Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778), сын парижского нотариуса, известный миру под литературным именем Вольтер, очень рано начал беспокоить парижские власти дерзкими эпиграммами на влиятельных лиц. За стихи, обличавшие принца-регента Филиппа Орлеанского, его одиннадцать месяцев продержали за решетками Бастилии. Но кара не подействовала. Годы, книги, встречи с критически мыслящими людьми, личный жизненный опыт, талант делали свое дело. Зрелый Вольтер — это первый поэт Франции, первый драматург и к тому же историк, философ, великий насмешник, непримиримый противник церкви, фанатизма, догматического мышления, — в конце концов властитель дум своего века, «умов и моды вождь» (Пушкин). Работоспособность его колоссальна. Он проявил себя во всех областях литературного творчества, нарушая устоявшиеся каноны, заявляя при этом, что «все жанры хороши, кроме скучного». «Он наводнил Европу прелестными безделками, в которых философия заговорила общедоступным и шутливым языком», — писал о нем Пушкин. Коронованные особы ухаживают за Вольтером. Правда, Людовик XV ненавидит его и побаивается, но папа Бенедикт XIV шлет ему лестное послание, Екатерина II вступает с ним в длительную переписку, Фридрих II, король Пруссии, осыпает его милостями. Однако Вольтер всегда начеку. И не без основания. Один из его читателей, почти мальчик, девятнадцатилетний Де ла Бар, в 1766 году казнен за безбожие: уликой послужил найденный у него «Философский словарь» Вольтера.

Пушкин назвал Вольтера «пронырливым и смелым». Характеристика верна. Редкий в его дни решался на отчаянную схватку с предрассудками, укоренившимися веками, с официальной идеологией. Вольтер решился. Он действовал смело, иногда даже дерзко, но и лукаво. «Мечите стрелы, не показывая руки», — поучал он своих соратников. В течение шестидесяти лет, с первого представления трагедии «Эдип» (1718) и до самой смерти, он неутомимо расшатывал духовные основы феодализма, совершая революцию в умах своих современников.

Из необозримого литературного наследия Вольтера в настоящий том вошли поэма «Орлеанская девственница» — «катехизис остроумия», как назвал ее Пушкин, трагедия «Магомет» и пять философских повестей.

В марте 1735 года Вольтер пережил в Париже несколько тревожных минут. Он совершил опрометчивый шаг: прочитал друзьям первые песни своей новой поэмы.

Толки о поэме, которую он писал с 1730 года и держал пока в строжайшей тайне, облетели Париж и дошли до ушей кардинала Флери, а он был всесилен при Людовике XV. Надо было немедленно скрываться. И Вольтер уехал в Люневиль, в Лотарингию, чтобы там переждать грозу.

Тем временем маркиза Дю Шатле, его добрая приятельница, исхлопотала для него разрешение поселиться в ее поместье, в Сире, обещав министру — хранителю печати не допускать «предосудительных» публикаций. Министр заявил Вольтеру при встрече, что если хоть строчка его поэмы появится в печати, то — Бастилия, и навсегда! Начальник полиции пытался вразумить поэта: «Сколько бы вы ни писали, господин Вольтер, — вам не удастся уничтожить христианскую религию». Как гласит легенда, Вольтер ответил: «Посмотрим!»

Однако он вовсе не хотел уничтожить религию. Вольтера нельзя назвать атеистом в современном значении этого слова. Он, конечно, отвергал все существовавшие религии с какими бы то ни было персонифицированными богами (Христом, Аллахом или Буддой). Но в идею «верховного разума», неведомой людям высшей силы, правящей миром, верил, то есть был сторонником особой «философской» религии, так называемого деизма, которого придерживались многие просвещенные умы его времени.

Что касается «непросвещенных умов» (народа), то им Вольтер оставлял и Христа, и Аллаха, и Будду. Ему принадлежит знаменитая фраза: «Если бы бога не было, его надо было бы выдумать». Вольтер полагал, что религия нужна народу в качестве моральной узды. «Несомненно, в интересах общества, чтобы существовало некое божество, которое карает то, что не может быть пресечено человеческим правосудием» («Философский словарь»).

И тем не менее не было в XVIII столетии человека, который бы наносил религиозным убеждениям столь чувствительные удары, как Вольтер. Он никогда не высказывался против христианства прямо и неприкрыто, часто он даже расточал ему похвалы, но какие похвалы! «Языческая религия пролила немного крови, а наша залила ею всю землю. Наша бесспорно единственно добротная, единственно истинная, но, пользуясь ею, мы совершили столько зла…» («Философский словарь»)

«Орлеанская девственница» была, пожалуй, в этом отношении самым дерзким произведением Вольтера.

В Сире стараниями маркизы Дю Шатле поэма была надежно и надолго укрыта от глаз непосвященных. Только через тридцать два года Вольтер осмелится ее напечатать. Однако поэму читали его немногие друзья, читали и переписывали для себя. Один из списков попал в руки авантюристов. В 1755 году кто-то из недоброжелателей Вольтера (подозревают капуцина Мобера) опубликовал поэму во Франкфурте-на-Майне. Вольтер немедленно отказался от авторства. К тому же в тексте было много искажений и скабрезностей дурного тона. Издатели явно хотели нажиться на запрещенном товаре, а заодно и погубить Вольтера. Через год «Девственница» была напечатана еще раз. Издатели приложили к поэме собственные памфлеты против автора, издеваясь над ним. Вопреки ожиданиям, эти их нападки значительно облегчили задачу Вольтера. Теперь он выглядел жертвой мистификации злоумышленников. Но потока было уже не остановить. Поэма вышла в 1757 году в Лондоне с соблазнительными иллюстрациями и, наконец, в 1759 году — в Париже. Ее уже знали все, никто не сомневался в авторстве Вольтера, и в 1762 году поэт напечатал ее сам, посыпав главу пеплом и приготовившись ко всем испытаниям. Но все обошлось благополучно. Люди строгие гневались, беспечные и веселые смеялись. Власти раздумывали о карах, которым можно было бы подвергнуть автора, а время шло…

В 1774 году Вольтер снова вернулся к своей озорной поэме, просмотрел, исправил ее и пустил в свет, теперь уже навсегда расставшись с ней. Это издание и стало каноническим для всех последующих публикаций.

Некоторые современники Вольтера говорили, что поэт, осмеяв Жанну д’Арк, обошелся с ней более жестоко, чем епископ города Бове, который сжег ее когда-то на костре. Вольтер, конечно, смеялся жестоко; он показал Жанну обольщаемую, показал ее в самых двусмысленных и неприличных сценах. Но смеялся он не над Жанной д’Арк, не над тай девушкой из народа, которая, искренне веря в свою патриотическую миссию, ниспосланную ей от бога, повела французов на бой с врагом и бесстрашно взошла на костер, оставив истории свое благородное имя и свой человечески прекрасный облик. В «Опыте о нравах» Вольтер писал о Жанне, что «в героические времена ей поставили бы алтари, какие люди ставят обычно своим освободителям». В «Философском словаре» в статье о Жанне д’Арк он бросил язвительный упрек своим соотечественникам (в списке тех, кто осудил Жанну на сожжение, было сорок четыре французских священника): «Непостижимо, как после стольких ужасов, содеянных нами, мы еще осмеливаемся называть варварами других».

В XVII веке некий Шаплен воспел подвиги «господней избранницы» в поэме «Девственница» (1656). Велеречивая фальшь, официальная тенденциозность, тошнотворная предвзятость этого сочинения наводили тоску даже на тех, кто оплатил, и довольно щедро, усердие поэта.

Религиозное ханжество всегда бесило Вольтера, а здесь он, кроме всего прочего, усмотрел спекуляцию на имени народной героини. И в ответ постному Шаплену, смеясь над сусальной легендой о «господней избраннице», «непорочной деве», насмехаясь над священниками, монахами, епископами, со всеми их святыми, он создал дерзкую, озорную поэму, сдобренную веселым шутовством и рискованными сценами.

Строгие люди говорили, что скабрезности, какими полна поэма, могут причинить непоправимый ущерб морали. Веселые люди им отвечали, что шутка никогда не приносит зла, что серьезные идеи могут жить не только в жестких рамках силлогизма, но и в радостно-игровом каламбуре, в смеющемся стихе, в изысканной остроте, в намеке и нескромной сценке интимного свойства. Шутливая поэма Вольтера ничуть не поколебала авторитета народной героини Франции, не причинила ущерба морали, но она поколебала авторитет церкви, нанесла ощутимый ущерб догматическому мышлению.

Французские аристократы XVIII века любили тешить себя вольными картинами любви. Утонченный и галантный эротизм искусства «рококо» был в моде. Просветители, осуждая вкусы вельмож, тем не менее сами поддались всеобщему увлечению. Даже Дидро, прославлявший добродетельного Греза и осуждавший Буше, живописцев-современников, написал отнюдь не скромный роман «Нескромные сокровища» (1748).

Поэма Вольтера влилась в тот же поток, да и задумана она была на ужине у величайшего нескромника и вертопраха герцога де Ришелье, товарища Вольтера по коллежу.

Со свойственной ему иронией Вольтер не раз говорил, что пусть уж лучше владыки мира ищут наслаждений в любви, чем гоняются за бранной славой, гибельной для народов. В «Орлеанской девственнице» он не без умысла противопоставляет французского короля Карла VII английскому принцу Бедфорду. Первый утопает в негах любви… Вольтер в десятках шутливых стихов описывает пиршества стола и ложа, которым предается король с прекрасной Агнесой Сорель. Человеческая слабость Карла более понятна, более простительна, чем бесчеловечная сила воинственного англичанина, который, гонимый бесом честолюбия, «всегда верхом, всегда вооружен… кровь проливает, присуждает к платам, мать с дочерью шлет на позор солдатам» и, как «хищный волк», «кровавыми зубами рвет стада». Беда лишь в том, что король Карл — «пастух», а пастуху надлежит радеть о своем стаде и не давать его на растерзание кровавым хищникам. Карл забыл об этом, живя «средь неги и приятства».

Вольтера нельзя заподозрить в непатриотичности. Он горячо сочувствовал бедам Франции эпохи Столетней войны, страданиям народа. Среди шуток, насмешек и дурачеств поэмы он нет-нет да и попридержит свою буйную фантазию, чтобы горестно и по-серьезному сказать о бедствиях народа:

В предисловии к поэме Вольтер указал на поэтическую традицию, которой следовал. Тут и «героикомическая» поэма «Война мышей и лягушек», которую древние греки приписывали Гомеру, и романы римских авторов Петрония и Апулея, и шутливые рыцарские поэмы итальянцев Пульчи, Боярдо, Ариосто, и сочинения соотечественников Вольтера — Рабле и Лафонтена. Конечно, все эти авторитеты названы лишь для того, чтобы оправдать традицией те вольности, которые автор «Девственницы» позволил себе в поэме: «в нашей «Девственнице» найдется гораздо меньше дерзостей и вольностей, чем у всех великих итальянцев, писавших в этом роде». Произведение Вольтера — лишь частично пародия на героическую эпопею; в большей своей части она скорее приближается к шутливой рыцарской поэме эпохи Возрождения, прежде всего — к Ариосто. Вольтеру созвучен изящный эротизм автора «Неистового Роланда» и его поэтическая картинность.

Характеры героев Вольтера выдержаны довольно строго: Карл слабоволен и сластолюбив, как правитель — весьма ничтожен; Агнеса наивна, хоть и не без лукавства; Ла Тримуйль прост и трусоват; его возлюбленная Доротея мила, искренна, простодушна и глубоко предана возлюбленному; Дюнуа пылок, восторжен и смел; Жанна — по-крестьянски грубовата и беспредельно наивна. Она и внешне обрисована вразрез с дворянским идеалом хрупкой красоты — смугла, крепко сложена, во рту тридцать два белоснежных зуба и «рот до ушей». Попы, монахи, инквизиторы, святые воины-разбойники очерчены в поэме резко сатирическим пером. Песнь седьмая (история злоключений Доротеи) совсем гонит улыбку с лица читателя; здесь уж не до комизма, история мрачнотрагедийна. Дружба, возникшая между французом Ла Тримуйлем и англичанином д’Аронделем, символизирует в поэме бессмысленность вражды между народами. Война, война! Не от королей ли она? «Счастливцы, чей удел — спокойный труд».

Словом, для умов, склонных к размышлениям над большими проблемами общественной жизни, в поэме найдется немало пищи.

В 1745 году Вольтер послал в Рим папе Бенедикту XIV свою трагедию «Фанатизм, или Пророк Магомет», которая была поставлена еще в 1741 году в Лилле и в 1742 году в Париже. Вольтер лукавил: его трагедия по видимости обличала зло ислама, но в действительности бросала вызов всем церквам и пророкам (как увидим, автор метил и дальше).

Кардинал Флери, первый министр Франции, глубокий старик, любезный собеседник и непреклонный реакционер, нашел в пьесе несколько мест, «недостаточно отточенных» и выразил желание, чтобы автор довел произведение до высшего совершенства (в лукавстве министр не уступал Вольтеру). Вот тогда-то и понадобился папа: к нему, главе «подлинной религии», был отправлен пакет с пьесой, клеймящей религию «ложную и варварскую».

Бенедикт XIV, двести пятьдесят четвертый по счету папа, уроженец Болоньи, в миру Просперо Ламбертини, любил искусство, писал сам, благоволил к художникам, довольно недоброжелательно глядел на слишком усердных служителей церкви, фанатиков и маньяков; он вел весьма светский образ жизни, что приводило в смущение его духовных слуг и очень нравилось философам; Мельхиор Гримм отзывался о нем как о самом «непогрешимом» из пап, — словом, это был папа в духе скептического XVIII века.

Бенедикт XIV ответил Вольтеру любезным письмом, награждая его апостолическим благословением, и сообщил, что он прочитал «превосходную» трагедию с большим удовольствием. Папа прислал Вольтеру и медаль со своим портретом: пухлое, со вздернутым носом лицо, вид до смешного простодушный.

«Э, да он славный малый и, кажется, знает кое в чем толк», — смеялся Вольтер и друзьям писал, что папская медаль для него ценнее двух епископств.

Его святейшеству не были известны следующие строки автора «Магомета»: «Самый нелепый из всех деспотизмов, самый унизительный для человеческой природы, самый несообразный и самый зловредный — это деспотизм священников; а из всех жреческих владычеств самое преступное — это, без сомнения, владычество священников христианской церкви».

Театр был главной трибуной Вольтера. В течение шестидесяти лет он написал тринадцать трагедий, двенадцать комедий, множество либретто, дивертисментов, а всего — пятьдесят четыре пьесы. Как мастер он уступал Корнелю и Расину, но в XVIII столетии был единственным драматургом, способным достойно продолжать их эстетические традиции.

Свою трагедию Вольтер построил по всем законам классицизма, не споря с веком, разделяя сам господствующие вкусы. В пьесе соблюдены все «три единства», в ней пять актов, сценическое действие сведено до минимума и дан широкий простор речам. В ней господствует высокая патетика, сохранен традиционный александрийский стих. Все это шло от века. Что же касается идей пьесы, то это уж сам Вольтер, это Просвещение, это то, что противоречило традиции, шло вразрез с официальной идеологией, разрушало установившиеся понятия.

Представление о трагедии «Магомет» как о пьесе только антицерковной или антирелигиозной вряд ли правомерно и, во всяком случае, не исчерпывает ее содержания. Трагедия посвящена основателю ислама, но в речах сценических героев нет ни слова о сущности этой религии. В жарких диспутах, которые происходят на сцене, не содержится никаких указаний на различия между старыми и новыми верованиями, зритель остается в полном неведении относительно того, что нового придумал Магомет и каким богам поклонялись жители Мекки и Медины до него. (Однако в сочинении «Опыт о нравах» Вольтер достаточно ясно изложил монотеистическую систему Магомета.)

Лорд Честерфилд, которому Вольтер читал отдельные фрагменты своей пьесы, пришел к выводу, что под видом Магомета в ней изображен Иисус Христос. Это свидетельство важно, ибо исходит от лица, которому автор мог сделать доверительные признания. Однако сама пьеса не дает оснований для такого толкования. Тот образ Христа, какой у нас сложился по евангельским легендам, несхож с героем вольтеровской трагедии. В центре ее — политическая проблема в самой общей форме, типичная для Просвещения проблема правителя и народа.

В сущности, Вольтер ведет в своей трагедии развернутый спор с широко известным политическим писателем, итальянцем Никколо Макиавелли, который в трактате «Государь» (1515) провозгласил, что все средства хороши для достижения власти правителем и ее удержания. Вольтеровский Магомет — персонаж отрицательный — как бы воплощает в себе качества «идеального» государя по программе Макиавелли, но именно это и делает его тираном. Любопытно, что молодой прусский принц (впоследствии король Фридрих II) не без влияния Вольтера взялся за написание трактата «Анти-Макиавелли».

Главное, за что Вольтер осуждает Магомета, — это его глубокое презрение к народу, отношение к массе как к толпе рабов, приносимых в жертву его личному эгоизму и честолюбию. По словам сподвижника Магомета Омара, народ «безропотно склонится пред вождем».

Вольтеровский Магомет — и сам человек из народа. Он бесспорно талантлив. Но он жестокий правитель. Он мог бы быть героем, когда бы не стал чудовищем, когда бы не «растоптал законы», не «извратил нравы». Он холодно, расчетливо вершит свой суд над историей, над судьбами народов, используя, чтобы утвердить свое господство, один из главных аргументов «сильной личности» — насилие. Не случайно эту трагедию Вольтера не любил Наполеон I, проницательно разглядевший в ней неприятные для себя политические аналогии. Но, с другой стороны, некоторые реплики вольтеровской пьесы казались ему лестными. О Магомете говорится:

По воспоминаниям Талейрана, когда актер произнес эти стихи в 1805 году в Эрфурте при встрече двух императоров. Александра I и Наполеона I, взоры всего зрительного зала обратились на Наполеона.

У Вольтера Магомет не просто основатель новой религии, он основатель нового вида деспотизма, посягающего не только на свободу действий людей, но и на свободу их мыслей. Он строит свою особую философию: а именно, что народ «нуждается в новом боге», в «новой вере», а какая это будет вера, «истинная или ложная», — не имеет значения, главное уловить и поработить души людей.

Отсюда и грандиозное лицемерие Магомета: он сам себя объявляет объектом нового культа. Магомет умеет эксплуатировать святые чувства людей, их естественную тягу к справедливости, благородству, добру. Он использует в корыстных целях их благородное ослепление. Фанатизм — удел душ легковерных и наивных. В пьесе Вольтера показан такой фанатик: это Сеид, по наущению Магомета убивающий родного отца. Порабощенный иллюзией, он становится слепым орудием преступления. В этом образе содержалась такая сила обобщения, что имя Сеида стало во Франции нарицательным.

Религиозный фанатизм служит опорой самодержавной политической власти. В глазах подданных правитель не должен иметь недостатков, он непогрешим, он бог, кумир — это одна из заповедей Макиавелли. И вольтеровский Магомет твердо знает эту науку. При виде умирающей Пальмиры (которую он любил) он на мгновение поддался чувству, но тут же подавляет в себе порыв человечности со словами:

И ему удается овладеть толпой и избежать грозившего было разоблачения при помощи нового циничного обмана, лжечуда, которое вновь бросает невежественную массу к его ногам.

Богов среди людей нет; всякое обожествление отдельной личности ведет в конце концов к бесконтрольной ее власти над другими людьми, к тирании, — такова мысль Вольтера. Она красной нитью проходит по всей пьесе, проблематика которой чрезвычайно характерна для эпохи Просвещения XVIII века, когда ставился под вопрос самый принцип абсолютной монархии и подвергалась острой критике ее опора — католическая церковь.

Осенью 1746 года Вольтер скучал в Фонтенебло при дворе короля в качестве «историографа Франции». Должность эту исхлопотала для него его приятельница маркиза Дю Шатле. Коротали время за карточным столом, иных развлечений не находили. Маркиза Дю Шатле имела честь сидеть за одним столом с королевой. В первый же вечер она проиграла все свои наличные деньги. Вольтер из собственных средств ссудил маркизу, но и его деньги немедленно уплыли из рук азартного игрока, каким оказалась всегда увлекавшаяся маркиза.

«Остановитесь, мой друг, это уже безумие», — сдерживал ее Вольтер. Но ничто не действовало. Тогда он решил в качестве стороннего наблюдателя последить за игрой. Сидя рядом с маркизой, он сказал ей по-английски: «Разве вы не видите, что имеете дело с шулерами». Фраза была услышана, понята и соответствующим образом расценена игроками. Вольтер побледнел. Немедленно прошел карточный азарт и у маркизы.

Потихоньку было приказано заложить карету, и «историограф Франции» вместе со своей подругой ночью покинули Фонтенебло.

Путь держали в Со, к герцогине Дюмен. Здесь не станут искать, не захотят ссориться с хозяйкой дома, — герцогиня Дюмен была супругой побочного сына Людовика XIV. Одно время герцога Дюмена даже прочили в короли. Двор в Со был в оппозиции к официальному двору. Впрочем, герцогиня Дюмен давно уже забыла о притязаниях своего застенчивого супруга на трон Франции и окружила себя артистическим миром, наслаждаясь искусством. К Вольтеру здесь была давняя симпатия.

Писатель и маркиза остались в Со надолго. Вольтер даже днем не показывался на глаза. Побаивался погони. Он выбрал себе самый отдаленный уголок во дворце. Окна были завешены и днем, Вольтер работал при свечах. За это время (чуть больше месяца) были написаны философские повести «Задиг» и «Видение Бабука».

Повесть «Задиг, или Судьба» Вольтер посвятил маркизе Помпадур, фаворитке короля. Фимиам, курясь, вырисовывал причудливые арабески лести:

«Прельщение очей, мука сердец, свет разума! Не целую праха от ног ваших, ибо вы почти не ходите, а если и ходите, то по иранским коврам или по розам».

Вольтер резвился и насмешничал, но философская основа повести была вполне серьезна. В пестрых картинах приключений Задига Вольтер изобразил современный ему мир, и прежде всего, конечно, свою родную Францию, где под восточными именами и в восточных костюмах действовали его соотечественники.

Восточные пряности, приправленные галльской солью, были в литературных вкусах эпохи. Востоком увлекалась вся Европа, после того как в 1704 году Антуан Галан опубликовал свои переводы знаменитых арабских сказок и познакомил европейского читателя с пленительной Шахразадой. К «восточному» маскараду прибегали просветители — Монтескье в «Персидских письмах» (1721), Дидро в «Нескромных сокровищах». В галерее сказочных персонажей Вольтера мы узнаем и образованного разночинца, отвергающего сословные привилегии («Разум старее предков»), и обездоленного французского крестьянина с его мечтой о клочке земли («На земле, которая одинаково принадлежит всем людям, судьба ничего не оставила на мою долю»).

Мир несовершенен. Это море зла, море нелепостей. Жизнь постоянно ставит перед Задигом неразрешимые загадки. Он не может разобраться во всей сложности людских отношений: «Мои знания, честность, мужество постоянно приносили мне только несчастья», — раздумывает он о себе. «Он готов был поверить, — пишет Вольтер, — что миром управляет жестокий рок, который угнетает добродетельных людей и покровительствует негодяям». Но ангел Иезрад разъясняет ему загадку мира: «Нет такого зла, которое не порождало бы добро».

— А что произошло бы, — спрашивает Задиг, — если бы вовсе не было зла и в мире царило одно добро?

— Тогда, — отвечает ангел, — этот мир был бы другим миром и связь событий определила бы другой премудрый порядок.

Каков же вывод? Примирение с сущим?

— Жалкий смертный, перестань роптать на того, перед кем ты должен благоговеть! — поучает ангел Иезрад.

— Но… — прерывает его Задиг.

И это «но» повисло в воздухе. Ангел не стал слушать. Ангел улетел. Это «но» осталось, терзая сознание героя, как неразрешимый вопрос о нравственном смысле мира.

Как и все сказки, вольтеровская повесть завершается светлым финалом: Задиг стал царем, мудрым монархом, монархом-философом. «Государство наслаждалось миром, — славой и изобилием. То был лучший век на земле: ею управляли справедливость и любовь». Но какую иронию ощущаем мы в этой просветительской утопии после всех картин бедствий и разочарований, которыми заполнена повесть!

«Задиг» был закончен. Из Парижа тревожных сигналов не поступало. Кажется, все успокоилось. Вольтер и его приятельница маркиза Дю Шатле отбыли в Сире. Здесь царили наука и поэзия. Маркиза переводила сочинения Ньютона; Вольтер читал заезжим гостям сцены из поэм, трагедий, комедий, какие выходили из-под его щедрого пера. Это, кажется, была самая лучшая пора его жизни. Правда, политические противники по-прежнему досаждали пасквилями и клеветой. Вольтер негодовал, проклинал судьбу, но не оставался в долгу, посылая в стан врагов убийственные стрелы своих сарказмов.

Шли годы. Маркиза умерла. Фридрих II звал теперь Вольтера к себе. Испросив у Людовика XV разрешения на выезд, получив холодное: «Куда хотите!» — Вольтер покинул родину и прибыл в резиденцию прусского короля. Почести, ключ камергера, богатые дары и самые преувеличенные хвалы из уст короля ждали его в Сан-Суси. Но сон длился недолго. То, что издали казалось просвещенной монархией, вблизи предстало взору диким и беспощадным деспотизмом.

В письмах из Берлина Вольтер много и охотно говорит об историческом труде своем «Век Людовика XIV», который занимал тогда его главное внимание, жалуется на свои телесные недуги, подсчитывает, что из двадцати зубов, с которыми он прибыл в Пруссию, сохранил лишь шесть, обещает друзьям привезти на родину свой скелет, — но ни слова о маленькой философской повести «Микромегас», которую он написал в 1752 году, ни слова, может быть, потому, что считал повесть пустячком. А между тем этот прелестный «пустячок» до сих пор читают с увлечением.

В наши дни, когда люди уже побывали на Луне, сама тема космического путешествия в произведении, написанном более двухсот лет назад, кажется чуть ли не научным предвидением. Но у повести другая задача. Создавая «Микромегаса», Вольтер меньше всего помышлял о научной фантастике. Жители Сириуса и Сатурна понадобились, ему лишь для «освежения» читательского восприятия, — прием, которым он пользуется почти в каждой своей философской повести. Прием этот, введенный в литературный обиход Монтескье, состоит в том, что обычные вещи ставятся на обозрение «чужих» для данного строя жизни персонажей, не способных судить по устоявшимся критериям. У этих «новичков» особо острое зрение, не ослабленное привычкой и предвзятостью, они сразу замечают отрицательные явления и нелепости, с которыми люди свыклись, смирились и приняли за норму. В повести «Простодушный» нелепости европейской цивилизации выявлены через восприятие дикаря «гурона», в повести «Кандид» — наивного, неискушенного юноши, здесь, в «Микромегасе», — увидены глазами пришельцев из космоса.

Повесть «Микромегас» — философская по преимуществу. Здесь упоминаются имена философов Лейбница, Мальбранша, Паскаля, с которыми не соглашался Вольтер, имена Локка и Ньютона, которых он всячески пропагандировал. Здесь рассуждения о гносеологических проблемах, о системе восприятий, об ощущениях, здесь поставлены нравственно-философские вопросы. Но главная мысль Вольтера сводится к тому, что люди не умеют быть счастливыми, что они ухитрились сделать свой крохотный мир полным зла, страданий и несправедливости. Читатель узнает, что планета наша бесконечно мала в масштабах мироздания, что человек бесконечно мал в масштабах этой бесконечно малой планеты. Ироническое смещение масштабов помогает Вольтеру разрушить незыблемые, казалось бы, средневековые авторитеты, показать мнимость земного величия «сильных мира» и нелепость устоявшихся государственных порядков его времени. Земля — это лишь комочек грязи, маленький муравейник; Средиземное море — болотце, а Великий океан — крохотный прудок. И споры из-за лишнего отрезка этого «комочка грязи» вздорны, смешны; а между тем люди, по воле своих правителей, истребляют друг друга в абсурдных и губительных войнах.

«Мне даже захотелось… тремя ударами каблука раздавить этот муравейник, населенный жалкими убийцами», — говорит разгневанный житель Сириуса. «Не трудитесь. Они сами… трудятся над собственным уничтожением», — отвечает житель Сатурна.

Нелепость положения вещей заключается в том, что люди могли бы жить счастливо, ибо как ни мала наша планета — она прекрасна. Космические пришельцы в восторге от нее, да и от разума человеческих существ. Но беда в том, что человеческое общество плохо устроено и должно быть переделано на основах разума. Люди, «мыслящие атомы», по выражению гиганта Микромегаса, должны бы были «вкушать самые чистые радости» на своей планете, проводить свои дни «в любви и размышлениях», как и подобает истинно разумным существам.