом удавалось сохранять проходы между скамьями свободными в целях безопасности.

Прежде чем войти в зал суда, Оливер еще раз попробовал урезонить Зору и заставить ее отозвать иск.

— Еще не поздно это сделать, — горячо уговаривал он ее. — Вы можете сослаться на то, что были охвачены горем и не думали, что говорили.

— Я не была охвачена горем, — словно насмехаясь над собой, заявила его клиентка. — Я сказала это после того, как хорошенько подумала, и вполне понимала, что говорю. — На ней был костюм рыжевато-коричневого цвета — великолепно сшитый жакет облегал ее узкие плечи, а широкая юбка красиво ниспадала мягкими складками. Вид и одежда графини мало подходили к обстановке судебного зала, и она не выглядела ни виноватой, ни сломленной горем.

— Я выхожу на поле битвы без оружия и лат! — Рэтбоун услышал, как от отчаяния повышает голос. — У меня по-прежнему ничего нет.

— У вас есть знания и опыт, — улыбнулась фон Рюстов.

В ее зеленых глазах была уверенность, но адвокат не знал, испытывает ли она ее на самом деле или притворяется. Как всегда, графиня почти не слушала своего защитника, а если и слушала, то лишь для того, чтобы тут же обезоружить его подобным ответом. У Рэтбоуна никогда еще не было такого безответственного клиента, столь сильно испытывающего его терпение.

— Что толку в том, что я отличный стрелок, если у меня нет оружия! — протестующе воскликнул он. — Да и патронов тоже нет.

— Вы что-нибудь да раздобудете. — Зора чуть вскинула подбородок. — Не пора ли нам, сэр Оливер, выйти на поле брани? Судебный пристав подает нам знаки. Это же он, или я ошиблась? Вон тот маленький человечек, который машет вам… Ведь так, кажется, их зовут?

Адвокат не стал тратить время на объяснения. Вместо этого он, отступив, пропустил фон Рюстов вперед. Распрямив плечи и уже неизвестно в который раз поправив галстук — на самом деле он сдвинул его набок, — Рэтбоун вошел в зал суда. Он должен был сохранить свой прежний уверенный вид.

Гул разговоров в зале тут же утих. Взоры всех были устремлены сначала на адвоката, а потом на Зору. Высоко держа голову и не глядя ни направо, ни налево, она прошла то короткое расстояние, которое отделяло стол защиты от скамей для публики.

По залу пробежал осуждающий шепоток. Всем хотелось получше разглядеть женщину, которая оказалась настолько коварной, что выдвинула обвинение против той, кто стала всеобщим кумиром и одной из героинь светской хроники века. Люди поворачивались на скамьях, вытягивая шеи и провожая ее взглядом, и лица их стали жесткими от гнева. Оливер, следовавший за своей подзащитной, почувствовал на себе волну холодной неприязни. Он пододвинул Зоре стул, и графиня, со свойственной ей грацией подобрав юбки, уселась на него.

В зале снова стало шумно — отовсюду был слышен приглушенный шепот. Но через мгновение наступила тишина. В дальнем конце зала открылась дверь, пропустив королевского адвоката Эшли Харвестера. Однако сначала он лишь придержал дверь рукой, позволив принцессе Гизеле войти первой. По залу словно пробежал электрический ток — у всех перехватило дыхание.

Рэтбоун искренне удивился, увидев, что принцесса совсем небольшого роста. Неизвестно почему, но он вообразил, что женщина, ставшая виновницей двух самых громких в истории Европы скандалов, связанных с членами королевской семьи, должна быть высокой и импозантной особой. Однако принцесса Гизела была маленькой и настолько худой, что казалась болезненно-хрупкой, как статуэтка, которую опасно брать в руки. Она была во всем черном — от изящной шляпки с вдовьей вуалью до безукоризненных линий черного жакета, подчеркивающего изящество ее торса и осиную талию. Широкая юбка из черной тафты еще больше усугубляла кукольную хрупкость ее фигуры.

Словно общий вздох пронесся по судебному залу.

— Браво! — крикнул мужской голос.

— Храни вас Господь! — всхлипнув, произнесла одна из женщин.

Рукой в черной перчатке Гизела медленно откинула с лица вуаль и, нерешительно повернувшись к залу, как-то вымученно улыбнулась.

Сэр Оливер следил за ней с возрастающим любопытством. Она не казалась красавицей, да и никогда не была ею. Но теперь еще и горе наложило свою безжалостную печать на ее лицо, и оно стало почти бескровным. Волосы принцессы, убранные под шляпку, судя по небольшой выбившейся прядке, были темными. У нее был высокий лоб, прямые, хорошо очерченные брови и большие глаза. Она смотрела прямо перед собой, и в глазах ее были видны проницательность и сознание собственного достоинства. Тем не менее в этой женщине чувствовалась какая-то напряженность и настороженность. Особенно явно об этом свидетельствовали жесткие линии ее рта. Однако, учитывая невосполнимую утрату и тяжесть обвинения, обрушившегося на принцессу Гизелу, она держалась удивительно хорошо, а в том, что женщина была напряжена, не было ничего неожиданного. В зале суда ей пришлось встретиться лицом к лицу с той, кто всегда была ее заклятым врагом.

Взгляд, которым Гизела удостоила галерку, был последним ее жестом в сторону публики. После этого, не оглядываясь по сторонам, она заняла свое место за столом обвинения, подчеркнуто избегая смотреть в сторону Рэтбоуна и графини.

Все это настолько захватило присутствующих в зале, что никто словно и не замечал следовавшего за принцессой адвоката Эшли Харвестера, севшего на стул рядом с нею. Тогда-то Оливер впервые увидел его. А ведь этот человек был его главным противником — и противником сильным, опытным, — с которым ему предстояло помериться силами. Рэтбоуну никогда прежде не доводилось встречаться с Харвестером один на один в суде, но ему была хорошо известна его репутация. Он был человеком твердых взглядов, готовый к схваткам за свои принципы, независимо от того, кто был его противником. Сейчас на длинном худом лице Эшли была та сосредоточенность, которая делала его пугающе суровым. У него был прямой нос, глубоко посаженные светлые глаза и узкие бескровные губы. Есть ли у него хоть капля юмора, можно было только догадываться. Что ж, Оливеру предстояло вскоре узнать это.

Судья оказался человеком немолодым и с довольно необычной наружностью. Судя по его лицу, казалось, что он лишен плоти и состоит лишь из кожи и костей; при этом кожа его была настолько тонка, что под нею угадывался череп. Однако его лицо не казалось от этого пугающим. На первый взгляд могло создаться впечатление, что судья слабоволен и некомпетентен и что, возможно, он получил этот высокий пост по праву рождения, а не из-за своих интеллектуальных способностей. Мягким голосом он призвал зрителей к порядку, и шум мгновенно стих — но не потому, что так велел судья, а потому, что никто не хотел пропустить ни слова на этом необычайном процессе.

Рэтбоун перевел взгляд на скамьи присяжных. Как он уже объяснял своему отцу, жюри выбиралось из людей, владеющих собственностью: таковы были правила. Все они были в парадных костюмах — темные пиджаки и белые жесткие воротнички, жилеты строгих оттенков и наглухо застегнутые сюртуки. Как-никак, на суде присутствовали особы королевских фамилий, хотя и обедневших и лишившихся былых прав. В зале собралось много знатных господ благородных кровей, и немало их будет вызвано в качестве свидетелей. Лица присяжных были торжественны и серьезны, как и приличествует случаю, а их волосы и бакенбарды тщательно расчесаны. Они смотрели перед собой застывшим взглядом, стараясь не моргать.

Галерку заполнили репортеры с карандашами и блокнотами наготове. Никто из них даже не шелохнулся.

Заседание суда было объявлено открытым.

Эшли Харвестер встал.

— Ваша честь, господа присяжные! — Голос его звучал четко, и в нем чувствовался легкий акцент уроженца центральных графств Англии. Видимо, Харвестер немало потрудился, чтобы избавиться от него, но тем не менее акцент все же слышался, особенно в произношении гласных. — На первый взгляд, рассматриваемое нами дело не кажется ни драматичным, ни зловещим. Никто из участвующих в нем не пострадал от увечий. — Голос адвоката был тихим, и он не сделал ни единого жеста, начав свою вступительную речь. — Нет окровавленного трупа или чудом уцелевшей жертвы, способной вызвать у вас сострадание. Никто не был ограблен и не лишился своих сбережений или собственности. Ничье дело не пострадало и ничей дом не лежит в дымящихся развалинах. — Пожав худыми плечами, он как бы давал понять, что не чужд иронии. — В данном случае мы имеем дело всего лишь со словами. — Харвестер умолк. Все это время он стоял спиной к Рэтбоуну.

В зале воцарилась тишина.

На галерке, громко вздохнув, вдруг кашлянула женщина. Один из присяжных испуганно заморгал глазами.

Эшли печально улыбнулся, нарушая паузу.

— Но Божья молитва — это тоже слова, не так ли? Присяга монарха во время коронации — тоже слова… как и клятвы сочетающихся браком. — Теперь он обращался к присяжным. — Не думаю, что вы сочтете все эти слова пустяками. Честь мужчины может зависеть от слов, которые он произносит, честь женщины — тоже. Все, чем мы будем пользоваться в этом суде сегодня и все последующие дни, тоже будет только словами. Мой ученый друг, — адвокат Гизелы легким кивком указал на Рэтбоуна, — и я, ваш покорный слуга, будем сражаться здесь, прямо перед вами, и единственным нашим оружием будет слово и память о словах. Мы не пойдем друг на друга с поднятыми кулаками.

Кто-то в зале нервно хихикнул и тут же умолк.

— У нас нет ни шпаг, ни пистолетов, — продолжал Харвестер. — Но от исхода таких сражений, как наше, зависят жизнь, репутация, честь и состояние людей.

Он стоял вполоборота к галерке и к скамьям присяжных.

— В Новом Завете, и не без основания, сказано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово был Бог»[9]. Недаром в Библии говорится: «Не поминай имя Господа твоего всуе», — ибо это тяжкий грех богохульства. — Голос адвоката разительно изменился, и теперь в нем слышался гнев, резко всколыхнувший тишину в зале. — Повторять имя мужчины или женщины всуе, давать ложные показания, распространять клевету — это преступление, и оно наказуемо!

Рэтбоун подумал, что, пожалуй, и сам избрал бы такой ход в своей вступительной речи перед присяжными, будь он защитником Гизелы. В мыслях Оливер мрачно поаплодировал своему оппоненту.

— Украсть у человека его доброе имя — это больший грех, чем украсть у него дом или одежду! — продолжал Харвестер. — И то, что было сказано о моей клиентке, невозможно понять и тем более простить. Когда вы услышите ее показания, вы сами будете так же возмущены, как и я. В этом у меня нет сомнений.

Затем он быстро повернулся к судье.

— Ваша честь, я вызываю своего первого свидетеля, лорда Уэллборо.

На галерке послышался приглушенный шум. Любопытные взгляды следили за тем, как лорд вошел в зал суда. Будучи невзрачным человеком небольшого роста со стертыми чертами лица и светлыми волосами, он не произвел впечатления на публику. Но он хорошо держался, а его дорогая одежда и уверенность в себе говорили сами за себя.

Поднявшись на место свидетельских показаний, похожее на кафедру проповедника, свидетель принял присягу. Он смотрел только на адвокатов, не взглянув ни разу ни на судью, ни на сидевшую рядом с Рэтбоуном Зору фон Рюстов. Лорд был серьезен и ничуть не волновался.

— Лорд Уэллборо, — начал Харвестер; он глядел на свидетеля, поднявшись на пару ступеней и слегка запрокинув голову. — Вы знакомы с истицей и ответчицей?

— Да, сэр, — ответил аристократ.

— Вы подтверждаете, что они обе находились в вашем доме в Беркшире, когда с принцем Фридрихом произошел несчастный случай, приведший потом к его смерти?

— Да, подтверждаю.

— Виделись ли вы с истицей после того, как она покинула ваш дом?

— Нет, сэр, не виделся. Похороны принца состоялись в Уэллборо, а заупокойную молитву отслужили в Венеции, там, где принц и принцесса проживали долгое время. Однако я не смог на ней присутствовать.

— А видели ли вы после этого ответчицу? — Голос Эшли был мягок, словно он справлялся о светских новостях.

— Да, сэр, видел, и не раз, — ответил лорд, и его голос задрожал от негодования.

Публика на галерке насторожилась.

— Вы можете рассказать, что произошло при вашей первой встрече, лорд Уэллборо? — быстро спросил Харвестер. — Пожалуйста, опишите эту встречу в мельчайших подробностях и так, чтобы господа присяжные, которые, естественно, на ней не присутствовали, все же представили ее себе, но при этом не отвлеклись от главного.

— Разумеется, — согласился лорд и повернулся к присяжным.

С лица судьи не сходило выражение умеренного интереса.

— Было это на ужине у леди Истон, — начал свидетель, обращаясь к присяжным. — За столом присутствовали человек двадцать гостей. Ужин давался по весьма приятному поводу, и все были оживлены, пока кто-то — я не помню, кто именно — не заговорил о смерти принца Фридриха, со дня которой минуло полгода. Всем нам стало немного грустно. Это несчастье, которое нелегко забыть. Кто-то сказал о большом чувстве утраты, а кто-то упомянул об овдовевшей принцессе и ее неутешном горе. Многих тревожило состояние принцессы, потеря которой невосполнима, ибо все знали, как они с принцем Фридрихом любили друг друга. Высказывалось и беспокойство о ее материальном благополучии, ведь она осталась совсем одна…

Среди присяжных кто-то понимающе кивал, а кто-то поджал губы. На галерке опять послышался шум — видимо, слова свидетеля вызвали сочувствие.

Харвестер взглянул на неподвижное лицо Гизелы. Она сняла черные перчатки, и ее маленькие крепкие, слегка угловатые руки лежали на столе. От того, что на них не было никаких украшений, кроме золотого обручального кольца на левой руке и траурного темного перстня на правой, они казались странно голыми.

— Продолжайте, — тихо сказал Эшли.

— Среди гостей была также графиня Зора фон Рюстов, — стал рассказывать дальше Уэллборо. В голосе лорда звучало презрение, а выражение его глаз и поджатые губы выдавали тревогу.

Рэтбоун, вспомнив о последней поездке Монка в Уэллборо-холл, подумал, что сыщику все же удалось добиться расположения хозяина поместья, хотя пользы от этого пока было мало.

Харвестер ждал.

В зале суда стояла тишина — слышалось лишь дыхание замершей в ожидании публики. У одной из дам от неловкого движения слишком громко скрипнули пластины корсета.

— Графиня фон Рюстов высказала предположение, что о принцессе Гизеле, бесспорно, позаботятся, а боль утраты со временем пройдет, — добавил лорд. Суровые складки у его рта стали еще жестче. — Я счел это высказывание бестактным, и меня, кажется, поддержал еще кто-то из гостей. На это графиня заявила, что, поскольку Гизела убила Фридриха, ее высказывание в адрес принцессы следует считать чрезмерно мягким.

Испуганные возгласы, замечания и шум, снова возникший в зале, помешали свидетелю продолжать показания.

Судья не вмешивался и ждал, когда волнение уляжется само собой.

Рэтбоун почувствовал, как напряглись, словно в судороге, его мускулы. Все принимало дурной оборот, как он и опасался. Адвокат искоса поглядывал на волевой профиль графини, ее длинный нос, широко поставленные глаза и чувственный рот. Она безумна, решил Рэтбоун, в этом нет сомнения! Это был единственный верный ответ. Но поможет ли безумие добиться смягчения наказания за клевету? Конечно же, нет — это не уголовное дело, а гражданское.

Ранее Оливер избегал смотреть на Харвестера, но теперь все же не удержался. Ему показалось, что он увидел на лице своего оппонента нечто, похожее на печальную усмешку. Или это были жалость к противнику и сознание собственной неуязвимости?

— А какова была реакция за столом, лорд Уэллборо? — спросил Эшли свидетеля, когда шум утих.

— Ужас, разумеется, — ответил тот. — Кое-кто, однако, счел это неудачной шуткой и даже рассмеялся. А в целом все были настолько ошарашены, что просто не знали, как к этому отнестись.

— Разве графиня фон Рюстов не попыталась объяснить свое высказывание? — Харвестер вопросительно поднял брови. — Не пробовала ли она как-то смягчить впечатление, объяснив причину, почему сказала такую ужасную вещь?

— Нет, не пробовала.

— Даже хозяйке дома, леди Истон?

— Нет. Бедняжка леди Истон была просто убита. Она не знала, что сказать и как выйти из неловкого положения. Все чувствовали себя ужасно неловко.

— Представляю, — понимающе согласился адвокат Гизелы. — Вы абсолютно уверены, что графиня не собиралась извиниться?

— Более того, — сердито возразил лорд; его руки крепко сжали край свидетельской трибуны, и он подался вперед. — Она снова повторила их!

— И вы это слышали, лорд Уэллборо?

— Конечно, слышал! — совсем рассердился свидетель. — Я не стал бы повторять в суде то, в чем сам не уверен!

Харвестер остался невозмутим.

— Вы слышали, как она повторила это еще раз на ужине, или же это было при других обстоятельствах?

— И то и другое, — выпрямился Уэллборо. — В тот же вечер, когда сэр Джеральд Брезертон стал возражать ей, заявив, что она не могла сказать это серьезно и что все это неправда, графиня фон Рюстов еще раз подтвердила свои слова…

— И как же отнеслись к этому присутствующие? — прервал его Эшли. — Возможно, кто-то стал спорить с нею, или все посчитали это за дурную шутку, неумение вести себя, возможный нервный срыв или же следствие выпитого вина?

— Кое-кто попытался объяснить это таким образом, — согласился лорд, — но неделю спустя, в театре, она вновь повторила свои слова. Давали драму… не помню ее названия. И графиня в разговоре снова повторила, что Гизела убила принца Фридриха. Это была ужасная сцена. Многие сделали вид, что не слышали ее высказываний, или постарались превратить все в шутку, хотя неудачную. Однако было совершенно ясно, что она сказала то, что хотела, и знала, что делает.

— У вас не создалось впечатления, лорд Уэллборо, что кто-то мог поверить в это? — тихо и мягко спросил адвокат, хотя его слова звучали четко и со значением. Он повернулся и посмотрел на присяжных. — Пожалуйста, — снова обратился он к свидетелю, — подумайте, прежде чем ответить.

— Да, я подумаю, сэр. — Уэллборо отвел взгляд. — Я слышал, как несколько человек сочли это самой злостной выдумкой, которую когда-либо слышали, — они не сомневались, что здесь нет и грана правды.

— Правильно! Правильно! — донеслось с галерки. Послышались аплодисменты.

Судья сердито посмотрел на верхние ряды зрителей, но не вмешался.

Рэтбоун сцепил зубы. Сейчас он мечтал только о сильном и проницательном судье. Неужели он настолько глуп, что еще на что-то надеется? Слова лорда-канцлера звучали в его ушах. К чему он призывал Оливера? К разумной осторожности или к полной сдаче позиций?

Сидевшая рядом Зора поражала его своим полным равнодушием. Возможно, она до сих пор не осознает своего положения…

— Ни один человек, знавший принцессу Гизелу, разумеется, не способен поверить этому, — продолжал отвечать на вопросы лорд Уэллборо. — И очень немногие, если такие нашлись, способны. Однако люди повторяют эту ложь, а ничего не знавшие расспрашивают о ней. Находятся слуги, которые распространяют сплетни, причиняя этим массу неприятностей.

— Кому? — так же тихо спросил Харвестер.

— Многим, и особенно принцессе Гизеле, — медленно сказал свидетель.

— Вы лично встречали кого-либо, в чьих глазах репутация принцессы пострадала? — продолжал дотошно расспрашивать его Эшли.

Лорд переступил с ноги на ногу.

— Да, встречал. Я несколько раз слышал оскорбительные замечания в ее адрес, а когда принцесса пожелала вернуться на короткое время в Англию, ей не удалось набрать штат прислуги для своего небольшого дома.

— Как неприятно, — посочувствовал Харвестер. — Вы уверены, что причиной этого является обвинение, выдвинутое графиней фон Рюстов?

— Я уверен в этом, — холодно ответил Уэллборо. — Мой дворецкий попытался найти прислугу, чтобы принцесса спокойно провела в Англии несколько летних месяцев, когда в Венеции особенно жарко. Она собиралась вести уединенный образ жизни, не выезжая в свет, что вполне законно в ее положении вдовствующей принцессы. Но этот ужасный скандал помешал ее планам. Нам так и не удалось нанять для нее слуг. Слухи быстро разносятся благодаря невежеству людей.

Галерка снова выразила принцессе свою симпатию.

— Это крайне неприятно, — повторил Харвестер, качая головой. — Итак, принцесса не смогла приехать в Англию?

— Нет, она приехала, но была вынуждена остановиться у друзей, где ей не могли обеспечить ни покоя, ни уединения, которых она искала, будучи в трауре.

— Благодарю вас, лорд Уэллборо. Если вы не возражаете, вам задаст вопросы мой друг, адвокат защиты.

Рэтбоун поднялся. Ему показалось, что воздух в зале заряжен электричеством и он слышит треск разрядов. Сэр Оливер лихорадочно копался в своих мыслях, пытаясь найти те вопросы, которые должен был задать свидетелю, но все, что приходило ему на ум, могло сделать его положение еще хуже.

Судья вопросительно смотрел на него.

— У меня нет вопросов, ваша честь, — сказал наконец адвокат Зоры, чувствуя, как у него пересохло в горле, и снова сел.

Лорд Уэллборо покинул свидетельское место и четким шагом вышел из зала.

Харвестер вызвал его супругу. Она заняла место свидетеля, явно нервничая. На ней было что-то коричневое и черное, потому что бедная женщина так и не смогла решить, следует ли ей свидетельствовать в полном трауре или лучше не стоит. Говорить будут о смерти — но в то же время опровергать версию убийства…

— Леди Уэллборо, — таким же мягким и вежливым тоном начал допрос Харвестер. — У меня к вам совсем немного вопросов, и все они касаются того, что сказала графиня фон Рюстов, и того, какое впечатление это произвело.

— Я понимаю, — ответила леди Эмма слабым голосом. Она стояла, сложив перед собою руки. Ее глаза сначала нашли Гизелу, а затем Зору; в сторону присяжных женщина даже не взглянула.

— Очень хорошо. Могу я попросить вас вспомнить тот вечер, когда вы и лорд Уэллборо ужинали у леди Истон в ее доме в Лондоне? Вы помните это событие?

— Да, разумеется.

— Вы слышали, что сказала графиня фон Рюстов о принцессе Гизеле и о смерти ее мужа принца Фридриха?

— Да. Она сказала, что принцесса убила его.

Рэтбоун невольно взглянул туда, где сидела принцесса, пытаясь что-либо прочесть на ее лице, но у него ничего не вышло. Гизела казалась неподвижной, словно не понимала, о чем говорят вокруг нее, или же ей было все равно. Все, что когда-то волновало ее и имело смысл, навсегда осталось в прошлом, умерло вместе с человеком, которого она любила, а происходящее здесь, в зале суда, едва ли доходило до ее сознания. Для нее это было фарсом, а не реальностью.

— Графиня сказала это однажды или несколько раз? — Голос Харвестера вернул его оппонента к действительности.

— Она повторила это по меньшей мере трижды, насколько я знаю, — ответила леди Уэллборо. — В Лондоне я слышала об этом почти везде, где бывала, поэтому один Господь знает, сколько раз графиня это говорила.

— Вы хотите сказать, что ее слова стали предметом обсуждения и сплетен? — быстро спросил Эшли.

Свидетельница посмотрела на него округлившимися от удивления глазами.

— Конечно! Разве можно, услышав такое, остаться равнодушным?

— Итак, люди повторяли эти слухи, независимо от того, верили они в них или нет?

— Да… да. Я не думаю, что в них верили! Я хочу сказать… конечно, не верили. — Леди покраснела. — Это такой абсурд!

— И всё же повторяли их? — настаивал Харвестер.

— Да…

— Вы знали, леди Уэллборо, где в это время находилась принцесса?

— Да. Она была в Венеции.

— Она знала, что о ней говорят?

Эмма порозовела.

— Да… я… я написала ей и все рассказала. Я считала, что Гизела должна это знать. — Она прикусила губу. — Мне трудно было это сделать. Я целый час писала это письмо, но не могла позволить, чтобы об этом продолжали говорить и никто не собирался опровергнуть эту клевету. Я могла бы вступиться за нее и все опровергнуть, но я не могла потребовать расследования. — Говоря это, леди Уэллборо смотрела на Харвестера, чуть сдвинув брови.

Рэтбоуну показалось, что для нее очень важно, чтобы адвокат поверил в то, что она только что сказала, и ему вдруг показалось, что, возможно, он подготовил ее и теперь она хочет убедиться, что все сделано как нужно. Но это ничего не давало Оливеру. Он не смог бы использовать эти показания, чтобы помочь Зоре.

— Вы дали принцессе возможность защитить себя, обратившись к закону, — заключил адвокат Гизелы. — Что она сейчас и делает. Вы получили ответ на свое письмо?

— Да, получила.

Галерка одобряюще откликнулась легким шумом. Кто-то из присяжных кивнул.

Харвестер извлек бледно-голубой листок бумаги и передал его судебному приставу.

— Ваша честь, могу я передать суду это письмо как вещественное доказательство, когда свидетельница подтвердит его подлинность?

— Да, можете, — согласился судья.

Леди Уэллборо удостоверила подлинность письма, полученного ею от принцессы Гизелы, и, хриплым от волнения голосом назвав его дату и обратный адрес в Венеции, стала читать его вслух. Ей достаточно было одного взгляда на вдову принца Фридриха, чтобы удостовериться в ее согласии.

— «Моя дорогая Эмма! — Голос свидетельницы звучал неуверенно. — Нет слов, чтобы передать вам, как ваше письмо потрясло и огорчило меня. Я с трудом смогла взять перо в руки, чтобы написать вам более или менее вразумительный ответ».

Леди остановилась и, не отрывая глаз от письма, откашлялась, после чего продолжила чтение:

— «Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы, мой истинный друг, сообщили мне эту ужасную новость. Мне даже трудно что-либо сказать по этому поводу. Иногда жестокость жизни переходит все границы возможного. Я думала, что после смерти моего дорогого Фридриха мне не на что надеяться и нечего бояться. Это был конец всему, что делало меня счастливой и было мне дорого. Я искренне верила, что ни один удар судьбы уже не причинит мне боли. Как я ошибалась! Не могу описать вам, как это ранило меня. Мне трудно представить, что тот, у кого есть сердце и душа, мог подумать, что я способна покуситься на жизнь того, кто был любовью и смыслом всей моей жизни. Это причиняет мне невыносимую боль. Я вне себя от горя. Если она не снимет свое обвинение абсолютно и полностью и не признается, что была отравлена безумием, я вынуждена буду подать на нее в суд. Как я не хочу этого делать, знаю одна только я, но у меня нет выбора. Я не позволю, чтобы о Фридрихе говорили такое, и не прощу, если кто-то бросит тень на нашу любовь. К моему великому горю, я не смогла сберечь ему жизнь, но я спасу репутацию человека, которого любила и боготворила сильнее всего на свете. Я не позволю — да, не позволю, — чтобы мир думал, будто я предала его. Остаюсь вашим верным и многим вам обязанным другом. Гизела».

Леди Уэллборо положила письмо перед собой и посмотрела на адвоката. Лицо ее побелело, и она с трудом держала себя в руках. Но никто уже не смотрел на нее.

Глаза всех были обращены на принцессу, хотя можно было видеть лишь ее профиль. На галерее всхлипывали женщины. Среди присяжных тоже произошло волнение: кто-то тупо уставился перед собой непонимающим взглядом, а кто-то громко и сочувственно сморкался.

Харвестер откашлялся.

— Я полагаю, — начал он, — из услышанного мы можем заключить, что принцесса Гизела была чрезвычайно опечалена таким поворотом событий и это причинило ей горе и боль не меньшие, чем личная утрата.

Леди Эмма облегченно кивнула, соглашаясь с адвокатом.

Эшли снова предложил Рэтбоуну задать вопросы свидетельнице, но тот отказался.

Его отказ был встречен недовольным шумом на галерке. Глаза Оливера заметили движение на скамьях присяжных, и он поймал на себе недоумевающие взгляды. Однако адвокат Зоры ничего не мог поделать. В его положении, что бы он ни спросил у свидетельницы, это дало бы ей еще одну возможность повторить уже сказанное.

Судья объявил перерыв до второй половины дня. Рэтбоун молча, минуя Харвестера, направился в комнату адвокатов, где был намерен поговорить с Зорой фон Рюстов наедине. Он торопливо увел ее из зала под негодующий ропот публики, которую в это время попросили очистить галерку.

— Гизела не убивала Фридриха, — сказал сэр Оливер, как только закрыл за собой дверь. — У меня нет доказательств, чтобы сделать ваше обвинение разумным, не говоря уже о том, чтобы сделать это правдой. Ради бога, снимите его! Признайтесь, что сделали это в состоянии эмоционального стресса, что вы ошиблись…

— Я не ошиблась, — перебила его графиня. Ее зеленые глаза были совершенно спокойны. — Я не откажусь от правды только потому, что она кому-то неприятна. И меня удивляет, что вы надеетесь меня уговорить. Неужели это и есть проявление той смелости, которая сделала вас знаменитым адвокатом?

— Бросок на амбразуру, может, и занесет ваше имя в анналы истории, — ядовито заметил Рэтбоун, — но на самом деле это нелепейший способ приносить себя в жертву, не выиграв битвы. На первый взгляд это романтично, но в реальности — это смерть, боль, изуродованные тела и горе вдов и матерей, потерявших сыновей. Когда наконец вы перестанете витать в облаках и увидите жизнь такой, какая она есть?

Оливер слышал, как его голос становится все громче, и он до боли сжал кулаки, не замечая, как помимо своей воли энергично размахивает правой рукой, словно рубит воздух.

— Вы слышали письмо, которое леди Уэллборо зачитала на суде? Видели лица присяжных? Для них Гизела — героиня, романтический идеал. Вы выдвинули против нее обвинение, которое не в силах доказать, и это превращает вас в злодейку. Что бы я ни сказал, это уже не сможет защитить вас. Если я пойду в контратаку, будет еще хуже.

Графиня, стоявшая неподвижно, была бледна, но плечи ее уверенно распрямились. Когда она заговорила, голос ее звучал глуховато и слегка дрожал:

— Вы слишком легко сдаетесь. Мы даже еще не начинали. Никто не будет принимать мало-мальски разумных решений, не выслушав обе стороны. И какими бы чувствительными ни были присяжные, они обязаны дождаться и выслушать нас тоже. Не для того ли существуют законы, чтобы в любом судебном деле выслушать доводы обеих сторон?

— У вас не судебное дело! — раскричался Рэтбоун, теряя контроль над собой. Это было недостойной выходкой и ничего не дало — он не должен был терять голову. — У вас нет судебного дела, — повторил он уже более спокойным тоном. — Лучший выход для нас — это представить доказательства того, что Фридрих был кем-то убит, но мы не можем утверждать, что это сделала Гизела! Вам придется, рано или поздно, отозвать свое обвинение и принести извинения, или же вы понесете наказание по закону, и оно может быть суровым. Пострадает ваша репутация…

— Репутация! — Фон Рюстов отрывисто засмеялась. — Разве я ее уже не потеряла, сэр Оливер? Все, чем я сейчас владею, — это совсем небольшая сумма денег, завещанных мне моей семьей. Если принцесса захочет отнять их у меня — что ж, милости просим. Но ей не отнять моей чести, ума и убеждений.

Ее защитник, открывший было рот, чтобы возразить, вдруг понял очевидную бесполезность этого. Фон Рюстов не будет слушать его. Возможно, она никогда не слушала, что он ей говорил.

— В таком случае… — попытался было он подобрать еще какой-нибудь аргумент, но тут же снова понял, что и это бесполезно.

— Да? — спросила графиня.

Оливер хотел было посоветовать ей держаться поскромнее, но решил, что и этот его совет будет отвергнут. Держаться скромно — это совсем не в характере фон Рюстов.

Первым свидетелем после перерыва должен был выступить Флорент Барберини. Рэтбоун с любопытством ждал его появления. Это был действительно удивительно красивый мужчина, однако обладающий скорее латиноамериканской красотой. Оливер даже показалось, что в нем есть что-то от героев мелодрам, и он сразу почувствовал к нему антипатию.

— Мистер Барберини, были ли вы в поместье лорда Уэллборо в то время, когда умер принц Фридрих? — начал допрос Харвестер; он предпочел английскую форму обращения, а не немецкую или итальянскую.

— Да, я был там, — ответил Флорент.

— После этого вы какое-то время оставались в Англии?

— Нет, я вернулся в Венецию, чтобы присутствовать на поминальной молитве. В Англию я приехал лишь полгода спустя.

— Вы были преданы принцу Фридриху?

— Я венецианец. Венеция — мой дом, — поправил адвоката свидетель.

Эшли воспринял это с привычной невозмутимостью.

— Но потом вы все же вернулись в Англию?

— Да.

— Зачем же? Ведь ваш дом — Венеция?

— Потому что узнал, что графиня фон Рюстов обвинила принцессу Гизелу в убийстве. Я хотел удостовериться, правда ли это, и если правда, то собирался убедить графиню немедленно отозвать свое обвинение.

— Понимаю. — Харвестер заложил руки за спину. — Когда вы приехали в Лондон, что вы здесь узнали?

Флорент опустил глаза и нахмурился. Он, очевидно, ожидал такого вопроса, и тем не менее тот был ему неприятен.

— Я узнал, что графиня фон Рюстов совершенно открыто выдвинула обвинение, о котором я уже слышал.

— Вы услышали это один раз? — Эшли сделал несколько шагов к свидетелю, словно хотел взглянуть на него получше и как бы с другой стороны. — Или несколько? Вы слышали собственными ушами, как графиня это говорила, или вам об этом рассказывали?

— Я сам слышал, как она это сказала, — признался Флорент и поднял на адвоката широко открытые темные глаза. — Но никто не верил в это.

— Откуда вам это известно, мистер Барберини? — Харвестер удивленно вскинул брови.

— Так утверждали все, с кем мне довелось разговаривать.

— И вы уверены в том, что они говорили правду? — В голосе адвоката звучало недоверие, однако он был предельно вежлив. — Вам могли сказать это в общественном месте, где обычно воспитанные люди весьма сдержанны. Но вы не знаете, что они говорят дома. Полагаете, их не одолевают сомнения?

— Я могу сказать только то, что слышал сам, — ответил свидетель.

Рэтбоун встал.

— Да, да, — вмешался судья, прежде чем Оливер успел заявить протест. — Мистер Харвестер, это риторические вопросы, а суд — не то место, где их задают. Вы противоречите самому себе и прекрасно это понимаете. Мистер Барберини не может знать, что думают другие. Он знает только то, что слышал лично, а также то, что все, с кем он общался, не верят в справедливость этого обвинения. Если вы хотите, чтобы мы поверили, что про себя кто-то думает иначе, тогда скажите нам это.

— Ваша честь, именно это я и собирался сделать. — Адвокат Гизелы ничуть не смутился. Оливер тоже не смущался бы, будь он на его месте. На руках у его коллеги имелись все козыри, и он знал это.

Харвестер между тем с улыбкой обратился к Флоренту:

— Мистер Барберини, насколько могут повредить принцессе Гизеле эти слухи? О нервном потрясении мы сейчас говорить не будем.

Свидетель помедлил с ответом, и адвокату пришлось поторопить его:

— Мистер Барберини?

Флорент поднял голову.

— Когда я вернулся в Венецию, там уже об этом говорили… — Он умолк, не закончив фразу.

— В Венеции тоже никто не поверил в справедливость этих слухов, мистер Барберини? — мягко спросил адвокат.

Свидетель снова заколебался. Судья повернулся в его сторону.

— Вы должны отвечать на вопросы, сэр, и говорить все, что знаете. Но не следует — да, да, не следует! — делать какие-либо предположения.

— Нет, — ответил Флорент так тихо, что присяжные, чтобы расслышать, вытянули шеи и напрягли слух. На галерке воцарилась тишина.

— Простите, что вы сказали? — переспросил Харвестер.

— Нет, — повторил Барберини. — В Венеции были такие, кто мог поверить в это обвинение или же сомневался, но их было немного, человека два или три. В каждом городе кто-то верит, кто-то сомневается. Принцесса жила в Венеции много лет. Разумеется, у нее, как у первой леди, были друзья, но были и враги. Я не думаю, чтобы кто-то искренне верил слухам, но все так или иначе повторяли их и этим вредили ей.

— Вредили, мистер Барберини? — громко переспросил Эшли.

— Это все было так неприятно…

— Вредили? — резко повторил адвокат. Худой и строгий, он откинулся назад, разглядывая свидетеля. — Не уходите от ответа, сэр! Ее перестали принимать? — Он развел руками. — С нею были непочтительны? Ею пренебрегали? Оскорбляли? Она чувствовала себя неловко в общественных местах или среди своих светских знакомых?

Флорент улыбнулся. Его поведение грозило стать испытанием для лучшего из адвокатов.

— Вы слабо представляете себе ситуацию, сэр, — промолвил Барберини. — Принцесса после поминальной молитвы была в глубоком трауре. Она не выходила из своего дворца, редко принимала гостей, и никто никогда не видел ее даже стоящей у окна. Принцесса никуда не выезжала и не принимала приглашений, ее с тех пор не видели в свете. Не знаю, получала ли она цветы и письма, но, возможно, их было много. Если кто-то посылал их, то он знал, что делал и почему, а мы можем только гадать. Причин для этого может быть сколько угодно. Я же знаю только то, что слышал сам, не более. Какими бы ни были слухи, всегда найдутся те, кто готов передать их другому. — Лицо Флорента не изменило своего выражения. — Некий Уго Касселли рассказывал, что видел, как на ступенях церкви Санта-Мария-Маджоре сидела русалка, — и какой-то идиот возьми да и поверь в эту басню.

По галерке пробежало приглушенное хихиканье, но оно тут же смолкло под грозным взглядом Харвестера.

У Рэтбоуна екнуло сердце, когда, взглянув на судью, он увидел, что тот улыбается.

— Вы находите это смешным? — ледяным тоном спросил Эшли, уставившись на свидетеля.

— Ужасно смешным! — воскликнул тот, глядя на него широко открытыми глазами. — В лагуну тут же вышли гондолы, а на них — человек двести любопытных, ждущих полнолуния. Дела туристских компаний шли отлично. Возможно, кто-то из гондольеров умышленно пустил слух о русалке на ступенях храма.

Харвестер был слишком умен, чтобы позволить себе сорваться и все испортить.

— Очень интересно, — натянуто улыбнулся он. — Но это безобидная шутка. А вот шутка графини фон Рюстов далеко не так безобидна, вы не согласны? Даже если она так же абсурдна и тоже является ложью.

— Чтобы быть точным, — парировал Барберини, — она, по-моему, не так уж абсурдна. В существование русалок я не верю даже в Венеции. Но, как это ни трагично, иногда жены убивают своих мужей.

Лицо защитника Гизелы потемнело, и он круто повернулся к свидетелю, словно хотел нанести ответный удар.

Однако гневный шум на галерке лишил его такой возможности. Мужской голос воскликнул: «Позор!» Кто-то вскочил, а кто-то уже грозил кулаком.

Судебные приставы и охрана неодобрительно качали головами. Их лица были суровы, а губы решительно сжаты.

Сидевшая рядом с Рэтбоуном графиня фон Рюстов закрывала рот платком, и плечи ее подрагивали от смеха.

Харвестер заставил себя успокоиться. Он знал, насколько бессмысленно продолжать поединок со свидетелем, и поэтому повернулся к своему оппоненту.

— Свидетель ваш, сэр Оливер.

Рэтбоун поднялся. Он должен был что-то сказать, должен был начать допрос и показать, что, по крайней мере, не уклоняется от схватки. Ему не раз доводилось вступать в поединок без оружия, когда ставки были столь же высоки. Судья знает, что он хочет выиграть время, должен об этом догадаться и Харвестер, однако присяжные этого не поймут. А Флорент, судя по всему, почти его свидетель и явно предпочитает на резкость адвоката Харвестера отвечать шуткой. В его взгляде, брошенном на Зору, как заметил ее защитник, была если не улыбка, то что-то похожее на сочувствие.

О чем он может спросить Флорента? Фон Рюстов неправа, но она единственная, кто не хочет признать этого.

— Мистер Барберини, — начал Рэтбоун тоном, более доверительным, чем ему хотелось, медленно подходя к свидетелю и этим давая себе время приготовиться к допросу, — хотя он и знал, что никакой выигрыш во времени ему не поможет. — Мистер Барберини, вы сказали, что, по вашему мнению, никто не поверил в обвинение, выдвинутое графиней фон Рюстов…

— Насколько я знаю, это так, — осторожно ответил Флорент.

Харвестер улыбнулся и откинулся на спинку стула. Он бросил ободряющий взгляд на Гизелу, но та смотрела куда-то мимо него и как будто не замечала его присутствия.

— А что думает сама графиня? — спросил Оливер. — У вас есть основания полагать, что она тоже не считает эти слухи правдой?

Барберини был крайне удивлен, явно не ожидая такого вопроса.

— Отнюдь нет, — быстро ответил он. — Я не сомневаюсь в том, что она верила в то, что говорила.

— Почему вы так считаете? — Рэтбоун понял, на какую зыбкую почву он ступил, но терять ему было нечего. Всегда опасно задавать вопросы, на которые сам не знаешь ответы, — он сам не раз предупреждал об этом своих молодых коллег.

— Потому, что я знаю Зору… то есть графиню фон Рюстов, — заявил Флорент. — Каким бы абсурдом это ни казалось, но она никогда бы не сказала того, во что сама не верила.

Эшли вскочил со стула.

— Ваша честь! — воскликнул он, обращаясь к судье. — Вера в ложь не может служить оправданием. Есть люди, искренне верящие в то, что земля плоская, но искренность не делает правдой их ложные убеждения. Надеюсь, мой ученый коллега это понимает.

— Я уверен, мистер Харвестер, что ваш коллега это понимает, хотя в таких случаях можно заподозрить и злой умысел. Если он попытается внушить что-либо присяжным, я вмешаюсь и предотвращу это, — отозвался судья. — Но пока он не сделал такой попытки. Продолжайте, сэр Оливер, если у вас есть что сказать по существу.

Это опять развеселило галерку.

— Я лишь пытаюсь доказать, что графиня говорила это по искреннему убеждению, а не по злому умыслу, чтобы причинить вред. — Сказав это, Рэтбоун больше не знал, что еще можно добавить, и, поклонившись, сел на свое место.

Снова поднялся Харвестер.

— Мистер Барберини, вы убеждены, что графиня фон Рюстов говорила искренне, опираясь на то, что ей доподлинно известно? У вас есть доказательства, например, того, что она может располагать уликами? — Вопрос был полон сарказма, но адвокат задал его прежним вежливым тоном.

— Если б у меня были доказательства, я не стоял бы сейчас перед вами, — нахмурился Флорент, — а немедленно доложил бы о них в других инстанциях. Я просто говорю вам, что графиня убеждена в том, что сказала правду. Однако я не знаю, зачем она это сделала.

Эшли невольно бросил взгляд на Зору фон Рюстов, но тут же снова повернулся к свидетелю.

— А вы спрашивали ее об этом? Ведь вы ее друг, так же, как и друг принцессы. Мне кажется, что первым делом вы должны были это сделать, не так ли?

Рэтбоун поморщился от холодка под ложечкой.

— Конечно, я спросил ее! — сердито ответил венецианец. — Но она мне не ответила.

— Она вам ничего не сказала? — настаивал Харвестер. — Или ей нечего было сказать?

— Она не ответила на мой вопрос.

— Благодарю вас, мистер Барберини. У меня больше нет вопросов.

На этом заседание закончилось. Репортеры бросились вон из суда, чтобы поскорее доставить свои репортажи на Флит-стрит. На тротуаре перед зданием суда собралась толпа толкающихся любопытных, жаждущих посмотреть на виновниц судебного процесса. Движение на улице остановилось, кебмены переругивались, повсюду слышались голоса продающих газеты мальчишек, выкрикивающих никому не интересные новости о Китае, последних бюджетных предложениях мистера Гладстона и о богохульных и еретических идеях мистера Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Перед зеваками у суда, всего в нескольких ярдах от них, разворачивалась живая драма любви и ненависти, верности, жертвоприношения и, наконец, убийства.

Принцесса Гизела появилась, сопровождаемая адвокатом Харвестером с одной стороны и высоким лакеем в ливрее — с другой. Все смотрели, как она спускалась по широкой лестнице к ждущему ее экипажу. Толпа приветствовала ее радостными криками, и кто-то даже бросил ей цветы. В свежем октябрьском воздухе развевались шарфики и мелькали подбрасываемые вверх шляпы.

— Господи, благослови принцессу! — крикнул кто-то, и толпа дружно подхватила этот призыв. Крики не умолкали.

Гизела остановилась. Маленькая, хрупкая, она была полна достоинства. Казалось, что огромная юбка из плотной тафты как бы поддерживает ее. Принцесса сделала несколько слабых приветственных взмахов рукой и позволила помочь ей сесть в черный экипаж, запряженный вороными конями, который медленно тронулся с места.

Конечно, появление Зоры не шло ни в какое сравнение с триумфом ее противницы. Толпа не разошлась, но теперь она была враждебна и менее любопытна. В Зору, к счастью, ничем не бросали, но сопровождавший ее Рэтбоун приготовился и к этому и инстинктивно встал между нею и толпой. Он поспешил поскорее посадить свою подзащитную в экипаж и сел сам, опасаясь оставлять ее одну, так как толпа могла перекрыть улицу, а кучер не смог бы расчистить путь в одиночку.

Но ничего страшного не случилось. Только какая-то женщина, выбежав вперед, высоким резким голосом с ненавистью прокричала что-то. Однако лошадь, испугавшись ее крика, рванула с места и сшибла ее с ног. Женщина пронзительно закричала.

— Прочь с дороги, глупая корова! — обругал ее удивленный и напуганный кучер и натянул вожжи, которые чуть не выпустил из рук. — Прошу прощения, мадам, — извинился он перед Зорой.

Оливер от резкого толчка ударился о стенку экипажа. На него, не удержавшись, упала фон Рюстов — впрочем, она тут же снова обрела равновесие.

Через минуту они уже катили по мостовой, слыша за спиной крики толпы. Зора, выпрямившись, смотрела вперед, не пожелав даже оправить одежду, словно, сделав это, она как бы признала, что инцидент расстроил ее. Не в характере графини было признаваться в таком.

Рэтбоун лихорадочно перебирал в голове варианты, как начать разговор, но не мог остановиться ни на одном. Он искоса бросал взгляды на фон Рюстов. Поначалу ему казалось, что он уловил следы испуга на ее лице, но юрист не был полностью в этом уверен. Она была в центре всеобщего внимания, ненависти и праведного гнева и даже вызвала ярость толпы. Волнение и опасность могли нравиться ей, возбуждать ее. Есть люди, хотя их и не так много, для которых любая слава лучше бесславия, ибо бесславие означало бы забвение, полную ненужность и в итоге — исчезновение, смерть. Поэтому для них годится любая известность, пусть даже и через ненависть.

Неужели Зора безумна?

Если это так, то все решения должен за нее принимать он, Оливер, иначе она погубит себя. Ведь так поступают с неразумным ребенком. Все должны нести ответственность за умалишенных, и не только правовую, но и человеческую. Рэтбоун до сих пор относился к графине фон Рюстов как к человеку, способному здраво рассуждать и предвидеть результаты своих поступков. Но что, если она не способна на это? Или, возможно, она действует по принуждению, а он ошибся, пренебрег своим долгом адвоката и просто человека?

Он бросал внимательные взгляды на профиль графини. Неужели то спокойствие, которое он видел на ее лице, объясняется непониманием того, что произошло, и неспособностью предвидеть, что дальше может быть еще хуже?

Юрист открыл было рот, чтобы наконец высказать Зоре всё, но тут же подумал, что ему практически нечего ей сказать.

Переведя взгляд на ее руки, он испуганно увидел, как судорожно она их сжала, опустив на колени. Руки графини дрожали, а кожа на суставах пальцев была натянута до мертвенного блеска. Оливер догадывался, что ее взгляд, устремленный прямо, неподвижен, а зубы сжаты. И причиной этому, как внезапно понял Рэтбоун, были не ее безразличие к происходящему или полное неведение, а страх, неизмеримо больший, чем тот, который испытывал он сам. Графиня прекрасно понимала, какие грозные неприятности и испытания ждут ее впереди.

Адвокат откинулся на спинку сиденья в еще большем смятении, чем прежде, окончательно сбитый с толку.

Прошло больше двух часов после того, как Рэтбоун вернулся домой, когда лакей вдруг доложил ему о визите мисс Эстер Лэттерли. На мгновение юрист даже обрадовался, но тут же снова пал духом, поскольку понял, что он едва ли может похвастаться успехами или хотя бы поделиться с подругой какими-то планами.

— Проведите ее сюда, — сердито сказал он слуге. Вечер был прохладный, и нельзя было допустить, чтобы гостья ждала в холле.

— Эстер! — громко воскликнул адвокат, увидев ее. Девушка показалась ему еще более красивой, чем обычно, — щеки ее порозовели, глаза блестели, а во взгляде были те заботливость и внимание, которые всегда успокаивали его. — Входите, — промолвил он уже тише, с искренней радостью.

Он успел поужинать и полагал, что мисс Лэттерли тоже.

— Могу я предложить вам бокал вина, возможно, портвейна? — спросил он галантно.

— Нет, спасибо, — отказалась Эстер. — Как вы? Как графиня фон Рюстов? Я видела, как все было ужасно, когда вы покидали суд.

— Вы были там? Я не видел вас в суде. — Юрист подвинулся, уступая ей место у камина, и, только сделав это, он понял, что совершил необычный для себя поступок. Ранее ему и в голову не пришло бы предложить даме место у огня, особенно в собственном доме. Это означало, что в голове у него полная сумятица.

— Нет ничего удивительного в том, что вы не заметили меня, — сказала медсестра с печальной улыбкой. — Нас там было, что сельдей в бочке. Кто помогает вам в следствии? Узнал ли Монк что-нибудь? В конце концов, чем он занимается?

И словно в ответ на ее вопрос, лакей доложил о приходе Уильяма Монка. Тот, вместо того чтобы ждать, когда о нем доложат, сам последовал за слугой, и поэтому, когда тот повернулся к двери, собираясь выйти из комнаты, они столкнулись.

Пальто частного детектива было мокрым от дождя. В придачу к нему он отдал лакею еще и мокрую шляпу.

Эстер придвинулась поближе к камину и подобрала широкие юбки, чтобы Монку досталось хоть немного тепла. Но на приветствия девушка не расщедрилась.

— Что ты узнал в Уэллборо? — тут же спросила она.

Сыщик поморщился от досады.

— Только подтверждение тому, что мы предполагали, — ответил он резко. — Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что жертвой должна была стать Гизела.

Мисс Лэттерли смотрела на него с испугом, смешанным с гневом.

— Ты можешь доказать это? — с вызовом спросила она.

— Разумеется, нет! — так же резко ответил Уильям. — Если б мог, не говорил бы, что мне «кажется». Я просто утверждал бы это. — Он тоже подовинулся поближе к огню.

— Но у тебя должен быть повод предполагать такое, — не сдавалась Эстер. — Что это за повод? Почему ты называешь жертвой Гизелу? Кто мог сделать это?

— Возможно, Рольф, брат герцогини, или Бригитта, — ответил Монк. — У них были на то очень веские причины. Гизела — единственная помеха возвращению Фридриха на родину, где он возглавил бы партию независимости. Принц без жены не вернулся бы, а герцогиня никогда бы не смирилась с ее присутствием в Фельцбурге.

— Почему? — быстро спросила медсестра. — Если герцогиня была намерена во что бы то ни стало отстоять независимость страны, почему бы не согласиться на возвращение Гизелы? Она не любит ее, это все можно понять, однако все остальное — просто абсурд! Королевы не убивают своих подданных из-за неприязни к ним. Только не в наши дни. Будет трудно объяснить это присяжным… Какой ужас!

— Все дело в наследнике, — сказал детектив. — Если б кронпринц отказался от Гизелы… или в случае ее смерти снова женился, предпочтительно на богатой женщине из именитой влиятельной семьи, это могло бы объединить силы в стране. А появление наследника только укрепило бы положение правящей династии. Не знаю… но, возможно, герцогиня претендует на трон всей Германии! Тщеславия ей не занимать…

— О!.. — Потрясенная Эстер больше ничего не могла вымолвить. Когда она повернулась к Рэтбоуну, он увидел на ее лице смятение и испуг. Женщина инстинктивно придвинулась к адвокату поближе, словно хотела поддержать и защитить его. Однако через мгновение она уже с вызовом смотрела на Монка.

— Каким образом в этом могла быть замешана Зора? Неужели ей что-то стало известно о заговоре?

— Не говори глупостей! — сердито остановил ее сыщик. — Зора — истая патриотка, ей близки идеи независимости. Она сама вполне могла бы быть участницей заговора, если уж на то пошло.

— Теперь я верю, что это так и есть! — Голос Эстер был полон ядовитого сарказма. — Вот почему, когда все провалилось и вместо Гизелы умер Фридрих, она решила привлечь внимание к версии об убийстве. Это, мол, не естественная смерть, как все были бы рады верить, а убийство! Она сама хочет покончить самоубийством, но смелости не хватает спустить курок! Или же она переметнулась на сторону противника и хочет теперь предать гласности все, что знает? — Мисс Лэттерли красноречиво вскинула брови; голос ее становился все жестче, что говорило о той боли разочарования, которую она испытывала. — Или еще эффектнее: она двойной агент. Перешла на другую сторону и, совершив убийство, хочет погубить партию независимости, заявив, что действовала от их имени и готова теперь пойти за это на виселицу!

Монк уставился на Эстер с явной неприязнью.

Рэтбоун немного помолчал, но внезапно пришедшая ему в голову мысль заставила его резко повернуться к Уильяму.

— Возможно, это не так уж нелепо, как кажется на первый взгляд! — горячо поддержал он Эстер. — Что, если все действительно провалилось? Вот почему Зора выдвинула обвинение, которое, как она сама знает, невозможно доказать! Ей нужно заставить власти провести расследование, чтобы открыть правду. Ради этого она готова пожертвовать собой, если это как-то поможет ее стране. — Речь его все убыстрялась. — Возможно, она знает, что борьба за независимость тщетна и приведет не к победе, а к войне, разрушениям, ужасным потерям и, в конце концов, закончится слиянием земель, но уже не союзников, а победителя и побежденного бунтаря, который будет покорен, а его национальная особенность, обычаи и культура погибнут. — Оливеру казалось, что эта мысль с каждым словом обретает рациональные очертания. — Разве Зора не из тех идеалистов, которые способны на такой поступок? — Он посмотрел на Уильяма, словно ожидая от него ответа.

— Зачем ей это делать? — медленно спросил сыщик. — Фридрих мертв. Что бы теперь ни случилось, он никогда уже не вернется в герцогство Фельцбург. Если она или кто-то из партии воссоединения убил его, чтобы помешать возвращению на родину, она уже достигла своей цели. Зачем ей еще что-то? Почему нельзя просто почивать на лаврах?

— Потому что кто-то другой может перехватить знамя победы, — возразил Рэтбоун. — А такой человек, должно быть, есть… недостаточно хороший, но может подойти. Это на какое-то время дискредитирует партию. Пока удастся создать новую партию и забудется позор разоблачений, объединение земель станет свершившимся фактом.

Эстер обеспокоенно смотрела то на одного из своих друзей, то на другого.

— Разве Фридрих собирался вернуться? — спросила она.

Адвокат вопросительно взглянул на детектива.

— Он собирался?

— Не знаю! — Монк смотрел на замершую перед ним пару — Оливер и Эстер стояли так близко друг к другу и совсем закрыли от него огонь камина. — Но если вы хотя бы на полшага приблизились к правде и будете и далее делать свое дело умело и, главное, профессионально, вы найдете ответ. Кто-нибудь, даже сама Зора, постарается, чтобы вам это удалось!

Однако утром следующего дня, войдя в здание суда, Рэтбоун не чувствовал себя успокоенным и уверенным. Если Зора и скрывала что-то от него, преследуя свои цели, какими бы они ни были, ее бледное застывшее лицо не выдавало этого.

Она заняла свое место за столом защиты, а Оливер все еще стоял в нескольких шагах от этого стола, когда к нему подошел Харвестер. Когда он не выступал перед присяжными, то в обычном общении выражение его лица было вполне благожелательным. Если б Рэтбоун не знал Эшли, то принял бы его за человека миролюбивого и доброго, несмотря на суровость черт, которые можно было бы посчитать капризом природы.

— Доброе утро, — ответил адвокат Зоры и заставил себя улыбнуться. — Ведь дело еще не закончено.

— Да, не закончено. — Харвестер покачал головой и тоже улыбнулся. — Я угощу вас самым роскошным ужином, какой только можно представить себе в ресторанах Лондона, когда все это закончится. Что заставило вас, черт побери, взяться за это дело?

С этими словами он отошел и сел на свое место. Минуту спустя появилась Гизела в новом траурном наряде, столь же изысканном, что и вчерашний, только теперь изящное черное платье было отделано мехом у ворота и на запястьях. Принцесса так и не взглянула в сторону Зоры, и казалось, что она даже не подозревает о ее присутствии. Лицо у нее было непроницаемым.

По губам графини фон Рюстов пробежала улыбка, которая тут же исчезла.

Судья, потребовав тишины, открыл заседание суда.

Харвестер встал и пригласил очередного свидетеля. Это была графиня Эвелина фон Зейдлиц. Она легко и грациозно заняла свое место, шумя серыми, отороченными черным, юбками. Ей удалось быть печальной, чтобы ее вид соответствовал происходящему, но не совсем в трауре, и по-прежнему женственно прелестной. Этой даме стоило немалого труда казаться скромной и вместе с тем произвести впечатление и не остаться незамеченной.

Рэтбоун тут же отметил, что она хороша собой, а вскоре понял, что его мнение разделяют и присяжные. Он прочел это на их лицах, увидев, как они ловят каждое ее слово и, конечно, верят ей.

Эвелина рассказала суду о том, как в Венеции и Фельцбурге до нее впервые дошли слухи об обвинении графини фон Рюстов.

Харвестера не слишком интересовало, что об этом говорили в Венеции, и он уточнил лишь два факта: поверил ли кто-нибудь в этот слух, или же тот был принят как абсурдный. Затем Эшли быстро перешел к вопросам о том, как к этому отнеслись в герцогстве Фельцбургском.

— Конечно, об этом много говорили, — ответила на его вопрос Эвелина, глядя на него широко открытыми карими глазами. — Такие слухи бесследно не исчезают.

— Разумеется, — криво улыбнувшись, ответил адвокат. — Когда эти слухи пересказывались, с какими, по-вашему, чувствами это делалось? В них поверили? — поинтересовался он, однако, заметив реакцию Рэтбоуна, тут же с едва заметной улыбкой поправился: — Пожалуй, я лучше поставлю вопрос иначе. Вы слышали, чтобы кто-то поверил в справедливость обвинения или повел себя так, что дал повод считать, будто он в это верит?

Эвелина стала серьезной.

— Я слышала, что некоторые люди восприняли это с удовольствием и передавали слухи другим, но уже не как предположение, а как достоверный факт. Слухи обрастают небылицами, особенно когда их распространяют враги. А враги принцессы получили от этого огромное удовольствие.

— Вы говорите о тех, кто находится в Фельцбурге, графиня?

— Конечно.

— Но принцессы не было там целых двенадцать лет, и она едва ли когда-нибудь туда вернется, — подчеркнул Харвестер.

— У врагов отличная память, сэр. Это те, кто так и не простил принцессе того, что принц любил ее, а еще больше — того, что она вынудила его покинуть страну и забыть о своем долге. К тому же у нее, как у всякого человека, достигшего таких высот, были враги, которые завидовали ей и были бы рады ее поражению.

Бросив взгляд на Зору, Эшли хотел было еще о чем-то спросить свидетельницу, но, поколебавшись, передумал. Намерения коллеги показались Рэтбоуну очевидными, но протестовать он не мог, ибо Харвестер промолчал.

Затем тот продолжил допрос.

— Итак, это возмутительное обвинение может нанести огромный вред принцессе благодаря услужливости врагов и завистников, которые, каждый по своей причине, давно не любили ее, — заключил он. — Обвинение, образно говоря, дало им в руки оружие именно в тот момент, когда принцесса оказалась одна и когда она наиболее ранима.

— Да, — кивнув, согласилась Эвелина. — Да, это так.

— Благодарю вас, графиня. Если вы задержитесь, возможно, сэр Оливер захочет задать вам пару вопросов.

Рэтбоун встал — скорее потому, что не хотел снова совершать ошибку. Он лихорадочно вспомнил, какие мысли осаждали его вчера вечером. Но как он мог задать мучившие его вопросы свидетельнице, с которой так осторожно обращался сам королевский адвокат Харвестер? У Оливера было только право перекрестного допроса, и он не должен был придавать своим вопросам новую и явно политическую окраску, к тому же основываясь на одних лишь предположениях.

— Графиня фон Зейдлиц, — начал он, задумчиво глядя на ее серьезное красивое личико. — Эти враги принцессы Гизелы, о которых вы упомянули, — люди влиятельные?

Эвелина не ожидала такого вопроса и не знала, что ответить.

Адвокат Зоры ободряюще улыбнулся ей.

— Как минимум, в Англии и, мне кажется, в большинстве других стран Европы, — пояснил он, — мы склонны романтизировать большую любовь. — Юрист понимал, что должен быть предельно осторожным. Все, что могло показаться присяжным направленным против принцессы, настроило бы их против него. — Все мы хотели бы оказаться на месте этих людей. Мы можем завидовать их любви и радостям, однако только тот, кто питал сильное чувство к одному из них, мог испытывать также настоящую ненависть. Разве не так было в вашей стране? Или, как я полагаю, в Венеции, где принцесса Гизела после замужества провела многие годы?

— Да… пожалуй, — согласилась свидетельница, нахмурив брови. — Конечно, мы любим влюбленных… — Она как-то нерешительно засмеялась. — Но их любят везде, во всем мире, не так ли? Мы не являемся исключением. Все же есть те, кто считает, что Фридрих не должен был отрекаться от престола. Но это совсем другое.

— Вы хотите сказать, в Венеции, графиня? — удивился Рэтбоун. — Неужели там это кого-то беспокоит?

— Нет… но, конечно…

Поднялся Харвестер.

— Ваша честь, мне кажется, вопросы моего коллеги не по существу.

Судья с сочувствием посмотрел на оппонента Эшли.

— Сэр Оливер, вы спрашиваете о том, что уже известно суду. Прошу вас, задавайте вопросы по существу и, если можно, о чем-то новом.

— Хорошо, ваша честь, — ответил Рэтбоун, в который раз повторяя себе, что терять ему нечего, а риск, возможно, того стоит. — Враги, способные навредить принцессе, о которых вы говорили, находятся в Фельцбурге, не так ли?

— Да, — кивнула фон Зейдлиц.

— Потому что в Венеции ко всему этому относятся безразлично. Венеция, прошу простить меня, полна королей без короны и трона. Для света принцесса всегда остается принцессой. В конце концов, Гизела — это вдовствующая принцесса, живет уединенно и может не заметить, что одним приглашением стало меньше. Для нее это уже не имеет особого значения. Ее друзья — а это все, что у нее осталось, — по-прежнему преданы ей, не так ли?

— Да… — Графиня Эвелина все еще не понимала, чего от нее хочет адвокат, и это непонимание было написано на ее лице.

— Я не ошибусь, если скажу, что враги, готовые причинить ей вред, — это не только какие-нибудь разочарованные бывшие воздыхательницы принца Фридриха, все еще помнящие обиду, но также люди влиятельные и сильные, пользующиеся уважением?

Зейдлиц уставилась на юриста, утратив дар речи.

— Вы уверены, сэр Оливер, что хотите получить ответ на ваш вопрос? — с беспокойством спросил адвоката судья.

Даже Харвестер был озадачен. Такой поворот в свидетельских показаниях, скорее мог усугубить и так уже сложное положение Зоры фон Рюстов, чем помочь ей.

— Да, ваша честь, если позволите, — заверил судью Рэтбоун.

— Графиня… — обратился судья к свидетельнице.

— Что ж… — Эвелина не пожелала противоречить самой себе. Бросив взгляд на Эшли, она повернулась к Оливеру, глядя на него уже с явной неприязнью. — Да, среди них есть люди, обладающие властью.

— Возможно, это политические враги? — продолжал осторожно допытываться Рэтбоун. — Те, для кого судьба их страны имеет первостепенное значение? Им не безразлично, останется ли их родина независимой или будет поглощена объединенной великой Германией, что означало бы потерю национальной особенности и, разумеется, монархии?

— Я… я не знаю…

— Ну, это уж слишком! — запротестовал Харвестер, снова вскочив. — Не намекает ли мой уважаемый коллега на политические мотивы убийства? Сам этот довод абсурден! Кем же оно совершено? Воображаемыми политическими противниками принцессы Гизелы? Но против нее самой выдвинуто такое же обвинение, и это сделала подзащитная моего коллеги! — Адвокат с презрением указал рукой на Зору. — Мой коллега лишь вносит путаницу в и без того непростое дело.

— Сэр Оливер, — обратился судья к защитнику фон Рюстов, нахмурившись, — что именно вы намерены узнать от свидетельницы?

— Сколь велика вероятность того, ваша честь, что причиной всех обвинений и контробвинений, которые звучат под сводами этого зала, являются высокие политические мотивы. Судьба страны вызвала этот накал страстей, а не ревность двух недолюбливающих друг друга женщин.

— На этот вопрос, ваша честь, моя свидетельница, возможно, не сможет ответить, — вмешался Харвестер, как бы отклоняя вопрос Рэтбоуна. — Она не может знать мысли и мотивы графини фон Рюстов. Думаю, что этого никто не знает, даже, вероятно, и сэр Оливер, при всем моем уважении к нему.

— Ваша честь, — тихо промолвил адвокат Зоры, — графиня фон Зейдлиц — образованная женщина, не чуждая политике, много бывающая в Венеции и Фельцбурге. У ее мужа значительные интересы в разных концах Германии, и он прекрасно знает обо всех национальных устремлениях, о движении за воссоединение и о борьбе за независимость. Он знаком с самыми влиятельными личностями своей страны. Графиня фон Зейдлиц о многом осведомлена, и этого нельзя недооценивать. Я спросил у нее, верит ли она в возможность политических мотивов, а не о том, что думает графиня фон Рюстов.

— Вы вправе ответить на этот вопрос, графиня, — вынес свое суждение судья. — Как по-вашему, играют ли какую-либо роль в этом трагическом случае политические мотивы? Иными словами, существуют ли политические цели, на которые может повлиять смерть принца Фридриха и настоящий судебный процесс?

Эвелина была в явном замешательстве, но она знала одно: отказавшись от своих слов, в глазах всех она будет выглядеть глупой.

— Разумеется, здесь есть политические мотивы, — согласилась женщина. — Принц Фридрих отрекся от престола, но он оставался принцем и у него были свои обязательства.

Рэтбоун решил больше не настаивать.

— Благодарю вас, — сказал он, улыбнувшись, словно это что-то значило, и вернулся на свое место, попутно заметив изумление Харвестера и любопытство в глазах Зоры.

На галерке чувствовалось беспокойство тех, кто жаждал продолжения драмы и накала страстей.

После перерыва все были вознаграждены. Харвестер вызвал в качестве свидетельницы Гизелу. Вначале зал затаил дыхание, не издав ни звука. Но когда принцесса поднималась по ступеням к свидетельскому месту, под кем-то чуть скрипнула скамейка, одна из дам вдруг уронила ридикюль, и в нем звякнули монеты, а один из присяжных чихнул.

Зора бросила взгляд на Рэтбоуна, но тут же отвернулась, не сказав ни слова.

Когда Гизела заняла свое место, Оливер впервые смог смотреть на нее и не опасаться, что это покажется бесцеремонным. На свидетельском месте, отгороженном барьером от зала, принцесса показалась ему еще меньше ростом, плечи ее — еще более хрупкими, а голова, наоборот, — слишком крупной из-за высокого лба и густых бровей. В ней чувствовался незаурядный характер, это никто не стал бы отрицать, и что-то большее, чем просто красота и правильность черт лица. Она смотрела на своего адвоката смело и прямо, ожидая его вопросов, а слова присяги и свое имя произнесла медленным и очень приятным голосом. У нее был легкий акцент, но она свободно говорила по-английски.

Харвестер, бесспорно, навел соответствующие справки о том, как официально к ней обращаться. Гизела никогда не была наследной принцессой, но ей присвоили этот титул из уважения.

— Мадам, — начал ее защитник, вложив в это слово всю почтительность, которую он испытывал к ее положению вдовы, к легендарной истории ее любви и к нынешнему ее статусу. — В этом зале мы выслушали показания свидетелей, подтвердивших, что графиня Зора фон Рюстов злонамеренно выдвигала против вас недопустимое обвинение и делала это неоднократно в личных разговорах и публично. Она сама никогда этого не отрицала. От ваших друзей мы знаем, что это не могло не причинять вам боль и страдания.

Сделав паузу, Эшли бросил быстрый взгляд на галерку.

— От графини фон Зейдлиц мы сегодня узнали, что ваш брак с принцем Фридрихом стал причиной зависти ваших врагов на родине и их крайнего недоброжелательства, — продолжил он. — Прошу вас, расскажите суду, как умер ваш муж. Я отнюдь не хочу тревожить вас, заставляя вернуться к тяжелым для вас воспоминаниям. Нас вполне удовлетворил бы самый краткий ответ.

Принцесса сжала край трибуны руками в черных перчатках, словно нуждалась в опоре, и помолчала несколько секунд, собираясь с силами для ответа.

Рэтбоун едва не издал стон. Это оказалось куда худшим испытанием для него, чем он думал. Гизела была само совершенство. В ней было столько достоинства! Она пережила личную трагедию и хорошо знала, как, не переигрывая, использовать это в суде. Возможно, она следовала советам Харвестера, а может быть, у нее самой были безукоризненное чутье и вкус.

— Принц упал с лошади во время прогулки, — тихо начала свидетельница, однако в полной тишине ее голос звучал отчетливо, и в нем чувствовалась боль невосполнимой утраты. Было слышно каждое сказанное ею слово. — Он получил серьезные травмы, когда это случилось. Его нога застряла в стремени, и лошадь протащила его какое-то расстояние. — Сделав глубокий вдох, Гизела медленно выдохнула воздух и чуть заметно подняла свой квадратный подбородок. — Поначалу мы думали, что все не так страшно и что ему действительно стало лучше. Даже опытнейшему из врачей не удалось бы определить тогда степень внутренних травм и кровоизлияний. Внезапно принцу стало хуже… и через несколько часов он скончался.

Умолкнув, принцесса осталась совершенно неподвижной. Лицо ее было маской, полной безнадежности. Она не проронила ни слезинки. Казалось, у нее не осталось больше сил для страданий, горя и мыслей о ждущих ее долгих годах одиночества.

Харвестер дал суду время почувствовать глубину ее трагедии и ее безмерное горе, прежде чем продолжил допрос.

— Врач определил внутренние травмы как причину его смерти? — мягко спросил он.

— Да.

— После похорон вы вернулись в Венецию, в дом, в котором жили с мужем?

— Да.

— Как вы узнали о столь невероятном обвинении, выдвинутом против вас графиней фон Рюстов?

Принцесса Гизела снова вскинула подбородок. Рэтбоун, не отрываясь, смотрел на нее. Это было удивительное лицо. На нем застыло выражение глубокого спокойствия. Казалось, эта женщина сломлена постигшей ее трагедией, и вместе с тем чем больше юрист смотрел на нее, тем менее слабой и ранимой она ему казалась — об этом говорили резкие линии в углах ее рта и то, как Гизела держала себя. Что-то было в ней, чего, казалось, не коснулись ни горе, ни страдания.

— Первой мне об этом написала, а затем рассказала леди Уэллборо, — ответила она на вопрос Харвестера. — Потом писали и другие. Поначалу я предполагала, что это какая-то ошибка, печальное заблуждение… и следствие… Я не хочу быть к ней жестокой… но у меня нет выбора… Это могло быть следствием выпитого в излишнем количестве вина.

— Как вы думаете, что побудило графиню фон Рюстов сделать этот шаг? — спросил принцессу Эшли, округлив глаза.

— Я предпочитаю не отвечать на этот вопрос, — ответила та с достоинством, но ледяным тоном. — Ее репутация известна многим, но меня это не интересует.

Адвокат не настаивал.

— А как вы отнеслись к этим слухам, мадам? — задал он новый вопрос.

Свидетельница на мгновение закрыла глаза.

— Я не думала, что после смерти моего горячо любимого мужа жизнь может нанести мне еще один, столь же чувствительный удар, — сказала она очень тихо. — Зора фон Рюстов показала мне, как я ошибалась. Мои боль и обида были невыносимы. Любовь к мужу была смыслом моей жизни. Осознать, что кто-то посмел осквернить ее… подобной клеветой… это выше моих сил.

Она умолкла, словно ей трудно было говорить. В зале стояла гробовая тишина. Все не отрывали глаз от лица принцессы, и никого не удивило такое сильное слово, как «осквернить», которое, возможно, было не совсем к месту.

— Я предпочитаю, вернее, не могу говорить об этом, поскольку хочу сохранить так нужные мне выдержку и спокойствие, — наконец закончила она фразу. — Я буду свидетельствовать в этом суде, ибо вынуждена сделать это, но я не позволю моим врагам видеть мою боль и страдания, ибо не хочу открывать их даже тем, кто сострадает мне. Недостойно требовать этого от меня… от любой женщины. Позвольте мне хранить мои чувства в тайне, сэр.

— Конечно, мадам, — поклонился Харвестер. — Вы сказали достаточно, чтобы защитить свою честь. Мы не можем облегчить ваше горе, но примите нашу симпатию и соболезнование. И всю ту помощь, которой располагает английское правосудие.

— Благодарю вас, сэр.

— Если вы не возражаете, возможно, сэр Оливер задаст вам свои вопросы, хотя, я полагаю, в этом нет необходимости.

Однако Рэтбоун уже поднялся со своего места. Он чувствовал в воздухе неприязнь; она была подобна разрядам электричества, от которых волосы поднимались на затылке. Стоит ему произнести одно неудачное слово, способное обидеть принцессу, и он может погубить все сам, без помощи своего оппонента.

Оливер встретил твердый взгляд темно-голубых глаз свидетельницы и ощутил неприятную тревогу. Возможно, в этом была повинна ее усталость от постоянных страданий, но взгляд ее показался Рэтбоуну мертвым.

— Вас, должно быть, потрясло это ужасное обвинение, мадам? — осторожно произнес он, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком елейно.

— Да, — не задумываясь, ответила Гизела.

Оливер смотрел на нее, стоя перед свидетельской трибуной.

— Я полагаю, ваше горе плохо отразилось на вашем здоровье? — продолжал он.

— Я была нездорова, — согласилась принцесса. Взгляд ее был холоден — она приготовилась к нападению. В конце концов, стоявший перед ней юрист представлял интересы женщины, обвинившей ее в убийстве.

— Была ли у вас возможность в вашем горе и печали следить за политическими событиями в Фельцбурге? — спросил защитник графини фон Рюстов.

— Меня это ни в коей мере не интересовало. — Судя по голосу Гизелы, этот вопрос не удивил ее. — Мой интерес к внешнему миру кончился, когда умер мой муж. Я едва помню, как жила и что делала после его смерти. Для меня все дни одинаковы… что завтрашний, что последний день. Я никого не принимала.

— Это понятно, мадам, — согласился Рэтбоун. — Я думаю, мы все это понимаем. Каждый, кто потерял близкого человека, знает, что такое боль утраты, да еще такой, как ваша.

Судья, нахмурив брови, смотрел на него. На скамьях присяжных чувствовалось беспокойство. Оливеру следовало вовремя перейти к вопросам по существу, иначе момент был бы упущен. Рэтбоун знал, что Зора следит за ним, он спиной чувствовал ее взгляд.

— Вам никогда не приходила в голову мысль, мадам, что вашего мужа могли убить по политическим мотивам? — спросил он. — Возможно, это связано с борьбой вашей страны за независимость…

— Нет… — В голосе принцессы появились нотки удивления. Она хотела что-то добавить, но взгляд Харвестера остановил ее.

Рэтбоун заставил себя улыбнуться, словно симпатизировал ей.

— Зная, насколько глубоко ваше чувство, теперь, когда может возникнуть такая вероятность, я не думаю, что вы оставите мой вопрос без ответа. Разве вам, больше чем кому-либо, не хочется, чтобы преступник был найден и заплатил за свое злодейское преступление?

Гизела безмолвно смотрела на него своими огромными глазами, и Оливер впервые услышал в зале ответный одобрительный шумок на свои слова. Кое-кто из присяжных даже кивнул.

— Это, бесспорно, будет сделано, — сам ответил на свой вопрос Рэтбоун. — Я обещаю вам, мадам, — тут он выразительно обвел рукой зал, обращаясь уже ко всем, — суд сделает все возможное, чтобы узнать правду в ее мельчайших подробностях и объявить о ней во всеуслышание. — Он поклонился принцессе, как кланяются коронованным особам. — Благодарю вас. У меня больше нет вопросов.

Кивком поблагодарив также Харвестера, сэр Оливер вернулся на свое место за столом защиты.

— Ваши газеты, сэр, — сказал лакей, подавая Оливеру за завтраком почту. Сверху лежала газета «Таймс».

У Рэтбоуна заныло под ложечкой. Вот она, оценка общественного мнения. В этой стопке газет находилось то, с чем он, по сути, борется, но с чем встретится завтра же в суде и будет встречаться еще не раз.

Но это еще не вся правда. Все будет тянуться дольше, чем он думал, и в памяти людей его имя теперь навсегда будет связано с этим процессом.

Адвокат открыл «Таймс» и пробежал глазами ее страницы в поисках судебной хроники. Она должна быть здесь. Пресса не может игнорировать такой шумный процесс. За ним следят все в Европе.

А, вот он! Чуть не пропустил, потому что в заголовке не увидел имени Гизелы или Фридриха.

«Трагический случай — или убийство?» — гласил заголовок. Дальше шел репортаж о снятии показаний в суде, и во всем тексте чувствовалась явная симпатия к принцессе Гизеле. О ней было написано много — о ее бледном лице, необыкновенной выдержке и достоинстве, о том, что она никого не винила и не собиралась играть на чувствах толпы. Рэтбоун чуть не разорвал газету в клочья. Руки его дрожали от гнева. Гизела отлично сыграла свою роль! То ли случайно, то ли обдуманно, она проделала все безукоризненно. Ни одна актриса не могла бы сравниться с нею.

В репортаже упоминалось и об Оливере: о том, как он осторожно оценил ситуацию, назвав ее безнадежной. И это была правда, хотя юрист и не подозревал, что его сомнения столь очевидны. Но несмотря ни на что, репортаж вселил в него надежду, так как заканчивался он убеждением, что правда о смерти принца Фридриха будет сказана.

Рэтбоун дочитал колонку до конца, чувствуя, как пересохло у него во рту и участился пульс. Там было все: политический анализ противостояния по вопросам независимости и воссоединения, интересы сторон, риск войны, разногласия во фракциях, борьба за власть, идеалистические иллюзии и даже аналогия с революциями в Европе 1848 года.

Заканчивался репортаж похвалой в адрес британской правовой системы и пожеланием ей выполнить свой долг и воспользоваться данной ею для этого почетной возможностью. Автор репортажа писал, что она должна раскрыть перед всем миром правду о том, умер ли принц Фридрих в результате несчастного случая или на английской земле было совершено убийство королевской особы. Справедливость должна восторжествовать, а для этого необходимо знать правду, какой бы неприятной она ни была для некоторых лиц. Подобное ужасное преступление нельзя держать в тайне ради того, чтобы кто-то, кем бы он ни был, избежал неприятностей.

Сэр Оливер отбросил «Таймс» и взял другую газету. Тон ее был совсем иным. Она сосредоточила свое внимание на чисто человеческом аспекте и снова повторила свой призыв не забывать в пылу споров о том, было ли совершено убийство, и политической полемики о том, что слушается дело о клевете. Убитая горем женщина, трагическая и благородная, была обвинена в одном из самых ужасных преступлений. Суд существует не только для того, чтобы доказать правду и изобличить то зло, которое может нанести вред десяткам тысяч граждан, но и для того, чтобы прежде всего защитить права и доброе имя невиновного. Это единственный орган, куда может обратиться несправедливо обвиненный человек, и в цивилизованном обществе он имеет абсолютное и святое право рассчитывать на защиту.

Харвестер не мог бы написать лучше, если б вздумал это сделать.

Рэтбоун сложил газету, чувствуя, как понемногу трезвеет. Он только начал свою защиту. Он сделал лишь первый шаг, не более.

Адвокат принялся за завтрак в состоянии полного недовольства собой. С утренней почтой он получил также короткое письмецо от лорда-канцлера.

Дорогой сэр Оливер!

Хочу поблагодарить вас за такт, с которым вы начали это трудное, полное испытаний дело. Будем надеяться, что под тяжестью доказательств ваша несчастная подзащитная согласится наконец снять свое обвинение.

По просьбе некоторых лиц во дворце, серьезно заинтересованных в продолжении дружеских связей с Европой и особенно с нашими кузенами в Германии, еще раз прошу вас помнить о деликатности ситуации. Я уверен, что вы сделаете все, дабы не допустить, чтобы ваша подзащитная затронула хотя бы намеком честь и достоинство правящей династии Фельцбурга. Разумеется, я ответил заинтересованному высокому лицу, что подобные опасения лишены основания.

Желаю вам всяческих успехов в решении этого прискорбного дела.

^Ваш…

Лорд-канцлер подписался только именем, не указывая своего титула и звания.

Рэтбоун положил письмо на стол. Пальцы его дрожали. Есть ему расхотелось.

Харвестер начал день в суде с того, что пригласил в качестве свидетеля доктора Галлахера. Оливер гадал, сделал бы он это, если б в суде не возникло подозрение об убийстве. Возможно, Эшли, предвидя реакцию прессы, решил подстраховаться. Взглянув на него, Рэтбоун, однако, не заметил, чтобы его соперник особо волновался. Хотя Харвестер был отличным актером…

Доктор Галлахер, наоборот, выглядел очень растерянным. Взбираясь на свидетельское место, он споткнулся на последней ступеньке и удержался на ногах, лишь ухватившись за край трибуны. Представ перед присяжными, врач откашлялся и произнес присягу. Рэтбоуну невольно стало жалко его. Он представил себе, как бедняга нервничал, когда лечил такую высокую особу, как принц. Это был тяжелый случай, и Галлахер, видимо, знал, что потеряет своего пациента и его будут винить в том, что он не сотворил чуда. Его, должно быть, окружали растерянные и испуганные люди, и рядом не было коллег, с которыми он мог бы посоветоваться, как это было бы в больнице. Теперь же он, должно быть, и принял всю ответственность на себя, а если речь пойдет о вине, то примет и ее тоже.

Медик был бледен, и лоб его покрыла испарина.

— Доктор Галлахер, — начал весьма решительным и серьезным видом Харвестер, выходя вперед. — Мне очень жаль, сэр, что пришлось потревожить вас, но вы, очевидно, знаете о том обвинении, которое касается причин смерти принца Фридриха, выдвинутом то ли по злому умыслу, то ли в результате искреннего заблуждения. Поскольку обвинение было предъявлено публично, мы не можем не ответить на него. Мы должны узнать правду, и в этом нам помогут ваши чистосердечные показания.

Галлахер, начав было говорить, вдруг сильно раскашлялся. Вынув белоснежный носовой платок, он прикрыл им рот и с трудом подавил кашель, и даже после этого продолжил держать платок в руке.

— Бедняга, — неожиданно прошептала Зора Рэтбоуну. Это были первые слова, которые она позволила себе сказать о свидетелях.

— Да, сэр, я понимаю, — ответил доктор Харвестеру. Вид у него был несчастный. — Я сделаю все, что в моих силах.

— Я уверен, что вы это сделаете. — Эшли стоял перед ним, заложив руки за спину; Оливер еще накануне заметил эту его привычку. — Я должен вернуть вас назад, к тому дню, когда с принцем произошел несчастный случай. Вас позвали к нему. — Он констатировал это как факт и словно бы не требовал подтверждения. — Где вы его нашли, когда приехали, и в каком он был состоянии?

— Принц был в своей спальне в поместье Уэллборо, — ответил Галлахер, глядя в зал. — Он лежал на досках, которые специально принесли, потому что все боялись положить его на мягкую кровать, опасаясь, что сломанные кости могут сдвинуться. Несчастный был в сознании и поэтому испытывал страшную боль. Мне кажется, он сам винил себя во всем.

Рэтбоун оглянулся на Зору и увидел, что та искренне сопереживает мучениям принца, словно они были еще живы в ее памяти. Он почему-то приготовился увидеть раскаяние на ее лице, но ничего подобного не заметил.

Тогда адвокат посмотрел на принцессу и был поражен тем, что на ее неподвижном лице не было и тени волнения. Оно было безжизненным, будто все чувства в ней иссякли, а душа была мертва.

— Возможно, — печально произнес Харвестер. — Ужасная беда… Каков же был ваш диагноз, доктор Галлахер, когда вы осмотрели его?

— Множественные переломы ребер, — отметил свидетель. — Правая нога сломана в трех местах, и переломы очень серьезные. Как и перелом правой ключицы.

— А внутренние повреждения? — Адвокат Гизелы помрачнел, словно боль и страх тех мгновений перенеслись в зал суда. На галерке сочувственно и испуганно перешептывались.

Рэтбоун остро ощущал присутствие Зоры рядом, слышал, как при каждом движении шуршит тугой шелк ее платья, и чувствовал ее напряженность, чувствовал, как она ловила слова свидетеля, испытывая при этом ужас и смятение тех дней. Сэр Оливер не хотел смотреть на нее, но все-таки не удержался — и был поражен, как нахлынувшие чувства изменили ее лицо. Некоторое время он не мог оторвать взгляда от ее излишне длинного гордого носа, зеленых глаз под опущенными ресницами и полуоткрытого от волнения рта.

Рэтбоун до сих пор не знал, насколько она осведомлена обо всем, а также — любила ли она Фридриха или просто жалела его за его страдания. Зора все еще оставалась загадкой для Оливера, какой показалась в первый день их знакомства. Порой эта женщина приводила его в отчаяние, в ней было что-то похожее на одержимость или безумство, — и все же он не считал ее злодейкой и не испытывал к ней неприязни. Насколько все было бы проще, если б Оливер невзлюбил ее! Тогда бы он с чистой совестью отказался от ее защиты. Теперь же ему приходилось переживать за нее, хотя она одна была виновата в том, что затеяла…

Галлахер тем временем пытался предположить, какими могли быть внутренние травмы бедного принца, насколько это позволял ему его опыт врача.

— Это нельзя утверждать со всей уверенностью, — смущенно оговаривался он. — Казалось, что он поправляется — во всяком случае, его общее состояние улучшилось… Но, боюсь, он на всю жизнь остался бы калекой. — Доктор печально вздохнул. — Теперь же мне кажется, что я что-то пропустил: возможно, лопнул сосуд, когда больной каким-то образом нарушил спокойный режим или сильно раскашлялся. Иногда в таких случаях простое чихание может кончиться бедой.

Харвестер кивнул.

— Но симптомы, которые вы наблюдали, подтверждали, что причина смерти — увечья, полученные во время опасного падения с лошади?

— Я… в то время я был убежден в этом. — Галлахер беспокойно заерзал на стуле и завертел шеей, пытаясь ослабить воротничок, который душил его; руки доктора по-прежнему сжимали край трибуны. — Я с чистой совестью подписал свидетельство о смерти. Конечно… — Он умолк, и теперь его волнение было очевидно каждому из присутствующих в зале.

Эшли помрачнел.

— Теперь вы сомневаетесь, доктор Галлахер? Ваши сомнения начались после того, как вы прочитали в газетах о предположениях сэра Оливера, высказанных им на вчерашних слушаниях, или начали сомневаться до этого?

Теперь у медика был вид загнанного в угол человека. Он не сводил взгляда с Харвестера, словно опасался, что, сделав это, тут же увидит глаза принцессы Гизелы.

— Да… пожалуй… главным образом после того, как я прочел это в газетах… — пробормотал он. — Хотя вопросы частного детектива, который говорил со мной до этого, уже тогда встревожили меня, но в то время я не придал им большого значения.

— Итак, ваши сомнения возникли под влиянием чужих подозрений и слов? Кстати, этот агент нанят сэром Оливером и его подзащитной, не так ли? — Эшли указал рукой на Зору.

— Я… — Врач покачал головой. — Не знаю. Правда, он дал мне понять, что защищает доброе имя принцессы, а также лорда и леди Уэллборо…

В зале послышался недовольный шум. Один из присяжных неодобрительно поджал губы.

— Он так и сказал? Неужели? — насмешливо переспросил Харвестер. — Что ж, такое может быть, но заверяю вас, доктор, этот агент не имеет никакого отношения к принцессе Гизеле, и я буду удивлен, если окажется, что он действовал от имени лорда и леди Уэллборо. Их репутации ничто не угрожает и не может угрожать.

Галлахер промолчал.

— По зрелым размышлениям, доктор, — продолжал защитник Гизелы, сделав несколько шагов перед свидетельским местом и вернувшись обратно, — вы по-прежнему считаете, что ваше первое заключение о причине смерти принца было верным? Он умер от внутреннего кровотечения в результате увечий от несчастного случая, осложненного, возможно, разрывом сосуда, в чем мог, как вы полагаете, быть повинен внезапный чих или кашель?

— Не могу утверждать. Без вскрытия нельзя с уверенностью назвать причину смерти, — ответил медик.

По залу пробежал ропот. На галерке вскрикнула женщина, а среди присяжных началось волнение, словно вскрытие должно было состояться прямо сейчас и они должны были при этом присутствовать.

— Можно ли доказать, доктор Галлахер, что смерть наступила не от травм, а по любой другой причине? — спросил Харвестер.

— Конечно, нет! Если б это было возможно, я не подписал бы заключение.

— Значит, нельзя, — удовлетворенно согласился Эшли, разведя руками. — Еще один вопрос. Вы навещали принца регулярно, когда он начал выздоравливать?

— Разумеется. Я навещал его ежедневно. А в первую неделю после несчастья я бывал там дважды в день, до тех пор, пока ему не стало лучше и не упала температура.

— Как скоро после несчастного случая он умер?

— Через восемь дней.

— Кто все это время ухаживал за ним?

— Каждый раз, когда я навещал его, я видел с ним принцессу. Кажется, это она ухаживала за ним и выполняла все его желания.

Харвестер, чуть понизив голос, стал уточнять подробности:

— Она ухаживала за ним как медсестра, доктор, или также готовила ему еду?

В зале суда стало так тихо, что каждый слышал, как кровь стучит у него в ушах. Зал суда был переполнен: все скамьи были заняты так, что люди сидели вплотную друг к другу — рукав габардинового сюртука прижимался к шелковому рукаву соседки. Однако в данную минуту вся эта масса людей, застыв, походила скорее на музей восковых фигур.

— Нет, — на этот раз уверенно ответил медик. — Принцесса не готовила принцу еду. Как я понял, она не умела стряпать. А поскольку она принцесса, никто от нее этого и не требовал. Я слышал, что она ни разу за это время не спускалась в кухню. Мне даже сказали, что она не покидала их с принцем комнат с тех пор, как произошло несчастье… и до самой его кончины… и даже несколько дней после его смерти, так она была убита горем.

— Благодарю вас, доктор Галлахер. — Харвестер был очень любезен. — Вы многое прояснили. Пока это все, что я хотел у вас спросить. Без сомнения, у сэра Оливера есть к вам вопросы, если вы будете так любезны и останетесь на свидетельской трибуне.

Врач повернулся к Рэтбоуну, когда тот встал и подошел к нему. Монк упомянул о тисовых деревьях в парке поместья Уэллборо-холл, и адвокат графини фон Рюстов постарался разузнать все, что только можно, об этом виде деревьев. Но ему пока не следовало пугать свидетеля, если он хотел во всем разобраться. А пуще всего не стоило интересоваться сейчас неожиданным поведением Зоры, которая так и подалась вперед, жадно вслушиваясь в каждое слово доктора и не сводя с него глаз.

— Мы все отлично понимаем то сложное положение, доктор Галлахер, в котором вы оказались, — начал Рэтбоун, успокаивающе улыбаясь. — У вас не могло быть оснований сомневаться в том, что все было именно так, как вам казалось и как вы нам рассказали. Кто мог предполагать, что в таком доме с королевской особой могло случиться нечто подобное, вызвавшее потом столько осложнений? Этого никто не мог ожидать. Вас справедливо обвинили бы в неуважении и бессердечии, если б вы, как врач, действовали иначе. Но теперь, когда нам в какой-то степени стала известна политическая ситуация, мы можем по-иному взглянуть на то, что вам удалось увидеть и услышать, и проверить, можно ли и дальше оставаться при прежнем мнении на происшедшее.

Юрист нахмурился, как бы извиняясь перед свидетелем, и продолжил еще более мягким тоном:

— Мне очень жаль, но я должен поступить так, даже если это будет мучительно неприятно присутствующим здесь лицам. Но я уверен, что вы поймете, сколь это необходимо, чтобы узнать правду. Если совершено убийство, то это требуется доказать, а те, кто в нем повинен, должны понести наказание.

Говоря это, адвокат намеренно смотрел на присяжных, но затем перевел взгляд на Гизелу, спокойно сидевшую рядом со своим защитником. Лицо ее ничего не выражало.

— Если же преступления не было и перед нами человеческая трагедия, мы и это должны доказать, чтобы покончить со злонамеренными слухами, которые расползлись по всей Европе. Невиновные ждут от нас защиты, и мы должны оправдать их доверие, — добавил сэр Оливер.

Затем он снова повернулся лицом к свидетелю, чтобы не дать коллеге Харвестеру возможности заявить, что вместо допроса здесь произносятся речи.

— Доктор Галлахер, что за симптомы вы заметили у принца Фридриха в последние часы перед смертью? — поспешил спросить Рэтбоун. — Я хотел бы пощадить чувства всех, если б мог, а, главное, чувства вдовы, — но вынужден спросить вас об этом.

Медик ответил не сразу. Казалось, он приводит в порядок свои мысли, прежде чем что-то сказать.

— Возможно, вам надо свериться с вашими записями, доктор Галлахер? — спросил судья.

— Нет, благодарю вас, милорд. Это случай, который я никогда не забуду. — Врач сделал глубокий вдох и прочистил горло. — В этот день принцу стало хуже. За мной прислали раньше, чем я обычно приходил к нему. Лакей из поместья Уэллборо-холл явился ко мне и попросил немедленно приехать, поскольку принцу Фридриху очень плохо. Я спросил, что с ним, и лакей пояснил, что у принца горячка, сильно болит голова, началась рвота и боли в желудке. Разумеется, я немедленно поехал к нему.

— У вас были в это время другие пациенты? — спросил Оливер.

— Был один. Пожилой джентльмен с приступом подагры. Хронически больной человек, которому я мог помочь лишь советом не пить портвейн. Мой совет он отверг.

Нервный шепот пробежал по галерке, а затем снова наступила тишина.

— Каким вы нашли принца Фридриха, когда приехали, доктор Галлахер? — продолжил расспросы Рэтбоун.

— Таким, как его описал слуга, — ответил свидетель. — Он страдал от сильных болей, и у него была рвота. К сожалению, как это бывает в таких случаях, рвотную массу из приличий немедленно убрали, и нельзя было определить количество крови в ней, но принцесса уверяла, что крови было много. Она опасалась, что началось внутреннее кровотечение, и была напугана. Эмоционально принцесса страдала столь же сильно, как ее муж физически.

— При вас у него была рвота?

— Нет. Вскоре после того как я приехал, принц впал в бессознательное состояние. Он был очень слаб, кожа его была холодной и влажной, пульс — неровным, а иногда не прощупывался совсем, он испытывал сильные боли… Должен признаться, с этого момента я стал опасаться за его жизнь. У меня почти не было надежды, что ему станет лучше.

Доктор был бледен, и, глядя на его полное страданий лицо, Рэтбоун представил себе, что тот испытывал, тщетно пытаясь помочь умирающему человеку и отлично понимая, что он бессилен помочь ему или облегчить его страдания. Оливер никогда не мог понять тех, кто выбирает профессию врача — сам он предпочитал иметь дело с муками совести, противоречиями и борьбой на поле правосудия.

— Думаю, что все присутствующие смогут понять ваше отчаяние, доктор, — громко и с искренним уважением сказал Оливер. — Нам только остается поблагодарить судьбу за то, что никто из нас не оказался в вашем положении. Что было потом?

— Принц Фридрих угасал, — ответил Галлахер. — Его тело холодело, он слабел. Боль, кажется, уменьшилась, и принц впал в кому, из которой так и не вышел. Он умер около пяти часов пополудни.

— Из того, что вы видели и уже знали, могли бы вы сделать заключение, что смерть наступила от внутреннего кровоизлияния?

— Да.

— Что ж, заключение резонное, судя по симптомам, — согласился Рэтбоун. — Но скажите, доктор Галлахер, если бы вернуться назад, не показалось бы вам, что некоторые из этих симптомов больше похожи на признаки отравления, чем на внутреннее кровоизлияние? Например, это могло быть отравлением ядовитой настойкой из коры или хвои тисового дерева…

Все сидящие в зале словно по команде сделали глубокий вдох. Не удержавшись, взвизгнула какая-то женщина. Проявили беспокойство и присяжные.

Зора нахмурилась и нервно выпрямилась на стуле.

А принцесса Гизела по-прежнему оставалась невозмутимой. Без кровинки в лице, она была похожа на мраморную статую.

Сэр Оливер, сунув руки в карманы, с печальной улыбкой продолжал стоять перед свидетелем.

— На тот случай, если в последнее время вам не приходилось вспоминать, что это за симптомы, доктор, позвольте мне перечислить их — если не для вас, то для суда. Вот они: головокружение, диарея, то есть понос, расширенные зрачки, боли в желудке, рвота, слабость, бледная кожа, судороги, потеря сознания и смерть.

Галлахер закрыл глаза, и Рэтбоуну показалось, что он пошатнулся.

Судья внимательно смотрел на доктора.

Один из присяжных, не выдержав напряжения, прикрыл лицо рукой.

Гизела же была похожа на человека, потерявшего все, ради чего ему хотелось жить.

На галерке тихо плакала все та же нервная женщина.

Лицо Зоры было искажено страданием. Видимо, она заново пережила боль и отчаяние того рокового дня.

— У него не было диареи, — медленно произнес свидетель. — Возможно, она была до моего приезда и мне об этом не сказали. Но не было и конвульсий.

— А расширенные зрачки, доктор Галлахер? — с придыханием от волнения спросил Рэтбоун, чувствуя, как кровь стучит у него в висках.

— Да… — почти шепотом признался врач и снова раскашлялся. — Да, да, у него были расширенные зрачки. — Вид у бедняги теперь был подавленный.

— Разве это симптомы внутреннего кровотечения?

В вопросе Оливера не было и тени сарказма, да ему было и не до него. На месте Галлахера мало у кого возникло бы подозрение в отравлении.

— Нет. Конечно, нет, — произнес, словно выдохнув, медик.

Галерка снова взбудоражилась.

Судья, насторожившись, не спускал взгляда с Рэтбоуна.

— Доктор Галлахер, — в полной ожидания тишине начал Оливер. — Вы по-прежнему считаете, что принц Фридрих умер от внутреннего кровотечения, вызванного увечьями, которые он получил, упав с лошади?

Присяжные как по команде уставились сначала на принцессу Гизелу, а затем на ее оппонентку.

Зора, сжав руки, еще больше подалась вперед.

— Нет, сэр, не считаю, — ответил врач.

На галерке послышался крик. С плакавшей женщиной случился обморок, и все сидевшие рядом с ней повскакивали с мест, пытаясь помочь бедняжке.

— Ей нужен воздух! — выкрикнул мужской голос.

— Дайте ей нюхательную соль, — советовал другой.

— Где судебные приставы, позовите их! Воды!

Судья терпеливо ждал, когда потерявшей сознание даме окажут посильную помощь, а затем, потребовав тишины, попросил Рэтбоуна продолжить допрос свидетеля.

— Благодарю, ваша честь, — вежливо ответил адвокат и опять повернулся к медику: — Итак, теперь, по истечении достаточного времени, можете ли вы сказать, не прибегая к новым расследованиям, что, по вашему предположению, могло стать причиной смерти принца Фридриха, доктор Галлахер? Какое теперь вы могли бы вынести заключение? Мы, разумеется, понимаем, что это только предположение.

Галерка затихла, позабыв о слабонервной даме, упавшей в обморок.

— Я полагаю, сэр, что смерть могла наступить от отравления тисовой настойкой, — с трудом вымолвил свидетель. — И я крайне сожалею, что не смог определить этого сразу же. Приношу свои извинения принцессе Гизеле и суду.

— Я думаю, ни один из разумных людей не упрекнет вас, доктор, — искренне сказал Рэтбоун. — Мог ли кто предположить, что в доме всеми уважаемого аристократа кто-то может умереть от отравления? Я лично не могу себе этого представить, и если кто скажет обратное, я готов с ним поспорить.

— Благодарю вас, сэр, — вымученно произнес Галлахер. — Вы так великодушны, сэр Оливер. Но медицина — это мой долг и мое призвание. Я должен был обратить внимание на зрачки больного, обязан был быть более внимательным и заметить любое отклонение от нормы.

— У вас хватило смелости сказать это сейчас, доктор, и мы вам признательны за откровенность. Это все, о чем я хотел спросить вас.

Харвестер поднялся. Он был бледен и уже не столь уверен в себе. Исчезла легкость и непринужденность в его движениях.

— Доктор Галлахер, вы полагаете, что яд тисового дерева мог быть причиной смерти принца Фридриха? Не скажете ли вы нам, каким образом он был им отравлен?

— Принц мог принять его внутрь, — ответил свидетель. — С едой или питьем.

— Он приятен на вкус?

— Не знаю, но думаю, что нет.

— В каком виде он мог быть принят? В виде жидкости, твердой массы или в виде листьев или плодов?

— В виде настойки, добытой из хвои или коры тиса.

— Не в виде плодов?

— Нет, сэр. Странно, но плоды тиса — это единственное, что не ядовито в этом дереве. К тому же принц Фридрих умер в мае, когда деревья еще не плодоносят, в том числе и тис.

— Вы сказали о настойке? — переспросил Харвестер.

— Да, — подтвердил Галлахер. — Никто не стал бы есть хвою или кору дерева.

— Для этого кто-то должен был собрать хвою и содрать кору, а затем сварить их. На что потребовалось бы немалое время?

— Да.

— Однако вы говорили о том, что принцесса никогда не появлялась на кухне. Неужели у нее в спальне был перегонный куб?

— Не думаю.

— Она могла приготовить настой на огне камина?

— Конечно, нет. Кроме всего прочего, это не осталось бы незамеченным.

— Но для этого было бы достаточно огня камина?

— Нет.

— Выходила ли принцесса в сад, чтобы собрать кору или хвою тиса?

— Не знаю. Мне кажется, она не покидала спальню больного мужа.

— Доктор Галлахер, вы не думаете, что у принцессы были средства и возможности отравить мужа? Не говоря уже о мотивах?

— Нет, не думаю.

— Благодарю вас, доктор. — Харвестер повернулся лицом к залу. — Возможно, у графини фон Рюстов есть доказательства этого, но мы ничего о них не знаем. Она предпочитает утаивать их от закона или сама не очень-то в них верит. Если это так, то ее обвинение становится просто клеветой. Это известно графине, и это известно и нам тоже!

Генри Рэтбоун, как и накануне, был в этот день в суде. Оливер решил навестить его вечером, ибо ему хотелось как можно скорее уехать из города, а главное, подальше от суда и всего, что было с ним связано. Поэтому теперь, холодным дождливым вечером, он ехал к отцу в Примроуз. Улицы были пустынны, и кучер вовсю подгонял лошадей.

После девяти младший Рэтбоун был уже у цели. Он нашел Генри в библиотеке с каким-то философским трудом, в который тот, казалось, полностью погрузился. Но как только Оливер вошел, хозяин дома с облегчением отложил книгу в сторону. Лицо его было мрачным, а взгляд — сосредоточенным.

— Портвейн? — спросил он у сына, указывая на маленький столик рядом с креслом. Там стоял лишь один бокал, но в горке у стены было немало других. В этот непогожий вечер портьеры на окнах были плотно задернуты. Оливер вспомнил, что этим тяжелым, из коричневого бархата, портьерам было без малого двадцать лет.

— Не сейчас, спасибо, — отказался он от вина, сев в кресло. — Позже, возможно.

— Я был сегодня в суде, — помолчав, промолвил Генри, а потом добавил: — Тебе ничего не надо мне объяснять. — Он не поинтересовался, что Оливер намерен делать дальше.

— Я не видел тебя, извини, — ответил Рэтбоун-младший.

Он посмотрел на огонь в камине. Пожалуй, ему следовало бы выпить портвейна, поскольку он продрог больше, чем ожидал. Вино приятно согреет его.

— Я не хотел отрывать тебя от дел, — продолжал отец, — но подумал, что ты все равно захочешь поговорить. Конечно, в суде это было бы проще. Не в том дело, что скажу тебе я, а в том, что скажут люди.

Оливер смотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что они целиком на стороне Гизелы… бедной, убитой горем вдовы? Я это знаю. И, судя по складывающимся обстоятельствам, публика права. Монк убежден, что это политическое убийство, и тот, кто совершил его, целился в Гизелу. Это дало бы Фридриху свободу вернуться домой и возглавить партию независимости. Но вышла осечка, и яд достался не тому, кому он был предназначен.

— Возможно, это и так, — ответил Рэтбоун-старший, нахмурив лоб. — Но, надеюсь, ты не произнесешь эту глупость в суде?

— Я не считаю это глупостью, — тут же возразил его гость. — Думаю, Монк прав. Герцогиня люто ненавидела Гизелу, но жаждала возвращения сына, мечтая, что тот возглавит партию независимости и, разумеется, найдет себе другую жену, способную подарить трону наследника. У ее младшего сына тоже нет детей.

У Генри был удивленный вид.

— Мне казалось, что у Фридриха есть сестры, — заметил он.

— Престолонаследование возможно лишь по мужской линии, — ответил Оливер, поудобней устраиваясь в кресле.

— В таком случае в закон следует внести поправку, — раздраженно возразил его отец. — Это намного проще и безопасней, чем убивать Гизелу. Ведь потом придется утешать овдовевшего принца, просить его набраться мужества, быть решительным и готовым для нелегкой борьбы… Но даже и при этих условиях все может оказаться напрасным. Тут можно надеяться лишь на чудо, а отнюдь не на мужчину, потерявшего любимую жену, к тому же неглупого и способного догадаться, кто повинен в ее смерти.

Адвокат молча смотрел на отца. В своих мыслях и догадках он никогда еще не заходил так далеко, как это сделал Генри. До разговора с ним Оливер полагал, что в случае гибели Гизелы принц едва ли заподозрит кого-либо из своей семьи в ее смерти.

— Возможно, это не герцогиня и не Рольф, а какой-то фанатик, представивший себе, что будет, если принц вернется, — предположил юрист, размышляя.

Старший Рэтбоун удивленно поднял брови.

— Считаешь, что таких фанатиков было немало в поместье лорда Уэллборо, причем они имели неограниченный доступ к принцу и подаваемой ему еде?

Оливер благоразумно промолчал.

В камине, разбрасывая искры, догорали уголья. Генри, поднявшись, подбросил новых.

— Кого Харвестер намерен завтра вызвать в свидетели? — спросил он, после чего, пошарив рукой возле себя, нашел трубку и стал рассеянно посасывать ее, забыв раскурить.

— Не знаю, — помолчав, ответил его сын. В голове у него действительно было пусто.

— А ты не допускаешь, что это могла сделать Гизела? — продолжал свои догадки Генри. — Была ли у нее такая возможность… даже если и не было мотивов?

— Слуги, — промолвил Оливер, как бы продолжая отвечать на первый вопрос отца. — Харвестер завтра вызовет для показания весь штат прислуги из поместья Уэллборо-холл. Все они наверняка скажут, что Гизела с тех пор, как случилось несчастье с ее мужем, не выходила из их апартаментов.

— И они будут искренны?

— Да… я думаю, что так.

Старший Рэтбоун вынул трубку изо рта. Он так близко придвинул ноги к огню камина, что подошвы его комнатных туфель начали дымиться, но Генри, погруженный в раздумья, не замечал этого.

— В таком случае принцесса может оказаться невиновной, — согласился он. — Если, конечно, она не носила тисовую настойку в карманах своего платья или не составила план убийства еще до несчастного случая. Но каждое из этих предположений, прежде чем произносить его вслух, должно быть доказано.

— Знаю, — быстро согласился Оливер. — Думаю, это все же была не принцесса.

Они помолчали, прислушиваясь в полумраке комнаты к мерному тиканью высоких напольных часов и уютному потрескиванию огня в камине.

— У тебя горят ноги, отец, — раздумчиво произнес Рэтбоун-младший.

Генри, поморщившись, отодвинулся от камина, сам уже почувствовав, как тлеют носки его шлепанцев.

— Что ж, в таком случае ты должен найти того, кто убил принца, — сказал он сыну.

— Если покушались на Гизелу, то это мог быть Рольф или даже Бригитта, а целью убийцы было предоставить Фридриху свободу и возможность вернуться домой. Также это мог сделать Клаус фон Зейдлиц. В этом случае жертвой должен был стать принц, ну а целью убийства было не позволить ему вернуться.

— Ты еще не доказал, что существует заговор, — напомнил сыну Генри. — Здесь предположениями не обойдешься. Присяжные не вынесут приговор без доказательств.

— Это уже не имеет значения, — грустно промолвил Оливер. — Ведь слушается дело о клевете, и присяжные вынесут лишь один вердикт: виновна. Потому что это так. Я могу попытаться убедить их в том, что Зора сделала это для того, чтобы привлечь внимание к факту убийства принца, и не могла обвинить никого другого, потому что сразу же подумала, что это могла сделать только Гизела. Но в это едва ли кто поверит. Если у графини фон Рюстов попросят объяснения, боюсь, она не скажет ничего вразумительного.

С этими словами младший Рэтбоун встал, подошел к горке, достал из нее бокал, налил себе портвейна и снова сел в кресло.

— Я опасаюсь, стоит ли допрашивать ее как свидетельницу. Она сама себя отправит на виселицу, — вздохнул он.

Генри с удивлением посмотрел на него.

— Прости, — извинился Оливер, поняв, что преувеличивает — он знал, что отец терпеть этого не может. — Хочешь еще вина? — предложил он, протягивая руку к графину.

— Пожалуй, она это сделает. — Старший Рэтбоун, думая о своем, оставил вопрос сына без ответа. — Она действительно способна навредить себе, Оливер. Так что ты должен быть осторожным. Если не сможешь доказать, что был заговор с целью вернуть принца домой, или, наоборот, докажешь существование такого заговора, на Зору все равно может пасть подозрение, что именно она убила принца. Скажи, у нее могла быть такая возможность?

— Да. — Несмотря на выпитое вино, адвокат чувствовал, как у него похолодело внутри.

— Она могла раздобыть кору тиса и приготовить настойку?

— Безусловно. Или достать ее где-нибудь. Собственно, все могли это сделать, кроме разве что Гизелы. Мы до сих пор не знаем, каким образом была раздобыта настойка, а это одна из главных улик, которые могут что-то прояснить. Прислуга уверена, что яд не мог быть приготовлен на кухне. Но, в принципе, Зора, как и любой другой человек, вполне могла приготовить настойку.

— У нее были мотивы?

— Не знаю. Но найти их нетрудно. Это могут быть личные причины, как, например, ревность. Ведь двенадцать лет назад Гизеле удалось женить на себе принца Фридриха, — ответил Оливер. — Или это было чувство ненависти уже по политическим мотивам, ибо Гизела была главной виновницей того, что Фридрих не мог вернуться в страну и возглавить борьбу за независимость. А может, Зора возненавидела ее за то, что она с самого начала помешала принцу исполнить свой долг. Ведь он должен был стать герцогом Фельцбургским.

— Итак, ответ один: у Зоры были мотивы, старые как мир и понятные каждому смертному. — Генри покачал головой. — Боюсь, Оливер, ты и твоя подзащитная сами создали для себя пренеприятнейшую из ситуаций. Тебе повезет, если ей удастся избежать виселицы.

Рэтбоун-младший молчал, понимая, что отец прав.

Как он и предвидел, Харвестер весь день допрашивал прислугу из поместья Уэллборо-холл. Видимо, Эшли давно подготовился к этому и послал за слугами еще накануне, как только кончилось вчерашнее заседание. Они приехали ночью, благо из Беркшира ходил ночной поезд.

Подтвердились наихудшие опасения Оливера. На свидетельскую трибуну, один за другим, поднимались горничные, лакеи и другая прислуга. Все были очень серьезны, очень напуганы и облачены в свою лучшую одежду — в ту, в которой по воскресеньям ходят в церковь. Все свидетели были безукоризненно честны в своих показаниях, нервно сжимали руки и смущались.

Гизела никогда не покидала апартаментов, отведенных ей с принцем, говорили они. Никто никогда не видел принцессу за пределами ее комнат. Она никогда не появлялась в кухне. Кухарка, горничная, работающая на кухне, кладовщицы, кондитер, мальчик на побегушках, три лакея, дворецкий и несколько кухонных служанок подтвердили это под присягой, а горничная леди Уэллборо дала показания также за трех других горничных, камердинера и трех прачек. Никто не видел принцессу в коридоре, а там то и дело находился кто-то из прислуги.

Но, с другой стороны, в парке поместья росли тисовые деревья…

— Каждый, кто выходил в сад, мог видеть их и даже трогать руками? — поинтересовался адвокат Харвестер, обращаясь к занявшей свидетельское место экономке по имени миссис Хейнс, приятной и словоохотливой особе с седыми волосами.

— Да, сэр. Аллея тисовых деревьев — любимое место прогулок, когда хочется отдохнуть и побыть одному. За ней открывается прекрасный вид на поля.

— Следовательно, никто не удивился бы, увидев кого-нибудь прогуливающимся в одиночку по тисовой аллее? — осторожно спросил Эшли.

— Да, сэр, не удивился бы.

— Вы когда-нибудь сами видели, как кто-то там прогуливался? Или, возможно, вы слышали об этом?

— Я слишком занята по дому, где всегда бывают гости, сэр, чтобы глядеть в окна и интересоваться, не гуляет ли кто там. Но в погожую солнечную погоду, да еще весной, гости были не прочь погулять в саду.

— Все, кроме принцессы Гизелы?

— Да, сэр, кроме бедной леди.

— Ну а, например, графиня фон Рюстов там гуляла?

— Да, сэр, — осторожно ответила экономка. — Она любила прогулки и никогда не оставалась в доме в хороший день.

— После несчастного случая еду принцу всегда приносили в его спальню?

— Да, сэр, всегда. Он совсем не покидал своих комнат. Иногда просил принести ему только говяжий бульон.

— Кто приносил ему еду, лакей или горничная?

— Лакей, сэр. Подносы тяжелые, это работа лакея.

— Случалось ли так, что, неся поднос в комнату принца, лакей встречал на лестнице или на лестничной площадке кого-нибудь из гостей?

— Да, сэр, такое бывало.

— Когда они встречались, то оказывались близко друг от друга?

— Да, сэр.

— В таких случаях лакей с подносом отходил в сторону, пропуская гостя?

— Конечно, сэр.

— Они могли оказаться так близко друг от друга, что было бы возможным незаметно подсыпать или влить что-нибудь в блюдо на подносе?

— Не знаю, сэр. Но все блюда на подносе накрыты крышками, а сверху еще накинута салфетка.

— И все же такое, по-вашему, возможно, миссис Хейнс?

— Может быть, сэр.

— Благодарю вас. — Харвестер повернулся к Рэтбоуну. — Сэр Оливер?..

Но его оппоненту нечего было сказать, да и возражать он не мог. Ведь Оливер сам доказал, что Фридрих был отравлен, а Эшли удалось убедить всех в том, что принцесса Гизела не могла этого сделать. Рэтбоун был пока не в состоянии назвать убийцу, а назвать имена подозреваемых было бы актом отчаяния. Кинув взгляд на присяжных, Оливер благоразумно решил, что, сделай он это, все могло бы повернуться против него. Он не мог безоговорочно утверждать, что существовал заговор с целью восстановить Фридриха на троне, а это был бы настоящий заговор, так как в этом случае брат Фридриха, принц Вальдо, автоматически мог лишиться права на трон. Но никто в данной ситуации не посмел бы признаться в заговоре, ибо это было бы политическим убийством. Кто-то из горячих приверженцев данной идеи готов был бы пойти на жертву ради самой идеи, но не ради спасения Зоры.

Харвестер улыбался. Ему удалось доказать невиновность Гизелы и таким образом обвинить Зору в клевете. Теперь он предвкушал обвинение графини фон Рюстов в убийстве — пока еще лишь в глазах общественного мнения. Если же Рэтбоуну не удалось бы доказать ее невиновность, то ее ждало наказание и по закону.

К концу дня, как убедился Оливер, опасения его отца полностью оправдались — Зоре грозило стать посмешищем толпы и мишенью для оскорблений.

Когда слушания на этот день закончились и судья и присяжные покинули свои места, репортеры, как всегда, гурьбой ринулись к экипажам, чтобы доставить новости на Флит-стрит к вечернему выпуску газет. Зеваки на улице пялились на принцессу и приветствовали ее криками одобрения и восхищения.

А графине Зоре снова достались брань и угрозы. На этот раз из толпы полетели гнилые фрукты и овощи, а кое-кто замахнулся даже камнями, и несколько их угодило в стену за спиной фон Рюстов. С побелевшим лицом и глазами, полными испуга, она с трудом пробиралась сквозь враждебную толпу к кебу, который заранее заказал Рэтбоун. Он боялся, что если не сделает этого, то толпа не даст им с Зорой найти экипаж. Вот и сейчас раздались угрозы физической расправы.

— Повесить ее! — кричал кто-то. — Повесить эту суку, убийцу!

— Повесить! — подхватила толпа. — По-ве-сить!!! Надеть веревку и повесить!

С огромным трудом, с помощью раздаваемых направо и налево тумаков, Оливеру удалось довести свою подзащитную до экипажа и кое-как усадить в него. Она уже была порядком потрепана и чуть ли не падала в обморок от испуга.

Усевшись рядом с адвокатом, Зора замерла и сидела так, пока кеб продирался сквозь пытавшуюся остановить его толпу. Руки горожан хватали лошадей за уздечки, и кебмен, не жалея, хлестал разошедшихся смутьянов. Кеб то останавливался, то вырывался из толпы, и седоков бросало из стороны в сторону. Рэтбоун, не раздумывая, взял Зору за руку, чтобы удержать ее от толчков, и больше не выпускал. Он молчал, не зная, что сказать. Ему хотелось успокоить подзащитную, заверить ее, что все будет хорошо, что он так или иначе спасет их обоих, хотя сам адвокат смутно понимал, как это сделает. Фон Рюстов не могла успокоить ложь, обман лишь разгневал бы ее.

Графиня с благодарностью, но без всякой надежды посмотрела на него.

— Я не убивала его, — еле слышно из-за стука колес и криков толпы произнесла она, и голос ее был твердым. — Это она убила его!

Рэтбоун почувствовал холод отчаяния.

Эстер вернулась из суда в подавленном состоянии. Она боялась за Рэтбоуна, и чем больше думала о том, как ему помочь, тем меньше надеялась, что это возможно.

Когда женщина вошла в дом на Хилл-стрит, она дрожала от холода, хотя день был теплый. Медсестра чувствовала себя опустошенной. Ей не хотелось встречаться с Берндом и Дагмарой, но она опасалась, что они уже вернулись из суда. У них был свой экипаж, и они, видимо, решили не дожидаться печального финала, а потому не знали, как Рэтбоуна и Зору встретила толпа, и не слышали криков и угроз.

Поднявшись к себе, чтобы снять накидку, мисс Лэттерли затем постучалась в комнату Роберта.

— Войдите, — немедленно услышала она голос своего пациента.

Открыв дверь, Эстер увидела, что он не один: в гостях у молодого человека была Виктория Стэнхоуп. Олленхайм-младший был не в постели, а сидел в кресле-коляске. Оба посмотрели на Эстер в ожидании новостей. В этой паре не было прежней напряженности; их кресла стояли рядом, словно молодые люди до прихода Эстер о чем-то оживленно беседовали. Она заметила, что Роберт был не столь бледен, как обычно. Осеннее солнце и ветер помогли ему немного загореть на прогулках в саду, а его волосы, падавшие на лоб, стали живыми и блестящими. Пора бы позвать парикмахера, подумала сиделка.

— Что произошло? — встревоженно нахмурившись, спросил Олленхайм. — Все так плохо? Я вижу это по вашему лицу. Садитесь. — Он указал девушке на кресло, в глазах его застыло беспокойство.

Мисс Лэттерли почувствовала искреннюю тревогу юноши, и ее внезапно охватил гнев. Как несправедливо, что тот, кто ей так дорог, обречен на инвалидность, причем, вполне вероятно, на всю жизнь! Ему не удастся сделать карьеру, полюбить, жениться, достигнуть всего, чего ждала от него его родовитая семья… Эстер почувствовала комок в горле.

— Неужели все было так ужасно? — тихо переспросил Роберт. — Вам лучше сесть. Хотите, я попрошу принести чаю? Вы очень расстроены.

Медсестра попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Вам не надо притворяться, Эстер, — настаивал ее подопечный. — Вердикт уже вынесен? Но этого не может быть!

— Она сняла свое обвинение? — спросила Виктория.

— Нет, не сняла, — ответила Эстер, опускаясь в кресло. — И до вердикта еще далеко. Сэр Оливер еще не начинал защиту. Однако я не верю, что он сможет что-либо изменить. Слушания сейчас в такой стадии, когда только сама графиня фон Рюстов способна спасти себя от виселицы.

Виктория и Роберт с испугом уставились на нее.

— Зора? — воскликнул ошеломленный молодой человек. — Но она не убивала принца! Если б она это сделала, то никогда не выдвинула бы подобного обвинения. Она была бы только рада, если б все считали это несчастным случаем. Это такая нелепость!

— Вероятно, кое-кто убежден, что она не в своем уме, — добавила мисс Стэнхоуп. — Думают, что она намеренно пытается казаться фанатичкой или даже истеричкой. Я слышала, как говорили о ее эксцентричности, о том, что она переодевается в мужское платье, посещает не совсем приличные заведения и вообще лишена каких-либо представлений о морали.

Эстер обеспокоили слова Виктории. Откуда девушке стали известны такие подробности? Но сиделка тут же вспомнила о том, что бедняжке пришлось пережить. Обстоятельства сложились столь неблагоприятно, что мисс Стэнхоуп оказалась на самом дне. Ее жизнь юной леди, какой она была до позора, постигшего ее семью, разительно изменилась. Теперь она была материально зависима от родственников, и ей стали знакомы все неприглядные стороны жизни, которые оставались неведомыми Роберту.

Виктория, встретив встревоженный взгляд молодого человека, покраснела.

— Кто такое говорит? — в упор спросил он ее. — Это чертовски несправедливо по отношению к Зоре.

— Когда люди озлоблены, то о справедливости говорить не приходится, — тихо промолвила его гостья.

— Почему они озлоблены? — нахмурился Олленхайм. — Зора нанесла оскорбление только одной Гизеле, и вердикт пока еще не вынесен. Если это убийство, то все должны быть благодарны Зоре, кто бы ни был убийцей. Во всяком случае, она открыла всем правду. Мне кажется, что эти люди сами совершают ту ошибку, за которую собираются осудить графиню… Они делают поспешные заключения, не узнав фактов, и обвиняют человека, не имея никаких доказательств. Это лицемерие!

Виктория улыбнулась.

— Конечно, лицемерие, — согласилась она, и глаза ее засветились нежностью, когда девушка посмотрела на своего друга.

Молодой человек повернулся к Эстер.

— А что делает ваш друг, сэр Оливер? Как он? Ему, очевидно, нелегко понимать, что он ничем не может ей помочь. Если верно все то, что вы сказали, и ей грозит опасность…

— Боюсь, он не знает, как изменить создавшееся положение, — откровенно призналась мисс Лэттерли. — Чтобы спасти Зору, надо найти виновного, а у нас нет доказательств — есть одни лишь предположения.

— Я вам сочувствую, — печально промолвил Роберт.

Виктория внезапно поднялась. Она двигалась скованно, явно превозмогая привычную боль, но тут же выпрямилась, чтобы Олленхайм ничего не заметил.

— Уже поздно, и мне пора. Я знаю, Эстер, что вы устали и вам следует отдохнуть. День был тяжелым. Оставляю вас одних, вам есть о чем поговорить. Возможно, вы что-нибудь придумаете. — Девушка чуть замешкалась и, часто моргая, попыталась улыбнуться, глядя на Роберта. — Доброй ночи, — промолвила она и, повернувшись, направилась к двери, причем, выходя, как-то неловко и не сразу закрыла ее за собой. Глаза, голос и выражение лица выдавали ее волнение, и мисс Лэттерли поняла ее лучше, чем если б мисс Стэнхоуп сама призналась ей в своих чувствах. Слова нередко бывают лживей молчания.

Эстер невольно посмотрела на Олленхайма. Губы его были сжаты, в глазах застыла боль. Он уставился на свои неподвижные ноги на стуле. Они лежали так, как их положил слуга. Одна нога была полусогнутой, и Роберт знал, что самостоятельно он не в силах ее выпрямить. Медсестра заметила его терзания и поняла, каким ужасным напоминанием это было для бедного калеки.

— Благодарю вас за то, что вы привели в мой дом Викторию, — внезапно быстро сказал Олленхайм. — Мне кажется, что я всегда буду ее любить. Мне хотелось бы дать ей столько же, сколько она дала мне. — Он вздохнул. — Но мне нечего ей дать. — Бедняга умолк. — Если бы я мог ходить!.. Если бы мог встать! — Голос его прервался, и прошло несколько мучительных минут, прежде чем он справился с собой.

Эстер знала, что Виктория не рассказывала ему о своей трагедии — слишком интимным это было, чтобы с кем-то поделиться. Но Роберт страдал от неопределенности их отношений — счастье общения могло выскользнуть у них из рук, потому что молодому человеку казалось, что он калека, не ровня ей и ничего не может дать молодой девушке.

И тогда его сиделка заговорила — спокойно, не повышая голоса. Возможно, этого не следовало делать и она совершала непоправимую ошибку, предавая доверие Виктории, но он должен был все знать.

— Вы можете дать ей свою любовь, — начала она. — Нет дара прекрасней любви…

Роберт резко повернулся к Эстер и посмотрел на нее почти с ненавистью. Однако в глубине его глаз она заметила боль и еще что-то, мучающее его. Женщина не сразу догадалась, что это был стыд.

— Любовь! — с горечью повторил ее подопечный. — Любовь от всей души, от всего сердца… Разве этого ей будет достаточно? Я ничем не могу помочь ей, не могу защитить или поддержать ее! Я не могу любить ее, как мужчина любит женщину! «Люблю тебя всем телом и душой…» — Его голос сорвался, и в нем зазвучали скрываемые слезы, одиночество и беспомощность. — Я не смогу дать ей любви, не стану отцом ее детей!

— А она, разве она может дать вам все это? — тихо спросила Эстер и почувствовала, как ей хочется взять его за руку. Но она понимала, что сейчас этого делать не следует. — Виктория еще совсем молоденькой девушкой была изнасилована и после вынуждена была сделать подпольный аборт. Сделан он был неумело, варварски, и девушка осталась калекой. В этом причина ее недуга, постоянных болей, иногда даже невыносимых. Она не может стать женой и исполнять супружеские обязанности, и, разумеется, у нее никогда не будет детей.

Лицо Роберта стало белее мела. Молодой человек смотрел на Эстер полными ужаса глазами, и по его телу пробежала дрожь. Он, не замечая, сжимал и разжимал кулаки, и Лэттерли испугалась, что ему станет плохо.

— Изнасилована? — задыхаясь, произнес Олленхайм.

Лицо его исказила напугавшая ее гримаса ненависти и гнева, и Эстер пожалела, что рассказала ему о Виктории. Теперь он будет презирать ее. Как и многие, он будет считать девушку испорченной — отнюдь не жертвой, а сосудом порока, влекущего к себе, и потому заслуживающей того, что с ней произошло. Рассказав ему правду, она совершила чудовищную ошибку, которую уже невозможно было поправить!

Медсестра со страхом снова посмотрела на Роберта. Его глаза были полны слез.

— И все это она пережила? — прошептал он. — Однако все время, что она была со мной, она думала и говорила только обо мне! Как… как вы могли позволить мне быть таким бесчувственным?!

Не задумываясь, Эстер сжала его руку.

— Нет, вы не были бесчувственны! Нет и нет! — горячо заверила его она. — Я не имела права рассказывать вам о ней. Это слишком личное. Я… я… не выдержу, если вы подумаете… — Она остановилась. Нет, лучше не говорить.

И тут Роберт неожиданно улыбнулся.

— Я это знаю.

Эстер так и не поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Лучше было не испытывать судьбу.

— Я не скажу ей, что вы мне все рассказали, — пообещал Олленхайм. — Во всяком случае, не сейчас. Ей это будет неприятно, вам не кажется? — Это было скорее утверждением, чем вопросом. — И я ничего не скажу родителям. Это не моя тайна, чтобы делиться ею с ними, к тому же они могут все неправильно понять.

Мисс Лэттерли не могла не согласиться с ним. Бернд не считал Викторию Стэнхоуп подходящей компанией своему сыну, тем более единственной и постоянной компанией. Но сиделка почувствовала огромное облегчение, заполнившее ее всю благодатным теплом успокоения.

— Она самая прекрасная женщина, какую я когда-либо видел, разве это не так? — горячо воскликнул Роберт. Теперь глаза его сияли. — Я благодарю вас, Эстер, за то, что вы познакомили меня с ней. Я буду благодарен вам до конца своей жизни!

Рэтбоун начал защиту Зоры фон Рюстов с чувством, похожим на отчаяние. Вначале он больше всего боялся, что не сможет уберечь ее от позора и возможной потери значительной суммы денег на возмещение ущерба и судебные издержки. Адвокат мог бы смягчить наказание, доказав, что ее побуждения были благородными, хотя она могла и ошибаться.

Теперь же ему предстояло спасать свою подзащитную от виселицы.

Зал суда снова был набит до отказа — так, что в нем нечем было дышать. Оливер чувствовал в воздухе запах влажной от дождя одежды, а пол стал скользким от мокрой обуви и стекавшей с дождевых плащей воды. Стекла окон запотели от духоты и испарений.

Репортеры забили задние скамьи так плотно, что едва могли двигать руками с зажатыми в них отточенными карандашами. Бумага блокнотов в нетерпеливых потных руках успела отсыреть.

Присяжные были мрачно суровы. Один из них, важный мужчина с седыми бакенбардами, нервно теребил носовой платок, другой попытался ободряюще улыбнуться принцессе Гизеле и тут же отвернулся. Никто не смотрел на графиню фон Рюстов.

Судья попросил Рэтбоуна вызвать первого свидетеля.

Оливер, поднявшись, вызвал свидетелем Стефана фон Эмдена. Судебный пристав зычно повторил это имя, но его голос был словно проглочен притихшим залом и под высокими сводами здания суда не прозвучало привычного эха.

Все молча ждали появления свидетеля, а затем, повернув головы, также в полном молчании, проводили его глазами, пока он не поднялся на место для дачи свидетельских показаний. Поскольку фон Эмдена вызвал адвокат защиты, все без объяснений решили, что он будет свидетельствовать в пользу Зоры. Неприязнь и гнев галерки пропитали воздух.

Свидетель принес присягу.

Рэтбоун, выйдя из-за стола, занял свое место перед свидетельской трибуной. За всю свою многолетнюю практику он никогда не был столь уязвим и открыт для ударов. У него бывали трудные судебные дела, были подзащитные, в которых он сомневался, но были и процессы, когда он верил подзащитному, а сомнения испытывал лишь в себе и своих возможностях. Но никогда еще не было такого случая, чтобы он был так уверен, что сегодня успешно увеличит их число. Единственным, в чем юрист абсолютно не сомневался, была преданность Эстер. Не то чтобы она верила в его непогрешимость, но он просто знал, что эта женщина всегда будет рядом, даже в минуты его полного поражения. Какой же он глупец, что так долго не замечал, как она красива, и не понимал, как много она для него значит!

— Сэр Оливер, — пригласил его судья.

Все в зале затихли в ожидании. Защитник Зоры должен был начать допрос свидетеля, должен был что-то спросить у него. Заметили ли судья и публика в зале его состояние? Взглянув на худое узкое лицо Харвестера, Рэтбоун понял, что его коллега обо всем догадывается. Ему даже показалось, что Эшли испытывает к нему что-то похожее на чувство жалости — но без какого-либо намека на то, что он готов в чем-то ему уступить.

Оливер откашлялся.

— Барон фон Эмден, вы тоже были в Уэллборо-холле, когда с принцем Фридрихом произошел несчастный случай? Когда ему как будто вскоре стало лучше, однако внезапно наступила смерть?

— Да, сэр, я был там. — Барон был спокоен и очень серьезен. Его карие глаза с чистыми белками и гладко приглаженные рыжеватые волосы, косой челкой падавшие с одной стороны на лоб и закрывавшие правую бровь, делали его заметной фигурой.

— Кто еще был там? — продолжил вопросы Рэтбоун. — Кроме слуг, разумеется.

— Граф и графиня фон Зейдлиц, граф Лансдорф…

— Брат герцогини Ульрики, не так ли? — уточнил адвокат. — Дядя принца Фридриха?

— Да.

— Кто еще?

— Баронесса Бригитта фон Арльсбах, Флорент Барберини и графиня фон Рюстов, — перечислил Стефан. — Принц Уэльский и… — Ему не удалось закончить фразу из-за шума и возгласов испуга на галерке. Заволновался и кое-кто из присяжных, и даже судья заметно встревожился: лицо его потемнело, и он, нахмурившись, подался вперед, словно собирался что-то сказать.

В ушах Рэтбоуна снова прозвучали пророческие предупреждения лорда-канцлера, и сердце его упало. Но отступать было некуда.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал он свидетелю чуть охрипшим голосом. В горле у него пересохло.

— Принц Уэльский с друзьями приезжали два или три раза отужинать. Были также полковник Уорбойс, его жена и три дочери, живущие по соседству, сэр Джордж и леди Олдхэм, и еще один или два джентльмена, чьих имен я не запомнил, — рассказал Эмден.

Харвестер нахмурился, но не мешал допросу. Однако Рэтбоун знал, что его оппонент обязательно сделает это, если он не перейдет как можно скорее к вопросам по существу.

— Вас не удивило, что на ужин, где присутствовали принцесса Гизела и принц Фридрих, были также приглашены баронесса Арльсбах и граф Лансдорф? — спросил адвокат. — Ведь хорошо известно, что когда принц покинул свою страну, мнение о нем изменилось в худшую сторону, особенно в его семье, а также у баронессы Бригитты, которую все хотели бы видеть супругой наследного принца. Это верно?

— Нет, — крайне сдержанно ответил барон. Видимо, он не был склонен обсуждать это публично, как по причинам личного характера, затрагивающим баронессу, так и из патриотических соображений. Об этом свидетельствовало выражение его лица.

— Но вы все же были удивлены? — настаивал сэр Оливер. Память о встрече с лордом-канцлером мучительно преследовала его.

— Был бы, если б не политическая ситуация, — согласился Стефан.

— Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду?

На этот раз Харвестер не промолчал. Он встал и обратился к судье:

— Ваша честь, вопрос не по существу. Какое значение имеет, кто присутствовал на ужине? Сэр Оливер растерян и выигрывает время.

Судья повернул к Эшли свое непроницаемое лицо.

— Решать, какой вопрос по существу, а какой нет, предоставьте мне, мистер Харвестер. Я намерен дать сэру Оливеру известную свободу высказываний, если он не будет ею злоупотреблять и если все останется в рамках профессионального соперничества. Прежде всего я заинтересован в установлении истины, а именно: был ли принц Фридрих действительно убит и кто его убийца. Когда мы узнаем правду, мы затем сможем определить должным образом вину графини фон Рюстов, выдвинувшей обвинение в убийстве.

Но это не могло успокоить Эшли.

— Ваша честь, мы уже доказали, что моя подзащитная принцесса Гизела невиновна. Даже не говоря о ее преданности мужу и полном отсутствии мотивов, мы доказали, что она единственная, у кого не было ни средств, ни возможности совершить преступление.

— Я присутствовал при всех допросах свидетелей, мистер Харвестер, — напомнил ему председатель суда. — Неужели, по-вашему, я не способен сам во всем разобраться?

На галерке и среди присяжных прошелестел насмешливый смешок.

— Нет, ваша честь! Конечно же, нет, — смутился адвокат Гизелы. Рэтбоун впервые видел его столь растерянным.

Судья еле заметно улыбнулся.

— Очень хорошо. Продолжайте, сэр Оливер.

Адвокат Зоры легким кивком поблагодарил судью, хотя и не питал особых иллюзий насчет свободы высказываний.

— Барон фон Эмден, не объясните ли вы нам, что это за изменения в политической обстановке, которые внесли ничуть не удивившие вас изменения в список гостей в доме лорда Уэллборо? — повернулся он к свидетелю.

— Двенадцать лет назад наследный принц Фридрих отрекся от престола в пользу младшего брата Вальдо, чтобы жениться на Гизеле Беренц, которую семья герцога Фельцбургского никак не могла принять в качестве наследной принцессы. Поступок принца сурово осуждался в его стране. Особенную неприязнь вызывала сама Беренц. — Фон Эмден произнес это спокойным и, казалось, ровным голосом, однако в нем звучала боль горьких воспоминаний. Чувствовалось, как много ему стоило сказать все это. — Герцогиня, мать Фридриха, не могла простить сыну того удара, который он нанес престижу семьи. Глубоко переживал это и ее брат, граф Лансдорф. Это также ранило баронессу Бригитту фон Арльсбах. Как вы уже знаете, многие в герцогстве уже видели ее супругой принца и будущей герцогиней, а теперь она оказалась поставленной в унизительное положение, ибо до того дала всем понять, что готова выполнить свой долг и стать супругой наследного принца.

Теперь барон казался совершенно подавленным. Однако он продолжал:

— Граф и графиня фон Зейдлиц, наоборот, часто бывали в Венеции, ставшей отныне постоянным местом жительства принца Фридриха и принцессы Гизелы, которых перестали принимать при дворе в родном Фельцбурге.

— Вы хотите сказать, что чувства негодования и обиды, вызванные тем, что принц пренебрег своим долгом и, как вы считаете, предал интересы страны и все такое прочее, настолько еще сильны, что даже спустя двенадцать лет он не мог рассчитывать на признание обеими партиями? — уточнил Рэтбоун.

Свидетель на мгновение задумался.

Судья пристально смотрел на него. Все в зале затихли.

Гизела была неподвижна, но Оливеру показалось, что на ее лице впервые появилось что-то похожее на волнение, словно воспоминания о перенесенных унижениях все еще причиняли ей боль. Она крепко стиснула губы и судорожно сжала лежавшие на коленях руки в черных перчатках. Трудно было сказать, переживала ли вдова собственное изгнание или ей было больно за мужа.

— Дело не в прошлых чувствах, — ответил барон, прямо глядя на Рэтбоуна. — Возникли совершенно новые политические обстоятельства, которые превратили все старые проблемы в срочные и неотложные.

Харвестер беспокойно заерзал на стуле, но, видимо, понял, что возражать бесполезно. Лучше слушать и наматывать все на ус.

— Вы не могли бы пояснить нам все это? — попросил защитник Зоры.

— Моя страна — одно из многочисленных германских государств, княжеств и курфюршеств. — Теперь фон Эмден обращался к залу. — У нас один язык и одна культура, что не могло не способствовать рождению движения за единое правление одного короля или одного правительства. Разумеется, в каждом государстве находятся люди, которые видят в объединении благо, но есть и те, кто готов до конца бороться за независимость своей страны и за ее самобытность. Моя родина тоже разделена на два лагеря. Разделена и королевская семья.

Теперь барон завладел всеобщим вниманием. Присяжные сочувственно кивали после каждой его фразы. Англичане, жители островного государства, разумом понимали тревоги малого государства Фельцбург и его стремление к независимости, но сердцем не полностью разделяли чужой страх потерять ее. Пятьдесят поколений британцев никогда не оказывались перед такой угрозой.

— Неужели? — Рэтбоун напомнил свидетелю, что тот так и не ответил на его вопрос.

Стефан не торопился, так как речь шла о тайнах королевской семьи, но деваться ему было некуда.

— Герцогиня и граф Рольф — страстные поборники независимости, — ответил он. — А наследный принц Вальдо — за объединение германских государств.

— А баронесса фон Арльсбах? — спросил Оливер.

— За независимость.

— Граф фон Зейдлиц?

— За объединение.

— Откуда вам это известно?

— Он не делал из этого секрета.

— Он агитировал за это?

— Не открыто. Пока нет. Но граф любил говорить о преимуществах объединения. Он в дружеских отношениях со многими влиятельными людьми в Пруссии.

Зал выразил свое неодобрение гулом голосов. Это была скорее эмоциональная реакция, а не понимание сути проблемы.

— Каково было мнение принца Фридриха по этому вопросу? — спросил Рэтбоун. — Он его высказывал? Вы его знали?

— Он был за независимость.

— И готов был отстаивать свои взгляды до конца?

Барон прикусил губу.

— Не знаю. Но мне известно, что именно для выяснения этого граф Лансдорф и прибыл в поместье Уэллборо. Иначе он ни за что не принял бы приглашение и не оказался бы в одном доме с принцем.

Судья озабоченно нахмурился и посмотрел на Оливера, словно хотел прервать допрос, но не сделал этого.

— Искал встречи он или принц? — спросил Рэтбоун, отлично понимая, что делает.

— Мне кажется, инициатива исходила от графа Лансдорфа, — сообщил Эмден.

— Кажется? Вы точно не знаете?

— Нет, не знаю и не строю догадок.

— А зачем на ужине был граф фон Зейдлиц? Ведь он противник независимости? Все съехались, чтобы поговорить? Открыть дискуссию?

По лицу барона пробежала улыбка.

— Разумеется, нет. Это всего лишь предположения. Я не знаю, состоялась ли какая-либо беседа… Возможно, Клаус фон Зейдлиц приехал именно для того… чтобы замаскировать политические мотивы встречи.

— А что вы скажете о графине фон Рюстов и о мистере Барберини?

— Они за независимость, — ответил Стефан. — Но Барберини — наполовину венецианец, он как бы нейтральная фигура, вот его и пригласили. Ведь принц Фридрих и принцесса Гизела живут в Венеции. Все было представлено как обычный званый ужин.

— Но под прикрытием праздничного застолья, пикников, театрального представления, музыки и пиршеств это была, по сути, серьезная политическая встреча?

— Да.

Рэтбоун понимал, что он не узнает от барона, что было предложено принцу Фридриху и о чем его просили, и поэтому не стал больше ничего спрашивать.

— Благодарю вас, барон фон Эмден, — сказал Оливер и повернулся к Харвестеру.

Тот поднялся; в его лице проявились страх и раздражение. Чуть сутулясь, но твердым шагом, будто решившись на что-то важное, Эшли вышел из-за стола.

— Барон, вы участвовали в этом тайном соглашении, ставящем целью возвращение принца Фридриха в страну для того, чтобы, изгнав брата, узурпировать право на престол? — задал он первый вопрос.

Сэр Оливер промолчал. Коллега Харвестер был довольно бесцеремонен с его свидетелем, но Рэтбоун знал, что сам виноват, задав такой тон.

Стефан, однако, улыбнулся.

— Если вас, мистер Харвестер, интересует, существовал ли план возвращения принца на родину, чтобы возглавить борьбу за сохранение независимости, то отвечу вам прямо: я в этом не участвовал. Но если б я знал о существовании такого плана, то не преминул бы присоединиться к нему. Если вы считаете это узурпированием власти, то это говорит о том, как мало вы осведомлены в данном вопросе. Принц Вальдо готов отречься не только от престола, но и от независимости своей страны. Он не возражает, если она будет поглощена и станет частью более крупной державы.

Барон облокотился на перила и говорил теперь, обращаясь только к Харвестеру, словно больше вокруг никого не было.

— Скоро в Фельцбурге не станет ни трона, ни короны, за которые стоило бы бороться. Мы превратимся в провинцию Пруссии или Ганновера, либо в новый конгломерат государств. Никто не может знать, кто окажется во главе его: король, президент или император. Если б Фридриха действительно пригласили и он дал согласие вернуться в страну, то это делалось бы ради сохранения трона в герцогстве Фельцбург, независимо от того, кто занял бы этот трон. Возможно, принц отказался бы от него, возможно, он проиграл бы битву за независимость и нас проглотила бы другая держава. Или вспыхнула бы война и мы ее проиграли бы. Однако возможно и другое: нас поддержали бы соседние малые и свободные государства, и мы все вместе воспротивились бы натиску реакции. Но теперь мы никогда не узнаем, как бы это было, ибо принца нет в живых.

Харвестер мрачно улыбнулся.

— Барон, если таковой была причина встречи в Уэллборо-холле — а мне кажется, вы так и полагаете, — то, возможно, вы ответите на несколько вопросов, которые так и напрашиваются в связи с подобным предположением? Если б Фридрих отклонил предложение вернуться, это дало бы кому-нибудь повод пожелать ему смерти?

— Не думаю.

— А если бы он согласился?

Фон Эмден недовольно сжал губы, как бы противясь тому, что его заставляют выразить вслух свое мнение, но при этом понимая, что не ответить он не может.

— Возможно, графу фон Зейдлицу… — предположил он неуверенно.

— Потому, что тот за объединение? — вопросительно поднял брови Эшли. — Мог ли принц Фридрих один успешно выполнить то, о чем его просили? В ваших предыдущих ответах на вопросы все выглядело гораздо более запутанным и трудным. Я не подозревал, что принц продолжал обладать такой силой и властью.

— Он мог и не достигнуть длительной и прочной независимости, — терпеливо пояснил барон. — Возможно, война стала бы неизбежной, но именно этого страшится фон Зейдлиц. В этом случае он потеряет слишком многое.

Харвестер не скрыл своего удивления.

— А разве не грозит то же самое всем вам? — Адвокат стал вполоборота к галерке, словно приглашая ее разделить свое удивление.

— Конечно, — согласился Стефан с печальным вздохом. — Но разница в том, что многие из нас надеются кое-что и выиграть в этой войне. Или, вернее будет сказать, сохранить.

— Независимость своего государства? — В голосе Эшли не было ни иронии, ни даже намека на неуважение к уверенности свидетеля. Задавая этот вопрос, он исходил из наличия жестокой и неумолимой реальности. — Разве это стоит войны, барон фон Эмден? Кто будет в ней воевать? — Он сделал жест негодующего недоумения. — Кто захочет лишиться дома и земли? Кто будет готов умирать? Я не вижу ничего позорного в желании вашей страны избежать войны даже ценою трагической смерти вашего принца. По крайней мере, многие в этом зале поняли бы это, и я им верю.

— Возможно, — согласился свидетель, и его застывшее лицо вдруг преобразилось от чувств, которые он все время сдерживал. — Но вы живете в Англии, и у вас конституционная монархия, парламент, где возможны дебаты, избирательное право, при котором любой может проголосовать за то правительство, которое ему нравится. У вас есть свобода читать и писать то, что вы хотите. — Барон не жестикулировал ради убедительности, но его слова произвели впечатление на всех. — У вас есть свобода собраний и дискуссий, вы критикуете власти и их законы… Вы можете задавать вопросы, не боясь репрессий, создавать партии любых политических направлений, молиться любому богу. Ваша армия подчиняется политикам, а не наоборот. Ваша правительница никогда не позволит, чтобы ею командовали генералы. Они нужны для того, чтобы защищать страну от внешнего вторжения, чтобы завоевывать слабые и менее удачливые страны и народы, а не для того, чтобы подавлять собственный народ, если тот собирается вместе или протестует против ваших государственных или трудовых законов, низкой заработной платы или условий жизни.

На галерке стояла гробовая тишина. Сотня лиц в глубоком изумлении смотрела на свидетеля.

— Если б вам довелось жить в одном из германских государств, — продолжал Эмден, все больше вдохновляясь, но с глубокой печалью в голосе, — вы бы помнили, как всего лишь десять лет назад по вашим улицам маршировали солдаты, а люди строили баррикады в страстной надежде обрести свободу. Ту свободу, которая уже есть у вас и которой вы запросто пользуетесь. Мы считали убитых, теряли надежды, видели, как не выполняются обещания… Вы бы тоже встали на защиту тех, пусть мизерных, прав и свобод, которые еще есть у нас в Фельцбурге. — Он подался вперед на свидетельской трибуне. — И в память о тех, кто боролся и отдал свою жизнь, вы бы тоже отдали свою ради благополучия детей и внуков… или всего лишь ради страны и ее будущего, ради своих друзей, независимо от того, увидите вы это будущее и знаете ли тех, кто будет в нем жить. И еще… вы сделаете это просто потому, что верите в это.

От тишины в зале у всех уже неприятно покалывало в ушах.

— Браво! — неожиданно раздалось с галерки. — Браво, сэр!

— Браво! — подхватил десяток голосов, а затем закричали большинство присутствующих, и в воздух взлетели руки. Лица собравшихся светились подлинным энтузиазмом. — Браво!!!

— Боже, храни королеву! — выкрикнула одна женщина, и этот возглас тут же начали повторять другие люди.

Судья не стучал молотком и не пытался призвать зал к порядку. Он дал волю их чувствам и подождал, когда они улягутся сами. Лишь потом он обратился к адвокату:

— У вас есть еще вопросы к барону фон Эмдену, мистер Харвестер?

Тот стоял ошеломленный и почти напуганный. Очевидно, адвокат Гизелы не ожидал, что слова свидетеля вызовут такую бурю эмоций. Сухое и отстраненное обсуждение политики превратилось в животрепещущую, касающуюся всех и каждого тему, и Эшли не знал, к чему все это может привести.

— Нет, ваша честь, у меня больше нет вопросов, — ответил он. — Я думаю, барон фон Эмден наглядно показал нам, сколь высоким был накал эмоций на встрече в Уэллборо-холле, и дал понять, как много людей верили в то, что судьба их страны зависит от возвращения принца на родину. — Юрист покачал головой. — Но это все не имеет никакого отношения к выдвинутому графиней фон Рюстов обвинению против принцессы Гизелы, которое является очевидной клеветой. — Сказав это и многозначительно посмотрев на Рэтбоуна, Харвестер сел на место.

Он отлично все рассчитал, и это знали оба адвоката. Оливеру пока так и не удалось отвести от своей подзащитной обвинение в клевете, и отодвинуть нависшую над ней угрозу подозрения в убийстве он тоже не сумел. Это обвинение еще не было выдвинуто, но вполне могло грозить фон Рюстов. Своими показаниями фон Эмден усугубил и без того непростое положение Зоры. Он показал, как многое было поставлено на карту, и назвал ее в числе ярых поборников независимости. Она не могла желать принцу смерти, но охотно пошла бы на то, чтобы убрать Гизелу, и сочла бы это поступком высокого патриотизма. И сейчас в зале суда все охотно поверили бы в это.

— Чего, черт побери, вы добиваетесь, Рэтбоун? — спросил Харвестер своего оппонента, когда они вместе покидали суд в перерыве на ланч. Он казался расстроенным. — Ваша подзащитная, похоже, допустила ошибку, как это нередко случается. — В голосе его была искренняя озабоченность. — Вы уверены, что у нее все благополучно с рассудком? Вам следовало бы уговорить ее снять обвинение, это в ее же интересах. Суд все равно добьется истины, что бы она вам ни говорила и что бы ни делала. По крайней мере, убедите ее не давать показаний, пока она еще больше не навредила себе… и вас за собой не потянула. Весьма печально, что в суде было произнесено имя принца Уэльского. Это было некстати. У вас слишком много рискованных свидетелей, Рэтбоун.

— Я веду рискованное дело, — печально согласился сэр Оливер, подлаживаясь под шаг коллеги. — Но если б я не вытянул из барона фон Эмдена список гостей, это сделали бы вы.

— Представляю себе лицо лорда-канцлера! — Эшли, обойдя что-то горячо обсуждавших клерков, снова поравнялся с Рэтбоуном, и они вместе спустились по ступеням широкой лестницы навстречу холодному октябрьскому ветру.

— Я тоже… — усмехнулся Оливер, хотя для него это не было шуткой. — Но у меня нет выбора. Она упорно стоит на своем: Гизела убила Фридриха. Я не могу отказаться от дела — у меня нет достаточных оснований для этого. Поэтому я должен следовать инструкциям подзащитной.

Харвестер покачал головой.

— Извините, — сказал он, и это было скорее сочувствие, чем просьба о прощении. Эшли не хотел сдавать позиции, да и Рэтбоун тоже не собирался меняться с ним ролями, хотя не возражал бы, если б такое случилось.

Когда после перерыва вновь возобновились слушания, Оливер вызвал свидетелем Клауса фон Зейдлица. От него он ждал подтверждения того, что сказал барон. Граф фон Зейдлиц вначале не соглашался на дачу показаний, однако не стал отрицать того, что он является сторонником объединения германских государств. Когда же Рэтбоун умело нажал на него, Клаус весьма эмоционально выступил против войны и разрушений. Его грубое лицо было по-настоящему взволнованно, когда он красочно описывал руины городов и селений, по которым прошла армия, опустошенные земли и разруху в пограничных землях, раненых и обездоленных жителей… Когда граф говорил о собственных владениях и своей любви к маленьким деревушкам, полям и рощам, в его неуклюжей фигуре и манерах были гордость и своеобразное величие.

Оливер не прерывал его, а когда тот закончил, не высказал ни намека, ни предположения, позволяющих подозревать этого свидетеля в причастности к убийству принца ради предотвращения такой войны.

Однако кое-какая польза от допроса фон Зейдлица, несомненно, была. Теперь исключалась множественность мотивов убийства, как и версия ошибки, что вместо Гизелы случайно был убит принц Фридрих. Стали очевидными и понятными страсти и интересы, лежавшие в основе этого конфликта.

Но, увы, все это не могло помочь Зоре фон Рюстов. Ее адвокат понимал, что должен затянуть допрос свидетелей как можно дольше, в надежде докопаться до чего-нибудь, что могло бы навести его на след подлинного убийцы.

Рэтбоун взглянул на сидевшую рядом графиню, хотя и бледную, но внешне довольно спокойную. Только он мог видеть ее лежащие на коленях руки, стиснутые так сильно, что побелели суставы пальцев. Никогда еще он не знал так мало о том, что творится в душе его подзащитной, как в этот раз. Разумеется, его обманывали и раньше. Поверив в невиновность подопечных, он потом внезапно сталкивался с отвратительным и жестоким фактом их тяжкой вины.

Не случится ли такое и с графиней Зорой?

Сэр Оливер смотрел на нее и видел ее встревоженное меняющееся лицо, то некрасивое, то прекрасное, переменчивое, как и ее настроение, и находил ее загадочной и очаровательной. Он не хотел, чтобы она оказалась виновной или же заблуждающейся. Возможно, это все игра? Фон Рюстов заставляет его беспокоиться о ней. Но он не имеет ни малейшего представления о том, что у нее в голове.

Рэтбоун повторно пригласил Флорента Барберини занять свидетельское место. Судья не протестовал, и его взгляда в сторону Харвестера было достаточно, чтобы не позволить тому возразить. Присяжные приготовились не пропустить ни слова.

— Мистер Барберини, — начал Оливер, медленным шагом подходя к свидетельской трибуне. — После ваших предыдущих показаний у меня создалось впечатление, что вы достаточно осведомлены о политической ситуации как в германских княжествах, так и в Венеции. С того времени, как вы давали ваши первые показания, нам стали известны многие дополнительные факты, которые могут иметь отношение к смерти принца Фридриха и к нашим попыткам установить, кто, невольно или с умыслом, виновен в трагическом случае или же в преступлении, жертвой которого должна была стать принцесса Гизела, но вместо нее…

В зале кто-то охнул, а на галерке подавили крик.

Гизела вздрогнула, а Харвестер невольно сделал движение рукой, словно хотел успокоить ее, но тут же остановил себя. Его клиентка была недоступной, словно вокруг нее образовался кордон, за который не проникало то, что происходило вокруг. Казалось, она смутно осознает ту драму, которая разворачивалась в стенах суда и зрителями которой были все присутствующие. Свою печаль и горе принцесса носила так же подчеркнуто открыто, как и траур — черное платье, черную шляпку, вдовью вуаль и подобающие трауру драгоценности. Глубоко уйдя в себя, она стала недосягаемой. Рэтбоун знал, как это может воздействовать на присяжных. В какой-то степени это было ее немым укором всем за то, что ей нанесли неслыханное оскорбление. Харвестору повезло — у него была идеальная подзащитная.

Графиня фон Рюстов была ее полной противоположностью. Человек бурных эмоций и неуемной энергии, она умела противостоять многим постулатам, в которые так охотно верит светское общество, и нередко бросала им вызов.

Когда зал успокоился и шум утих, Оливер продолжил допрос свидетеля:

— Мистер Барберини, не могли бы вы прояснить одну весьма важную деталь, а именно: существовал ли на самом деле некий план возвращения принца Фридриха в страну с целью гарантировать ее независимость и не допустить ее предполагаемого слияния с другими княжествами в единую великую Германию? Был такой план или нет?

Флорент ответил, не колеблясь и не раздумывая:

— Да, был.

Галерка снова негодующе зашумела, и даже судью покинуло олимпийское спокойствие. Он снова впился взором в свидетеля. Зора фон Рюстов облегченно вздохнула, а Рэтбоун почувствовал, как горячая волна радости растопила в его груди ледяную тяжесть сомнений и отчаяния. Ему не следовало улыбаться, но адвокат не совладал с собой. Он заметил, как дрожат его руки, и на мгновение почувствовал слабость в коленях.

— Итак… — Оливер прочистил горло, — кто был к этому причастен?

— Прежде всего граф Лансдорф, — ответил венецианец. — А помогали ему баронесса фон Арльсбах и я.

— Кому принадлежала эта идея?

На этот раз свидетель ответил не сразу.

— Вы боитесь политически скомпрометировать кого-либо, — решил помочь ему Рэтбоун, — или кодекс чести не позволяет вам назвать имена? В таком случае позвольте мне поставить вопрос иначе: вы уверены, что герцогиня Фельцбургская одобрила бы вашу инициативу?

Барберини улыбнулся. Эта была очень обаятельная улыбка красивого мужчины.

— Герцогиня одобрила бы план возвращения принца Фридриха, чтобы тот возглавил партию независимости, — ответил он. — Если будут выполнены непременные условия.

— Вам они известны?

— Конечно. Я не принял бы участия ни в каких переговорах и совещаниях без одобрения герцогини. — В ироничной усмешке Флорента был скорее черный юмор. — Без ее согласия ни о каком плане не могло быть и речи.

Рэтбоун позволил себе расслабиться и даже пожал плечами.

— Я полагаю, герцогиня обладает огромной силой воли.

— Огромнейшей, — согласился свидетель. — Как в государственных, так и в личных делах.

— Каковы же были ее условия, мистер Барберини?

Флорент ответил немедленно. В этот момент для него уже не существовало ни присяжных, ни судьи, ни затаившей дыхание галерки.

— Принц должен был вернуться на родину один. Герцогиня не потерпела бы приезда с ним его супруги, принцессы Гизелы. Та должна была остаться в изгнании и расстаться с мужем.

По залу пробежал приглушенный шепоток.

Гизела чуть подняла опущенную голову и закрыла глаза, словно никого не хотела видеть. Харвестер помрачнел, но он был бессилен чему-либо помешать — да и правовых оснований для этого у него не было.

Лицо Зоры ничего не выражало.

Рэтбоун был вынужден нарушить собственное правило: не задавать вопросов, если не знаешь ответа. У него снова не было выхода. Слишком многое зависело от его вопроса.

— Были ли эти условия известны принцу, мистер Барберини? — спросил он.

— Да, были, — подтвердил венецианец.

Зал неодобрительно зашумел.

— Вы уверены в этом? — настаивал Оливер. — Вы присутствовали при этом разговоре?

— Да.

— Что ответил принц Фридрих?

И опять наступила тишина. Лишь кто-то на задней скамье неловко шаркнул ботинками по полу, и Рэтбоун услышал это.

По губам Барберини пробежала и тут же исчезла печальная улыбка.

— Он ничего не ответил.

Защитник Зоры почувствовал, как его прошиб холодный пот.

— Ничего?

— Он стал спорить и задавать массу вопросов, — пояснил свидетель, — и спор этот так и не был закончен. А вскоре с принцем произошел несчастный случай, и переговоры были прерваны навсегда.

— Значит, решительного отказа не было? — заволновался адвокат и против своего желания повысил голос.

— Нет, вместо ответа принц выдвинул свои условия.

— Какие?

— Он вернется вместе с Гизелой. — Флорент непроизвольно забыл произнести рядом с именем вдовы титул «принцесса» и этим выдал себя. Для него она навсегда осталась простолюдинкой.

— Граф Лансдорф согласился с этим? — спросил Рэтбоун.

— Нет, — снова, не задумываясь, ответил свидетель.

Оливер вопросительно поднял брови.

— Это не подлежало обсуждению?

— Нет, не подлежало.

— Вы знаете, почему? Если королева и граф Лансдорф были так горячо заинтересованы в свободах, о которых вы так много печетесь, а с вами и те, кто собирал политическую силу, способную бороться за эти свободы, тогда такой пустяк, как разрешение на приезд принцессы Гизелы, законной супруги принца Фридриха, был совсем уж мизерной платой за долгожданное возвращение наследника. Он, как никто другой, смог бы объединить все силы страны и, как старший сын герцога, стать законным наследником трона и лидером своего народа.

На этот раз Харвестер уже не выдержал:

— Ваша честь, мистер Барберини не вправе отвечать на этот вопрос, если, конечно, он не заявит, что говорит от имени герцогини, и не предъявит свидетельств таких полномочий.

Судья повернулся к Рэтбоуну.

— Сэр Оливер, вы намерены вызвать свидетелем графа Лансдорфа? Мистер Барберини не может говорить за него. Это будут показания с чужих слов, как вам известно.

— Да, ваша честь, — серьезно ответил Оливер. — С вашего позволения, я вызову графа Лансдорфа в качестве свидетеля. Его адъютант сообщил мне, что граф этого не хочет, но я думаю, показания мистера Барберини не оставляют нам иного выхода. От того, узнаем мы правду или нет, зависит репутация и, возможно, жизнь многих людей.

Харвестер был расстроен, но понимал, что его протесты могут создать впечатление, будто принцесса Гизела боится услышать правду, а это означало бы судебное поражение не только в глазах общества, но и по закону. Впрочем, теперь мало кто думал о законе. Никого уже не беспокоило, что подумают присяжные. Главным было, во что поверит народ.

В беспокойном и шумящем зале суда судья объявил о закрытии вечернего заседания. Репортеры, сбивая всех с ног, ринулись из суда к поджидавшим кебам, на ходу выкрикивая адреса редакций.

У всех в голове была полная путаница, и теперь никто не знал, чему верить и кто прав, а кто виноват.

Рэтбоун, как всегда, поспешил увести из зала Зору, буквально защищая ее от толпы своим телом, и для начала дал ей возможность укрыться в комнате отдыха, чтобы затем вывести ее через запасной выход. Он с удивлением вспоминал потом, как послушно, не отставая ни на шаг, следовала за ним графиня.

Адвокат ожидал от своей подзащитной бурной радости по поводу происшедшего в суде, но увидел ее спокойное лицо — и был поражен ее выдержкой. Он растерялся.

— Разве вы ничего не подозревали? — спросил Оливер и тут же пожалел об этом, однако отступать было уже поздно. — Фридриха пригласили на родину с условием, что он оставит жену; та же, испугавшись, что принц примет это условие, предпочла убить его. Вполне возможно, что это сделал кто-то по ее поручению. Или принцесса вступила в сговор, в котором каждая из сторон преследовала свои цели…

В глазах Зоры была горькая ирония, смешанная с гневом и даже с издевкой. Казалось, она смеялась над собой.

— Гизела и Клаус? — насмешливо промолвила она. — Она — чтобы сохранить статус самых известных в мире влюбленных, а он — чтобы избежать войны и спасти свои капиталы? Никогда! Даже увидев это собственными глазами, я этому не поверю.

Рэтбоун был ошарашен. Его подопечная была просто невыносима и не переставала озадачивать его.

— В таком случае у вас нет никаких доказательств! — Не сдержавшись, он повысил голос почти до крика. — А что, если это действительно Клаус? Принцесса не совершала убийства, это уже доказано! Чего вы добиваетесь? Чтобы суд в конце концов обвинил в убийстве саму герцогиню?

Графиня расхохоталась. Это был полнозвучный красивый грудной смех — и главное, он был искренним.

Оливер с удовольствием ударил бы ее, если бы это было возможно.

— Нет! — воскликнула Зора, уже снова контролируя себя. — Нет, я не собираюсь обвинять герцогиню, да и не могу. Она не имеет к этому никакого отношения. Если б она хотела смерти Гизелы, то добилась бы этого много лет назад, и успешно! Не стану утверждать, что она так же оплакивает смерть Фридриха, как сделала бы это тринадцать или четырнадцать лет назад. Думаю, он умер для нее с тех пор, как предпочел жениться на Гизеле и забыл о своем долге перед страной и ее народом.

— А граф Лансдорф? — не удержавшись, спросил Рэтбоун.

— Нет, не он. А вы мне нравитесь, сэр Оливер, — вдруг добавила фон Рюстов, словно это только что пришло ей в голову, после чего снова вернулась к теме разговора: — Это она убила его. Это сделала Гизела.

— Нет, она не убивала! — Адвокат был уже на грани отчаяния. — Она единственная, кто не мог сделать этого! Разве вы не слышали показаний свидетелей?

Но Зора уже снова замкнулась в себе, и ее защитник больше ничего от нее не добился. Домой он возвращался вне себя от гнева.

На утреннем заседании свидетельствовал граф Лансдорф. Он был мрачен и раздосадован, но был вынужден покориться необходимости. Рольф считал ниже своего достоинства показывать свое недовольство, так как был не только солдатом и государственным деятелем, но также и братом одной из самых властных правительниц в германских княжествах, если не во всей Европе. Этого человека, стоящего на свидетельской трибуне, нельзя было не запомнить — гордо поднятая голова, расправленные плечи, твердый и прямой взгляд…

— Граф Лансдорф, — подчеркнуто вежливо обратился к нему Рэтбоун. Этот свидетель мог невольно стать его врагом только потому, что он вызвал его в суд, где графу предстояло давать показания как обыкновенному простолюдину. Кроме того, Оливер также не знал, как Рольф расценит то обстоятельство, что его вынудили давать показания в суде чужой страны: смягчит ли это его раздражение или, наоборот, он воспримет это как оскорбление.

Но отнюдь не закон заставил графа прибыть сюда, а необходимость успокоить общественное мнение, защитить собственную репутацию и честь династии перед судом истории. Поэтому Рольф Лансдорф приготовился со всем вниманием выслушать адвоката.

— Мистер Барберини сказал нам, что этой весной, когда вы были в Уэллборо-холле, вы неоднократно встречались с принцем Фридрихом, — начал Рэтбоун, — и обсуждали возможность его возвращения на родину, чтобы возглавить движение за сохранение независимости и не допустить присоединения герцогства Фельцбург к предполагаемой объединенной Германии. Это верно по своей сути?

Лицо Рольфа застыло, и он еще больше выпрямился, словно солдат на параде перед генералом.

— По своей сути — да.

— Было ли в этих встречах что-то такое, что… могло, скажем, вызвать кривотолки, ввести в заблуждение? — как бы вскользь быстро спросил Оливер.

Зал насторожился, ожидая сенсации.

Лицо принцессы Гизелы было непроницаемым. Адвокат Зоры с испугом заметил, каким суровым оно кажется в спокойном состоянии — никакой женской мягкости в овале лица или в очертаниях рта. Не нашел Рэтбоун в нем и никаких признаков беспомощности и ранимости. Он гадал, сколько горя и отчаяния надо хранить в себе, чтобы стать столь глухой к тому, что происходило вокруг. Казалось, теперь, когда ее мужа нет в живых, принцессу больше ничего не интересовало. Возможно, она заставила себя участвовать во всем этом лишь ради памяти о нем.

Губы графа Рольфа превратились в тонкую линию, и он глубоко втянул в себя воздух. Его лицо своим выражением напоминало лицо человека, которому дали попробовать нечто гадкое и несъедобное.

— Принцу было сделано предложение вернуться в страну, но на определенных условиях, — помолчав, ответил он.

— На каких же?

— Это касается не только политики, но и семейных отношений. И то и другое — весьма деликатные и конфиденциальные вопросы, — холодно ответил Лансдорф. — Считаю недостойным и даже жестоким обсуждать их публично.

— Я с вами согласен, сэр, — сказал Рэтбоун, и эти его слова были вполне искренними. — Поверьте, мы сожалеем о том, что это стало необходимым — абсолютно необходимым для того, чтобы правосудие восторжествовало. Чтобы пощадить ваши чувства, прошу, ответьте мне только на один вопрос: этим условием был развод принца Фридриха с супругой и его возвращение в страну без нее?

На застывшем лице Рольфа, как на изваянии, играли блики света, а его заострившийся нос был похож на лезвие ножа.

Председатель суда был явно расстроен, и Оливеру внезапно пришла в голову мысль, что лорд-канцлер, без сомнения, предупредил и судью тоже о необходимости деликатного и осторожного рассмотрения в суде этого дела.

— Да, условие было таким, — ледяным тоном подтвердил граф.

— Вы надеялись на то, что принц согласится его принять? — неумолимо добивался своего Рэтбоун.

Рольф был застигнут врасплох, и ему понадобилось время, чтобы взять себя в руки и ответить на вопрос адвоката.

— Я надеялся, что если у принца сохранились честь и чувство долга, то они возобладают над остальными чувствами, сэр, — сказал граф, глядя не на Оливера, а поверх его головы, на деревянные панели на стенах зала.

— Он дал понять перед вашим приездом, что изменил свое решение, граф Лансдорф? А может быть, какие-то обстоятельства или даже случай позволили вам поверить в то, что прошедшие после отречения годы сделали свое и он изменился? — настойчиво продолжал свои вопросы адвокат.

Граф по-прежнему стоял навытяжку, как солдат, но теперь он уже был больше похож на солдата, услышавшего, как по команде «стой!» щелкнул каблуками карательный взвод.

— Иногда любовное наваждение с годами переходит в нормальное чувство привязанности, — с явным усилием и гримасой отвращения объяснил Рольф. — Я надеялся, что принц Фридрих, узнав о положении своей страны, забудет на время личные чувства и прислушается к голосу долга, в котором его воспитали, и что он, впервые за тридцать лет жизни, будет готов принять на себя свои обязательства.

— Это было бы для него большой жертвой… — осторожно заметил Рэтбоун.

Свидетель бросил на него гневный взгляд.

— Человек многим жертвует ради своей страны, сэр! Разве уважаемый вами англичанин, получив известие о необходимости защищать родину с оружием в руках, скажет вам в ответ, что предпочитает остаться дома со своей женой? — Граф почти задыхался от возмущения. — И пусть захватчик, пусть целые армии топчут землю его родины! Пусть кто-то другой становится под ружье и вместо него вступает в бой, а он предпочитает балы в Венеции и любовные встречи в гондоле! Вы уважали бы такого соотечественника, сэр?

— Нет, не уважал бы, — ответил Оливер, почувствовав весь стыд и боль человека, стоящего перед ним. Фридрих был не только наследным принцем, но и сыном его сестры, это была его собственная кровь. А он, Рэтбоун, заставил беднягу громогласно сделать это горькое признание перед простыми людьми с улицы, да к тому же в чужой стране!

— Вы сказали принцу все это, когда встретились в Уэллборо-холле, граф Лансдорф? — задал адвокат следующий вопрос.

— Да, сказал.

— Что же он ответил?

— Он сказал, что, если его присутствие так необходимо его стране, чтобы бороться за независимость, мы должны пойти на уступки и принять также и его супругу.

По залу, словно волна, пробежал шепоток.

— Зная, как многое зависит от возвращения принца домой, вы готовы были пойти ему навстречу? — прозвучал в наступившей тишине еще один вопрос Рэтбоуна.

Граф еще выше вскинул подбородок.

— Нет, сэр, мы этого не сделали.

На галерке кто-то печально вздохнул.

— Вы сказали «мы», — промолвил Оливер. — Кого еще вы имеете в виду, граф Лансдорф?

— Тех из нас, кто верит в то, что лучшее будущее их страны — это сохранение ее независимости, законов и привилегий, — не задумываясь, ответил свидетель. — Тех, кто считает, что объединение ее с другими германскими государствами, особенно с Пруссией или Австрией, — это откат назад в смутные и жестокие времена.

— И эти сторонники независимости назвали вас своим лидером? — уточнил Рэтбоун.

Рольф посмотрел на адвоката так, будто не понял ни слова из того, что тот сказал.

Оливер подошел поближе, чтобы сосредоточить на себе его внимание.

— Граф Лансдорф, ваша сестра, герцогиня Ульрика, разделяет ваше мнение?

— Да.

— А ваш племянник, наследный принц Вальдо?

Лицо графа осталось непроницаемым, но его еще сильнее застывшая фигура позволяла угадывать его чувства.

— Он придерживается иного мнения, — признался Рольф.

— Разумеется, иначе он давно возглавил бы вашу партию и в возвращении принца Фридриха не было бы необходимости. Как я понимаю, здоровье его величества герцога вызывает серьезные опасения?

— Наш король серьезно болен. Он угасает, — признал Лансдорф.

Рэтбоун чуть повернулся и как бы посмотрел на свидетеля с другой стороны.

— Ваше стремление вернуть принца Фридриха легко можно понять, сэр. Я думаю, что каждый мог бы посочувствовать вам, окажись он в вашем положении, и действовал бы точно так же. Однако трудно понять — а мне лично даже невозможно, — почему нелюбовь к принцессе Гизеле оказалась настолько велика, что от нее невозможно было отказаться даже ради возвращения принца на родину. Это для меня вообще лишено всякого смысла. — Юрист посмотрел на Гизелу. — Принцесса — очаровательная женщина, она была прекрасной женой принцу Фридриху, верной, благородной и остроумной, а ее дом был одним из самых гостеприимных в Европе. Никто никогда не промолвил о ней ни единого плохого слова. Почему вы были готовы пожертвовать успехом вашей борьбы за независимость, только бы не допустить возвращения принцессы вместе с мужем?

Граф Рольф по-прежнему стоял по стойке «смирно», и его опущенные вдоль туловища руки были словно приклеенными.

— Сэр, это давняя история, которой не менее двенадцати лет. Вам же известны из нее лишь последние несколько месяцев, — сказал он сухо. — Надеяться на то, что вы ее поймете, было бы по меньшей мере несерьезным.

— Я должен ее понять, — настаивал Рэтбоун. — И суду это тоже необходимо.

— Я так не считаю, — решительно возразил свидетель. — Это не имеет никакого отношения к смерти принца Фридриха или к клеветническому обвинению графини фон Рюстов.

Судья, наморщив лоб, внимательно посмотрел на Рольфа, однако, когда он заговорил, тон его был предельно вежлив:

— Вы не можете судить об этом, граф Лансдорф. Вы находитесь в английском суде, и здесь я буду решать, что необходимо, а что нет, в соответствии с нашим законодательством. А эти двенадцать джентльменов, — он указал на присяжных, — будут обсуждать и решать, что, по их мнению, является правдой. Разумеется, я не могу принудить вас отвечать на вопросы сэра Оливера. Я только могу предупредить вас о том, что если вы не станете отвечать, то заставите суд поверить в то, что ваше молчание означает сокрытие фактов. Убийство — это уголовное преступление, караемое смертной казнью. Оно совершено в Англии и рассматривается ее судом. Виновные в нем также будут судимы по законам Англии.

Граф побледнел.

— Я не знаю, кто и почему убил принца Фридриха. Задавайте ваши вопросы. — Он не добавил «и черт с вами», но, судя по выражению его лица, видимо, хотел сказать именно это.

— Благодарю вас, ваша честь, — сказал Рэтбоун, глядя на судью, а затем снова повернулся к Рольфу. — Знала ли принцесса Гизела о ваших переговорах, граф Лансдорф?

— Если она узнала об этом, то только не от меня. Мне неизвестно, рассказал ей это принц Фридрих или нет.

— Вы не заметили этого по ее поведению? — удивленно спросил адвокат.

— Она не из тех женщин, чьи чувства можно прочесть по лицу, — холодно произнес свидетель, даже не посмотрев в сторону Гизелы. — Я не знаю, чем можно было объяснить, что принцесса была… — Он помедлил, подыскивая нужные слова. — Была весела и спокойна на этом ужине: то ли ее неосведомленностью о цели нашего приезда, то ли уверенностью в том, что принц Фридрих никогда ее не оставит.

— Вы и прежде бывали на таких званых вечерах, граф Лансдорф?

— Только не на тех, на которые приглашались принц Фридрих и принцесса Гизела. Ведь я брат герцогини. А принц предпочел изгнание своему долгу перед нашей родиной, — надменно ответил граф. Выражение его лица и тон, которым это было сказано — жесткие, чеканные слова, — не оставляли сомнения в том, какие чувства он испытывает к своему племяннику.

— Итак, из этого мы можем предположить, что принцесса не сомневалась в том, что муж не оставит ее? — уточнил Оливер.

— Вы можете делать любые предположения, сэр, — пожал плечами Рольф.

Харвестер мрачно улыбнулся. Рэтбоун поймал его взгляд и решил изменить тактику.

— Граф Лансдорф, — снова начал он расспросы свидетеля, — вы были наделены правом принимать решения, касающиеся условий возвращения принца Фридриха или возможных уступок ему? Или вы должны были все согласовывать с герцогиней?

— Ни о каких уступках не могло быть и речи, — нахмурившись, ответил Рольф. — Мне кажется, я ясно дал это понять, сэр. Ее величество герцогиня не потерпела бы возвращения Гизелы Беренц в качестве наследной принцессы или супруги принца. Если б принц Фридрих не принял ее условий, был бы найден другой лидер движения за независимость.

— Кто?

— Я не знаю.

Вначале Рэтбоун воспринял это как отказ сказать правду, но, вглядевшись в лицо графа, понял, что это единственный ответ, который он получит.

— Герцогиня испытывает необъяснимую ненависть к принцессе Гизеле, — заметил он задумчиво. — То, что она позволила своим личным чувствам взять верх, противоречит интересам страны.

Это не было очередным вопросом к свидетелю. Просто адвокат надеялся, что таким образом он заставит графа защищаться. И не ошибся.

— Это не личная ненависть! — резко возразил Рольф. — Эта женщина не может считаться женой принца Фридриха… по многим причинам, и они отнюдь не личные. — Он произнес это с нескрываемым презрением.

Оливер повернулся и посмотрел на принцессу Гизелу, сидевшую рядом с Харвестером. Она олицетворяла собой глубокую скорбь, невинную жертву, которую адвокат мог бы и не защищать, ибо ее скромная, полная достоинства вдовья печаль была красноречивей всяких слов. Эшли был раздражен, но при этом казался достаточно удовлетворенным.

Графиня Зора сидела прямо — она словно застыла, и лицо ее было белее мела.

Рэтбоун снова повернулся к свидетелю.

— Мне казалось, что она была прекрасной парой принцу, — простодушно признался он. — В ней столько достоинства и выдержки, ею восхищаются, ее любит и ей завидует половина мира… Что еще вам нужно?

Губы графа Лансдорфа сжались в болезненную гримасу то ли от боли, то ли от презрения.

— Она умеет соблазнять мужчин, остроумна и всегда в центре внимания, наделена вкусом и хорошо одевается, — отозвался он. — Вот и всё.

С галерки послышался свист, а кто-то из присяжных, не выдержав, пробормотал что-то возмущенным тоном.

— Оставьте, сэр, — возразил Рэтбоун, почувствовав азарт. Сердце его учащенно билось, а в горле пересохло от охватившего его волнения. — В лучшем случае вы невежливы к даме и весьма предвзяты, в худшем — испытываете к ней личную неприязнь…

Это дерзкое замечание адвоката окончательно вывело графа из себя. Подавшись вперед, он гневно уставился на Оливера.

— То, что вы не знаете истинного характера принцессы, — не ваша вина, сэр. Слава богу, об этом не догадывается и вся Европа! Я пожелала бы, чтобы все так и остались в неведении, но вы, сэр, вынуждаете меня сказать правду. Как для всякой династии, для нас важно иметь наследников. Принц Вальдо не может иметь детей не по своей вине, и я не могу, да и не хочу обсуждать это здесь. Но принцесса Гизела бездетна по своей воле…

Услышав такое неожиданное заявление, галерка снова не осталась безучастной.

Харвестер приподнялся на своем стуле, но его протест потонул в общем шуме.

Судья, стуча молотком, потребовал порядка и тишины.

Рэтбоун взглянул на свидетеля, а затем на Гизелу. В лице ее не было ни единой кровинки, а огромные глаза казались темными провалами. Адвокат не мог понять, был ли это страх, чувство стыда за публичное разоблачение или же застарелая боль и обида.

В зале все еще было шумно. Оливер повернулся к графине фон Рюстов. Зора казалась столь же растерянной и удивленной, как и все присутствующие в зале.

Судья снова принялся стучать молотком, и зал наконец затих.

— Граф Лансдорф, — отчетливо произнес Рэтбоун, обращаясь к свидетелю и как бы приглашая его продолжить. Но он мог этого и не делать.

— Если б принц Фридрих оставил ее, — тут же снова заговорил Рольф в наступившей тишине, — он мог бы вступить в брак с более достойной женщиной, которая дала бы стране наследника. Есть немало молодых леди благородного происхождения и безукоризненной репутации, с приятной наружностью и хорошими манерами. — Граф в упор посмотрел на адвоката. — Таких, как баронесса Бригитта Арльсбах, например, которая всегда была образцом совершенства. Герцогиня просила принца взять ее в жены. Баронесса почитаема и любима в народе, она происходит из весьма благородной семьи, и ее популярность растет…

Теперь казалось, что граф забыл о публике в зале и о присяжных, которые беспокойно поворачивались на своих скамьях, пытаясь найти в зале ту, которую так превозносит свидетель.

— У нее есть достоинство, честь, преданность своему народу и всеобщее уважение в своей стране и за ее пределами, — не останавливался Рольф. — Однако принц предпочел ей другую. — Он бросил взгляд на Гизелу. — И страна осталась без наследника!

— Такая трагедия постигает многие династии, граф Лансдорф, — с сочувствием произнес Рэтбоун. — Это знакомо и нам — здесь, в Англии. Вам надо внести изменения в вашу конституцию с тем, чтобы впредь престолонаследие было возможно и по женской линии. — Он сделал вид, что не замечает негодования свидетеля, вызванное этими словами. — Разве вы могли предполагать, что брак принца с Гизелой Беренц тоже окажется бездетным? Вы несправедливы ни к принцу Вальдо, ни к принцессе Гизеле: всю вину за бездетность брака принца Фридриха вы возлагаете на нее!

Оливер чуть понизил голос и продолжил:

— Многие женщины страстно жаждут материнства, и когда им это не удается, стойко переносят свое горе. И никто не должен видеть, как они страдают. Это очень личное горе. Зачем женщине, даже если она принцесса, оповещать о нем всех или просить всеобщего сочувствия?

— В случае с принцем Вальдо виноват недуг, — с горечью произнес граф. — Но принцесса Гизела сделала свой брак бездетным сознательно и по своей воле. Не спрашивайте, как мне это стало известно!

— Я обязан спросить, — возразил Рэтбоун. — Это слишком серьезное обвинение, граф Лансдорф. Вы не можете требовать от суда или кого-либо из нас, чтобы мы поверили вам на слово без каких-либо доказательств. — С этими словами адвокат иронично улыбнулся.

Рольф ничего не ответил.

Эшли поднялся со своего места с побагровевшим лицом.

— Ваша честь, это чудовищно!.. Я…

— Да, я вас понимаю, мистер Харвестер, — тихим голосом остановил адвоката судья. — Граф Лансдорф, — повернулся он к свидетелю, — вы должны или отказаться от ваших слов и заверить нас, что сказали неправду, или убедительно объяснить нам, почему вы это сказали, и тогда уже позвольте решать нам, верить вашему показанию или нет.

Рольф по-прежнему стоял навытяжку, распрямив плечи, но взгляд его был теперь устремлен в зал — точнее, в самый дальний его конец, на галерею. Рэтбоун тоже невольно посмотрел туда. Сделал это и судья, проследивший взгляд свидетеля, да и присяжные не остались безучастными.

В этот миг сэр Оливер впервые увидел в суде Эстер Лэттерли, а рядом с нею — юношу в кресле-коляске, в светлых волосах которого играли блики света. За ними адвокат увидел очень красивую пару — мужчину и женщину средних лет. Судя по тому, как они смотрели на молодого человека в коляске, Рэтбоун догадался, что это его родители. Вот он, пациент Эстер, о котором она ему рассказывала… Кажется, она говорила о том, что эта семья приехала из Фельцбурга. Поэтому не было ничего неожиданного в том, что, прочитав в газетах о судебном процессе, они решили побывать на нем.

Оливер снова повернулся к свидетелю.

— Граф Лансдорф, продолжайте.

— Гизела Беренц не была бесплодной, — сквозь зубы процедил Рольф. — У нее был ребенок от тайной связи. Это было задолго до ее брака с принцем Фридрихом…

В зале кто-то громко и испуганно вздохнул.

Растерянный Харвестер, вскочив, не знал, что сказать. Сидевшая рядом Гизела была смертельно бледна.

На скамьях присяжных кто-то с трудом подавил кашель.

— Она не хотела этого ребенка, — продолжал граф голосом, в котором было откровенное презрение, — и решила избавиться от него, сделать аборт…

Из-за возникшего в зале шума ему пришлось прервать свой рассказ. Галерка буквально взорвалась от гневного протеста. Послышался женский вопль. Кто-то выкрикивал проклятия…

Судья напрасно стучал по столу молотком.

У Харвестера был вид человека, которому нанесли удар в лицо.

Но резкий и громкий голос свидетеля все же перекрыл беспорядочные выкрики и шум в зале:

— Однако отец ребенка воспротивился и пригрозил в случае аборта предать все гласности. Он пообещал, что если она оставит ребенка и тот родится живым, он заберет его и вырастит со всей отцовской любовью.

На галерке слышались приглушенные рыдания. Даже лица присяжных казались побледневшими.

— Она родила сына, — продолжал Рольф, — и отец забрал его к себе. В течение года он сам занимался воспитанием ребенка, а затем встретил достойную женщину и, полюбив ее, женился на ней. Его жена была благородной и доброй женщиной, любившей мальчика, как собственного сына. И, разумеется, мальчик не знал, что он ей не родной.

Рэтбоун не сразу снова обрел голос — ему пришлось долго откашливаться.

— Вы можете доказать это, граф Лансдорф? Все, что вы здесь рассказали, просто ужасно! — воскликнул он наконец.

— Конечно, могу, — ответил граф с горькой усмешкой. — Я не вышел бы на эту трибуну, если б не имел доказательств. Зора фон Рюстов, возможно, глупа, — но себя я таковым не считаю!

Он немного помолчал, а потом продолжил ледяным тоном:

— Второму ребенку Гизелы Беренц не повезло. Это был ребенок принца Фридриха. Ей удалось устроить выкидыш. Она, без сомнения, хорошо знала свойства многих трав. Женщины нередко проявляют к ним интерес: одни лечатся ими, другие используют травы в косметических целях и во многих других случаях… А еще из трав можно приготовить приворотное зелье или средство для выкидыша, как было в данном случае. После него Беренц долго болела и какое-то время пользовалась врачебной помощью. Не знаю, захочет ли ее врач дать показания, но под присягой он скажет правду. Этот случай чрезвычайно его огорчил. — Лицо графа исказила страдальческая гримаса. — Если же профессиональная этика заставит его хранить врачебную тайну, тогда допросите Флорента Барберини. Под присягой он расскажет все, что знает, если на него нажать. Он не связан никакими обязательствами. — На этом Рольф умолк.

У Рэтбоуна не оставалось выбора. Зал суда затаил дыхание.

— Ребенок, о котором вы говорили, — сын Гизелы? Это можно доказать? — еще раз уточнил адвокат.

Свидетель с надеждой посмотрел на судью. На лице председателя суда было сочувствие, но он остался непреклонным.

— Сожалею, граф Лансдорф, но ваше обвинение настолько серьезно, что доказательства просто необходимы. Если это в ваших возможностях, ответьте на вопрос адвоката, — потребовал судья.

— Связь была с бароном Берндом Олленхаймом, — хриплым голосом произнес Рольф. — Он забрал у нее ребенка, а когда женился, его жена полюбила мальчика, как своего родного сына.

Больше ему нечего было сказать, да и волнение в зале едва ли позволило бы сделать это. Так же неожиданно, как удар грома среди ясного неба, восхищение Гизелой превратилось в ненависть к ней.

У Харвестера был вид человека, присутствующего при роковом несчастном случае. Кровь отхлынула от его лица. Он попытался сделать какое-то движение, но остановился, потом собрался сказать что-то, но тоже передумал — открыл было рот, но не произнес ни слова.

Гизела сидела, как каменное изваяние. Что бы она ни испытывала в данный момент, ее лицо оставалось непроницаемым. Впрочем, о каком-либо раскаянии или сожалении не могло быть и речи. Она ни разу не повернулась, чтобы посмотреть на Бернда Олленхайма или хотя бы убедиться, он ли это. Хотя принцесса едва ли осознавала, что он был в зале суда, даже несмотря на полные сочувствия взгляды, дружно обращенные на него, и на всеобщее любопытство по отношению к этому человеку.

Рэтбоун взглянул на Зору. Заметила ли она, что он смотрит на нее? Неужели она предвидела все это и знала, что скажет граф, надеялась и ждала, когда это произойдет?

Но по тому удивлению, которое адвокат увидел на ее лице, он вынужден был признать, что для нее, как для всех остальных — кроме, разумеется, Гизелы, — все это оказалось полной неожиданностью.

Прошли секунды, потом минуты, и шум в зале наконец стих. Можно было продолжать допрос свидетеля.

— Благодарю вас, граф Лансдорф, — начал Оливер. — Мы признательны вам за то, что вы, как ни тяжело это было для вас, открыли нам многое и способствовали защите невиновного. Сказанное вами объясняет нам непримиримость герцогини Ульрики и ее неприязнь к Гизеле… — Сам не замечая, юрист тоже опустил ее титул. — Нам теперь понятна причина того, почему герцогиня Ульрика ни при каких обстоятельствах не хотела допустить возвращения супруги принца в Фельцбург и не мыслила себе, что та когда-нибудь будет призвана коронованной принцессой и будущей правительницей герцогства. Если б этот скандал разразился раньше, то последствия его могли бы стать роковыми и привести к падению династии и трона. Герцогиня не могла этого допустить.

Отступив на шаг назад, Рэтбоун снова повернулся лицом к свидетелю.

— Граф Лансдорф, знал ли принц Фридрих обо всем этом и о существовании сына Гизелы?

— Конечно, знал, — мрачно промолвил Рольф. — Мы рассказали ему об этом, как только он решил на ней жениться. Но он пренебрег нашими словами. У него была способность не видеть того, чего ему не хотелось видеть.

— А о последнем аборте он тоже знал? Видимо, из-за этого у них потом не было детей?

— Вы правы. Сейчас она уже не может иметь детей. Сомневаюсь, чтобы доктор подтвердил это, но это правда.

— Знал ли принц Фридрих, что его дитя было убито во чреве матери?

Зал застыл. На галерке всхлипнула женщина. У присяжных был вид, будто они присутствуют при публичной казни.

Лансдорф побледнел еще больше.

— Я этого не знаю. Лично я ему ничего об этом не говорил, хотя мне все было известно. Сомневаюсь, чтобы она сказала об этом мужу. Это мог бы сделать Барберини, но не похоже, чтобы так было.

— Вы не пробовали использовать это для того, чтобы убедить принца оставить жену? Признаюсь, я бы этим воспользовался.

— Я бы тоже сделал это, сэр Оливер, — печально согласился граф. — Но лишь в крайнем случае. Однако мне не нужен был поверженный и морально убитый человек. А потом у меня уже не было такой возможности: после несчастного случая это было бы жестоко и могло убить его. Сказал бы я ему все позже, если б он выздоровел, я сейчас утверждать не могу. Просто не знаю.

— Благодарю вас, граф Лансдорф. У меня больше нет вопросов. Прошу вас остаться; возможно, вопросы будут у мистера Харвестера.

Эшли, поднявшись, чуть пошатнулся, словно от порыва шквального ветра, и откашлялся.

— Я… я полагаю, граф Лансдорф, что вы сможете, если потребуется, представить суду доказательства этой чудовищной истории, которую вы нам поведали. — Адвокат Гизелы хотел казаться уверенным и даже бравировал, но получалось это у него плохо. Он был потрясен услышанным не меньше, чем все присутствующие. Харвестер был хорошим семьянином, достаточно преданным жене и дочерям, и ему нелегко было скрывать, какой удар был нанесен по его представлению о порядочности.

— Разумеется, смогу, — сухо ответил Рольф.

— Вам, возможно, придется сделать это. Но прежде я переговорю со своей подзащитной.

Харвестер пока не мог ни опровергнуть выдвинутые против нее обвинения, ни заявить, что все сказанное не имеет отношения к клеветническому обвинению Зоры фон Рюстов. Но теперь это уже никого не интересовало. Его почти не слушали. Адвокат обвинения сел на свое место совсем другим человеком.

Судья снова вопросительно посмотрел на Рэтбоуна. Тот выглядел огорченным.

— Сэр Оливер, сожалею, но вам лучше представить суду все имеющиеся у вас доказательства, — сказал судья. — Мы не собираемся опровергать показания лорда Лансдорфа, но это всего лишь его слова. Я думаю, будет правильно, если мы, по возможности, исчерпаем эту тему сегодня.

Рэтбоун кивком выразил свое согласие.

— Я приглашаю в качестве свидетеля барона Бернда Олленхайма, — объявил он.

— Барон Бернд Олленхайм! — громко повторил имя следующего свидетеля судебный пристав.

Барон медленно поднялся, прошел в зал и направился по проходу к свидетельскому месту. Поднявшись на него, он выпрямился и посмотрел в конец зала. Олленхайм был бледен, во взгляде его застыло страдание. Когда же он взглянул в сторону принцессы Гизелы, боль в его глазах сменилась презрением и брезгливостью.

— Не хотите ли выпить воды, сэр? — заботливо справился у него обеспокоенный его состоянием судья. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли.

Но Бернд взял себя в руки.

— Нет… нет, благодарю вас, все будет хорошо.

— Если вам нужна помощь, скажите, и мы всё сделаем, — заверил его председатель суда.

Рэтбоун чувствовал себя человеком, который приготовился прилюдно раздеть другого и выставить его всем напоказ. Но он вынужден был пойти на это, чтобы получить ответ на главный вопрос, — это надо было сделать сейчас или никогда.

— Барон Олленхайм, я не задержу вас. — Оливер сделал глубокий вдох. — Сожалею, что вынужден вызвать вас в качестве свидетеля. Я всего лишь хочу, чтобы вы подтвердили или опровергли показания графа Лансдорфа, касающиеся вашего сына. Он также является сыном Гизелы Беренц?

Барону трудно было говорить — его горло сжала судорога. Он с усилием пытался сделать глубокий вдох и побороть охватившее его волнение.

Зал, сопереживая, молчал.

— Да, — наконец смог произнести свидетель. — Он — ее сын. Но моя жена… моя жена всегда любила его… не только ради меня, но и ради него самого… — Он задыхался, и его лицо исказили боль и страх за жену. — Ни одна женщина не могла бы любить ребенка так, как она любила его…

— Мы в этом не сомневаемся, сэр, — тихо промолвил Рэтбоун. — Как не сомневаемся и в тех страданиях, которые выпали на вашу долю тогда и теперь. Верно ли, что Гизела Беренц намеревалась уничтожить ребенка в чреве, как это сказал нам граф Лансдорф? — Он намеренно повторил слово «уничтожить», так как теперь смотрел на Олленхайма глазами Эстер. — Но вы заставили ее родить?

В зале стояла тишина.

— Да, — почти прошептал барон.

— Прошу простить меня за то, что я вторгаюсь в то, что должно быть личной тайной и личным горем, — еще раз извинился адвокат. — Позвольте заверить вас и вашу семью в моем самом глубоком к вам уважении. У меня нет больше вопросов. Возможно, они есть у моего коллеги?

Харвестер встал. Вид у него был довольно жалкий.

— Нет, спасибо. Я не думаю, что барон Олленхайм сможет сказать нам что-либо по существу рассматриваемого дела.

Это была хорошая мина при плохой игре. Эшли собирался вернуть суд к вопросу о клеветническом обвинении графиней фон Рюстов принцессы Гизелы, но это, кажется, уже никого не интересовало. Теперь речь шла о таких преступлениях, как отказ от ребенка, аборты и убийство.

День закончился бурно. Пришлось прибегнуть к помощи полиции, чтобы защитить принцессу Гизелу от гнева толпы и без происшествий усадить ее в экипаж. Рассерженные люди, всего дня два назад оскорблявшие графиню Зору, теперь не жалели оскорблений в адрес ее оппонентки. В нее летели объедки и огрызки, а порой и камни. Смутьяны атаковали ее кеб, били по нему палками и доставили массу неприятных минут как седокам, так и вознице, который, опасаясь за себя и за лошадь, беспощадно хлестал кнутом направо и налево, целясь во всех подряд.

Рэтбоун поспешил увести Зору, так как не был уверен, что негодование толпы не обернется и против нее. Ведь она была повинна в том, что безжалостно развеялись их иллюзии и мечты. Это не могло не вызвать к ней ненависти.

Роберт Олленхайм попросил родителей оставить его одного на часок-другой, и поэтому вместо них в экипаже рядом с ним сидела Эстер. Бернд и Дагмара растерянно стояли на тротуаре и смотрели, как лакей сначала усадил в повозку Роберта, а потом помог сесть его сиделке. Ни барон, ни его жена не пытались уговорить сына ехать с ними или помешать ему поступить так, как он решил.

В экипаже Олленхайм-младший сидел неподвижно, глядя перед собой. Кучер погонял лошадей, и они довольно быстро ехали по шумным предвечерним улицам Лондона.

— Это неправда! — вдруг сказал сквозь зубы Роберт, а затем повторил это несколько раз. — Неправда. Не может быть. Эта… женщина… она мне не… — Он не в силах был произнести святое для него слово «мать», говоря о Гизеле.

Эстер успокаивающе положила руку на его накрытые пледом колени и почувствовала, как его собственные руки сжались в кулаки. Похолодало, и он впервые позволил укутать свои больные ноги чем-то теплым.

— Да, она вам не мать! — горячо согласилась с ним медсестра.

— Что? — Олленхайм повернулся и с недоумением и явным недоверием посмотрел на нее. — Неужели вы не слышали, что сказал мой отец? Он ясно сказал, что эта женщина… эта женщина… — Ему было трудно дышать. — Не успев появиться на свет, я уже был ей не нужен! Она хотела… уничтожить меня…

— Она не мать вам в полном смысле этого слова, — серьезно пояснила Эстер. — Она сама отказалась от этого права. Ваша мать — Дагмара Олленхайм. Она вырастила вас, она отдала вам свою любовь, и вы были ей нужны. Вы единственный ее ребенок. Вспомните все эти годы и то, как она любила вас. Разве когда-нибудь, хотя бы на мгновение вы сомневались в этом?

— Нет… — Молодой человек все еще прерывисто и тяжело дышал, словно что-то теснило его грудь. — Но эта… другая… она тоже моя мать! Я — какая-то частица ее… — Он посмотрел на Лэттерли широко открытыми, полными страдания глазами. — Вот кто я! И от этого мне не уйти. Я — часть ее плоти, часть ее сознания…

— Нет, только плоти, — решительно поправила его мисс Лэттерли. — Но ни в коем случае не сознания! Ваш разум и ваша душа принадлежат только вам.

Внезапно Роберта охватил еще больший ужас.

— Господи, что подумает обо мне Виктория? Она все узнает! Она узнает об этом… от кричащих на улицах продавцов газет, увидит в рекламных заголовках! Кто-то чужой может первым сказать ей об этом! О, Эстер!.. Я сам должен ей все рассказать! — Бедный юноша говорил сбивчиво и торопливо. — Отвезите меня к ней, я должен сам сказать ей об этом. Нельзя, чтобы она узнала обо мне от кого-то другого. Где она живет? О господи, я никогда даже не спрашивал ее, где она живет!

— Виктория снимает квартиру в Блумсбери, но вы не можете сейчас к ней поехать. Подождите, когда она навестит вас… — принялась отговаривать его сиделка.

— Нет, я должен сам ей все сказать! Иначе я этого не вынесу…

— Вам следует подождать, когда она придет, — твердо сказала Эстер. — Подумайте о вашей матери — я хочу сказать, подумайте о Дагмаре, а не о той, другой женщине, которая не имеет никакого права на вас. Подумайте, каково сейчас Дагмаре. Подумайте об отце, который любил вас даже тогда, когда вы еще не появились на свет, и который боролся за ваше право на жизнь! Им нужна ваша поддержка. Они должны знать, что с вами все хорошо, что вы поняли их.

— Но прежде всего я должен рассказать Виктории…

Мисс Лэттерли крепко сжала руку своего пациента.

— Роберт! Не кажется ли вам, что Виктории хотелось бы, чтобы вы прежде всего поступили правильно, чтобы вы были чутким и благородным, полным внимания и любви к тем, кто любил и любит вас?

Прошло несколько минут, прежде чем Олленхайм смог успокоиться. Экипаж вез их по неровной мостовой улиц, слабо освещенных тусклыми фонарями. Опускались сумерки.

— Да… вы правы, — наконец согласился Роберт. — Но я во что бы то ни стало должен видеть ее сегодня. Я пошлю ей записку. Я должен это сделать, пока ей никто не рассказал. В противном случае я не смогу сказать ей, что люблю ее. Она может узнать о моей матери… Бог знает что! А я… плоть от плоти этой женщины. Я же не хочу этого, не хочу так отчаянно, что жалею, что появился на свет! Как могло это случиться, Эстер? Как можно оставаться частью того, кого ты ненавидишь и отвергаешь? Это так несправедливо!

— Вы не связаны с нею, — терпеливо вразумляла молодого человека медсестра. — Вы — это вы… кем бы вы ни были. Что бы она ни сделала, это не может автоматически стать вашей виной. Вам причинили боль, я согласна, и это очень несправедливо. Но вы ни в коем случае не должны винить в этом себя!

Эстер умолкла, поджидая, когда мимо них проедет грохочущая по булыжнику телега.

— Гизела не имеет никакого отношения к тому, кто вы и что делаете, — если, конечно, вы сами не захотите ей об этом рассказать, — продолжила она затем. — Чужая греховность не передается, как заразная и калечащая душу болезнь! Она не передается по наследству, как не передается детям вина их родителей. То же самое и с чувством долга и ответственности… Вы не можете принять чужую ответственность как свою, как бы ни любили этого человека, и никто не может освободить вас от собственной ответственности. Каждый должен сам нести этот груз. Что бы ни сделала Гизела — а она хотя бы не убивала принца Фридриха, — вы не можете отвечать за нее ни перед обществом, ни перед Викторией, ни даже перед самим собой.

Сиделка еще сильнее сжала руку Олленхайма.

— Послушайте, что я вам скажу, Роберт! Вы ответственны за то, что делаете сейчас, за то, как относитесь к отцу и к Дагмаре. Вы отвечаете за то, что в этот момент сосредоточились на собственном горе и растерянности и забыли о том, что существуют они.

Голова Роберта устало упала на грудь, а Эстер заботливо обняла его за плечи, успокаивая и поглаживая по волосам, как гладят больного или ребенка.

Она попросила кучера ехать помедленнее, чтобы дать возможность Бернду и Дагмаре приехать домой раньше их.

Когда экипаж наконец остановился перед домом на Хилл-стрит, Роберт был уже относительно спокоен. В распахнутой лакеем двери стоял барон, а за ним виднелось бледное лицо его жены.

— Здравствуй, отец, — спокойно приветствовал Роберт Бернда. При тусклом свете забрызганных начавшимся дождем фонарей трудно было заметить на лице юноши следы пережитого потрясения. — Не поможешь ли мне выйти из экипажа? Здесь так холодно, что даже плед не спасает. Надеюсь, в гостиной вовсю горит огонь в камине?

Старший Олленхайм какое-то мгновение колебался, вглядываясь в лицо сына, словно все еще не верил, что самое страшное уже миновало, а затем бросился к Роберту и стал неловко обнимать его, делая вид, что помогает ему встать с сиденья. На щеках барона блеснули слезинки радости, а его руки, помогавшие сыну, мелко дрожали.

Взглянув на Дагмару, молодой человек звонко, по-мальчишечьи, крикнул:

— Иди в дом, мама! Ужасно холодно, и начинается туман! — Он заставил себя улыбнуться, но вскоре эта улыбка перестала быть вымученной. Юноша улыбался без всяких усилий, искренней и радостной улыбкой, полной воспоминаний о ласке и нежности, которую ему подарила эта женщина, ставшая ему матерью.

Эстер вышла из экипажа вслед за ним и, поднявшись по ступеням крыльца, проследовала в дом. Она тоже почувствовала, каким тяжелым от дождя стал воздух. Подол ее платья, угодив в лужу, промок, а ноги онемели от холода.

Виктория приехала, как только получила его письмо, — на том же кебе, в котором возвращался вручивший ей это письмо лакей. Роберт принял ее один. Впервые дверь его комнаты оказалась закрытой, и Эстер осталась ждать в гостиной вместе с Берндом и Дагмарой.

Барон нервно шагал по комнате, то и дело бросая обеспокоенные взгляды на дверь.

— Что она решит? — наконец, не скрывая своего волнения, спросил он, обращаясь к мисс Лэттерли. — Что скажет ему? Способна ли она принять его, не обращая внимания на его… происхождение? — Упоминая о Гизеле, Олленхайм тоже избегал называть ее матерью своего сына.

— Если вспомнить, кем оказался отец Виктории, то она, как никто другой, поймет Роберта, — спокойно и уверенно сказала медсестра. — А вот поймет ли он ее?

— Да, он поймет, — быстро подтвердила Дагмара и вдруг улыбнулась. — Дети не должны отвечать за грехи родителей. Роберт любит ее, как не смог бы любить другую девушку, ту, которая не знает, что такое боль и страдания, как это знает Виктория. Я молюсь, чтобы ему хватило смелости сделать ей предложение, и надеюсь, что она поверит ему и даст согласие. Как вы думаете, она решится на это? Ведь она так ни разу и не осмелилась посмотреть в глаза Бернду, страшась увидеть в них отказ. Бедняжка боялась, что он не одобряет их встреч.

— Я уверена, что она ответит Роберту согласием, — не раздумывая, сказала Эстер. — Он обязательно убедит ее. Если же она будет сомневаться, мы должны помочь ей.

— Конечно, мы поможем, — радостно согласилась баронесса. — У них будет счастье, не похожее на счастье других супругов, но их соединит такое же глубокое чувство… даже еще более глубокое.

Она посмотрела на мужа и вдруг протянула ему руку. Он остановился и сжал руку жены так сильно, что та поморщилась от боли, но выдержала и руку не отняла. Затем Бернд посмотрел на Эстер и, улыбаясь, кивнул.

— Благодарю вас.

Была суббота, и это позволило мисс Лэттерли хорошенько выспаться. Проснулась она неожиданно, словно от удара, вспомнив, что вчерашним заседанием судебное дело не закончилось. По-прежнему оставалось неизвестным, кто убил принца Фридриха. Юридически, если не морально, Гизела продолжала оставаться пострадавшей стороной, а Зора — ее противницей, оклеветавшей ее и обвинившей в убийстве. У присяжных не будет иного выбора, кроме как найти для Гизелы приемлемое решение, а она уже ничем не рискует, если потребует возмещения нанесенного ей ущерба и компенсации судебных издержек. Оправдательный приговор не спасет ее репутации, которая уже погублена окончательно, и для нее будет нелишним каждый пенни, который удастся отсудить. Единственным утешением принцессы останется месть тому, кто повинен в крахе ее жизни.

Поражение же Зоры фон Рюстов может привести к тому, что против нее будет выдвинуто обвинение в убийстве принца!

Эстер решила надеть свое самое красивое платье из темно-красного бархата с черной отделкой у ворота. Она совсем не думала о том, что ее вид может иметь какое-либо значение в данном случае, просто женщина всегда следила за собой. Сделав прическу, которая была ей очень к лицу, и для пущей уверенности ущипнув себя за щеки, чтобы те порозовели, она приготовилась к выходу. Так солдат надраивает пуговицы и облачается в красный мундир, когда готовится к бою. Это была не только моральная подготовка, но и первый шаг к победе.

Медсестра приехала к Рэтбоуну довольно рано, в пять минут двенадцатого, но Монк был уже там. День был ненастный, однако в гостиной уютно горел огонь в камине, и было тепло. Зажженные лампы давали много света.

Уильям в темном костюме стоял у камина и яростно жестикулировал, словно что-то доказывая хозяину дома. Рэтбоун же сидел в огромном мягком кресле, вытянув и скрестив ноги в светло-коричневых безукоризненно отглаженных брюках. Как всегда в последнее время, его галстук был криво повязан, а волосы с одной стороны находились в полном беспорядке после того, как он провел по ним пятерней в полемическом задоре.

— Как молодой Олленхайм? — живо спросил Монк, окинув критическим взглядом порозовевшую Эстер и чуть нахмурившись. — Судя по твоему виду и спокойствию, он воспринял все довольно сносно. Бедняга… Нелегко узнать, что твоя мать сочла тебя обузой, мешающей ее амбициозным планам, и вначале решилась на аборт, а когда не вышло, то отказалась от тебя в ту же минуту, как ты издал первый крик… И все это тихо, без судов и скандалов на весь Лондон.

— Как баронесса? — в свою очередь поинтересовался Оливер. — Ей, видимо, нелегко, да и барону тоже.

— Думаю, что с ними будет все хорошо, — уверенно ответила женщина.

— Ты, видимо, довольна собой. — Сыщик казался раздраженным. — Разузнала что-нибудь ценное для нас?

Это было неприятным напоминанием о том, что их ждало впереди.

— Нет, — честно призналась Эстер. — Я просто радовалась за Роберта и Викторию Стэнхоуп. Но ты прав, я ничего ценного не узнала. А ты? — Она тоже села в кресло и, кинув взгляд сначала на Монка, а затем на Рэтбоуна, снова повернулась к детективу.

Тот тоже мрачно уставился на нее.

Адвокат же был слишком поглощен главной проблемой, чтобы растрачивать эмоции на пустяки.

— Мы, безусловно, заставили присяжных посмотреть на принцессу Гизелу иными глазами… — продолжал он прерванный приходом мисс Лэттерли разговор.

Уильям встретил эти слова отрывистым смешком.

— Но это ни в коей мере не подкрепляет обвинение Зоры какими-либо доказательствами, — осторожно добавил Оливер, нахмурившись и теперь уже игнорируя Монка и глядя только на Эстер. — Если мы хотим спасти Зору от обвинения в убийстве принца, мы должны найти того, кто убил его, и доказать его вину.

Говорил он так тихо, что его голос потерял свой привычный тембр. Мисс Лэттерли пугали нотки поражения, звучавшие в его голосе.

— Зора — патриотка, — развивал тем временем свою мысль Рэтбоун. — Она ненавидит Гизелу, и это понятно. Найдутся такие — и их будет немало, — кто станет утверждать, что в самый критический для страны момент Зора воспользовалась этим и попыталась убить принцессу. Но произошла роковая ошибка, и вместо Гизелы умер Фридрих… — Выражение лица у юриста стало окончательно убитым. — Признаюсь, я и сам мог бы в это поверить.

Сыщик угрюмо наблюдал за ним.

— Могли бы? — прищурился он.

Эстер молчала.

Рэтбоун тоже ответил не сразу, и некоторое время в комнате стояла почти полная тишина — лишь потрескивали угли в камине, тикали часы да по оконным стеклам барабанил дождь.

— Не знаю, — наконец растерянно признался Оливер. — Не думаю… Однако…

— Что — однако? — требовательно переспросил Монк, повернувшись к адвокату. — Что?

Хозяин дома бросил на него испуганный взгляд и хотел было возразить, поскольку Уильям буквально допрашивал его, словно свидетеля в суде. Однако юрист промолчал. Увидев, как он быстро стушевался под жестким напором детектива, Эстер забеспокоилась, понимая, как расстроен ее друг.

— Ну так что же? — сердито наседал на адвоката Монк. — Ради всех святых, Рэтбоун, мы должны все знать! Если мы не докопаемся до истины, Зору могут в конце концов… повесить!.. Фридрих был убит. Разве вам не хочется узнать, кто убил его? Что касается меня, то, черт побери, я хочу это выяснить!

— И я тоже, разумеется! — воскликнул сэр Оливер, подавшись вперед. — Даже если убийцей окажется Зора. Я не усну, пока досконально не узнаю, что произошло в поместье лорда Уэллборо, как это произошло и почему!

— Кто-то мог воспользоваться близостью тисовой аллеи, собрать листья или кусочки коры, сделать из них ядовитую настойку и незаметно влить ее в еду, приготовленную для принца Фридриха, — предположил Монк, переменив позу и облокотившись о доску камина. — Главное — узнать, кого хотели убить: Фридриха или Гизелу. — Он стоял слишком близко к огню камина, но, казалось, не замечал этого. — Если жертвой должен был стать Фридрих, чтобы помешать ему вернуться в Фельцбург, то, скорее всего, это могли сделать Клаус фон Зейдлиц или его жена. — На лице Уильяма появилось странное выражение, но тут же исчезло. — Если же яд предназначался Гизеле, она могла по ошибке поменять блюда, и отравленная еда досталась Фридриху. В таком случае это мог сделать любой поборник независимости — Рольф, Стефан, Зора и даже Барберини.

— Или лорд Уэллборо, если уж на то пошло, — добавил Рэтбоун. — Если он вложил деньги в вооружение одной из воюющих сторон, значит, сделал ставку на войну, а она неминуемо будет.

— Возможно, — согласился Монк. — Но едва ли. Кругом достаточно войн, и я не думаю, что он пойдет на такой риск. Я уверен, что это преступление совершено на почве ревности, а отнюдь не из-за денежной выгоды.

Эстер тем временем пыталась представить себе, как убийство стало возможным на практике.

— Как можно было это сделать? — громко спросила она.

— Совсем просто, — нетерпеливо ответил детектив. — Достаточно было отвлечь внимание слуги с подносом. Яд мог быть во флакончике или, например, во фляжке, которую можно носить в кармане. Ничего не стоило улучить момент и влить яд в бульон или другое блюдо на подносе, предназначенное для Фридриха или же для Гизелы, в зависимости от того, кто должен был стать жертвой. Принц был слишком болен, чтобы есть то, что ела его супруга. Ему подавали бульоны, жидкие каши, кремы… Она же ела все, хотя и понемногу. Это засвидетельствовали кухарка, лакей и вся прислуга, имеющая отношение к кухне.

— Тебе когда-нибудь приходилось готовить настой из коры или листьев тиса? — задумчиво нахмурив брови, спросила мисс Лэттерли.

— Нет. А почему ты спрашиваешь? — Монк сдвинул брови. — Кухарка заверила меня, что настой не мог быть приготовлен на кухне. Очевидно, для этого был использован огонь камина в чьей-то спальне. В каждой спальне для гостей есть камин, а весной в доме довольно холодно и во всех каминах поддерживается огонь. Ночью в полном одиночестве вполне можно приготовить настой. Думаю, что так и было. — Придя к такому заключению, сыщик расслабился и, почувствовав жар камина, отошел от него на шаг. — Любой мог собрать листья. Все прогуливались по тисовой аллее, даже я. Это наиболее подходящее место, если хочешь совершить прогулку и подышать воздухом.

— В чем? — спросила Эстер, которую никак не удовлетворяли догадки Уильяма.

Ее собеседники с недоумением уставились на нее.

— Если вы собираетесь полночи варить что-то на огне вашего камина, у вас должно быть в чем варить, — объяснила им девушка. — Но из кухни не исчезла ни одна кастрюля. Думаете, кто-то специально привез кастрюлю с собой вместе с прочими вещами?.. Так, на всякий случай?

— Что за глупая шутка! — рассердился Монк. — Если б кто-то заранее задумал кого-то отравить, он привез бы с собой готовый яд, а не занимался бы его приготовлением в чужом доме. Это абсурд!

— В том-то и дело! — не выдержала и тоже рассердилась Эстер. — Ни то, ни другое предположение не выдерживает критики!

— Возможно, убийство было совершено в состоянии аффекта? — промолвил Рэтбоун так, словно задавал вопрос самому себе. — Не Рольф ли придумал, как избавиться от Гизелы, если Фридрих откажется вернуться без нее?

— Вполне возможно, — согласился Уильям.

— В таком случае граф неумен и ни на что не годен! — презрительно заметила Эстер. — Да и сама идея кажется идиотской. Зачем убивать Гизелу, если нет уверенности в том, что Фридрих выздоровеет и даст согласие вернуться? Рольф непременно подождал бы, а потом уже решал, что делать.

— У нас есть только слова Рольфа, а он сказал, что принц не дал ответа, — возразил сыщик. — А может быть, принц отказался вернуться?

— И на его место уже найден другой лидер движения за независимость, — подсказала Эстер, как бы размышляя вслух. — В таком случае Фридрих был нужен своему дяде скорее как мученик. Это лучше, чем наследник трона, отказавшийся вернуться на родину.

Теперь оба мужчины уставились на нее с нескрываемым изумлением.

— Что ж, возможно, ты права! — Глаза Монка стали круглыми от удивления. — Должно быть, так и было. — Он повернулся к Рэтбоуну. — Интересно, кого он выбрал вместо принца? Кто там следует за ним? Какой политический герой? Кумир народа? Барберини? Бригитта?

— Возможно… да, наверное, кто-то из них. Они об этом знают, как вы думаете? — Адвокат вскинул руки и привел свою шевелюру в окончательный беспорядок. — О, черт! Это возвращает нас к Зоре фон Рюстов! Уверен, у нее хватило бы мужества сделать для страны то, что она считала нужным… А потом она еще и попыталась бы отправить Гизелу на виселицу!

Монк сунул руки в карманы. Вид у него был расстроенным. Впервые он не воспользовался случаем и не съязвил по поводу того, что Оливер сам себе выбрал такую клиентку. Эстер поняла, что добровольный отказ Уильяма от привычного злословия говорил о том, что он испытывал подлинную тревогу и сочувствовал Рэтбоуну.

— А что думает об этом Зора? — не выдержав, спросила мисс Лэттерли. — Я ведь даже незнакома с нею… Как странно все время говорить о человеке, знать, как много от него зависит, но лишь мельком видеть его лицо, да и то издали… И с Гизелой мне тоже никогда не доводилось перекинуться хотя бы словом… У меня такое впечатление, будто я совсем не знаю участников этого процесса.

Детектив отрывисто рассмеялся.

— Мне кажется, что мы все испытываем подобное чувство, — заметил он.

— Я лично стараюсь отбросить все сугубо личные впечатления и полагаться на разум и логику. — Оливер поворошил кочергой угли в камине, и те с треском рассыпались. Взяв каминные щипцы, он подбросил в догорающий огонь еще угля. — Признаюсь, я не был достаточно проницательным в своих суждениях о действующих лицах этого процесса. — Юрист даже покраснел. — Сначала я действительно поверил в то, что Зора права и Гизела отравила мужа.

Монк опустился в кресло напротив Рэтбоуна и, несколько подавшись вперед, уперся локтями в колени.

— Давайте проверим, что мы еще знаем — кроме того, что уже бесспорно, — и сделаем какой-то вывод. Возможно, мы увлекаемся предположениями, чего делать не следует. Прежде всего подведем итог, какие у нас есть бесспорные факты, а затем решим, что делать дальше.

Сэр Оливер послушно согласился. То, что он готов был слушаться сыщика, было еще одним доказательством его смятения.

— Фридрих упал с лошади и получил тяжелые увечья, — начал он. — Ему оказал помощь доктор Галлахер.

Уильям один за другим загибал пальцы.

— Ухаживала за больным Гизела, — продолжал перечислять адвокат. — Никто не входил в спальню больного, кроме нее, прислуги, принца Уэльского… — Он поморщился.

— Фридрих стал поправляться, — напомнил ему Монк. — По крайней мере, так кому-то показалось, и, очевидно, все так думали.

— Это важно, — согласился Рэтбоун. — Видимо, это давало надежду на то, что план еще можно осуществить.

— Нет, не давало, — возразила Эстер. — При таких-то переломах и только на одной ноге!.. Галлахер говорил о множественных переломах. Уже одно это означало победу Гизелы! Фридрих не мог стать даже духовным лидером партии независимости, а ведь от него ожидали большего. Калека, зависимый человек, постоянно превозмогающий боль, быстро устающий… Зачем им нужен такой?

Уильям и Оливер посмотрели на девушку и переглянулись.

Рэтбоун казался совершенно подавленным, и даже Монк поник, словно внезапно устал.

— Мне очень жаль, — извинилась мисс Лэттерли. — Это жестоко, но это факт. Еще до того, как он был убит, больше всего в его смерти могла быть заинтересована сама партия независимости, которая хотела как можно скорее законно избрать нового лидера.

Она умолкла. Ее друзья тоже хранили молчание. Пауза длилась несколько мгновений. В потухающем камине еле тлели угли, и сыщик, встав, отошел от него.

— Никто как будто не оставался с ним наедине, кроме Гизелы. Слуги постоянно входили и выходили. Двери не запирались. Как подтверждают все, Гизела не отходила от него… — задумчиво проговорил он.

— В таком случае пищу могли отравить где-то на пути из кухни в спальню, — заключил адвокат. — Об этом мы уже говорили. Ядом стала настойка из тиса. Это мы тоже знаем. Любой в доме мог это проделать, но кто и как приготовил ее — вот вопрос.

— Если ее не привезли с собой, — продолжал размышлять Монк. — Нетрудно предположить, что в таком имении, как Уэллборо-холл, обязательно растут тисы — если не в парке, так возле церкви. А что, если яд привез Рольф, чтобы использовать в случае, если Фридрих откажется от их предложения… а потом свалить все на Гизелу?

— Из всего этого ничего не получится, — тихо промолвила Эстер. — Суду нужна цепочка доказательств, а она может привести к тому же Рольфу… Бригитте… Флоренту или Зоре… И это всё люди, которых Рольф должен оберегать от подозрений. Но наши подозрения не падают на Гизелу! Значит, Рольф не так умен и опытен, каким хочет казаться?

И опять воцарилось молчание, длившееся несколько минут. Рэтбоун посмотрел на догоравший в камине огонь. Монк, нахмурив брови, погрузился в размышления. Мисс Лэттерли попеременно поглядывала то на одного из своих товарищей, то на другого, догадываясь о том, что их мучает тот же страх, что и ее, близкий, ощутимый и очень реальный.

Они сосредоточились на трезвом анализе, но мысли о возможной неудаче и о том, во что она им обойдется, быстро разрушили хрупкие конструкции логических построений.

— Я думаю, мне следует встретиться с Зорой фон Рюстов, — первой нарушила молчание Эстер и встала. — Мне хочется поговорить с нею с глазу на глаз.

— Женская интуиция? — насмешливо спросил Уильям.

— Любопытство, — отрезала медсестра. — Если вы двое уже познакомились с ней и с вами ничего не случилось, почему бы и мне не попробовать? Чем я хуже вас?

Мисс Лэттерли нашла Зору в весьма экзотической обстановке ее будуара. На стене вместо ковра висела шаль, а в камине гудело высокое пламя, уходившее в трубу, и его отблеск играл на кроваво-красной обивке дивана. На полу лежала огромная медвежья шкура, удивительно похожая на живого зверя.

— Кто вы? — спросила фон Рюстов. Она не поднялась навстречу гостье, а осталась сидеть и со слабым интересом окинула Эстер взглядом. — Вы назвали горничной имя сэра Оливера, иначе я не приняла бы вас. — Она говорила откровенно, но без какого-либо намерения обидеть посетительницу. — Я не расположена быть вежливой с непрошеными гостями. У меня на это нет ни времени, ни терпения.

Это ничуть не задело Эстер. На месте графини при данных обстоятельствах она повела бы себя так же. В свое время мисс Лэттерли довелось побывать в тюрьме, где в любой момент могла теперь оказаться Зора, если Рэтбоун потерпит неудачу. А такая опасность становилась все реальней.

Медсестра смотрела на оригинальное лицо графини: прекрасные зеленые, широко посаженные глаза, длинный гордый нос, нежный чувственный рот… Эстер поняла, что перед нею женщина, достаточно умная и умеющая контролировать свою страстную натуру, и поэтому способная к трезвому пониманию и оценке ситуаций, людей и законов.

— Я представилась как друг сэра Оливера, потому что я действительно его друг, — пояснила мисс Лэттерли. — Я давно и хорошо его знаю. — Она спокойно встретила взгляд Зоры, готовая к любым вопросам, если они последуют.

Фон Рюстов с возрастающим любопытством смотрела на незваную гостью.

— Вас беспокоит, что этот судебный процесс может грозить сэру Оливеру профессиональными неприятностями? — догадалась она. — Итак, вы пришли просить меня отозвать обвинение и признаться в том, что я ошибалась, не так ли, мисс Лэттерли?

— Нет, совсем нет! — резко ответила Эстер. — Если вы не сделали этого раньше, я не вижу причины, которая может заставить вас сделать это сейчас. К тому же это уже не поможет. Если сэр Оливер не найдет убийцу принца Фридриха и не докажет, что именно этот человек убил его, вы, рано или поздно, сами окажетесь в тюрьме. А с вами это может случиться — скорее рано, чем поздно.

Сказав это, жещина села, не дожидаясь приглашения хозяйки.

— Поверьте мне, тюрьма — не очень приятное место. Это особенно понимаешь, когда оказываешься в ней. Можно как угодно храбриться, но в душе поселяется страх. Вы не настолько глупы, чтобы не понимать, что в данном случае поражение — это не потеря состояния или положения в обществе. Сейчас это означает дорогу на виселицу.

Зора чуть насторожилась.

— Вы откровенны, мисс Лэттерли, не правда ли? Почему вы пришли от сэра Оливера? Что вам нужно? — Она все еще продолжала смотреть на Эстер с оттенком презрения.

Медсестра не знала, что было тому причиной: ее одежда, куда более скромная, чем изысканный наряд хозяйки, или, возможно, предубеждение аристократки против женщины простого происхождения, которая вынуждена собственным трудом зарабатывать себе на жизнь. Если же это было презрением смелой и авантюрной дамы высшего света к своей сотоварке, сидящей дома и озабоченной лишь извечными женскими делами, тогда Эстер готова была помериться с ней силами.

— Я хочу, чтобы вы, помимо силы воли, — решительно начала она, — также использовали ваш интеллект и попытались вспомнить все, что произошло в Уэллборо-холле, при условии, что это будет правдой, — в той степени, разумеется, в которой она вам известна. Если нам это не удастся, пострадает не только карьера сэра Оливера, взявшегося за это крайне непопулярное дело. В опасности может также оказаться ваша собственная жизнь. К тому же — а это, пожалуй, для вас самое важное — будет нанесен непоправимый удар репутации тех сил в вашей стране, которые намерены продолжать борьбу за независимость. Теперь же, графиня фон Рюстов, я требую вашего внимания.

Зора медленно выпрямилась. На ее лице было неподдельное удивление и настороженность.

— Вы часто прибегаете к такой форме обращения, мисс Лэттерли?

— В последнее время у меня не было в этом необходимости, графиня, — откровенно призналась та. — Но в армии приходилось прибегать к этому довольно часто. Чрезвычайность обстановки заставляла. Потом, в случае удачи, все прощалось, а в случае неудачи — что ж, оставалось пенять на себя.

— В армии? — фон Рюстов бросила на нее заинтересованный взгляд.

— Да, на Крымской войне. Но это не имеет отношения к нашему делу, — сделав красноречивый жест рукой, отмахнулась Эстер. — Прошу вас, вернемся к Уэллборо-холлу.

— А знаете, мисс Лэттерли, вы мне начинаете нравиться, — совершенно серьезно сказала Зора. — Вы эксцентричны… Не знала, что у сэра Оливера такие интересные друзья. Он вырос в моих глазах. Признаюсь, я считала его сухарем.

Медичка почувствовала, как краснеет, и это разозлило ее.

— Поговорим о Уэллборо-холле, — повторила она, как строгая учительница, обращающаяся к непослушной ученице.

Покорившись, Зора натянуто улыбнулась и стала вспоминать. Начала она со дня приезда в поместье. Графиня была остра на язык и не лишена чувства юмора, однако, когда она дошла в своем рассказе до того рокового дня, когда с принцем случилось несчастье, голос ее внезапно дрогнул и прежняя легкость речи исчезла. Женщина помрачнела и заговорила с такой горечью, будто уже тогда предчувствовала, каким печальным будет конец.

Вздрогнув и вернувшись к действительности, она позвала горничную и велела подать ланч, не спросив у гостьи, будет ли та есть и что предпочитает.

Распорядившись подать поджаренный хлеб, белужью икру, сухое белое вино, фрукты и сыр, графиня, бросив взгляд на мисс Лэттерли и убедившись, что та не возражает против такого меню, наконец отпустила служанку и продолжила рассказ.

Эстер время от времени останавливала ее, что-то уточняя, просила более подробно описать комнату принца, детально расспрашивала об отдельных людях, вплоть до тона, которым они о чем-либо говорили, — и внимательно все запоминала.

Уже близился вечер, когда мисс Лэттерли покинула дом фон Рюстов, переполненная впечатлениями. Голова ее была набита мыслями и фактами, и один из них был особенно важен и требовал немедленного уточнения. Для этого женщина решила завтра же повидаться с давним коллегой, доктором Джоном Рейнсфордом. Теперь же ехать к нему было уже поздно — вечером быстро темнело и Эстер устала. Кроме того, ей было необходимо привести в порядок свои мысли и предположения, прежде чем делиться ими с кем-либо.

Все теперь зависело от того, насколько правильным окажется ее впечатление о Зоре. Если она права, то одному, совсем крохотному фактику предстоит сыграть решающую роль. Но прежде ей нужно во всем удостовериться.

В воскресный день, под вечер, Эстер снова была у Рэтбоуна. Она предварительно уведомила его запиской о своем визите и попросила пригласить также и Монка. Когда она пришла, оба друга уже ждали ее в кабинете с напряженными от волнения бледными лицами.

— Итак? — не выдержав, спросил детектив, не дав ей даже закрыть за собой дверь кабинета.

— Неужели Зора вам что-то… сказала? — в свою очередь, волнуясь, поспешил спросить сэр Оливер. Юрист с трудом произносил каждое слово, пытаясь смягчить свое разочарование, в котором он уже не сомневался, неверием в успех подруги.

— Кажется, да, — осторожно ответила мисс Лэттерли. — Думаю, это и есть тот ответ, который мы искали; но он потребует доказательств. — И она, не медля, поделилась с Оливером и Уильямом своим предположением.

— Силы небесные! — дрожащим голосом промолвил Рэтбоун и, шумно глотнув воздух, снова уставился на нее. — Это… чудовищно!

Монк безмолвно смотрел то на адвоката, то на Эстер.

— Ты понимаешь, что Оливеру надо будет все это доказать? — хрипло произнес он. — Это может стоить ему карьеры! И даже если он докажет, ему этого… не простят!

— Я знаю, — тихо ответила Эстер. — Но не я придумала эту правду, Уильям. Я просто уверена, что нашла ее. А что бы ты предпочел? Не выполнить своих законных обязанностей? Промолчать? Оставить все как есть?

Сыщик и медсестра одновременно уставились на сэра Оливера. Тот был бледен, но уже принял решение.

— Ни в коем случае. Если я чему-либо служил в этой жизни, то только правде, — заявил он жестко. — Иногда милосердие берет верх над правдой, но это не тот случай. Я сделаю все, что в моих силах. А теперь, Эстер, прошу вас снова все повторить — до мельчайших подробностей. Мне надо хорошенько подготовиться к завтрашнему утреннему заседанию.

Лэттерли повиновалась и повторила все услышанное от Зоры — факт за фактом. Рэтбоун тщательно все записывал. Все трое засиделись допоздна. В камине догорал огонь, усилившийся ветер швырял в окна мокрую листву, газовые светильники на стенах отбрасывали желтые блики на золотисто-коричневую мебель кабинета…

В понедельник утром зал суда был полон. На улице перед зданием собралась порядочная толпа, но на этот раз она молчала. Графиню фон Рюстов и принцессу Гизелу сопровождали полицейские эскорты — в целях безопасности и для предотвращения эксцессов со стороны толпы.

В зале суда тоже было спокойно. Присяжные имели такой вид, будто они провели бессонную ночь и теперь со страхом ждали момента, когда им, не имея бесспорных доказательств, придется принимать решение. Их мучили сомнения и противоречивые эмоции, пагубно сказывающиеся на их устоявшихся убеждениях и представлениях об обществе и о тех, на чьем примере они строили свою веру во многое в этой жизни. Они были глубоко разочарованы, и бремя их неизбежной ответственности тяготило их.

Рэтбоун почти не скрывал своего страха. Ночь он провел беспокойно — больше бодрствовал, чем спал. Почти каждый час, чуть задремав, юрист просыпался, вставал и ходил по спальне, а когда снова ложился, то, глядя в темноту высокого потолка, мысленно готовился к завтрашнему заседанию: как он начнет его, что скажет, как станет отвечать на аргументы противной стороны, совладает ли с эмоциями, которые неизбежно возникнут в зале, или даже с возможным взрывом гнева.

Он то и дело вспоминал предостережение лорда-канцлера и отчетливо представлял себе, какой будет его реакция на то, что сэр Оливер намерен был сказать утром в суде. Впервые за двадцать лет своей адвокатской карьеры он не смог бы поручиться за собственное будущее.

Судья, призвав к порядку, объявил заседание открытым. Он смотрел на Рэтбоуна и ждал, когда можно будет дать ему слово.

— Сэр Оливер? — Голос председателя суда был тих и спокоен, но адвокат уловил в нем твердость и волю, несмотря на доброжелательное выражение лица.

Рэтбоун знал, что теперь все зависит от того, насколько правильным будет его решение, сможет ли он не упустить свой единственный шанс.

Юрист поднялся. Сердце его колотилось так сильно, что ему казалось, будто его всего трясет. Впервые в суде у него сдали нервы. Раньше Оливер куда больше был уверен в себе и не допускал даже возможности неудачи. Да и потерять он тогда мог не так уж много.

Рэтбоун откашлялся и постарался сразу же взять уверенный тон. Голос был его лучшим оружием в судебном поединке.

— Ваша честь… — Ему пришлось снова откашляться. Проклятье! Харвестер, должно быть, уже заметил, как у него трясутся поджилки. Не успел начать — и уже проиграл… — Ваша честь, я хочу вызвать свидетелем графиню Зору фон Рюстов!

По галерке пронесся гул удивления. Эшли был поражен, но не испугался. Возможно, он счел коллегу полным дураком, или объяснил все его отчаянием, или же подумал и то и другое одновременно.

Зора, поднявшись, прошла короткое расстояние до свидетельского места такой свободной и полной грации походкой, будто перед нею раскинулся луг, а она сама была в костюме для верховой езды или в платье с кринолином. Можно было подумать, что по сравнению с хрупкой миниатюрной Гизелой графине не хватает женственности, но это было обманчивое чувство — в ней, бесспорно, было достаточно женского обаяния. Даже в мрачной обстановке суда эта дама не изменила своим любимым сочным осенним тонам в одежде — багровому и золотисто-коричневому, так удачно шедшим к ее смуглой коже. Оливер не предостерег ее с самого начала слушаний о том, как важно соответственно одеваться и вести себя в суде, а теперь менять наряд было уже поздно, да и выглядело бы это лицемерием.

Вот и сейчас сверкнувший, как льдинка на солнце, взгляд графини на мгновение остановился на принцессе, и обе женщины успели обменяться ядовитыми стрелами вызова и ненависти. Но через секунду фон Рюстов уже снова послушно смотрела на адвоката.

Ровным спокойным голосом она назвала свое имя и принесла присягу говорить правду, и одну только правду.

Рэтбоун тут же ринулся в атаку, пока его не покинула храбрость.

— Графиня фон Рюстов, мы уже слышали показания нескольких свидетелей о том, что, по их мнению, произошло в Уэллборо-холле. Вы выдвинули против принцессы Гизелы одно из самых страшных обвинений, какое один человек может выдвинуть против другого, а именно, что она предумышленно убила мужа, когда тот был болен, беспомощен и полностью зависел от нее. Вы отказались снять это обвинение даже тогда, когда вам самой стал угрожать иск за клевету. Пожалуйста, расскажите суду, что вам известно о том, что произошло в поместье. Также прошу вас рассказать обо всем, что может иметь отношение к смерти принца Фридриха — однако не занимайте свое и наше время и внимание тем, что не имеет отношения к данному делу.

Зора понимающе кивнула и начала свой рассказ. Голос у нее был низким, необыкновенно приятного и красивого тембра.

— До несчастного случая мы проводили время, как обычно принято его проводить в приятном обществе в загородном поместье. Спускались к завтраку, когда хотели. Была весна, но временами еще случались холодные дни, поэтому мы не входили в столовую до тех пор, пока прислуга не разжигала огонь в камине и там не нагревался воздух. Гизела всегда завтракала в своей спальне, и иногда ей составлял компанию принц Фридрих.

Один из присяжных позволил себе еле заметно ухмыльнуться, но, опомнившись, тут же покраснел.

— После завтрака джентльмены отправлялись на прогулку, кто на пешую, а кто верхом, — продолжала свидетельница. — Если же погода не позволяла, то все расходились кто куда: одни удалялись в гостиную, где курили и беседовали, кто-то шел в бильярдную или в оружейную комнату, кто-то в библиотеку… Граф Рольф Лансдорф, барон Стефан фон Эмден и Флорент Барберини часто собирались вместе. А дамы предпочитали прогулки в саду в хорошую погоду или писали письма, музицировали, читали или просто обменивались новостями или сплетнями.

С галерки донесся легкий шум — должно быть, кто-то не смог удержаться от завистливого вздоха.

— Иногда после ланча устраивались пикники. Кухарка собирала корзину с едой, а кто-то из лакеев брал тележку и укладывал в нее все, что нужно для посиделок на открытом воздухе. Мы следовали за ним туда, куда вздумается, — к реке, или на лесную поляну, или в поле, где есть хотя бы небольшая рощица. Выбирались места покрасивее.

— Замечательно, — предупреждающе прервал Зору адвокат Рэтбоун.

Адвокат Гизелы, не выдержав, вскочил.

— Ваша честь, это к делу не относится! Большинству из нас известно, как отдыхают в деревне богатые господа. Не собирается ли графиня фон Рюстов утверждать, что это приятное времяпровождение имеет отношение к смерти принца Фридриха?

— Я не позволю, чтобы время суда тратилось понапрасну, мистер Харвестер, — остановил его судья. — Но я намерен позволить графине фон Рюстов нарисовать нам достаточно полную картину времяпровождения, чтобы больше узнать о месте происшествия и его участниках, чем мы знали до сих пор. — Затем он повернулся к свидетельнице. — Продолжайте, прошу вас. Но помните, мадам, нам нужно узнать только то, что имеет отношение к смерти принца или предшествовало ей.

— Это имеет отношение к делу, ваша честь, — твердо заверила его графиня. — Если мне удастся полностью описать хотя бы один день, то вам все станет ясно. Видите ли, не один только несчастный случай виновен в смерти принца, а мириады маленьких случаев за многие годы, которые, скопившись, стали невыносимым бременем.

На лице судьи появилось недоумение, а присяжные теперь и вовсе были в полном замешательстве. Галерка тоже волновалась, сидящие там люди перешептывались, и их любопытство росло с каждой минутой. Именно для этого они сюда и пришли.

Харвестер, посмотрев на Зору и Рэтбоуна, перевел вопросительный взгляд на Гизелу.

Принцесса сидела как ледяная статуя, ни на что не реагируя. Казалось, она не слышала ничего из того, что здесь было сказано.

— Это случилось еще до рокового инцидента — я не помню, за сколько дней, но это не столь уж важно, — заключила графиня. Она старалась не смотреть на присутствующих: взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. — День был дождливым, дул сильный ветер… Я проснулась рано. Поскольку дождь меня не испугал, я вышла в сад. Цвели нарциссы, и они были так прекрасны… Вам доводилось вдыхать весной запах влажной земли? — Казалось, ее вопрос был обращен к судье, но она не стала ждать ответа и продолжила рассказывать: — Гизела встала, как обычно, поздно, Фридрих — тоже, и они вместе спустились в столовую. Он шел за ней так близко, что ненароком наступил на подол ее платья, когда она замешкалась на пороге столовой. Гизела обернулась и что-то сказала ему — я не помню что, но сказала очень резко и раздраженно. Он извинился, и вид у него был очень расстроенный. Это было особенно неприятно принцу, потому что произошло в присутствии Бригитты фон Арльсбах и леди Уэллборо, которые были уже в столовой.

Рэтбоун глубоко вздохнул. Он успел заметить на лицах присяжных удивление и осуждение, но не знал, кому оно адресовано — Зоре или принцессе — и кому из них они больше верят.

«Господи, сделай так, чтобы Эстер оказалась права!» — мысленно взмолился Оливер. Все теперь зависело от одного незначительного факта и от выводов, которые она сделала, опираясь на этот факт.

— Прошу вас, продолжайте, графиня фон Рюстов, — отрывистым от волнения голосом попросил адвокат свидетельницу. — Что было дальше в этот обычный для вас день?

— Бригитта ушла в библиотеку, — продолжала Зора. — Она любила одиночество. Леди Уэллборо и Эвелина фон Зейдлиц провели все утро, болтая в будуаре одной из них. Они любили перемывать косточки другим людям. Гизела попросила Флорента сопровождать ее в ближайшую деревушку. Я удивилась этому, потому что шел дождь, а она терпеть не могла такую погоду. Да и Барберини, кажется, тоже, но он посчитал, что будет невежливым, если он откажет ей. Ведь принцесса попросила его при всех, поэтому отказаться было трудно. Фридрих предложил Гизеле сопровождать ее, но она в довольно резкой форме напомнила ему, что с ним хотел поговорить Рольф Лансдорф и ему не следует об этом забывать.

— Значит, она не возражала против того, чтобы принц поговорил со своим дядей? — переспросил Рэтбоун, изобразив удивление.

— Наоборот, она, в сущности, приказала принцу встретиться с графом, — ответила фон Рюстов и покачала головой. Голос ее при этом звучал все так же уверенно и спокойно.

— Знала ли она, с какой целью граф Лансдорф приехал в Уэллборо-холл? — спросил сэр Оливер.

— Не знаю, — прямо ответила Зора. — Но Гизела никогда не была глупой и малообразованной женщиной. Она, как и все мы, прекрасно была осведомлена о положении не только в герцогстве Фельцбург, но и во всей Германии. Ведь она живет в Венеции, а Италия тоже находится накануне объединения и выхода из зависимости от Австрии.

— Мы слышали, что принцесса никогда не интересовалась политикой, — заметил Рэтбоун.

Свидетельница посмотрела на него с едва скрываемым нетерпением.

— Не интересоваться политикой вообще еще не означает не знать той ее стороны, которая может отрицательно сказаться на жизни и существовании той или иной личности, — возразила она. — Едва ли принцесса не интересовалась тем, что могло погубить ее.

По рядам на галерке пробежал шепоток.

— Погубить? — Рэтбоун вопросительно поднял брови.

Зора подалась вперед.

— Если б Фридрих вернулся в Фельцбург без нее, она стала бы разведенной женой, лишилась бы своего места в обществе и могла бы существовать лишь на те средства, которые он ей выделил. Да и этот вопрос решал бы не он. Личное состояние принца — это земли на его родине, многие из которых расположены у самых границ с Пруссией. Если б вспыхнула война, пострадало бы имущество и большинство владений не одного только барона Клауса фон Зейдлица. И принцесса отлично это знала. — По лицу графини пробежала холодная усмешка. — Человек, привыкший к удовольствиям, дорогой одежде, драгоценностям и общению с богатыми и праздными, не может не знать, откуда берутся деньги на это и насколько надежен их постоянный источник, — добавила она.

Снова заволновалась галерка — оттуда даже послышался бранный выкрик.

— Это ваши умозаключения, графиня фон Рюстов? — спросил Рэтбоун, не обращая внимания на крики. — Или вы знаете это не понаслышке?

— Я присутствовала при разговоре принца с кем-то, когда речь шла именно об этом. Была там и принцесса. Ей не нужны детали, чтобы сделать верный вывод.

— И тем не менее она настаивала на том, чтобы ее муж один на один поговорил с графом Лансдорфом? Она хотела этого?

Зора с недоумением посмотрела на адвоката, словно не поняла его вопроса.

— Да. Она просто велела ему!

— И он это сделал?

— Конечно, сделал.

Галерка затихла, превратившись в слух.

— Вам известен результат их разговора? — спросил Оливер.

— Граф Ландорф сказал мне, что Фридрих вернется на родину при условии, что с ним приедет Гизела, как его законная супруга и будущая герцогиня Фельцбургская.

Со скамьи присяжных донесся печальный вздох.

— Оставалась ли у графа надежда, что ему удастся уговорить принца изменить свое решение? — настаивал Рэтбоун.

— Очень небольшая.

— Но он все же хотел попытаться, не так ли?

— Конечно.

— Вам известно, удалось ли ему это сделать?

— Нет, не удалось. До несчастного случая принц был непреклонен в своем решении. Он был уверен, что в его стране примут их обоих. Он всю свою жизнь верил в это. Но ошибался.

— Принц не высказывал какой-либо уверенности, что граф Лансдорф пойдет ему навстречу и смягчит условия?

— Этого я от него не слышала. Он просто говорил, что не вернется на родину без Гизелы, как бы в нем ни нуждались и что бы ни говорили о его долге. Он был уверен, что способен настоять на своем. — Зора произнесла это бесстрастным голосом, но на ее лице против ее воли появилась гримаска презрения.

Харвестер повернулся к принцессе Гизеле и что-то сказал ей почти шепотом, но она не ответила, и адвокат не стал прерывать допрос.

— Понимаю, — продолжал Рэтбоун. — Что произошло потом?

— Погода улучшилась. После ланча кое-кто из мужчин уехал верхом на прогулку. Гизела предложила Фридриху присоединиться к ним, но он предпочел остаться с нею, и, кажется, они гуляли в саду, а затем играли в крокет.

— Одни?

— Да. Гизела пригласила Флорента Барберини, но тот решил не мешать им побыть вдвоем.

— Принц Фридрих, кажется, был очень предан жене. Как могло графу Лансдорфу или кому-то другому прийти в голову, что он откажется от жены и проведет весь остаток жизни без нее?

— Не знаю, — ответила графиня и покачала головой. — Граф Лансдорф и, как вы сказали, другие люди, его сторонники, не жили в Венеции и много лет не видели принца и его жену. Тем, кто не знал их близко, во многое трудно было поверить. Принц Фридрих ничего не решал и не делал без своей супруги. Если она на некоторое время покидала комнату, нельзя было не заметить, с каким нетерпением он ждал ее возвращения. Ее мнение было превыше всего: что бы он ни говорил или ни делал, Фридрих ждал ее похвал и во всем зависел от ее решения.

Рэтбоуна охватила тревога. Не поторопился ли он, все ли продумал? А что, если он неправильно все рассчитал? Оливер взглянул на присяжных, и ему показалось, что они растеряны. Неужели он поспешил?

— Итак, в этот день принц и принцесса почти всю вторую половину дня играли в крокет? — снова повернулся адвокат к своей подзащитной.

— Да.

— А чем занимались остальные?

— Я провела эти часы, беседуя со Стефаном фон Эмденом. А что делали другие, не могу сказать.

— Но в том, что касается Фридриха и Гизелы, вы уверены?

— Да, я могла их видеть с того места, где сидела.

Харвестер вскочил со стула.

— Ваша честь, все, что сообщила нам свидетельница, — это общеизвестный факт: принц Фридрих и принцесса Гизела любили друг друга. Но это известно всему миру! На наших глазах произошла их встреча, развивался их роман, мы видели их любовь и видели, на какие жертвы они пошли ради нее. Мы радовались и плакали вместе с ними. И даже после двенадцати лет брака мы теперь знаем, что их любовь не угасла. Более того, она стала глубже и преданней, чем прежде. Графиня фон Рюстов сама подтвердила, что принц Фридрих никогда бы не вернулся на родину без жены. Она знала это так же хорошо, как и многие другие. — Адвокат широким жестом указал на графиню. — Свидетельница сказала нам, что не понимает, как мог граф Лансдорф обманывать себя надеждой, что его миссия будет успешной. Она заявила нам, что не знает ни о каких планах, которые способствовали бы этому успеху, как не знает о них и граф. Доказано, что принцесса Гизела физически не могла отравить мужа, и, кроме того, у нее не было мотивов. Защита теряет время, пытаясь выиграть за меня мое дело. Я ей весьма обязан, но это все ни к чему. Я сам все доказал!

— Сэр Оливер? — обратился судья к Рэтбоуну. — Надеюсь, что весь ваш экскурс в прошлое не был бесцельной тратой нашего времени?

— Нет, ваша честь, — отозвался защитник Зоры. — Прошу у суда немного терпения.

— Только немного, сэр Оливер! Очень немного.

— Благодарю, ваша честь. — Адвокат чуть склонил голову в знак признательности и повернулся к своей подопечной. — Графиня фон Рюстов, прошу вас, расскажите, как прошел вечер того дня. — Он не думал, что придется воспользоваться последним, что у него осталось, но теперь это был его единственный шанс. — Что произошло в тот вечер? — повторил юрист свой вопрос.

— Мы ужинали, — продолжила рассказывать женщина. — К ужину приехали несколько новых гостей, в том числе принц Уэльский и его друзья, и супружеская пара из соседнего поместья, где гостил принц. Это был роскошный ужин из девяти или десяти блюд с превосходными винами. Дамы были в своих лучших нарядах и драгоценностях, а Гизела, как всегда, затмила всех, даже баронессу Бригитту Арльсбах. Правда, та никогда не стремилась привлечь к себе всеобщее внимание, хотя и была самой богатой особой из всех гостей.

Зора бросила взгляд куда-то в конец зала, словно мысленно восстанавливала в памяти картину того вечера.

В зале же стояла напряженная тишина. Публика боялась пропустить хотя бы слово.

— Принцесса Гизела была весь вечер очень оживленной и остроумной, — снова заговорила фон Рюстов, чувствуя, как трудно ей теперь дается каждое слово. — Она смешила нас, особенно принца Уэльского, который находил ее необычно обаятельной и не скрывал этого. Ей явно нравилось его внимание, и она становилась все смелее в своих остроумных замечаниях… хотя до вульгарности не доходила. Я не помню, чтобы она когда-нибудь была вульгарной. Но она могла быть беспощадной, когда высмеивала человеческие слабости. Каким-то особым чутьем принцесса безошибочно угадывала их в каждом.

— Черта, свидетельствующая о жестокости, — как бы между прочим заметил Рэтбоун.

— Здесь это была изощренная жестокость, — уточнила графиня. — Но когда это остроумно, то невольно заставляет всех смеяться — кроме, разумеется, жертвы.

— И кто же был жертвой на этот раз? — поинтересовался Оливер.

— Чаще всего Бригитта, — ответила фон Рюстов. — Поэтому ни Стефан фон Эмден, ни Флорент Барберини не смеялись. Зато остальные порядком потешались. Я полагаю, что они не вполне понимали, над кем и над чем смеются. Вино лилось рекой, все были навеселе… Какое им было дело до оскорбленных чувств какой-то заштатной баронессы из крохотного немецкого государства, когда за столом царит одна из самых блестящих и романтических фигур Европы?

Рэтбоун на этот раз удержался от комментариев. Под ложечкой у него заныло: предстояло самое трудное, но, не преодолев это, он не смог бы выиграть дело.

— А что было после ужина, графиня фон Рюстов? — Адвокат постарался, чтобы голос не выдал его. Лишь Монк и Эстер, сидевшие на галерее, догадались, как ему было тяжело.

— После ужина были игры, — чуть улыбнувшись, ответила Зора.

— Игры? Вы имеете в виду карточные игры? Бильярд, шарады?..

Судья, нахмурившись, посмотрел на свидетельницу.

Та стиснула зубы.

— Нет, сэр Оливер. Это были самые настоящие игры, в которые обычно играют дети. Все из них я не помню, но мне запомнилось, что мы играли в прятки. Мы завязали глаза принцу Уэльскому, и он стал ловить нас, дам. Пойманные, мы валились на диван или просто на пол.

Харвестер вскочил со своего стула.

— Да, да, согласен, — поспешил успокоить его судья. — Сэр Оливер, это относится к делу? Мы знаем, что молодые люди часто играют в игры, которые могут показаться нам не совсем приличными или даже непристойными…

Судья явно старался спасти ситуацию, а с нею и Рэтбоуна, и тот понимал это.

На какое-то мгновение Оливер растерялся. У него еще было время все исправить и смириться с поражением, но от этого пострадали бы не только он и Зора, но и правда тоже.

— Да, все это имеет отношение к делу, — быстро подтвердил адвокат, глядя на судью. — Что было дальше? Рассказывайте, графиня фон Рюстов.

— Дальше мы играли в наперсток, — послушно сказала свидетельница. — Дамы прятали его на себе в разных укромных местах…

— И никто из них не возражал?

— Не помню. Бригитта не принимала в этом участия и, кажется, граф Лансдорф тоже. Из всех дам Бригитта выделялась тем, что была трезвой. А после полуночи мы стали играть в скачки.

— Скачки? — подал голос председатель суда.

— Это когда мужчины встают на четвереньки, ваша честь, — пояснила графиня Зора, — а дамы садятся на них верхом.

— И мужчины скачут? — искренне удивился судья.

— Не в полном смысле этого слова, ваша честь, — покачала головой фон Рюстов. — Такую цель никто и не преследовал. Это была просто игра, все хохотали, многие даже до истерики… Дамы то и дело падали с «лошадей».

— Понимаю. — На лице судьи появилось выражение откровенной брезгливости, и это все заметили.

— Принцесса Гизела участвовала в этих развлечениях? — спросил Рэтбоун. — И принц Фридрих тоже?

— Конечно, — кивнула Зора.

— Гизела была в ударе? Ей это нравилось?

Графиня слегка свела брови, словно задумалась, прежде чем ответить на вопрос адвоката.

— Не думаю, — произнесла она наконец.

— Но вы же сказали, что она участвовала в этих… забавах? — возразил Оливер.

— Она… скакала верхом на принце Уэльском… и свалилась с него.

Галерка готова была взорваться от негодования, но шум тут же был подавлен громким шиканьем.

— Принц Фридрих был недоволен и огорчен, что его жена привлекает всеобщее внимание? — спросил Рэтбоун пересохшими губами.

— Нет, — просто ответила графиня. — Ему нравилось, что она в центре внимания, что вокруг нее веселье и смех. Он не ревновал ее, и если вы думаете, что он опасался, как бы она не поддалась чьим-то ухаживаниям, то вы ошибаетесь. Такого с нею никогда не случалось. Я ни разу не видела, чтобы она обнадежила кого-то из мужчин, да и другие о ней такого не скажут. Они с принцем всегда были вместе, всегда ворковали, как голубки. Часто, сидя рядом с ней, он держал ее за руку.

С галерки снова донесся неясный шум. Судья был смущен, а адвокат Харвестер — озадачен.

— И все же вы не уверены, что она была счастливой? — Рэтбоун постарался, чтобы в его голосе звучало сомнение. — Почему вы так считаете? Мне кажется, что у нее было все, чего может пожелать женщина.

По лицу графини пробежала тень гнева, а затем жалости. Это неожиданное и новое для нее чувство, как вешняя вода, смыло старую неприязнь и предубеждения.

— Однажды я увидела ее стоявшей на верхней площадке лестницы, — медленно, словно вспоминая на ходу, сказала свидетельница. — Свет падал на ее лицо, а я стояла в тени, у подножия лестницы. Она не видела меня. На мгновение мне показалось, что она чувствует себя загнанной в угол, зверем в клетке. У нее было ужасное лицо. Я никогда не видела такого отчаяния, такой полной беззащитности…

Зал застыл в недоумении. Даже судья был ошеломлен.

— За мною неожиданно открылась дверь, — продолжала фон Рюстов, понизив голос почти до шепота. — Гизела услышала звук открываемой двери, и ее лицо тут же преобразилось. Она снова заулыбалась и спустилась с лестницы, вся сияющая, излучающая только радость.

— Вы знали причину ее состояния, графиня?

— Тогда — нет. Я думала, что все вызвано страхом того, что Фридрих под нажимом семьи вернется в Фельцбург. Но даже это не могло объяснить мне того смятения, которое я увидела на ее лице. Казалось, что она… попала в западню, что она отчаянно пытается освободиться от чего-то, что опутало и душило ее. — Зора подняла голову, и ее голос стал звучать сдавленно. — Я меньше всего собиралась испытывать жалость к такому человеку, как она, но не могла забыть того, что увидела в ее глазах, когда она стояла на лестничной площадке.

И вновь воцарилась тишина — теперь она была почти физически ощутимой.

— А что еще было в тот вечер? — прервал молчание Рэтбоун.

— Мы продолжали пить вино, придумывать игры, смеяться, рискованно шутить и зло высмеивать своих знакомых. Или нам казалось, что мы их высмеиваем… А в четыре утра мы разошлись, кто по своим, кто по чужим спальням, — ответила графиня.

Гул недовольства пробежал по галерке. Встревожились и присяжные: они не привыкли, чтобы о знати говорили так плохо, даже если кое-кто из них и был полностью с этим согласен. Однако никто не должен был оказывать на них давление, и теперь большинство из них были просто шокированы.

— Это был типичный день? — устало спросил Оливер.

— Да.

— И таких дней было много?

— Все дни походили один на другой, менялись лишь детали, — ответила фон Рюстов. Выпрямившись и откинув назад голову, она смотрела с высоты свидетельской трибуны на судейский стол. — Мы ели, пили, совершали прогулки в экипажах… Проводили соревнования на лучшего наездника или наездницу, отправлялись на пикник или же устраивали вечеринки. Играли в крокет. Мужчины охотились. Пару раз совершались лодочные прогулки… Еще мы гуляли по лесу или в саду. В дождь или в особенно холодную погоду беседовали, музицировали, читали или смотрели собрание живописи в поместье. Мужчины играли в покер, бильярд или просто курили, затевали азартные игры, делали ставки все равно на что: кто выиграет в карты, кто из слуг первым откликнется на звонок и прочую ерунду. По вечерам устраивались концерты, ставились пьески, или же мы снова возвращались к играм.

— И все это время принц Фридрих и принцесса Гизела продолжали быть нежно любящей парой, как вы нам их представили?

— Да.

Харвестер не выдержал и встал, чтобы заявить протест.

— Ваша честь, это вторжение в частную жизнь; кроме того, свидетельства бездоказательны и не имеют отношения к делу.

Однако Рэтбоун не прервал допрос — он повысил голос так, что заглушил протест своего коллеги:

— Графиня фон Рюстов, после несчастного случая вы навещали принца Фридриха?

— Всего один раз, — сказала свидетельница.

— Пожалуйста, опишите нам его спальню.

— Ваша честь!.. — негодующе вскричал Харвестер.

— Это имеет прямое отношение к делу, ваша честь, — перебил его Оливер. — Я заверяю суд, что это очень важно!

Судья застучал молотком, призывая адвокатов к порядку, но его никто не слушал.

Эшли не мог допустить, чтобы ему таким образом заткнули рот: он вышел на середину зала и встал перед своим оппонентом.

— Ваша честь, показания свидетельницы опровергнуты самими обстоятельствами, — вновь обратился он к председателю суда. — Слушается ее дело, она — заинтересованное лицо. Все, что она собирается здесь сказать, не является…

— Нельзя опровергнуть то, что еще не сказано! — выкрикнул вышедший из себя Рэтбоун. — Мы должны дать ей право защитить себя…

— Но не за счет… — протестуя, перебил его Харвестер.

Судья поднял руки.

— Тихо!

Оба адвоката подчинились и наконец умолкли.

— Мистер Рэтбоун, — уже спокойным тоном произнес судья. — Я надеюсь, что вы, сэр Оливер, не добавите новых осложнений к и без того опасному положению вашей подзащитной.

— Нет, ваша честь, я этого не сделаю! — горячо заверил его адвокат Зоры. — Графиня фон Рюстов не скажет ничего, что не может быть подтверждено показаниями других свидетелей…

— Значит, ее показания не так важны, как вы заявили суду! — воскликнул Эшли. — Если их могут подтвердить другие свидетели, не лучше ли выслушать их? — Его лицо засветилось торжеством.

— Пожалуйста, мистер Харвестер, сядьте на место, — решительно велел ему судья. — Графиня фон Рюстов продолжит давать показания, и у вас будет возможность тоже задать ей вопросы. Если же она позволит себе какие-либо замечания, способные причинить ущерб интересам вашей клиентки, вы имеете право заявить протест, как сделали только что. Продолжайте, сэр Оливер. Только не тратьте наше время и не пытайтесь заставить нас выносить моральные суждения о вещах и поступках, не имеющих отношения к смерти принца Фридриха. Ваша подзащитная должна подкрепить доказательствами свое ужасное обвинение. Это единственное, что может спасти ее. Вы меня поняли, сэр Оливер?

— Да, ваша честь, — кивнул Рэтбоун. — Графиня фон Рюстов, прошу вас, опишите нам апартаменты, которые занимали принц Фридрих и принцесса Гизела в доме лорда Уэллборо, когда принц занемог.

В зале послышался шепот, свидетельствующий о разочаровании. Все ждали услышать о чем-то более волнующем и пикантном.

Даже Зора была несколько озадачена, однако послушно выполнила просьбу адвоката:

— У них были спальня, гардеробная и гостиная. И разумеется, туалетная комната и ванная, но там я не бывала. Не была я и в гардеробной. — Свидетельница бросила взгляд на своего адвоката, чтобы узнать, сказала ли она все, что он хотел услышать.

— Опишите, пожалуйста, гостиную и спальню, — кивком разрешил ей Рэтбоун.

Харвестер начал терять терпение, и даже судья уже выказывал беспокойство. Присяжные же явно были в растерянности. Внезапно трагедийный накал слушаний превратился в привычную судебную банальность.

Зора недоумевающе заморгала глазами.

— Гостиная была достаточно большой. Два эркера, окна выходят на запад, кажется, в какой-то затейливый садик… — начала она рассказывать.

— Ваша честь! — Эшли снова вскочил с места. — Какое это имеет отношение к нашему слушанию? Не собирается ли мой ученый коллега доказать, что принцесса Гизела каким-то образом через окно спускалась к тисовой аллее? Все становится сущим абсурдом, и это уже точно злоупотребление временем и умственными способностями суда!

— Именно потому, ваша честь, что я высоко ценю умственные способности суда, я не задаю свидетельнице наводящих вопросов! — в отчаянии возразил Рэтбоун. — Она не знает, какая деталь из ее наблюдений может объяснить нам, как было совершено преступление. А что касается траты времени, то мы потеряли бы его значительно меньше, если б мистер Харвестер не перебивал нас своими протестами.

— Я даю вам еще пятнадцать минут, сэр Оливер, — предупредил судья адвоката Зоры. — Если вы не начнете говорить по существу, я удовлетворю протест мистера Харвестера. — Затем он повернулся к свидетельнице: Прошу вас, графиня фон Рюстов, говорите покороче. Продолжайте, пожалуйста.

Зора была так же растеряна, как и остальные.

— На полу лежал, судя по рисунку, французский ковер розово-красных тонов, и такими же розово-красными были портьеры на окнах, — рассказала она. — Были стулья с обивкой такого же цвета, но я не заметила, сколько их было. И еще был небольшой стол орехового дерева в центре комнаты, а у стены, кажется, стояло бюро. Больше я ничего не помню.

— Цветы? — быстро подсказал ей Рэтбоун.

Эшли не удержался от громкого презрительного фырканья.

— Да, были цветы, — нахмурив брови, вспомнила графиня, — ландыши. Любимые цветы принцессы Гизелы. У нее всегда были ландыши в сезон их цветения. В Венеции они выращивались в теплице, так что даже зимой в их доме стояли букетики ландышей.

— Ландыши? — задумчиво повторил Оливер. — Букет ландышей? В вазе? В вазе, полной воды?

— Да. Без воды они быстро завяли бы… Вы хотите знать, не росли ли они в горшке? Нет, их выращивали в теплице, и садовник каждый день посылал принцессе свежие ландыши.

— Благодарю вас, графиня фон Рюстов, достаточно.

Все были неприятно поражены, в зале прошелестел шепоток, похожий на шум волны при отливе. Люди в недоумении смотрели друг на друга.

Присяжные вопросительно поглядывали на графиню фон Рюстов, ее адвоката и судью.

— И это вы считаете показаниями, относящимися к делу?! — резко воскликнул Харвестер.

Рэтбоун улыбнулся и обратился к Зоре:

— Графиня, ходили слухи, что вы испытывали чувство ревности. Ваше место в сердце принца двенадцать лет назад заняла принцесса Гизела. Поэтому вы избрали такой необычный способ мести. Вы ревнуете, потому что он женился на ней, а не на вас?

Лицо свидетельницы на мгновение отразило гамму самых противоречивых чувств: протест, презрение, печаль, горькое удивление и, наконец, совсем неожиданно, жалость.

— Нет, — сказала она очень тихо. — Ничто на свете не заставило бы меня поменяться с нею местами. Она задыхалась в атмосфере легенды, которую сама же и создала. Для всех они с Фридрихом были необыкновенной, нежно влюбленной парой, окруженной волшебством наших иллюзий, мечтаний и надежд. Но она была живой, реально существующей женщиной из плоти и крови. Они с принцем были Антонием и Клеопатрой — не было лишь кобры, от укуса которой погибла Клеопатра. Именно легенда принесла принцессе Гизеле славу и положение в обществе, создала ее образ. Без этого она была ничем, фикцией. Как бы принц ни зависел от нее и ни цеплялся за нее, высасывая из нее все силы, она не могла его оставить и поэтому научилась не терять выдержки. Собственными руками создав легенду, миф о себе, Гизела навеки стала заложницей его, иссушая себя, заставляя себя постоянно носить на лице улыбку, постоянно притворяться… Я не поняла выражения ее лица, когда она стояла на лестничной площадке, но сразу догадалась, что она ненавидит принца, хотя причины этой ненависти я еще не знала.

Фон Рюстов перевела дух, но потом снова принялась торопливо рассказывать:

— Но вчера вечером после беседы с одним человеком, я вдруг поняла, что принцесса загнала себя в ловушку той роли, которую так блестяще задумала и сыграла. Мне стало понятно, почему она сломалась именно так, как только она могла сломаться. Такого самовольного заточения своего духа и своей сути я не пожелала бы никому. По крайней мере… я хочу верить, что не пожелала бы. А потом произошел несчастный случай. Принц никогда уже не смог бы быть здоровым и жизнерадостным спутником ее жизни. А это было единственным окошком в той темнице, в которую она заточила себя, да и принца тоже.

Зал молча слушал. Никто не шелохнулся.

— Благодарю вас, графиня фон Рюстов, — тихо промолвил Рэтбоун. — У меня нет больше вопросов.

Очарование исчезло, и по залу пробежал глухой ропот, похожий на надвигающийся гром. В нем были гнев и разочарование, ярость и смятение.

Харвестер что-то сказал принцессе Гизеле, но та не ответила. Тогда он поднялся.

— Графиня фон Рюстов, кто-нибудь другой, кроме вас, заметил ужас, отчаяние и смятение в этой самой любимой и счастливой женщине в мире? Или вы единственная, кто это предполагает?

— Не знаю, — ответила Зора, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул. Она прямо смотрела на Эшли.

— Никто никогда не давал вам понять, что видел, знал или хотя бы догадывался в эти двенадцать лет о том, что за этим безоблачным счастьем и любовью скрывается трагедия? — В голосе адвоката звучал сарказм. Харвестер избегал быть мелодраматичным, так что тон его был жестоким и беспощадным.

— Нет, — сказала графиня.

— Следовательно, это будут лишь ваши слова и ваша удивительная проницательность против наших слов. Как объяснить, что именно в этот момент, когда вы даете показания как свидетель, когда вы уже морально осуждены и находитесь в полном отчаянии, вы вдруг сообщаете нам этот неправдоподобный факт?

Зора встретила взгляд адвоката Гизелы не дрогнув, и легкая улыбка тронула ее губы.

— Я первая, кто это заметил, мистер Харвестер. Но я недолго останусь единственной. Если я вижу то, чего не видите вы, то это объясняется тем, что у меня два преимущества перед вами: я лучше вас знаю принцессу и я — женщина, а женщины лучше понимают друг друга. Я ответила на ваш вопрос?

— Еще посмотрим, найдутся ли у вас единомышленники. Пока вы стоите здесь одна, — напомнил ей Эшли. — Но я благодарю вас, если не за правду, то за весьма оригинальную выдумку.

Судья вопросительно посмотрел на Рэтбоуна.

— У меня нет вопросов, ваша честь, — ответил тот.

Графине позволили покинуть свидетельское место.

— Я хотел бы пригласить леди Уэллборо, если позволите, ваша честь, — объявил после этого Оливер.

Хозяйка поместья Уэллборо прошла к свидетельскому месту. Она была бледна и порядком напугана.

— Леди Уэллборо, — начал Рэтбоун. — Вы присутствовали при допросе графини фон Рюстов…

Эмма кивнула, но затем, сообразив, что этого недостаточно, подтвердила дрожащим голосом:

— Да.

— Ее описание событий в вашем доме до рокового инцидента с принцем соответствует действительности? Это был ваш образ жизни в поместье и именно так проходили ваши вечера?

— Да, — очень тихо ответила свидетельница. — Все это… не казалось нам таким… бессмысленным, как она показала. Мы не так уж много… пили… — Голос ее замер.

— Мы не собираемся выносить какие-либо суждения, леди Уэллборо, — успокоил ее Оливер и понял, что лукавит. Все в этом зале уже вынесли суждения, каждый свое. И не только о принцессе, но и ее классе, о семье герцогов Фельцбургских и даже об Англии. — Все, что нам нужно, — продолжал юрист севшим от волнения голосом, — это знать, как вы проводили время и были ли принц и принцесса в прежних близких отношениях, о которых говорила графиня фон Рюстов, всегда вместе, но главным образом по желанию и настоянию принца. Не стремилась ли принцесса побыть одна или в обществе кого-нибудь другого, кроме принца, или он всегда неотступно следовал за ней, не отпуская ее ни на шаг, и требовал внимания?

Леди Уэллборо казалась озадаченной и ужасно несчастной. «Не зашел ли я слишком далеко?» — испугался Рэтбоун.

Эмма так долго молчала, что у него участился пульс и началось сердцебиение. Так бывает у рыболова, когда натягивается леска. Но сэр Оливер помнил, что все еще может проиграть.

— Да, — наконец промолвила свидетельница. — Я так завидовала ей… Мне казалось, что это самая прекрасная история любви, о какой только может мечтать женщина. — Она неожиданно рассмеялась каким-то нервным прерывающимся смехом, но так же неожиданно умолкла, словно ей перехватило горло. — Прекрасный принц, а он действительно был очень красив… необыкновенные глаза, чарующий голос… Прекрасный принц, страстно влюбленный, готовый пожертвовать всем, что у него есть в этом мире… лишь бы она любила его… — Глаза женщины наполнились слезами. — Затем они уехали и были счастливы в таком волшебном месте, как Венеция. Я никогда не думала о Венеции как о темнице, не думала, что в ней можно чувствовать себя несвободной или жаждать одиночества. — Она внезапно умолкла, словно горькие мысли заставили ее вспомнить нечто ужасное. — Как… чудовищно!

Харвестер вскочил, однако не стал вмешиваться или заявлять протест. Постояв с минуту, он снова сел.

— Леди Уэллборо, — после небольшой паузы продолжил допрос Рэтбоун. — Графиня фон Рюстов верно описала спальню принца Фридриха и принцессы Гизелы в вашем доме?

— Да.

— Вы тоже видели в ней цветы?

— Вы говорите о ландышах? Да, Гизела всегда их просила. А в чем дело?

— Просто так, благодарю вас. Если у мистера Харвестера нет вопросов, вы свободны.

— У меня нет вопросов, — покачал головой Эшли. — Не в этот раз.

— Ваша честь, я вызываю свидетелем доктора Джона Рейнсфорда, — объявил сэр Оливер. — Он — мой последний свидетель.

Доктор Рейнсфорд был молод и светловолос, и у него было умное волевое лицо человека, преданного своему делу. По просьбе Рэтбоуна он подробно ответил на все вопросы о себе и своей профессии терапевта и токсиколога.

— Доктор Рейнсфорд, — спросил его затем адвокат Зоры, — если у пациента головная боль, галлюцинации, холодная испарина, боли в желудке, рвота и слабое сердцебиение, после чего наступает потеря сознания, кома, а затем и смерть, то какое врачебное заключение на основании этих симптомов наиболее вероятно?

— Подобные симптомы характерны для многих заболеваний, — ответил медик. — Прежде всего мне понадобилась бы история болезни пациента, и, разумеется, я должен был бы знать, что он ел в последние часы.

— А если у пациента сужены зрачки? — спросил Рэтбоун.

— Я заподозрил бы отравление.

— Тисовая настойка?

— Вполне возможно.

— А если у больного еще и пятна на теле?

— Тогда это не тисовая настойка, а скорее всего, ландыши.

Казалось, все сидящие в зале дружно охнули. Судья насторожился и вопросительно округлил глаза. Присяжные как по команде выпрямились на своих скамьях, Харвестер от волнения сломал пополам карандаш, который держал в руке.

— Ландыши? — медленно переспросил Оливер. — Они ядовиты?

— Очень ядовиты, — серьезно ответил доктор Рейнсфорд. — Так же ядовиты, как тис, болиголов или паслен. Все эти растения, их цветы и плоды ядовиты — как и вода, в которой они стоят. Все перечисленные выше симптомы похожи на симптомы отравления.

— Понимаю. Благодарю вас, доктор Рейнсфорд. Вы останетесь, чтобы ответить на вопросы коллеги Харвестера?

Эшли поднялся, тяжело вздохнул, а потом, покачав головой, снова сел. У него был совсем больной вид.

Присяжные покинули зал и отсутствовали всего двадцать минут.

— Мы выносим вердикт в пользу графини Зоры фон Рюстов, — объявил председатель жюри присяжных, и лицо у него при этом было бледным и печальным. Он посмотрел на судью, словно спрашивая, хорошо ли они исполнили свой долг, а затем перевел взгляд на Рэтбоуна. На него глава присяжных посмотрел уже с явной неприязнью, после чего сел на свое место.

Вердикт не удовлетворил галерку. Возможно, сидящие там сами не знали, какого приговора им бы хотелось, однако этот им явно не понравился. Они получили правду, но это не было победой. Сколько иллюзий было развеяно, сколько надежд втоптано в грязь!

Оливер повернулся к Зоре.

— Вы были правы. Она убила его, — произнес он с печальным вздохом. — Что же теперь будет с борьбой за независимость? Найдут ли они нового лидера?

— Бригитта, — не задумываясь, ответила фон Рюстов. — Ее любят и уважают, она смелая женщина, и у нее есть вера, она предана своей родине. Рольф и герцогиня ей помогут.

— Но когда умрет герцог, его наследником станет принц Вальдо. Власть герцогини Ульрики будет ограничена, — напомнил ей адвокат.

Его подзащитная улыбнулась.

— Не обольщайтесь. Ульрика никогда не выпустит бразды правления из своих рук. С нею может посоперничать разве что только Бригитта. А объединение Германии все равно произойдет, это лишь вопрос времени.

Она поднялась. В судебном зале, который покидала возбужденная публика, было шумно.

— Благодарю вас, сэр Оливер. Боюсь, вам дорого обойдется эта защита, — сказала фон Рюстов. — Едва ли вас будут любить за то, что вы сделали. Вы показали многим совсем не то, что они хотели бы видеть, вы позволили богатым и знатным взглянуть на самих себя. Пусть всего лишь в замочную скважину и на одно мгновение, но вы показали им со всей беспощадностью то, что они предпочитали бы не видеть и не знать. А еще, сделав это, вы также посягнули на мечты и иллюзии простых людей, которые хотят или, вернее, нуждаются в том, чтобы мы казались мудрее и лучше, чем мы есть на самом деле. В будущем им будет труднее равнодушно взирать на нашу сытость и праздность. И они могут призадуматься, правильно ли мы живем, правильно ли, что слишком многое, так или иначе, зависит от нас. Да и мы не простим им того, что они увидели наши недостатки.

Лицо графини стало строгим и печальным.

— Возможно, мне не следовало давать такие показания на суде, — сказала она. — Может быть, правильнее было бы дать ей возможность уйти от ответственности… Кажется, это было бы лучше.

— Не говорите так! — Рэтбоун сжал руку фон Рюстов.

— Потому что борьба была тяжелой? — Она улыбнулась. — Потому что мы дорого заплатили за победу? Дело не в том, сэр Оливер. Цена не имеет никакого отношения к подлинной стоимости.

— Я знаю. Но хотел бы заметить вам, что негоже оставлять безнаказанным убийство беззащитного больного человека, тем более когда оно совершено той женщиной, которой он безмерно доверял. День, когда мы согласимся с этим из-за боязни посмотреть правде в глаза, станет последним днем нашего уважения к себе.

— Как благородно и очень по-английски, — ответила Зора, и в ее голосе появились теплые нотки. — Это похоже на вас. Только вы, с вашими неизменными брюками в узкую полоску и белым накрахмаленным воротничком, способны такое сказать. Пожалуй, вы правы, и я благодарю вас, сэр Оливер. Мне было очень приятно и интересно общаться с вами.

Она улыбнулась, и ее улыбка была щедрой и радостной. Такой адвокат ее еще не видел. Графиня повернулась и, шурша золотисто-красно-коричневыми юбками, покинула зал.

С ее уходом померкли краски и все стало серым. Бедняге Рэтбоуну хотелось броситься за нею вслед, но он вовремя понял, как глупо это бы выглядело. Ему нет места в жизни этой женщины.

Рядом с ним остались Уильям и Эстер.

— Великолепно, — сухо похвалил юриста Монк. — Еще одна блестящая победа, но, увы, на сей раз пиррова. Вы потеряли больше, чем выиграли. Вам повезло, что вы получили дворянское звание задолго до этого процесса. Сейчас вам едва ли дали бы его. Ее величество королева не поблагодарила бы вас за то, что вы вываляли в грязи имя ее старшего сына в самом скандальном из судебных процессов и позволили широкой публике узнать, на что он и его друзья тратят свое время… и деньги.

— Вы могли бы воздержаться от подобных комментариев, — недовольно проворчал Рэтбоун. — Я не видел иного выхода. Альтернативы были во сто крат хуже.

Он все еще думал о Зоре и о ее бьющей через край жизнерадостности, безрассудстве и бесстрашии. Игра стоила свеч, но тем острее ощущалась горечь утраты.

Детектив вздохнул.

— Как могла так окончиться история большой любви? — сменил он тему разговора. — Ведь он всем пожертвовал ради нее! Страной, народом, троном!.. Почему самая большая любовь нашего века привела к разочарованиям, ненависти и убийству?

— Большой любви не было, — ответила Эстер. — Был просто союз двух людей, решивших, что каждый из них найдет в другом то, что ему нужно. Гизеле были нужны власть, положение, богатство и слава. А Фридриху, как он полагал, — постоянное обожание и преданность того, кто всегда был бы рядом и жил бы ради него. Принц был слаб и безволен и не мог существовать без своей жены. А любовь — это смелость, щедрый дар души и непременное благородство чувств. Чтобы любить, надо быть честным прежде всего с самим собой.

Глядя на мисс Лэттерли, взгрустнувший было Рэтбоун почувствовал, как улыбается.

Монк же, наоборот, стал мрачнее тучи, и в его глазах появилась сначала неприязнь, а потом раздражение. И все же, переломив себя, он мысленно признал свое поражение в споре. От этого ему стало легче.

Уильям осторожно обнял Эстер за плечи.

— Ты права, — проворчал он недовольно. — Пусть ты надменна, самоуверенна и несносна, но ты права.

Кронпринц — в германских монархиях наследник престола.

Имеется в виду 1853 г.

Персонами нон грата, нежелательными личностями (лат.).

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Смерть внезапна и страшна».

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Чужое лицо».

Левантинцы — люди, населяющие страны Леванта — восточной части средиземноморского побережья (Сирия, Ливан, Израиль, Иордания, Палестина, Египет, Турция и др.).

Автор, вероятно, путает. Известная папская базилика Санта-Мария-Маджоре находится в Риме, а в Венеции есть собор Сан-Джорджо-Маджоре.

Речь идет о дуэлях в рамках т. н. мензурного фехтования, широко распространенного в высших учебных заведениях Германии. Суть его состоит в том, что во время дуэли ее участники не могли менять положение тела и уклоняться от ударов (лишь парировать их); одетые по этой причине в громоздкие защитные костюмы, они оставляли открытыми голову, защищая лишь глаза, — отсюда такое количество шрамов на щеках у завзятых дуэлянтов из студенческих братств.

Ин. 1:1.