Л. А. Гарсиа-Роза Юго-западный ветер

Л. А. Гарсиа-Роза Юго-западный ветер 1

В четыре часа пополудни в маленьком кафе по соседству было пусто. Единственный официант, повернувшись спиной к залу, протирал стопку тарелок и смотрел телевизор, подвешенный высоко в углу. Не отрывая взгляда от экрана, официант неспешно брал тарелку, прыскал на нее спиртом, вытирал и откладывал в сторону. Когда с тарелками было покончено, он разделил полученную горку на две равные по высоте стопочки — эта процедура вынудила его оторваться от передачи. Затем он перешел к столовому серебру. Вытащив из пластмассового ящика очередной предмет, он спрыскивал его жидкостью для мытья посуды, аккуратно вытирал и бросал в другой ящик. Эту работу было труднее совмещать с просмотром телевизора, потому что для ложек, вилок и ножей в ящичке для посуды имелись разные отделения и было почти невозможно попасть в нужное не глядя.

Монотонное звяканье все больше раздражало Эспинозу, который и так с трудом мог сосредоточиться на разговоре.

— Я не берусь за частные расследования.

— Знаю, комиссар.

— Зачем тогда предлагаешь?

— Мне нужна помощь.

— Почему бы тебе не нанять частного детектива?

— Я таких не знаю. То есть мне известно, что они существуют, видел рекламу в газетах, но, мне кажется, они в основном ловят тех, кто изменяет своим женам.

— А ты что предлагаешь мне расследовать?

— Убийство.

— Убийство?

— Вот именно.

— И кто же убит?

— Еще не знаю.

— Ты его не знал?

— Нет, он еще не убит.

— То есть как?

— Убийство не совершено… пока.

С каждым мгновением Эспиноза все больше жалел, что согласился на эту встречу.

— И ты приставал ко мне целую неделю ради того, чтобы сообщить мне это? Ты хочешь, чтобы я расследовал убийство неизвестно кого и к тому же этот кто-то еще не убит? Шутки со мной шутишь?

— Вовсе нет, комиссар. Да, я понимаю, это выглядит странно…

— Выглядит?

— Извините.

— И ты не можешь сказать мне, где и когда произойдет это убийство?

— Н… нет… Мне очень жаль.

— И ты, конечно же, понятия не имеешь, кто может быть убийцей.

— Имею.

— …?

— Это я.

— Ты планируешь совершить убийство?

— Нет, если говорить точно.

— Точно? Сынок, единственное, чего недостает этому разговору, так это точности.

— Вы правы, сеньор. Может быть, мне лучше попробовать объяснить все сначала, хотя мне и самому до конца не все понятно.

— Уж будь так любезен, объяснись толком, если тебя это не затруднит.

— Я понимаю, комиссар, вы рассержены.

— Тогда постарайся выражаться ясней.

— Мне предсказали, что я совершу убийство еще до своего дня рождения. Осталось два месяца.

— Кто предсказал?

— Прорицатель. Ну, конечно, не такой, как эти, что носят тюрбаны…

— Понятно.

— В прошлом году мы с друзьями с работы отмечали мой день рождения в баре. Кто-то из тех, кто там был, не из нашей компании, предложил мне в качестве подарка прочесть мое будущее. Я в такие штуки совсем не верю, но мне показалось, что это устроили мои друзья, ну, для забавы, так что в конце концов согласился. Этот малый сначала выдал несколько стандартных предсказаний, какие обычно делают все гадалки, а затем вдруг сообщил, что не пройдет и года, как я совершу убийство.

— И ты поверил?

— Поверил. С чего бы ему было обманывать меня?

— И когда будет твой день рождения?

— Меньше, чем через два месяца.

— Стало быть, ты хочешь, чтобы я выяснил, кого ты будешь убивать?

— Да, сеньор, если можно. Только много я заплатить не смогу.

Парень говорил совершенно спокойно. Его речь была внятной, не сбивчивой, но Эспиноза смог прочесть по его глазам, что он страдает и что длится это уже достаточно давно.

Тут Эспиноза пришел в себя и заговорил в своем обычном стиле — спокойно, вдумчиво, без намека на иронию или досаду.

— Послушай, наша встреча началась как-то не так. Это моя ошибка. Пройдем-ка в участок и там побеседуем подробнее. Без протокола и прочих формальностей, разве только сам захочешь, — с этими словами комиссар встал, бросил несколько монет на стол, возмещая отсутствие заказа, и дружелюбным кивком пригласил парнишку следовать за ним.

Была зима, что для Рио-де-Жанейро означало прекрасную погоду, синее небо и отсутствие палящего зноя. Солнце не слепило, тени были нерезкими, и цвета приобрели более мягкие оттенки, чем летом. До участка было не более десяти минут ходьбы. Эспиноза на глаз прикинул, что малому еще нет и тридцати. Среднего роста, черноволосый, с приятным лицом. Как и сам Эспиноза, он смотрел собеседнику прямо в глаза во время разговора, что обычно придает вес даже обычному обмену любезностями. Когда они дошли до участка и оказались перед аркой, что украшала вход в здание, парень замедлил шаги.

— Ты не обязан говорить ничего такого, чего сам не захочешь. И раз мы решили обойтись без протокола, то беседа наша ничем тебе не грозит.

Низкий голос Эспинозы звучал мягко и почти ласково. Ему не пришлось уговаривать парня войти. Участок помещался в старом трехэтажном доме на улице Иларио де Гоувейя, всего в двух кварталах до пляжа Копакабаны. Входная дверь не закрывалась никогда, но окна были плотно закрыты, чтобы не мешал шум с улицы. Здание неплохо сохранилось, если принять в расчет, когда его выстроили и как использовали.

Судя по тому, как этот парень озирался по сторонам, все вокруг было ему внове. Он немного успокоился только в кабинете Эспинозы.

— Когда ты позвонил мне в первый раз, то сказал, тебя зовут Габриэл.

— Именно так.

— Почему ты веришь в это предсказание?

— Потому что гадальщик видел меня тогда впервые в жизни и у него не могло быть никаких причин возводить на меня такой поклеп. И еще… то, как он говорил… это не оставляло никаких сомнений. Ну, по крайней мере, для меня. Я пришел в ужас. Сказать, что я просто поверил, — значит ничего не сказать. Меня охватила паника. Мои друзья не знали, как меня успокоить.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что никто не выйдет на футбольное поле, не имея ни малейшей склонности к спорту.

— Это не совсем то, что мне хотелось узнать.

— Извините. А что вы хотите узнать?

— Хочешь ли ты кого-нибудь убить?

— Никого… конкретно.

— А вообще?

— Вообще?

— Да.

— Вообще…

Ткани, оставшейся от занавески, как раз хватило на подушечку для подоконника. То, что окно находилось на первом этаже, было самым главным достоинством этой квартиры. Окно, выходящее на улицу, располагалось достаточно высоко над тротуаром, так что не смущали чужие взгляды, а подоконник был достаточно широк, чтобы дона Алзира по вечерам могла удобно облокотиться на него, поджидая, когда из-за угла, оттуда, где улица Катете пересекалась с Барке-де-Маседо, появится фигурка ее сына. Ее Габриэл и приятным лицом и ладной фигурой пошел в отца, но не в пример ему был несравненно разумнее. Она никогда не видела сына нетрезвым и ни разу не слышала, чтобы его замечали в пьяной компании. Он работал на одном и том же месте с тех пор, как получил степень бизнес-администратора, так что спустя небольшое время они смогли выкупить закладную на эту квартиру. Квартира с двумя спаленками была, по правде говоря, мрачновата и, несмотря на все старания, постоянно подвергалась набегам тараканов из мусорных баков, стоявших во дворе. Никакого с ними сладу — что ни утро, дона Алзира находила на полу кухни, а то и в гостиной одного-двух представителей этой мерзкой нечисти — лежат на спине и все еще лапками дрыгают. Впрочем, это ни в малейшей степени не омрачало выпавшего ей на долю счастья — жить вдвоем с сыном и заботиться о нем. Поскольку дона Алзира роста была невысокого, то специально заказала для себя деревянную скамеечку-приступочку, чтобы взбираться на высокий подоконник. Зрение у нее было уже слабовато, так что она не могла рассмотреть из окна всю дорогу до угла улицы. И хотя знала, что по улице Катете едут машины, но разглядеть их толком была не в состоянии. Что до пешеходов, то с трудом различала, кто это — мужчина или женщина. И однако даже в самой густой толпе прохожих, что постоянно клубилась на Барке-де-Маседо, она безошибочно распознавала Габриэла. По абрису фигуры ли, по ритму шагов, но дона Алзира понимала, что это он, задолго до того, как он приближался настолько, что обретал зримые очертания. В подобные моменты казалось ей, будто и сама жизнь ее обретает отчетливую форму.

В этот вечер в обычный час дона Алзира заняла свой пост у окна, уже предвкушая, как его фигура вот-вот вынырнет из-за угла. После пятнадцати минут ожидания она почувствовала легкое беспокойство. Еще через четверть часа беспокойство стало нестерпимым. Спустившись по приступочке, женщина проверила, положена ли телефонная трубка (мальчик никогда не забывал позвонить, когда задерживался), включен ли провод в розетку и правильно ли она рассмотрела положение стрелок на циферблате. Затем после сорока минут ожидания, когда она уже бессчетное число раз ошибалась, принимая за Габриэла множество самых разных людей, появлявшихся из-за угла, ее сын вдруг материализовался в толпе, и, узнав его, она едва не лишилась чувств. Нет, не зря она беспокоилась. Габриэл шел гораздо медленнее, чем обычно, сутулясь и понурив голову. Она была убеждена, что то не была простая усталость. Дона Алзира перекрестилась.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, женщина взяла себя в руки, ибо не хотела, чтобы сын заметил, как она расстроена.

— Габриэл, милый, ты что, задержался на работе?

— Нет, мама.

— В метро пробки, да? Это, наверное, из-за того, что пустили новую линию?

— Нет, с метро никаких проблем.

— Ну, хорошо… не буду к тебе приставать.

Она молча вглядывалась в лицо сына, пытаясь расшифровать те еле заметные знаки, которые, с каждым днем прибавляясь к уже существующим, образовывали текст, становящийся — к ее ужасу — все менее внятным для нее. Дона Алзира не могла бы сказать в точности, когда это началось, в какой именно миг впервые увидела она эту — как она называла ее про себя — хмарь. До тех пор она неизменно видела в своем ребенке только сияющий свет, прозрачный и чистый, как хрусталь, и лишь в этом году впервые заметила на нем тень, а уж сегодня вечером ее сын, появившись из-за угла с улицы Катете, выглядел просто пугающе темным.

— Мама, я же просил тебя не беспокоиться, когда задерживаюсь, ведь всякое может случиться…

— Что случилось?

— Да ничего не случилось, мама. Все нормально.

— Когда ты говоришь, что все нормально, это значит, что-то не в порядке.

— Мам…

— Я же вижу, тебя что-то гнетет. Просто уверена в этом. Это связано с женщиной?

— Ну, мам…

— Хорошо-хорошо, прости меня. Я и не думаю вмешиваться в твою жизнь.

— Мама, ну, конечно же, ты будешь вмешиваться. Ты всегда так делала. Просто я не хочу, чтобы ты волновалась попусту.

Мебель в гостиной была темной и тяжеловесной. Кресла обтянуты малиновым бархатом. Висевшие по стенам репродукция «Тайной вечери» и два тусклых сельских пейзажа уюту не способствовали. К тому же мать с сыном почти не пользовались ею как гостиной, а лишь как проходной между кухней и спальнями. Чтобы окончательно не истерся лежавший на полу ковер с еще отчетливо видным орнаментом в виде цветочных гирлянд, доне Алзире пришлось прикрыть его прозрачной пленкой. Пока они с сыном разговаривали, она машинально теребила его за рукав, хотя обычно оба избегали дотрагиваться друг до друга. Габриэл обогнул мать, мимолетно и легко прикоснувшись к ее плечу, укрытому шалью, а потом вошел к себе и запер за собой дверь. Дона Алзира усмотрела в этом знак того, что и вправду стряслась какая-то беда, хотя Габриэл каждый день, вернувшись домой, шел в свою спальню и закрывался там. Но даже сквозь запертую дверь она «видела», как, сменив свой повседневный костюм на шорты, которые она подарила ему к прошлому Рождеству, он надевает наушники и ложится на кровать послушать классическую музыку. Хорошо хоть не эти новомодные штучки!

Накрывая ужин на маленьком столике в кухне, дона Алзира вновь думала о том, стоит ли ей поговорить о сыне с падре Кризостомо. После того, как умер муж — Габриэлу было тогда всего девять, — она не раз обращалась к падре Кризостомо как к семейному советнику и исповеднику. Он мог бы понять, что творится с Габриэлом и чем тут можно помочь. Но дона Алзира боялась, как бы непосредственное вмешательство третьего лица не внесло отчуждения в ее отношения с сыном. Она не пережила бы, если ее мальчик начал отдаляться от нее, и была уверена, что, чем его потерять, лучше уж умереть — ей или ему. Да простит ей Господь такие мысли, но она чувствовала именно так и согласна была претерпеть вечные адские муки, лишь бы сын оставался с ней, пока она жива. Ужин их прошел в полном молчании.

Габриэл не был уверен в том, что поступил правильно. Поначалу комиссар был, похоже, рассержен и недоволен тем, что согласился на встречу, а потом вдруг ни с того ни с сего извинился и стал чутким и внимательным. Каков же он на самом деле? Или в нем сочетается и то и другое? Если так, то его первая ипостась выглядит настолько отталкивающе, что полностью перекрывает вторую. И теперь Габриэл сомневался, правильно ли сделал, что обратился в полицию. Ему пришло в голову, что мастера сыска и дознания чем-то напоминают священников: даже если ты ничего не совершил, все равно посчитают тебя виноватым. Сняв наушники, он попытался сосредоточиться и вспомнить все нюансы разговора. Его не слишком волновало то, что именно говорил комиссар. Важнее было уловить тон и настроение. В самом начале комиссар был настроен враждебно, держался насмешливо, явно не считая, что разговор заслуживает внимания. Габриэл никак не мог сообразить, что же такого он сам умудрился сказать или что такое произошло, после чего вдруг поведение полицейского резко изменилось и тот пригласил его зайти к нему в участок. В любом случае вторая часть разговора протекала несравненно лучше, чем первая. Однако кое-чего он так и не добился. Комиссар не обещал взяться за расследование и даже не потрудился узнать его имя, адрес, телефон и все прочее, хотя, кажется, отнесся вполне сочувственно к его проблеме. И теперь Габриэл чувствовал себя как больной, который пришел к врачу с острой болью, а кабинет, где его даже не стали осматривать, покинул, не получив ни лекарства, ни рецепта — ничего, кроме толики сочувственного внимания.

Он опять надел наушники и вытянулся на кровати. Комната его была по размерам еще меньше, чем комната матери, так что приходилось использовать каждый сантиметр пространства. Стены были закрыты платяным шкафом, книжными полками, подставками для компакт-дисков, и даже придвинутая к стене кровать помещалась в некоем подобии ниши между стеллажами. Передвигаться в этом загроможденном пространстве было невозможно: тут едва хватало места сделать два шага, а если встать посреди комнатенки, то разведенными руками коснешься мебели вдоль стен. Вот почему он часто гулял поздним вечером, огорчая мать и вызывая у нее подозрения. В каждой из комнат стояло по телефонному аппарату, а у Габриэла с донной Алзирой существовал договор — регулярно, впрочем, ею нарушаемый: если кто-то первым снял трубку, другой уже не говорит «алло».

Комиссар не заинтересовался предложенными деньгами. Мало того, он, казалось, даже был раздосадован таким предложением. Как раз в тот момент их встречи Габриэлу показалось, что ничего из его затеи не выйдет, и если бы он заранее не был столь решительно настроен, то свидание с комиссаром закончилось бы полным фиаско — хотя, он подозревал, оно и так ни к чему не привело. Разве можно вести расследование, если ты не знаешь ни имени заказчика, ни его адреса или места работы? Может быть, полицейский счел Габриэла психом и решил, что не стоит его раздражать? Возможно, приглашая его в участок, он рассчитывал, что так будет проще от него отвязаться. Такой расклад был бы наихудшим, поскольку это означало, что все сказанное им было просто пустой болтовней. Надо все же поговорить с комиссаром еще раз и выяснить, как на самом деле обстоят дела.

Сквозь наушники Габриэл услышал стук в дверь. Он поднялся, раздраженный, что его отрывают, открыл и оказался лицом к лицу с матерью, которая держала в руках поднос.

— Кофе. Я только что приготовила.

Не говоря ни слова, он взял у нее поднос, поставил его на стол и повернулся, чтобы снова запереть дверь. Он не любил, когда его беспокоили в его убежище, хотя его и трогали все эти маленькие знаки внимания с ее стороны. Это был ее способ извиниться за то, что она ему надоедает. Но если он покажет, что тронут ее добротой, то скоро у его дверей будет выстроен целый бар с напитками.

Мысли Габриэла вновь обратились к разговору с комиссаром. Он наконец вспомнил, после чего тот резко изменил поведение — сразу после того, как Габриэл ответил на вопрос, верит ли он в предсказание этого самого предсказателя-экстрасенса. Странно, что комиссара больше заинтересовало его личное отношение, а не конкретные факты. Он ведь ничего не успел ему рассказать, лишь поделился своими чувствами, так что полицейский мог вполне принять его за одного из тех психов, что валом валят в участок с бредовыми жалобами на воображаемых преследователей.

А Габриэл в отличие от этих психов знал точно — то, что ему угрожает, не имеет ничего общего с бредом. Он не путает реальность и вымысел — он четко различает, что существует в действительности, а что — лишь в чьем-то помраченном сознании. Его чувства относительно предсказания были совершенно реальными, вот, очевидно, почему они заинтересовали полицейского — не как объективный факт, а как субъективное, но реальное впечатление. Габриэл был убежден в том, что совершенно нормален. А если и сумасшедший, то не более, чем все окружающие люди. Как у всех, у него тоже есть свои трудности, но они не превращают его в ненормального. Одна из этих трудностей — его отношения с матерью, но он уверен, что как-то с этим разберется уже в ближайшее время.

Когда он вспомнил о принесенном ею кофе, тот совсем остыл. Если сейчас вернуть его матери, она воспримет это как пощечину, а ему вовсе не улыбалось еще усиливать ту слегка напряженную атмосферу, которая воцарилась в доме из-за его позднего возвращения. Ему уже двадцать девять лет, и он не обязан отчитываться перед матерью, почему пришел на несколько минут позже. Хотя, конечно, тут есть доля его вины. Если бы он не возвращался домой всегда точно в одно и то же время, то у нее не сложилась бы привычка поджидать его у окна каждый вечер. И уж, во всяком случае, ему не следовало приучать ее к звонкам и предупреждениям о том, что задерживается. А теперь он не может разом лишить ее того ощущения безопасности, которое сам создал. Габриэл открыл дверь, стараясь производить по возможности меньше шума, прошел в ванную, вылил кофе в унитаз и спустил воду. Но прежде, чем он успел закрыть за собой дверь спальни, из соседней комнаты донесся голос его матери:

— Что, кофе не удался?

Эспиноза, живший лишь в нескольких кварталах от участка, ходил на работу пешком. Ему нравилось добираться до службы каждый раз другой дорогой. Один из его маршрутов был прямым и коротким — это на случай, когда он спешил, другие же — более длинными, так как обычно ему хотелось по пути кое-что обдумать. Нынче Эспиноза задержался на работе — пришлось наверстывать время, потраченное на беседу с тем парнишкой. А потому, когда он наконец спустился в проходную на первом этаже и попрощался с дежурным у входа, на улице уже совсем стемнело. Комиссар не обратил никакого внимания на шум машин на Барата Рибейро — магистраль проходила совсем рядом с участком, — поскольку давно привык воспринимать эти звуки как обычный шумовой фон для своих мыслей.

Он двинулся в сторону дома, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, машинально обходя идущих навстречу пешеходов. В подобные моменты, когда он полностью погружался в себя, то будто включал автопилот: шел, понуро опустив плечи, засунув руки в карманы, не отрывая взгляда от тротуара под ногами. Эспиноза считал себя человеком неглупым, но не был зациклен лишь на мозговой деятельности. Он ценил в себе не только умение мыслить, но и дар воображения, причем последний иногда даже больше. Впрочем, то и другое часто переплеталось у него в голове, и рациональные соображения становились вереницами проносящихся в голове образов.

На него произвел сильное впечатление характер парня, с которым он встретился сегодня: в нем сочетались искренность и парадоксальность. Обратиться в полицию с просьбой расследовать преступление, которое он сам, возможно, совершит неизвестно когда — убив неизвестно кого! — это был редкостный бред. И в то же время как раз полная бредовость придавала его рассказу такое правдоподобие. Разве такое может прийти кому-нибудь в голову — за исключением разве что полных психов или фанатично верующих? И страдание, испытываемое этим молодым человеком, показалось ему неподдельным. Эспиноза подумал, что сам он не будет заниматься этим делом, поскольку тот хотел расследовать все в частном порядке. А он все же комиссар полиции, а не частный детектив. Да и с какой стати начинать расследование, если у него нет ничего, кроме фантазий и предположений?

Эспиноза решил, что поручит разобраться в истории Габриэла одному из своих коллег. Этот его сослуживец был серьезно ранен во время расследования, которое они вели вместе, и только сейчас снова постепенно подключался к оперативной работе. Врачи советовали ему пока держаться подальше от опасных операций. Уэлберу Эспиноза доверял безоговорочно. Может быть, случай с Габриэлом как раз и облегчит ему возврат к настоящим расследованиям. Но тогда надо возбуждать дело, а он все еще не уверен, что в данном случае это возможно.

Эспиноза свернул налево, на улицу Анита Гарибалди, ведущую к Пейшото, округу, где он жил. Хотя Пейшото именовался округом, но представлял собой всего несколько кварталов невысоких домов вокруг центрального сквера посредине Копакабаны. Да, для его друга это, наверное, как раз подходящий способ вновь включиться в работу. Если бы Уэлбер не бросился тогда к дверям, чтобы перехватить киднеппера, то пуля, которая чуть не стоила ему жизни, досталась бы Эспинозе. Тут комиссар остановился, чтобы купить пива и немного копченого окорока — надо же хоть как-то разнообразить свой ужин. Эспиноза не был уверен до конца, можно ли принимать слова этого парня за чистую монету. Кроме того, допустим, он ему поверит, но это ведь отнюдь не значит, будто непременно должно произойти что-то или что сбудется предсказание экстрасенса. До сих пор Эспинозе никогда не доводилось слышать, чтобы на чьем-то дне рождения ясновидящие предсказывали будущее, ну, за исключением разве что предсказаний вроде: «Вам предстоит дальняя дорога» или «Вы скоро встретите женщину своей мечты». Дальняя дорога — старинная присказка гадалок, а что до встреченных женщин, то Эспиноза считал, что любая женщина в жизни вполне может превратиться в женщину твоей мечты. Однако он ни разу не слышал о предсказателях, которые пророчат кому-нибудь смерть. Особенно если дело происходит на празднике. Может быть, это выверт какого-нибудь злостного ненавистника дней рождения? Уэлберу сам бог велел заняться расследованием — они с Габриэлом почти ровесники. Но, конечно, только в том случае, если его друг детектив примет историю этого парня всерьез.

В этот поздний час площадь была почти пуста. Эспиноза пошел по тротуару, избегая дорожек, проложенных через сквер напрямик. Потом пересек улицу, что огибала сквер, и вошел в трехэтажный дом, где жил с десятилетнего возраста вместе с родителями — в ту пору они еще были живы-здоровы. Ему надо было на последний этаж. Он поговорит с Уэлбером завтра. Хотя формально следствие не начато, но для Уэлбера это удачный предлог выйти на контакт с некоторыми людьми в 12-м округе. Эспиноза одолел два лестничных пролета, аккуратно придерживая пивные бутылки, окорок и батон. Дома в холодильнике хранилось изрядное количество замороженных полуфабрикатов, но они не отличались разнообразием: домашняя лапша «болоньезе», спагетти «болоньезе» или лазанья, тоже «болоньезе». Все остальное было уже съедено.

Эспинозе в его квартире всегда очень нравилось «французское окно», или застекленная дверь, которая открывалась на балкон с чугунными перильцами. Тянувшиеся от потолка почти до пола жалюзи сохранились еще с тех времен, когда дома строились с расчетом на то, чтобы людям в них было приятно жить. Сгрузив покупки на кухне, он раздвинул жалюзи, закрыл окна, чтобы сохранить прохладу, зажег лампу и плавно опустился на диван. С того момента, как он покинул участок, Эспиноза невольно старался двигаться не слишком резко, словно неторопливые движения могли уберечь его от сумятицы в мыслях.

Непонятно, стоило ли встречаться с этим парнем. А уж тем более надо ли придавать этой истории статус — пусть даже полуофициальный. Нет, негоже сидеть, развалясь на диване, глазея на дома и любуясь пейзажем. Полно дел — прежде всего принять душ, затем соорудить бутерброды на ужин и разобрать грязное белье — все это поможет ему хоть на время отвлечься от этой истории.

Час спустя, однако, его голова была занята все теми же проблемами, а из всех благих намерений исполнено было только одно — он принял душ. Тут только Эспиноза вспомнил, что забыл поставить в холодильник пиво. Тогда он оделся и вышел на улицу с намерением перекусить в каком-нибудь заведеньице, где его смогут обслужить лучше, чем он способен это сделать сам.

Габриэл знал, что во время вечерних сериалов мать обычно не слушает его телефонные разговоры. Он знал также, что Ольга должна уже быть дома, поскольку рано ушла с работы, пожаловавшись на простуду. Не исключено, конечно, что она совсем расклеилась и теперь спит. Он позвонил, тщательно прислушиваясь к тому, не взяла ли мать трубку параллельного телефона, но никакого щелчка не было слышно. А Ольга сама подошла к телефону:

— Габриэл… вот не думала, что это ты…

— Как ты себя чувствуешь?

— У меня небольшая температура и голова болит, но, думаю, завтра выйду на работу. Спасибо, что позвонил!

— Ольга?

— Да?

— Ну, надеюсь, к утру станет легче…

— Габриэл!

— А?

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет… ничего… Выздоравливай!

— Спасибо.

Ольга была свидетельницей той сцены с ясновидящим. Она пришла в бар с одним из сотрудников как раз в тот момент, когда им представляли экстрасенса. Ольга тогда решила, что предсказание оскорбительное, свидетельствует о крайне дурном вкусе, а парень просто пьян. Прощаясь в тот вечер с Габриэлом, она заметила, как он расстроен, и позже избегала разговоров на эту тему. Вот почему потом они говорили с ней об этом лишь однажды. И как раз то преувеличенное значение, которое она придавала этому случаю, еще более усилило беспокойство Габриэла. Он думал, что не стоит придавать преувеличенное значение ни самим демонам, ни их изгнанию.

Свидетельство Ольги могло бы убедить комиссара в том, что рассказанная Габриэлом история правдива, хотя ему трудно было себе представить эту девушку в полицейском участке. Она всегда представлялась ему хрупкой и неустойчивой, чем-то напоминая фигурку канатоходца на тонкой проволоке. Не физически — физически Ольга, напротив, была вполне крепкой, и ее нынешняя болезнь ни о чем не говорила. Но в эмоциональном смысле, как ему казалось, она всегда балансировала на этой натянутой проволоке. Судя по тому, как неуверенно она держалась с людьми, посещение полиции для нее будет нелегким испытанием. Свести Ольгу с Эспинозой можно только, если бы удалось назначить встречу где-то вне стен участка.

Тогда, в баре, они встретились не на службе едва ли не впервые, да и то Ольга пришла не ради него, а ради другого их сотрудника. И в офисе он встречал ее гораздо реже, чем ему бы хотелось. Они работали в разных отделах: он — в техническом, она — в административном. Хотя Ольга пришла в фирму уже более года назад, но общались они так редко, что ни о какой дружбе между ними и речи быть не могло. И до сегодняшнего дня он никогда ей не звонил.

— Тебе нужно было с кем-то поговорить, сынок?

Голос матери, приглушенный телевизионной передачей, настиг Габриэла на пороге ванной.

— Да так, ничего особенного, мам, если не считать того, что мне предстоит кого-то убить, — пробормотал он.

— Что ты говоришь, мой родной? Я не слышу!

— Ничего, мама.

Никто из присутствовавших на той вечеринке не придал особого значения словам экстрасенса. Или, по крайней мере, никто позже не возвращался к этому вопросу. Похоже, все списали эту выходку на невоспитанность или склонность к шуткам дурного тона. Габриэл, однако, смотрел на дело иначе. Для него, по сути, не играло особой роли то, было ли то пророчество истинным или ложным. Важно лишь, что оно оказало на него сильнейшее воздействие. Миновал первый шок, но предсказание в буквальном смысле слова застряло у него в голове. И теперь, когда до следующего дня рождения осталось менее двух месяцев, оно овладело им полностью, властвовало над его душой и телом. С ним он засыпал и с ним же просыпался. Последние два месяца оно присутствовало подспудно во всех его разговорах, омрачало мысли и загрязняло чувства. Габриэл не слишком боялся сойти с ума, так как, по его собственному мнению, нечто подобное с ним уже случилось. Пугало его по-настоящему лишь полное нервное истощение. Мать, разумеется, заметила, что с ним творится неладное, но ей никогда не догадаться, в чем дело. Скорее всего, она подозревает, что у него — несчастная любовь, а потому с удвоенным жаром будет молить Бога, чтобы наставил ее сына на путь истинный. Вечерами воображение Габриэла разыгрывалось сильней, и ему становилось действительно страшно, но, к счастью, это не повлияло на его способность засыпать, и он радовался, что хотя бы его сны пока не затронуты предсказанием.

Хотя Ольга еще не совсем оправилась от простуды, она пошла на следующий день на работу, гадая по пути про себя, что мог означать неожиданный звонок Габриэла. Голос его звучал так, будто он сам нуждался в утешении и ободрении и болен был он, а не она. В вагоне метро было не протолкнуться, что не улучшило ее самочувствия. Она не смогла найти свободного места, чтобы присесть, и, кроме того, страдала от жары, поскольку перед выходом надела на себя много лишнего, боясь опять подхватить простуду. Ольга жила в пригороде, в Тижуке, а работала в районе Копакабаны, что означало долгие ежедневные поездки в город и обратно. Иногда она и Габриэл, который садился в Катете, случайно встречались в поезде метро. Это бывало редко, но девушка заметила, что он, судя по всему, рад был этим встречам. На станции «Урагуайана», в центре, поезда извергали пассажиров наружу, как сборочный конвейер выбрасывает готовую продукцию. Ольге удалось наконец найти свободное место у окна. Когда поезд остановился в Катете, она внимательно оглядела платформу. Но никого, похожего на Габриэла, видно не было. Всю оставшуюся дорогу до Копакабаны она не переставала думать о висевшем на нем проклятии. Наверняка он звонил ей по этой причине.

Станция метро «Копакабана» находилась в нескольких кварталах от их офиса. Зимой в Рио-де-Жанейро пройти это расстояние было нетрудно. Да и независимо от погоды Ольга любила прогуляться и посмотреть по дороге, что носят здешние женщины, хотя знала, что Сул вовсе не самый фешенебельный район, а также понимала, что сама не может позволить себе одеваться в дорогих магазинах. Она не считала себя хорошенькой, хотя, случалось, ловила на себе мимолетные взгляды и сознавала, что черные волосы, хорошее сложение и изящная фигура могут привлекать внимание мужчин.

Офис, где они работали, был маленьким, но пытался, хотя бы во внешнем оформлении, подражать американским фирмам: один большой зал, разделенный на сектора-закутки, в каждом из которых ютилось от трех до пяти человек. Здесь с первого взгляда было видно, все ли на местах. Габриэла еще не было. Обычно он приходил одним из первых, и Ольга привыкла к его ежеутреннему приветствию — он махал ей рукой и улыбался из того закутка, который именовал своей «конюшней». В их фирме работало всего около тридцати служащих, и казалось, что это совсем немного, покуда все дружно не устремлялись к кофеварке или в туалет, который находился в дальнем конце зала.

Когда по истечении получаса Габриэл так и не появился, она позвонила ему домой. Ответивший ей голос мог принадлежать только его матери. Ольга, не говоря ни слова, повесила трубку. Было почти десять, когда Габриэл наконец-то пришел. Он запыхался и избегал взглядов сослуживцев. Швырнув пиджак на стол и промямлив под нос нечто невнятное, он прямиком направился в туалет. Когда спустя несколько минут Габриэл появился оттуда, то выглядел уже несколько спокойней, смоченные водой волосы были причесаны. Ольга подошла к его столу.

— С тобой все в порядке?

— Я… Немного опоздал… У меня было личное дело.

— Не надо ничего мне объяснять. Я просто хотела узнать, все ли с тобой в порядке?

— Все прекрасно, это просто потому, что я бежал от…

— Что-то случилось?

— Ничего, ничего не случилось. Плохо спал, не выспался.

— Ладно. Скажешь, если тебе надо будет помочь. И спасибо за то, что позвонил вчера.

— Договорились. Спасибо.

Они разошлись по рабочим местам. Габриэл старался не смотреть в сторону Ольги. У нее не осталось никаких сомнений относительно вчерашнего звонка. Трудно в это поверить, но парень все еще под впечатлением того случая с ясновидящим. Хотя она и понимала смехотворность такого предположения, но не на шутку опасалась, что это может окончиться тем, что нелепое предсказание все-таки сбудется. Будучи знакома с Габриэлом с того самого момента, как устроилась сюда на работу, Ольга понимала: предполагать, что Габриэл способен на предумышленное убийство, — это просто бред. Но в то же время достаточно впечатлительные люди могут воспринимать подобные предсказания как пророческий зов судьбы. И хотя Габриэл меньше всего похож был на человека, способного убить, он, без сомнения, относился к очень впечатлительным натурам.

Она собиралась сосредоточиться на техническом пособии, которое редактировала, но сначала долго изучала свой маникюр, попутно вспоминая ту злосчастную вечеринку. Интересно, бывает ли, что предсказания такого рода действуют как непреодолимое внушение? Если это так, то чем человек восприимчивей, тем легче поддается внушению, а ведь Габриэл как раз очень восприимчив! И он ей нравился. Единственный в этой конторе, с кем она могла бы вообразить себя в постели.

— Никак не возьму в толк, зачем тебе надо, чтобы я валандался с этим мальчишкой?

— Он не мальчишка, ему почти тридцать.

— Но ты сам говоришь о нем, как о ребенке!

— Мне кажется, он раним, как малое дитя.

— Однако разве это дитя не объявило, что собирается убить человека?

— Нет, это объявил не он. Ему это было предсказано.

— И он до такой степени проникся этой мыслью, что просит полицию уберечь его, чтобы он не нажал на курок?

— Ты хочешь мне тонко намекнуть, что я тоже поверил в пророчество?

— Ну, думаю, у тебя были на то веские основания.

— От всей души благодарю тебя, Уэлбер. К сожалению, если быть точным, то оснований — никаких, одни ощущения. Конечно, я не верю в астрологов и предсказателей, однако я верю в силу слова, и у меня сложилось впечатление, что парню грозят неприятности. Посмотри, может быть, ты сможешь что-то для него сделать. Если же считаешь, что он сумасшедший и все это чистый бред, то передадим дело в другой участок.

— Но тут проблема в том, что выяснить, является ли это бредом или нет, можно одним только способом — дождаться, пока он убьет кого-нибудь.

— Не думаю, что дойдет до этого. Если бы дело обстояло именно так, он вряд ли стал нас предупреждать, а вот если он этого делать не собирается, тогда для него как раз имело смысл обратиться ко мне за помощью.

— Мне не нравится, что ты поручаешь это мне. Мы с ним почти ровесники, а мне кажется, он предпочел бы иметь дело с кем-то постарше.

— Уэлбер, я тоже еще не настолько стар! Не похоже, чтобы я ему годился в отцы.

— Ну, возраст тут роли особой не играет. Важно, что ты для него внушительная фигура. Комиссар полиции — это авторитет, почти такой же, как отец.

— Ты что, завел себе любовницу-психоаналитика?

— Пока нет, но мысль неплохая.

…Габриэл покинул участок несколько минут назад. Насколько смогли понять Эспиноза и Уэлбер, он и приходил-то за тем лишь, чтобы убедиться — полицейский воспринимает его проблему всерьез. Когда Эспиноза сообщил, что передает дело помощнику, это не произвело на Габриэла приятного впечатления. Он явно огорчился, хотя изо всех сил пытался не подавать виду, но результат его усилий свелся к тому, что он начал дергаться и нервничать. Когда же Уэлбер был ему представлен, Габриэл на некоторое время замер в неподвижности, вперив взгляд в некую воображаемую точку, расположенную на равном расстоянии от обоих полицейских. В конце концов он со вздохом кивнул, что было ими принято как знак согласия. После чего Габриэл, повернувшись к Эспинозе, спросил:

— А вы мне больше не будете помогать?

— Я всегда здесь и в любую минуту готов прийти к тебе на помощь. Я полностью доверяю детективу Уэлберу. Ты пойми — он не так загружен, как я, и сможет уделить твоему делу больше времени. Как комиссар, я отвечаю за все, что случается в нашем округе. Так что проку от него будет больше.

— Понятно. Спасибо.

Его уход выглядел почти комично: он и спешил выйти за дверь, и колебался, и был безмерно напряжен.

Полицейские обменялись понимающими взглядами. Что там ни думай о прорицателях и экстрасенсах, поведение парня ясно указывало, что предсказание оказало на него сильное воздействие. Вопрос в том, к чему все это приведет. Хотя Эспинозу беспокоило душевное состояние Габриэла, у него все еще не было уверенности в том, что речь идет о чем-то серьезном. Не то чтобы он сомневался в искренности его страданий — у парня не было никаких причин для притворства. Но ведь это мог быть и обычный бред сумасшедшего — что, правда, ни в коей мере не уменьшало вероятности будущего убийства. Кроме того, Эспиноза до сих пор не понял, возьмется ли Уэлбер за это дело всерьез. Почему бы ему перво-наперво не проверить те факты, что сообщил паренек? Ведь для Уэлбера это прекрасный предлог оторваться наконец от бумажной работы, которой он был вынужден заниматься целый год после ранения, и заняться настоящим делом, пусть хотя бы и расследованием красочного и причудливого невротического бреда.

— А знаешь, Эспиноза, мне еще никогда не приходилось слышать, чтобы кто-то заявлял в полицию о пока еще не совершенном убийстве неизвестной личности. Да чтобы при этом сам заявитель и был этим самым еще не состоявшимся убийцей!

— И мне тоже. Но это не значит, что мы не должны это расследовать.

— Думаю, самое большее, что грозит ему, — это свихнуться.

— Возможно, но психи тоже убивают.

— Давай-ка я попытаюсь кое-что наметить. Прежде всего мы должны позвонить по телефону, что он оставил, и удостовериться, что номер правильный и действительно принадлежит ему. Затем можно по-дружески побеседовать с его коллегами по работе, лучше всего с теми, кто познакомил его тогда с экстрасенсом на дне рождения. И наконец, мы сходим к его матери и выясним, какой он был в детстве, с кем дружит, нет ли у него каких странностей, ну и прочее в том же роде. Как ты считаешь?

— Ты просто на ходу подметки режешь! Для следователя, который не верит во всю эту историю, ты на диво усерден.

— Ты ведь сам сказал: псих тоже может убить.

Ирэн всегда шествовала неторопливо, гордо вскинув голову, слегка, самую малость, покачивая бедрами и всем видом своим выражая уверенность в том, что люди должны расступаться перед ней. Они и расступались. Так было и в тот субботний вечер, когда она вплыла в главный зал ресторана «Ламас». Ирэн была почти одного роста с Ольгой, но тоньше в талии и привлекательней лицом. Девушки наметили встречу на «ничейной земле»: ресторан на Ларго до Маседо был равно удален как от Ирэн, так и от Ольги (разве что Ирэн приехала туда на машине, а Ольга добиралась на метро). Ольга ждала ее за столиком у огромного зеркала и небрежно помахала рукой, когда подруга вошла.

Их дружба, начавшаяся еще в университете, выдержала испытание временем и сохранилась вопреки тому, что девушки выбрали разные профессии и достаток у них тоже был разный. Обе жили в кварталах, где селится средний класс: Ольга — в доме родителей, в северной части города, Ирэн — на юге, в Ипанеме, всего в одном квартале от моря. Она работала дизайнером в одной из крупнейших в стране рекламных фирм. Едва они расцеловались, как Ирэн бросила взгляд на зеркало у их столика — посмотреть, не привлекла ли она внимание кого-либо из тех, кто сидел за соседними.

— Извини, что вытащила тебя сюда в субботу, — сказала Ольга.

— Да у меня не было никаких планов на этот вечер, и, кроме того, я страшно по тебе соскучилась. Что-нибудь случилось? Неприятности?

— Сама не знаю. Просто хотела посоветоваться с тобой, но давай сначала выпьем.

После того, как они прожили в одной комнате целый год — год, закончившийся тяжелым расставанием для них обеих, — они теперь медленно и осторожно пытались восстановить прежние отношения. Ольга кратко описала происшествие на дне рождения Габриэла, обрисовала несколькими штрихами его самого, как личность, и рассказала о том, как пошли дела после предсказания. Рассказ шел под пиво и рыбные фрикадельки, и такой антураж сильно снижал его драматизм.

— Мне пока непонятно, ты-то какое имеешь к этому отношение? — спросила Ирэн.

— Никакого, если не считать одного-двух разговоров на эту тему. Но вчера Габриэл попросил меня об услуге. Спросил, не соглашусь ли я поговорить с комиссаром. Габриэл хочет убедить его, что не выдумал всю эту историю. Нет-нет, меня не вызывают в свидетельницы и показания снимать не будут. Насколько я поняла, моему приятелю надо, чтобы я подтвердила, что он не спятил.

— Может, и не спятил, но что он со странностями, это уж точно! Тридцатилетний мужик, а все еще живет с мамочкой и отчитывается перед ней за каждый шаг… Нет, это совсем не тот кавалер, с которым хотелось бы закатиться куда-нибудь на летний отдых.

— Да он хороший парень — немного застенчивый, но все равно привлекательный.

— Хочешь оторвать его от мамкиной юбки?

— Звучит, как будто он недоразвитый, или словно я собираюсь растлить малолетнего.

— Да ладно! Тебе он нравится?

— Ну, нельзя сказать так прямо. Но он и вправду перепуган, и я хотела бы ему помочь.

— Ну а я тут при чем?

— Я хотела бы, чтобы ты вместе со мной пошла к этому комиссару. Не в полицию, мы просто встретимся в каком-нибудь кафе на свежем воздухе…

— Да можно и в полицию, это даже интересно!

— Я знала, что ты настоящий друг.

— Всегда мечтала попасть в полицейский участок!

Время от времени обе подруги поглядывали в зеркало проверить в порядке ли прическа, не сбился ли воротничок и как смотрится со стороны тот или иной жест. Ирэн — чаще и внимательней.

— Ты что, влюблена в этого парня? — спросила она.

— Нет, но он мне интересен. Он умен. Сложность в том, что мы работаем вместе. Вдруг у нас не сложится, а нам все равно придется видеться каждый день?

— Если все бы так рассуждали, персонал в конторах сменялся бы чаще, чем посетители в дешевых мотелях. Не сложится, так не сложится. И вообще, когда берешься за что-то, не следует заранее думать, что тебе это не удастся. Ты бы лучше беспокоилась о том, на что это будет похоже, если сработает. Каким ты его представляешь себе на работе, в гостиной, в постели, в автобусе? Если вас тянет друг к другу и он умен, но застенчив, то тебе, возможно, просто не надо спешить.

— Он очень подавлен. Ему действительно кажется, что он кого-то убьет.

— А этот экстрасенс? Он был настоящий или обычный шарлатан?

— На настоящего не похож, больше напоминает мошенников, что живут за счет человеческого легковерия.

— А как же он оказался в вашей компании?

— Да он сидел за соседним столиком! Не знаю, как ему удалось встрять в беседу. Помню только — говорил с испанским акцентом. И понять не могу, какая ему-то была выгода от такого предсказания?

— Возможно, рассчитывал потом пообещать ему заступничество свыше.

— Об этом я не подумала. Но если так, то Габриэл опять попадется на его удочку. Он простодушен не по годам и не способен относиться к этому критически.

— Ну, в таком случае ему нужен не полицейский, а психоаналитик. Может, твой друг обратился не по адресу?

Когда Ирэн удалось убедить Ольгу, что она вовсе не собирается встречаться с комиссаром, разговор перешел на обсуждение их личной жизни (главным образом, любовников Ирэн). Подобная болтовня доставляла удовольствие обеим — в последнее время им нечасто выпадал случай поговорить по душам. И потому к концу вечера обе пришли в прекрасное настроение, чему немало способствовало и количество выпитого пива.

— А ты будешь опять жениться?

— Кто знает, может быть. Если встречу подходящую.

— А какая она — подходящая?

— Сложно объяснить. Это можно понять только, когда такая женщина появится.

— А вот я точно знаю, как должен выглядеть мужчина, за которого я выйду замуж!

— И как?

— Он будет похож на тебя. И вести себя, как ты, понимаешь? Конечно, ему надо быть помоложе. Но не слишком. Чуть-чуть.

— Дай-ка сообразить… лет на двадцать, наверно?

— Да ты что, Эспиноза, не настолько! А как ты думаешь, тебе он понравится?

— Безусловно.

— Он будет красивый и умный. Совсем как ты!

— Надеюсь, он будет намного красивее.

— Это необязательно. Я хочу, чтобы он был такого же роста. И еще хочу, чтобы он, как и ты, был не слишком разговорчивый. Мужчина, которой много говорит, совсем не загадочный!

— Ты, я смотрю, для своего возраста уже много чего знаешь о мужчинах.

— Мне тринадцать лет! Я не ребенок! Кроме того, я хожу в кино и смотрю передачи по телевизору, а еще болтаю в чате со взрослыми из самых разных стран. Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.

— Уверен, что так оно и есть.

— А почему ты не заведешь собаку, раз пока не женишься? Тогда ты не будешь таким одиноким.

— А кто будет заботиться о собаке, когда я ухожу по делам?

— Я.

— У тебя и так есть Кнопка.

— Я могу выгуливать их обеих. Может быть, они тоже в конце концов поженятся.

— Похоже, ты много думаешь о женитьбе.

— Итак?

— Что «итак»?

— Собака!

— Что «собака»?

— Собака, о которой я сказала. Пока ты не женился. Она не доставит тебе беспокойства. Я буду приходить к тебе, забирать ее на прогулку и даже купать раз в неделю.

— Спасибо. Я поразмыслю над этим. Пожалуй, стоит обдумать оба эти вопроса.

— Оба?

— Собака и женитьба.

— О, Эспиноза!

По крайней мере дважды в неделю Алиса и Эспиноза выходили из дома одновременно и вместе шли до участка, болтая по дороге на самые разные темы. Потом Алиса в одиночку продолжала свой путь до школы. Они жили на одном этаже и стали друзьями благодаря тому, что их расписания совпадали. Путь от простых приветствий до оживленной болтовни они преодолели очень быстро. Алиса, милая девчушка, белокурая, как все скандинавы, вовсе не страдала застенчивостью, ее голубые глаза всегда радостно сияли при встрече. Шагая рядом с Эспинозой, она чувствовала, что он может защитить ее от всего плохого на белом свете, а он думал, что одно только существование такой кнопки оправдывает этот самый белый свет.

Утро пятницы. Дела в полицейском участке шли как обычно. В последние дни не произошло ничего экстраординарного, такого, что удостоилось бы упоминания в выпуске теленовостей или на первых страницах газет. Это означало, что главные преступления происходили где-то далеко, в каком-то там «третьем мире», и ничем не угрожали маленькому и малочисленному «первому миру», которым являлись город Рио-де-Жанейро и округ Копакабана, находившийся в ведении комиссара Эспинозы. Единственная новость — Габриэл вновь хотел прийти поговорить с ним.

— Опять приходил? — спросил Уэлбер.

— Нет, он звонил.

— И чего хочет?

— Насколько я догадываюсь — убедить нас, что не сошел с ума. А потому собирается привести свою коллегу, которая присутствовала на дне рождения. Она засвидетельствует, что он в здравом уме и трезвой памяти.

— Может быть, он тогда успокоится?

— Сомневаюсь.

— Ты считаешь, он спятил?

— Нет, но он явно на грани нервного срыва.

— И?..

— И нашей беседы будет недостаточно, чтобы его успокоить.

— Что ты хочешь сказать?

— Что, если следовать логике вещей, он успокоится, лишь когда убьет кого-нибудь.

— Черт возьми, Эспиноза, думаю, ты хватил через край!

— Возможно, но иногда мне кажется, что мальчишка одержим.

— Ты думаешь…

— Образ его жизни свидетельствует о том, что он не совсем обычный парень. О его душевном здоровье судить не берусь — я же не психиатр, — но уверен, что некоторые винтики в его голове закручены не в ту сторону. Думаю, он всегда старался держаться в рамках. А тот экстрасенс каким-то образом выпустил на волю подавляемое безумие. И теперь парень уверен в том, что это его рок, или судьба, которая неизбежно сбудется. Подозреваю, что он пришел в полицию не защиты просить, а алиби обеспечить.

— То есть сделал нас героями собственной сумасшедшей драмы, и мы будем следовать за ним, пока он не совершит убийство? И при этом не будем знать, когда или где он его совершит?

— Точно.

— Ты сам-то хоть веришь в это?

— По моему мнению, либо так, либо он просто морочит нам голову. Никто, за исключением психов, не стремится связываться с полицией. Другое дело, если он и правда сумасшедший. Нам остается только надеяться, что он псих, который забавляется. Если же это не так, то он псих, который кого-то убьет.

Дона Алзира решила посоветоваться с падре Кризостомо о той напасти, что завладела Габриэлом. Никогда еще, даже когда его призывали в армию — он сумел тогда отвертеться, доказав, что является единственным кормильцем в семье, — мальчик не находился в таком состоянии. Если он околдован — а она в том не сомневалась, — то причиной могла быть только женщина. Не такая, как сама дона Алзира, живущая в чистоте и непорочности с тех самых пор, как овдовела, но сущий дьявол в образе женщины. Неверующие не имеют понятия о том, сколь многообразны ипостаси, в коих может предстать перед ними Люцифер. Но она знает — ей пришлось бороться с дьяволом еще при жизни мужа, — знает все дьявольские обличья. И не сомневается в том, что именно в этом причина сыновних страданий. Возможно, падре Кризостомо наложит на нее епитимью, чтобы изгнать дьявола из Габриэла, а если это не даст результата, будет действовать прямо и подвергнет обряду очищения его самого. Впрочем, едва ли придется идти на крайние меры: околдован — это не то же самое, что одержим. Кроме того, другие люди могут не понимать, что с Габриэлом что-то не в порядке. Она единственная это замечает, потому что никто не знает ее сына так хорошо, как она.

Дона Алзира пришла к мессе в обычное время. Зная, что пока идет утренняя служба, падре Кризостомо все равно не сможет с ней побеседовать, она вернулась домой, приготовила завтрак Габриэлу — по выходным он любил поспать подольше — и вернулась в церковь. Она захватила с собой тыквенный шербет и варенье из тертого кокоса — наивысшие достижения ее кулинарного искусства, до которых сладкоежка-священник был большой охотник.

— Одержимость — это очень серьезная вещь, дочь моя. И крайне редко встречается. Что заставило вас думать, что наш милый Габриэл одержим?

— Падре, он стал неузнаваем!

— Дона Алзира, на пути к зрелости с каждым юношей происходят разительные перемены. Я знаю Габриэла со дня его первого причастия. Он всегда был очень милый мальчик. Ревностно исполняющий свой долг, богобоязненный. Я никогда не замечал в нем самомалейших отклонений от нормы.

— Но они есть, падре! Я знаю. Я знаю своего сына.

— Никому не дано постичь другого человека полностью, дочь моя. И даже самые близкие люди подчас могут преподнести нам какую-нибудь неожиданность.

— Ах, падре, да ведь не в том дело! Говоря, что он стал неузнаваем, я не имею в виду, что в нем что-то изменилось. Он просто стал другим человеком. В его прежней телесной оболочке живет совсем иная душа. Прости меня, Господи, но это выглядит так, будто ему подменили душу.

— Дона Алзира, это глупости! Такого не бывает.

— А что бывает?

— Может быть, у него неприятности на работе или проблемы с девушкой… Ему уже пора обзаводиться семьей… Он будет хорошим мужем и отцом.

— Падре, но он еще мальчик! Ему надо продвинуться по работе, заработать побольше денег, и тогда только он сможет завести семью. Отца он лишился рано, но у него осталась мать. Я и есть его семья.

— Конечно, дона Алзира. Однако я говорю о семье, которую он заведет, когда женится и будет иметь детей. Вы и тогда останетесь членом этой семьи.

Доне Алзире очень не понравился такой поворот разговора. А еще больше — что падре Кризостомо не уделил достаточно внимания тому, что Габриэл одержим Сатаной. И что это такое он говорит о женитьбе Габриэла? Какое это имеет отношение к тому, что Габриэл изменился? И если церковь больше не верит в дьявола, то кто же в него верит?

— Падре, неужели я ничего не в силах для него сделать? Быть может, можно наложить на меня епитимью?

— Дочь моя, один человек не имеет права принять на себя епитимью за другого. Епитимья накладывается за собственные грехи и ошибки, а не ошибки или грехи другого, тем более в случае если тот о них и не догадывается.

— Стало быть, вы полагаете, что с ним ничего не происходит?

— Этого я не говорил. С ним может происходить все, что угодно, но нам надлежит только радоваться этому и желать, чтобы так было и впредь. Изменения — неотъемлемое свойство жизни. Но я не допускаю даже мысли, что Габриэл одержим дьяволом. Так что лучше всего вам пойти домой и, выбрав подходящий момент, просто поговорить с сыном. Скорее всего обнаружится, что все эти демоны далеко не так страшны, как их рисует нам наше воображение.

Дона Алзира была разочарована и рассержена. Будь падре Кризостомо помоложе, он не отказался бы помериться силами с дьяволом. В молодости он производил впечатление человека, который, борясь со злом, способен вступить в единоборство с самим Князем тьмы. А вот теперь падре Кризостомо постарел, утратил боевой пыл и считает, что идея борьбы добра и зла уже не актуальна! Чего же тут удивляться, что христова церковь уступила место наркотикам и рок-музыке? Но сама дона Алзира не сдастся без борьбы. Нет, она будет сражаться за своего сына! И она отправилась домой, обдумывая по дороге свой стратегический замысел.

А дома обнаружила, что Габриэл не читает и не слушает музыку. Его просто не было дома! Он ушел, даже не оставив ей записки, — вот и еще одна из бесчисленных примет того, что изменения в их жизни произошли необратимые. Конечно, есть эта девица с работы, Ольга, но негоже звонить кому-то, кто, возможно, даже и не узнает ее, хотя дона Алзира сильно сомневалась, что Габриэл не рассказывал о матери в разговоре с той, кого считает подругой. По тому, как мужчина ведет себя по отношению к матери, женщина будет судить, насколько верным и любящим супругом он будет. Невозможно поверить, что Габриэл не упомянул ее!

Она подошла к окну, взобралась на деревянную приступку и стала внимательно вглядываться в людей по обеим сторонам улицы. Потом слезла по ступенькам, прошла в комнату сына. Дона Алзира знала наизусть все его вещи — именно она стирала, гладила и, когда было нужно, зашивала их, — так что очень быстро методом исключения выяснила, какую именно пару брюк и рубашку, какой галстук и ботинки надел сегодня Габриэл. Получалось, он выбрал ту одежду, в которой ходит на службу. Но по субботам они никогда не работают: их фирма не практикует сверхурочные, по крайней мере, так повелось с того дня, как Габриэла зачислили в штат. Нет сомнений, у него с кем-то назначено свидание.

Равнодушие, которое проявил падре Кризостомо к ее рассказу, заставило ее почувствовать свою полную беспомощность. Пожалуй, такой потерянной она не чувствовала себя со времени смерти мужа. И вспомнив, что, будь он даже жив сейчас, она все равно не нашла бы в нем ни сочувствия, ни понимания, дона Алзира огорчилась еще больше. В этот момент зазвонил телефон. Она тотчас решила, что звонит непременно Габриэл, чтобы извиниться за то, что не предупредил ее.

— Алло? — спросил робкий женский голос на другом конце провода.

— Я слушаю.

— Э-э, я хотела бы поговорить с Габриэлом, если можно.

— Его нет. Кто его спрашивает?

— Это его знакомая… Я позвоню попозже… Спасибо.

— Вы не хотите сообщить свое имя?

— Спасибо… Я не уверена, что он помнит… Еще раз спасибо. До свидания.

Дона Алзира восприняла этот телефонный звонок, как еще одно маленькое доказательство того, что с сыном творится неладное. Час от часу не легче: раз ему звонит девушка, значит, на встречу с ней он не пришел. И это может означать только одно — у него свидание с кем-то еще! Дона Алзира была уверена, что никогда ранее не слышала этот голос. А ведь она знала всех, кто звонил Габриэлу. Ну, не их самих, а их голоса. И еще она была уверена в том, что, если звонившая не захотела сообщить свое имя, следовательно, она хотела его утаить, а разве кому придет в голову скрывать свое имя, если он не занят чем-то таким, что следует скрывать? Дона Алзира вышла из комнаты сына и вернулась к окну на свой наблюдательный пост. Два обстоятельства томили ее душу больше всего: во-первых, ее сыном овладела какая-то напасть, а, во-вторых, падре Кризостомо отказался ей помочь. Со времени смерти Серафима падре Кризостомо был ее главным советчиком во всем, что связано с Габриэлом. И вот теперь — как раз, когда ей совершенно необходима его помощь! — он вдруг начал сомневаться и праздновать труса. Хотелось бы надеяться, что это вышло случайно и скорее связано с его возрастом, а не с утратой веры.

Когда ей исполнится шестьдесят, Габриэлу будет тридцать, у них дни рождения в одном и том же месяце, разница всего в неделю. А она-то мечтала отметить две круглые даты вместе, позвать всех родственников и знакомых! И ее волновало тогда, где устраивать эту вечеринку — ведь тесная квартирка во Фламенго не вместит даже родственников (их, впрочем, наберется немного), не говоря уж о коллегах и друзьях сына. Но сейчас в любом случае и речи нет ни о каком празднике. Дай Бог им с Габриэлом остаться целыми и невредимыми до того времени. В том, что это будет так, уверенности у доны Алзиры не было.

Габриэл хотел только одного — убедиться, что этот человек реально существует: ходит и разговаривает, как обычные люди, живущие в этом городе, что это не плод его фантазии, не бесплотный дух. Но удалось — к немалому его изумлению — выяснить лишь, что он работает по субботам и воскресеньям в небольших кафе и ресторанчиках, где устраивают детские праздники. Позже Габриэл сумел узнать, что тот дает кукольные представления и что ему помогает какая-то девушка. Или, может быть, наоборот, девушка в этом деле главная, а он на подхвате. В голове у Габриэла вообще не укладывалось, чтобы какой-нибудь злодей мог иметь отношение к детским праздникам, и уж совсем непонятно, при чем тут кукольный театр. Все три последних уик-энда он был занят тем, что обходил небольшие кафе в районе Сул, высматривая аргентинца. Неизвестно ни как его зовут, ни откуда он родом. Единственная примета, которую Габриэл хорошо запомнил, — это акцент, свидетельствующий о том, что тот приехал из страны, где говорят по-испански. Насчет Аргентины придумал сам Габриэл, всегда считавший ее жителей чем-то вроде цыган и относившийся к ним с большим подозрением. В некоторых из кафе, которые он посетил, действительно устраивали детские праздники, но никаких следов экстрасенса обнаружить там не удалось. Он не задавался вопросом о том, что будет делать, если найдет его. Когда же он сам появлялся на детских праздниках, где его, естественно, никто не знал, то немедленно оказывался под обстрелом испытующих взглядов, особенно со стороны родителей именинников. В этих взглядах читалось некое дружелюбное недоумение: они будто благодарили его за то, что он их посетил, и в то же время пытались сообразить, кто он такой. Иногда ему даже предлагали сандвич и стаканчик чего-нибудь. Неизвестно, что за преступление может совершить он в будущем, но преступником чувствует себя уже сейчас, прокрадываясь, словно вор, на чужие праздники. Уходил он оттуда, стыдливо понурив голову и бормоча про себя извинения.

У него не было ни машины, ни денег на такси, так что поисками аргентинца он занимался по субботам и воскресеньям. Колесил по городу на автобусе, попросту сходя на очередной остановке при виде какого-нибудь небольшого заведения. Это был бессистемный и хаотичный поиск, зависевший от автобусных маршрутов. В конце первой недели Габриэл осмотрел, двигаясь пешком, Фламенго, Катете и Ларго до Мачадо. Во второй уик-энд он изучил окрестности Ботафого и Урка, это оказалось несколько сложнее, поскольку маршруты были не прямыми и ему пришлось часто пересаживаться с одного автобуса на другой. Когда он добрался до Копакабаны и Ипанемы, задача в каком-то смысле упростилась, а в чем-то стала и более сложной, поскольку тут кафе и закусочные попадались едва ли не на каждом углу. К концу дня у Габриэла все настолько смешалось в голове, что он чуть ли не забыл о цели своих поисков: у него возникало ощущение, будто он без конца попадает на один и тот же праздник, с теми же детьми, теми же родителями, тем же оформлением и теми же клоунами.

И преследовал его, не давая покоя ни днем, ни ночью, не образ предсказателя — нет, лишь произнесенные им слова. Они давным-давно превратились для Габриэла в некую формулу, ледяную и безличную, и звучала она как смертный приговор. Нельзя сказать, что он страдал избытком воображения. Он никогда не собирался никого убивать и вообще не фантазировал на тему убийств или убийц. Но та простая фраза, сказанная аргентинцем, одна-единственная фраза — наводила на него ужас! Он слышал голос с легким испанским акцентом. И ему казалось, что голос этот, проникая из уха в мозг, неумолчно и гулко, словно под сводами пещеры, звучит у него в голове. Стоило Габриэлу лишь вспомнить эти интонации, как ему становилось дурно и на лбу выступала холодная испарина.

По дороге домой он вдруг сообразил, что аргентинец ведь может жить и в Северном районе или даже в каком-то отдаленном пригороде. Тогда поиски превращаются в чистую лотерею, в которой Габриэлу на выигрыш рассчитывать не приходится. Без машины и без малейшего представления о том, где может обитать аргентинец, ему, наверное, суждено всю жизнь провести, посещая детские праздники по всему Рио-де-Жанейро.

Габриэл почувствовал себя полным идиотом, и не только потому, что поиск оказался бесплодным, но также и потому, что сам толком не понимал, с какой целью он ищет этого аргентинца. Ну хорошо, найдет — и что дальше? Попытается затеять с ним драку? Но Габриэл никогда не был задирой. Вызов и смутная угроза явственно ощущались в предсказании, произнесенном, надо признаться, тихим, мягким голосом. Так что же он может сделать с этим экстрасенсом? Заставить его изменить пророчество? Это уже даже не идиотизм, это просто бред! Габриэл сошел с автобуса на Фламенго, изменив своему обыкновению возвращаться домой с того конца улицы, где она пересекалась с Катете. Ему пришлось пройти пешком изрядное расстояние, прежде чем он оказался перед своим домом и увидел в окне силуэт матери. Она, как всегда, знает о его приходе задолго до того, как увидит.

Только хмыкнув в ответ на сообщение матери о звонке неизвестной девушки, он заперся у себя в комнате. Включил лампу, но даже этот неяркий свет показался ему излишним, однако в полной темноте ему всегда бывало неуютно. Он медленно разделся, точно рассчитывая и сообразуя каждое движение в отведенном ему пространстве. По совести сказать, никакого пространства и не было — был крошечный пятачок, вписанный в прямоугольник стен, сплошь закрытых шкафами и полками, так что не оставалось ни единого свободного сантиметра. Эта комната была совершенным воплощением его самого — полнейшая функциональность, не допускающая ничего лишнего.

Судя по звукам, мать за стенкой готовила ужин. Габриэл был голоден. Но запах пищи тут же напомнил о бесчисленном количестве хот-догов, которые он видел сегодня в закусочных, и его затошнило. Он с трудом удерживался от того, чтобы не начать грызть ногти — эта скверная привычка, приобретенная им буквально несколько недель назад, сильно его раздражала. Впрочем, кое-что раздражало его значительно сильней. Если бы он вздумал выстроить иерархию явлений, которые ему досаждали, то высшую ступень заняла бы манера матери контролировать каждый его шаг… Он перестал грызть ногти, но почувствовал, что, хотя из полуоткрытого окна веет прохладой, ладони у него мокры от пота. Он выключил лампу, и комнату освещал теперь лишь уличный фонарь. Габриэл неподвижно лежал на кровати, дожидаясь, когда мать постучит в дверь и скажет, что ужин готов. Теперь уж и не вспомнить, когда именно начало нарастать в нем это глухое раздражение, с чего, с каких незначащих и мелких раздоров года два или три назад началось оно, а потом усилилось, отгораживая его от матери почти непроницаемой стеной. Их физический контакт прервался, еще когда он был ребенком. Сейчас же их общение свелось к обмену самыми необходимыми репликами.

После ленивого уик-энда понедельник тоже начинался вяло. Будильник с утра не прозвенел, что Эспиноза отнес на счет плохой работы механизма, а вовсе не на то, что он мог вчера забыть его завести. В итоге он отправился на работу поздно, упустив возможность поболтать сегодня по дороге с Алисой. В участке его уже ожидал Уэлбер.

— Звонил твой друг Габриэл, настаивает на том, чтобы привести сюда свою коллегу.

— Уэлбер…

— Не сработает. Малыш сказал, чтобы ты обязательно присутствовал. И просил, чтобы встречу назначили на вечер, после того, как у них закончится рабочий день.

— И кто придет?

— Он сам и его коллега.

— Его девушка?

— Не знаю. Он сообщил только, что она была на том дне рождения.

— Хорошо. Ты нашел что-нибудь по аргентинцу?

— Габриэл не уверен, что тот именно из Аргентины. Он может быть из любой страны Южной Америки. Даже может быть и из Бразилии, но притворяется иностранцем. В любом случае мы не нашли никого, кто подходил бы под описание, которое дал малыш.

— Уэлбер! Он не малыш, он просто очень испуган.

— Черт возьми, Эспиноза, но наша работа заключается не в том, чтобы утешать запуганных детей!

Такие случаи, как эта история с Габриэлом, разнообразили монотонность работы Эспинозы, работы, которая постепенно все более превращалась в рутинную возню с бумажками. И он все меньше походил на копа, который расследует преступления и выслеживает бандитов. Кражи и убийства продолжали происходить, но не они были в центре работы полиции. В стране, отмеченной резким социальным расслоением, единственной реальной работой полицейских была охрана «первого мира» от вторжения «третьего». Эспиноза это отлично понимал, как и некоторые другие сотрудники, но большая часть остальных полицейских состояла из таких же сомнительных личностей, как и те, за кем они охотились, кого арестовывали и обыскивали. На этом фоне случай, когда человеку предсказывают, что тот вдруг совершит убийство, выглядел полнейшей экзотикой.

Остаток утра Эспиноза копался в ворохе бумаг. Потом, в обеденный перерыв, он побрел на улицу, так еще и не определившись, куда именно пойдет перекусить. Солнечный свет, просачивающийся сквозь облачную дымку, мягко изливался на город. Здания, деревья, люди, все было залито светом, нигде не было тени. Эспиноза обратил внимание на человека, один ботинок которого ярко сверкал на солнце, а другой был грязен и ободран. Этот примечательный факт заинтересовал его гораздо больше, чем солнечное сияние, поскольку — в отличие от явлений природы — над этим можно было поломать голову. С какой стати некто надел один чищеный и один нечищеный ботинок? Это не может быть, думал он, двигаясь мимо пары тех мест, где обычно закусывал днем, это не может быть оттого, что человек нечаянно промочил ботинок в луже или на что-то им наступил. Второй ботинок загрязнен не случайно, видно, что с ним постоянно плохо обращались. Что же это за человек, который так следит за одним ботинком, тогда как другой у него чуть не разваливается на кусочки? Загадка вряд ли представляла интерес для кого-либо, разве что, может быть, для самого обладателя ботинок, однако комиссару она дала пищу для ума и могла занять его на долгое время. Не исключено, что он будет ломать над этим голову весь вечер. Эта мысль заставила Эспинозу ускорить шаг. Где бы побыстрей перекусить? Он дошел почти до проспекта Атлантика и только там замедлил шаги. Несколько мгновений спустя комиссар стоял перед мило улыбавшейся девушкой, которая спрашивала: «На вынос?» Он кивнул, и она положила сандвич и упаковку молочного коктейля в бумажный пакет.

Едва он вернулся в участок, как вновь позвонил Габриэл, который спрашивал, не могут ли они подойти завтра около пяти часов, сразу после работы.

— Шеф, а тебе не кажется, что это какая-то афера?

— Какая афера, Уэлбер? Никаких афер! У нас и дела-то нет пока никакого. Одни слухи и ничего конкретного.

Когда Уэлбер покинул офис, Эспиноза все же обдумал его слова. Действительно, с момента первого телефонного звонка, а еще более после их первой встречи Габриэл все время задавал тон, подталкивал их в определенном направлении. Он каждому предназначил свою роль, как если бы придумывал рассказ. С другой стороны, у комиссара не было ощущения, что парень пытается им манипулировать. Эспиноза не считал также, что тот хотя бы пытался это делать, пусть и неосознанно. Нет, Габриэла больше всего беспокоят собственные фантазии. У него нет возможности заниматься чем-либо еще.

Возвращаясь домой с работы, Эспиноза, как обычно, завернул ненадолго в универсам, где купил буханку черного хлеба, холодную мясную нарезку и выпивку. Зимой он пиву предпочитал красное вино: изящнее выглядит и полезнее для здоровья. Последнее время Эспиноза пытался ввести в свой рацион «готовые блюда», для чего периодически покупал сухой суп в стаканчиках. Это было частичным результатом стремления свести домашние хлопоты к минимуму. Но избавиться от нормальных тарелок, чашек и столовых приборов ему пока не удалось. Все же он не привык есть из пластмассовой посуды.

Алиса сидела на скамейке перед домом, в то время как Кнопка, в которой от кнопки было одно лишь имя, старательно наблюдала за мячом, которым играла во дворе ребятня. Девочка и собака, завидев Эспинозу, бросились ему навстречу.

— Как хорошо, что ты пришел! А у меня новость! У нас приплод! Три мальчика и одна девочка.

— О чем это ты толкуешь, милая?

— О твоей собаке, конечно.

— Какой собаке?

— Лабрадоре.

— Что?

— О лабрадоре. Ты не знаешь, что такое лабрадор?

— Порода собак.

— Правильно. Разве мы не согласились, что ты одинок и тебе нужна собака?

— Нет, мы не согласились. Это ты сама так решила.

— Но ты ничего не возразил!

— Что не значит, будто я согласен.

— Эспиноза, они такие чудесные! Песочного цвета. Хозяин сказал, я могу выбрать самая первая.

Кнопка, будучи пойнтером и привыкнув основную информацию об окружающем мире получать с помощью нюха, начала принюхиваться к магазинным пакетам.

— Родились только позавчера. Они такие прелестные!

— Представляю себе.

— И хозяин сказал: пойнтер и лабрадор чудесно подружатся.

— И что, по-твоему, тот несчастный, кто на свою голову оказался здесь, будет делать с этим лабрадором?

— Ты ничего не будешь делать! Это он будет о тебе заботиться. Он будет твоим другом, будет спать с тобой вместе и вилять хвостом, когда ты возвращаешься домой, и еще защищать квартиру…

— А кто будет за ним ухаживать?

— Я же сказала, что буду присматривать за ним. Я буду выводить его гулять, купать, водить к ветеринару, все-все! В субботу мы пойдем посмотреть на него. Это здесь же, рядом, в Пейшото. Щенки будут с матерью, пока они не смогут есть сами. Так что ты найди время, чтобы сходить и выбрать. Только не говори ничего, пока не их увидишь.

Эспиноза наклонился и дважды поцеловал девочку, что она восприняла как признак того, что ее план успешно продвигается.

Первое, о чем подумала Ольга, когда проснулась, была назначенная на сегодня встреча с комиссаром полиции. Девушке никогда не доводилось бывать в полицейском участке, а то, что показывали про полицию по телевизору, совсем не вдохновляло. К счастью, Ирэн согласилась ее сопровождать. Там, конечно, будет Габриэл, но Ольга подозревала, что ей понадобится и дополнительная поддержка подруги. Кроме того, она волновалась, поскольку не совсем понимала, что от нее требуется. Габриэл сказал, что это не свидетельские показания, а просто неофициальная беседа, которая нужна, чтобы убедить комиссара в том, что Габриэл не выдумал эту историю. Но можно ли утверждать, что он ее не выдумал? Может ли она поклясться, что все это на девяносто процентов не является его фантазией? Ведь в действительности ничего не случилось, если не брать в расчет его собственного беспокойства и связанных с этим фантазий. Что касается фактов, то да, имелся предсказатель, но разве само по себе это что-то значит? Она выпила кофе, думая о том, как было бы удачно, если она встретится с Габриэлом по дороге в метро. Тогда они хотя бы пару минут поболтали об этой встрече. А то на работе Габриэл просил о полиции и не заикаться, поскольку это могло бы иметь для него неприятные последствия.

Она не заметила Габриэла на платформе в Катете, там, где он обычно садился в поезд, но на станции «Копакабана», когда она шла к эскалатору, кто-то тронул ее за плечо. Это был он.

— А я высматривала тебя на твоей остановке, — сказала Ольга.

— Мне удалось заскочить в последний вагон буквально перед отправлением.

— Так мы встречаемся сегодня, как договорились?

— Да… Ты ведь придешь?

— Приду. Я еще попросила одну подругу прийти вместе со мной. Подумала, что буду спокойней себя чувствовать вместе с ней. Мне кажется, что там будет уйма мужчин, которые начнут виться вокруг.

— Нет, ничего подобного. Там, как и на всякой службе, вполне деловая обстановка, так что никто тебя не обидит. А что за подруга?

— Ее зовут Ирэн. Мы дружим с университетских времен. Ты не беспокойся о ней, она-то всегда умеет постоять за себя.

От станции метро до их офиса было немного больше трех кварталов. Они прошли остаток пути в молчании. Габриэл шагал, глядя себе под ноги. Иногда он поглядывал на Ольгу и неловко улыбался. Они вели себя примерно как два гостя, что, будучи незнакомы друг с другом, случайно встретились на лестнице перед одной дверью.

Когда они сталкивались с Ольгой в тот же день на работе, Габриэл не знал, куда отвести глаза. В пять часов, как и договорились, они двинулись в участок. По дороге поговорили сначала о погоде, потом о том, что простуда всегда кажется хуже, чем она бывает в действительности, и в итоге сумели добраться до цели без каких-либо неловких пауз в разговоре. Но стоило им только войти в здание, как Габриэл начал что-то нервно бормотать. Ольга взяла его под руку, и к тому моменту, когда они дошли до третьего этажа, он, по-видимому, успокоился. Какой-то полицейский попросил их подождать, поскольку комиссар был занят срочным делом. Они вдвоем уселись на диванчик у лестницы, ждать пришлось минут пятнадцать. Как раз в тот момент, когда комиссар отворил дверь, чтобы пригласить их зайти, на площадке появилась Ирэн, и он присутствовал при том, как Ольга представляет подругу Габриэлу. Потом Габриэл повернулся, чтобы представить девушек полицейскому, что и проделал с некоторой неловкостью. Эспиноза пригласил всех в кабинет. Он приветливо оглядел всю компанию, задержав чуть дольше свой взгляд на Ирэн.

— Комиссар, благодарю вас за то, что согласились нас принять. Я подумал, что было бы важно, если бы вы выслушали мою коллегу Ольгу, которая присутствовала на том самом дне рождения, о котором я рассказывал. Ирэн является просто ее подругой.

Ольга посмотрела на Габриэла с изумлением. За весь день он с трудом промямлил несколько еле связных слов, а тут вдруг такая вежливая и тщательно взвешенная речь. Габриэл заметил, какое впечатление произвели его слова, и тут же начал оправдываться:

— Я понимаю, это звучит очень формально. Это потому, что вы еще не общались с этими девушками, сеньор… Я и сам только что познакомился с одной из них…

— Но вы не кажетесь мне застенчивым, — вмешалась Ирэн.

— Что?

— Да так, ничего. Просто вспомнила свой разговор с Ольгой.

Габриэл вопросительно взглянул на Ольгу. Она поспешила прояснить слова подруги:

— Когда я попросила ее прийти со мной и пыталась наскоро ввести ее в курс дела, то сказала, что ты… Я думаю, что сказала — ты немного застенчив.

— А-а…

— Но она также упомянула, что вы интересны, — добавила Ирэн.

После этого замечания Ирэн остальные замерли на некоторое время, переваривая ее слова. Ольга, похоже, уже начинала раскаиваться в том, что притащила сюда подругу. Эспиноза пока молчал.

— Комиссар, причина, по которой я привел сотрудницу с моей работы, заключается в том, что она может подтвердить мои слова.

— Но я никогда и не сомневался в твоих словах.

— Я имею в виду… я думал, это может подтвердить… Если она вам скажет…

— Конечно, может. Я буду счастлив услышать, что вы мне скажете, — обратился он к Ольге.

Но прежде, чем Ольга начала говорить, Ирэн опять встряла в разговор:

— Комиссар…

— Эспиноза.

— Комиссар Эспиноза, а я не могу ничего сказать по этому делу и не знаю, что там произошло. Я здесь просто с подругой…

Ирэн явно заигрывала с комиссаром. Ольга обрадовалась такому повороту событий, поскольку это значило, что подруга хотя бы оставит в покое Габриэла.

Габриэл начал проявлять нетерпение.

— Если бы вы выслушали ее…

— Конечно, я выслушаю ее, ради этого вы и пришли, в конце концов. Пожалуйста, мисс.

Ольга была смущена тем, что Эспиноза — если не считать его интереса к Ирэн, — по-видимому, не видел особого смысла в этой встрече.

— Но я не знаю, что вы хотели бы узнать, комиссар.

— Не беспокойтесь о том, что я хотел бы узнать. Просто сосредоточьтесь на том, что вы сами хотели мне рассказать.

— Хорошо. — Ольга посмотрела на Габриэла, будто прося его о поддержке, затем перевела взгляд на Ирэн, которая строила глазки комиссару, а потом начала рассказывать о событиях на том дне рождения. Ее пересказ событий почти ничем не отличался от того, что рассказал Габриэл, разве что она не делала такой упор на предсказании аргентинца. Пока она говорила, Габриэл не сводил глаз с Эспинозы, будто ожидая от него какого-то подтверждения или, может быть, какого-то заявления. Когда Ольга закончила рассказ, он нетерпеливо воскликнул:

— Ну, и что?

Комиссар не ответил.

— Что вы думаете об этом, сеньор?

Эспиноза все еще продолжал молчать. И хотя пауза в разговоре длилась всего несколько секунд, но Габриэлу, ожидавшему ответа с детским нетерпением, они показалось долгими минутами.

— Думаю, это полностью совпадает с тем, что мне рассказал ты, — произнес наконец комиссар.

— Так вы верите мне?

— Если бы я тебе не верил, мы бы здесь не сидели. Но мне кажется, есть вещь, которую ты никак не желаешь понять. То, что я верю в рассказанную тобой историю, совершенно не означает, что я верю также и в то, что это предсказание сбудется. Дона Ольга, вы видели этого аргентинца когда-либо раньше?

— Нет, я даже не знала, что он аргентинец.

— Мы тоже этого не знаем.

— А вы, мисс…

— Пожалуйста, не называйте меня мисс… Просто Ирэн. Нет. Я вообще узнала обо всем этом только пару дней назад, и все под такое количество пива, что даже не помню толком имена. И вообще сомневалась, могут ли полицейского звать Эспинозой. Мне почему-то казалось, что это имя больше подходит предсказателю.

— Иногда и мы пытаемся что-то предсказать.

— Извините, инспектор, но до последнего момента я не подозревала, что приду на вашу встречу. Я беспокоюсь, не слишком ли…

— Ну, наша встреча уже почти закончена. Поскольку в этом деле нет ничего, что требовало бы расследования. Предполагаемого аргентинца нельзя обвинить за то, что он что-то сказал. Ведь он никого не принуждал силком его слушать. И согласно тому, что показали вы оба, он держался ровно и выглядел респектабельно. Так какое обвинение я могу ему предъявить? — спросил комиссар и посмотрел прямо на Габриэла. — Получается, что единственный человек, которого можно будет в чем-то обвинить, — конечно, в случае если преступление все-таки совершится, — это ты сам.

Лицо Габриэла застыло, словно маска, взгляд остекленел — казалось, будто он впал в прострацию.

— Инспектор, мой друг очень впечатлителен! — поспешила разрядить обстановку Ольга. — Он не может работать, он ни с кем не разговаривает на работе, выглядит совсем больным… Это верно, что предсказатель был вежлив и дружелюбен, я там была, но я должна сказать, что он шокировал и меня, и всех наших друзей… Правда, никто не воспринял это предсказание всерьез, может быть, потому, что никому не хотелось думать на такую ужасную тему. Я догадывалась, что Габриэл все это воспринял не так, как остальные, но в конце концов ведь и предсказание было о нем.

— Полностью понимаю вашу точку зрения. Но мне бы хотелось, чтобы и вы поняли меня. Я комиссар полиции. Человеческое воображение вне моей юрисдикции. И у меня нет ни одного факта, на основе которого я мог бы начать расследование. По крайней мере до тех пор, пока этот человек, к примеру, не войдет в контакт с Габриэлом и не потребует с него денег за то, что «снимет» это пророчество… На сегодня единственная конкретная вещь, которую мы имеем, это психологическое воздействие, которое предсказание оказало на Габриэла. Точно так же действуют и уличные проповедники, грозящие людям адским пламенем, и правдивость их пророчеств столь же сомнительна. Что же до возможности того, что Габриэл кого-нибудь убьет, то здесь все зависит от того, желает ли он подтвердить прорицание этого предсказателя или не желает.

— То есть вы считаете… вы хотите сказать… что закрываете дело? — сумел наконец выговорить Габриэл.

— Я не закрываю дело. Оно никогда и не открывалось. Все, что у нас было, это пара разговоров в неофициальной обстановке и мое обещание встретиться с тобой в любой момент, если тебе это понадобится. Мое предложение и сейчас остается в силе.

День уходил, в кабинете комиссара сгущались сумерки. И по мере того, как их встреча подходила к концу, гасли и надежды Габриэла, на душе которого становилось все сумрачней и тоскливей. Свет настольной лампы падал на кобуру и пистолет, которые Эспиноза оставил лежать на столе. На них в конце концов и остановился неподвижный взгляд Габриэла. Эспиноза, заметив это, поспешил смахнуть пистолет в ящик стола, резко поднялся и включил верхний свет. На прощание комиссар попросил всех присутствовавших записать на листке свои имена и телефоны, чтобы он мог в случае необходимости их найти.

Когда они встали, чтобы проститься, Эспиноза счел необходимым проводить всех до дверей. Ирэн, пожимая руку комиссара, бросила на него благодарный взгляд — она была уверена, что просьба насчет имен и телефонов имела к ней персональное отношение.

Выйдя из здания полицейского участка, Габриэл, неловко моргая, предложил Ольге руку. Было заметно, что присутствие Ирэн его нервирует. Они все вместе направились к метро. Габриэл был уверен, что сегодняшняя встреча провалилась именно из-за Ирэн. Рука, которой он поддерживал Ольгу, была холодна как лед.

Идальго, получив сообщение от директора очередной закусочной, вернулся к своей партнерше и тихо пробормотал:

— То же, что и вчера. Кто-то нас искал.

— И ты не знаешь кто?

— Нет, однако не похоже, что этот человек хочет просто заказать кукольный спектакль.

— А может быть, это кто-то из тех, кому ты обещал помочь?

— Возможно, только ума не приложу кто.

— Ты бы не смешивал клиентов, которые заказывают кукольные представления, и тех, кому ты предсказываешь судьбу. Могу поспорить, ты даже не помнишь, что кому предсказал! Вот поскользнешься на чем-нибудь, и все поймут, что это обычное надувательство.

— При чем тут надувательство, женщина? Я никого не надуваю. Мои слова всегда правдивы, потому что люди всегда хотят иметь одно и то же: деньги, здоровье и любовь. Именно в этом порядке.

— Мне не нравится, что нас кто-то ищет. А вдруг это налоговики? Или полицейские?

— Ерунда! Мы же не преступники.

— Я боюсь.

— Возьми себя в руки. Ты боишься даже регулировщиков. Приготовь-ка кукол. А я схожу за сандвичами и захвачу чего-нибудь попить.

Идальго скользил по залу забегаловки «Макдоналдс», как по зеркальному паркету королевского дворца. Как будто вокруг него не носилась с сумасшедшим визгом орава детей, как будто в зале не присутствовали их родители. И казалось, если кто не догадается вовремя убраться с дороги, Идальго пройдет прямо сквозь него. Но тем не менее, и дети, и взрослые бывали заворожены его внешним лоском, его манерами. Стелла, его подруга, ассистент и деловой партнер, была очень хорошенькой, но не обладала подобным шармом. Отчасти из-за того, что речь ее не отличалась изысканностью, а отчасти из-за того, что в ее манере держаться — по сравнению с Идальго — не было ничего такого, что привлекало бы внимание.

— Мы уже готовы и ждем, когда же вы начнете. Дети извелись от нетерпения! — мечтательно глядя на Идальго, проговорила мать именинника.

— Конечно, сеньора! Как только мы закончим с едой, вам гарантированы полчаса тишины и покоя. За все это время единственные голоса, которые будут слышны, — это наши.

Все получилось так, как он и предсказал. Едва принц объявил о своем намерении спасти принцессу, как внимание детей полностью сосредоточилось на небольшой сцене, где, повинуясь умелым рукам Идальго и Стеллы, передвигались маленькие куклы. После спектакля, когда все спели «Happy birthday», именинник задул свечки, а родители начали раздавать завернутые в прозрачную пленку куски торта, подошло время прощаться — это был самый удобный для Идальго момент, чтобы предложить кое-какие дополнительные услуги.

— Мои поздравления, сеньора! У вас прекрасный ребенок. Могу предвидеть, его ждет чудесное будущее. И он сумеет преодолеть все препятствия, что встретятся на его пути.

— Что вы имеете в виду под препятствиями? Что-то плохое? Вы что — экстрасенс или кто-нибудь в этом роде?

— Иногда я могу случайно предвидеть отдельные моменты в будущем человека, хотя не могу делать это специально.

Громкий вопль прервал его общение с молодой матерью. Да, стратегически он выбрал очень удачный момент.

— Я все равно не вполне поняла, что вы имели в виду.

— Не беспокойтесь об этом, сеньора. Просто хотел поздравить вас и вашего сына.

— Но что за препятствия? Проблемы со здоровьем? С деньгами?

— Не совсем понятно. Пока шел спектакль, я был слишком занят тем, что водил кукол и говорил разными голосами, а после дети подняли такой галдеж…

— Может быть, встретимся в более удобное время? У вас есть телефон?

— К сожалению, нет. Но если вы дадите мне свой, я с вами свяжусь.

Она записала на клочке бумаге свой номер и имя — Мария-Клара, и в скобках добавила «мать Эдуардо (Дуда)». Идальго, воспользовавшись тем, что за одним из детей пришла мама, поспешил распрощаться и удалиться. Стелла собирала маленькую сцену и упаковывала кукол и реквизит в две большие сумки.

— Держи, спрячь куда-нибудь.

— Что это?

— Разве ты не хотела упорядочить наших клиентов? Вот и добавь в список маму Дуды. Она серьезно озабочена тем, будет ли ее мальчик здоровым и богатым.

— Будь осторожнее! Это может закончиться тем, что мы не сможем давать спектакли!

— Мы ничего не потеряем, милая. Наоборот, будем в выигрыше. В большом выигрыше. Нам же нужно место, где можно принимать клиентов? Заниматься этим дома — не самая лучшая идея. Так что пришло время пожинать плоды.

— Я просто хочу, чтоб ты был осторожнее. Не забывай, я на государственной службе. И вовсе не хочу потерять место.

— Как ты и сказала, это служба, а не работа. А нам пора приняться за работу. Немного поработать мозгами.

Был уже конец дня. Идальго и Стелла вышли из ресторана. Она тащила сумки; он же выглядел так, будто вот-вот сейчас появится шофер и поспешит распахнуть перед ним дверцу лимузина.

Он завернул за угол, так и не заметив входящего в «Макдоналдс» Габриэла.

Габриэл не разговаривал с Ольгой после той встречи в полицейском участке. Чтобы случайно не столкнуться с ней, он даже стал приходить и уходить с работы в разное время. Если она заходила в его закуток или заглядывала к нему через перегородку, он ограничивался коротким приветствием «Привет» или «Как дела?». В участок он тоже не звонил. С тем детективом, которого представил ему Эспиноза, общаться он не хотел. Вряд ли тот хороший профессионал. Да и жизненного опыта у него наверняка маловато. Кроме того, Габриэл глубоко, возможно даже окончательно, разочаровался в Ольге — из-за того, что она привела с собой Ирэн. Неужели она не понимала серьезность ситуации? Неужто не могла осознать всю чудовищность ожидающей его трагедии? Или же это его ошибка — он сам не понял, что Ольга не из тех, кто может отличить серьезное от повседневного.

За три дня, что прошли после встречи в участке, Габриэл глубоко погрузился в себя. Или, по крайней мере, попытался это сделать. Он воспитывался у августинцев, и еще в начальной школе братья учили их, что в кризисные моменты, когда давление внешних обстоятельств становится нестерпимым, надо искать решение внутри себя. Истины вне нас нет, твердили они. Почему же он не может заглянуть внутрь себя и понять смысл предсказания аргентинца? А комиссар? Ему что, изменила его способность отличать хороших людей от плохих? Это Ирэн так на него повлияла! Все было ясно с того момента, как только он на нее посмотрел. Комиссар, судя по всему, неплохой человек, но он все-таки мужчина, и, как понял Габриэл, одинокий. Эта Ирэн мигом его зацепила. Женщины это умеют. Она очень привлекательна и соблазнительна. Ее взгляд вонзился в его душу, словно гвозди — в руки распятого Христа. Хотя нет, он, наверное, что-то путает. При чем тут вообще Христос? Это же было в участке, а не в церкви. Вот потому он и просил полицейского встретиться где-нибудь в другом месте, а не в участке. Места портят людей. Никто не избежит мыслей о Боге, стоя посреди церкви. И никто не избежит мыслей о зле, находясь в полицейском участке. Никто, включая самого комиссара. Наивно было бы думать, что Эспиноза, человек, который там заправляет, попробует докопаться до сути дела. Он предпочтет дальнейшему расследованию всякие соблазнительные игры с Ирэн. Надежда на то, что Габриэлу может помочь кто-нибудь из окружающих, была иллюзией.

Проблемы его начались с предсказания аргентинца. Так что того следует обязательно разыскать. Это единственный шанс как-то изменить течение событий, если, конечно, вообще что-либо можно изменить. Габриэл хорошо помнил, что в предсказании не оговаривались условия, при которых оно должно сбыться. Подобно всем истинным пророчествам, оно носило императивный характер. И как раз это ему и хотелось уточнить у аргентинца: было ли это видением, отдельные части которого можно интерпретировать по-разному, или же речь идет действительно о неизбежном божественном предначертании. А еще ему очень хотелось выяснить, правда ли, что Эспиноза твердо решил не заниматься его делом, или же то, что он сказал при их последней встрече, было просто сиюминутным настроением.

При мысли о том, что он ничего не может сделать, чтобы предотвратить убийство, Габриэла бросало в дрожь. Нет, нельзя рассчитывать на благородные побуждения других! Ему придется действовать самому. Во-первых, надо найти аргентинца. А во-вторых, достать оружие. Габриэлу было неприятно даже думать о том, что придется носить оружие. Еще более ему была противна мысль о том, что, возможно, он будет вынужден пустить его в ход. Но если он действительно собирается встретиться с аргентинцем, то должен позаботиться о своей безопасности.

Дона Алзира решила немного обождать и встретиться с падре Кризостомо на следующей неделе. Пока же она обстоятельно обдумывала разговор со священником и то, насколько всерьез его заботят проблемы Габриэла и ее собственные страдания.

Она воспользовалась отсутствием сына, чтобы проверить, не нуждается ли его одежда в починке. Разложила на кровати аккуратными стопками футболки, брюки, белье, носки и пиджаки. Пиджаки от костюмов висели во встроенном платяном шкафу. Самые важные решения в своей жизни дона Алзира приняла, занимаясь подобной работой. Можно было даже подумать, что иногда она бралась за починку одежды сына (которая раньше принадлежала мужу) как раз в те моменты, которые требовали от нее важных решений. И пока дона Алзира не принимала окончательного решения, не оканчивалось и ее рукоделье. Если же все пуговицы были пришиты и все дырки заштопаны, то она бралась за старые пуговицы, которые еще держались, и пришивала и их покрепче. И никогда не вешала вещи в гардероб, пока мучивший ее вопрос не был разрешен.

Сын сегодня опять ушел на одну из своих загадочных прогулок. Она не осмеливалась спросить, где он был в прошлую субботу и воскресенье. Он уходил днем, а к вечеру возвращался. Так что дело, которым он был занят, могло быть сделано только днем, а не утром и не вечером. Это, по ее мнению, исключало сразу несколько вариантов, в частности свидания с женщинами, которые, как она полагала, должны происходить только вечером или ночью. Возможно, он нашел какую-нибудь дополнительную работу на выходные, но тогда непонятно, почему он не рассказал ей об этом. Разве что решил сделать ей сюрприз? Не так давно он как-то упомянул, что хотел бы купить машину — подержанную, разумеется. Они смогли бы тогда выезжать куда-нибудь на день и даже устраивать себе короткий отпуск. Но Габриэл вел себя совсем не как человек, который задумал преподнести сюрприз. По крайней мере, ей это таким не представлялось. А все попытки разговорить его не приносили успеха. Наоборот, он становился все более замкнутым.

День клонился к вечеру. Штопка была окончена. Дона Алзира отнесла одежду в комнату Габриэла, но все еще не решила, что же ей делать. Единственной ее мыслью было, что она не может оставаться в стороне, когда рушится жизнь сына.

Если Габриэл не желает ничего рассказывать, а отец Кризостомо не желает помочь, то остается одно: самой проследить за Габриэлом и выяснить, что происходит.

Назавтра было воскресенье.

Суббота для Эспинозы, как обычно, началась с классической неразрешимой проблемы: нужно переделать массу домашних дел — но с чего начать? Разобрать книги у стены гостиной? Некоторое время назад он изобрел конструкцию бесполочных книжных стеллажей. Он выстраивал книги в ряд, как это бывает на обычной книжной полке, но роль «полок» у него исполняли другие книги, положенные горизонтально поверх ряда книг, что стояли вертикально. Выстроенный таким способом стеллаж ныне занимал самую большую стену гостиной и продолжал расти. Сейчас он уже был выше Эспинозы и грозился дойти до потолка. Комиссар воспринял это как знак того, что данная проблема его переросла. И нужно ли ее решать? Или следует просто бросить все на милость судьбы? И что тогда? Стоит ли дожидаться того времени, когда книги придется ставить так высоко, что их трудно будет удерживать в равновесии и что в итоге неминуемо кончится обвалом всей конструкции?

И это была лишь одна из множества неразрешимых проблем, преследовавших Эспинозу в субботнее утро. Помимо нее, имелись также бытовые приборы, которые уже дышали на ладан, как, например, стиральная машина. Если она будет продолжать трястись, как припадочная, и перемещаться каждый раз, когда Эспиноза ее включает, то это может закончиться тем, что она переползет в гостиную и доберется до маленького балкона, с которого он любовался видом на сквер. Еще был тостер, который обжаривал хлеб только с одной стороны, из-за чего на приготовление тостов уходило вдвое больше времени. Кроме того, надо было разобраться с утюгом и лампой на ночном столике. Что касается сантехнических и плотницких проблем, то их Эспиноза оставил на далекое будущее. Ему и так хватало мороки с тем, что требовало немедленного вмешательства. Пока же, дабы не принимать никаких решений на скорую руку, он спокойно взялся за газету. И тут позвонили в дверь.

На свете было не так уж много людей, которые, оторвав Эспинозу в субботнее утро от чтения газеты, могли заставить его улыбаться. Но маленькое создание, стоявшее за дверью, было одним из них.

— Привет, как поживаешь? Ты готов идти?

— Куда?

— Эспиноза! Только не говори, что ты забыл!

— Господи, помоги… детка, может, ты мне хоть намекнешь…

Разочарование, мелькнувшее в огромных голубых глазах, заставило Эспинозу напрячь память. Он вспомнил:

— Щенки!

Алиса, с непосредственностью, вполне простительной для ее тринадцати лет, радостно бросилась ему на шею.

— Э-э, тебе не кажется, что еще слишком рано? Может быть, хозяева щенков еще спят? — осторожно спросил он.

— Не беспокойся! Я уже заходила к ним. Они встали. Я водила Кнопку гулять и заодно все проверила. Тебе нужно время, чтобы побриться и переодеться?

— А так я не могу идти?

— Ох, Эспиноза! Я зайду через полчаса, ладно?

— Ладно, я приоденусь в специальный щеняче-навещательный костюм.

Полчаса спустя они уже шли по одной из прилегающих к Пейшото улиц.

— Эспиноза?

— Ну?

— Ты говорил, что был женат.

— Верно.

— А что у тебя была за жена?

— О, она была прекрасна. Мы учились вместе в юридическом колледже. И поженились, как только я окончил его. А она окончила его через два года после меня.

— Она была красивая?

— Да. И до сих пор такая, ей сейчас всего сорок.

— Старше моей мамы!

— И ты, и твоя мама еще очень молоды.

— А дети у тебя есть?

— Сын. Он старше тебя на два года.

— Ты с ним видишься?

— Редко. Он живет в Штатах, в Вашингтоне. В Бразилию приезжает раз в год.

— Ты скучаешь по нему?

— Да. И, думаю, он тоже.

— А его мама опять вышла замуж?

— Вышла.

— И поэтому они и живут в Соединенных Штатах?

— Верно. Ее муж работает в бразильском посольстве в Вашингтоне.

— А почему вы развелись?

— По моей вине.

— Что ты сделал?

— Это касается не того, что я сделал, милая, а скорее того, чего я не делал.

К удивлению Эспинозы, Алиса не стала больше задавать уточняющих вопросов. Казалось, она поняла, что он имел в виду.

Дом, куда они пришли, был расположен на пригорке, возвышаясь над всеми окрестными зданиями. Квартира находилась на первом этаже, сзади к ней примыкал большой крытый дворик. Женщина, похоже, иностранка, заговорила с Алисой как со старой знакомой. Когда Алиса представила его «мой друг, комиссар Эспиноза», та посмотрела на него с почтением. Щенки находились во дворике. Их мать лежала на боку и дремала, пока ее пятеро отпрысков кувыркались около ее сосков. Она приоткрыла глаза, чтобы посмотреть, кто пришел, слегка мотнула хвостом, когда Алиса окликнула ее по имени, и встала. Двое малышей повисли, прицепившись к соскам, под ее животом. Алиса, которую здесь уже все хорошо знали — хозяйка, собака и щенки, — взяв на руки палевого щенка, сначала дала его матери обнюхать, а потом передала кроху Эспинозе.

— Вот этот твой. Мы его еще никак не назвали.

Эспиноза посмотрел на хозяйку, как бы спрашивая ее позволения, и взял маленького лабрадора на руки. От малыша пахло молоком. Он немедленно принялся лизать руку Эспинозы.

— Ну как? — сияя, спросила Алиса.

— Очень мил!

— В следующем месяце сможешь забрать его домой.

— Но…

— Я же говорила, заботиться о нем буду я. Тебе не придется ни о чем беспокоиться. Я буду с ним гулять, мыть его, возить к ветеринару. Тебе нужно только любить его. — Она бросила заговорщицкий взгляд на хозяйку, и обе они уставились на Эспинозу.

Всю дорогу обратно Алиса расписывала преимущества лабрадоров:

— Эспиноза, этих собак используют как поводырей для слепых!

— Ты думаешь, что я…

— Я знаю, ты не слепой, хотя ты и не всегда ловишь все на лету.

— Что это ты имеешь в виду?

— Да так, ничего. Давай лучше придумаем ему имя.

Прежде чем они дошли до дома, было обсуждено множество имен.

— Так как он всегда будет то у тебя, то у меня, то почему бы нам не назвать его Соседом? — предложил Эспиноза.

— Здорово! Мы — соседи, и он — сосед. Мне нравится.

— Тогда так и сделаем. Но вот чего я себе до сих пор не могу представить, это как мне удастся заботиться о собаке, когда меня целыми днями не бывает дома. Хотя ты уверяешь, что это не проблема. А по-моему, он будет передо мной вилять хвостом в выходные, а всю остальную неделю — с понедельника по пятницу — крушить мою квартиру.

Они договорились встретиться в том же ресторане, что и на прошлой неделе. Когда Ирэн приехала, Ольга ждала ее за тем же столиком. Девушка пила пиво и в нетерпеливом ожидании оглядывалась по сторонам. Точно так же, как и в предыдущий раз, она махнула рукой, едва ее подруга вошла в холл ресторана «Ламас». Ирэн же вновь продемонстрировала, что способна привлечь внимание почти всех, кто там находился.

— Наконец-то мы выбрались, чтобы обсудить ту встречу!

— Спасибо огромное, что согласилась прийти! Все было ужасно! Мне так неловко, что я потащила тебя с собой.

— Да что ты, Ольга! Мне там очень даже понравилось. А этот комиссар… Какие кадры пропадают! Роскошный мужчина, да еще в криминальном окружении!

— А я думала, что ты…

— Прекрасно провела время! Кстати, твой парень тоже неплох. Немного смугловат на мой вкус, но я ведь и не собираюсь с ним развлекаться. Только я так и не поняла толком, чего он хотел от комиссара? Вроде же пока ничего плохого не произошло. В чем там, собственно, дело?

— Да я и сама почти ничего не знаю. И сильно переживаю. Мне казалось: если я пойду туда, то смогу помочь Габриэлу, но в результате, похоже, все стало только хуже.

— Но ты же ничего особенного не сказала! Ты и говорила совсем немного. А теперь лучше объясни мне нормально — что сказал твой парень…

— Он не мой парень. А с того дня он ведет себя все более странно. На работе вообще ни с кем не разговаривает. И даже если идет в туалет, то старается выбрать момент, когда там никого нет. Мне кажется, у него поехала крыша.

— А может, он всегда был такой, просто никто не обращал на это внимания?

— Нет. Раньше он был жизнерадостный. Правда, не слишком разговорчив, но чтобы он избегал коллег — да никогда! Мне было с ним приятно общаться. Все изменилось с того дня, когда этот чертов экстрасенс сказал, что Габриэл кого-то убьет! Вот тот тип — точно псих! И псих опасный! Сукин сын!

— Успокойся, милая. Насколько я знаю, никого не сажают в тюрьму просто за то, что он сукин сын. Чтобы кого-то арестовать, этого недостаточно. Давай попробуем разложить все по полочкам. Что мы имеем? Во-первых: небольшая компания коллег по работе празднует день рождения. Во-вторых: некто, кого никто не знает, приходит и предлагает предсказать имениннику будущее. В-третьих: помимо обычных предсказаний, этот тип вдруг сообщает, что до следующего дня рождения виновник торжества обязательно кого-то убьет. В-четвертых: Габриэл приходит в отчаяние и обращается к копам. И в-пятых: все это полный бред!

— Ирэн, я знаю, что это выглядит бредово. И полицейский, должно быть, думает так же. И все так думают, но для Габриэла ситуация выглядит иначе. Он в отчаянии! Не знаю почему, но он решил, что этот тип сказал правду. У меня такое впечатление, будто Габриэл считает, что убийство — уже предрешенное дело. И теперь просто ждет, когда оно случится.

— Тогда, моя милая, твой парень — полный придурок.

— Но в том-то и дело — он вовсе не придурок! Он ответственно относится к работе, прекрасно с ней справляется, умеет изъяснять свои мысли, он умен…

— Я же не сказала, что он сходит с ума или уже сумасшедший. Просто предполагаю, что в данное время он находится в состоянии временного помешательства. Вопрос вот в чем: почему предсказание аргентинца привело его в такое состояние? Если какой-нибудь тип в баре рискнул бы мне заявить нечто подобное, то я бы послала его куда подальше! Или сказала бы, что да, он прав, и как раз его-то я и собираюсь прибить. Думаю, вообще любой нормальный человек отреагирует примерно в этом духе. Так почему твой Габриэл среагировал по-другому?

— Ну, он мечтатель, немного витает в облаках. По крайней мере, мне так кажется. Однако раньше он никогда не терял контакт с реальностью.

— Все люди немного мечтатели, милая. Иначе они бы не верили в вечную любовь и принцев на белых конях. Но давай предположим вот что. К примеру, он хочет, чтобы кто-то умер. И тут — бах, появляется этот кудесник и заявляет вслух как раз то, о чем он тайно долго мечтал. Понятно, отчего парню стало плохо.

— Может, и так. Но я думаю, он просто очень восприимчив к внушению.

— Тогда вопрос состоит в том, откуда об этом прознал аргентинец? Может, потому он и сумел одурачить всех, включая Габриэла?

— Откуда ему было что-то знать? Габриэл до этого ни разу в жизни его не видел.

— Нет, с ним мог быть знаком не Габриэл, а кто-нибудь из других участников вечеринки. Он мог рассказать все аргентинцу, а тот решил воспользоваться подходящим случаем.

— Подходящим случаем для чего? Ничего же не произошло!

— В том-то и дело. Если я права, то этот тип еще появится — на этот раз в роли спасителя, предлагая противоядие или какое-нибудь магическое заклинание, которое защитит Габриэла от злых чар.

— Ого! Не зря я считаю тебя умнейшей из своих подруг!

— Мозги — это хорошо, но обаяние тоже никогда не помешает. Кстати, как бы нам повидаться с этим копом еще раз?

— Черт! Ирэн, так ты говорила все только для того, чтобы…

— Остынь, подруга! Возьми еще пивка и поразмысли немного. Почему бы и не совместить полезное с приятным? В конце концов, это ж не служебное дело, или, если уж речь зашла о службе, то это как раз дело для полиции. А ты не нервничай, а то станешь совсем как твой друг. Да расслабься же! Не принимай все так близко к сердцу. Никто и никого не собирается убивать.

— Я не настолько оптимистично настроена.

— Послушай! Я иногда езжу в Сан-Пауло по делам на выходные и на этой неделе тоже поеду. Не хочешь отправиться со мной?

— А я ни разу после так и не съездила в Сан-Пауло.

— Прекрасно. Ради нашей старой дружбы! Обещаю, ты вернешься отдохнувшей и готовой взяться всерьез за Габриэла.

На набережные района Сул обрушился крепкий юго-западный ветер. Он взбурлил море и принес с собой косматые рваные тучи. Погодные изменения носили физический характер и были всем заметны, но тот же ветер, по поверью, влиял на настроение жителей города, особенно тех, кто обитал в прибрежных районах. Юго-западный ветер всегда был предвестником перемен. Местные жители воспринимали его как знамение. Они, правда, были не вполне уверены, какие именно перемены он сулит: значит ли это, что грядет ливень или сильный отлив на пляжах; или что рыбакам лучше оставаться сегодня дома; или что официанты нынче пребывают в странном расположении духа; или что сегодня будет ссора у кого-то из соседей. Опытные местные жители внимательно присматривались и прислушивались к тому, что говорят и делают остальные, и держали нос по ветру, памятуя о том, что в бурю корабль бывает трудно провести даже в знакомых водах.

Именно в это время в субботу дона Алзира вышла из дома вслед за Габриэлом. Из-за ветра на улице казалось холодно, но, к счастью, сын направлялся в ту часть района, которая с моря была прикрыта небоскребами вдоль пляжа Фламенго. На всякий случай она захватила с собой денег на такси, ведь если Габриэл поедет на автобусе, то она не сможет забраться в тот же автобус, что и он, и остаться незамеченной. Кроме того, ей будет затруднительно объяснить сыну, что она здесь делает, так как, когда он уходил, она еще была дома. Даже в такси, думала она, следовать за ним будет достаточно непросто. Ей повезет, если удастся найти достаточно терпеливого водителя, который согласился бы медленно ехать за автобусом, так, чтобы она могла проверять на каждой остановке, не вышел ли Габриэл.

С самого конца обеда она боялась, что все ее планы рухнут. Если сын уйдет прямо сейчас, то могут возникнуть сложности. Однако, к ее удивлению, не сказать разочарованию, он пошел к себе в комнату, где мирно соснул пару часиков. Проснувшись, Габриэл отправился в ванную, а затем вернулся комнату и заперся. По опыту она знала, что теперь он больше не заснет: наверняка надел наушники и слушает музыку. Спустя полтора часа он вновь прошел в ванную, где принял душ. Она уж было решила, что сегодня ничего не получится, когда вдруг поняла по одежде, в которую Габриэл переоделся после душа, что он собирается на улицу. На то, чтобы закрыть окно, потушить свет, надеть плащ, взять сумку и запереть дверь, ей не потребовалось много времени.

Когда дона Алзира вышла на улицу вслед за ним, Габриэл прошел уже полквартала, и она порадовалась про себя, что благодаря навыкам ежевечернего бдения легко могла определить его фигуру в толпе. Она постаралась не терять его из виду. Но это не удалось — он уже завернул за угол. Она была неспособна идти быстрее, и уж тем более бежать. Однако, дойдя до угла, дона Алзира вновь увидела его. Габриэл шел неторопливым прогулочным шагом, словно просто убивая время, но даже этот темп для нее все равно был слишком быстрым. Дойдя до конца Барке Маседо, на которой они жили, и свернув на Катете, он пошел по левой стороне улицы. Возможно, Габриэл направляется к станции метро «Ларго до Мачадо». Но, к ее огромному изумлению, пройдя еще пару кварталов, Габриэл вошел в закусочную «Макдоналдс». Поначалу дона Алзира даже решила, что потеряла его в толпе или перепутала с кем-то, но, подойдя поближе и заглянув сквозь стекло, была шокирована еще больше, так как обнаружила, что сын ее зашел в ту часть закусочной, где шел детский праздник. Он стоял посреди носящихся детей и пытался с кем-то заговорить. Дона Алзира почувствовала себя совершенно сбитой с толку. И это — великая тайна его отсутствия в выходные? Стоя у окна, она все ждала, когда Габриэл наконец с кем-то там встретится, когда он вдруг торопливо бросился к дверям и выскочил на улицу. Дона Алзира едва успела отойти от входа. Габриэл, стоя у порога, оглядывался вокруг, словно ища кого-то, кто только что ушел. Кого-то, кто мог пройти у нее прямо перед носом. Дона Алзира спряталась между двумя припаркованными машинами, надеясь, что сын так увлечен поисками, что, вероятно, ее не узнает. Вскоре по его сникшему виду она поняла, что его поиски, по крайней мере на сегодня, закончены, и заторопилась домой, чтобы успеть прийти туда раньше его.

Габриэл почти ненавидел себя. Как он мог забыть, что сегодня тут проходят два праздника! И первый закончился как раз перед тем, как он появился. Вот тупица! Сегодня тот парень был здесь, рядом, и он умудрился его упустить! Так мало того — еще и мать пряталась зачем-то на парковке! За кем она шпионила?

Единственным возможным ответом было — за ним. Интересно, как долго она уже следит за ним? Лучше не показывать виду, что он заметил ее. Пусть она и дальше развлекается игрой в «сыщики и воры», посмотрим, к чему это приведет. Сейчас он хотел бы знать лишь, сама она до этого додумалась или кто-то ее надоумил. И в таком случае — кто и зачем?

Вряд ли можно было назвать его мысли связными, их сбивал шквал эмоций. В голове все смешалось, и это были даже не мысли, а, скорее, неясные беспорядочные образы. Вместо упущенного аргентинца перед ним возникала вдруг мать, прячущаяся между машинами. Одно было очевидно: теперь у него не одна проблема, а уже две. И решать нужно обе.

Трудно сказать, как долго Габриэл стоял на тротуаре, не двигаясь с места, словно ребенок, у которого мороженое выпало из рук на асфальт. На улице стемнело. Ему не хотелось возвращаться домой, по крайней мере, не прямо сейчас; он не мог пока придумать, что ему следует делать, когда мать задаст невинный вопрос о том, хочет ли он поужинать. Ноги затекли от того, что он долго стоял неподвижно. Голова тоже побаливала — не сильно, но достаточно, чтобы поддержать общий приступ жалости к себе. Габриэл попытался сделать шаг, но ноги словно вросли в тротуар. Тогда он попробовал медленно и осторожно оторвать от земли одну ногу и поболтать ею в воздухе, потом другую. На этот раз получилось. Размявшись, он решился сделать несколько шагов. И обнаружил, что у него ломит не только ноги и голову, но все тело. Габриэл вернулся в «Макдоналдс» и сел за пустой столик у входа. Лишь спустя некоторое время, когда к нему подошел служащий и поинтересовался, хорошо ли он себя чувствует, он поднялся из-за стола и вышел наружу.

На улице субботний вечер уже вступал в свои права.

Третий день подряд Габриэл добирался с работы домой — из Копакабаны во Фламенго — пешком. Это не был короткий путь, даже по прямой там было около семи километров. Маршрут же, которым он двигался, являлся в некотором роде графическим отображением состояния его души: Габриэл не только периодически сворачивал в сторону, но иногда и петлял, повторяя прежний путь. Сегодня, как и два предыдущих дня, он шел пешком во Фламенго не потому, что стремился попасть домой, а потому лишь, что нуждался хоть в каком-либо общем направлении, даже если и сворачивал с него в сторону.

В первый день мать пришла в отчаяние, когда он вернулся на два часа позже. Во второй день часы, что она прижимала к груди, как распятие, показывали одиннадцать десять, когда он наконец появился — не с той стороны, что обычно, — и, войдя, тут же провозгласил, что он больше не будет возвращаться с работы к определенному часу. И что она не должна беспокоиться об ужине — ей достаточно оставить еду, и он подогреет ее в микроволновке. Дона Алзира сама подогрела еду и твердо заявила, что она и впредь будет так поступать, пока им не удастся преодолеть нынешние проблемы. Она была настроена очень решительно: во-первых, потому что поклялась себе противостоять злу и, во-вторых, потому что убедилась, что в этом противостоянии им с сыном никто не поможет. Даже падре Кризостомо отказался помочь!

Все эти дни Габриэл держал свой путь в сторону дома по одной лишь причине — он понимал, что, если не хочет довести себя до нервного срыва, ему надо где-то есть и спать. Он шел по городу, будто бы просто гулял. Но, в отличие от обычной прогулки, это не доставляло ему никакого удовольствия. Лишь чуть-чуть умеряло боль. На улице почти стемнело, когда он выбрался с работы в плотной толпе спешащих людей и двинулся своим извилистым путем. Большинство других служащих стремились побыстрей попасть домой, некоторые, в основном мужчины, задерживались ненадолго в Копакабане, чтобы посидеть в каком-либо баре — но не из тех, что на набережной, где было слишком холодно. Габриэл не хотел иметь ничего общего с публикой, посещавшей бары, или шляться с товарищами после работы. Человек человеку вовсе не брат, как это хотят считать христиане. Человек человеку враг. Габриэл чувствовал себя одиноким волком, что бредет, понуро опустив плечи и уставившись взглядом в землю. Над ним нависла непонятная угроза, но и сам он тоже представляет собой угрозу. В каком-то предопределенном месте в предопределенное время он кого-то убьет. Ибо так было предсказано.

Ему вновь пришла в голову мысль об оружии. Не для того, чтобы кого-то убить, а чтобы защититься от того, кто нападет на него. Это был единственный вариант, при котором предсказание может обернуться правдой. Он не был убийцей, хотя желание кого-то убить у него иногда возникало. Но это было просто чувство, ничего серьезного. Засунув руки в карманы, Габриэл брел почти по самой кромке тротуара, из-за чего ему приходилось обходить стоявшие на краю киоски, велосипеды и мотоциклы, прикрепленные к фонарным столбам, а также прорезать густую толпу, что скапливалась на перекрестках. По середине тротуара он предпочитал не ходить, поскольку никогда не мог сообразить, с какой стороны лучше обходить встречных — то ли справа, то ли слева.

Время от времени Габриэл вытаскивал руку из правого кармана. При этом он воображал себе, что в руке у него зажат пистолет и что он стреляет в кого-нибудь из прохожих. Он не доходил до того, чтобы изображать стрельбу жестами, а лишь воображал, что поднимает руку и целится в голову идущего. Потом он представлял себе, как первая же или вторая пуля сражает насмерть и жертва умирает еще раньше, чем начинает падать тело. Обе пули попадали в горло. Естественно, чтобы его план сработал, убитый должен сначала продемонстрировать явные намерения убить его, Габриэла. Но поскольку между ними не будет большого расстояния, то не следует дожидаться, пока другой парень выстрелит в него. Габриэл должен стрелять сам, как только тот вытащит правую руку из кармана. Он почему-то все время думает о мужчине, но ведь это может быть и женщина. Почему бы и нет? Раз он не имеет понятия о причине, почему кто-то должен на него напасть, тогда это может оказаться и женщина. Тут Габриэл стал представлять себе, что все женщины, идущие ему навстречу, являются возможными убийцами. И сразу же самые обычные их жесты, такие как открыть кошелек, переложить сумку из руки в руку, стали казаться ему подозрительными. Он стал лавировать, стремясь переходить на другую сторону улицы в те моменты, когда на улице возникала воображаемая опасность. Но с чего это он решил, что убийца будет идти ему навстречу? Разве не логичнее подкрасться сзади и напасть совершенно незаметно? Тогда Габриэл принялся искать тихие спокойные улочки, где проще сохранять достаточную дистанцию от людей, идущих позади. Иногда он сворачивал и делал круг, чтобы проверить, не наткнется ли таким образом на своего преследователя. Ему было неважно, сколько времени уходит на эти побочные петли. И его главной целью было не дойти домой — туда он в конце концов доберется. Нет, главное сейчас — обдумать сложившуюся ситуацию, а это лучше делать на улице, подальше от материнских глаз и ушей.

Когда он добрался до Тунел Ново, что соединяет Копакабану и Ботафого, этот узкий подземный переход совсем опустел. Спустившись туда, Габриэл увидел небольшую группу людей у выхода, в дальнем конце туннеля. Он даже подумал, не вернуться ли ему и не сесть ли на автобус, но потом решил идти вперед. И ничего не случилось! Отсюда до дома было еще далеко. Вполне достаточно времени, чтобы подумать. Особенно если он пойдет не напрямик.

Со вчерашнего вечера в участке царило напряжение. Полицейские без конца хватались за оружие, все были возбуждены. Причиной того был анонимный звонок — им сообщили, что торговцы наркотиками собираются напасть на участок, чтобы освободить сидевших там товарищей. На встрече с подчиненными комиссар Эспиноза пытался развеять эту напряженную атмосферу, доказывая, что никто на самом деле не решится напасть на полицейский участок и что, кроме того, подобные звонки случались и ранее, но никто никогда не пытался совершить налет.

Как раз тогда им позвонили из полицейской управы 15-го округа, что на улице Мем де Са. Поскольку мысли у всех были заняты вероятным налетом, на звонок не обратили особого внимания. Звонил служащий ракового госпиталя, он сообщал о парне, который, выдавая себя за экстрасенса, обещал родителям в детском отделении провести «показательное лечение с корректирующим воздействием». Поскольку в управе знали, что Эспиноза ищет экстрасенса, то решили — эта информация может быть для него интересной. К тому же у парня был испанский акцент.

Эспиноза выяснил, что экстрасенс и его партнерша владеют маленьким кукольным театром и устраивают представления для юных пациентов госпиталя. Но на самом деле они таким образом подбирались к несчастным родителям, которым туманно намекали на некое «мощное дополнение» к обычному медицинскому лечению. Уэлбер был послан по больницам поговорить с лечащим персоналом и выяснить, не приглашали ли они кукольников для развлечения больных детей. Предварительное расследование по телефону показало, что некий парень предлагал свою «помощь» в нескольких больницах. Он давал кукольные представления, развлекал детей, но одновременно использовал это для торговли своим «корректирующим воздействием». Если это был тот самый аргентинец, которого видел Габриэл, — а судя по многим признакам, это он и был, — это означало, что его аудитория состояла не только из детей, но также из наивных взрослых. У Габриэла он не просил денег, но у других брал. Никто не может быть арестован за то, что выдает себя за экстрасенса, но вот когда речь идет о выплате денег за обещанное излечение, в таком случае вы можете преследовать его, хотя бы по телефону. Эспиноза решил, что парня следует просто попугать, дать ему понять, что за ним следит полиция, потому что обычно, когда дела такого рода доходят до суда, то редко удается добиться признания вины. Хитрые юристы даже умудряются вывернуть всю ситуацию наизнанку и представить обвиняемого невинной жертвой.

Снабженный названием госпиталя, который дал Эспиноза, и помощью детективов из 15-го округа, Уэлбер начал заниматься этим делом, собирая необходимую информацию, которая могла бы вывести его на местожительство аргентинца. Вот теперь он чувствовал, что занимается нормальной оперативной работой, а не просто расследует фантазии Габриэла. Ради того, чтобы остановить парня, который вытягивает деньги из отчаявшихся родителей больных детей, ему надо будет совершить небольшую прогулку по городу. Если повезет, то он найдет типчика за один уик-энд. А как только он его обнаружит, то достаточно будет намекнуть, что он с удовольствием захватит того с собой в участок для выяснения. За редкими исключениями мошенники такого сорта раскалываются легко, особенно если иностранцы.

В приемной больницы никто не был в курсе того, кто именно позвонил в полицейский участок, не слышали они и о паре кукольников, что выступали перед детьми. Уэлбер решил подойти к вопросу с другой стороны и попросил разрешения увидеться с главврачом. Реакция врача оказалась совсем не такой, на какую он рассчитывал. Ах, он так занят, и у него дел больше, чем у всех полицейских Рио, вместе взятых, и он просто возмущен, услышав о том, что какой-то шарлатан смеет вмешиваться в лечение больных детей! Потом, в какой-то момент, симпатия к полиции все же в нем проснулась и главврач согласился провести Уэлбера к заведующему отделением, в котором выступал кукольный театр. Но и заведующий мало что прояснил.

— Простите, детектив. Но я не имею ничего общего с игровым сектором. План развлечений для детей составляют они. Найдите их начальника. Она работает в Службе социальной помощи. Предпоследняя дверь по правой стороне в конце коридора.

Конечно же, это оказалась вовсе не предпоследняя и даже не последняя дверь, и даже не в этом коридоре, но тот, кто умеет выслеживать уголовников, вполне способен найти нужного работника больницы в его рабочие часы.

Маленькая комнатка, казалось, едва вмещала в себя молодую девушку, чей вес, похоже, далеко перевалил за сто килограммов.

— Да, это ее офис.

— А я могу с ней поговорить?

— Не сегодня.

— А почему?

— Сейчас не ее смена.

— Смена?

— Мы работаем посменно. Здесь никто не высидит круглые сутки.

— Да, верно. И как мне все же поговорить с доной Соней?

— Вы уверены, что только она может вам помочь?

— Нет, не уверен. По правде сказать, я с ней незнаком. Мне просто нужна информация насчет мага.

— Мага? Думаю, милок, вы обратились не по адресу. Вам в другую больницу.

— Простите. Мне нужна информация насчет парня, что дает кукольные представления.

— О! Это совсем другое дело. Вы, значит, ищете Красавчика?

— Как?

— Красавчик. Он выглядит, как звезда экрана. Периодически какая-нибудь из мамочек просит его пригласить. И дети и мамаши — все от него в полном восторге.

— Красавчик, это что, имя?

— Ну, конечно же, нет! Это мы его так прозвали.

— А как его на самом деле зовут?

— А этого никто не знает. У нас он выступает под своим сценическим псевдонимом — Идальго.

— Идальго?

— Ага. Но это не его настоящее имя.

— А как же вы ему платите, он же должен подписывать всякие там бумажки?

— Нет, он не получает платы.

— Он работает бесплатно? — с изумлением переспросил Уэлбер.

— Да, здесь, в госпитале. А в других местах за деньги.

— А вы не знаете, где он еще работает?

— Нет, не знаю. Кажется, он организовывает дни рождения для детей. Вы за этим его, наверное, и ищете?

— Ага, верно, и буду вам очень благодарен, если вы попросите его мне позвонить. Вот мой домашний телефон.

— Хорошо. Я передам Соне. Это она с ним договаривается.

— Если нетрудно, попросите ее тоже мне позвонить. И спасибо вам за помощь!

Уэлбер покидал госпиталь, убежденный в одном: этот Идальго гораздо умней, чем он думал. Он, скорее всего, использует ту же легенду и в других больницах. И таким образом зарабатывает себе безукоризненную репутацию благородного человека.

Однокомнатная квартира, выходящая на вентиляционную шахту, была расположена в большом доме у кладбища Сан Жоан Батиста. Это было самое дешевое жилье, которое им удалось найти, когда они решили съехаться и жить вместе, чтобы было удобнее работать. «Будет проще репетировать и выезжать на представления», — сказала тогда Стелла. И сейчас, год спустя, она могла бы сказать, что была права. Ее союз с Идальго позволил ей вырваться из той жизни, что она вела на задворках сомнительных театриков. Идальго был умным, вежливым, утонченным и прекрасно выглядел. Чего еще можно желать? Правда, у него совсем не было денег, но уже скоро, в совсем недалеком будущем — таком недалеком, что ей казалось, оно уже вот-вот наступит, — они станут богатыми или, по крайней мере, добудут столько денег, чтобы переехать в какое-то менее унылое место. Она мечтала о жилье на проспекте Атлантика, у моря, но могла удовлетвориться и просто двухкомнатной квартирой (она подумывала о том, чтобы завести ребенка), да где угодно, только не с видом на кладбище. Хотя сейчас была зима, но Стелла уже знала, какая это пытка — провести лето в квартире, единственное окно которой выходит на стену, расположенную в каких-то двух метрах. Летом стена нагревалась, в квартире было невыносимо жарко, и единственное, что помогало, это залезть в душ и пустить холодную воду — когда водопровод работает. Вокруг этого кладбища все казалось ей мертвым, а не живым. А она чувствовала себя полностью живой.

— Милый?

— Хм.

— Я забыла тебе сказать. У нас есть сообщение от той женщины из госпиталя. Кто-то хотел с тобой встретиться.

— Они оставили номер телефона?

— Ага, некто по имени Уэлбер.

— Первый раз слышу.

— Он в моей сумочке.

— Что в твоей сумочке?

— Номер.

На Стелле, что сидела на краешке кровати, были одеты одни лишь трусики, в руке у нее были зажаты кусочки ваты, она делала маникюр. Идальго на калькуляторе высчитывал что-то, поглядывая в колонку биржевых новостей в газете. Прошло около пяти минут. Стелла произнесла:

— И как только можно додуматься дать маленькому ребенку такое имя!

— Какому маленькому ребенку?

— Этому Уэлберу.

— Ты его знаешь?

— Милый, ну конечно, нет, я просто удивляюсь, как мать или отец могут смотреть на ребенка и называть его Уэлбер, Серафим или Бонифаций.

— Хм. Это его имя?

— Идальго! Ты просто совершенно не слышишь, что я говорю! Как только ты берешь в руки калькулятор, ты уже ничего вокруг не замечаешь.

— Извини, Кнопка, я скоро закончу, и тогда смогу уделить внимание не только тому, что ты говоришь, но и тебе самой.

— Эй, не так быстро! У меня еще ногти не просохли!

Стелла вышла, чтобы позвонить по автомату по номеру, который она получила в службе телефонных сообщений. Имя Уэлбер вызывало противоречивые мысли. Оно могло принадлежать, например, богатому иностранцу или, напротив, кому-то очень низкого происхождения. Стелла очень надеялась, что это иностранец. Они отчаянно нуждались в деньгах. Идальго умудрялся сводить концы с концами благодаря игре на бирже, но порой цена на акции резко падала вниз, и тогда приходилось всерьез суетиться. Стелла работала в государственной конторе, и на ее зарплату было не прожить. Зато на деньги с одного кукольного представления они могли протянуть целую неделю. За квартиру уже было заплачено, но плата за квартиру и за то небольшое количество еды, что они потребляли, не исчерпывала их расходов. Идальго придавал особое значение изысканности в одежде: он считал, что она была его главным оружием, благодаря которому удавалось производить хорошее первое впечатление и вызывать доверие клиентов. Стелла же думала, что красоты, элегантности и хороших манер, которыми обладал Идальго, уже было бы вполне достаточно, чтобы произвести нужное впечатление.

Она набрала номер и прослушала автоответчик. По голосу мужчина не был похож на иностранца. Запись была слишком короткой, чтобы делать какие-либо другие умозаключения, но ее женская интуиция подсказывала, что это некто, кто скорее стремится скрываться, а не обнаруживать себя.

Она не стала оставлять сообщения, лучше перезвонит ему сама позже. А потом посмотрит по ответу Уэлбера, стоит ли вообще с ним договариваться.

— Ну, Кнопка, и кто же он?

— Его не было дома. Автоответчик. Кое-что в его интонации мне не понравилось.

— Что ты подразумеваешь?

— Не знаю. У него грубоватый голос, но он пытался быть вежливым и мягким. Ладно, выясним это, когда я с ним поговорю.

— У тебя потрясающее чутье!

— Милый, в этом и заключается мой талант. А твой — в том, что ты умеешь очаровывать людей. Не забывай еще о парне, что разыскивал нас в выходные. Не удивлюсь, если это окажется этот Уэлбер.

— И что, если так? Это имеет какое-то значение?

— Пока не знаю.

Стелла не считала себя существом такого же уровня, как Идальго (который, безусловно, имел талант от Бога), но считала, что у нее тоже имелись достоинства. Она была красива, в достаточной степени умна, и ее настоящим талантом была интуиция. Этот дар уже несколько раз спасал их, предупреждая заранее о возможных неприятностях. Стелла, пытаясь описать, что она чувствует, говорила, что у нее внутри будто горит огонек, который начинает мигать, когда надвигается опасность. Интуиция работала не всегда, бывали и ошибки, но чаще всего Стелла оказывалась права. Идальго, как ей было известно, верил только в разумные обоснования, хотя и выдавал себя за экстрасенса. Но он с уважением относился к ее интуиции, которую считал просто очень точным восприятием некоторых аспектов реальности. Точно так же, как его предсказания в качестве «экстрасенса», были не чем иным, как умелой игрой на человеческих слабостях.

До субботы оставалось еще два дня, за это время предстояло выяснить, является ли Уэлбер и тот, кто искал их по выходным, одним и тем же парнем, и чего он от них хочет. То, что Идальго в последнее время увлекся предсказаниями, беспокоило Стеллу, хотя, конечно, в смысле пополнения финансов это было весьма своевременно.

Лишь правильно сочетая риск и осторожность — учитывая, что сумма, которую он мог вложить в акции, была совсем небольшой, — Идальго мог обеспечить тот минимальный доход, на который они жили. За весь последний год они не сняли со счета ни цента, решив все заработанное вновь вкладывать в ценные бумаги, пока им не удастся скопить достаточную сумму, с которой они бы могли регулярно снимать деньги. В прошлом Идальго достаточно натерпелся неудач, что вынудило его почти прекратить игру на бирже, но жить совсем безо всякого риска было для него невозможно. Однако теперь он никогда не позволял себе слишком увлекаться. У него был диплом экономического факультета университета Рио-де-Жанейро, но по специальности Идальго никогда не работал. После окончания университета он какое-то время преподавал статистику в двух частных колледжах, где не слишком беспокоились о высоком уровне подготовки преподавателей. Его работа в должности преподавателя не продлилась и двух лет, после чего он заинтересовался двумя вещами — рынком ценных бумаг и кукольным театром — искусством, которому он научился еще будучи ребенком у своих родителей. От них же ему достались в наследство театральные куклы.

Никто не знал их адреса. Все сообщения они получали через службу телефонных сообщений. Театральные представления были его единственным занятием с тех пор, как он встретился со Стеллой. Они давали маленький, но постоянный доход. Стелла появилась у него в результате поисков подходящего напарника, обладающего женским голосом и способного вести кукол в детских представлениях. В то же время, превратившись в его делового партнера, она стала также и его личным компаньоном.

Впервые на его памяти матери не было дома, когда он вернулся. На кухонном столе лежала записка, написанная округлым аккуратным почерком: «Я пошла навестить подругу. Твой ужин в микроволновке. Просто подогрей его в течение одной минуты. Я буду поздно».

Она пришла только час спустя. Раскрасневшиеся щеки и бурная деятельность в течение получаса после возвращения однозначно свидетельствовали о том, что она была не у подруги. Но Габриэла не волновало, где она была. Он считал, ему повезло, поскольку, раз она чем-то там занята, то не будет мешать ему продолжать расследование. Действовать придется в одиночку. Он не может рассчитывать на других. Даже этот полицейский, который вначале, казалось, был готов помочь, потом не только перекинул дело какому-то новичку, но и вовсе переключил свое внимание на эту Ирэн, которую Ольга, можно сказать, преподнесла ему на блюдечке.

— Ты читал записку, сынок?

— Да, мам.

— Ты поел?

— Да.

Последнее время они обменивались лишь короткими репликами на банальные темы. Они не сразу поняли, что больше друг с другом не разговаривают, а когда заметили, перемены уже произошли. Габриэла не волновало, чем занята его мать. Она не казалась ему больной, напротив, была деятельной, как никогда. Так что, если ей что-то от него понадобится, она ему скажет, как она всегда делала. А ему надо сосредоточиться на неотложных задачах.

Что касается аргентинца, надо продолжать выполнять свой план. Ведь он уже почти засек его, осталось всего ничего! Надо просто прогуляться по тем же забегаловкам, но в более ранние часы. А вот что касается оружия, то Габриэл пока не представлял себе, как его достать. Ясно, что просить об этом Эспинозу нельзя — это полностью подорвет остатки доверия комиссара. В разговорах с коллегами по работе удалось выяснить, что оружие можно купить в тех же магазинах в центре города, где легально продают охотничье снаряжение. В таких магазинах, как правило, имеются отделы, закрытые для обычных покупателей, и там можно приобрести ружья и пистолеты на любой вкус. Правда, в цену такого оружия входит и риск нелегальной торговли. Ему придется потратить те деньги, что он копил на автомобиль.

Габриэл совершенно не разбирался в оружии, но решил, что купит себе револьвер, потому что с револьвером, как он слышал, проще управляться, и он к тому же безопасней. Что до калибра и марки, то продавец сам ему посоветует, какой лучше. Завтра в обед он сходит в банк и снимет деньги со счета. А в субботу утром отправится в магазин. Но надо все сделать тайком, чтобы мать не узнала. Она ведь с ума сойдет от ужаса. Проблема заключается в том, что она всегда следит за его одеждой и всеми другими вещами. Ему придется спрятать оружие как-то так, чтобы она его не нашла, — то ли за книгами, то ли под матрасом, то ли в ботинке, завернув предварительно в носок.

С доны Алзиры было довольно. Она исчерпала все свои идеи. Единственный раз, когда она вроде бы смогла что-то выяснить, это было в тот день, когда она проследила за Габриэлом. А потому вчера вечером она выследила и ту девицу, с которой он работает и которая, по ее мнению, была соучастницей всего, что он творит. Домашних дел у доны Алзиры было немного, кое с чем можно и повременить, Габриэл ничего не заметит. Кроме того, в первую очередь ее волновало то, что предстояло сделать, а все прочее не слишком беспокоило. Он знала расписание работы сына. Ей будет нетрудно выполнить то, что она наметила.

На следующий день в обеденный перерыв дона Алзира, стоя на противоположной стороне улицы за газетным киоском, выжидала, когда Габриэл появится из дверей офиса. Она хотела выяснить, будет ли он с Ольгой. Кажется, так ее зовут, эту девицу. На улице было прохладно, хорошо еще, не было дождя. Дона Алзира не очень ясно понимала, как надо действовать в таких вот ситуациях. Никогда в жизни ей не приходилось делать ничего подобного. Она обдумывала, что бы почувствовала сама, заметив за собой слежку, и даже не могла себе представить, как сможет оправдаться, если сын ее заметит. Вертя в руках ремешок сумочки, она постоянно заглядывала в нее, будто бы беспокоясь о ее содержимом.

Габриэл выскочил из здания точно по расписанию и понесся прочь. Как смогла заключить дона Алзира, сына никто не сопровождал, поскольку, когда он добежал до угла, то уже далеко оторвался от остальных сотрудников, что вышли вместе с ним. Проследовав за ним два квартала, она с изумлением обнаружила, что Габриэл вошел в банк, а не в кафе. Но если подумать, в этом был смысл: назавтра была пятница, возможно, он берет деньги на этот уик-энд. Снаружи у банкоматов толпился народ, и она простояла там на тротуаре почти полчаса, вглядываясь в окна и стараясь при этом быть незаметной. Когда Габриэл вышел и устремился назад, она подивилась тому, что он так и не позаботился об обеде. На обратном пути он купил только сандвич. Он также не взял с собой еды из дома, а насколько она знала своего сына, Габриэл не был из тех, кто может целый день ходить голодным. Или у его друзей на работе есть припасы? Дона Алзира постояла на всякий случай еще, ожидая, не появится ли он снова, но Габриэл больше не выходил из здания.

По дороге домой она решила, что позже вернется не сюда, на ближнюю станцию метро, чтобы еще раз проследить за Ольгой. Накануне она легко ее вычислила, когда та возвращалась с работы, и это несмотря на то, что видела Ольгу только на фотографиях со дня рождения Габриэла. А с домашними делами она управится вечером, у нее будет достаточно времени. Дона Алзира, приготовив ужин и оставив его на столе, приложила ту же записку, что и вчера, решив не утруждать себя и писать новую. У эскалатора метро она оказалась за полчаса до намеченного времени. Поскольку Ольга ее не знала, то не было нужды прятаться, женщина могла следовать за ней буквально по пятам. Единственное, о чем волновалась дона Алзира, это о том, чтобы не столкнуться с сыном. Но, судя по всему, он последнее время не возвращается домой на метро.

Девица была одна. Не боясь быть обнаруженной, дона Алзира, когда они вышли на платформу, пошла с ней рядом. Она хотела попасть в тот же вагон, чтобы легче было следить. В вагоне доне Алзире сразу же удалось сесть — вот одно из преимуществ возраста, — тогда как девица осталась стоять, плотно зажатая толпой. Но когда Ольга все же смогла сесть, то наблюдать за ней стало трудней, так как ее было почти не видно. Из-за этого дона Алзира не успела выскочить вслед, когда та сошла на Праса Саенс Пенья. Ну, ничего, она попытается еще раз. По крайней мере, теперь ей известна нужная станция.

На следующий день она совершила ту же поездку, но в обратном направлении. Вместо того, чтобы следовать за Ольгой домой, дона Алзира решила подкараулить ее утром по дороге на работу. Она отправилась из Фламенго пораньше, с достаточным запасом времени, доехала на метро до Тижуки, сошла там и стала дожидаться Ольгу. Позже, устроившись почти напротив нее в вагоне поезда, направлявшегося в Копакабану, женщина едва сдерживала охватившее ее торжество. Теперь у нее масса времени, чтобы рассмотреть эту девицу! Да, нельзя сказать, что красавица, но привлекательна. И хотя сильно укутана из-за холодной погоды, но дона Алзира способна рассмотреть, что фигурка изящная. Юбка, конечно, безобразно короткая — лишь надетые на ноги теплые рейтузы представляют собой некоторую защиту от взглядов находящихся в вагоне мужчин (которые все равно продолжают пялиться). Лицо Ольги ей показалось замкнутым, будто та таким образом прячет от окружающих какие-то неприятности. Похоже, девица обладает определенной внутренней силой. Дона Алзира была абсолютно уверена, что чего бы она там ни прятала, но это как-то связано с Габриэлом. Она не знала, насколько близкими были их отношения, но была твердо убеждена, что именно Ольга является причиной несчастья ее сына. Но, как бы там ни было, эта Ольга умеет держать себя в руках.

Следующий день пришелся на выходные, Габриэл исчез в середине дня и вернулся только поздно вечером. Дона Алзира не была уверена в том, что ей и дальше будет так же просто следить за ним, как в тот день, когда она проследовала за ним два квартала до закусочной «Макдоналдс». Зато она больше не чувствовала себя ни усталой, ни разбитой, ни потерянной. Нет, теперь она осознала, что выполняет важную миссию! И верила, что ее стопы направляет сам Господь. А потому ничего не боялась.

В небольшом магазинчике спортивных товаров, помимо туристического снаряжения и палаток, продавались и охотничьи ружья. Ничего выдающегося в смысле качества или количества — несколько духовых ружей и мелкокалиберных винтовок. Габриэл внимательно рассмотрел внешнюю витрину, потом прошел внутрь, разглядывая стенды с образцами. Но ничего похожего на оружие для самозащиты он так и не высмотрел. В это субботнее утро он оказался тут единственным покупателем. Ему пришлось еще долго дожидаться в баре на углу, пока не появился хозяин магазина и не открыл его. Потом Габриэл видел, как тот вошел внутрь вместе с каким-то парнем, похожим на продавца.

Теперь же хозяин скрылся за дверью в глубине помещения, а продавец надел серый фартук и обратился к Габриэлу:

— Вы ищете что-то особое, сеньор?

— Да. Но не знаю, есть ли это у вас, на витринах я ничего не нашел.

— А что вам нужно? У нас есть разный товар.

— Мне нужно оружие.

— У нас есть кое-что. Вам для охоты?

— Не совсем. Мне что-нибудь помельче. Не для охоты, а для самозащиты.

— Револьвер?

— Да, но я здесь ничего не нашел.

— У нас они есть, но вам требуется специальная лицензия для покупки. Мы не можем их продавать просто так.

— Понятно. Но мне не обязательно новый. Можно и использованный.

— На использованные тоже требуется разрешение.

— Понимаю, но мне кто-то говорил, что здесь можно найти револьвер. — Он упомянул мистера Алзидес.

— Это хозяин. А кто вам о нем говорил?

— Мой коллега по работе.

— Подождите минутку, пожалуйста.

Габриэл уже почти решил уходить, когда клерк вернулся вместе с человеком, который открывал магазин.

— Да? Вам нужно оружие?

— Верно, я сказал, что…

— Сюда, пожалуйста.

Они прошли через дверь в глубине магазине и оказались в просторной комнате, где имелась лишь одна застекленная витрина с образцами и множество коробок и ящиков, громоздящихся на полу. Мужчина прошел за прилавок и вопросительно взглянул на Габриэла.

— Вам нужно что-то для самозащиты, сеньор?

— Именно. У вас есть?

— Ну, у нас имеются пистолеты и револьверы, новые и бывшие в употреблении. Что вы предпочитаете?

— Не знаю. У меня нет опыта обращения с оружием.

— Тогда, возможно, вам и не стоит ничего покупать.

— Но мне это необходимо!

— Ладно, дело ваше, хотя я считаю, что оружие в неопытных руках — это хуже, чем ничего.

— Я рискну.

— Ладно, дело ваше. Тому, кто никогда не пользовался оружием, я бы предложил револьвер, потому что он безопасней. К тому же у пистолета патронная обойма, с ней больше возни. Думаю, револьвер лучше подойдет. Если он действительно нужен для самозащиты, то предпочтительнее тридцать восьмой калибр — им можно вырубить противника, даже не задевая жизненно важных органов. Что касается уже использованного оружия, то тут никогда нельзя быть уверенным, что оно полностью исправно, так что я бы рекомендовал вам новое. У меня есть и отечественные и импортные образцы.

Мужчина отпер шкаф за своей спиной и, вытащив оттуда несколько коробок, водрузил их на прилавок. Затем начал их поочередно открывать, объясняя попутно все, что касается того или другого образца и предлагая Габриэлу примериться, подержать их в руке, чтобы опробовать вес. Револьверы не были заряжены, и сначала Габриэл просто поразился, как приятно ощутить в своих руках тяжесть оружия, и лишь потом, когда хозяин открыл коробку с патронами и продемонстрировал, как их надо заряжать, до Габриэла дошло, что он держит в руке нечто, с помощью чего можно убить человека.

Он покинул магазин, унося с собой револьвер «Таурус 38» и коробку с патронами. Придя домой, Габриэл первым делом снял упаковку и вытащил прилагаемую к оружию инструкцию, ни на минуту не забывая о том, что ему ни в коем случае не следует ничего выбрасывать внутри квартиры. С пулями пришлось повозиться: стоило их переложить в карман пиджака, как они становились очень заметны, пришлось их оставить как есть, в коробке. Коробка была небольшая, и он сумел засунуть ее за книги на самой верхней полке.

Запершись в своей комнате, он сидел и ждал обеда. Сегодня, если он хочет не упустить аргентинца, ему надо выйти из дому пораньше.

После обеда Габриэл заметил некоторые изменения в обычном распорядке доны Алзиры. Он бы и не обратил на это внимание, если бы раньше она не следовала ему столь пунктуально и неукоснительно. Но он не придал этому особого значения, поскольку знал, что и сам сильно изменился, что, как он считал, могло повлиять на ее настроение и поведение. А вот что его беспокоило, так это впечатление, что он мельком видел ее несколько раз в течение дня в разных местах и в разное время. Он знал, что это невозможно — она же не вездесуща, да и не в том физическом состоянии, чтобы передвигаться по городу с такой быстротой, как это было, если верить в то, что ему показалось. Возможно, он слишком перенервничал из-за покупки оружия и потому ему чудится и видится непонятно что. А ведь, чтобы выполнить свой план, ему надо быть полностью спокойным. Наверное, стоит немного подремать, это как раз то, что нужно, чтобы восстановить душевное равновесие. Габриэл завел будильник, чтобы тот разбудил его через два часа.

Хотя ему так и не удалось заснуть, но даже эта короткая передышка изменила его настроение. Нет, ему нет никакого смысла таскать с собой револьвер в эти выходные. Ведь его цель не аргентинец. Кроме того, попытки убийства обычно происходят в будние дни, когда открыты все магазины и на улицах полно народу. Во всяком случае, так ему представлялось. Так что он спрятал револьвер туда же, куда засунул коробку с пулями, за книги на верхней полке, и почувствовал себя готовым к обходу закусочных. Выходя, он обратил внимание, что мать ничего ему не сказала. Никаких замечаний, никаких вопросов, что тоже вызывало беспокойство.

В этот день его поиски оказались столь же безуспешными, как и в предыдущие вечера. То же повторилось и в воскресенье. Он, должно быть, потерял след аргентинца. Значит, тогда, когда ему показалось, что он почти вышел на него, это было просто случайное стечение обстоятельств. Ну, что ж, оставалось надеяться на еще какую-нибудь случайность. Единственным знаменательным и крайне неприятным открытием в эти выходные оказалась одолевшая его бессонница. Он практически не спал две ночи, и в результате был одновременно измотан и возбужден и с трудом мог сосредоточиться.

Утро понедельника принесло еще одну неожиданность. Ольга ожидала его в метро.

— Ольга! Что-то случилось?

— За исключением того, что ты от меня прячешься!

— Я не прячусь от тебя. Просто ужасно занят.

— Ты не хочешь рассказать мне, в чем дело, пока мы едем на работу?

— Не понимаю, о чем ты? Ничего не происходит.

— Черт! Габриэл! Что значит ничего не происходит? Сначала ты меня тащишь к полицейскому, которого я не видела ни разу в жизни, и я послушно иду и говорю ему все, что ты хотел, чтобы я сказала, после чего ты вдруг делаешь поворот на сто восемьдесят градусов и начинаешь бегать от меня, как от чумы. Какого дьявола? Что ты обо мне думаешь? Ты считаешь, я что, бесчувственное бревно? Черт бы тебя побрал!

Они спускались по ступенькам в метро. Габриэл не мог сообразить, стоит ли ему ехать дальше с Ольгой или лучше вернуться наверх, на улицу. Он терпеть не мог споров, особенно с женщинами. Тут Ольга ухватила его за рукав и, развернув к себе, посмотрела прямо ему в глаза, ее лицо оказалось совсем рядом. Они хором развернулись и стали подниматься обратно по ступенькам. Ольга так и продолжала держать его за рукав.

— Давай прогуляемся пешком до Ларго до Мачадо. Нам надо поговорить, — сказала Ольга.

— Чудесно. Я только хочу сразу сказать, что вовсе ничего против тебя не имею.

— А почему же ты от меня бегаешь?

— Я не бегаю от тебя. Ну, ладно, бегаю, но это для тебя же лучше.

— Проклятье, Габриэл, я же не ребенок. Я взрослая женщина. И не надо беспокоиться о том, что для меня лучше. Я сама знаю, что мне лучше, черт бы тебя побрал.

— У тебя истерика.

— У меня? Пока нет, но будет, если ты немедленно не объяснишь мне, почему ты меня сначала использовал, а потом стал игнорировать. В чем дело? Ты такой и есть? Я, что ли, ошиблась в тебе?

— Я тебя не использовал. Но меня достала твоя подружка, что была на встрече. Она всю дорогу пялилась на полицейского. И даже не слышала, о чем мы говорили.

— Потому что там нечего было слушать! Габриэл, ты так этого и не понял? А она очень милая. И в том, что она понравилась комиссару, нет ничего удивительного. А тебе давно пора понять: мужчинам нравятся красивые женщины, особенно такие, вроде Ирэн.

— Отлично, значит, комиссар в надежных руках и хотя бы о нем я могу не беспокоиться.

— А кто тебя беспокоит? Тот аргентинец? Но он просто пошутил! Да он вообще не заслуживает твоего внимания!

— А я считаю, что заслуживает. Может быть, он не просто шутил.

— Господи, ну что ты там себе навоображал? Сначала этот ясновидящий, которого ты почему-то вообразил всемогущим Сатаной, потом этот полицейский, которого ты считаешь спасительным божеством! Интересно, на кого был похож твой отец?

— У меня нет отца. Он умер.

— Извини, я не знала.

— Я и не ожидал, что ты должна знать.

— Он давно умер?

— Да, мне было тогда десять лет.

— А от чего? Он ведь должен был быть еще молодым.

— У него был приступ… сердечный приступ… ему было тридцать пять.

— Тогда мне понятно, почему ты обратился к Эспинозе. Это имеет смысл.

Они шли рядом. Ольга смотрела на него, когда говорила, но он шел, уткнувшись взглядом под ноги, он уже не слышал ее слов. Он думал о своей матери. Ему вспомнился момент, когда он вышел из очередной закусочной, той самой, мимо которой они сейчас шли, и он ее увидел. Это было непостижимо. Он предпочел бы считать это оптической иллюзией.

— Так я жду тебя после работы.

— Зачем?

— Чтобы продолжить наш разговор. Мне не нравится, куда он зашел. И я что-то запуталась.

— Да ничего особого не происходит! Разве что это я полностью запутался. А так все прекрасно.

— Нет, мне не хочется все обрывать на такой ноте. Лучше нам сесть с тобой и поговорить, а то ты будешь в одиночку воображать себе невесть что.

— Ладно. Мы можем погулять вдвоем. Я все равно прихожу домой поздно.

Во вторник Габриэл не появился на работе.

В среду утром, как раз перед обеденным перерывом, Эспиноза получил сообщение о том, что Ольга Маринс, двадцатисемилетняя белая женщина, упала под поезд в метро на станции «Праса Саенс Пенья», в Тижуке.

Вид Ольгиного изуродованного тела стоял у него перед глазами четкой черно-белой картинкой, хотя Эспиноза сам не выезжал на место инцидента. Судебные эксперты вынуждены были все сделать очень быстро, чтобы не подрывать работу городского общественного транспорта. Инцидент произошел в час пик, ранним утром. Свидетели происшествия считали, что все произошло из-за сильной давки на платформе, переполненной пассажирами, которые при виде приближающегося состава стали пробиваться вперед. Место, где девушка упала на рельсы, находилось там, где скорость поезда все еще велика. Никто ничего не заметил. То есть, конечно, ее заметили, но уже в момент падения. Свидетели сильно расходились в вопросе о том, кричала ли она, когда падала. Кто-то заявил, что она дико кричала, другие утверждали, что она вообще не издала ни звука, и единственное, что они услышали, это глухой стук, когда тело сбил поезд. Еще некоторые говорили, что кричала вовсе не она, а кто-то на платформе. Для Эспинозы это был важный вопрос: ведь если она бросилась под поезд сама, то не стала бы кричать. В тот момент, когда он получил это известие, труп уже перевезли в Институт судебной медицины. Расследованием должны были заниматься полицейские 19-го округа, что был расположен в Тижуке.

Прежде чем позволить себе связать смерть Ольги с Габриэлом, Эспиноза хотел ознакомиться с рапортами полицейских, которые видели тело. Он хотел также поговорить с патологоанатомом, что проводил вскрытие. Ольга вовсе не производила впечатления человека, который может покончить жизнь самоубийством, хотя он не мог все это полностью исключить. Кроме того, это расследование было не в его ведении и не в его юрисдикции.

По телевизору только и говорили, что о самоубийстве в метрополитене. Зазвонил телефон.

— Эспиноза! Это не самоубийство! Я знаю Ольгу со времен колледжа… о черт, мы были хорошими подругами…

— Спокойно! То, что вещают по телевизору, вовсе не обязательно правда.

— Но это и не может быть правдой! Я знаю Ольгу лучше, чем кто бы то ни было! Она никогда бы не наложила на себя руки.

— Так вы считаете, это несчастный случай?

— Какой, к чертям, несчастный случай? Вы же видели Ольгу! Разве она похожа на особь, что может случайно упасть под колеса поезда? Ее толкнули, чтоб ему самому провалиться! Этот сукин сын толкнул ее под поезд.

— Кто толкнул?

— Габриэл. Кто же еще?

— Это слишком тяжелое обвинение, чтобы просто так им бросаться.

— Но я же не в суде!

— А почему вы считаете, что это Габриэл?

— Потому что для этого достаточно посмотреть на этого парня! Он же больной!

— Больной в каком смысле?

— Просто больной. Парень в тридцать лет живет с мамочкой, разве это нормально?

— Ну, это не означает, что он будет швырять девушек под колеса поезда.

— Да плевать мне на других девушек, если бы это не была Ольга!

— Может быть, нам следует встретиться и поговорить на эту тему?

— Отлично!

Часом позже Ирэн шла через бар «Лагоа», направляясь в укромный зальчик, где было меньше народу и где ее ждал Эспиноза. Он встал и поприветствовал ее. Эспиноза подумал, что хотя Ирэн явно переживала по поводу смерти подруги и была одета очень просто, но выглядела она все равно потрясающе. Они обменялись рукопожатием. В отличие от предыдущей встречи в участке, когда она была в легкомысленном настроении и пыталась флиртовать, сейчас девушка, казалось, чувствовала себя неловко и держалась настороженно.

— Думаю, вам не раз говорили, что вы совсем не похожи на комиссара полиции?

— Да, бывало, а я всегда в таких случаях спрашивал, как, по их мнению, должен выглядеть комиссар.

— Ну, есть стереотипное представление, которое, конечно, страдает преувеличением, но вы под него не подходите.

— Спасибо, считаю это комплиментом.

— Пожалуйста.

Они сидели за столиком в той части ресторана, что была надежно укрыта как от шума, так и от навязчивых официантов. Они поговорили о работе, о ежедневных полицейских обязанностях, об опасностях этой профессии, пока Эспиноза не почувствовал, что пора переходить к тому делу, ради которого они сюда и пришли и которое интересовало их обоих.

— Почему вы так уверены, что Ольгу столкнули?

— Мы с ней были подругами. У нее не было от меня секретов, я хорошо ее знаю. Она сильная и ловкая. И никогда не свалилась бы с платформы, даже несмотря на час пик. К тому же народ начинает давить только в тот момент, когда поезд уже останавливается, а не тогда, когда он едва появился из туннеля. Ольга же упала как раз тот момент, когда поезд только появился, но еще не затормозил.

— Это говорит в пользу версии о самоубийстве.

— Нет, это говорит об убийстве.

— Ну, ладно. Версия о несчастном случае выглядит довольно шатко, с этим я согласен. Она стояла у края платформы, когда поезд еще не затормозил. Если кто-то толкнул ее плечом, она могла бы покачнуться и упасть на рельсы. В принципе это возможно. Что не означает, будто бы это в действительности произошло. Но я не понимаю, почему это должен был быть Габриэл. Они ведь вместе работали, дружили, встречались. Они нравились друг другу, и именно потому он обратился к ней, когда нуждался в поддержке. Тогда зачем ему ее убивать? Это кажется бессмысленным.

— Болезнь никогда не имеет смысла.

— Но он не болен!

— В самом деле? Человек, который просит полицейского расследовать убийство, которое еще не совершено, и указывает в качестве будущего убийцы самого себя, — это, по-вашему, не больной?

— Он, конечно, странный парень, но не сумасшедший.

— Странный — это просто приличное название для сумасшедшего. И когда такой странный парень толкает кого-то под поезд, то он превращается в натурального психа и его место в психиатрической клинике!

— Мы пока что мало знаем об этом инциденте. Мы не знаем, где Габриэл был в то время, когда произошло несчастье. Он мог идти из дома или ехать по другой ветке метро, за много миль от того места, где умерла Ольга…

— Или мог выйти из дома пораньше, поехать на поезде в противоположную сторону до «Праса Саенс Пенья», где, как ему было известно, она садится на поезд, и в то мгновение, когда нужный ей поезд подъезжал к станции, подкрасться сзади и слегка ее подтолкнуть. А потом в общей суматохе выйти наверх, спокойно доехать на такси до Катете, сесть в метро, как обычно, и поехать на работу.

— Это весьма занимательная история, но в ней имеются нестыковки. Во-первых, если бы он вообще собирался убить Ольгу, то она держалась бы от края платформы как можно дальше. Во-вторых, она его хорошо знала, так что ему трудно было бы подкрасться незамеченным.

— Он мог сделать несколько попыток. Мог, к примеру, притвориться, что он встречает ее, чтобы проводить до работы. Очень романтично! И это облегчило бы ему возможность подвести ее к краю платформы.

— Так, чтобы никто этого не заметил?

— Вы что? Никогда не ездили в метро в час пик?

— Ну, хорошо, допустим, что он действовал хладнокровно и намеренно, в чем я сомневаюсь, но все равно остается еще вопрос о мотиве.

— Я уже сказала — он псих.

— Интересно, что будут думать о полицейском, если он все непонятные происшествия будет приписывать маньякам, которые вдруг оказываются в нужное время в нужном месте?

— От вас не требуется думать так все время. Речь идет лишь об этом случае.

— Когда вы видели свою подругу последний раз?

— Мы с ней обедали вместе на прошлой неделе.

— А по телефону?

— Один раз созванивались.

— И как она вам показалась?

— В прекрасном настроении, если вы об этом. Но даже если бы у нее было и дурное настроение, это ничего не значит. Человек, который всегда был нормальным, здоровым, счастливым, успешным в профессиональном смысле, такой человек не бросится ни с того ни сего под поезд.

— Не все самоубийцы ведут себя столь открыто. Большинство из них ведут нормальный образ жизни, скрывая свою депрессию.

— Но это не тот случай. Ольга не была ни в какой депрессии.

— Согласен, что в том, что касается вашей подруги, вам лучше знать, могла ли она покончить с собой. Но ведь Габриэла вы практически не знали, видели лишь один раз, так что не можете судить о нем. И кстати, когда вы с ним виделись, он был в непривычной для него обстановке и тем не менее держался прекрасно, вполне контролировал себя и ситуацию. Вы не можете просто так обвинить его, здесь нужны доказательства.

— Но та история, о которой он…

— Та история, о которой он говорил, вовсе не характеризует его как сумасшедшего. Множество людей верят в ясновидящих, гадалок и экстрасенсов. Вот вспомните собственных знакомых, которые обращаются к астрологам, гадателям на картах Таро, к сенсам. И что, вы считаете их всех сумасшедшими?

— Надеюсь, вы правы. Умерла моя лучшая подруга, и хотя, конечно, мне немного легче думать, что ее убил какой-то сумасшедший, а не кто-то, кого она знала и кому доверяла, но все это не вернет ее назад. Я только хочу сказать одну вещь: это предсказание о том, что Габриэл кого-то убьет, в нем ведь не сказано, кто будет жертвой, мужчина или женщина.

— Вы уже ужинали?

— Что?

— Я интересуюсь, будете ли вы ужинать?

— Извините, но я пришла сюда не есть. Разве что какой-нибудь сандвич с пивом.

Он заказал два сандвича и два пива.

— Вы родились в Рио?

— Это что, такой хитрый способ спросить, живу ли я в Рио?

— Я и так уверен, что вы живете здесь, но в Рио-де-Жанейро обитают и уроженцы других районов и даже других стран.

— Я родилась в Бразилии, а в Рио живу с девяти лет. А как вы догадались, что я нездешняя?

— А я не догадался. Я просто хотел сменить тему разговора.

— Ну, хорошо, вернемся к этому позже.

Эспинозе понравилось слово «позже» — оно прозвучало обнадеживающе. Речь могла идти о сегодняшнем вечере, что пробудило в нем некоторые фантазии, или о встрече в другой день, что намекало на удовольствие встретиться через некоторое время. Обе возможности казались ему вдохновляющими.

Следы оформления в стиле ар-деко все еще сохранялись на стенах, несмотря на то, что бар «Лагоа» был построен уже шестьдесят лет назад. Внутри этих стен происходили многие важные события в истории Ипанемы. Среди посетителей ресторана находились как завсегдатаи, знавшие по именам большинство официантов (которые, соответственно, тоже знали их имена), так и простая публика, приходившая сюда либо для того, чтобы поглазеть на знаменитостей — артистов, писателей, последних победительниц конкурсов красоты, либо просто в поисках какой-нибудь уникальной — хотя их было множество — красотки, которую можно было бы назвать «Девушка из Ипанемы». Эспинозу и Ирэн ничуть не смущало окружающее великолепие, но вот друг с другом они чувствовали себя несколько скованно.

— И что вы об этом думаете?

— Ну, я привык считать себя скорее не думающим, а воображающим. Я провожу большую часть времени, что-нибудь воображая.

— Тогда вам надо было выбрать профессию писателя или рекламщика, нам, по крайней мере, за это платят.

— Разница в том, что вы используете свое воображение, а я являюсь его рабом.

Не считая той вежливой улыбки, которой она приветствовала Эспинозу при встрече, сейчас Ирэн впервые искренне улыбнулась ему и сразу стала невероятно обаятельной. И хотя Эспиноза находил ее очень привлекательной, он не мог не заметить и другую, невидимую простому глазу Ирэн, которая его пугала — и чем дальше, тем больше. То, что его настораживало в ней, это ощущение, что она нечто скрывает. Он был убежден в том, что все женщины в принципе загадочные существа, но лишь немногие из них сами это сознают, и еще меньшая часть умеет использовать эту свою власть. Такие женщины являются исключением. И он подозревал, что одно из таких исключений находится перед ним.

Их встреча продлилась не более часа, но ночь потом показалась ему долгой. После ресторана он проводил ее домой — она, оказывается, жила всего в нескольких кварталах оттуда, — однако Ирэн не пригласила Эспинозу на чашку кофе. Возможно, она и в самом деле хотела встретиться лишь в связи со смертью ее подруги.

Он пешком вернулся к ресторану, где оставил машину. На фоне чистого ночного неба хорошо вырисовывались горы, что окружали озеро. С одной стороны скала Гавеа и горы Доис Ирмаос, с другой — Корвокадо с ярко освещенной статуей Христа Спасителя. И все же, несмотря на ясный вечер, на душе лежала тяжесть.

Он вернулся домой, думая об Ирэн, о ее дружбе с Ольгой, о том, как она оказалась вовлечена в эту историю, и о том, как сразу вслед за этим Ольга трагически погибла. И наконец — чего она от него хочет?

Эспиноза погрузился в кресло-качалку, не помня уже о том, где он припарковал машину или как он дошел от машины до квартиры. Он мог бы не заметить, включен или выключен свет (в тяжелые дни ему бывало лень даже щелкнуть выключателем). Опустив руку вниз, он вдруг удивился, что под рукой он не чувствует меха собаки — той самой собаки, которую еще не приобрел. Эспиноза убрал руку и припомнил, что уже целых два дня не виделся с Алисой. Что-то загораживало ему обзор, и только тут он сообразил, что так и не открыл жалюзи. Но не стал вставать и открывать, поленился даже протянуть руку и включить висевшую рядом лампу. Он думал о красоте Ирэн, о счастливом детстве Алисы, о Соседе, который еще совсем младенец, об Ольге, умершей под колесами поезда. Эспиноза незаметно для себя задремал и проснулся чуть погодя все еще на том же кресле-качалке. На кровать он перебрался где-то посреди ночи, при этом все тело у него ломило от неудобного положения на кресле, ноги затекли, а в голове забрезжило понимание этого доселе не понятного ему выражения — «средний возраст».

Эспиноза опять вышел поздно и не встретил Алису. Когда он пришел в участок, первым, кто ему позвонил, оказался Габриэл.

— Комиссар! Это ужасно, мы только вчера узнали на работе. Я в шоке! Не знаю, что и думать.

— Извини, но ты не можешь припомнить, не была ли она последнее время в подавленном настроении, в депрессии?

— Нет. На самом деле… она была счастлива.

— Она звонила тебе перед выходом из дома?

— Нет. Не звонила. Она никогда мне не звонит.

— Когда ты пришел на работу?

— Как всегда, около девяти. А почему вы спрашиваете?

— Потому что это могло быть самоубийство, и все, что она могла сказать тебе по телефону, могло бы нам помочь.

— И что теперь?

— Теперь расследование, это в 19-м окружном участке, в Тижуке. Ольгина смерть вне нашей юрисдикции.

— Расследование?

— Когда кто-то умирает при подобных обстоятельствах, всегда открывают дело, чтобы выяснить, не было ли там состава преступления.

— Что вы подразумеваете? Это что, было не самоубийство?

— Мы не уверены.

— Это мог быть несчастный случай?

— Ну, да, это один из вариантов.

— Каких вариантов?

— Когда человек умирает под колесами поезда, то в этом может быть виноват сам человек, или замешано какое-то третье лицо, или же это может быть происшествие, вроде «поскользнулся на банановой корке». Маловероятно, но не исключено.

— Вы считаете, это может быть не самоубийство? Что кто-то мог ее толкнуть?

— Возможно.

— Но кто мог это сделать?

— Я как раз хотел задать тебе тот же самый вопрос. Вы были с ней друзьями и коллегами. Не знаешь ли ты кого-либо, кто мог желать ей смерти? Это на случай, если мы убедимся, что это сделано неким третьим лицом.

— Никто! Абсолютно никто! Действительно, совершенно никто.

— Ну, значит, этот вариант мы отбрасываем.

— О! Конечно! Это совершенно абсурдно. Никто. Я поговорю с вами позже.

Эспинозе сообщили результаты вскрытия по телефону еще до того, как прислали отчет. Ольга не была пьяна, не принимала наркотики, нормально позавтракала. Позже эксперты должны были еще дать заключение о характере ран — все ли они произошли от столкновения с поездом.

Не прошло и часу, как вновь позвонил Габриэл.

— Комиссар, извините за то, что опять вас беспокою. Но вы сказали, что начнется расследование?

— Да, в 19-м участке.

— Вы хотите сказать… что возможно… может быть…

— Что тебя, возможно, вызовут как свидетеля?

— Да…

— Вряд ли. Нет причин. Или ты хочешь сказать, что есть?

— Нет, конечно, но поскольку мы встречались…

— Наш разговор не был официальным, как мы и договаривались. Так что все, что ты мне рассказал, я не буду передавать комиссару того участка, разве только окажется, что это сможет пролить свет на обстоятельства смерти.

— Вы думаете, это важно?

— Нет, на данный момент нет. А ты как думаешь?

— Нет, конечно! Но вам лучше, чем мне, известно, что такое полицейские. Они подозревают всех! Они могут связать нашу беседу со смертью Ольги.

— А тут есть какая-то связь?

— Нет, конечно, нет.

— Тогда тебе и нечего беспокоиться.

— Спасибо, сеньор! Вы были со мной очень терпеливы. До свидания.

Габриэла не столько волновала смерть подруги, сколько возможность быть привлеченным к полицейскому дознанию, что Эспинозу отнюдь не удивило. У большинства людей о полиции такое мнение, что нет ничего странного, когда вместо того, чтобы горевать, они проявляют беспокойство, особенно если речь может идти об убийстве.

К вечеру в участок вернулся Уэлбер.

— Вышел на аргентинца, — сообщил он, радостно потирая руки. — Мне удалось получить номер его телефона у служащей в раковом госпитале. Я позвонил и оставил на автоответчике свой номер. Сегодня удалось поговорить с той женщиной, которая является его помощницей или деловым партнером. Она отнеслась ко мне с крайней подозрительностью и долго выспрашивала, кто именно рассказал о них и кто дал этот номер телефона, ну и так далее. Я наврал, что видел их кукол на дне рождения сына моего друга, и сказал, что хочу договориться о дне рождения моего сына. По-моему, она не очень-то мне поверила. Сказала, что передаст это Идальго — он использует это имя — и перезвонит мне. Я старался быть осторожным, чтобы их не спугнуть.

— Слушай, Уэлбер, смерть этой девушки могла быть несчастным случаем, но могла им и не быть. Нам с тобой надо приглядеться не только к аргентинцу, но и к другим сотрудникам с ее работы.

— Думаешь, это не несчастный случай?

— Человек случайно падает на рельсы как раз в тот момент, когда поезд только подъезжает, — такое, пусть редко, но случается. Однако чаще в таких случаях оказывается, что человека кто-то подтолкнул. В случае с Ольгой нет никаких намеков на самоубийство, разве что любой живой человек в принципе на такое способен. Так что пора поговорить с этим аргентинцем, и в то же время нужно не спускать глаз с Габриэла. Я бы также хотел побеседовать с его матерью. Нам пока неизвестно, что она знает обо всем этом. Потому прикинь, как все подать — не надо ее травмировать. И конечно, не в его присутствии. Да, и еще, попробуй выяснить, во сколько вчера Габриэл появился на работе.

— Мы берем на себя это дело?

— Нет, его ведет 19-й участок. Так что сосредоточься пока на Габриэле. И назначь встречу с аргентинцем по поводу дня рождения твоего сына.

Уэлбер вышел, и Эспиноза остался в кабинете один. В который раз он смотрел на деревянную мебель в этом офисе — она появилась здесь, когда здание было передано полиции, а потом переходила по наследству к сменявшим друг друга начальникам — и в который раз задался вопросом: какое отношение вся эта обстановка имеет к нему самому? Мебель, канцелярские принадлежности, устаревший компьютер, старая пишущая машинка (которой он пользовался чаще, чем компьютером), папки, картины на стенах и некоторые — хотя иногда трудноуловимые — признаки того, что здесь размещается военная организация. На память тут же пришла Ирэн, вот она-то живет в совершенно иной обстановке.

Прежде чем покинуть помещение, Эспиноза позвонил Габриэлу домой. Он прикидывал, сколько тому требуется времени, чтобы добраться до дома, включая возможные задержки. Габриэла дома еще не было. На том конце провода встревоженный женский голос поинтересовался: «Не хотите ли что-то передать, сеньор?» — «Да, пожалуйста, передайте ему, что звонил Эспиноза. Вы можете записать мой номер телефона, сеньора. Попросите его позвонить мне, как только он придет. Спасибо».

Габриэл позвонил в десять тридцать:

— Извините, комиссар, я только вошел. Что-то случилось?

— За исключением смерти Ольги? Нет, ничего.

— Я как раз об этом и спрашиваю.

— Конечно. Ты задержался в офисе?

— Нет. Я последнее время хожу домой пешком. Вот почему поздно добираюсь.

— Ты ходишь домой из Копакабаны во Фламенго пешком каждый день?

— Да. Мне так лучше думается.

— Ты не против того, чтобы встретиться со мной завтра и поговорить о том, что ты обо всем этом думаешь? Мы можем встретиться в обед, как тогда, в первый раз. Мне не хочется отрывать тебя от работы. Сможешь подойти к двенадцати к тому же кафе?

— К…конечно. Двенадцать. Отлично.

— Ну, до завтра. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, комиссар.

Утро принесло некоторые результаты. Уэлбер сумел договориться о встрече с партнершей аргентинца на следующее воскресенье в закусочной фаст-фуд совсем неподалеку от участка. Там должен был состояться очередной день рождения, так что парочка наверняка придет, и Уэлбер сможет застать там их обоих. Он не видел в этом никакого риска для присутствующих. Все люди, опрошенные им в госпитале, подтверждали, что аргентинец был вежлив и дружелюбен.

Габриэл появился в кафе только в двенадцать пятнадцать. Зал уже заполняли обычные посетители, что приходили сюда обедать, так что, было похоже, скоро здесь будет полно народу. Эспиноза сидел за столиком на двоих в углу помещения. Хотя от входа до него было всего два столика, однако Габриэл остановился на пороге и долго не мог отыскать взглядом полицейского. Потом неуверенно двинулся в его сторону. Эспинозе показалось, что в тот момент, когда тот его наконец заметил, первым его порывом было сорваться с места и убежать. Волосы Габриэла были всклокочены, одежда в беспорядке, впечатление было, что он пришел сюда не с работы, а откуда-то из дома, и что он спал в той же одежде.

— Привет, комиссар. Извините, что опоздал, я не сразу смог вспомнить это кафе.

В его голосе звучали уже не детские интонации, он выглядел огрубевшим. Буквально за несколько дней Габриэл превратился из юноши в мужчину — и это было болезненное превращение.

— Привет. Садись. Ты что-то выглядишь уставшим.

— Да, так и есть. Последние несколько дней были утомительными.

— Давай прежде всего закажем что-нибудь. Я еще не обедал, да и ты наверное. Здесь выбор невелик, но кормят хорошо.

Габриэл предпочел заказать то же самое, что Эспиноза. С самого момента своего появления он смотрел на Эспинозу так, будто пытался что-то прочесть по его лицу. Было видно также, что ему не терпится чем-то поделиться, но первым заговорил Эспиноза:

— Смерть Ольги, должно быть, сильно на тебя подействовала?

— Я так и не понял, что все-таки произошло. Сначала я думал, это несчастный случай. Потом мне пришло в голову, что это может быть самоубийство. Потом вы сказали, что это, возможно, убийство. Но я не могу себе представить, чтобы кто-то мог толкнуть Ольгу под поезд.

— Я не сказал, что это убийство. Я сказал, что не исключена такая возможность.

— Все равно, в это трудно поверить.

— Ты вот сказал по телефону, что ходишь домой с работы пешком. Это далеко. И хотя ты совсем еще молодой и здоровый парень, это может быть утомительно, особенно после целого дня работы. Ты еще упомянул, что по дороге легче думается. Могу ли я поинтересоваться, а думал ли ты об Ольге во время этих прогулок?

— Конечно, но по-разному. Раньше, пока она была жива, я думал о том, что перед ней еще целая жизнь. Потом, когда я думал о ней, я опять представлял ее себе живой, но перед ней уже не было впереди целой жизни. Я могу думать о ней только как о живой, хотя и знаю, что она мертва. У нее нет ничего впереди, и с этим ничего нельзя сделать.

— Она так много для тебя значила?

— Да. Не знаю почему, но значила. Мне она нравилась, но также она меня немного пугала. Не на работе, на работе она вела себя как коллега. Но когда мы были одни, она меня пугала.

— И это было часто?

— Нет, не часто.

— А почему? Она очень милая и привлекательная девушка. Почему вы не были, как это говорят, влюбленной парой?

— Не знаю. Это может показаться смешным — ведь я уже давно вышел из подросткового возраста, — но я не уверен в том, что мы составляли пару. Во всяком случае, в том смысле, что такие люди обычно постоянно встречаются, ходят на свидания. Думаю, у нас как раз могло что-то такое начаться буквально за несколько дней до ее смерти.

— Но не началось?

— Не знаю. Это трудно объяснить. Я не знаю, как это бывает.

— Ты и не должен мне ничего объяснять. Может быть, ты просто расскажешь, что случилось?

— Да ничего не случилось. То есть случилось много чего, но не в том смысле, как хотелось бы.

На столе давно уже стояли вино и тарелки с едой, но они так и остались нетронутыми. Никто из них двоих даже и не вспомнил о еде. Во время затянувшейся паузы в рассказе Габриэла взгляды их непроизвольно обратились к столу. Эспиноза взялся за серебряную вилку, но у Габриэла, смотревшего прямо в тарелку, был по-прежнему отсутствующий вид.

— А что должно было произойти, но не произошло?

— Ну, несколько раз она предлагала встретиться вне офиса, наедине, чтобы лучше узнать друг друга, познакомиться поближе. Так она говорила. А в понедельник она предложила после работы прогуляться. Я предпочел бы пойти домой один, мне надо было много чего обдумать, но она поджидала меня у выхода с работы. Мы гуляли сколько-то часов, не знаю, сколько, болтали о жизни, о том, кому что нравится, у кого какие планы на будущее, что мы думаем о религии, политике, искусстве, музыке.

Габриэл замолк и сидел, уставившись в тарелку. Эспиноза решил, что он закончил рассказ.

— И вам понравилось так болтать? Тебе было с ней хорошо?

— Да, согласен, это было очень приятно. Я уже тысячу лет ни с кем не говорил о таких вещах. Это было гораздо лучше, чем мои прогулки в одиночестве. Она спросила меня насчет моего отца. Она первая, кто меня о нем спросил, обычно все спрашивают о матери.

— И что насчет твоего отца? Какой он?

— Мой отец умер.

— Как? Недавно?

— Нет, давно, когда я еще был ребенком — у него был сердечный приступ. Моя мать не любит о нем говорить, думаю, у него были другие женщины.

Еще одна пауза. Габриэл схватил вилку, начал крутить в руках. Потом стал тыкать ею еду, не пытаясь есть. Похоже, он вряд ли вообще сознавал, что делает.

— Вот тогда она все и разрушила.

— Кто все разрушил?

— Ольга.

— Что ты имеешь в виду? Что она сделала?

— Мы шли мимо одной маленькой гостиницы, ну, это одно название, что гостиница, и она вдруг сказала «Почему бы нам не зайти?» Я сначала не понял, о чем она говорит, я даже подумал, может, у нее там живет кто-то знакомый, но она обняла меня и заглянула мне в глаза, и тогда я понял, что она имеет в виду.

— А ты не хотел?

— И хотел и не хотел. Я не знал, что мне делать. Она сказала, чтобы я ничего не говорил. Мы вошли, я зарегистрировался, заплатил за ночь, и мы поднялись в комнату. Голые стены. Двуспальная кровать почти во всю ширину. Ольга что-то говорила, но я плохо понимал что, голос ее доносился до меня словно издалека. Она была прямо передо мной, и она сняла куртку, потом туфли, платье, пока не осталась в одном лифчике и трусиках. Я не двигался с места, и она подошла ко мне, поцеловала и помогла мне раздеться. Потом сняла бюстгальтер и трусики и обняла меня. Я был в таком напряжении, что не мог пошевельнуться.

Габриэл продолжал бездумно тыкать вилкой в тарелку. Он не решался поднять глаза на Эспинозу. Комиссар с трудом разбирал, что он шепчет себе под нос.

— А она не заметила, что ты чувствовал себя неуютно?

— Нет, она заметила. Но, думаю, она решила, я стесняюсь. Когда она увидела, что я не двигаюсь с места, она улыбнулась, подтолкнула меня, и мы вместе упали на кровать. Она думала, что все это очень забавно, пока не поняла, что я просто в шоке. Тогда она отодвинулась, оставив меня лежать, и села передо мной, скрестив ноги на индийский манер. Хотя я сам тренируюсь и хожу на пляж — но по сравнению с ее отличным загаром моя кожа казалась бледной. Ольга от природы очень крепкая, у нее сильное тело, длинные красивые ноги, большая упругая грудь, густо заросший лобок — и она демонстрировала мне все это безо всякого стеснения. Так она сидела некоторое время, просто смотрела на меня и не дотрагивалась. Мне она напоминала компьютер, обрабатывающий информацию. Через несколько минут или, может быть, секунд, не знаю, она обратилась ко мне с вопросом. Я не нравлюсь тебе как женщина? Конечно, нравишься, гораздо больше, чем я мог себе представить! Тогда почему ты избегаешь меня? Я не избегаю тебя, я просто боюсь. Боишься? Почему? Ты гей? Нет, конечно, нет. Тогда в чем же дело? Я всегда думала, ты хотел бы заняться со мной любовью, но не признаешься в этом, потому что стесняешься. Это правда. Ну? Так мы уже здесь. Но я почему-то все равно боюсь. Тогда она снова обняла меня. Я чувствовал прикосновение ее кожи, ее соски прижимались к моей груди, ее волосы падали мне на лицо, а ноги переплелись с моими, и между ног у нее было влажно, однако у меня там ничего не поднялось, висело, как у мертвого. Ольга прикоснулась ко мне там, но я даже не почувствовал. Ноги от напряжения начали дрожать, меня прошиб холодный пот, потемнело в глазах. Я подумал, что сейчас умру. Выскочив из кровати, я наспех оделся и обулся, она спросила, что я делаю, а я открыл дверь, сбежал вниз по лестнице и бежал еще несколько кварталов. Я не знал, где я был и что я делал. Домой я вернулся под утро.

Эспиноза перестал есть. Голоса в кафе, которые как бы стихли во время рассказа Габриэла, внезапно зазвучали громче. Казалось, будто все находящиеся здесь слушали, затаив дыхание, эту исповедь, а потом возобновили свои разговоры в один и тот же момент.

— Это был твой первый опыт с женщиной?

Габриэл кивнул. Он все еще казался отстраненным, будто пребывал не здесь, а где-то еще, однако Эспиноза понял, что пик острых эмоциональных переживаний уже миновал и вряд ли повторится с таким же накалом.

— Ты виделся с Ольгой после этого?

— Нет.

— Почему ты не пришел на работу на следующий день?

— Я не мог смотреть на нее. Думал, никогда не вернусь на работу. Но через день должны были выдать зарплату, а мне надо оплатить счета. Я пошел туда, намереваясь лишь получить деньги и уйти. Там мне сообщили, что Ольга умерла. Я даже ничего не почувствовал. Единственная мысль, которая билась в голове, это, что больше мне не выпадет такой шанс, по крайней мере с ней.

— Ты говоришь, что после того, как оставил Ольгу в гостинице, бродил неизвестно где, не помнишь, что делал, вернулся домой рано утром и ничего больше не помнишь.

— Да, так.

— С тобой такое раньше случалось, чтобы ты бродил, не отдавая себе отчет в том, где ты находишься или что ты делаешь?

— Нет, насколько я помню.

— А провалы в памяти раньше были?

— Не думаю.

— У тебя не было желания убить Ольгу после того, что случилось?

— Нет, у меня было желание убить себя, а не ее.

— Что ты делал на следующий день?

— То же самое, что обычно делаю, когда выпадает возможность: гулял по улицам.

— Где ты гулял?

— В центре, по парку Фламенго, по Ларанжейрас.

— Тебе не встретился по дороге какой-нибудь знакомый?

— Когда я гуляю, то не обращаю внимание на людей. Я мог встретить кого-либо, но сам этого не заметил.

— Ты не собирался встретить Ольгу в метро, чтобы посмотреть, как она себя чувствует?

— Нет, ни в коем случае! Я мечтал быть от нее как можно дальше!

Эспиноза почувствовал, что если он будет спрашивать дальше, то Габриэлу станет очевидным, что это допрос. Комиссар не любил превращать исповедь в допрос, за исключением тех случаев, когда у него не было возможности возобновить разговор позже. Он прекратил задавать вопросы Габриэлу не из морально-этических соображений, но потому, что знал по опыту — если он сильно надавит сейчас, то в будущем уже не удастся установить нужный контакт. А насколько он мог себе представить, им предстояло еще очень много общаться.

— Ты не будешь есть?

— Нет, спасибо, я пойду обратно, на работу.

По пути в участок он получил сообщение на мобильник от женщины из Института судебной медицины. Она была молода и красива, и Эспиноза никогда не мог понять, как такая привлекательная девушка может проводить свои дни в окружении трупов и разрезанных кусков тела, и не только проводить, но, по-видимому, и находить в этом удовольствие. Он ей перезвонил.

— Эспиноза, вот если ты сам решишь броситься под поезд, то как ты это сделаешь?

— Ты имеешь в виду, что на мне будет надето или как я это сделаю?

— Я имею в виду, прыгнешь ли ты вперед головой, спиной или пузом?

— Кажется, я догадываюсь, к чему ты клонишь.

— Точно! Могу ручаться, что наша подруга упала на рельсы спиной — и так ее и переехал поезд. Думаю, маловероятно, что человек, бросившийся под поезд, будет прыгать туда задом наперед. Предположим, кто-то решил так сделать, но ему надо быть уверенным, что это сработает: хотя падать спиной довольной легко, но при падении на рельсы нельзя быть уверенным, что упадешь в нужное место. Такой способ больше подходит самоубийцам, что прыгают с высоты, — тогда достаточно встать на край балкона или подоконник и упасть назад — там не промахнешься. А тут, похоже, девушка либо случайно упала, либо кто-то ее толкнул. Но думаю, в этом уж ты сам разберешься.

Эспиноза был согласен с Ирэн, что Ольга совершенно не похожа на самоубийцу.

Он выбрал самый длинный маршрут до дома, который проходил через галерею Менескал, чтобы по пути купить арабской еды, а также чтобы у него было время обдумать слова патологоанатома. Он ждал, пока ему приготовят особые фрикадельки со специями, и раздумывал о том, что у него с Габриэлом очень похожая привычка — думать на ходу. Эспинозе хотелось надеяться, что их сходство на этом заканчивается.

Подходя к скверу перед своим домом, он заметил Алису и Кнопку у дверей подъезда.

— Ты совсем забыл про Соседа! — воскликнула девочка, как только Эспиноза наклонился и чмокнул ее в щеку.

— Другая соседушка гораздо важнее для меня, но и ее я не видел уже сколько времени.

— Да! Но я умею разговаривать, а он нет. И есть еще одна очень важная вещь, которую ты не делаешь. Щенок должен привыкнуть к запаху. Собака запоминает самые первые запахи и потом так узнает хозяина. Ты должен дать ему обнюхивать тебя как можно чаще!

— Кто это тебе сказал?

— Моя учительница. Она еще говорит, что люди сначала тоже различали друг друга по запаху.

— Значит, все мы немного нюхачи? Ладно, завтра суббота. Пойдем нюхнем нашего Соседа и предоставим ему возможность обнюхать нас.

Они втроем поднимались по лестнице, Кнопка возглавляла процессию, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы убедиться, что Алиса и Эспиноза следуют за ней. Прежде чем разойтись по своим квартирам, они условились завтра утром нанести визит Соседу.

Габриэл со вчерашнего дня носил при себе револьвер, поскольку не хотел случайно подставляться. Единственное исключение он сделал для встречи с комиссаром. Он понимал, что идет на риск, поскольку это квалифицируется как незаконное ношение оружия, но решил, что оказаться безоружным при встрече с убийцей — это еще больший риск. Он был уверен, что мать не обнаружила револьвер и пули, спрятанные на верхней полке за книгами, она может найти их, только если затеет генеральную уборку, когда она снимает с полок все книги и каждую аккуратно протирает.

Мать перестала допекать его вопросами о том, почему он поздно возвращается, и ограничивалась теперь только самыми необходимыми делами по дому. Похоже, она вела сейчас даже более деятельную жизнь, чем он сам, поскольку уходила спозаранку и возвращалась часто позже его. Они не обсуждали смерть Ольги, Габриэл даже не мог припомнить, упоминал ли он вообще Ольгу в разговорах с матерью.

Сегодня после обеда он собирался, как обычно, пройтись по забегаловкам фаст-фуд. На улице шел дождь, было ветрено, но Габриэл решил, что пойдет, потому что боялся опять упустить аргентинца. Он надел поверх одежды полиэтиленовый плащ-дождевик. Такой наряд был отличной маскировкой, кроме того, он хорошо прикрывал оружие.

Перед уходом он потренировался быстро доставать револьвер из заднего кармана брюк. Не получилось. Даже если плащ был распахнут, движения получались медленные и неловкие. Его могут застрелить прежде, чем он успеет вытащить оружие. Габриэл решил переложить револьвер в карман плаща и придерживать его там рукой, чтобы не выпирал. После нескольких успешных выстрелов по воображаемой мишени, он открыл дверь и, крикнув на прощание «пока» матери, вышел на улицу. Его прощания никто не услышал. Дона Алзира покинула дом на несколько минут раньше.

Эта дождливая суббота не улучшила настроения Габриэла. Он провел полдня, шастая по закусочным и забегаловкам Копакабаны, выискивая, в каких из них проводятся детские праздники, но нигде не было ни намека на аргентинца. Габриэл вернулся домой промокший и усталый, почти потеряв надежду, что сможет когда-либо его отыскать.

Изменения в поведении матери лишь ухудшали дело. Она по-прежнему ожидала его вечерами, готовила еду и стирала одежду, но теперь все это делала абсолютно молча. Она перестала задавать ему заковыристые вопросы, пытаясь выяснить, что с ним, и перестала жаловаться на то, что он ею пренебрегает. Когда они находились дома, то обычно сидели каждый в своей комнате за закрытыми дверями. Раньше она, даже когда спала, не закрывала плотно дверь спальни — привычка, оставшаяся с тех времен, когда он был маленький, часто просыпался по ночам и плакал от испуга. Но теперь — Габриэл не мог бы сказать в точности, с какого времени — она безо всяких объяснений стала запираться на ночь точно так же, как это делал всегда он сам. Габриэл сначала не обратил на это внимания. А вскоре он выяснил, что у матери не было никаких проблем, нет, просто у нее появилось некое дело или цель, и она бросила все свои силы на ее достижение. Домашним хозяйством она занималась машинально, не вкладывая в это ни частички души. А вот своему делу отдавалась с почти религиозным пылом, оно поглощало все ее время и силы.

Этим вечером Габриэл завалился спать, едва съев ужин, оставленный для него в духовке. В дверные щели из комнаты доны Алзиры не пробивался свет, не было слышно и телевизора, который она обычно включала очень громко (это как раз и была та причина, по которой он стал плотно запирать дверь своей комнаты).

Воскресенье прошло столь же неудачно. Мать с утра отправилась в церковь, а он прошлялся весь день в поисках аргентинца. Встретились они лишь во время обеда, оба ели в молчании. За редкими репликами, которыми они обменивались, можно было скрыть то, о чем оба предпочитали не говорить, и это было удобно, хотя Габриэл и чувствовал себя при этом неловко.

Дождь, начавшийся накануне, все еще лил, но уже не так сильно. Отличить серое небо от серого тротуара можно было лишь потому, что они имели разные оттенки. Эспиноза и Уэлбер договорились встретиться в участке за полчаса до встречи с аргентинцем в закусочной фаст-фуд. Не было никакой нужды брать с собой третьего полицейского, так как, судя по всему, что удалось узнать о Стелле и Идальго, те не представляли собой опасности. В три двадцать пять Эспиноза вышел из дома, рассчитывая, что эта воскресная встреча не отнимет у него много времени. Да даже если и так, потеря будет невелика, поскольку он не слишком любил выходные. Они встретились с Уэлбером у входа в участок и вместе направились к закусочной, что находилась на той же улице в одном квартале ближе к набережной. Оба были в дождевиках. Ровно в четыре часа, как они и договаривались, из-за угла показались мужчина и девушка. На девушке была миниюбка, которая вряд ли могла привлечь малышей, но должна была очень заинтересовать мальчуганов постарше. Идальго держал над собой широкий зонт с таким видом, будто ожидал, что дождь должен посторониться и дать ему пройти. Выглядел кукольник весьма импозантно. Оба они несли большие полиэтиленовые пакеты. Прежде чем они открыли дверь в «Макдоналдс», Эспиноза обратился к мужчине:

— Идальго?

Идальго остановился, бросил взгляд на Эспинозу и Уэлбера, а затем не спеша перевел глаза на девушку, будто спрашивая ее, что тут делают эти два типа. Потом вновь посмотрел на Эспинозу.

— Сеньор, с кем имею честь? — произнес он с легким испанским акцентом.

— Комиссар Эспиноза. А это детектив Уэлбер. Он договаривался с вами о встрече. Здесь сегодня нет никакой детской вечеринки. Мы хотим с вами побеседовать. Поскольку вы, сеньор, не имеете постоянного адреса и телефона — и даже имени, за исключением сценического псевдонима, — у нас был только один способ пообщаться с вами.

— Мы арестованы?

— Вовсе нет. Нам просто надо поговорить. Это можно сделать в участке, он всего в одном квартале, или можем поговорить здесь за пивом.

— А о чем?

— Кое-кто обратился на вас с жалобой в 15-й участок, это рядом с раковым госпиталем, где вы давали кукольные представления. Но нас это не интересует. Нас интересует совсем другое — мы хотели поговорить с вами о Габриэле.

— О ком?

— О Габриэле. Вы, как экстрасенс, предсказали ему судьбу.

— Простите меня, комиссар, но у меня нет знакомых по имени Габриэл, и я не выступаю в качестве экстрасенса. Мы с моей напарницей даем кукольные представления, в чем вы можете убедиться, осмотрев наши пакеты. Я работаю с детьми, а не со взрослыми.

— Мы в этом уверены. Но мы знаем также, что иногда у вас бывают предчувствия относительно тех детей, что смотрят ваши выступления.

— Это может случиться с каждым! Здесь нет злого умысла. И я никогда не называл себя экстрасенсом.

— Верю, что это правда. За исключением того случая с Габриэлом.

— Я уже сказал, что не знаю никакого Габриэла.

— Давайте войдем внутрь и присядем. Детектив Уэлбер, вы не принесете нам немного выпить? Да, сеньор, вполне возможно, что вы его и не помните. Это было уже почти год назад, в одном кафе неподалеку отсюда. Парня зовут Габриэл. Ему сейчас двадцать девять. Вы напророчили ему, что прежде чем наступит его следующий день рождения, он кого-то убьет.

— А! Тот парень! Не знал, что его зовут Габриэл. И никогда его не видел ни до, ни после. А в чем проблема?

— Пока что ни в чем. Скажите, пожалуйста, почему вы ему предсказали, что он станет убийцей?

— Я не предсказывал, что он станет убийцей, а сказал, что он убьет кого-то. На войне люди убивают, но не становятся убийцами. Также и вы, джентльмены, раз вы работаете в полиции, то, возможно, вынуждены в перестрелке убивать преступников, но это не значит, что вас следует считать убийцами. Габриэл, возможно, тоже нечто в этом роде. Но то, что я сделал, к этому не имеет отношения. Я не назвал бы это экстрасенсорикой, это была, скорее, провокация. И мне, конечно, и в голову не могло прийти, что по этому поводу в одно мирное воскресенье меня будут допрашивать двое полицейских!

— Не исключено, что ваше предсказание сбылось.

— Вот оно что! Как я уже сказал, того парня я видел тогда впервые. Мне пришлось ждать в кафе Стеллу, мою партнершу, мы с ней собирались поесть и идти домой. За соседним столом справляли день рождения, там сидело совсем немного народу, и было ясно, что парень во главе стола — это именинник. Он, казалось, совсем не радовался празднику, говорил все время ужасно тихо и как будто извиняющимся тоном. Стелла все не подходила, так что я поневоле за ними наблюдал. Наши столы были совсем близко, один из парней сидел практически рядом со мной. Когда он повернулся ко мне, я спросил его, что они празднуют. День рождения нашего коллеги, вон, видите, сидит во главе стола. Эй, официант, принесите пива и нашему соседу, пусть он тоже выпьет! Я сказал: спасибо, не надо, я жду подругу, но поздравил виновника торжества. Следующее, что я помню, это как официант ставит передо мной стакан с пивом. От ваших соседей, сообщил он. Я их поблагодарил и поднял тост опять за именинника. «Он станет блестящим администратором», — сказал я. Тот парень, с которым я говорил перед этим, был страшно удивлен. «А откуда вы знаете, что он администратор?» — спросил он. Конечно же, я этого не знал. Я так сказал, потому что он выглядел очень похоже на тех, кто работает в офисах и чем-нибудь там занимается. «О, наш сосед ясновидящий!» — закричал мой сосед своим друзьям. Как раз в это время пришли еще две девушки и остановились около нас, пока им не принесли стулья. Этот парень воскликнул: «Слушай! Нагадай судьбу нашему другу! В качестве презента на день рождения. Ну, давай! Не дрейфь! Официант, еще пива нашему другу!» Тогда я, просто в шутку, обратился к одной из девушек. «А что он за парень?» — спросил я. «Габриэл? — переспросили они хором. — Да он просто святой! Он не способен обидеть даже муху!» Я сидел, гадая про себя, неужто и правда существуют такие люди, что не способны обидеть муху. Вот так я и согласился предсказать ему судьбу. Люди вокруг зашумели и задвигались, мне освободили место, чтобы я мог сесть рядом с именинником. Я начал с каких-то обычных предсказаний, ну как обычно гадают цыганки, и заметил по ходу дела, что парень этот настолько наивен, что может поверить чему угодно. Тогда я решил в качестве подарка на день рождения немного его расшевелить, чтобы посмотреть, способен ли он вообще на что-то, потому я и сказал, что он кого-то убьет еще до следующего дня рождения. Причем не случайно, а намеренно. А тут как раз пришла Стелла. Я поднялся из-за их стола и больше никогда не видел того парня. Надеюсь, он все же никого не убил.

— Пока нет, будем надеяться. Но его день рождения еще почти через месяц.

— Сеньор, вы что, всерьез считаете, что он способен кого-то убить?

— Ну, это ваше предсказание, а не мое.

— Но это была шутка! Я просто забавлялся.

— Не исключено, что оно исполнилось. А вы знаете ту девушку, к которой обращались с вопросом о Габриэле?

— Нет, не знаю.

— И никогда никого из них не видели раньше?

— Никого.

— Вы не знали там девушку по имени Ольга?

— Нет, откуда?

— Не знаю. Во всяком случае, ее вы больше и не увидите. Она умерла.

— И какое это имеет отношение ко всему этому?

— Она была одной из тех девушек на вечеринке.

— И она умерла?

— Ну, умерла, это немного мягко сказано, когда речь идет о человеке, попавшем под поезд.

Идальго ничего не ответил. Вокруг них болтали за столами подростки. Час пик в «Макдоналдсе». Пора было освобождать стол, Эспиноза решил, что это удачный момент для окончания встречи.

— Мне хотелось бы, чтобы вы оставили детективу Уэлберу ваш телефон и адрес, чтобы в будущем, если нам понадобится, не пришлось бы вас искать.

Уэлбер записал информацию, все встали из-за стола, и в их сторону тут же устремилась толпа желающих занять освободившиеся места. Только когда они уже вышли за дверь, надели плащи и раскрыли зонты, Эспиноза добавил:

— Я предполагаю, Идальго — это ваш сценический псевдоним?

— Вы ошибаетесь, комиссар, это мое настоящее имя. Прощайте.

Пара удалилась. За все время встречи Стелла не произнесла ни слова, хотя не упустила ничего из их разговора. С неба продолжал лить чудесный зимний дождик. Прогулка обратно до Пейшото, до которого было три квартала, да еще под дождем, — что может быть лучше для приятных воскресных размышлений?

На улицах было мало машин и пешеходов, что позволяло идти спокойно и не торопясь, несмотря на ручьи и лужи на тротуарах.

Несколько вещей показались Эспинозе непонятными. Во-первых, чета Идальго вовсе не походила на людей, что дают детские представления. Взять самого Идальго — с его вежливостью, прекрасно поставленным голосом и изысканным языком, дорогой одеждой и элегантностью — казалось, он был предназначен для совсем другой жизни, чем выступления с куклами в дешевых закусочных. Стелла тоже та еще штучка. История, рассказанная Идальго, слишком уж проста, чтобы быть правдой, или, по крайней мере, полностью правдой.

Сняв в прихожей плащ, Эспиноза обнаружил, что его ожидают два сообщения. Одно — записка от Алисы, где она сообщала, что Сосед был бы очень рад, если они придут, и что она встретится с Эспинозой завтра в обычное время. Второе — сообщение на автоответчике от Ирэн, которая просила его позвонить.

Прежде чем звонить Ирэн, Эспиноза выждал некоторое время, пока в голове не улеглись отголоски разговора с Идальго. Наконец образ девушки потеснил впечатления, оставшиеся от встречи с этой парочкой.

— Эспиноза, спасибо огромное, что позвонили!

— Что-то произошло?

— Нет, ничего такого, что происходило бы в действительности. Я просто чувствую… это, наверное, просто расстроенные нервы.

— А что вы чувствуете?

— Ничего такого, обычные дамские штучки. Мне не следовало бы вас беспокоить, и это, наверное, прозвучит безумно смешно, но мне показалось, что за мной следят. При этом я никого не заметила, это скорее всего просто нервы, после того, что случилось с Ольгой, я вся какая-то дерганая.

— Это вполне понятно. Вы все еще не оправились от шока. Так бывает, всплывают забытые страхи. Вы не бойтесь, через несколько дней все должно прийти в норму. Но в любом случае лучше некоторое время не ходить по улицам одной. Не потому, что за этим стоит что-то реальное, а просто чтобы прийти в себя, раз у вас такое ощущение.

— Я уверена, что за этим ничего не стоит, но решила вам сообщить на всякий случай.

— Совершенно правильно. А вам не станет лучше, если мы встретимся и посидим где-нибудь, выпьем пивка?

— Вы всегда приглашаете расстроенных граждан попить пивка?

— Нет, только вас.

— Прекрасно. Тогда давайте встретимся там же.

— Замечательно. Я буду там через полчаса.

Потом оба на мгновение замялись, не решаясь повесить трубку, и в итоге повесили трубки одновременно.

Эспиноза предполагал, что сорок лет — самый опасный возраст, если говорить о романах. Сорок — это еще недалеко от тридцати (которые проходят под знаком романтических увлечений), но, с другой стороны, они приближаются и к пятидесяти — то есть к возрасту, когда человек становится циником, способным лишь вспоминать о прошлых неудачах. Эспиноза еще не поставил крест на романтике, однако давно избавился от многих иллюзий. Его отношение к жизни стало более критичным, он понимал, что, если он собирается сохранить хотя бы надежду на нечто, похожее на счастливый брак, то должен вести себя осторожней. Он не сомневался в достоинствах сексуальных удовольствий, но очень сомневался в том, что есть возможность совместить сексуальные удовольствия и брачные отношения. И все же при встрече с женщиной, подобной Ирэн, его вновь охватывали невероятные и несбыточные мечты. Когда он не видел ее, он мог сопротивляться этому и мог считать себя вполне разумным человеком. Нет, он никогда не был каким-нибудь Казановой, женщины всегда пугали его в той же степени, что и влекли. Эспиноза был уверен, что все мужчины теряют свое хладнокровие при романтических свиданиях. И он был намерен пустить в ход все свое остроумие, чтобы в конце концов соблазнить Ирэн.

Об этом он и размышлял по пути в бар «Лагоа». В их прошлую встречу стояла ясная погода, а сегодня шел дождь, и горы вокруг озера Родриго де Фрейтас накрыты облаками; ни луны, ни звезд не было видно. Когда он вошел в ресторан, Ирэн уже его ждала.

— Я ближе живу, — сказала она, чтобы оправдать свой ранний приход.

— Я был здесь мыслями с того момента, как положил трубку, но мое тело не поспевает за мной.

Все напоминало их первую встречу. Они сидели сегодня за другим столом, их обслуживал другой официант, вокруг них были другие люди (по воскресным вечерам ресторан заполняли семейства с детьми), но он ощущал то же самое чувство — он был очень близко к Ирэн и в то же время очень далеко от нее. Могло показаться, что она пришла сюда в том же платье, что носила дома, и Эспиноза гадал, является ли это ее обычным стилем одежды; по правде сказать, это был очень соблазнительный стиль.

Разговор вращался в основном вокруг Ольги. Не сам несчастный случай, а то, как она жила, как они дружили с Ирэн в колледже и потом остались друзьями.

— Это была дружба с первого взгляда, — сказала Ирэн, улыбаясь. — Каждый семестр мы выбирали те же предметы, всегда сидели вместе на занятиях, вместе бегали за пивом в перерывах, говорили обо всем на свете — о жизни, о мальчишках… Мы даже некоторое время жили вместе, сразу после школы.

— Вам не приходилось сражаться за мужчин?

— Я даже не пыталась, они все были ее!

— Но вы же намного красивей?

— Я тоже так считаю, но мужчины обычно интересовались ею, и она намного более покладистая. Обычно получалось так, что они начинали интересоваться мной, а заканчивали тем, что спали с ней.

— А почему так происходило?

— Кто его знает. Ну, ладно, не берусь сказать, что было причиной, а что результатом, но в то время я сильно смущалась и пугалась мужчин и чувствовала себя нормально только в женском обществе. Большая часть мужчин, которые мне нравились, потом оказывались геями. А настоящие мужчины меня пугали.

— А Ольга вас интересовала?

— Да, в широком смысле слова.

— Что вы имеете в виду?

— Мы с ней были парой, мы жили вместе как сестры, хотя на самом деле ими не были.

— А как вы сами оцениваете ваши отношения?

— Думаю, она стала удаляться от меня, когда поняла, что я веду открыто беспутный образ жизни.

— И вы такая и есть?

— Совершенно верно.

— И как вы себя чувствуете?

— Очень одиноко. В некотором смысле нам вполне хватало друг друга. Когда Ольга решила вернуться к родителям, я почувствовала себя совсем одинокой. Мне не хватало наших разговоров, совместной стряпни, вечного обмена шмотками… Я действительно чувствовала себя покинутой.

— А потом?

— Потом мы некоторое время не встречались совсем, нам нужно было время, чтобы остыть. После мы стали вновь встречаться, примерно раз в месяц, чтобы сохранить дружбу. Мы очень нравились друг дружке. И вновь начали сближаться, когда она позвонила и рассказала о Габриэле.

— А мужчины вас до сих пор пугают?

— Если вам хочется узнать, не лесбиянка ли я — то нет. Мне нравятся мужчины, что не значит, будто мужчины больше меня не пугают.

— А почему?

— По той же причине, почему мужчины боятся женщин: из-за наличия у них члена.

Эспиноза был удивлен этим ответом. Не смыслом, потому что со смыслом он был согласен, но тем, как она это сказала. Ему не потребовалось много времени, чтобы сообразить — значит, вот она какая, эта Ирэн: не будет мяться и топтаться вокруг да около, но при этом она вовсе не намеревалась шокировать собеседника.

— Я вам вкратце рассказала о себе, — сказала она, — но по-прежнему ничего не знаю о вас.

— Я женился, едва мне исполнилось двадцать, и наш брак распался, когда мне не было еще тридцати. Он продлился достаточно долго, чтобы мой сын получил представление о нормальной семье с папой и мамой, но не настолько долго, чтобы я мог увидеть, как он растет и взрослеет. Задолго до этого его мать улетела в Вашингтон, где они сейчас и живут. Мы видимся с сыном от силы раз в год. Это все равно что пытаться читать книгу, имея перед глазами только заголовки отдельных глав. Я живу один уже более десяти лет. С женщинами то же самое: читаю одни заголовки. Наиболее постоянными дамами в моей жизни являются две женщины: одна убирает мою квартиру, а другая — моя тринадцатилетняя соседка Алиса, которая пытается убедить меня приобрести собаку взамен партнерши, что, мне думается, все же разные вещи.

— Хорошо, что вы это понимаете.

В поезде метро Габриэл по-прежнему воображал себе, что вот Ольга садится в один из вагонов или вон она стоит на платформе; но — что было гораздо хуже — временами ему также казалось, что он видит свою мать. Однако он старался не отвлекаться. Ольга умерла, а мать не представляет собой никакой угрозы. Остается еще аргентинец. Габриэл попытался представить себе аргентинца в роли преследователя или жертвы, но понял, что эти роли не подходят тому, скорее, подошла бы роль провидца, а не исполнителя. Выйдя из вагона, он начал подниматься по ступенькам наверх. Они часто шли так вместе с Ольгой. Когда Габриэл попытался представить, как ее тело лежит на рельсах метро, то почему-то увидел ее обнаженной — голое тело, на которое наезжают колеса поезда. Он бы предпочел никогда не видеть ее обнаженной, но теперь никак не мог представить ее в одежде. В офисе все шло как обычно, за исключением того, что не было Ольги. Возможно, когда-нибудь он к этому привыкнет. Но сейчас он все еще ждал, что она вот-вот появится из-за стенки его закутка. Возможно, конечно, что со временем, когда кто-то другой сядет на ее место, Ольга совсем сотрется из его памяти.

Была еще одна проблема, которая его беспокоила. Это его мать. Ее мир всегда был ограничен непосредственным окружением — церковь, магазин, аптека, все, что было расположено рядом с домом. Габриэл все еще не мог понять, почему она теперь появляется дома так поздно и куда она исчезает.

С оружием в кармане было не очень удобно. В офисе, когда он поворачивался на вертящемся стуле, револьвер, лежащий в кармане, каждый раз глухо тумкал об стену. И хотя Габриэл следил за этим, но все это сильно нервировало. Вся атмосфера на работе эти последние несколько дней была чрезмерно нервозной: воспоминания о похоронах Ольги были еще свежи.

Вечером он опять пошел домой пешком. И мать, как обычно, ожидала его, сидя у окошка, и встречала у дверей.

— Как мило, что ты вернулся так рано! Мы сможем вместе поужинать, — сказала она.

Габриэл понял, что что-то случилось. Он пришел позже как минимум на час! Обычно она начинает волноваться, когда он задерживается хотя бы на пятнадцать минут, и рыдает, если он вернулся позже на полчаса. Также странным было то, что у нее на плечах не было домашней шали, как будто она вернулась только что и, сняв жакет, еще не успела ее надеть. Дона Алзира разогрела еду безо всяких там жалоб или вопросов. Когда они сели за стол, он обратил внимание на ее горящие глаза. Ее вовсе не интересовала еда. Она следила за тем, как ест Габриэл, выбирая подходящий момент для разговора.

— Сынок, я знаю твою тайну, и я могу тебе помочь.

— Мою тайну?

— Габриэл, ведь я твоя мать! Благодаря мне ты увидел свет. Ты был частью меня и являешься ею до сих пор. Твои секреты — мои секреты. Если что-то тебе угрожает, это также угрожает мне.

Она говорила со страстью, с воистину религиозным пылом, поскольку религия была единственной страстью в ее жизни. И сейчас эта страсть была направлена не на какой-то абстрактный объект, а сосредоточилась на чем-то конкретном, что она чувствовала, если не душой, то нутром.

— О чем ты говоришь, мам?

— Я говорю о нашем с тобой деле!

— Какое такое дело? Ma, да что за бес в тебя вселился?

— Не бес во мне, а дьявол — в тебе! Падре Кризостомо не обратил внимания на мои слова! Сказал, что тебе нужно жениться и создать семью. Он старик, он не решается сразиться с силами зла, он думает: чтобы изгнать зло, достаточно одной молитвы. Но верующие молятся с начала создания церкви Христовой, а зло становится все сильней и сильней! Зло не изгонишь одной только молитвой! Ты должен с ним сразиться! И мы это сделаем! Вместе!

Она говорила с таким пылом, что Габриэл едва разбирал слова, кроме того, он с трудом мог понять, о чем она говорит. Что за зло, о котором она толкует? Она что, вообразила, будто он одержим дьяволом? И при чем тут падре Кризостомо?

— Мам, я не одержим дьяволом. Дьявола не существует. У меня просто некоторые проблемы, но все прекрасно разрешится.

— Не надо меня успокаивать! Я не хрупкое создание и отнюдь не глупа, знаю, о чем говорю. Зло нельзя измерить, оно распространяется как пожар, раздуваемый ветром, оно принимает всевозможные виды и формы. Я знаю, ты сражаешься с ним, но ты не сможешь его победить в одиночку. Это трудно, очень трудно. Ты не можешь избавиться от него, ты думаешь, это что-то одно или что-то другое, а власть искушения безгранична.

Габриэлу немедленно вспомнилась Ольга, как она приглашает его в гостиницу, раздевается догола, помогает ему снять одежду, и затем — его полная беспомощность и постыдный побег. А она ведь ничуть не сомневалась, она точно знала, что она делала.

— Мам…

— Ты не должен мне ничего рассказывать. Я просто хочу, чтобы ты знал — с этого момента мы действуем вместе, это наше общее дело.

Дона Алзира встала и начала убирать со стола, сбрасывая с тарелок остатки еды и не замечая, что оба они так и не притронулись к ужину.

— Да, я забыла тебе сказать. Звонил кто-то, назвался Эспинозой, просил тебя позвонить. Это твой новый друг?

На Габриэле все еще был пиджак. Револьвер оттопыривал карман, но мать ничего не заметила. Она также не заметила, что все выходные он не брился. Ни он, ни она не упомянули о смерти Ольги. С ее стороны не было также никаких мелких сетований — по поводу пережаренного мяса, плохо отглаженной рубашки, перегоревшей лампочки в гостиной. Все события этой недели, как мелкие, так и крупные, вдруг как будто отодвинулись куда-то.

Револьвер все еще оттягивал карман. Лучше положить его на стол, пока мать занята мытьем посуды.

— Как умер отец?

Дона Алзира наклонилась над раковиной и ответила, не поворачивая головы:

— Сердечный приступ, я говорила тебе много раз.

— Дома или на улице?

— Дома. Я же тебе говорила.

— Он спал, когда умер?

— Нет, он принимал душ.

— А я был дома?

— Ты был, но ты не видел, как умер твой отец. Только после, когда он был уже в гробу.

После трех пасмурных дней, во вторник, дождь прекратился. Если в северных странах люди страдают от недостатка солнечных дней, то в Рио-де-Жанейро как раз такая пасмурная погода вносит необходимое разнообразие в череду ясных безоблачных дней. Солнце грело еще не слишком сильно: тротуары, скамейки и тропинки в сквере были все еще влажными. Мамаши и нянюшки осторожничали, чтобы их дети не испачкались.

Эспиноза не спеша шел на работу, когда вдруг услышал свое имя. Он тут же узнал голос. Это Алиса бежала к нему, придерживая за спиной болтающийся ранец. Когда Эспиноза наклонился и поцеловал девчушку в щечку, он понял, что с ней что-то не так.

— В чем дело? Почему ты такая грустная?

— Сосед!

— Что с ним?

— Ничего, он прекрасно себя чувствует, но родители сказали, что я не смогу ухаживать за чужой собакой, что иногда сама не соображаю, что я делаю, и как я смогу ухаживать за чужим псом… Кроме того, мне для этого надо будет взять ключ от чужой квартиры, а это огромная ответственность, и я не понимаю…

— Все правильно.

— Почему? Какая разница, с одной собакой я гуляю или с двумя?

— Разница примерно такая же, как если ты гуляешь с одним мальчиком или сразу с двумя — нет, я не имею в виду, что твои мальчишки лают или крутят хвостами.

— Эспиноза! Я же серьезно говорю.

— Кроме того, насчет ключа от моей квартиры они совершенно правы.

Сегодня они не шли, держась за руки, как это было обычно. Алиса жестикулировала обеими руками и периодически забегала вперед, ей надо было видеть лицо комиссара, когда они обсуждали такую важную проблему. К моменту, когда они подходили к повороту, где расставались, девочка уже не сдерживала слезы.

— Не расстраивайся так, ведь еще ничего не решено, — пытался утешить ее Эспиноза. — Соседа пока еще не отняли от груди, и у нас с тобой куча времени, чтобы все обсудить. Не стоит с утра портить себе настроение. Пока, и успешного дня!

Он расцеловал Алису в мокрые от слез щеки. Эспинозе вовсе не хотелось, чтобы она так из-за него переживала. Но он понимал, что к подростковому возрасту любое человеческое существо накапливает в себе горя столько, что куда там греческим трагедиям!

Едва только он вошел в кабинет, как раздался телефонный звонок. Это был Габриэл.

— Доброе утро, комиссар. Мне передали ваше сообщение, но я пришел очень поздно, так что не мог вчера позвонить.

— Ты все еще ходишь домой пешком?

— Мне это полезно.

— У меня для тебя новости.

— Да?

— Мы нашли аргентинца. Я виделся с ним в воскресенье днем.

— Вы нашли его???

— Да, нашли, и это не плод твоего воображения. Он реально существует. Просто тебе не стоило придавать слишком большое значение его словам.

— Так он подтвердил то, что я сказал?

Эспиноза вкратце изложил свой разговор с Идальго, подчеркнув те причины, из-за которых аргентинец сделал именно такое предсказание.

— Как ты видишь, он просто подшутил над тобой, правда, шутка эта отдает дурным вкусом. Если хочешь, мы договоримся и встретимся вместе с ним в твоем присутствии, чтобы разрешить все недоразумения… Габриэл? Ты меня слышишь? Габриэл…

— Я не желаю с ним говорить! Все это — шутка?! После всего этого? Шутка… Не может быть… Значит, мне теперь остается только… — казалось, он был потрясен до глубины души.

— Габриэл, откуда ты звонишь?

— С работы.

— Спустись вниз и подожди меня у входа в здание, я буду там через пятнадцать минут.

Офис Габриэла был недалеко от участка. Эх, не надо было говорить про пятнадцать минут, надо было сказать, что он придет прямо сейчас. Эспиноза добежал до офиса быстрее, но Габриэл уже ждал его у входа.

— Ты совсем плохо выглядишь.

— Я почти не спал. Что же сказал этот аргентинец?

— Мы говорили с ним недолго. Там была также его жена.

— Он приходил к вам в участок?

— Давай поговорим где-нибудь в другом месте. Здесь слишком много народу.

Здание, где располагался офис Габриэла, стояло на проспекте Копакабана, оттуда рукой подать до проспекта Атлантика. Добравшись до первого перекрестка, они свернули к набережной. По дороге оба молчали. Молчание было прервано, лишь когда они вышли на проспект Атлантика. Перед ними расстилалось безбрежное синее море. Эспиноза заговорил первым. Он рассказал Габриэлу, каким образом они вышли на аргентинца через начальника игрового центра при раковом госпитале, как заманили Идальго на встречу в закусочной фаст-фуд. Затем пересказал их разговор, опуская некоторые детали и особо подчеркивая, что Идальго сам назвал это провокацией, подначкой, что это была дурная шутка, не более того. У Габриэла во время его рассказа начали подрагивать коленки, он нервно оглядывался по сторонам. Когда Эспиноза закончил говорить, глаза Габриэла были красными.

— Комиссар, что меня задевает больше всего, это что он сказал — это просто шутка. Я провел год в аду! Для меня все потеряло смысл. Мой дом, моя работа, мои друзья, планы — все, абсолютно все утратило значение! И теперь этот тип сообщает, что это была всего лишь шуточка, подначка! А для меня сейчас это уже не играет роли. Вред причинен. Если он желал меня спровоцировать, то он это сделал. И мне не стало лучше оттого, что это была всего лишь шутка. Эта шутка обернулась правдой.

— Почему ты так говоришь? Ты что, убил кого-то?

— Нет, но он заставил меня страдать по-настоящему. И вот теперь сказать, что это всего лишь шутка… Это не избавит меня от того, что я пережил за этот последний год, никто не может возместить это потерянное время. Когда вы день за днем, месяц за месяцем думаете о том, что он назвал шуткой, это превращается в правду.

— А ты не думаешь, что тебе станет легче, если ты с ним поговоришь?

— Спасибо, комиссар! Но, как я уже сказал, вред этот непоправим. Я благодарю вас за то, что вы отнеслись ко мне с таким терпением, и за то, что пытаетесь мне помочь. Но нам лучше теперь разойтись. Я должен вернуться на работу. Больше нет никаких причин вам надоедать.

Эспиноза следил за удалявшейся фигурой, пока Габриэл не смешался с толпой. Габриэл не выглядел больше как беспомощный ребенок, но он не выглядел и как нормальный взрослый человек. Он перестал быть ребенком и стал взрослым — ненормальным взрослым. Комиссар повернулся лицом к морю. Свежий ветерок поднимал волну, на пляже было мало народу, никто не купался. Эспиноза какое-то время сидел на берегу, пристально вглядываясь в океанские волны.

— Подначка… шутка… Но ведь люди — не игрушки! Надо совсем свихнуться, чтобы так вмешаться в чужую жизнь. Тех, кто позволяет себе такие игры, следует наказывать. Да и как я могу быть уверен теперь, что он пошутил? Он мог заявить это просто, чтобы комиссар от него отцепился. Парень появляется из ниоткуда, делает чудовищное предсказание и вновь испаряется почти что на год, а потом вдруг — вот он, явился, этакий элегантно одетый сноб, высокомерно сообщивший, что это была всего лишь шутка, и комиссар думает, я должен ему верить?

— Это лишь одно из обличий, сынок.

— Обличий чего, мам?

— Князя тьмы.

— Мам, опять ты с этой твоей одержимостью дьяволом!

Утренний разговор с Эспинозой привел Габриэла в подвешенное состояние. Он чувствовал себя так, будто из него вдруг выкачали все силы. Зато теперь его не захлестывали эмоции и он был в состоянии думать. Впервые за последние дни Габриэл поехал домой на городском транспорте. На автобусе. На поездку в метро он все еще не решался. Разговор, что завел он с матерью, сидя за маленьким кухонным столом, казалось, был прямым продолжением их долгой ночной беседы.

— То, как ты его описал, в точности совпадает с одним из его обличий. Он часто появляется в виде элегантно одетого господина, привлекательного соблазнителя.

— Ma, ну, пожалуйста! Он, конечно, психопат и извращенец, но не дьявол же.

— Ты можешь называть его как угодно, но я говорю тебе, что слуга злых сил всегда появляется в смущающем и завораживающем виде. Он играет на твоей вере, заставляя тебя думать, что он говорит правду.

— Ты слишком много общалась с падре Кризостомо.

— Падре Кризостомо слаб духом, он теперь исповедует веру людей успокоенных и малодушных!

Габриэл был воистину потрясен преображением своей матери. Нет, он никогда не считал ее слабой и послушной, но услышать от нее, что она готова атаковать врага, который, по ее собственным словам, имеет тысячу личин? Не такие ли настроения называются религиозным фанатизмом?

— Мам, но мы же не можем просто уничтожить аргентинца! Он же ничего не сделал.

— Как это ничего не сделал? Разве ты не понимаешь, как может сбыться его предсказание? Ты можешь покончить с собой, и тогда его слова обернутся правдой.

— Я совершенно не собираюсь кончать с собой!

— Отлично! Тогда давай не позволим и никому другому убить тебя.

Во время разговора они забыли про ужин, стоявший на столе, беседа поглотила их целиком. Теперь же оба уткнулись в свои тарелки, будто пытаясь найти там решение их проблем. Конец ужина прошел в молчании, после чего дона Алзира поднялась и принялась мыть посуду.

— Остерегайся женщин, — промолвила она, когда ее сын поднялся, собираясь вернуться в свою комнату, — из всех созданий Сатаны они — самые могущественные!

Габриэл не смог сразу заснуть, он лежал одетый, с открытыми глазами в своей комнате, освещенной лишь светом уличных фонарей, проникавшим сквозь небольшие окна. Почему-то после разговора с матерью ему стало легче, и чувствовал он себя гораздо лучше, чем все последнее время. Габриэл понимал, что это временное облегчение, которое растает с наступлением завтрашнего дня, но все равно было приятно. Он спрятал револьвер под матрас и разделся, чтобы лечь. Именно в этот самый момент в голове вдруг возник образ Ольги — обнаженной, как она была в гостинице. У него возникла эрекция. Теперь это ни к чему. Мне надо было быть твердым там, в гостиничном номере, с Ольгой! А теперь ничего не поделаешь, ведь ее больше нет. Для нее все кончено. Он мастурбировал, представляя себе обнаженное Ольгино тело. Затем он мастурбировал вторично, на этот раз он видел ее обнаженное тело, раскинувшееся на рельсах.

Эспиноза вовсе не хотел, чтобы дело Ольги было передано в ведение его участка, он бы предпочел, чтобы расследованием занимался 19-й участок. С другой стороны, ему были известны детали, которых не знал его коллега в Тижуке: для них смерть девушки на рельсах метро была изолированным фактом, ни с чем и ни с кем не связанным. Инцидент привлек внимание средств массовой информации, а управление транспорта вовсе не стремилось к тому, чтобы это получило чрезмерную огласку. Все, казалось бы, указывало на несчастный случай, и дело потихоньку двигалось в архив. Эспиноза совершенно не собирался вмешиваться в дела участка в Тижуке, но ему хотелось докопаться до правды относительно смерти Ольги. Он не верил, что это несчастный случай, версия с самоубийством тоже выглядела неудовлетворительно. Значит, остается только убийство, в которое верила только Ирэн — и она не только верила, она требовала, чтобы убийцу нашли. Эспиноза, конечно, учитывал, что девушка, требовавшая расследования, является давней подругой убитой, с которой только начали налаживаться отношения после разрыва, — и тут вдруг Ольга умирает. Тут все понятно. Но один момент, безусловно, следовало принять во внимание: между событиями, связанными с Габриэлом, Идальго и Стеллой, и между тем, что связывало Габриэла, Ольгу и Ирэн, имелось лишь одно связующее звено — Габриэл, и вот это никак нельзя было сбросить со счетов.

— Уэлбер, мне нужны этот аргентинец и его женщина. Завтра утром. Представь это как приглашение на обычную беседу, не пугай их. Если он не согласится, тогда попытайся его убедить.

— А девушка тоже нужна?

— Да, обязательно. Не давай себя обмануть ее молчанием, она настолько же во всем замешана, как и он. И проследи за Габриэлом, когда он пойдет с работы. По крайней мере сегодня и завтра. Будь осторожен, он ведь тебя знает в лицо.

Следующим шагом его плана было сообщение для Ирэн, которое он оставил на ее автоответчике. Ответный звонок раздался только поздно вечером.

— Что, опять пойдем пить пиво? — с присущей ей непосредственностью спросила Ирэн.

— К сожалению, нет, по крайней мере сегодня.

— Вы уже не работаете?

— Я не работаю в том смысле, как вы думаете. Эти два вечера, что мы провели вместе, не были для меня работой.

— Это точно, и для меня тоже.

Эспиноза все еще не привык к шуточкам Ирэн.

— Вы не против, если я задам несколько вопросов по телефону?

— Лучше бы они были личными, но раз уж нет, то валяйте. Что вы хотите узнать?

— Что Ольга рассказывала о Габриэле?

— Немного. Сказала, что они работают вместе, что он очень милый и симпатичный, обаятельный и общительный, по крайней мере с ней, и что он единственный в их компании, с кем она была бы не прочь переспать, но он слишком стеснителен, и мать слишком следит за ним, контролирует каждый шаг, но что, несмотря на это, она затащит его в постель.

— И она затащила?

— Не думаю. Она бы мне об этом рассказала.

— А между вами и им ничего не было?

— Помимо ненависти с первого взгляда?

— Ненависть?

— Он точно меня возненавидел. Я думаю, он даже поссорился с Ольгой из-за меня.

— Почему?

— Потому что он ненавидел меня, я же говорю. Я не знаю в точности, что произошло, но, думаю, ему не понравилось, что Ольга притащила меня на ту встречу в участке.

— А вы догадываетесь почему?

— Он решил, что я отвлекла ваше внимание от него. Что, конечно, правда. Я сидела там и думала, насколько все это смешно!

— Он о чем-нибудь говорил с вами?

— Ни слова.

А вот вы говорили, будто он виноват в смерти Ольги, — это основано на каких-то конкретных вещах или просто эмоции?

— У меня нет никаких свидетельств против него, но это не лишено оснований. Да вы подумайте, Эспиноза! Мы ведь оба понимаем, что она не самоубийца. И понимаем также, что вероятность подобного несчастного случая в высшей степени сомнительна. Так что остается убийство. Всякий человек знает, кто так или иначе желает его смерти. Если кто-то умирает, все, что надо сделать, это найти этих людей и проверить их алиби. В случае с Ольгой Габриэл, по крайней мере, подходит по всем параметрам.

— Что до возможностей совершить преступление, то тут я согласен, но у него нет мотива. Судя по тому, что он мне рассказал, у него не было никаких причин ее убивать.

— За исключением фрустрации.

— Что?

— Из-за его абсолютной убежденности в том, что он не может иметь с ней дела, как с женщиной.

— Почему вы так считаете? Она что-то говорила на эту тему?

— Нет. Чисто женская интуиция. Единственная вещь, которую она сказала, это что он очень зажат в этом смысле, что она давала ему множество авансов, но он ни разу не решился даже сам взять ее за руку.

— Ну, если все, кто стесняется заниматься сексом, станут убийцами…

— А разве не справедливо утверждение о том, что люди убивают только по двум причинам — из-за секса и из-за денег?

— Более или менее.

— Ну, милок, так у него не было ни того, ни другого!

— В следующий раз возьму велосипед, таскался за ним почти три часа!

— И?

— И пусто! Ну, он и ходок! Казалось бы, ему надо было в сторону своего дома, так ничего подобного! Прямо не пошел и, похоже, вообще не беспокоился о том, куда бредет. Иногда возвращался и вновь шел по той же дороге, причем зачем, совершенно не понятно. Ходил кругами, шастал туда-сюда, с одной стороны улицы на другую и обратно, и опять-таки — безо всяких видимых причин! В целом этот сумасшедший путь занял больше трех часов, причем по прямой это заняло бы час от силы. Он нигде не останавливался, ни с кем не встречался, никому не звонил, не останавливался даже, чтобы попить воды, кофе, зайти в туалет и прочее. Две вещи привлекли мое внимание. Первая, это что он иногда лез правой рукой в карман пиджака, и я заметил, что в кармане лежит нечто тяжелое, и могу побиться об заклад на свою зарплату, это не что иное, как пистолет. Еще в некоторые моменты мне казалось, что он плачет. Да, и вторая важная вещь: если пустить за ним роту солдат — он их не заметит.

— Последи за ним еще и сегодня. И не доверяй впечатлению, что Габриэл ничего не замечает вокруг. Парень, что гуляет с оружием в кармане, не может быть столь рассеянным, как тебе показалось. То, что выглядит как рассеянность, может объясняться чем-нибудь еще.

— А если он вооружен?

— Пока ничего не делай. Вдруг это у него нервный тик, или может случиться, что в кармане что-то совсем безобидное. И еще одно. Аргентинец скоро должен прийти в участок. Я хотел бы, чтобы сначала с ним побеседовал ты, а потом уже я. Ты будешь ему угрожать и пугать. Не волнуйся о том, что у нас нет ничего на него, — он иностранец, и этого достаточно.

Хотя ничто не связывало Идальго со смертью Ольги, Эспиноза думал, что его предсказание и ее смерть странным образом совпали. Естественно, чтобы это имело какой-то смысл, то ему следовало определить, что она убита и что имеется связь между Габриэлом и убийцей.

В одиннадцать пятнадцать Уэлбер вернулся в кабинет Эспинозы.

— Я бился с ними почти час. Крепкие орешки. Он держится надменно, и на испуг его не возьмешь. Думаю, лучше тебе самому с ними побеседовать.

Идальго и Стелла сидели в маленькой комнатке, единственное окно которой было заперто. В комнате стоял стол и четыре стула, на двух из них сидела эта парочка. На столе имелись две пепельницы. В комнате громоздился также старый каталожный шкаф, который из-за своих размеров не поместился ни в один из других кабинетов. Когда Эспиноза с Уэлбером вошли, аргентинец посмотрел на комиссара, но не приподнялся с места и не произнес ни слова. Эспиноза возобновил допрос.

— Похоже, ваша беседа с детективом Уэлбером не слишком прояснила наши проблемы.

— Комиссар, есть несколько недоразумений, которые мы должны прояснить, прежде чем вы продолжите то, что называете беседой и что в действительности является допросом. Меня пригласили не на светский раут, а для того, чтобы выяснить некоторые факты, которые, как я понял из вопросов детектива Уэлбера, весьма туманны. Кроме того, я не иностранец, как считает ваш помощник, и уж совершенно точно не аргентинец. Я родом из Чили, натурализовался в Бразилии. И наконец, я преподаватель университета, и вы не запугаете меня детскими намеками, что пытался делать этот ваш детектив.

Эспиноза уже собрался отвечать, как вдруг заговорила Стелла. Он был очень удивлен, поскольку раньше женщина все время молчала, кроме того, у нее оказался на редкость впечатляющий голос.

— Комиссар! Идальго — высшее существо! Вы не сможете ему навредить, как бы ни пытались.

— Мы не собираемся вредить никому из вас. Напротив, это вы обвиняетесь в том, что принесли вред, травмировав невинного человека. Я хотел бы еще кое-что прояснить, прежде чем вы двое исчезнете. То, чем вы занимаетесь, квалифицируется как запугивание, и по закону за это полагается, помимо штрафа, еще пять лет тюрьмы. А теперь, с вашего позволения, мы продолжим беседу. Когда — и если — беседа превратится в допрос, вы почувствуете разницу незамедлительно.

Эспиноза понимал, что ему нечем прижать Идальго, и Идальго тоже это понимал. Но комиссара вовсе не интересовала деятельность Идальго в больнице, он хотел узнать другое — не был ли тот связан с Габриэлом, не встречался ли с ним, помимо той встречи в кафе. Беседа продолжалась еще час, в течение которого Идальго и Стелла ни на йоту не сдвинулись со своей позиции. Эспиноза сумел выяснить только одну вещь — что между Идальго и Габриэлом не было никаких контактов после того дня рождения. Другой вещью, в которой он убедился, было то, что вопреки заявлению Стеллы, Идальго не обладает никакими экстрасенсорными силами. Наконец, они отпустили эту парочку. Эспиноза предполагал, что, несмотря на их высокомерие, он все же запугал их в достаточной степени, чтобы положить конец всяким попыткам выступать в будущем в качестве ясновидцев.

Как только сын ушел на работу, дона Алзира начала поиски. Вчера Габриэл, когда был на кухне, слегка задел ее полой пиджака, и ей показалось — в кармане спрятано что-то тяжелое. У ее мужа в прошлом был револьвер, он лежал в гардеробе, в брезентовом мешке, который она не раз перекладывала во время уборки. И вчера ей показалось, что у Габриэла в кармане тоже лежит револьвер. Она не стала ни о чем его спрашивать в тот момент, поскольку он только начал вновь открываться, и ей не хотелось спугнуть его. Сегодня же утром она не заметила, чтобы у него в кармане что-то лежало. Значит, надо до обеда обыскать его комнату. Дона Алзира искала не столько оружие, сколько подтверждение своим страхам, что Габриэл может сделать нечто, что поставит его жизнь под угрозу.

Она хорошо знала эту маленькую комнату, поиски не должны занять много времени. Менее чем за полчаса она обыскала все обычные места — под матрасом, в ящиках, за одеждой в шкафу. Но она понимала, что он, скорее всего, должен был спрятать это где-то, куда ей трудно будет добраться, куда она с трудом может залезть, например на самую верхнюю книжную полку. Револьвера она там не нашла, зато обнаружила коробку с патронами, а никто не будет прятать коробку патронов, если у него нет оружия.

Последние два дня Эспинозе пришлось туго. Газеты были полны сообщениями о смерти проститутки в квартире, расположенной неподалеку от их участка. В газетах не появилось бы ни строчки об этом, если бы на теле девушки не нашли пешню для колки льда, под которой лежала записка: «Пусть это будет наукой подобным девицам — чтобы выполняли, что сказано». Среди подружек убитой ходили слухи, что послание оставил тот, кто осуществляет контроль над проституцией во всем этом районе, — и всем было известно, что это какой-то из полицейских с участка Эспинозы. Газеты не называли имени копа, но давали понять, что им известно, кто он, и требовали сурового расследования.

— И что ты собираешься делать?

— Назначу комиссию по расследованию.

— У тебя будет головная боль.

— Понимаю, но нельзя же спустить такое! Как вчерашнее наблюдение?

— В чем-то, как и позавчера, но на этот раз кое-что меня сильно удивило. Совершенно неожиданно он на пустой улице просигналил проезжавшему мимо такси, сел в него и укатил, а я остался, как дурак, стоять. Других такси поблизости не оказалось. Я так и не понял, хотел ли он таким образом избавиться от слежки или это просто еще одна из его странных выходок. Он никогда не оглядывался, чтобы посмотреть, не следует ли кто за ним. И все же сумел впрыгнуть в машину так ловко, что никто не смог бы за ним последовать.

— Продолжай следить за ним сегодня вечером. А завтра утром отдохни. Подозреваю, он все же заметил слежку. Не забывай, парень одержим идеей, что кого-то убьет, так что он наверняка подозревает, что кто-то попытается убить его. Если он вправду вооружен, то может использовать оружие для самозащиты. Так что не подставляйся. Мне бы не хотелось, чтобы тебя опять ранили.

Девять вечера. Эспиноза готовил бутерброд с сыром и ветчиной, пытаясь таким образом оживить воспоминания о единственной в его жизни поездке в Париж. Но какой бы сорт хлеба он ни использовал и сколько бы ни клал ветчины и сыра, получившиеся бутерброды никогда недотягивали до впечатлившего его образца. В действительности Эспиноза уже и не мог вспомнить вкус парижского бутерброда — настолько часто пытался его повторить. Зато вино безотказно возвращало его к тем прекрасным воспоминаниям. Так что он решил ограничиться всего несколькими бутербродами, зато вылакал целую бутылку вина, после чего заснул беспробудным сном и не слышал никаких звонков. И только утром, прослушав сообщения на автоответчике, понял, что эта ночь была богата событиями. Все сообщения содержали имя звонившего и требовали срочного ответа. Почти все они были от Уэлбера и от детектива, служащего в 10-м участке, в окрестностях Ботафого.

Пока Эспиноза поглощал завтрак, он созвонился с Уэлбером. Детектив снял трубку только на третий раз.

— Извини, Уэлбер, я обещал тебе свободное утро и сам тебя первым бужу.

— Ничего. Я уже встал. До тебя звонил кто-то два раза.

— Это я. Что случилось ночью?

— Лучше поговорить об этом не по телефону. Я подъеду к твоему дома ровно через час.

Эспиноза закончил пить кофе, побрился, оделся. До приезда Уэлбера он успел просмотреть всю газету. Уэлбер, зайдя, отказался от предложения выпить кофе и сказал, что лучше перехватит что-то по дороге в участок.

— Я звонил тебе несколько раз вчера, потому что тебя искал детектив с 10-го участка. Это длинная история, и началась она, когда я следил за этим парнем, Габриэлом. Как и в предыдущие дни, я ждал его у работы. Он двигался таким же образом, как и раньше, пока не дошел до Ботафого. А там, когда он оказался у станции метро, то вдруг спустился по ступенькам вниз, а не прошел мимо. Ну, я подождал, пока он спустится на платформу, а затем последовал за ним. Но когда я очутился на платформе, его там не было. Я обыскал всю станцию, но никаких намеков на него и ни одного поезда, на котором он мог бы уехать. Тогда только я сообразил, что он вновь меня обхитрил — наверняка поднялся наверх по другой лестнице! На этом моя слежка закончилась, и я теперь выгляжу полным идиотом! Потом, около одиннадцати вечера, когда я уже собирался лечь спать, мне позвонили. С нашего участка. Звонивший сообщил, что тебя ищет комиссар 10-го участка, что у них там убийство, а жена убитого, рыдая, кричит, что это ты его убил. Выяснилось, что это Стелла. Когда они вернулись домой, Идальго, очевидно, подошел к окну гостиной, чтобы открыть его, и тут же был убит выстрелом в лицо. Убийца стрелял снаружи, из узкого прохода во дворе между домами, что ведет к электросчетчикам. Стелла считает, что убийца выстрелил и потом убежал через лестничный выход на улицу. Но она ничего не видела, потому что пришла в ужас, увидев, что Идальго лежит весь в крови. Они живут на первом этаже, и потому на всех окнах решетки, но выстрелам это не мешает. Когда к ней прибыли наши коллеги из 10-го участка, она кричала, что парня убил комиссар Эспиноза. Они ей, конечно, не поверили, но хотели с тобой поговорить и выяснить, что происходит. Я ничего не сказал о том, что следил за Габриэлом, поскольку дело ведь не открыто.

Они прошагали мимо участка и двинулись дальше. Эспиноза спросил:

— А время между исчезновением Габриэла в метро и смертью Идальго…

— Прекрасно подходит. Габриэл исчез около восьми. По словам Стеллы, Идальго был убит примерно в девять десять. Я помчался со всех ног домой к Габриэлу. Но мать и сын уже оба спали. Там я побеседовал с портье, который еще не спал, а смотрел телевизор. Он сказал, что Габриэл вернулся домой где-то от половины десятого до десяти. Точнее он не знает. Вот так. С Габриэлом или его матерью я пока не говорил, хотел сначала посоветоваться с тобой. Может быть, выпьем где-нибудь кофе?

Они зашли в один из немногих сохранившихся в Копакабане кофейных магазинчиков, который устоял перед искушением превратиться в закусочную. Там можно было посидеть, выпить чашечку кофе и съесть слойку с маслом. Погода уже установилась, обещая ясные деньки.

— Меня беспокоит, что могла наговорить Стелла полицейским из 10-го округа. Мне неизвестно, говорила ли о нашей беседе и упоминала ли Габриэла. Я знаю только, что она рыдала и обвиняла во всем тебя. К тому моменту, когда я туда пришел, она уже почти закончила давать показания.

— Если она проклинала меня, значит, не связывает Габриэла и смерть аргентинца.

— Чилийца.

— Да какая разница!

— Тебе не кажется, что надо обладать железной выдержкой, чтобы убить парня, которого, как мы отлично знаем, он ненавидит, причем как раз тогда, когда он знает, что я сижу у него на хвосте?

— Может быть, он возьмет такую линию защиты: вы что, сошли с ума, неужели вы думаете, я стал бы убивать этого парня в таких обстоятельствах? Мне только не хватало позвонить в полицию и сообщить о том, что я собираюсь его убить. На что мы можем ответить: «А разве ты именно так и не сделал?» А он скажет: «Зачем? С какой стати?» Наш ответ: «А затем, чтобы ты мог сказать, что не мог убить парня, пока за тобой следил детектив Уэлбер». На что Уэлбер может заметить: «Не все время, ты испарился, когда спустился в метро». — «Я не исчезал, — скажет он, — вы просто потеряли меня, а я поехал на метро и вернулся домой».

— Давай-ка зайдем в участок, заполним ордер на обыск и посетим квартиру нашего друга во Фламенго. Правда, я не думаю, что он такой дурак, чтобы выстрелить в лицо парню, которого он сам объявил своим врагом, а затем вернуться домой и положить оружие на ночной столик.

— Если он не дурак, то он, наверное, псих, а психи…

— Также убивают людей.

Было десять сорок утра. Когда дона Алзира открыла дверь квартиры, в одном из мужчин узнала того, кого видела вчера сквозь щели жалюзи, — он о чем-то разговаривал с портье, стоя на тротуаре перед подъездом. Но ей не удалось услышать, о чем они говорили, так как окно было закрыто.

— Дона Алзира, эти джентльмены из полиции. Они хотят с вами побеседовать, мадам, — сказал портье.

— Доброе утро, дона Алзира. Я комиссар Эспиноза из 12-го участка, а это детектив Уэлбер. У нас ордер на обыск помещения, и прежде всего, комнаты вашего сына.

— Но его нет дома, он на работе.

— Может быть, это и к лучшему. Не беспокойтесь, мы будем очень аккуратны.

— А что вы ищете?

— Оружие.

— У моего сына нет оружия. Он мирный человек.

— В таком случае наш обыск подтвердит ваши слова.

— А почему вы ищете оружие? Габриэл что-то сделал?

— Мы еще не знаем.

Они перерыли каждый дюйм в комнате Габриэла, проверили все места, где можно было спрятать пистолет. Заглянули во все дыры в стенах и на полу, внутри и снаружи гардероба, в осветительных приборах и за каждой книгой на полках. Они также перетрясли все книги, проверяя, не выпадет ли что оттуда. Затем обследовали ванную, кухню и, наконец, спальню доны Алзиры. Когда они уходили спустя два часа, они были уверены, что никакого оружия в этой квартире не было.

— Он не дурак и не сумасшедший, — подвел итог Уэлбер.

— Если только не взял пистолет с собой на работу.

— Или не выбросил в мусорный бак по дороге домой.

— Сходи к нему на работу и проверь, нет ли у него с собой оружия. Мать наверняка ему уже позвонила и сообщила об обыске, но если он на службе и никуда не выходил, то пистолет, коли он брал его с собой, должен быть где-то при нем.

— И если он при нем?

— Забери его.

После того, как детективы закончили обыск, Габриэл не вышел на обед и с трудом справлялся с самой простой механической работой. Всю вторую половину дня он проработал на автопилоте, несмотря на то, что мысли, проносящиеся у него в голове, и чувства, которые он испытывал, без конца подавали его телу многочисленные и зачастую противоречивые команды. То тяжелое впечатление, которое произвело на него посещение полицейского, казалось, заполнило все вокруг. Пожаловавшись на то, что плохо себя чувствует, он отпросился с работы пораньше. Габриэл вспрыгнул в первый же автобус, что шел в нужную сторону, и был дома уже через двадцать минут.

— Мам, что случилось?

— Вот это я и хотела бы у тебя узнать! Что ты такое сделал, что заставило двух копов делать тут повальный обыск в поисках оружия?

Габриэл проигнорировал вопрос. Стянув пиджак, он бросился в свою комнату, спрашивая на ходу, что именно они искали и что они нашли.

— Ничего.

— Ты сказала, что они перевернули все в моей комнате, каждый дюйм?

— Верно. Они вытащили всю одежду из гардероба и все книги с полок.

— И?

— И ничего, я же тебе сказала.

Габриэл взглянул вопросительно на мать, застывшую в дверном проеме, потом оглянулся на книжные полки и запустил руку в шевелюру. Он был сбит с толку.

— Если ты беспокоишься насчет той коробки с патронами, то я ее спрятала, и, как я уже сказала, они ничего не нашли. Уходя они принесли извинения за причиненные неудобства.

— Ты — что?

— Я спрятала пули. Или ты считаешь меня дурочкой?

— А откуда ты знала о них?

— Сынок, ты думаешь, что можешь что-то скрыть от меня? Я знаю тебя настолько хорошо, насколько вообще один человек может знать другого. Я знаю, что ты собираешься сделать еще до того, как ты это делаешь. Тебе не надо хорониться от меня. В этом сражении я на твоей стороне с самого начала, и я пройду этот путь до конца.

— Спасибо, мам.

— У них не было никакой возможности найти патроны.

— А что ты с ними сделала?

— Я положила их в пакет и сунула с другими замороженными пакетами в морозилку. Они заглядывали в морозильник, но поскольку искали револьвер, то пулек не заметили. Мы можем сделать небольшую передышку. Я сейчас приготовлю ужин. А когда все это закончится, мы с тобой закатимся в ресторан. Или даже лучше: мы справим твой день рождения в ресторане! На этот раз безо всяких предсказателей!

Габриэл ничего не ответил. Его мать вытащила несколько пакетов из холодильника, достала заварочный чайник и включила духовку. Подвижность матери контрастировала с полной неподвижностью сына.

— А как ты могла догадаться, что я сделаю? И откуда ты знала, что я прячу пули за книгами на верхней полке?

— Да я не догадалась. Просто заметила, что ты замышляешь что-то, но не знала, что именно. И не догадывалась, что там пули, но поняла, что ты что-то прячешь от меня, и подумала, что тогда ты должен спрятать это в своей комнате в тех местах, куда мне трудно добраться. Это было просто. Но я вовсе не ожидала найти коробку патронов от револьвера.

— Меня это пугает.

— Почему?

— Меня пугает, что мои мысли столь прозрачны. Похоже на то, будто ты читаешь мои мысли.

— Да, очень похоже. Но ведь я твоя мать. Ты вышел из меня. В течение девяти месяцев я носила тебя в себе. И тебе не надо было внутри даже дышать, я дышала за тебя. Вот потому, что ты жил во мне, я и могу видеть, что у тебя происходит внутри.

— Мне хотелось бы быть уверенным в том, что аргентинец не заглянул в меня точно так же. Ясновидящие могут смотреть в человека. Они не экстрасенсы, они просто видят. Некоторые люди прозрачнее других. Я, наверное, такой и есть.

— Никто другой не может в тебя заглянуть! Другие — это не мать. Не они дали тебе жизнь. А тот ясновидящий — просто негодяй-иностранец, пытающийся использовать людей для своей выгоды! Разве он не сказал сам, что шутил?

— Он солгал. Он сказал так, чтобы обезопасить себя.

— Люди не могут видеть, что творится в голове у других. И даже я не могу сказать, что ты думаешь. Иногда могу догадаться, но это просто потому, что я твоя мать и забочусь о тебе вот уже почти тридцать лет. Мы живем вместе дольше, чем я прожила с твоим отцом.

Габриэл все еще стоял неподвижно в проеме дверей, застыв, будто статуя. Лишь глазами следил за передвижениями матери по кухне.

— А почему ты не сказала мне, когда нашла патроны?

— Потому что ты прятал их от меня и не хотел, чтобы я знала об этом, и в особенности потому, что ты не хотел говорить со мной на эту тему. Думаю, ты и сейчас не хочешь об этом говорить.

Габриэл промолчал. На протяжении всего ужина он о чем-то думал. Он дождался, пока мать не занялась мытьем посуды.

— А почему я не могу припомнить смерть отца?

— Это происходит со многими. Тяжелые вещи вытесняются из памяти.

— Но ты же не забыла.

— Я была взрослой. А ты был ребенком.

— А кто обнаружил, что он мертв?

— Ты уже второй раз за последние несколько дней спрашиваешь меня о смерти отца. Почему это тебя вдруг так заинтересовало? Мы же уже много раз об этом говорили.

— Мне надо узнать некоторые вещи. Кто нашел тело?

— Я, когда вернулась.

— Тебя не было дома, когда он умер?

— Нет, я ходила в магазин.

— А я был дома?

— Да, ты был. Когда я уходила, твой отец принимал душ.

Габриэл долго не мог уснуть.

Эспиноза не был особым любителем выходных, за исключением разве что субботнего утра, когда он мог приятно провести время, читая газеты и поглощая завтрак. Он мог также позволить себе в выходные выпить две или даже больше чашек кофе и съесть вдвое больше тостов. А также мог уделить внимание своей квартире, что, конечно, не подразумевает, что он собирался в ней прямо сейчас что-то переделывать, но зато он мог пообещать себе кое-что изменить в будущем.

Алиса перенесла их посещения Соседа на воскресенья. Хотя все маленькие щенки восторженно приветствовали их, но Алиса с Эспинозой считали, что Сосед понимал, что они приходят именно к нему.

Около двенадцати позвонил Уэлбер:

— Звоню тебе в субботу, потому как ты сам так просил.

— Никаких проблем. Что там с Габриэлом?

— Чист. У него никакого оружия, в помещении его офиса также. Я проверил его письменный стол и шкаф с картотекой. Там такое помещение, что вообще ничего не спрячешь. Посмотрел также закутки, где сидят другие служащие. Нигде ничего. Если только кто-то на работе не спрятал оружие, чтобы его выручить, а так он чист по всем статьям. Я проверил, не выходил ли он оттуда, не спускался ли на другие этажи. Но нет, он вообще не выходил за дверь их офиса. И не мог выбросить пистолет в окно — тот упал бы прямо на улицу, и кто-нибудь мог увидеть. Я поставил его в известность, что следил за ним в четверг вечером и заметил у него в кармане какой-то объемный предмет. Он утверждает, что это плеер. И у него в комнате я тоже видел наушники и плеер.

— А как он объяснил свое исчезновение как раз перед тем, как произошло убийство аргентинца?

— Он не исчезал, он просто спустился по ступенькам, снял пиджак и сел на скамейку в ожидании поезда. Поскольку я искал парня в синем пиджаке, то мог не заметить его в белой рубашке. Хорошее объяснение. Он даже сказал, что если бы знал, что я за ним слежу, то пригласил бы с ним прогуляться.

— Да, его алиби как раз укладывается в схему — это вполне четкий период времени.

— Я заметил одну вещь — он больше не выглядит как загнанное животное. Он выглядит — ну, не скажу что счастливым, но явно испытывает облегчение. Это было бы понятно, если бы он знал о смерти Идальго. Но единственный способ для него об этом узнать, это если он сам его убил, не так ли?

— В газетах об этом не упоминалось. Может быть, комиссар 10-го участка не хочет огласки из-за того, что Стелла кричала, будто это я ответствен за его смерть? Я поговорю с ним в понедельник. Мы также должны поговорить и со Стеллой, и с Габриэлом.

— Ты хочешь сообщить парням 10-го и 19-го участков о Габриэле? Пока что ведь никто о нем и не подозревает.

— Я не могу держать их в неведении все время. Речь идет о двух убийствах, и оба как-то с ним связаны. Ладно, сегодня суббота. У нас почти все выходные, чтобы как следует это обдумать.

Перемещая упаковку спагетти из холодильника в микроволновку, Эспиноза пытался подробнее проработать в уме гипотезу о том, могли Габриэл убить Идальго. Ну, во-первых, ему надо было узнать адрес, а ни у кого, кроме самого Эспинозы и Уэлбера, этой информации не было. Во-вторых, ему следовало знать, когда Идальго обычно возвращается домой, чтобы поджидать его в нужный момент. Эти две большие дыры в гипотезе удерживали Эспинозу от откровенного разговора с полицейскими, что расследовали убийство Идальго. Относительно смерти Ольги речь шла не о дырах в гипотезе, а о том, что просто ничего не известно. Свидетельства очевидцев происшествия настолько расходились, что подозревать можно кого угодно. С другой стороны, Эспиноза чувствовал, что надо быть уж слишком доверчивым, чтобы считать чистой случайностью связь Габриэла с обоими этими преступлениями.

Надежда провести эти выходные с Ирэн была разбита при первом же телефонном звонке, когда автоответчик сообщил, что ее не будет дома до понедельника. Приятные фантазии относительно Ирэн были вытеснены воображаемыми сценами убийств. И если жертвы оставались неизменными, то в роли убийц он представлял то одного, то другого, включая даже самого себя. Это не были умственные упражнения, а просто разыгравшееся воображение, которое не считается с фактами.

Без Ирэн эти выходные не обещали ничего интересного.

Утро понедельника. Эспиноза решил, что в последний раз договаривается о встрече с Габриэлом вне участка. Больше нет нужды защищать его. Кроме того, он даже сам не до конца понимал, зачем ему эти хлопоты. Может быть, это был отзвук родительских инстинктов в отношение растущего вдали сына? И в любом случае он хотел прощупать парня еще раз, прежде чем подвергать официальному допросу в полиции.

Как и в предыдущие две встречи, они встретились в обеденное время неподалеку от работы, и снова, как прошлый раз, Эспиноза, стоило ему увидеть парня, взял курс на проспект Атлантика.

Они опять молча дошли до берега. Проспект Атлантика не впервые использовался для конфиденциальных встреч. На этот раз первым заговорил Габриэл:

— Почему вы так настаивали на встрече, сеньор?

— Чтобы сказать тебе, что Идальго мертв.

Произнося эти слова, Эспиноза глядел парню прямо в глаза, стремясь уловить малейший намек на то, что это для него уже не новость.

— Он умер?

Они стояли лицом к лицу. Габриэл сделал несколько шагов в направлении ближайшей скамейки. Эспинозе пришло в голову, что это может быть защитный маневр, чтобы скрыть неподобающее выражение лица.

— Он умер?

— Убит. Выстрелом в лицо.

— Выстрелом? Убит? Когда?

— Вечером в четверг… как раз когда детектив Уэлбер потерял твой след.

— Так вот почему вы делали обыск в моей квартире и на службе!

— Верно.

— Значит, меня подозревают в убийстве?

— Если верить тому, что ты сам нам рассказал, то разве у нас есть основания подозревать тебя?

— Слугам закона всегда нужны виновные.

— Это слугам церкви нужны виноватые. Мы же ищем преступников.

— И вы, сеньор, считаете меня преступником?

— Любое расследование начинается с того, что подозрительными считаются все, кто имел возможность это сделать, но это не означает, что тот, кто мог совершить преступление, тот его и совершил.

— И что мне нужно сделать, чтобы вы вычеркнули меня из списка подозреваемых?

— Формально говоря, тебе нужно твердое алиби. А говоря обычными словами, ты должен убедить меня, что ты этого не делал.

— Ну, лучшее, что я могу придумать в свою защиту, это что раз меня в тот вечер преследовал ваш детектив, то было бы смешно предполагать, будто я оторвался от него ненадолго, чтобы убить человека, которого, как вам известно, я ненавижу. И кроме того, если я его убил, то зачем тогда я вас искал и о нем говорил?

— В тот момент, когда Идальго был убит, за тобой не следили. Между тем моментом, как ты исчез в метро, и тем часом, когда ты появился около своего дома, времени более чем достаточно, чтобы совершить убийство, особенно если учесть, что его дом расположен не слишком далеко от твоего.

— Комиссар, но вы же понимаете, что это полная бессмыслица!

— Как я уже сказал, тебе надо либо найти непотопляемое алиби, либо суметь убедить меня в том, что ты его не убивал.

— Мне он не нравился, но это не причина для того, чтобы убить. Объективно говоря, я не могу обвинить этого парня ни в чем. И зачем мне его убивать? В его предсказании говорилось об угрозе для меня, а не для него. И судя по тому, что сказали мне вы, это вообще была шутка. Тогда зачем мне надо было бы его убивать?

— А Ольга?

— Ольга? А она какое имеет отношение к предсказателю?

— К нему никакого. Но к тебе — да.

— Вы что? И в ее смерти тоже подозреваете меня? Но это же абсурд!

— Ее смерть действительно абсурдна.

— Ольга была единственным человеком, с которым я дружил. Она была моим другом, моей…

— Твоей девушкой?

— Ну, что-то вроде этого.

— Судя по тому, что ты мне рассказал, сама она точно считала себя твоей девушкой. В конце концов то, что произошло в гостинице, можно считать началом ваших отношений.

— Хорошо, и что тогда? С чего мне было ее убивать?

— Здесь могут быть довольно сложные мотивы. Я бы лучше начал с вопроса «как?».

— Когда Ольга умерла, если учитывать, что она наверняка ехала на метро на работу, я тоже ехал на работу. Я не мог находиться одновременно в двух районах Рио — в Северном и в районе Сул, и сотрудники на работе могут подтвердить, что я пришел на службу в обычное время. Для меня было просто невозможно толкнуть Ольгу под поезд в восемь тридцать на станции метро в Тижуке и оказаться в Копакабане на работе в девять. Особенно в час пик. Тем более что я бы не смог воспользоваться метро, которое тогда остановили.

— Все, что надо было сделать, это просто выйти со станции наверх и взять такси. На такси ты мог бы доехать до работы за полчаса. Это, правда, было бы впритык, но в общем-то возможно.

— Комиссар, вы сказали, я должен либо доказать, что это не я, либо убедить вас каким-то другим способом, что это не я. Но если бы вы сами считали меня убийцей, то не стали бы приглашать меня на прогулку по проспекту Атлантика полюбоваться на морской пейзаж?

— Возможно. Однако не стоит рассчитывать, что я всегда поступаю строго разумно.

— И что вы собираетесь делать со мной? Вы меня вызовете как свидетеля?

— Я не собираюсь с тобой ничего делать. Расследование ведется в участках тех округов, где произошли преступления. Ко мне это не имеет отношения. По крайней мере пока.

И вновь Эспиноза сидел на бетонной скамейке набережной, пристально глядя на море. Он любовался чайками, скользившими над прибоем и напоминавшими ему умелых серфингистов, что успевают вовремя соскользнуть с разбивающейся о берег волны. Движения птиц были точно выверены, кончики их крыльев едва касались воды. Эспиноза погрузился в задумчивость, глядя на прозрачные зеленые валы и вспоминая, как ребенком он наблюдал за плавающими в воде рыбками. Он всегда старался предугадать появление группы рыбешек, отбившейся от стаи, или появление волн, набегавших на берег стремительнее, чем соседние. Но никогда в жизни ему не доводилось видеть, чтобы волна, разбиваясь, выбрасывала на берег стаю рыб.

Прежде всего Эспиноза верил, что, вполне возможно, Габриэл ни в чем не виноват. Может быть, он действительно ничего не делал, может быть, единственное, что он совершил, это обратился к нему за помощью, а он, Эспиноза, вместо того, чтобы помочь, просто ждал, что произойдет. Вот что-то и произошло.

По дороге назад, расправляясь с двойным чизбургером и двойной порцией апельсинового сока, Эспиноза позвонил в 1-й участок. Он сообщил о жалобе на чилийца и описал встречу с ним и его женой в закусочной фаст-фуд, но не стал упоминать Габриэла. Он сказал, что с удовольствием будет сотрудничать по поводу этого дела и может поговорить со Стеллой, если она все еще настаивает на том, что именно он является причиной смерти ее мужа. Взамен он узнал, что полиция тщательно исследовала место происшествия, но оружия убийства так и не нашла, похоже, убийца его не выбросил.

Уэлбер вернулся во второй половине дня с сообщением, что мусорщики, что обслуживают дом, где жил Идальго, не находили никаких револьверов ни в мусорных баках, ни на близлежащих улицах. Мусор вывозили между десятью и одиннадцатью вечера, как раз сразу после преступления. Если бы убийца бросил оружие на улице, то его, скорее всего, заметили бы. На следующее утро, после рассвета, шансы обнаружить что-либо были бы уже нулевые. Хуже всего было то, что никто из соседей ничего не видел. Сама Стелла не могла даже сказать, был ли убийца мужчиной или женщиной. А другие жильцы дома в тот час смотрели телевизор и не слышали выстрела.

Никаких свидетелей, никакого оружия убийства…

В течение многих лет он предпочитал ужинать не дома, и этому были причины. Эспиноза не любил, чтобы в доме находились посторонние, сам же толком готовить не умел. Ему также не нравилось закупать готовую еду в супермаркете, потому что тогда он оказывался обречен постоянно есть одно и то же. Вечером в этот понедельник ему лень было идти ужинать в закусочную, но в то же время не хотелось опять разогревать замороженные спагетти в микроволновке. Два сандвича, что Эспиноза купил по дороге домой, и немного оставшегося красного вина должны сойти за ужин. Одним из результатов долгой одинокой жизни было то, что постепенно и незаметно формальности, связанные с принятием пищи, утратили всякое значение. Если он ел в одиночестве, то предпочитал это делать самым простым образом, какой только был возможен.

А потому время от времени он очень ясно ощущал отсутствие партнерши. Нет, комиссар вовсе не страдал по бывшей жене или даже по какой-то конкретной женщине — просто ему не хватало нормальных отношений, которые продлились бы дольше, чем мимолетные встречи. Ему не хотелось бы употреблять слово «брак», но то, о чем он думал, было в чем-то похоже. Но это, безусловно, было то слово, что его пугало и заставляло откладывать на неопределенное время решение относительно долговременных отношений, ежели таковые сложатся. Последние несколько дней он не мог думать об Ирэн, не вспоминая при этом о своем распавшемся браке.

Было уже больше десяти вечера. Раз она не позвонила до сих пор, значит, сегодня уже не позвонит. Он понимал, что довольно глупо — сидеть и ждать, пока она позвонит. Почему бы ему самому не позвонить ей? Почему он ждет ее реакции вместо того, чтобы взять на себя инициативу?

Тарелка с сандвичами, бутылка вина и стакан находились в пределах досягаемости — нужно было только протянуть руку, телефон тоже был в пределах досягаемости — он стоял на маленьком столике рядом с креслом-качалкой. Он набрал номер. Ирэн тут же ответила:

— О, дорогой, как мило, что ты позвонил — я не знала, может быть, ты уже спишь, и не решалась звонить сама.

— Как там Сан-Пауло?

— Мне пришлось задержаться немного дольше, чем я планировала. Вернулась только сегодня днем и помчалась на работу. И еще даже не успела поесть. А ты?

— У меня имеется два бутерброда с копченой ветчиной и бутылка красного, и все это надо съесть.

— Если у тебя есть два сандвича, мы можем их честно поделить на двоих. Я могу принести еще вина.

Повесив трубку, Эспиноза еще некоторое время посидел в кресле-качалке у маленького балкончика, выходившего на сквер, посматривая то на дома на другой стороне площади, то на сандвичи с красным вином на столе и ожидая Ирэн. Если надо будет, они выйдут в магазин и купят все необходимое для нормального ужина. Но это не понадобилось. Ирэн захватила с собой не только бутылку вина — она привезла с собой хлеба, закуски и сыров, которых хватило бы на несколько вечеров. Эспиноза, увидев, как она выгружает из машины огромное число пакетов, поспешил вниз. Она выглядела счастливой, но он был уверен, что за этим скрывается какое-то беспокойство. Он не спрашивал ее ни о чем, пока они шли наверх, а подождал, пока они не сбросили пакеты и он не смог ее хорошенько разглядеть.

— Что-то случилось?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что тебе не удалось это скрыть.

— Ничего особенного.

— Тебе по-прежнему плохо удается это скрывать.

— Это все глупости, я ведь тебе уже рассказывала.

— Насчет того, что у тебя чувство, будто за тобой следят?

— Да.

— Но за тобой не было «хвоста» на машине.

— Это не на машине. Я вообще не могу сказать, когда и где это происходит. Просто у меня ощущение, будто я вижу периодически какое-то определенное лицо. Самое противное, что я не могу понять, чье это лицо. Должно быть, я заметила кого-то, но даже не осознала, хотя где-то в памяти это зацепилось. Лицо какое-то незаметное. А ощущение крайне неприятное. Но это не должно помешать нашему свиданию.

— Тогда давай я открою вино.

Им не потребовалось слишком много времени или слишком много вина, чтобы перейти от робких касаний, какие они позволили себе в прошлые встречи, к более смелым объятиям, которые завершились тем, что их тела тесно переплелись.

Стоя на пороге комнаты, дона Алзира смотрела на сидящего на кровати Габриэла, который рассказывал ей, что происходило тремя днями раньше, после его разговора с комиссаром Эспинозой на набережной у берегов Копакабаны. Пока он говорил, она все ближе подходила к нему и под конец уже сидела рядом с ним на кровати.

— Ты не думаешь, что нам пора объединить усилия? Это ведь не только твоя личная борьба. Это намного больше. Зло не нападает на зло, оно нападает только на добро. И оно твой враг! Так уж получается, что добро всегда одно, а зло выступает в самых разных формах. Оно приступает к тебе со всех сторон, напрямую или исподтишка, атакует в лоб или действуют столь незаметно, что ты можешь принять его за добро. И труднее всего сражаться, когда зло выступает в обличье добра, потому что, когда жертва понимает, что происходит, оказывается уже поздно. Вот почему нам надо объединить усилия.

— Мама, я способен сам позаботиться о себе.

— Ты не знаешь, от чего тебе надо защищаться. Ты ведь не заметил, что Ольга была одной из этих форм зла. Теперь ее нет. Но на ее месте мог оказаться ты сам. И еще осталась эта Ирэн, которая, судя по твоему рассказу, стремилась соблазнить комиссара. Слишком много народа вовлечено в это дело, ты не сможешь в одиночку от них защититься.

— Но мам, я совершенно не хочу, чтобы еще и ты вовлекалась во все это!

— Я уже вовлечена во все это, просто потому что это касается тебя. Все, что касается тебя, касается и меня. Даже если ты хочешь держать меня на расстоянии, на меня все равно влияет то, что влияет на тебя.

— Я не собираюсь тебя держать на расстоянии, я просто боюсь, чтобы тебе не причинили вреда.

— Сын, твои раны — это мои раны!

Было уже поздно. Дона Алзира складывала и вновь раскладывала полотенце, которым она вытирала стол. Хотя это был трудный для них разговор, но никто из них не повышал голоса, напротив, оба говорили очень тихо, будто находились в церкви.

Разговор оборвался столь же внезапно, как и начался. Они просто вдруг замолчали, и дона Алзира вышла из его спальни, даже не сказав «Спокойной ночи». Но безмолвный спор между ними, казалось, продолжался, хотя они находились в разных комнатах.

Габриэл, сидевший все в той же позе на кровати, наконец рухнул на подушку и провалился в сон. Во сне ему приснился отец, который стучал в дверь, крича, чтобы его выпустили из ванной.

Хотя у него не было строго определенных часов работы, но Эспиноза предпочитал выходить из дома в одно и то же время. Он хотел установить ритм для своих подчиненных. И в это утро он вышел в тот же час.

Когда он почти достиг подножия лестницы, то наткнулся на Алису, что сидела на нижней ступеньке, поджидая его.

— Привет, а я тебя ждала!

— Доброе утро. Мы с тобой не виделись почти неделю.

Случайный прохожий, увидев, как они вместе выходят из дома, принял бы их за отца с дочерью, которую он провожает в школу.

— Ну, у тебя была компания.

— Ты что, следила за мной?

— У меня нет нужды за тобой следить. Она ведь не делает из этого секрета.

— Верно. В этом нет нужды.

— Она красавица.

— Я тоже так считаю.

Ты на ней женишься?

— Тут надо не торопиться — это серьезный шаг.

— Почему? Она красавица, ты ей нравишься — я хочу сказать, ты ей должен нравиться, раз она приходит к тебе каждый вечер, — и она тебе тоже нравится, потому что я впервые вижу, чтобы какая-то женщина появлялась у тебя столько раз подряд. Так что почему бы тебе и не жениться?

— Потому что так не делается.

— А как делается?

— Нам нужно время.

— Для чего?

— Чтобы лучше узнать друг друга. Кроме того, когда пара вместе появляется на людях, это еще не значит, что они должны жениться.

— Но вы вовсе не появляетесь вместе на людях! Вы вместе сидите дома, а разве не так ведут себя женатые люди?

— Не обязательно, но это может быть неплохим началом.

— А что насчет Соседа? Ты ведь не бросишь его?

— Нет, он ведь наш, верно?

— Тогда он должен стать и ее. А что, если он ей не понравится?

— Детка, милая, во-первых, давай для начала будем называть ее по имени. Ее зовут Ирэн. Во-вторых, она не живет со мной постоянно, а лишь приходит ко мне, каждый раз ненадолго. Кроме того, никто из нас не упоминал о браке, и уж тем более речь не заходила о Соседе.

— Тогда сейчас пора об этом поговорить, разве нет?

— О чем? О браке или Соседе?

Эспиноза восхищался тем, с какой легкостью Алиса обсуждала темы, которые взрослым казались сложными и неудобными. Эта девчушка подходила к проблемам не только теоретически, но приводила множество примеров, взятых из жизни окружающих взрослых, а также друзей и ровесников. За то время, что понадобилось им, чтобы пройти два квартала, она успела изложить ему все, что думает о любви и браке. И закончила разговор столь же внезапно, как и начала:

— A-а, вот твоя улица. Ну, пока!

Эспиноза свернул на улицу, на которой располагался полицейский участок, а Алиса продолжила свой путь в школу. Эта сцена напомнила Эспинозе времена, когда он сам был маленьким и жил в районе Фатима рядом с центром, это было еще до того, как родители перебрались в Копакабану. Но даже когда они уже переехали в район Пейшото, он продолжал ходить в школу. И вот, тридцать лет спустя, он вновь ходит тем же путем, но теперь уже с Алисой. Разница состоит лишь в пункте назначения.

Конец недели прошел относительно спокойно, что, конечно, не означало, будто в районе прекратились кражи, нападения или убийства, это просто значило, что не происходило ничего необычного. А то единственное дело, которое Эспинозу интересовало лично, не относилось к его участку, и он не пытался затребовать его к себе. Пока что он являлся всего лишь заинтересованным наблюдателем — термин, который он использовал, чтобы самому себе уяснить ту позицию, что он занимал по отношению к событиям, развернувшимся с того момента, как он впервые встретился с Габриэлом. Термин был таким же двусмысленным, как и его собственная роль в этом деле…

Когда Габриэл уходил на работу, доны Алзиры уже не было. Она приготовила завтрак, так что ему надо было лишь включить кофеварку. Никакой записки. Он и сам сегодня вышел из дому раньше, чем обычно, и шел теперь по серым тротуарам мимо серых домов. Весь этот район был какой-то серый. Габриэл сел на поезд вместе с целой армией школьников, которые выглядели еще более сонными, чем он сам. Доехав до Копакабаны, он не пошел сразу на работу, а сначала сел на автобус, направлявшийся в Ипанему. У него в запасе было еще больше часа до начала рабочего дня. Если вычесть время на обратный путь, то на его маленькое утреннее расследование остается около сорока минут. Он не был завсегдатаем таких районов, как Ипанема. Эти современные районы его пугали — их жители, казалось, лет на десять обгоняли время. Он всего лишь один раз отважился пройтись по берегу в этих местах. Бесстыдство, с каким женщины тут демонстрировали открытые части тела, шокировало, и его охватывали одновременно соблазн и страх.

Он не задержался надолго. Интересовавшая его улица располагалась неподалеку от площади Носса Сеньора де Пас — в двух кварталах от берега — и была одной из самых роскошных во всем Рио-де-Жанейро. По сравнению с Фламенго, застроенного маленькими одноэтажными домишками, в которых обитали люди среднего достатка, это был совсем другой мир. Да, Ирэн жила богато.

Он сел за свой рабочий стол всего на пять минут позже, чем обычно. Повесил плащ на спинку стула и ознакомился со списком поставщиков, которыми должен заняться сегодня. После Ольгиной смерти на работе все сильно изменилось. В воздухе витало уныние. Но сотрудники отметили, что во внешности Габриэла произошли некоторые изменения: он стал носить галстук. Он по-прежнему был одет в джинсы и спортивную куртку, но добавил к этому галстук, один из тех, что достались ему по наследству от отца. Выглядело это совсем неплохо и, по общему мнению, вполне совпадало с той более спокойной и серьезной манерой поведения, которая появилась у Габриэла после смерти его подруги.

Ночи, что Эспиноза провел с Ирэн, казалось, закрыли ему дальнейший доступ к ее внутреннему миру. В кровати их тела сливались, они обменивались пылкими взглядами и словами. Но, может быть, телесная близость и близость эмоциональная — это просто два различных мира? Хотя тело можно изучить досконально, но чем сильнее становится эмоциональная привязанность, тем сильнее чувства, и тогда даже тело превращается в нечто загадочное и непостижимое. Вот почему Эспиноза стал чувствовать, что телесные сигналы, которые подает ему Ирэн, больше не являются гарантией доступа в ее внутреннее пространство. Не потому, что его любовь уменьшилась или стала менее сильной, но по прямо противоположной причине: потому что и телесные, и личностные границы между ними были размыты. И более всего его беспокоил один поразительный факт — с некоторого момента в его голове образы Ольги и Ирэн смешались в некое единое целое. Ему стало казаться, будто он спит с одной из близняшек — при этом не зная с какой!

Еще больше Эспинозу расстраивало то, что даже когда он пытался их разъединить, они упорно не желали разъединяться и оставались цельным образом. Ну, да, они были одинакового роста, одного и того же возраста, обладали схожими фигурами и цветом кожи, хотя Ирэн выглядела изящнее, чем Ольга, которая казалась более крепкой. Но ведь никакого сомнения, что на лицо они совсем не похожи! И не только из-за разных причесок и цвета волос, но и потому что черты лица у них были совершенно разные. Формы носа, рта, глаз были полностью различны. И наконец, то, что он не мог их разъединить, и хуже — всегда представлял как слитное целое, — ведь это не могло же быть просто сумасшествием? Нет, конечно! Он знал, что его воображение часто ставило его в тупик, но он всегда при этом понимал, что совершенно нормален. По крайней мере в той степени, чтобы не смешивать вместе двух разных девушек, одна из которых к тому же мертва.

После обеда Эспиноза совершил прогулку на берег. Море неспокойно бурлило; волны яростно разбивались о берег, ветер гремел железом кабинок на берегу. Опять задул юго-западный ветер, который всегда предвещает шторм.

Ветер бушевал всю вторую половину дня. Вечером Ирэн не пришла и не позвонила. Когда Эспиноза попытался ей дозвониться, то наткнулся на автоответчик. Надежды на хороший уик-энд изрядно пошатнулись, с этими мыслями он и заснул.

На следующее утро, не слишком рано, раздался звонок в дверь.

— Ты уже готов? Мы идем навещать щенка?

Юго-западный ветер забросал небо темными тучами, но глаза Алисы сверкали, как два голубых маяка, указующих путь.

— Ну? Ты поговорил с ней о Соседе?

— Я вчера ее не видел.

— А-а!

— И что значит это твое «а-а»?

— Это значит «а-а», и ничего больше.

— А-а!

— Ты меня передразниваешь!

— Я не могу тебя передразнивать, потому что не в состоянии передать твое очарование.

— А теперь ты льстишься ко мне.

— Мне нравится это слово. Льстишься, надо же! А ты прочла книжки, что я тебе дал?

— Конечно. Или ты думаешь, я их вернула непрочитанными? Ну, по правде говоря, некоторые из них я не совсем прочла. Ну, то есть не до конца. Они жутко занудные. Но большую часть прочла, и мне понравилось.

— Я постараюсь более тщательно подбирать тебе книги. И буду исключать все занудное. Если ты мне еще объяснишь, что ты считаешь занудством, мне будет проще.

Они молча прошли целый квартал.

— Она тебя подвела?

— Кто? Ирэн?

— А что, есть еще кто-то?

— Она меня не могла подвести, поскольку мы ни о чем не договаривались.

— Мы уже пришли.

Хозяйка собак приветствовала их с обычной доброжелательностью. То же касалось и мамы щенков. Сосед, когда Эспиноза подхватил его под теплое пузо, тоже поприветствовал его на свой лад — потыкался носом, полизал руку, и было ясно, что пока он еще не совсем понял, на что годятся эти человеческие существа. Щенки росли быстро, скоро их можно будет отнять от матери. Помет был небольшой, и малышей оказалось меньше, чем сосков, так что они не страдали от недостатка молока. Алиса, сидя на полу, играла со щенками, которые пытались перепрыгнуть через ее ногу. Мать малышей посмотрела на Алису благосклонно и воспользовалась моментом, чтобы встать и потянуться, пока дети заняты игрой.

Когда они были на полпути домой, хлынул дождь. Дождь лил все выходные.

Это был уже второй уик-энд, что Ирэн провела вне Рио. В тот первый раз сообщение о том, что она уехала по работе в Сан-Пауло, не показалось Эспинозе убедительным, но он не придал этому особого значения. Но в этот дождливый уик-энд, сидя дома в одиночестве, он воспринимал все совсем по-другому, хотя и не собирался требовать с нее объяснений, потому что Ирэн ничего не была ему должна.

В понедельник было по-прежнему пасмурно, хотя дождь прекратился. Эспиноза провел все утро за бумажной работой. В обед он решил сходить к Ольгиным родителям, решение, которое он перед этим откладывал, боясь вмешиваться в расследование полицейских Тижуки. По телефону он особо подчеркнул, что его визит неофициальный, хотя не мог избежать упоминания о том, что он полицейский — и более того, тот самый полицейский, с которым Ольга, вместе с Габриэлом и Ирэн, встречалась как раз накануне смерти.

Комиссар и сам не знал толком, зачем он туда идет, поскольку дело это относилось к другому участку и у него не было доступа к материалам следствия о смерти девушки. Все, что он знал, это что существовала связь между Ольгой и Габриэлом, а также между Габриэлом и чилийцем, который был убит. Родители согласились встретиться с ним; комиссар должен был посетить их в Тижуке.

Он ожидал увидеть стариков и был поражен, когда обнаружил, что разговаривает с людьми ненамного старше его самого. Несчастье оказалось для них ужасным ударом, было похоже, что время для них будто остановилось с момента смерти дочери.

— Я хотел бы с самого начала подчеркнуть, что мой визит совершенно неофициальный. Несчастный случай произошел не в моем округе, и я не расследую обстоятельства ее смерти.

— А почему вы тогда ею интересуетесь?

— Потому что Ольга приходила ко мне как раз накануне, когда я расследовал дело, которое с ней никак не было связано. Она выступила свидетелем в поддержку друга с ее работы. Они вместе приходили ко мне на неофициальную беседу.

— Да, она говорила об этом. Парня звали Габриэл.

— Верно. По правде сказать, там и дела-то никакого не было: просто его напугал один предсказатель судьбы. А Ольга пришла, чтобы убедить нас, что парень в своем уме.

— И все же мне не понятно, почему вы интересуетесь обстоятельствами смерти моей дочери? — спросил отец, повышая голос.

— Я понимаю, какое горе вы испытываете и как вам тяжело об этом говорить, но мне очень хотелось бы узнать, что рассказывала вам Ольга о Габриэле и той встрече в участке.

Отец постарался взять себя в руки.

— Ладно, может быть, даже хуже, что мы об этом боимся говорить, ведь от нашего молчания ее смерть не станет менее реальной. Так что вы хотели узнать?

— Что она вам рассказывала?

— Немного. Она сказала, что ходила в полицейский участок, что вы были очень милы и совершенно не похожи на то, что она думала о полицейских, и что все закончилось тем, что вы сумели всех успокоить.

— Она рассказывала о тех, кто там был?

— Да.

— И?

— А что вы хотите знать? Имена?

— Да, будьте добры.

— Вы сами, этот парень, она и Ирэн.

— А вы знали Ирэн?

— Конечно, много лет. Мы, правда, не думали, что они опять дружат, — тон его сменился и из печального стал раздраженным.

— Милый! Ну что теперь-то расстраиваться! Все это уже не имеет никакого значения, — сказала мать Ольги, но в ее интонациях тоже чувствовалась горечь.

— А что не имеет значения? — спросил Эспиноза.

— Ничего, — ответила мать. — Все это не вернет нам Ольгу.

— Нет ли чего-то такого, что вы хотели упомянуть в отношении Ирэн?

— Комиссар, мы так и не поняли, почему вы задаете эти вопросы? Есть что-то такое, чего мы не знаем о смерти Ольги? Потому что иначе какой смысл нам тут сидеть и обсуждать с вами ее саму и ее друзей?

— Вы совершенно правы. К сожалению, я мало что могу рассказать. Моя неудовлетворенность этим делом проистекает из-за того, что некоторые люди и некоторые события связаны со смертью Ольги. Есть два человека, с которыми общался Габриэл, но которые не были знакомы друг с другом — и оба они погибли. Одна — это Ольга. Другим человеком был иностранец, чилиец по имени Идальго, его убили выстрелом в лицо. Я не хочу сказать, что Габриэл убил их обоих — у него полное алиби на момент смерти Ольги, — но мне не нравятся всякие случайные совпадения, особенно когда речь идет об убийствах.

— Вы что, предполагаете, что наша дочь была убита?

— Нет, я говорю лишь, что был убит иностранец. Что же касается вашей дочери, то я до сих пор ничего не знаю. Вы не расскажете мне, что вы пытались сказать об ее подруге Ирэн?

— Мы всегда считали, что с такими, как Ирэн, ей не стоит водиться.

— Почему?

— Ну, Ольга была девушкой с прочными моральными устоями, а у Ирэн были всякие идеи о том, как женщина должна вести себя в современном обществе, — сообщил Ольгин отец.

— И какие у нее были идеи?

— Идеи относительно взаимоотношений между людьми, — ответила мать, явно защищая светлый образ дочери. — Комиссар, наша дочь росла в Тижуке, здесь чтят традиции, так что у нее были совсем другие друзья, чем эти, из Ипанемы. Но это относится лишь к школьным годам, когда она ходила в школу тут поблизости. А вот когда она поступила в колледж, то мы уже не могли знать, с кем она проводит время. Я не считала, что мне следует вмешиваться в ее жизнь — она уже выросла, и не было никакого смысла продолжать спрашивать ее, с кем она встречается, есть у нее мальчик, ну, все такое. А когда она закончила колледж и уехала в Сан-Пауло с Ирэн, мы и вовсе потеряли возможность присматривать за ней.

— Она жила в Сан-Пауло с Ирэн?

— Да, целый год. Потом она вернулась. Кажется, они поссорились.

— А почему они уехали в Сан-Пауло?

— Они объясняли, что там более выгодные условия работы. Может быть, и так. Но было там что-то еще, что мне не нравилось, хотя я и не знала толком, что. И сейчас не знаю. Но теперь это не имеет значения.

— А она никогда не рассказывала вам о времени, проведенном в Сан-Пауло?

— Очень мало. Мы говорили в основном на простые, обыденные темы, а не об ее отношениях с Ирэн. И даже когда она вернулась, она ничего нам не рассказала. Мы могли только догадываться, что они поссорились.

— А какое впечатление произвела на вас сама Ирэн?

— Никакого. Мы ее не видели.

— Никогда?

— Никогда. У нас сложилось впечатление, что она нас избегает и что Ольга тоже не хочет нас с ней знакомить. Мы узнали, что они снова дружат, только когда она рассказала о встрече у вас в участке.

Эспиноза некоторое время сидел молча. Пара ждала, когда он что-нибудь скажет, но он все молчал. Когда молчать уже стало неловко, отец Ольги произнес:

— Комиссар, вы считаете, что нашу дочь убили?

— Это лишь гипотеза, у меня нет доказательств. В целом все указывает на трагическую случайность.

— Но ведь вы бы не стали нас навещать, если бы у вас не было каких-то подозрений?

— Я обещаю вам, что если я выясню что-либо, проливающее свет на обстоятельства ее смерти, то обязательно лично вам сообщу. Прошу вас только об одной услуге. Не говорите никому об этом нашем разговоре. То есть для всех — я никогда у вас не был. Вы можете быть уверены в одном: я действительно сильно огорчен смертью Ольги и постараюсь сделать все возможное, чтобы выяснить, что на самом деле произошло. Благодарю за то, что согласились меня принять.

Он оставил автомобиль у Ольгиного дома и прошел пешком к ближайшей станции метро, откуда она ехала на работу. Спустившись по ступенькам, он попытался найти место, где она должна была стоять в то утро, зажатая со всех сторон густой толпой. Ему представились плотно прижатые друг к другу тела, шум приближающегося поезда, голос из громкоговорителя, предупреждающий всех отойти от края платформы, потом незаметный толчок, отчаянные попытки схватиться за что-то или за кого-нибудь и, возможно, жуткий взгляд убийцы.

Эспиноза долго глядел на прибывавшие и отправлявшиеся поезда, пронаблюдал за платформой, когда она заполняется народом и когда пустеет. Он пытался представить себе убийцу без лица, надеясь, что образ сложится сам, что он сможет его увидеть. Было почти восемь часов, когда комиссар вышел из метро и вернулся к своей машине.

Дома его ждало шесть сообщений на автоответчике от Ирэн. Пока он отсутствовал, она звонила практически каждые полчаса. Во всех сообщениях было много нежных слов о том, как она по нему соскучилась, но не было ни слова о ее поездке.

Когда он позвонил Ирэн, было немного больше девяти, она сразу же взяла трубку:

— Милый, я уж думала, что сегодня с тобой так и не поговорю! Что-нибудь случилось?

— Я ходил на ту станцию метро, где умерла Ольга.

— Какие-то новости? Ты теперь ведешь это дело?

— Ничего нового. Дело все еще в 19-м участке. Мое расследование неофициальное, никто о нем не знает.

— А зачем ты ходил на станцию? У тебя появились какие-то предположения?

— Нет, просто хотел осмотреть место, где все это случилось.

Ирэн замолчала. Эспиноза слышал, что ее дыхание участилось, но она ничего не сказала.

— Извини, я знаю, для тебя это очень болезненно. Не надо было тебе говорить, я-то видел Ольгу всего один раз. И даже не могу сказать, что меня сильно ранит ее смерть. Скорее, сбивает с толку. Но чувств, подобных тем, что испытывают ее родители, у меня нет.

— Ты с ними виделся?

— Да, недолго, сегодня днем.

— А что они сказали? Они обо мне не говорили?

— Сказали, что никогда тебя не видели. Они в полном шоке. Ничего не понимают. Но согласны с тобой в одном — Ольга не могла упасть сама, ее кто-то толкнул — нарочно или случайно.

— Может быть, теперь ты…

— Участие кого-либо не означает, что это сделал Габриэл.

— Не понимаю, почему ты защищаешь этого помешанного!

— Наверное, потому что он помешанный.

— Но ты же не психотерапевт. Кроме того, даже они не всегда могут помочь.

— Почему вы поссорились?

— Что?

— Почему вы поссорились?

— Кто?

— Ты и Ольга.

— А кто сказал, что мы поссорились?

— Ее родители.

— И что они еще сказали?

— Больше ничего. Просто сказали, что вы жили в Сан-Пауло, потом через год рассорились, и она вернулась в Рио.

— Это не телефонный разговор. И в любом случае это не имеет никакого отношения к ее смерти!

— Даже специалисты по рекламе не всегда бывают правы.

— Ну вот, теперь ты иронизируешь.

— Да, это плохой признак. Ладно, давай поговорим завтра.

— Ты бы лучше…

Он с удовольствием не спеша принял душ, потом приготовил себе лазанью и налил стакан красного. Пока ел, он обдумал свой тон во время разговора с Ирэн. Зря он так на нее напал. В конце концов, девушка оставила шесть трогательных посланий на автоответчике, а он набросился на нее, будто коп. Впрочем, он коп и есть. Может быть, дело в этом? Интересно, а как ведут себя в таких случаях зубные врачи, спецы по рекламе или продавцы? Наверняка не как следователи. Однако отказ Ирэн обсудить ее отношения с Ольгой — это, безусловно, смущающий факт.

Эспиноза теперь почему-то был уверен, что Ольга умерла не случайно. Интересно, какие же факты могли заставить его изменить мнение? Трудно сказать. Но теперь его занимал вопрос, кто это мог сделать. Никто из тех, кто был связан с этим делом — если предположить, что эти две смерти связаны, — не казался ему подходящей кандидатурой. Для того, чтобы скинуть девушку на рельсы под поезд, требовалось учесть множество возможных непредвиденных случайностей. Другое дело — выстрелить в лицо человеку, открывшему окно у себя дома, это было предумышленным убийством, требующим таких качеств, как предусмотрительность, терпение, расчетливость, владение огнестрельным оружием. Нужен был и продуманный план бегства с места преступления. Возможно, конечно, что эти два убийства не связаны, но тогда расследовать их будет еще трудней.

Когда Эспиноза улегся спать, в голове все еще вертелись многочисленные предположения. Он не мог заснуть еще несколько часов. Да, все верно: он все-таки коп, а вовсе не зубной врач, не спец по рекламе и не продавец.

Комиссар чувствовал большую внутреннюю неловкость оттого, что он был единственным, кроме Уэлбера, кто имеет сведения о связи между этими двумя преступлениями. Кстати, его помощник вел себя совершенно спокойно и очень официально, когда пытался прижать этого предсказателя. Не зная о Габриэле, детективы, что ведут расследования в двух различных округах, не смогут связать эти две смерти. Ирония судьбы заключалась в том, что он сам, коп, ставит палки в колеса полицейскому расследованию.

Эти мысли преследовали его и утром. Эспиноза встал сегодня пораньше, намереваясь подольше растянуть завтрак и нормально поесть — выпить лишнюю чашечку кофе, съесть пару дополнительных тостов с любимым апельсиновым джемом. Он любил немного растягивать утренние часы — они придавали бодрости на весь день. Однако это возможно только, когда ты живешь в одиночестве. (Вот в чем заключалась, кстати, главная причина, что он не заводил себе постоянную девушку; уж лучше заплатить уборщице, чтобы она приходила и убиралась в доме, только когда его нет.) Эспиноза сидел и любовался на лучи солнца, что проникали внутрь сквозь французские окна и затопляли комнату светом. Завтрак и чтение газет заняли почти час, достаточное время, чтобы подготовиться морально к выходу на работу. Он услышал хлопок двери, затем шум на лестнице — это Алиса сбегала вниз по ступенькам. Он мог бы прервать свое уединение и догнать ее, но в это утро он более, чем обычно, нуждался в том, чтобы побыть одному.

Эспиноза не считал себя человеком с предрассудками, хотя и сознавал, что некоторые его взгляды уже устарели. Например, он не был уверен в том, как он может среагировать на то, что у его подруги имеется связь с женщиной. Он не был уверен, что у Ирэн она действительно есть, но пытался подготовиться заранее, если это обнаружится. В том, что у нее были близкие отношения с Ольгой, в этом не было никаких сомнений. Но в целом он почти ничего не знал о жизни Ирэн. Являются ли поездки на выходные в Сан-Пауло прикрытием отношений вроде тех, что у нее были с Ольгой, тоже, кстати, в Сан-Пауло? А может быть, он просто держится за старые предрассудки — может быть, действительно некоторые ценности меняются быстрей, чем он успевает приспосабливаться? Но он должен с этим справиться. Ведь Ирэн наверняка преподнесет еще много разных сюрпризов. Эспиноза оделся, чтобы идти на службу.

— Комиссар Эспиноза? — Он не сразу узнал маленькую женщину, что стояла на тротуаре прямо у дверей его дома, держа в руках пакет из супермаркета и дамскую сумочку.

— Да?

— Сеньор, вы меня не узнаете? Я мать Габриэла. Вы были у меня дома.

Эспиноза был уязвлен тем, что умудрился не узнать женщину, у которой он самолично проводил обыск. В полицейском департаменте его считали блестящим наблюдателем, человеком, способным по памяти дать скрупулезно точное описание мест, людей и событий. Просто непостижимо, как он мог не узнать человека, которого он встречал совсем недавно и в столь запоминающихся обстоятельствах!

— Извините, дона Алзира, я просто выходил из здания и был несколько рассеян, поскольку не ожидал вас встретить здесь, так далеко от вашего дома.

— Это я должна извиниться за то, что появилась тут неожиданно и безо всякого предупреждения, но мне необходимо с вами поговорить.

— Может быть, мы пройдем в сквер и присядем?

Они перешли на другую сторону улицы и вошли в сквер, в котором в это время было полно детворы, гуляли мамаши и нянечки с детскими колясками. Они устроились на скамейке, стоявшей под миндальным деревом.

— О чем вы хотели меня спросить, дона Алзира?

Ну, я не столько хотела вас спросить, сколько передать этот пакет. Думаю, вы его и искали.

Стоило Эспинозе взять в руки пакет, как он по его тяжести мгновенно догадался, что в нем находится. Это ощущение было ему хорошо знакомо.

— Тут есть еще кое-что, — сообщила она, доставая из дамской сумки коробку с патронами. — Я была в ужасе, когда обнаружила, что Габриэл носит револьвер с собой. Это оружие моего мужа. С того времени, как он умер, оно лежало у меня в гардеробе, завернутое в то же самое полотенце, только я вытащила из него пули, поскольку когда Габриэл был ребенком, я боялась, он может его найти. Потом, после того, как он рассказал мне о предсказателе и когда до его дня рождения осталось уже немного времени, он стал очень нервозным. Я буквально не узнавала своего спокойного ребенка, всегда питавшего отвращение к насилию. Когда я выяснила, что он ходит с оружием, я пришла в ужас. Я спросила его, в чем дело, и он сказал, что револьвер ему нужен для самозащиты, что он не хочет оказаться безоружным, если на него нападут. Когда я ему сказала, что к этому оружию нет пуль, он сказал, что купил патроны. Я очень боялась, что с ним может что-нибудь произойти, потому потихоньку забрала револьвер и патроны и спрятала их в доме у своих друзей. Когда вы с детективом Уэлбером пришли к нам домой, я уже унесла оружие. Оно в этом пакете, в полотенце. Единственное, что я сделала, это вытащила пули и положила их опять в коробку. Предваряя ваш вопрос, отвечу: мой муж научил меня пользоваться оружием. Он говорил, что невежество опаснее, чем страх.

Эспиноза развернул полотенце, чтобы посмотреть калибр. Это был «Смит-Вессон» 38-го калибра, похоже, в хорошем состоянии. Пули были новые, ремесленного изготовления, коробка, кажется, полная.

— Когда вы унесли револьвер, сеньора?

— За несколько дней до вашего обыска.

— А что сказал Габриэл, когда узнал, что вы унесли оружие?

— Что это, наверное, и к лучшему, и пусть будет, что будет.

— Спасибо, что вы принесли его, дона Алзира. Я тоже беспокоился, что ваш сын может выкинуть что-то сумасшедшее.

— И я благодарна, что вы были с ним терпеливы, комиссар!

— Еще один вопрос. Если у вас было это оружие, когда мы к вам пришли, то почему вы нам ничего не сказали?

— Потому что я не знала, в чем дело. Я боялась как-нибудь ему навредить.

— И еще один вопрос, дона Алзира. От чего умер ваш муж?

— У него был сердечный приступ. А почему вы спрашиваете?

— А Габриэл присутствовал при смерти отца?

— Косвенным образом. Он был дома, но не видел, как тот умер. Никто не видел. Он принимал ванну, и у него случился сердечный приступ. Помощь подоспела слишком поздно.

— А как вы обнаружили, что он умер?

— Мне показалось, что он слишком долго не выходит из ванной. Я вышла в магазин за покупками. А он принимал ванну. С ним все было в полном порядке, он всегда оставлял дверь в ванную комнатку открытой — боялся газа, — я крикнула «пока» и предупредила, что вернусь через несколько минут. Когда я вернулась, дверь в ванную была закрыта. Я позвала его. Но он не ответил. Когда я открыла дверь и отодвинула занавеску над ванной, я увидела, что он лежит в ванне, вода уже переливалась через край.

— А почему он закрыл дверь?

— Не знаю. Обычно он никогда не закрывал дверь ванной.

— А Габриэл видел тело своего отца в ванне?

— Не могу сказать точно. Но не думаю.

— Сколько лет было вашему мужу?

— Тридцать пять. Это случилось как раз перед тем, как Габриэлу исполнилось десять лет. А почему вас это интересует?

— Потому что Габриэл об этом говорил. Извините, что заставил вас вспоминать это горестное событие.

— Это было уже давно.

— В любом случае спасибо.

— До свидания, комиссар, и еще раз благодарю за помощь моему сыну.

Эспиноза про себя отметил, что мать Габриэла, оказывается, значительно моложе, чем он предполагал. Ей еще не было и шестидесяти.

Из Пейшото Эспиноза поехал прямо в Институт судебной медицины, он вез туда пакет с револьвером и патронами. Он знал, что пуля, извлеченная из тела чилийца, еще не отправлена полицейскому, ведущему расследование, поскольку для баллистической экспертизы им нужно сначала найти оружие преступления. Эвандро, который поступил в армию одновременно с Эспинозой, сейчас исполнял обязанности директора Института судебной медицины и заведовал там всеми делами. Он также посещал вечерние курсы по психологии. После многолетнего исследования людских тел он решил исследовать теперь и человеческие души.

— Эспиноза, рад тебя видеть! Мы должны чаще встречаться, и необязательно над трупом. Но ты наверняка примчался ко мне из Копакабаны не просто, чтобы поболтать?

— Ты прав по обоим пунктам.

— И что я могу для тебя сделать?

— Я хочу провести баллистическую экспертизу той пули, что вытащили из головы иностранца из Ботафого. Без официального запроса. Я тебе верну ее сегодня же. Если хочешь, пойдем вместе со мной.

— Да никаких проблем, я тебе доверяю.

Нужная пуля лежала в пластиковом пакете, к которому были пришпилены результаты аутопсии.

— В баллистическом отделе обратись к Фрейру. Скажи, что я тебя послал.

Эспиноза поблагодарил и без лишних слов удалился. Он уже двадцать лет работал в полиции и знал всех, кто работал в разных отделениях. С Фрейром он был знаком уже много лет, но не хотел обидеть Эвандро, потому не сказал этого. Он двинулся в Институт криминологии имени Карлоса Эболи, который размещался в том же комплексе зданий, что и Институт судебной медицины. Чтобы попасть в другое помещение, достаточно было пересечь маленький внутренний дворик.

Эспиноза часто обращался к Фрейру в сложных случаях, и тот всегда все делал на совесть. Немногословный человек, Фрейр был отличным профессионалом, полагающимся только на прочные доказательства, его было трудно сбить с толку.

— Могу провести сравнительный тест прямо сейчас, — сказал он, как только Эспиноза объяснил, чего он хочет. — Но лучше бы сначала проверить оружие в тире. Позвони мне в конце дня, у меня уже будут результаты.

Как он поступал обычно, посещая Институт судебной медицины, Эспиноза и на этот раз, выйдя из здания, пошел пешком по улице Мем де Са в сторону акведука Лапа — старой части Рио, что в наибольшей степени сохранила свой традиционный вид. Ему хорошо были знакомы эти улочки, он жил здесь ребенком. Прежде чем семья Эспинозы переехала в Пейшото, они жили в районе Фатима, который, как и округ Пейшото, включал в себя всего несколько окрестных улиц. Этот маршрут был частью его обычного пути к Колежио Педро II, где он в свое время учился. Эспиноза любовался старинными домами в колониальном стиле и величественными аркадами акведука Лапа: для него прогулка по этим памятным местам служила чем-то вроде компенсации за неприятные переживания, связанные с насильственной смертью, — то, из-за чего он обычно ездил в Институт судебной медицины. Прежде чем уйти отсюда, Эспиноза остановился и долго смотрел, как маленький трамвайчик, что тащился в сторону Санта Тереза, пересекает из конца в конец весь акведук.

Ему не пришлось ждать до конца дня. Сообщение о том, что его искал Фрейр, он получил, едва вернулся с обеда. Он позвонил, и эксперт, сняв трубку, тут же сказал:

— Эспиноза, тут не нужно даже делать тест! Из этого револьвера не стреляли уже лет десять, не менее. В любом случае я проверил калибр. Ничего похожего. Я совершенно уверен, что пуля, которую ты мне принес, не была выпущена из этого револьвера. Можешь забрать вещдоки сегодня, если хочешь. Я буду тут до пяти.

Эспиноза вернулся в Институт криминалистики задолго до пяти и прошел в офис Фрейра, который являл собой нечто среднее между складом, музеем и лабораторией.

— Я проверил ствол, перед тем как делать баллистическую экспертизу, и осмотрел металлическую поверхность внутри. На основе своего опыта могу тебя заверить, что никто не стрелял из него уже лет десять. Металл весь проржавел. Сколько в точности им не пользовались, не могу сказать без лабораторного анализа, но, даже с допуском на ошибку, гарантирую по крайней мере пять лет. Хотя, может, и вдвое больше, но не знаю, важно ли это для тебя? Я уточню это, если тебе понадобится официальный отчет. Но что пуля не выпущена из этого ствола — абсолютно точно.

— Спасибо, Фрейр, если мне понадобится письменный отчет, я позвоню. Но, думаю, это без надобности. И как всегда, если тебе вдруг понадобится моя помощь, ты знаешь, как меня найти.

Эспиноза вышел из Института криминалистики и прошел в Институт судебной медицины, чтобы вернуть полиэтиленовый мешочек с пулей. В участок он вернулся, неся в руках пластиковый пакет доны Алзиры, где лежал обернутый полотенцем револьвер.

Теперь Эспиноза испытывал меньше угрызений совести по поводу того, что утаил имя Габриэла от коллег, занятых расследованием дела чилийца. Габриэл мог оказаться для них идеальной кандидатурой — при полном отсутствии других подозреваемых. И его природная робость вовсе не вызовет у следователей желание защитить парня, скорее, наоборот, они воспользуются этой его слабостью, чтобы надавить на него во время допросов.

В участке он спрятал в ящик оружие и пули и проверил ожидавшие его сообщения. Одно было от Ирэн. Испытывая огромное облегчение от результатов экспертизы, проведенной Фрейром, Эспиноза уже намного бодрее смотрел на предстоящую встречу с Ирэн. Она сама предложила поговорить об их отношениях с Ольгой не по телефону, что подразумевало, что они обсудят это, когда встретятся. Он позвонил ей домой — потому что ее рабочего телефона у него не было — и оставил сообщение, приглашая на ужин в любом удобном для нее месте. Он будет ждать ее дома около семи.

Хотя Эспиноза предупредил портье о том, что он уже вернулся и что это надо передать Ирэн, она не решилась подняться к нему наверх, пока не услышала его голос в домофоне. Когда они вместе вышли и пошли к машине, припаркованной совсем рядом, она без конца оглядывалась.

— Успокойся! Это как раз и есть то, чего они добиваются — чтобы ты нервничала.

— Черт подери, Эспиноза, а чего ты ожидаешь от меня? Чтобы я делала вид, будто ничего не происходит? Я не коп. И не привыкла к таким вещам.

— Ну и прекрасно. Не беспокойся! Никто не посмеет на тебя напасть, пока мы вместе. Может быть, сходим в наш ресторан?

Когда они заняли места за столиком, Эспиноза попросил Ирэн подробнее рассказать ему, что происходит.

— Ничего, кроме того, на что я жаловалась тебе по телефону. На углу квартала, на том перекрестке, где движение сильней, потому что там как раз наша улица пересекается с более оживленной, почти всегда горит красный свет, если ехать ко мне. Я всегда пересекаю этот перекресток по дороге домой и уже к этому привыкла, так что не нервничаю, а спокойно жду, пока переключится светофор, — вроде мой дом совсем рядом. Вчера, когда я возвращалась с работы, то остановилась, как обычно, и ждала на перекрестке, пока наконец не включится зеленый. Внезапно кто-то подошел к машине — я не могла увидеть кто — и большим куском картонной коробки, на которой была надпись «НА ПРОДАЖУ», закрыл стекло со стороны пассажира, одновременно пытаясь открыть дверь с той стороны. Я ужасно испугалась и нажала на газ. Этот человек одной рукой продолжал пытаться открыть дверь, а другой придерживал картон, закрывая стекло. Мне чудом удалось вывернуться и проскочить через перекресток на красный, при этом я даже и не задумывалась о том, что могу в кого-нибудь врезаться.

— И ты никого не разглядела за этой картонкой?

— Нет. И не уверена, что хотела бы. Правда, я смотрела в зеркальце заднего обзора, боясь, что в меня будут стрелять, но никого там не увидела. Ты не представляешь, Эспиноза, в какой я была панике! И это все не случайно, я уверена! Я знаю про хулиганов, что грабят машины, останавливающиеся у светофоров, но это очень оживленный перекресток, и было всего семь вечера. Там было множество машин и впереди и позади меня, но этот тип нацелился на меня и только на меня. Это не случайное нападение. Сначала умерла Ольга, потом предсказатель, а теперь кто-то пытается вломиться в мою машину буквально в квартале от дома… Это не может быть случайностью, и это не имеет отношения к хулиганящим подросткам. Я была поражена тем, как это можно так ловко спрятаться за какой-то картонкой. Знаю, ты со мной не согласен, но это точно имеет отношение к тому парню!

— У него никаких причин тебя убивать.

— Эспиноза, он, скорее всего, сумасшедший.

— Если бы он был сумасшедшим, то не стал бы прибегать к таким ухищрениям, чтобы скрыть от тебя свою внешность, а просто убил бы.

— А кто тогда это может быть? Мне никогда никто не угрожал, у меня нет врагов, никто ничего не имеет против меня. Все это началось после того, как появился этот проклятый чудик!

— Что — все?

— Все эти смерти! Черт возьми, что еще? Ты что, ждешь, когда меня тоже убьют?

— Попытайся успокоиться. Давай закажем немного пива. Если хочешь, переезжай ко мне на весь уик-энд. Я буду отвозить тебя на работу и привозить обратно.

— И ты будешь так делать до конца жизни?

— А это уже другой вопрос.

— Эспиноза, мне не до шуток!

— А я вовсе не шучу. Кроме того, день рождения Габриэла будет в субботу, через четыре дня.

— И какое это имеет отношение ко всему этому?

— Не забывай, что предсказание экстрасенса действует только до этого дня рождения.

— Господи, Эспиноза, ты что, тоже свихнулся?

— Нет, но я привык принимать во внимание сумасшествие других людей.

Они так и не поговорили об Ольге, оба были слишком уставшими и измотанными. Романтическая ночь тоже была нынче неуместна, так, по крайней мере, воспринял Эспиноза отказ Ирэн провести эту ночь у него. Он проводил ее домой и пообещал утром не опоздать. Пусть она его обязательно дождется, он приедет и отвезет ее на работу. Эспиноза проводил Ирэн наверх и не попрощался, пока не осмотрел внимательно всю квартиру — по ее просьбе.

Спустившись вниз, он поговорил с портье и дал ряд советов по обеспечению безопасности. Затем ушел, удовлетворенный тем, что в эту ночь за Ирэн можно не волноваться. Прежде чем завести мотор, он оглядел улицу, высматривая вокруг что-либо подозрительное, потом на всякий случай проехался вокруг квартала и еще раз по улице перед домом Ирэн и только потом направился в Пейшото.

Эспиноза был уверен, что сегодняшний инцидент не является всего лишь обычной хулиганской выходкой. Когда собираются украсть часы, украшения или сумочку, то нападают со стороны водителя, почти всегда грозя оружием или хотя бы давая понять, что у них это оружие имеется. Никому не придет в голову взламывать дверь со стороны пассажира, прячась при этом за обрывком картонной коробки. Тот человек пытался сесть в машину. И, скорее всего, не умел водить, только тогда становится понятной попытка вломиться в машину не со стороны водителя.

На следующее утро, подбросив Ирэн до работы, Эспиноза приехал в свой офис, чтобы основательно и спокойно обдумать все, что связано с «делом Габриэла», пока все еще свежо в памяти.

Он заперся в кабинете, дав команду помощникам обращаться к нему лишь в самом крайнем случае. На листочке бумаги выписал имена всех, кто имел отношение к этой истории, обвел их кружочками и нарисовал стрелки, обозначавшие связи между ними. Нет, он не верил в то, что это сразу приведет его к решению, просто стремился максимально упростить дело. Картинка, которую он получил в результате, была совершенно ясной. Именно Габриэл являлся связующим звеном, центром, вокруг которого разместились все остальные. Что было вполне понятным, поскольку именно с него и началась вся эта история. И все же то, что его имя оказалось в центре, вовсе не означало, что на него следует возложить ответственность за произошедшие события. Эспиноза никак не мог вообразить себе Габриэла, рвущего дверцу машины Ирэн на перекрестке в Ипанеме. Зачем ему это делать? Просто попугать ее? Но ему это ничем не поможет. Или, может быть, Ирэн попросту выдумала эту историю, чтобы отвлечь его от более насущных проблем — например, от обсуждения ее поездки в последние выходные?

Эспиноза отложил в сторону бесполезный листок бумаги, откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и выпустил на волю свое воображение. Первым образом, что появился перед его мысленным взором, оказалась дона Алзира перед его домом, какой он ее увидел вчера. Эспиноза вернул стул в исходное положение, выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда пакет с патронами и револьвером, который она ему передала.

Он развернул револьвер и, взяв его в руки, попытался представить, для чего мог понадобиться револьвер Габриэлу, что он с ним собирался делать. Он представил себе, как Габриэл стреляет в упор в Идальго. Это плохо представлялось, хотя сама идея не была совсем бредовой. В его состоянии это мог быть просто жест отчаяния. Эспиноза положил револьвер на стол и стал рассматривать коробку с пулями. Она была совершено новой. Он разложил патроны в коробке, как они должны были лежать в упаковке. Патронов, по-видимому, не хватало. Там оставалось место по крайней мере еще для одного. Эспиноза достал из собственного патронташа две 38-калиберные пули и доложил их в коробку. Их-то как раз и не хватало. Он забрал свои пули и высыпал оставшиеся на стол. Потом пересчитал их и сверил с количеством, указанным на коробке. Двух не хватало. Фрейр мог использовать пулю для баллистической экспертизы. Но зачем две? Одной ему бы хватило. Эспиноза позвонил в Институт криминалистики. Фрейра не было на месте. Он оставил для него сообщение с просьбой перезвонить ему как можно быстрее. Эспиноза сидел и размышлял, что могло произойти с другой пулей, не с той, что использовалась экспертом, и начал подозревать, что вторая как раз могла оказаться в голове у Идальго. Через полчаса ему перезвонил Фрейр. Да, он взял одну пулю. Нет, никто другой не мог ничего взять из коробки. Эспиноза почувствовал легкую головную боль, и он знал по опыту, что скоро голова разболится вовсю. Проглотив таблетку аспирина, он вызвал Уэлбера и рассказал ему, что надумал.

— Ну, знаешь, Эспиноза! Я ведь сам сначала считал, что парень во всем виноват, и прежде всего в том, что он псих. Потом мое мнение изменилось, то есть я решил, что он, конечно, слегка психованный, но в смерти девушки не виноват. И я так считал, пока он не слинял от меня в метро, а после выяснилось, что этому чилийцу стрельнули в лицо всего в двух кварталах оттуда. Но опять же, коли он хотел убить того типчика, какого черта его понесло в метро, на совсем другую станцию, вовсе не на ту, откуда можно прямо добраться до дома чилийца? Почему он прямо не направился к дому? Если это потому, что он в самом деле знал, что я сижу у него на хвосте, то вряд ли он вообще тогда стал избавляться от слежки и пытаться убить парня. Это же все равно что прямо расписаться в убийстве! Я уверен, что чилийца пришил не он. Для таких милых игр надо иметь хладнокровие настоящего убийцы, который наслаждается чувством опасности и риска. Но Габриэл совсем другой, хотя, конечно, мы часто ошибаемся по поводу таких невинных агнцев, как он.

— Согласен. И именно поэтому я все еще его не арестовываю. И эксперт по баллистике тоже со мной согласен. Но эта отсутствующая пуля навела меня на еще кое-какие мысли.

— На…

— Вот на что. Из того револьвера, что принесла его мать, и который, как она уверяет, у них единственный, он никого не убивал — по крайней мере в последние несколько лет. Но он мог использовать другое оружие. Почему обязательно этот револьвер? Просто потому, что так говорит его мать? И почему это мать, которая явно стремится защитить своего сына, притаскивает вдруг мне этот револьвер?

— Но ты ведь не думаешь, что это она сама?

— Уэлбер, любая мать может совершить что угодно, если речь идет о том, чтобы защитить ребенка. Ее муж научил ее обращаться с оружием. Она сама вытащила из барабана эти пули и положила их обратно в коробку. Она знает, чем отличается пистолет от револьвера и знает также, что калибр этих пуль совпадает с тем, что был в револьвере мужа. Потому она и попыталась его защитить.

— Ты подразумеваешь, что он убил и девушку тоже?

— По моему мнению, их убил один и тот же человек. Подумай. Только тот, кого Ольга хорошо знала, мог подойти к ей вплотную на краю платформы и столкнуть ее вниз. И человек, который пытался напасть на Ирэн, очень боялся, что его узнают.

— То есть ты подразумеваешь, что этот парень, что был полностью невинным, теперь стал полностью виновным?

— Я не говорю, что считаю его виновным. Я просто говорю, что это возможно. И есть еще один момент, — продолжал Эспиноза. — Это то, что меня интересовало с самой первой встречи с ним. Причина, из-за которой он так стремился поговорить со мной, заключалась в том, что его волновало, что станет с убийцей. Это мог быть избыток фантазии, но одна вещь была вполне реальной: переполнявший его страх. Он, возможно, ошибался насчет реальности того, что ему грозит, но что реально боялся — это неоспоримо. И вот чего мы до сих пор не знаем — и чего до сих пор не знает он — это в чем же заключалась эта угроза?

— А чилиец?

— Чилиец просто спровоцировал кризис, но он не является его причиной.

— Габриэл считает, что ты его не подозреваешь. И в этом он был прав — по крайней мере еще час назад. Почему бы нам не позвать его и не поговорить с ним всерьез?

— Я так и собираюсь сделать. Позвони ему и скажи, что я хочу встретиться с ним во время обеда. Если спросит почему, скажи, я хочу, чтобы он забрал отцовский револьвер и уточнил некоторые детали.

— А он не начнет подозревать?

— Не думаю. Он уже приходил сюда, и всегда по собственному желанию.

— А что, если он найдет какой-либо предлог, чтобы не являться?

— Скажи ему, что это важно, что разговор нельзя откладывать. Но не дави на него официально, это только испугает. Он все еще хочет, чтобы кто-то был за него. Скажи ему, что между часом и двумя было бы прекрасно. И, Уэлбер…

— Да?

— Я хочу, чтобы ты тоже присутствовал.

На этот раз они пошли не в кабинет Эспинозы, а в маленький конференц-зал. Габриэл вошел первым, вслед за ним — Эспиноза и Уэлбер. Габриэл сразу заметил, что изменилось с прошлого раза, — теперь на столе лежал пистолет и коробка с патронами.

— Что случилось? — спросил он. И голос, и выражение лица у него теперь были совсем иные, чем в прошлые их встречи.

— Как раз это мы и хотим узнать.

— Что вы имеете в виду?

— Нам стало известно, что ты имел глупость в течение последних нескольких дней гулять по округе с пистолетом.

— Кто вам сказал?

— Неважно. Это не имеет значения.

— Я боялся.

— И поэтому и пришел ко мне за помощью. Однако это вовсе не повод, чтобы ходить по городу с пистолетом, готовясь застрелить любого подозрительного человека, которого встретишь.

— Я ни в кого не стрелял.

— Человеку, который гуляет по улицам с заряженным оружием 38-го калибра, будет тяжеловато убедить меня, что он не собирался ни в кого стрелять.

— Мне только для самообороны.

— Стрелять в людей из самообороны?

— Каждый имеет право защищать себя.

— Только не нося с собой заряженное оружие. Это уже преступление, карающееся тюремным заключением.

— Я ни в кого не стрелял.

— Это то оружие, которое у тебя было с собой?

— Это револьвер отца.

— Да, нам известно. Мы хотим узнать, ты с этим револьвером ходил?

— Да.

— А заряжал в него эти патроны?

— Да… но я ни в кого не стрелял.

— Ты купил их сам?

— Верно.

— Где?

— В магазине, в центре.

— Никто больше об этом не знал?

— Нет.

— Тогда не скажешь ли мне, где отсутствующая пуля?

— Что?

— Пуля. Одной пули не хватает. Где она?

— Не знаю… Не знаю, почему ее не хватает.

— Может быть, ее уже использовали для чего-нибудь?

— Использовали? Как?

— Так, как обычно используют пули тридцать восьмого калибра. Чтобы убить кого-нибудь.

— Убить?

— Ну да, убить. Чилийца, например.

— Вы обвиняете меня в…

— Нет. Я просто привожу пример, как используют пули, и прошу ответить на мой вопрос. Куда делась пуля, которой не хватает?

— Не знаю. Не знаю, куда она делась! Может, я ее уронил где-нибудь на пол.

— А может, она все-таки была использована для того, чтобы кого-нибудь…

На протяжении следующих двух часов Эспиноза и Уэлбер задавали одни и те же вопросы, и Габриэл снова и снова рассказывал, как он провел тот вечер, когда был убит чилиец, начиная с момента, как он ушел с работы, и до того времени, как попал домой. Как именно он нес револьвер — за ремнем или в кармане, вытащил ли он пули из него сразу, когда вернулся домой, или они остались в револьвере, сказал ли он матери, что носит оружие, как скрыл его от коллег по работе. Наконец, Эспиноза завершил разговор словами:

— Мне хотелось бы, чтобы ты завтра пришел сюда снова и дал официальные показания. Сегодня у нас была просто беседа.

Прощались они безо всяких признаков дружелюбия.

— Ну и что ты думаешь? — поинтересовался Уэлбер.

— Думаю, что-то он крутит. Все время, пока мы задавали вопросы, он отвечал как заведенный одно и то же. Как будто заранее отрепетировал. Обычно люди начинают добавлять что-то в показания, изменять детали, вспоминать подробности, а не просто повторять одно и то же. Даже если он не виновен, то что-то скрывает.

В конце рабочего дня Эспиноза, как и обещал, заехал за Ирэн, и они вместе направились в Пейшото. Эспиноза купил хлеба, еды, вина, планируя интимный ужин при холодной погоде, которая за последние дни совсем испортилась.

— Ты действительно думаешь, мне лучше остаться у тебя?

— Мне это приятно.

— Но есть ли в этом необходимость?

— Это не необходимо, но предпочтительно. У меня нет никакой возможности обеспечить тебя полицейской охраной. С официальной точки зрения жалоб не поступало, дела нет, и никакого расследования не велось. Мне будет гораздо спокойней, если ты будешь со мной. Я поставил двух детективов следить за Габриэлом до конца недели. А потом посмотрим.

— И как долго, ты думаешь, это будет продолжаться?

— Думаю, что развязка близка.

— Это звучит как предсказание.

Они остались у его. Радовались еде и вину. Потом забрались в кровать, убаюканные ветром, что бился в оконные рамы. Эспиноза ни о чем не спрашивал, но Ирэн сама рассказала ему о своих отношениях с Ольгой. Она подтвердила то, что подозревал Эспиноза: они были любовницами, когда жили вдвоем в Сан-Пауло.

Эта ночь была другой. Не лучше или хуже, чем предыдущие ночи. Просто другая.

На следующий день, в тот час, на который было назначено свидание с Габриэлом, дона Алзира поднялась по ступенькам участка и на минуту остановилась в небольшом коридорчике, что вел к кабинету Эспинозы. Она еще раз осмотрела свою одежду (темная и скромная, как раз подходящая к случаю) и пригладила волосы. Она стояла в коридоре и ждала, будто на автобусной остановке, пока ее не заметил какой-то проходящий мимо полицейский.

— Я могу вам помочь, сеньора?

— Я хотела бы увидеться к комиссаром Эспинозой.

— По какому делу?

— Я пришла дать показания.

— Вас вызывали для дачи показаний?

— Конечно, нет.

— Тогда вы не могли бы все же мне сообщить, по какому делу? Комиссар сейчас на совещании.

— Просто скажите ему, что пришла мать Габриэла.

Оглядев стул, на который детектив предложил ей присесть, она поблагодарила его и осталась стоять. Несколько минут спустя открылась дверь кабинета Эспинозы, и оттуда вышли двое. Одного из них она узнала. За ними шел комиссар Эспиноза.

— Дона Алзира, чему обязан вашим визитом?

— Это не визит. Я пришла дать показания вместо сына.

— Сеньора, вы не можете этого сделать! Нам нужен он, а не вы.

— Понимаю, комиссар, но мои показания прояснят те события, в которых замешан мой сын.

— Дона Алзира, мы ценим вашу помощь, но в данный момент заинтересованы в показаниях вашего сына, а не в ваших.

— Но вам придется меня выслушать, комиссар. Габриэл не имеет ничего общего с этими смертями, он просто оказался восприимчив к чужому злу.

— Дона Алзира, это решать полиции, замешан он в этом или нет.

— Вы совершенно правы, комиссар, но думаю, вы измените свое мнение, когда услышите, что я вам скажу.

— Если вы хотите дать показания, то вам надо посоветоваться с адвокатом.

— Присутствие или отсутствие адвоката ни на йоту не изменит моих показаний.

— Хорошо, дона Алзира я вас выслушаю, но хочу сразу поставить вас в известность, что это ни в коем случае не означает, будто ваш сын освобождается от дачи показаний.

Он позвал Уэлбера, закрыл дверь в кабинет и предупредил, чтобы их не прерывали.

— Какие события вы имели в виду сеньора, когда сказали, что ваш сын не имел к ним никакого отношения?

— Я имела в виду смерть той девицы и того иностранца.

— Почему вы считаете, что ваш сын не имеет к ним никакого отношения?

— Я не говорю, что он не имеет к ним самим никакого отношения, действительно, он представлял собой исходный толчок всех событий — или, вернее, не он сам, а предсказание этого иностранца. Мой сын является всего лишь жертвой.

— Имеются серьезные указания на связь вашего сына с этими смертями.

— Он никого не убивал.

— Почему вы так уверены в этом, сеньора?

— Потому что это сделала я.

Эспиноза и Уэлбер одновременно наклонились к доне Алзире, как люди, которые сомневаются в том, что они верно услышали сказанное.

— Что вы сказали, дона Алзира?

— То, что слышали. Я убила их.

Ее голос был ровным и спокойным. В нем звучал не гнев: в нем была надменная горделивость, будто она ожидала похвалы за то, в чем призналась. Дона Алзира продолжала сидеть ровно, она и пальцем не шевельнула, руки ее покоились на замке дамской сумочки.

— Сеньора, вы сознаете последствия того, что вы сейчас сказали?

— Конечно. Я призналась в двух убийствах, хотя и не считаю, что это убийства.

— Вы действовали так, чтобы защитить себя?

— Смотря в каком смысле. Я защищала не себя, а своего сына.

— Вы можете рассказать, как именно вам удалось их убить?

— Конечно. Но это потребует некоторого времени.

— Об этом можете не беспокоиться! Мы готовы внимательно слушать вас, независимо от того, сколько для этого понадобится времени.

— Хорошо, хотя трудно точно сказать, когда именно это началось. Я бы сказала, это связано с тем, что падре Кризостомо отказался мне помочь в битве со злом. Я поняла, что он постарел и потерял силу духа, что была свойственна старым христианским подвижникам, а он слишком погряз в благополучном существовании. Когда-то он, как тигр, сражался со злом, верил, что бесов надо изгонять, а теперь вот превратился в сытого ленивого кота. Я пожаловалась ему, что моего Габриэла одолели злые демоны, что надо срочно делать что-то, пока они не разрушили его душу, но падре Кризостомо не придал моим словам никакого значения. Он сказал, что Габриэлу нужно жениться и завести собственную семью — как будто он не имеет семью сейчас, как будто бы меня вообще нет, как будто он нуждается в какой-то другой женщине, чтобы заполнить эту пустоту! Мужчины не понимают, что значит, когда ты кого-то родишь, кого-то, кто является частью тебя, и остается частью тебя и позже. Вы никогда не понимаете, что такое быть матерью.

— Не вижу, какое это имеет отношение к убийствам.

— Но я же объясняю, комиссар! Если кто-то угрожает моему сыну, он угрожает непосредственно мне. Идет ли речь об угрозе его душе или телу, я воспринимаю это как угрозу моей душе и моему телу. Потому, как только я услышала о предсказании, которое сделал дух тьмы, у меня не осталось никаких сомнений в том, что на мальчика напали темные силы. И сын мой тоже в этом был уверен, потому и пришел к вам с просьбой его защитить и помочь. Вы хороший человек, комиссар. Но зло столь коварно, что умудряется захватить самых лучших людей, оно разрушает и их души — и это как раз произошло с вами! Зло принимает непредсказуемые формы, и одна их самых мощных форм — это женщина. Вы этого не понимали, но сразу после пророчества иностранца демонические силы приняли облик двух женщин. Одна — для Габриэла, одна — для вас, они стремились подчинить ваши души. И таким образом вы, сеньор, вы вначале выслушали моего сына с огромной симпатией, а потом вступили в связь с одной из них и полностью были ею захвачены. То же произошло и с Габриэлом, но он дольше сопротивлялся. Вы разве не заметили, как эти две девушки похожи? В действительности же они — суть два воплощения одной сущности. Мне удалось уничтожить одну из них.

Эспиноза застыл, потеряв дар речи. Уэлбер, который, сидя за столом, записывал все, что она говорила, вытаращив глаза, посмотрел на женщину, сидевшую напротив него и признававшуюся в убийстве двух человек с таким спокойствием, будто речь шла о краже рецепта пирога у соседки.

— Вы можете описать в подробностях, как вам удалось это сделать?

— Как я это сделала? С этой девицей пришлось повозиться. Я начала ездить вместе с ней в метро. Габриэл говорил, что они иногда встречались в метро, и упоминал название станции. Я стала ездить с ней на одном поезде. Она со мной не была знакома. Но я хотела, чтобы она привыкла видеть меня на той же платформе. Мне пришлось ждать некоторое время, пока сложилась подходящая ситуация. В тот день, когда поезд только приближался, толпа хлынула ему навстречу, и я увидела, что девица оказалась на самом краю платформы. Это было замечательно, ничего лучшего нельзя было и представить! Как только поезд приблизился, я тоже втиснулась в толпу, и там уже не понадобилось ничего особенного — просто толкнула ее плечом, а об остальном позаботились напиравшие люди. Никто и не заметил, что она упала, да даже если бы и заметили, то ничего другого бы не могли предположить, как то, что пожилая женщина потеряла равновесие и нечаянно толкнула девушку. Обычный несчастный случай. Но никто и ничего не заметил. Я воспользовалась общей сумятицей после того, как она упала, и ушла со станции, а наверху взяла такси.

Дона Алзира глядела на Эспинозу и Уэлбера так, будто ожидала аплодисментов. Уэлбер дописывал последние слова, а Эспиноза ждал, когда она приступит к следующий части истории. Через несколько секунд стук компьютерной клавиатуры сменился гулом машин за закрытым окном.

— И что насчет иностранца?

— Это было проще, поскольку не пришлось долго готовиться. Габриэл достал его адрес в больнице и собирался встретиться с ним, чтобы все выяснить. Но мой сын невинный мальчик, комиссар! Он не представляет себе, что такое зло, не понимает, как плетет свои сети Сатана. И я решила его опередить, особенно когда узнала, что он купил оружие. Однажды утром, еще до того, как он встал, я подменила тот револьвер, что лежал у него в кармане, на старый револьвер моего мужа. Они одинаково весят, так что он не заметил подмены. Как только он отправился на работу, я пошла по тому адресу. Позвонила, но никого не было дома. Потом я вернулась туда во второй половине дня, и опять там никого не было. В том здании не было ни портье, ни сторожа у гаража. Я вернулась туда еще раз в тот же вечер и стояла, ожидая в узком проходе между домами позади здания. Мне пришлось ждать почти что целый час, пока наконец я не увидела эту парочку, они возвращались домой. А потом я увидела, как в окне зажегся свет. Я решила позвонить в дверь и стрелять сразу, как мне откроют, и уже пошла к двери, когда неожиданно услышала, как прямо надо мной открывается створка окна. На окне были установлены решетки от воров. Когда мужчина поднял жалюзи и открыл окно целиком, я придвинулась ближе и прошептала его имя. Он тоже приник к прутьям решетки, чтобы посмотреть, кто его зовет. Я подняла револьвер и выстрелила. К моему полному изумлению, на выстрел никто не высунулся из окон, никто не выбежал. Это было время, когда все прилипли к телевизору. Потом я услышала, как внутри закричала женщина. Тогда я быстро положила револьвер в сумочку и вышла на темную улицу. Мне никто не попался навстречу, я шла куда глаза глядят и оказалась у входа на кладбище Сан Жоан Батиста. Я прошла в часовню при кладбище и обнаружила, что на третьем этаже у них расположены служебные помещения. Мне показалось, что там я буду в безопасности. Как только я поднялась туда, то направилась прямиком в туалет. Мне надо было избавиться от револьвера, а на улице я его побоялась бросить — вдруг кто-то заметит. В рукомойной я вытащила пули из барабана и положила их в сумочку вместе револьвером. Потом я увидела комнату, у входа в которую стояли две женщины. Больше там никого не было. Я выждала, пока они уйдут. Внутри комнаты стоял гроб с покойником. Подойдя к гробу, я перекрестилась и засунула револьвер под тело. Все это произошло очень быстро, никто не видел, как я туда вошла и вышла.

Тут дона Алзира остановилась.

— Вернемся чуть назад, — сказал Эспиноза, — к тому моменту, когда вы стояли в проходе, ожидая появления предсказателя, — было ли это место освещено?

— Нет, не думаю. Если и был свет, то очень слабый. Там было темно.

— А где стояли мусорные бачки? В вашей ситуации они могли оказаться полезными.

— Не помню. Как я уже сказала, было темно. Я не могла увидеть, что там еще в этом проходе…

— Но ведь вы были там и днем. Вы не припоминаете никаких деталей?

— Я следила за передвижениями в доме. Не помню никаких деталей, о которых вы спрашиваете. Меня беспокоило, не упущу ли я предсказателя.

— Что вы делали после того, как вышли из кладбищенской часовни?

— Я просто вышла оттуда, будто иду с поминок, — собственно, так оно и было. Села на автобус. Пришла домой как раз перед Габриэлом и пересыпала пули в коробку, я знала, где он ее прячет. Когда он вернулся с работы, мы договорились с ним, что он должен отдать мне револьвер. Не думаю, чтобы он заметил, что револьвер был подменен.

— А зачем вы принесли тот, другой револьвер мне?

— Потому что я понимала, что вы пошлете его на экспертизу. Поскольку из этого оружия не стреляли, то с Габриэла таким образом должно было сняться всякое подозрение. Я не предполагала, что вы пересчитаете пули и заметите, что одной не хватает. Когда прошлым вечером Габриэл мне рассказал о том, что вы его спрашивали об этой пуле, я решила, что настало время прояснить все обстоятельства. И это я и делаю сейчас.

— Вы сознаете, что признались в двух убийствах?

— Комиссар, я полностью сознаю все, что я делаю.

— Кто-нибудь еще знает об этом?

— Мой исповедник.

— А Габриэл?

— Сын ничего не знает! И я бы хотела, чтобы вы ему об этом не говорили. Мне нужно сделать это самой.

После этих слов наступила долгая пауза, и Эспиноза понял, что исповедь окончена.

— Детектив Уэлбер распечатает ваши показания. После того, как вы их внимательно прочтете, вам надо их подписать.

— Вы меня арестуете?

— Нет. Вы пришли сюда по собственной воле с добровольным признанием, кроме того, у нас есть ваш адрес, так что нет необходимости арестовывать вас. Кроме того, нам надо уточнить некоторые детали вашего рассказа. Вы помните ту комнату в церкви, где оставили револьвер?

— Это было на третьем этаже. В двух комнатах было много народу, другие были пусты. Это будет нетрудно найти.

— Я хочу, чтобы вы пришли сюда завтра вместе с сыном и адвокатом.

— Почему с сыном? Что вы еще хотите узнать?

— Я ведь предупредил вас, что ваши показания не означают, что он не должен дать свои. Кроме того, кое-какие детали…

— Почему вы не хотите спросить о них сейчас?

— Потому что мне важно, чтобы при этом присутствовал ваш сын.

Уэлбер подал Эспинозе отпечатанные показания, и тот передал их доне Алзире.

— Посмотрите, пожалуйста, точно ли записано то, что вы нам рассказали.

Дона Алзира внимательно перечла свое признание, подписала его и вернула Эспинозе. Потом она встала, поправила прическу, попрощалась, не протягивая руки полицейским, и пошла к дверям, прижимая к груди свою сумочку.

— Слушай, Эспиноза, эту сеньору можно выпускать против целой армии!

— Точно. Но ты вот лучше подумай: ведь выстрел из револьвера можно произвести и издалека, просто нажав курок. И есть существенная разница между таким выстрелом и ситуацией, когда кто-то стреляет в упор, глядя человеку прямо в лицо, или собственноручно сталкивает девушку на рельсы.

— Думаешь, она врет?

— Ну, то, что она призналась, не означает, что она сказала правду. История насчет того, что револьвер спрятан в гробу, наверняка правдива — такое не выдумаешь! Но сделала ли это она сама — уже совсем другой вопрос. Придется проводить эксгумацию. Попробуй найти тех двух женщин, что были в часовне на третьем этаже.

В пятницу утром Эспиноза опять завтракал в одиночестве. Ирэн переехала домой накануне. Когда он шел на работу, небо хмурилось, ветер гнал тучи. В этот день ни дона Алзира, ни Габриэл не появились. Эспиноза послал им письменное предписание. И от Ирэн ни слова. Он тоже не стал ей звонить. Эспиноза заснул за чтением детектива, который, как он подозревал, уже читал раньше. Во сне он не слышал, как ветер за окном шумит и гнет ветви деревьев.

Когда на следующее утро Эспиноза открыл дверь, чтобы спуститься за газетами, ему навстречу, бурно виляя хвостом и чуть не обрывая поводок, ринулась Кнопка. Ее хозяйка преодолевала последний лестничный пролет.

— Я забрала тебе газету снизу.

— Спасибо, Алиса. Давненько мы с тобой не виделись.

— Ты, кажется, очень занят.

Он уловил иронию в ее голосе, но сделал вид, что не заметил этого. Алиса знала, что до завтрака он обычно не особенно разговорчив.

— На следующей неделе можно будет забирать Соседа. Не хочешь навестить его еще разик до этого?

— Отлично. Навестим нашего друга завтра утром!

Кофеварка была уже включена, хлеб поджаривался в тостере. Эспиноза пробежал глазами заголовки, отхлебнул первый глоток кофе, и тут зазвонил телефон. Это была Ирэн, она предлагала пообедать вместе. По крайней мере, она была не в Сан-Пауло. Тосты были готовы, он глотнул еще кофе, и тут телефон зазвонил во второй раз. Он решил, что это Ирэн забыла о чем-нибудь сказать. Снял трубку.

— Комиссар Эспиноза?

— Да.

— Моя мать умерла.

— Габриэл! Ты где?

— Дома… с ней.

— Из-за чего она умерла?

— Газ.

— А ты уверен, что она мертва?

— Абсолютно.

— Ты уже кому-нибудь сообщил об этом?

— Нет.

— Я сейчас буду.

Он залпом допил кофе, позвонил Уэлберу, торопливо дал ему кое-какие инструкции, переоделся и вышел из дома. Когда он подошел к двери квартиры в районе Фламенго, Габриэл открыл ему еще прежде, чем комиссар успел нажать кнопку звонка. Парень был бос и взъерошен. Из одежды на нем были только шорты.

— Я открыл окна, чтобы проветрить комнату от газа. Тела я не касался. Не смог.

Запах газа почувствовал и Эспиноза. Квартиры на первом этаже всегда тяжело проветривать, а Габриэл к тому же не открыл дверь гостиной. В кухне дона Алзира сидела на полу перед духовкой; ну, хоть здесь дверь была открыта. Эспиноза предположил, что смерть наступила уже несколько часов назад, возможно, рано утром.

— Она заперла дверь в кухню и окно, заткнула щели ковром и включила на полную конфорки и духовку. Я нашел ее только утром, когда проснулся. Она закрыла щель под дверью в мою спальню мокрым полотенцем со своей стороны.

— Она оставила какую-нибудь записку?

— Нет.

— Как вы провели вчерашний вечер?

— Поели вместе. И довольно рано пошли спать.

— Что она говорила за ужином?

— Ничего особенного. Да мы почти и не говорили.

— Она тебе говорила о показаниях, что дала позавчера?

— Какие показания? Она что, в четверг давала показания?

— Ладно, расскажу позже. А за ужином она не говорила ничего такого, что могло бы служить намеком, почему она так поступила?

— Она вообще ничего серьезного не говорила. Сказала только, что примет снотворное. Вообще, обычный разговор.

Эспиноза позвонил в 19-й участок, который находился отсюда в трех кварталах. Через пятнадцать минут прибыли двое полицейских. Эспиноза объяснил, что его вызвали раньше, поскольку он был знаком с этой семьей. Он позволил полицейским начать предварительное расследование. Медэксперты прибыли пять минут спустя. Эспиноза некоторое время оставался в квартире, ожидая, пока Габриэл переоденется и ответит на вопросы. Потом покинул квартиру, оставив телефон, по которому можно с ним связаться.

По дороге домой Эспиноза думал о том, насколько это странно, когда шестидесятилетняя женщина, глубоко верующая и прожившая всю жизнь, ни разу не нарушив моральных заповедей, вдруг приходит в полицию и с гордостью признается в том, что совершила два предумышленных убийства незнакомых ей людей на том основании, что они являются слугами дьявола. При этом она верит, что защищает своего сына, и не испытывает никаких моральных сомнений. А на следующий день после исповеди она ужинает с сыном, как обычно желает ему спокойной ночи, после чего кончает с собой, не оставив даже никакой записки. Эспинозе казалось, что здесь концы не сходятся с концами.

Добравшись до дома, он заварил себе еще одну чашку кофе. За окном ветер все еще буйствовал и гнул к земле деревья в сквере на площади. Эспиноза вновь позвонил Уэлберу: попросил того сделать копии признания доны Алзиры и разослать их в 9-й, 10-й и 19-й участки вместе с сообщением о ее самоубийстве. Он позвонит позже и все объяснит.

Днем он заехал за Ирэн. Они выбрали ресторан на проспекте Атлантика, на набережной, и сели за столик лицом к морю, хотя Эспиноза не был уверен, что вид океанской глади поможет ему изгладить из памяти вид мертвой доны Алзиры.

— О чем ты молчишь?

— О матери Габриэла.

— А что насчет нее?

— Она мертва.

— Мертва?

— Самоубийство.

— Из-за сына?

— По-видимому, из-за себя.

Эспиноза рассказал о ее признании и повторил рассказ Габриэла о ее самоубийстве.

— Эспиноза, мне кажется, что женщина не могла совершить эти убийства.

— Ты ее знала?

— Никогда в жизни не видела, но, по моему мнению, шестидесятилетняя дама не способна убить двух человек с таким хладнокровием.

— Она религиозная фанатичка. Среди религиозных фанатиков иногда встречаются такие, что начинают убивать тех, кого они считают воплощением дьявола.

— И что теперь?

— Теперь она умерла, а копии ее признания разосланы по участкам, где все это происходило.

— Это признание и ее самоубийство означают, что дело закрыто?

— Для других участков — возможно.

— А для тебя?

— Не совсем. Револьвер, спрятанный в гробу, конечно, подтвердит ее рассказ — она не смогла бы такое сама выдумать, — и в других участках они будут только счастливы сбросить еще одно дело. Но в действительности ничего не прояснилось. Даже факт самоубийства.

— Она не покончила с собой?

— Скажем так, я не уверен. Формально говоря, у Габриэла была возможность ее убить. Он мог подмешать снотворное. Она маленькая и тощенькая, так что он мог спокойно перенести тело из спальни на кухню, а потом оставалось только включить газ.

— А детали этого ее признания? Она ведь не могла все выдумать?

— Она могла услышать это от сына.

— Но это ведь чистое предположение, да?

— Конечно. Она вполне могла и сама совершить самоубийство. Нам не удастся теперь подвергнуть ее и Габриэла перекрестному допросу. С ее смертью признание приобретает особую силу, и это весьма удобно для Габриэла.

— А что, ты думаешь, случилось на самом деле?

— Ну, то, что я думаю, это весьма далеко от полицейского расследования.

Эспиноза на некоторое время замер, устремив взгляд на океан, как будто был захвачен красивым видом, а потом вновь перевел взгляд на Ирэн.

— Давай позволим себе немного пофантазировать. У меня нет никаких доказательств, даже ни намека на них — так что все, что я сейчас расскажу, — это просто гипотеза. Когда Габриэл появился у меня в первый раз, он действительно боялся пророчества чилийца. Причем он не притворялся, не изображал что-то — он на самом деле поверил, что ему предстоит кого-то убить до следующего дня рождения. Это мы были теми, кто не смог в это поверить. Вместо того, чтобы сосредоточить свое внимание на Габриэле, мы бросились искать чилийца и обнаружили, что он жулик и шарлатан, и все такое прочее, но проблема-то вовсе не заключалась в том, сказал ли он правду! Проблема была в том, говорит ли правду Габриэл. Единственное, из-за чего человек может так испугаться предсказания какого-то непризнанного пророка, — это если тот случайно попал в цель! Однако сам Габриэл тогда считал, что мысль о том, будто он кого-то убьет, — полный бред. Почему же этот бред произвел на него такое сильное впечатление? Ответ, я думаю, заключается в том, что Габриэл чувствовал вину за убийство, которое он уже совершил. И то, что сказал предсказатель, было правдой, единственной ошибкой было названное им время — это было не будущее, а прошлое. Габриэл — прямо или косвенно — был причиной чьей-то смерти много лет назад. А этот чилиец случайно напомнил ему о давнем преступлении. Вот почему Габриэл — и это очень понятно — пришел в такой ужас.

— Но… кого убил Габриэл?

— Отца.

— Своего отца?

— Да.

— Господи, Эспиноза, вот теперь я поняла, что ты имел в виду, когда сказал, что собираешься пофантазировать! А ты можешь объяснить, как он убил отца?

— Закрыв дверь.

— Что?

— Закрыв дверь в ванную.

— Не понимаю.

— Как я и предупредил, это чистая фантазия. Это могло произойти примерно так. Была зима, а дом, где они живут, довольно старый, там нет отдельной душевой кабинки. Все, что там есть, — это ванна, газовый нагреватель и ручной душ. Для полноты сцены надо добавить еще полиэтиленовую занавеску, огораживающую ванну. Муж доны Алзиры любил принимать ванну, привычка, которую он, возможно, приобрел в гостиницах, которые он посещал с менее религиозно настроенными женщинами, чем дона Алзира. Дона Алзира включила горячую воду, наполнила для него ванну и закрыла окно. Возможно, что в аналогичной ситуации Габриэл слышал сетования матери на то, как отец приобрел данную привычку. Не знаю. Но далее могло произойти одно из двух. Первый вариант — дона Алзира говорит, что сходит в магазин, пока ее муж принимает ванну. Уходя, она просит сына, чтобы тот закрыл дверь в ванную, чтобы там не было холодно. Чего она не говорит, это того, что газовый нагреватель в ванной такой же древний, как и дом, и что выводящая труба заблокирована. Или, вторая возможность — мать уходит, не произнеся ни слова, а Габриэл закрывает дверь просто для того, чтобы не видеть отца, поскольку вид отца в ванной ассоциируется у него с теми случаями, когда отец обманывал мать. В обеих версиях смерть от моноокиси углерода выглядит вполне возможной. И это случилось за несколько дней до дня рождения Габриэла — ему исполнилось тогда десять лет.

— Ну и ну! Ты правда псих!

— Не более чем другие люди.

— А кто убил Ольгу и чилийца?

— Вероятно, тоже Габриэл, но я не исключаю возможности того, что Ольгу убила мать, которая видит в женщинах исчадья ада.

— А что тогда произошло со мной?

— Может быть, просто дымовая завеса, ложный маневр — слишком много драматизма, чтобы это могло быть всерьез.

— Все, что ты сказал, — это чистая фантазия? Или за этим что-то стоит?

— Ну, ряд деталей может и не совпадать, но я считаю, что в целом — это описание того, что произошло на самом деле. Теперь это не имеет значения, поскольку нет никакой возможности это доказать. Смерть доны Алзиры после того, как она написала свое признание, положила конец этой истории. Если мы найдем револьвер под трупом, то это лишь подтвердит ее показания. Даже если аутопсия покажет переизбыток снотворного у нее в крови, это не вызовет подозрений — вполне естественно для самоубийцы постараться как можно меньше страдать, задыхаясь от газа. Так что, я думаю, это конец истории. Одна вещь, однако, очевидна: если я прав в своих предположениях, то предсказание чилийца сбылось. Сегодня день рождения Габриэла.

— А что будет с ним?

— Сейчас — ничего. А потом, через некоторое время, думаю, он попытается со мной связаться. Я не могу себе представить, что, имея за плечами столько убийств, он сможет вынести пребывание в одиночестве в этой мрачной квартире и при этом не свихнуться. Не знаю только, что произойдет раньше — свихнется он или придет исповедоваться.

Несмотря на субботний день, берег пустовал, и по дорожке тротуара, что граничила с пляжем, почти никто не прогуливался. Стеклянный фасад ресторана прикрывал сидящих внутри посетителей от ярости юго-западного ветра, который свирепствовал уже два дня. На фоне сизо-серых туч пена на верхушках гонимых ветром волн казалась белоснежной, сквозь разрывы облаков кое-где прорывались лучи солнца, отражавшиеся от водяной глади.