Большинство знакомых зовет её бабой Катей. И, пожалуй, они правы, как всякое большинство. Худющая, на тонких кривых варикозных ногах в неопрятно морщинящих мрачных чулках, с грязными старческими руками, с лицом хронической алкоголички, на котором бесстрастно тлели два порочных оловянных глаза и блестел увядший рот, обнажая остатки редких прокуренных зубов, обрамлённых фиолетовыми, поминутно искривлявшимися в жуткой обезьяньей ухмылке губами, она являла собою печальную картину разложившейся пятидесятилетней женщины из того сорта роковых женщин, каких уже так мало в Эсэсэсэре и которых иначе, как бабами, и не назовешь.

Но было что–то такое в её геометрически плоской груди, что неодолимо влекло к ней немало слесарей из Запорожского трампарка. Бывало, к потехе подруг, таких же веселых кондукторш из того же трамвайного парка, что из–за неё пьяно дрались тридцатилетние слесарюги. Они–то и звали её между собой не иначе, как Катька-с- Малого — Базара.

Она действительно родилась и выросла в районе Малого Базара, на бывшей Слободке, и проработав в трампарке больше тридцати лет, выгавкала, наконец, комнатку в общей квартире на пятом этаже огромного ведомственного дома трамвайщиков. Домина этот, окруженный стройными голубыми тополями, располагался и до сих пор располагается на главной улице города, у того самого Малого Базара, где каждый камень так знаком бабе Кате.

Побывала ли когда–нибудь Катерина замужем, никто не помнил, но в комнату она вселилась с уже взрослым сынком Костей.

Не прошло и года после новоселья, как Костик ушел служить в армию, а баба Катя, оставшись одна, продолжала жить по–прежнему, пьянствуя и балуясь со слесарями, отчего ей с их вечно взведёнными нервами доставалось. Все же её терпели за весёлый нрав и открытый, нашенский характер.

В прошлом году Костик возвратился из Советской Армии, отбыв срок, но заявился не один, а с молодой женой Викой, существом слабеньким, беленьким до прозрачности и к тому же до того сутулой, что злоязыкие соседки не упускали случая обзывать её горбуньей. Некоторые даже находили её косоглазой и слабой на голову.

— Ущербная невестка у Катьки, — сплёвывая шелуху от семечек, говаривала Антонина с первого подъезда.

— Дак я сразу углядела, бабоньки, что у ей не все дома, — тараторила Зоська с третьего, постукивая себя по виску замусоленным от постоянного отрывания билетиков указательным пальцем.

Как бы там ни было, а через три месяца после приезда Вика родила девочку. Родители молодой мамы жили далеко в Восточной Сибири и приехать на торжество не пожелали. Даже открытки не прислали. Правда, обиженные молодые родители лишь через месяц обнаружили, что письмо в Якутск с описанием торжественного прибытия Вики из родильного дома так и пылится на телевизоре неотправленным. Ну да в суете то ли ещё бывает!

Жизнь теперь пошла у них такая, какая всегда булькает на пятнадцати квадратных метрах, если там обитает четверо.

Если к бабе Кате по–старой привычке заваливался пьяный слесарюга, Константин изгонял шалопая, и опечаленная женщина- мать посылала отпрыска в гастроном за поллитровкой, — нервы лечить. Вика не работала. В доме стоял густой смрад плохо отстиранных пеленок и неперестилавшихся с Нового года постелей. Редких денег едва хватало на водку да на селедку. Ежедневные возлияния осточертели интеллигентной лентяйке Вике, хотя она и не имела мужества отказаться от них. Однако главную причину жизненных неудач молодая видела в бабе Кате, о чём, не стесняясь, бубнила Костику.

— Гони её к чертям собачьим, старую каргу! — Уже прямо–таки требовала Вика. — Чувствую, она на всякое способна. Как бы дочку не удушила, стерва…

Баба Катя, учуяв по изменившемуся отношению Кости невесткину агитработу, не осталась в долгу.

— Привез ведьму горбатую, намаешься ещё потом, придурок, попомни мои слова! Куда твои зенки только и глядели? Видать, не выше её подола! Или в Запорожье девок мало?

Костик молча сопел, но зло у него росло против обеих баб, хотя больше ему жалелось Вику.

Однажды, когда мать принесла сразу две поллитровки, вечер начался счастливо. Вика мигом разделала селедку, напевая ”Союз нерушимый… ”, свекровка нажарила ливерной колбасы с остатками картошки, недоеденной с похмелья утром, Костя принёс из ванной массивный графин с замечательно холодной водопроводной днепровской водой, и троица по–хорошему уселась за стол.

— Очисти по цыбульке, мать, — благодушно попросил Константин, разливая в гранёные стаканы бутылку на троих, чтобы не чикаться с рюмками.

— Ну, за то, чтобы моя внученька выросла ровненькой, как бабуся! — Сморозила баба Катя подобие тоста, и, хотя обида и хлынула к горлу, Костик и Вика исправно опорожнили стаканы. Дыхнув Змеем — Горынычем, Константин тяжело поглядел на мать, но Вика положила ему руку на колено для успокоения. Под столом, чтобы свекруха не усекла. Закусили, задымили днепропетровской «Примой».

— Может, хватит? — Икая, предложила Вика.

— Да чего там на слезы оставлять, — живо убедил женщин Костик, откупоривая вторую. Он ловко сдёрнул оловянную головку бутылки за выступающий язычок и, улыбаясь, прицелился получившимся «гуськом» в Вику.

Когда оприходовали и вторую и уели все разносолы, почему–то кончился кислород, и Костя открыл балконную дверь. Выйдя на свежий воздух и покуривая, он глядел вниз с балкона на сизые верхушки тополей, выстроившихся глубоко внизу. Дом ведь старой постройки и такой высокий, что пятый этаж его вровень с восьмым этажом женского общежития напротив.

В ярко освещённой комнатке с раздвинутыми сквозняком розовыми шторами гладила платье аппетитная девуля в лифчике и трусах. Костик пытался напрячь зрение, чтобы разглядеть тёлку подробнее, но глаза не давались, картинка расплывалась, словно в тумане. Как будто кто–то хукнул на холодное стекло…

— Чего на девок пялишься?! Ты теперь кобель цепной!.. — Оторвала его от приятного занятия баба Катя.

— Мать, ты тёмная женщина, — проворчал Костя, нехотя возвращаясь в комнату.

— Уж и тёмная? А я, ежели здраво разобраться, сыно–о–к, натуральная блондинка… Бугаи говорят, бо–о–льшаяредкость!..

В это мгновение Вика, неуверенно прибирая со стола, опрокинула пустую бутылку и та громко разбилась, упав на ничем не застеленный, крашеный ворованной яркокрасной трамвайной эмалью пол.

— Не смей бить посуду в моем доме, лярва! — Взвизгнула баба Катя, замахиваясь на Вику. Шестимесячная Наташка взвыла со страху, как сирена. Костик потащил мамашку в сторону, но баба Катя вошла в раж и упиралась, норовя вцепиться невестке в нечёсаный месяцами шиньон.

— Ах, ты трампарковская лахудра! — Вышел из себя Константин и, схватив со стола гранёный графин, подарок бабыкатиных подруг на позакакое–то Восьмое Марта, коротко взмахнул им, шандарыхнув мать по затылку.

Она упала навзничь, шлёпнулась на дурацкий красный пол, как осенняя жаба. Из–под затылка быстро распространялось мокрое пятно, почти чёрное в тусклом свете сорокасвечовой лампочки.

Некоторое время дети, как сговорившись, молчали. Костик, ошалело втупив глаза в расползающееся пятно, механически, как робот, поставил графин на стол. Вика, держа во рту пригоршню заколок, методически вгоняла их одну за другой в прическу.

— Давай её вынесем на балкон, на свежий воздух, — процедила сквозь зубы Вика. Костик понял ее по–своему.

— Хапай за ноги. Ну, ты, писька маринованная, старайся! — Скомандовал он. Кое–как они выволокли бездыханную бабу на балкон и, с трудом перевалив через поручень, согласно уронили в вечерний сумрак. За тот миг, покуда тело летело, они очутились в комнате, где Вика припала трясущимися руками к Константину. Совсем почти отрезвев, он принял командование на себя.

— Скажем, сиганула по пьяни, — придумал он и стал нежно гладить Вику по потной холодной спине.

Пролетев положенные Бойлем и Мариоттом метры и получив по закону Ньютона положенное ускорение, баба Катя рухнула на тополь, обчухрала на нём едва не все ветви с вершинки до дола и некрасиво шмякнулась к ногам изумлённых соседок, щелкавших семечки на скамейках, расставленных вокруг коллективно взращенной и коллективно вытоптанной клумбы.

— Катько, чи цэ ты, чи нэ ты? — Подхватилась Зоська. — Ой, бабонькы, мабуть трэба бигом бигты в ”скору помощь ”, чи як?

Последовавшую затем суету описывать, поверьте, нет времени. Кто бежал к телефону, кто за компрессом, кто, перепрыгивая через пять ступенек, наверх сообщить катькиным детям печальную новость.

— Костик, шо такэ з мамкою? — Закричала, вбегая в комнату, Антонина.

— А шо з нэю? Курэ, мабуть, на балкони, — криво ухмыльнувшись, ответствовал Константин.

— Курэ?!! Та вона вжэ на земли лэжыть и чи жыва, чи ни. Бижы, дурэнь, в больныцю, рятуваты йийи трэба!

— Та чорт бы з нэю, з пьяницею! Хай пье трохы меньше, — только и сказал Костик и устало прилёг на обшарпанный диван.

«Скорая» увезла бабу Катю, и в больнице, к жуткому удивлению травматологов, выяснилось, что у потерпевшей всего лишь вывихнут позвоночник и сломано два ребра. Ну, и затылок разбит изрядно… Результат для такого сальто невообразимый.

— Мариша!.. — Бубнил грудастой ассистентке–стажёрке ведущий хирург Областного института усовершенствования врачей Штукин, — Всемирная история кроме данного казуса знает всего один подобный. Как–то бельгийский парашютист, прыгая с восьмисот метров, не сумел раскрыть парашют.

Ему тоже зверски повезло, он попал на крышу цеха завода стиральных машин, крытую прочной полиэтиленовой пленкой, пробил её, самортизировав, и вытянул счастливый билет ещё разок, — упал в электрокару, гружёную ветошью.

А тут, подумать только, тополь! — хихикнул он, нежно дыша Марише в пленительное декольте белоснежного халата.

Слухи о том, что дети выкинули Катьку с балкона, дошли куда следует, но когда следователь Ураганов приехал в больницу, Катька всё начисто отрицала. Дескать, что вы такое говорите, я, мол, да слетела с балкона. Даже дитя несмышленое вам скажет, что с такой высоты сигануть — костей не собрать! И потом, чтобы сын родной… Какое низкое подозрение!

Вызванный Урагановым Костик плёл такую несусветную чушь, что следователь ничего записывать не стал, а отправил его домой, зачем–то сказав на прощанье, чтобы, когда мать выздоровеет, он, Костя, ей ноги поцеловал.

Константин же не дождался выхода мамочки из больницы, а собрал вещички и укатил с Викой и малой Наташкой к теще в Восточную–превосточную Сибирь, в замечательный город Якутск.

Когда, отлежав месяц, Катька вышла подремонтированной из больницы, судьба–злодейка словно поджидала её на пороге.

Давний приятель бабы Кати некто Николай Тарантайкин, по кликухе Тарантас, отсидев очередной срок, в очередной раз решил начать очередную упорядоченную жизнь, для чего необходима была положительная женщина. Таковой в его памяти значилась Катька.

— Катенька! — Возопил перековавшийся прохиндей с изъеденной лагерной сыростью шевелюрой. — Всё! Завязал и — баста! С завтрашнего дня начинаю спортивный образ жизни. По утрам зарядочка–разминочка. Ничего кроме коньяку не пить, ну рази что ”Экстру», хухры ее мухры! По вечерам футбол–хоккей и ”13 стульев» по телику, не более. Хе–хе! Вашу ручку, мадам!

Мадам радостно согласилась, поверив другу бурной молодости, и через неделю они с Тарантайкиным подали заявление в ЗАГС. Колян, между тем, по направлению УВД был с радостью, под слёзы кадровиков, принят на перевоспитание в свою бригаду слесарей- ремонтников на номерном моторостроительном заводе «29», откуда шесть лет назад уходил в родную Мелитопольскую зону.

На первых порах, правда, Тарантас достиг таких успехов, что заводская многотиражка «Туда» так писала о нём:

«Месяц назад в один из цехов нашего славного почтоящика пришел рецидивист, пьяница и закоренелый нарушитель социалистической дисциплины труда Тарантайкин. Коллектив, партийная организация, руководство приняли в нем такое самое непосредственное участие, что сейчас это рабочий, о котором на перекурах говорят, что прямо «золотой человек». И сам т. Тарантайкин понимает, что стать хорошим человеком ему помог крепко спаянный коллектив цеха и лично начцеха т. Азарцев Е. Б.»

Катька сияла, как новый примус, перечитывая заметку, хотя слово «спаянный» она, по неведению, читала как «споенный», усматривая в нём явную типографскую ошибку. По каковому случаю дворник Фифа заметил резонно, что споить цельный цех — дело нешутейное!

Затем как–то, придя со смены, Катька увидела дверь платяного шкафа распахнутой и, проведя беглую ревизию, обнаружила отсутствие наличности зимнего пальта и тов. Тарантайкина. Друг молодости нашёлся через день у одной бабыкатиной подруги, но, опять–таки, с отсутствием наличия вышеупомянутого пальта. Ясного ответа на неожиданное цирковое выступление мужа Катька не получила, но щедро простила ему любовную шалость.

— Подумаешь, тряпка! — Философствовал затем Николай Иванович. — Наживем! Всё одно оно довоенной моды, дрэковое…

Тут события и завертелись, как в калейдоскопе, что ни день, то чего–нибудь бедная Катька недосчитается.

Она и в милицию обращалась — никакого проку. Обком профсоюза развел руками — дескать, Кать — Ванна, чем он плох, муж–то твой? Профвзносы, мы выясняли, с него выворачивают регулярно, на собрания он остается без уговоров, после собраний от коллектива не откалывается. Лично т. Азарцев разбирался и обещал проработать в порядке укрепления моральных стимулов хозрасчета в свете экономической реформы.

Всё это, тем не менее, не принесло результата — Тарантайкин пропивал вещь за вещью, а поскольку вещей у Катьки было не густо, приближался ужас какой финал!

Придя в пятницу со смены, баба Катя бросилась к тумбочке, непривычно белевшей в углу фанерой — телевизора не было! Тихо охнув, Катька присела на кровать, стоявшую напротив знаменитого дивана, и просто, но со вкусом покрытую солдатским одеялом.

— Как же теперь я «Клуб кинопутешествий» смотреть буду? — Со стоном выдавила она.

На столе виднелись остатки пиршества — скелет тихоокеанской селёдки и водочная бутылка, где, по иронии судьбы, оставалось грамм сто пятьдесят «Экстры».

Выпив жалкие граммы одним махом, Катька понюхала селёдкин хвост, запила водой из исторического графина и повалилась на кровать, горько рыдая.

Николай Иванович, зачем–то возвратясь, как это иногда несуразно бывает в жизни, имел фантазию погладить дремавшую бабу Катю. Естественно, из жалости, присущей культурным людям, прошедшим жизненные университеты.

Открыв верхнее око, Катька с минуту очумело всматривалась в лицо т. Тарантайкина, а затем с криком «Где телевизор, сволочь кандальная?» пересекла комнату, развернулась кругом, схватила со стола графин и приняла позу гладиатора, идущего на льва.

Тарантас инстинктивно отвернулся от её костлявой десницы, искренне лепеча:

— Катенька! Всё куплю, всё наживём!

Но было уже поздно. Два кило хорошего бутылочного стекла рассекли ему череп, рассыпавшись на несколько оригинальных осколков. Обессиленная своим удивительным нравственным порывом Катька упала на окачурившийся предмет своей страсти, стеная. В ту же минуту в комнатёнку проскользнули любопытные соседки…

В суде баба Катя вяло отвечала на вопросы судебного следствия и не оживилась даже, когда прокурор попросил для нёе, как для крайне аморального элемента, грубо поправшего устои коммунистической нравственности, высшей меры наказания.

Когда же ей предоставили последнее слово, она молча встала со скамьи и долго смотрела сквозь несокрушимую бетонную стену Социалистической Законности вдаль. Там, за окном, сверкал и переливался под солнцем Днепр, шумела жаркая жизнь города. На миг глаза катькины из бесстрастно–оловянных стали голубыми. Она увидела себя совсем девочкой, когда отец взял её с собой на рыбалку. Вот она, смеясь, бегает по мокрому песку, безбожно шлёпая по тёплой воде, а батя, сидя на коряге, удит, сердито на неё оглядываясь:

— Беги подале, Кать, всю вон рыбу разогнала…

— …Пойдем, мать, — не по–уставному пробудил её, тронув за плечо, конвойный сержант, уводя Катьку из зала № 3 после окончания церемонии, — радоваться должна, дурёха, десяткой отделалась. Судья наша, Зинаида Кузьминична, к своему брату, женщинам, добрячка прямо–таки, однако…

V. 10.02.08