25 декабря 1979 года, началась Советско-Афганская война. Она длилась девять лет, один месяц и восемнадцать дней и закончилась 15 февраля 1989 года. По официальным данным, число погибших в «Афганской войне» солдат и офицеров советской армии — 13 835 человек.

Однако, здесь небыли учтены потери пограничных войск и спецподразделений КГБ. Если же мы учтём и этих погибших, то цифра потерь вырастет до 15 031 человека. Кроме того, в безвозвратные потери не вошли тяжело раненные и больные, которые погибли, находясь на излечении в госпиталях Советского союза. И таковых было не мало. Однако объективная картина, была настолько «нелицеприятна» и настолько портила статистику, что о ней предпочитали не говорить. Только в 1999 году появились цифры, которые окончательно подвели итог потерь Советского Союза в этой войне. Более 25000 тысяч человек, погибших при ведении боевых действий и умерших от ран и болезней.

Бушуют в кельях, мечетях и церквах, Надежда в рай войти и перед адом страх. Лишь у того в душе, кто понял тайну мира, Сок этих сорных трав весь высох и зачах. © Омар Хайям

(«Духи» шли по горам, никого и ничего не боясь. Кто осмелится тронуть такую грозную, беспощадную силу?! Они «до зубов» вооружены гранатомётами и ненавистью.)…

Так, за свою самоуверенность, и поплатился авангард из двух душманов посланных вперёд, на разведку. Их бесшумно «сняли» ножами выставленные в «секрет» двое десантников. «Духи» даже не успели понять, что их убили. Ни крика, ни стона…

Командир моджахедов, видя приближающиеся сумерки, уже отдал приказ о подготовке к отдыху и ночлегу, когда был атакован автоматным огнём. Идущие впереди него пятеро воинов, в секунды были срезаны очередями. Алихан-заде, сразу упал на землю и вытащил из поясной кобуры свой «Магнум».

Огляделся.

Около него лежал труп «советника», который получил две пули в грудь. Рядом с Алиханом, притаившись за большим валуном, лежал перепуганный кинооператор. Вид лица его говорил, что не хочется ему заниматься киносъёмкой…

…За несколько первых секунд боя, пока не отошли от шока неожиданной атаки десантников, моджахеды потеряли четверть личного состава. Потом, раздались взрывы гранат, которыми закидали их десантники. «Кафир» — кинооператор, тоже был убит пулей снайпера. Алихан-заде был ранен в руку. И его уже видел в прицел своей винтовки десантник снайпер.

…(Вот и угадай здесь «шансы на выживание»)…

…Но отряд моджахедов, был собран из опытных бойцов и они, не поддавшись панике, рассредоточились на местности и дугой стали охватывать стрелявших, прижимая их к крутой пропасти. Около двух десятков «душманов» и наёмников-арабов зашли во фланг десантной группе и заняли позицию, которая отрезала нашим ребятам единственный путь отхода.

…Единственный путь отхода — к чахлой рощице, за которой были спасительные горы…

Моджахеды заняли приоритетную позицию на скалах и «положили бы всех», кто попытался бы уйти. Десантники оказались в окружении. Их стали прижимать к крутому обрыву, на дне которого текла стремительно-мелководная речка…

…Против десантников «заговорили» гранатомёты…

И тут, ГРЯНУЛ ВЗРЫВ…

Поначалу, всё было до будничности, похоже. Отряд Десантно-Штурмового Батальона (ДШБ), под командованием Николая Ребко, высадился с вертолёта высоко в горах.

Проделав четырёх часовой марш-бросок, десантники оказались на высокогорной тропе, по которой должен был проследовать караван с оружием или наркотиками. Ребята оборудовали позиции на едва заметной глазу, горной тропе и стали ждать подхода врагов. Радист связался с комбатом, который переживая за ребят, сам находился у рации.

Старший лейтенант Ребко, по радио, доложился о прибытии на место и готовности группы к перехвату каравана…

Никто не знал точно, сколько продлится ожидание.

Может пару часов, а может и более суток. Бойцы знали только, что по данным разведки, замечено движение каравана.

…Как обычно, мулы, ослы и охрана…

Надвигались вечерние сумерки. Зная, что ночью караван не пойдёт по горам, Николай собирался выставить посты и дать команду об устройстве на ночлег.

Вот тут и доложили ему, что караван подошел к ним вплотную. Кроме того, он узнал, что двое моджахедов, разведчиков арьергарда зарезаны бойцами, выставленными в «секрет», на горной тропе. Иначе нельзя было. «Духи» сами наткнулись на свою смерть. По докладу сержанта, следовало, что караван очень большой. Моджахедов — «…штук двести сабель будет…».

Командир десантников понял, что до начала боя, счёт пошел на минуты. Это как раз то время, пока душманы, обнаружат гибель своей разведки. Десантники из его группы, уже заняли свои боевые позиции. Снайпер занимал главенствующую высоту на местности так, чтобы мог бить врага сверху, доставая их за скалами.

Единственно, что было плохо, позиция его находилась, практически рядом с караваном, устраивающимся на ночлег. Она была на небольшом скальном выступе, почти над головами, у располагавшихся на ночлег, душманов.

… — Так, — сказал командир сержанту и ещё шести десантникам, стоящим рядом, — атаковать нужно немедленно. Необходимо, чтобы «духи», прошли по тропинке, и «нарвались» на засаду. Атакуем их первыми и если не продавим их, то отойдём на заранее подготовленные позиции. Гранаты — «к бою». Радиста с рацией и «лекаря» — в тыл. Остальные — примкнуть штыки и за мной…

(«…За Родину!.. За Сталина!..»)

…Командир, сержант и ещё шестеро бойцов, подхватили автоматы, и пошли в сторону моджахедов. Через минуту командир группы, старший лейтенант Николай Ребко, сержант, ждавший со дня на день отправки «на дембель», шестеро бойцов группы и двое, стоявших в «секрете», при поддержке снайпера, атаковали врага. В тылу у них, остался радист с рацией и боец-санинструктор с аптечкой.

…В первую минуту боя, атаковавшие караван десантники, «положили» около трёх десятков врагов. Может и больше, но три десятка — точно…

…Мощная атака из девяти «Калашей» и снайперской винтовки посеяла панику среди некоторой части душманов. Ко всему вдобавок, неразбериху усилили два десятка вьючных животных. Они резво рванули прочь от ужасов войны по горной тропе…

Однако, часть моджахедов рассредоточилась в окружающих скалах, выгодно используя скалистый ландшафт местности и открыла ответный огонь. Через несколько минут боя душманы уже полностью оправились. Застрочили их ручные пулемёты. В десантников полетели гранаты. Были расчехлены гранатомёты. Моджахеды оттеснили десантников, которые тоже несли потери и стали охватывать их «дугой». Часть «духов» перебралась по скалам на позиции, которые отрезали единственно-возможный путь к отступлению десантников. К небольшой рощице, за которой виднелись спасительные горы.

И тут, раздался СТРАШНЫЙ ВЗРЫВ…

С окрестных скал посыпались камни.

Это взорвались мины, аккуратно сложенные в одном месте.

…Молодой воин-снайпер, простой парнишка из Сибири, увидел в прицел снайперской винтовки кучу из мин, которые были снесены моджахедами в одно место. Все, и противотанковые и пехотные. Их было около сорока штук, и лежали они в хурджунах (перемётных сумках из ткани или кожи). Прикинув «на глаз» расстояние от своей позиции до импровизированного склада мин, он решил попробовать взорвать его гранатой.

У него оставалось их всего две.

Первая, не долетев метра три, взорвалась рядом с минами и ранила моджахеда. Вторая — кинутая «со всей мочушки», долетела…

…Взрыв был ужасен…

…Так, взорвались те самые мины, на которых должны были подрываться советские солдаты, грузовики, танки и БМП (Боевые Машины Пехоты)…

На минуту, взрывом были деморализованы и моджахеды и десантники. Но вскоре бой продолжился. По сидящему на скале снайперу, который был неуязвим на своей позиции для пуль, выпустили три гранаты из гранатомёта.

Первая граната, разорвалась несколько ниже позиции. Никакого урона бойцу-снайперу, не нанесла. Вторая граната взорвалась выше позиции. Она, оглушила и осыпала снайпера камнями. Третий выстрел был удачен. Граната разорвалась рядом с десантником и хоть и не убила его, но взрывная волна выкинула солдата с позиции и он, кувыркаясь, полетел вниз, по каменной «сыпучке». Прямо к моджахедам…

Здоровый бородатый «дух» подобрался к месту падения снайпера. «Воин ислама» увидел, что русский парень ещё жив. Он тяжело, прерывисто дышал и со рта его — вытекала кровь. Руки и ноги его были переломаны. Позвоночник тоже…

Но глаза его смотрели со жгучей ненавистью на приближающегося моджахеда.

…Тот отвечал таким же ненавидящим взглядом…

Моджахед вытащил из ножен кривой нож и, не отрывая своего взгляда от голубых глаз десантника, стал отрезать ему голову…

— «Опорный», веду бой с «духами», более двух сот сабель. Не караван. Не караван. Вооружённая группа. Как понял меня, «Опорный?». Приём. — Кричал по рации командир группы, старший лейтенант, уже понимая, что они вряд ли выберутся сами.

— Понял тебя «Малахит», — ответила рация голосом комбата. — Нет возможности поддержать тебя. Пока летуны подлетят, уже темно станет. Уходите в горы. Приём.

Комбат был, опытным командиром, имеющим опыт ведения боевых действий в горах. Он знал, что при правильно выбранной позиции, один боец в условиях горной местности может противостоять сотне врагов. Но он также знал, что более чем десятикратное превосходство сил врага, в любых условиях, почти гарантируют врагу победу.

…Соотношение сил оставляло лишь призрачные шансы десантников на успех…

… — Тебя понял, «Опорный» — прокричал Коля в гарнитуру рации, прекрасно понимая, что это конец. Душманы уже окружили их группу и с каждой минутой сжимали кольцо окружения, прижимая десантников к краю пропасти. От группы осталось три израненных бойца, он четвёртый. Боеприпасы подходили к концу…

…Более сотни «духов» уже отдали Аллаху души. Может и больше, но сотня точно!..

… — Прощайте, ребята, если в чём виноваты — простите, — крикнул командир в гарнитуру рации и тут, рядом с ним взорвалась граната, выпущенная из гранатомёта. Она убила радиста, разбив рацию и ранив командира десантников в обе ноги и раскровила лоб…

«— Ну, вот и всё». — Думал командир десантник, истекая кровью, лёжа на спине, за невысокой скалой. Совсем рядом, со всех сторон разом к нему приближались, искавшие его, «духи». Последний автомат его бойца замолчал пару минут назад. Николай, в последний раз, смотрел на чужое для него небо, в котором робко появлялись первые звездочки — предвестники наступающей ночи и думал, что совсем скоро встретится с другом, погибшим менее суток назад. На душу горой навалилась вселенская тоска. Молодому, двадцати пяти летнему лейтенанту, не хотелось умирать…

Он, в наступающих сумерках, видел уже бородатые рожи, подкрадывающихся к нему, врагов. Они что-то быстро говорили друг другу. Ещё секунда-другая и они обнаружат его. Последний оставшийся в живых десантник, поочерёдно выдернул зубами предохранительные кольца из гранат «лимонок». Жить ему осталось несколько секунд. Он быстро слабел от потери крови.

Вдруг, командир улыбнулся. Страшной улыбкой залитого кровью лица. В этот миг он подумал, что душманы не смогут глумиться над его телом, мстя за смерть товарищей. Не много от него останется после взрыва гранат…

За подвиг старшему лейтенанту Николаю Ребко было присвоено очередное звание — капитана, и он посмертно награждён орденом Боевого красного знамени.

Кто-то «на верху» посчитал, что до звания «Героя», он «не дотягивает»…

Награду даже некому было вручить. И её в торжественной обстановке, перед строем получил пожилой комбат. Николаю не поставили памятника и не нашли после боя тела, разорванного гранатами и засыпанного скалой.

Коля был совсем один на этом свете…

А на том свете у него был друг.

Сегодня Славке особенно тяжело. Уже более двух суток он не мог достать «дозу». Болело тело, болела душа. Вчера укололся припасённой ампулой «димедрола». Кайфа не было, но «ломка» вроде-бы прекратилась. Он забылся тяжёлым сном. Сегодня проснулся в болезненном состоянии. Временами ему хотелось сдохнуть. Не УМЕРЕТЬ, А СДОХНУТЬ. Он думал о «дозе», хотел только «дозу», мечтал лишь о «дозе». Мечтал о наркотике, как мечтали о хлебе в блокадном Ленинграде. Ему хотелось уколоться, как хочется воды умирающему от жажды в песках. А ведь всё могло бы решиться за какие-то тридцать рублей!..

— Тварь, падла, барыга несчастный, не даёт в долг. Принцип у него, видишь ли, такой. А мне что? Из-за его принципов подыхать?! Ведь сам посадил «на иглу» — и жгучая ненависть разливается по всему его телу, на время, отодвигая страдания от «ломки». Славик сотый раз с надеждой окидывает взглядом опустевшие комнаты родительской трёхкомнатной квартиры в центре Ташкента, окна которой были зашторены плотными занавесками. Она до пугающей дикости пуста. Всё, что можно было продать — продано. Продано или отдано за долги. Всё, что хотел, забрал барыга-Сашок. Половину квартиры, сам лично вынес. Нечего продать.

Не на что купить наркотик…

Славик метался на грязных простынях и лихорадочно перебирал средства, для получения денег. Таковых не было. Привычка жить за счёт продажи или обмена вещей из квартиры, довела его до полного паразитизма. Он настолько привык к деньгам, которые приносила ему от реализации его вещей Татьяна, настолько утерял связь с окружающим миром, что ему даже занять не у кого. Только если бессердечный барыга — Санек, наконец, сойдёт с ума, и даст ему в долг. Хотя ему он и так уже должен.

… — А всё Сашка виноват. Ведь он-то, гадёныш, на иглу подсадил! — сказал себе Славка, словно оправдывая своё безволие…

Когда всё это началось? Вроде не так давно. Вот когда он пристрастился к «ширеву», когда до Славочки дошло, что без этого нет больше жизни, тут точный срок не установишь. А как начиналось, отлично помнит…

Почему-то, что было давно, помнится гораздо лучше, чем события ближайших дней. Всю память наркомана, сожрали, бесчисленной чередой проходящие через его исколотые иглой шприца вены, граммы ханки и ампулы с классической (медицинской) «дозой».

…Он вспомнил, как познакомился с Татьяной и через некоторое время был допущен в «избранный круг». Она привела его к милому, обаятельному, накаченному, уверенному в себе Саньку. У него в квартире они выпили шампанского. Потом гостеприимный хозяин с невинной улыбкой предложил не по-детски оторваться. Это с энтузиазмом — восторженно было встречено Татьяной. Славик, чтобы не выглядеть в глазах нравившейся ему девушки «маменькиным сыночком», под влиянием уже выпитого шампанского, смело оголил руку и не вздрогнул, когда игла вошла в руку…

Вот тут то и «понял» Славик, в чём смысл жизни.

С наркотиком, в него вошла не укротимая энергия. Он понял смысл жизни! В голове роились гениальные мысли, сути которых он не мог уловить. Санёк рассмешил каким-то анекдотом и дал понять, что он очень-очень нравится Тане. Если бы тогда он, знал, к чему это приведёт, то загрыз бы Санька, да и Танюшу сразу.

Прямо там, в тот же миг!..

А тогда…

…Наши влюблённые попрощались с хозяином квартиры Саньком, и перешли на квартиру к Славе. Благо идти было не далеко…

Это была лучшая ночь в Славкиной жизни. Того, что Таня вытворяла в постели, он, В ЖИЗНИ НЕ ВИДЫВАЛ…

…Влюблённые наркоманы зажили как в сказке. У Тани денег почти никогда не было. Ну, ничего! Молодым хватало денег, присылаемых родителями Славки…

Они, родители, ударными темпами, самоотверженно, возводили гидроэлектростанцию, в какой-то дружественной Советскому Союзу африканской стране. Приехали на «Новый год», с кучей подарков. Узнали, что у их чада-студента все хорошо и даже не познакомившись с Танюшей, у, которой в это самое время, почему-то не было возможности появиться, улетели в отпуск. Обещали сыну, сдать объект досрочно — где-то через, полтора — два года и тогда, уже материально обеспеченные, посвятят ребёнку — Славику весь остаток жизни. Чадолюбивые родители, оставили денег на Славкино «житьё — бытьё» (читай на безбедное существование). Напоследок, «пожурив» дитятко, за слабые показатели в институте, где ему оставалось учиться чуть больше года и, за мягко говоря, неэкономный образ жизни, укатили…

УКАТИЛИ!.. В свои заграничные заграницы, зарабатывать валюту.

Славка кололся уже третий месяц. Но родители, забывшие сына, ничего не заметили.

…А нарко — загулы, то в Сашкиной «хате», то в квартире его родителей, где он жил, периодически повторялись. Тогда, хитрый барыга, с охотой давал в долг и не торопил с отдачей, милостиво дожидаясь со Славиком очередного родительского перевода денег. Потом, Санёк стал «милостиво» забирать за долги ковры и аппаратуру. Таня, которая требовала «на жизнь» всё больше денег, тоже помогала с распродажей вещей и хрусталя.

Танюша быстро объяснила ему, что они не из рабочих или крестьян, а элита, принадлежащая определённому кругу. Студенту-Славику очень понравилось, что его тоже причисляют к этому кругу. Хотя какой он, этот круг и кто его очертил, он пока ещё не знал. Только гораздо позже, когда он уже «плотно» сидел «на игле», понял, что Танюха постоянно «вербует» ему подобных дурачков.

Нет, таких придурковатых дурачков как он, ещё найти надо…

Санёк-барыга тем временем, «заправившись» с утра душистым чаем и не менее душистым «косячком» анаши, благоденствовал под, мягко говоря, не приветствуемый партией коммунистов «тяжёлый рок». Он поставил кассету в видеомагнитофон и смотрел импортные клипы по импортному, «джяпоновскому» телеку фирмы «Сони». Запись концерта Оззи Осборна…

«Музон» был ударно — «забойный», и весело «колотил», в «раскумаренную» (одурманенную) наркотиком, черепушку Санька.

…Он с удовольствием вспоминал, как вчера, расправился с этим хануриком — Славой. Как, размахнувшись двинул в челюсть кулаком и у того потекла тоненькая струйка крови по подбородку. Санёк горделиво усмехнулся, когда вспомнил ошарашенный вид Славика. Тогда он быстро схватил его за шиворот, развернул, открыл свободной рукой дверь и сильным пинком, под зад, вышвырнул его на лестничную площадку первого этажа…

… — И ЗАПОМНИ ТЫ-Ы — рявкнул барыга, — если завтра долг не принесёшь, включу «счётчик», загрузишься у меня, — по полной. «Хату» свою отдашь!

— «Так и надо таких «торчков», на место ставить», — думал Санёк. Он довольным взглядом окинул свою комнату. О таких говорят «дом — полная чаша». «Крыша» у него была ментовская, бояться было нечего и некого. Жизнь удалась!

А на всяких торчков — Славиков, ему наплевать. Не он первый и не он последний, кто отдал всё за дозу наркоты.

Тут надо пояснить:

…Санёк, не смотря на свою накачанную фигуру, обладал характером жадным и трусливым. Он не мог бы подраться в честной драчке. Боялся. Но никогда не упускал шанса, безнаказанно поиздеваться или унизить «ближнего». Бывало, что делал это он просто так.

Чтобы самоутвердиться.

Санёк плотно держит Танюшу, на не видимой нарко привязи. Она наркозависимая. Сидит «на игле», около года. Он тоже, «сидит» на «кайфе». Но не «ширяется» (колется). Барыжничает и употребляет. Но, «в меру». Только курит. Иногда, заваривает чай из «кукнара» (головок опиумного мака).

Заставляет свою бывшую любовницу Танюшу, приводить новых клиентов. Всякая шантрапа, от «станка» или «сохи», ему не нужна. Нужны «мажорные» придурки и богатенькие «мамсики». Те, у кого есть, чем поживиться. Схема вербовки проста, как мир и отработана до совершенства. Необходим только «мажорный лошок» с деньгами. Самодовольный, самовлюблённый и слабовольный. А там, дело техники. Танюха, заманивает таких дурачков и, исправно получает свою долю от барыги Санька. И сама, «дураком не сидит». Имеет свою «доляну».

Проблем с законом, у него не бывает. Менты, получающие свою «законную» доляну не только не трогают Санька, но и сами «затаривают его наркотой». В основном, анашой.

…Районный участковый, товарищ Соматов, — хороший человек… Помогает. Иногда закрывают по его «наводке» одного — другого наркомана. Санёк не любит «стучать», но тут уж ничего не поделаешь…

Не мы такие — такова жизнь…

Санёк, любит рассматривать контрабандные журналы, с лакированных страниц которых льётся безмятежно-свободная, лениво-богатая жизнь. Она манит его сытой свободой и достатком.

Манит, фешенебельными яхтами и «Кадиллаками».

Огнями реклам и дорогими сигарами.

Роскошными, ухоженными женщинами.

Манит…

Вот такой он и есть. Крепко-накачанный, среднего роста, средне-хитрого ума, темноволосый парнишка Сашка. Он уверен в себе и в своём безоблачном будущем. И почему то, не любит никого.

Кроме самого себя, обожаемого.

Танюша рано поняла в своей жизни, какие страсти-механизмы управляют окружающим миром. Она с удовольствием пользовалась своей красиво-эффектной внешностью, для достижения своих целей. Татьяна, была умна и предприимчива, симпатична и стройна, проститутка и наркоманка. Зарабатывала «бабки» легко и быстро. Тратила также. Очень любит разные «тусовки» и парней. Парней любит за деньги, «тусовки» — за то, что они есть. Считает, что вся жизнь — игра, а мы — актёры. Девиз по жизни — «Да пошли ВЫ все!»…

Папа с мамой — богема. Вольных взглядов. Считают, что Танечка имеет право не ночевать иногда дома. Не задают лишних вопросов. Вообще не задают почти никаких вопросов. И даже редко видятся с дочерью в связи с «плотным графиком гастролей». Истово верят, что Танюшка «хорошая девочка».

…Жить хорошо — это кредо! Получится жить лучше — ещё лучше! Но при этом не напрягаться. Жизнь коротка, и прожить её надо так, чтобы и за «кордоном побывать» и на иномарках покататься. Бери от жизни всё и особо не сомневайся. Всё хорошо, что тебе хорошо. Что не нравится — плохо. Вот и вся жизненная установка Тани. Ни пионерская, ни комсомольская организации не смогли ей внушить идеи светлого образа строителя коммунизма. Чихать она хотела на обострение международной обстановки. Не интересуют голодающие в Африке. Плевать на экологию и Чернобыль…

Интересуют «закордонные» тряпки и журналы с рекламой фешенебельной жизни. Ещё очень интересует наркота. До каждодневности — часто. Поэтому она с удовольствием вербует «лошков» в наркопаучьи сети Санька. Понравится клиент — переспит, не понравится — тоже. Главное не напрягаться, а расслабиться и получить удовольствие…

А жизнь идёт. Ей уже двадцать четыре года. И хотя выглядит она на «все девятнадцать», жизнь проходит. Неумолимое течение времени…

А рядом, «за кордоном» (границей), совсем другая жизнь. Видеокассеты, с «западными» фильмами, ходят «по рукам», осуществляя «прорыв западной идеологии в сознание советского гражданина».

…А любовь?

Не знала она, что такое любовь. Была в её жизни только зависимость. Зависимость от барыги-Санька. Точнее от наркотиков, которыми он торговал…

Вот такая она, весёло-озорная, холодно-расчётливая, наркозависимая, девчушка Таня. Которая ОБЯЗАТЕЛЬНО, ещё не раз встретится нам в повествовании, прежде чем случится…

Но об этом позже…

Окончив Чирчикское военно-десантное училище и получив звание лейтенанта, Николай Ребко остался служить при нём в качестве инструктора по стрельбе и рукопашному бою. Высокий, крепко скроенный Николай, казалось, как нельзя лучше подходил для десантных войск. Почти четыре года он обучал десантников правилам ведения боевых действий в условиях горной местности. Крошил кирпичи ребром ладони. Учил бесшумно снимать часовых. Метко стрелять и резать врага сапёрной лопаткой. Учил «салаг» (молодых курсантов, будущих офицеров-десантников), обходиться без еды и терпеть жажду. Лазить по горам и не спать по двое суток кряду. Прыгать с парашютом и терпеть боль…

Для него, бывшего детдомовца, армия стала родной. А вот друзей у Николая не было. Были товарищи по службе и почти со всеми у него прекрасные, ровные отношения. А вот настоящего друга не было.

…После трёх лет своей инструкторской, преподавательской деятельности, он получил звание старшего лейтенанта и начальство, наконец, удовлетворило его просьбу о переводе в Афганистан. Там Николай попал в ДШБ (десантно-штурмовой батальон), на должность командира отделения. Попал на передовую, где было много потерь и раненных…

Они были тем тяжелее, что терять приходилось друзей, с которыми не раз делился армейской пайкой или последним глотком воды. Николай считал, что именно здесь его место. В отряде, который физически устраняет врага. На его счету уже был успешный перехват каравана с оружием и два уничтоженных каравана с наркотиками…

Было и ранение, которое подарило ему друга.

…За этот локальный «успех», десантники платили своими юными жизнями. Жестокая война не щадила никого.

Но в «статистику», эти потери укладывались…

Однажды, старлей Ребко, получил приказ, сопроводить в Ташкент гроб с телом, погибшего в бою товарища, которого отправляли на Родину «грузом двести» (покойником). Вот и подслушал, случайно, Николай, как в штабе, вышестоящим начальством обсуждалось какую награду дать погибшему десантнику посмертно…

Орден «Красной звезды» или «Красного знамени»? Или медаль «За отвагу»?

Обсуждалось равнодушно-обыденно… Привычно.

Тогда Николай, для которого гибель боевого товарища, была несоизмерима с любой, самой высокой, гораздо выше, чем звание «Героя Советского Союза», наградой, с трудом воздержался, чтобы не высказать своё негативное мнение вышестоящему начальству. Для него это была не первая боль невосполнимой утраты, которую принесла Афганская война…

Но только тогда, когда привёз тело своего товарища — десантника в Ташкент, к его родителям в «военный городок», когда услышал душераздирающий крик матери и тихо-сдавленные рыдания отца. Когда увидел, как падает в обморок сестрёнка погибшего, тогда и понял Николай, — никакие награды в мире, никакие интересы никакого социализма, никакая, пусть даже самая справедливая война в мире, не стоят горьких слёз и горя родных. Война убивала и за много километров от зоны боевых действий, дотягиваясь своей костлявой рукой, до родных и близких убитых на войне…

И он, снова возвращался в Афганистан, чтобы мстить за смерть друзей и горе их родственников.

Отцов и матерей.

Для Николая, война была нормой жизни. Здесь он «нашёл себя». В случае его гибели, горевать по нему было некому. Он был один. Ни родных, ни близких…

Он был офицером и патриотом.

Коля любил свою Родину СССР. Она воспитала его, дала в жизни всё, что у него было…

Егор Строев, чуть выше среднего роста, русоволосый, крепкий, жизнерадостный, худощавый парень, с отличием окончил медицинское военное училище и получил звание лейтенанта. Захотев иметь необходимый практический опыт, он отказался от, предложенной отцом, дальнейшей учёбы и отправился служить. Так сказать, отверг предложение отца, который имел заслуженный, общепризнанный авторитет, как военный хирург.

Хотел сам, без протекции построить свою карьеру…

По распределению попал служить на Курильские острова. К его сожалению работы, а именно, практики хирурга, было не много. Инфекционных больных хватало, а по его хирургической деятельности почти ничего не было. Так, занозы да переломы у военнослужащих…

Тягуче — долго прошли три года службы. Умер его отец, далеко не последний человек в области военной медицины. Получив звание старшего лейтенанта и выслугу лет «один к двум» (год за два), Егор подал рапорт, с просьбой о переводе в группу советских войск в Афганистане. Уж очень хотелось офицеру-медику, принести как можно больше пользы, горячо любимой Родине.

Военный врач, полковник-хирург, хорошо знавший и уважавший его отца, предложил место в военном госпитале Кабула.

… — Работы у нас хватает, поработаете, наберётесь опыта… — уговаривал он Егора.

Но полный боевого задора старший лейтенант медицинской службы Строев, наотрез отказался от заманчивой перспективы.

— Спасибо Вам большое, — поблагодарил Егор седого врача-полковника. — Но я хочу в полевой госпиталь. Считаю, что там, в состоянии принести больше пользы, да и практика в полевых условиях, даёт более обширный опыт. — Сказал Егор, желавший «понюхать пороху».

— Ну, что ж, — не стал настаивать полковник — я, конечно, приветствую ваше решение, но помните, что моё предложение для вас всегда остаётся в силе. Передумаете — милости прошу!

…Вот так и отклонил заманчивую перспективу Егор, который и представить не мог, какие испытания ждут его в военно-полевом госпитале.

Уж очень захотелось ему «военной романтики»…

Славик страдал от «ломки». Его колотило так, что он слышал стук собственных зубов.

— Если достать всего тридцать рублей! Хватило бы на расчёт за предыдущую «дозу», взятую в долг и на новую инъекцию. — Громко проговорил Славка.

Пустая трёхкомнатная квартира ответила пугающим эхом пустого помещения. Мебели в квартире почти не оставалось.

Все бросили Славика. Постепенно исчезла Таня. Она появлялась всё реже и реже, пропорционально убыванию дорогостоящих вещей и аппаратуры из квартиры родителей Славы…

Его «предки» (родители) вкалывали за «кордоном» (за границей), стараясь не упустить шанс заработать и обеспечить себя и своё чадо на всю оставшуюся жизнь. Рискуя подцепить тропические болезни, они уже второй год работали в жарком, влажном климате, мало приспособленном для жизни европейца. За это время родители Славы смогли, неплохо обставить квартиру и скопить приличную сумму денег в банке. Всё для него, для сынулечки. Регулярные переводы, призванные обеспечить безбедное проживание и успешную учёбу Славика, приходили без задержки каждый месяц. До поры до времени их с лихвой хватало…

Это было в то не давнее-далёкое время, когда он ещё не был наркозависимым. В том времени, в той счастливой жизни, его окружали институтские товарищи.

…Вспомнились Славке шумные, задорные, искромётно-весёлые вечеринки и «капустники», на которых он с сокурсниками и сокурсницами, веселился и радовался жизни не от выпитого в небольших количествах вина, а от молодости. Им, молодым советским людям, хотелось сделать что-то нужное, важное. Принести пользу всем людям, на всей планете! Оставить яркий след в истории человечества…

Все это было.

Всё это было у него всего-то несколько месяцев назад. Было всё, кроме наркотиков. Куда девались надежды и стремления? Когда он успел докатиться до предела? Когда, вместо молодой жизненной силы, вместо каждодневной радости жизнью, вошло неестественно-лихорадочное возбуждение от приёма наркотика? Почему столь не ярок и нерадостен мир, без «кайфа»?

И всё из-за «ширева» (уколов наркотиком). Это оно сожрало его мозг, похоронило мечты, подавило волю.

— «Может закончить всё одним махом? Просто сбежать от этой, подлой, паскудно-противной, обезличенной жизни!» — Думал Славик, валяясь в уличной одежде (хотя и на улицу уж почти не выходил), на незаправленной кровати. Его, длинные, не мытые, не расчёсанные волосы уже свалялись, в «кошму», (одеяло из сваленной в ручную шерсти). Худобой своей, он мог «поспорить» с самим Кощеем Бессмертным. Немытое лицо и давно нечищеные зубы, давно просились, чтобы на их хозяина «натравили» доброго чистюл Мойдодыра из сказки. Наверное, только он и мог заставить «неряху» Славика искупаться и сделал бы из него «ряху». Хотя… и это сомнительно.

Мысли о самоубийстве всё чаще приходили ему в голову. Но…

Но тщетно.

Славик панически боялся боли. Любой, даже не значительной и терпимой. Боялся своей боли. Он не мог уйти из жизни.

Смелости не хватало…

Танюша рано познала радости любви. Так, сказать, «сранья» получила «аттестат половой зрелости». А вот политически зрелой она, к своим двадцати четырём годам не стала.

Что касается Танюши, то ничего её особо «не касалось». Она была далека от понимания бушующих вокруг неё политических страстей. До «фонаря» была гонка вооружений. Не интересовало экономическое положение Гондураса. Нет, она, конечно, знала, что идет война. «Наши» воюют с этими.… Ну, как их там?.. А, с афганцами. Но это тоже всё «фигня»…

Некоторое время назад она познакомилась с одним человеком, у которого оказалась очень интересная для неё перспектива. Только вчера, как только к нему приехал друг, Таня узнала, что в небольшой комнатке появилось десять килограмм опиума. Друг её знакомого, хотел продать всю партию, или хотя бы половину по очень низкой цене. Выхода на барыг горе-наркоторговцы не имели…

И именно по этому, последние сутки, Танюша была занята очень интересным делом. Она готовила план, по которому, после её завершения, она станет состоятельной и независимой. Её новый любовник, это не очередной «лошок» — мажор из обеспеченной семейки, а наоборот — устоявшийся мужчина. Офицер-военврач, только что выведенный из ограниченного контингента Советских войск, в дружественном Афганистане. Ну, настоящий мужик! Хоть и нет у него руки ниже левого локтя. Не то, что окружающие её «додики». Даже познакомился с ней не как плюгавая размазня, а развесёло-лихо, с шутками и задором. Сразу вошёл в её жизнь и расшевелил в молодой, обострённо-эгоистичной душе Тани чувство, похожее на любовь…

Но только похожее.

…Она быстро поняла, что он не против «уколоться». Но в отличие от неё, колющей себе всё, что давало «кайф», предпочитал «классику» — медицинские препараты. Став офицеру необходимо-близкой, она не только всецело заполнила собой его молодую жизнь, но и узнала некоторые тайны, из которых надеялась извлечь существенные выгоды. И хотя ей не хотелось посвящать в свои планы никого, ей всё же пришлось это сделать.

Одна она не справится. Ей срочно нужен Санек. Да и Егору она не хотела ничего плохого. Классный он всё-таки парень! Молодой капитан в отставке. И у него есть то, что нужно ей.

Её материальная независимость…

Егор с брезгливым неудовольствием вспоминал эту преждевременно закончившуюся для него войну. Было что-то хорошее, но не помнилось. А вот боль, гной и крики раненных солдат и офицеров постоянно напоминали о себе в кошмарно-реальных снах. Напряжение военных дней и бессонных ночей, казалось, могут свести с ума. Но он нашёл для себя выход. Нашёл свою отдушину…

…Однажды он вышел на перекур в госпитальную курилку, где в это время находился после перевязки легко раненный, сержант-десантник, чувствуя себя особенно плохо, «неважнецки», после выпитого накануне с сослуживцами спирта. Тут ещё хирургическая операция с тяжёлым ранением в живот. Раненый десантник, скончался прямо в операционной. Совсем молодой русский парнишка из десантно-штурмового батальона.

Не выдержал.

Отмучился.

Сержант, привёзший своего раненного бойца, был «темнее тучи». Не из-за своего ранения в руку. Ему было тоскливо — плохо, по русски говоря, хреново на душе, от гибели своего друга. Сколько раз они с убитым товарищем делились сухпайком и последним глотком воды! Сколько пережито вместе.

И вот он живой, а погибшего друга повезут домой грузом «200», к убитым горем родителям и младшему братишке.

Сержант не торопливо курил забитый в папиросу гашиш, запах которого разносился далеко за пределы курилки в стоящем от зноя воздухе. Он зло, с остервенением-глубоко затягивался, желая протолкнуть внутрь себя невосполнимую утрату. Егору, как старшему по званию, полагалось сделать хотя-бы замечание…

Но он опустошённо-молча сел возле сержанта и закурил свои сигареты.

— Будешь? — спросил тот, протягивая «косяк», забитый в папиросу «афганки».

Егор до этого никогда не «баловался» наркотиками. Равнодушно-сторонне чурался, тех сослуживцев, которые позволяли время от времени, снимать стресс таким образом. А тут, почему-то безропотно взял папиросу и затянулся.

Закашлялся, и затянулся ещё…

И ещё…

Он не заметил, как ушёл сержант, оставив его одного. Просидел пару часов в курилке с потухшей сигаретой в руке. Приходили и уходили люди, кто-то о чём-то спрашивал. Он не отвечал. Сослуживцы не лезли к нему и, не дожидаясь ответов, уходили. Остановилась жестокая война. Остановилось время. Он на некоторое время заснул. Заснул сидя, прямо в курилке. Проснулся бодрым и отдохнувшим. Со «зверским» аппетитом.

Именно в тот день он впервые по-настоящему пожалел, что отказался, по протекции, от службы в стационарном госпитале Кабула. Ему хотелось хлебнуть трудной романтики военной службы. С радостной гордостью мечталось о той пользе, которую он принесёт. И он действительно, спасал жизни и здоровье людей! Однако вся эта война, с героическими лозунгами и призывами, красивая на картинках и в рассказах, оказалась, просто УЖАСНА. Егор знал теперь точно, что он, сын военного хирурга, боится её…

И вот ТЕБЕ романтика, пропитанная кровавыми бинтами, болью и скорбью, муками и страданием. Криками и стонами раненных бойцов. Смертельными исходами…

НА!..

Жри её столовыми ложками, пей с ведра, пока не захлебнёшься, ешь с солдатской кашей пополам с песком, пей из армейской фляжки тёплую воду с лимонной кислотой, насыпанной для дезинфекции. Запивай весь этот ужас неразведённым спиртом, в надежде, что это поможет не сойти с ума от внутреннего напряжения. Получай, романтик, душевную боль, от страданий раненных с ампутированными конечностями, от смертей ребят, которым не смогла помочь медицина!..

Так, постепенно, после этого случая, Егор пристрастился к анаше, которую уже курил как сигареты. Иногда «баловался» морфинчиком…

Эти моменты, когда Егор «улетал в нирвану», уколовшись наркотиком, были его дезертирством от ужасов войны.

«Романтики» хватало с лихвой…

Санёк торопился на свидание, назначенное ему Татьяной. Он ничего толком не понял из короткого телефонного разговора с ней. Понял основное — дело не шуточное. «Кусков» на сто. И хотя, за девять месяцев со Славика «сдоили» тоже не плохо, да и другие дурашлёпы были, он всё равно, услышав о намечающейся «делюге» бросил все дела, и, прыгнув в свою новую машину, «шестёрочку» (ВАЗ-оо6), помчал на «стрелку». Тут стоит сказать, что дело не в том, что Санёк был жаден. Дело в том, что он был патологически жаден, до самозабвения. Его любовь к денежным знакам не поддавалась никаким описаниям.

Через полчаса после звонка Танечки он уже подходил к назначенному месту встречи. Это было летнее кафе, находившееся в Сквере революции, в центре Ташкента. Как раз напротив памятника — гранитного бюста Карла Маркса. Место было удобным ещё и тем, что в будний день можно было спокойно поговорить о «тёмных» делишках. Весь советский народ «вкалывал» на благо СТРАНЫ. Людей на улицах, в этот утренний час, было мало. Ташкентские куранты пробили одиннадцать часов утра…

В летнем кафе, за выставленным на улицу столиком, лениво-вальяжно поглощая сладко вкусное мороженое маленькой пластмассовой ложечкой, ждала Таня…

Выразительно-бесстыжие, накрашенные глазки Танечки, лениво-бесстрастно осматривали посетителей летнего кафе. Маленькие красно-помадовые губки её, открывались только в двух случаях: когда надо было закинуть порцию мороженого, или сказать «нет» очередному желающему подсесть за её столик. Она с недовольством осматривала контингент, присутствующий в кафетерии…

Кофе, здесь не подавали. Не ресторан.

…Низкие цены на мороженое, напитки, лимонады и шампанское, предопределяло состав отдыхающих. Сидело несколько студентов. Её столик, стоял несколько отдельно от остальных, почти с боку, от здания кафетерия.

Но вот фигурка её оживилась. Она увидела Сашу, приближающегося к ней через тенистый скверик. К ней на встречу, шел крепкий парнишка, двадцати трёх лет. Он был одет в лёгкий джинсовый костюм, рублей за пятьсот, и фирменные кроссовки. На лице солнцезащитные очки, «под Леннона». Как и обещал, появился ровно через полчаса. Он не опаздывал…

Он вообще никогда не опаздывал.

— Привет, тебе, распрекрасная красавица, не соскучилась? — Весело-игриво, поприветствовал Саша, присаживаясь за её столик. Он с удовольствием заметил, что некоторые парни с завистью смотрят в их сторону.

— Это что ещё за «тайны мадридского двора» на задворках жизни? — Спросил он её, имея в виду короткий телефонный разговор между ним и Татьяной, состоявшийся пол часа назад…

Танюша откинулась на спинку стула и, жеманно, не спеша, поправила прическу. Она знала какой эффект оказывает на окружающих и чувствовала себя сродни королеве. Ну, на худой конец — принцессе.

— Приветик Санёчек, скучать не дают, желающих составить компанию много, — лукаво сказала она и посмотрела на него чистым, ясным, кайфовым взглядом.

— Ну, ещё — бы, такой девчонке! — поддержал он, чутко улавливая улетное настроение Тани. — Но ты ведь не похвастаться пригласила? Дело есть?

— Есть, конечно, дорогуша, — и она, отправив в рот очередную порцию мороженого, как бы невзначай добавила: — дело «штук на сто» рублей.

— А что мелочиться, — пошутил Санёк — давай, схожу в буфет и принесу целый лимон, только скажу, чтобы порезали на тарелочке. — Говоря это, он уже понимал, что дело, похоже, очень крутое. Сразу забилось барабанной дробью сердечко, но, ни один мускул на лице не выдал захлестнувшее его волнение. Таня молчала, как актёр в театре, вынужденный выдержать паузу для усиления выражения.

— Что, действительно «делюга» на стольник? А чё, сама не отработаешь? Что, поделиться невтерпеж? — спросил он, даже не представляя себе сто тысяч наличных советских рублей. — Это что же за такие бабки надо сделать? Горбачёва грохнуть?

— Я тебя, Санечка потому и позвала, чтобы никто никого не «грохал». Подумай сам, если бы я могла сама такое дело поднять, на фига ты мне был нужен?

— Танюха, дело-то хоть верное? — Спросил Санёк, трусость которого, могла сравниться, только с его жадностью.

— Не сомневайся, Санёчек, вернее не бывает. Моё условие только одно — равная с тобой доля и чтоб без проволочек и «крысятничества».

— Да ты чё, подруга, разве меня не знаешь… — Пытался перебить её Сашка.

— Знаю, поэтому и предупреждаю… — Аккуратно отложив ложечку для мороженого на пластиковую крышку стола, сказала Таня, и добавила:

— Сразу предупреждаю, без меня ничего не будет. Как только отработаем «делюгу»… — и она пристально посмотрев в глаза Саньку, закончила фразу тихо и чётко, выговаривая каждое слово, — сразу хочу пятьдесят штук в руки, и твой «полтинник» будет.

Санёк тоже смотрел ей прямо в глаза, и она со злорадным удовольствием увидела, как расширились от удивления его серо-стальные глаза, скрываемые импортными, солнцезащитными очками и уверенно-снисходительное выражение его лица сменилось растерянностью.

— С этого момента, душа моя, давай-ка подробней, — сказал Саша, чувствуя, несмотря на жаркий день, холодок под сердцем.

Санёк доверял Танюше. Она его не подводила.

Но, если бы он знал дальнейшее развитие событий…

Если бы он знал…

Военные действия на войне закончились для старшего лейтенанта Строева в одночасье. Он вёз раненых в госпиталь, сидя в кабине «Урала» рядом с солдатом-водителем. Ничего не предвещало беды. Да и ехали в глубоком тылу, на, казалось бы, полностью подконтрольной территории. Но в партизанской войне не может быть понятия «тыл». И взрыв противотанковой мины, под машиной с раненными солдатами, страшным эхом отдался в сердцах их родных и близких, за сотни и тысячи километров от места их гибели. Постепенно затихло горное эхо, передавшее десятки раз звук взрыва… Взрыва на подконтрольной территории.

…Он очнулся в госпитале, одним из немногих оставшихся в живых, после подрыва санитарной машины. Левой руки ниже локтя, уже не было. Отрезали её товарищи хирурги из его госпиталя, аккуратно. Под протез…

Началось долгое лечение в окружном госпитале Ташкента. Несколько операций по удалению многочисленных осколков из тела и ног, курс реабилитации. И вот он комиссован из армии, получив на последок: — внеочередное звание — капитана и медальку-награду. Как то сразу стал никому не нужен и никчёмен. Исчезла сопричастность к великому, справедливому делу. В двадцать пять лет, он инвалид, капитан запаса, герой афганской войны — никому нахрен не нужен! Небольшая пенсия гарантирует, бедно — скромное проживание, героя, воина-интернационалиста. Она даёт очень большие шансы на выживание. И протез, положенный ему «по закону», обещали. Как только «рак на горе свиснет». Или, давай взятку и тогда, получишь через недельку-другую.

Вместо положенной по закону однокомнатной квартиры дали комнату в общаге для Афганцев. Хорошую, светлую комнату, три на четыре метра. Даже балкончика, чтобы выйти покурить, нет. Нет телевизора, в ежедневном рационе — макароны. В летние дни, комнатка на втором этаже двухэтажного барака, нагревается, до «банной» температуры…

А он СЧАСТЛИВ!

Счастлив тем, что дышит. Тем, что почти не заметны шрамы на ногах и теле от многочисленных осколочных ранений.

Счастлив, что есть солнце, облака, звёзды, птицы.

Счастлив, что остался жив, тем, что ушёл от ужасов войны, на которой ему не место.

Он перестал принимать наркотики. Но…

Появилась Таня.

…Теперь у него есть Таня. Егор не ожидал, что очередная интрижка заставит расцвести его сердце пышным цветком любви. Милая, чистая, добрая — вот далеко не все эпитеты, которыми он награждал её…

Любовь слепа.

…Егор свято верил во взаимность чувств и надеялся, в скором времени они поженятся, и она тоже прекратит принимать наркотики…

Он сам почти «завязал». Ну, так, только изредка, иногда, когда Таня принесёт «дозу», «за компанию».

…Тогда ничего не помешает их безоблачно-счастливому будущему. Ну и пусть, что нет половины левой руки! Всё остальное на месте и функционирует прекрасно! Только денег нет. Но есть ЛЮБОВЬ. Большая, все объемлющая, все побеждающая ЛЮБОВЬ. Его ЛЮбовь к Танечке.

…Вот только поможет своему боевому другу Кольке, продать десять, или даже может быть, все двадцать кило «ханки» — опиума и, получив свою долю от продажи, уедут они с Танюшкой на Чёрное море…

Главное, что она согласна.

А Коля, конечно, будет навещать их и их детей, которых обязательно будет много!..

Только один раз. Один единственный раз, Егор преступит закон…

Первый и последний раз.

Так и думал комиссованный из армии по ранению, бывший военврач-хирург, бывший офицер «афганец», кандидат в члены КПСС, Егор Строев.

Теперь он был бесправным инвалидом, над которым «по тихому» могли позволить себе поиздеваться советские «чинуши».

Друг Егора Колька, переправил из Афганистана большую партию опиума. Целых двадцать килограмм опиума — сырца. Воспользовавшись начавшимся выводом войск, он нашёл лазейки, через которые переправил наркоту и оружие — трофейный пистолет.

Пистолет, который он привёз с собой, был компактным и мощным. Они с другом Егоркой, опробовали его под шум авиационных моторов на военном аэродроме…

… — Через пару месяцев Егорка, станем состоятельными человеками и тогда, клянусь тебе, что заберу тебя, куда-нибудь к Чёрному морю, подальше от этих сволочей-бюрократов. — Сказал Коля, приезжая к Егору в этот раз.

Егор сначала посмеялся, но узнав, в чём дело и какие суммы денег на кону, призадумался.

— Слушай, Колёк, а ведь если попадёмся, нам «вышак»?

— Скорее всего, брат, только нам ещё попасться надо, а это в наши планы не входит. — Серьёзно ответил Николай. И добавил:

— Тут ведь расклад простой. Либо мы рискуем, и раз и навсегда решаем все свои проблемы, либо ждём подачек от партократов и влачим жалкое существование. Я, друг, не настаиваю, но сам, с тобой или без тебя не отступлю. Такой шанс Егорушка, даётся один раз в жизни, и я собираюсь его использовать по полной. Хотя твоя помощь мне вот как нужна — и он провёл ребром ладони по шее.

Если бы друг Колька ещё полгода назад пришёл к нему с таким предложением, то мог бы нарваться на нелицеприятный разговор. Однако эти полгода, после демобилизации по ранению, полярно поменяли ценности и сместили жизненные акценты Егора. Бывает, что для веры или неверия, для осознания каких-то жизненных моментов, человеку нужны годы. А бывает так, что озарение приходит за секунды. И тогда, то, за что вчера ты готов был спорить до посинения с пеной у рта, доказывая свою правоту и даже умереть за это, если понадобится, сегодня вдруг окажется мелочным и никчёмным…

Именно такое превращение и произошло с героем Афганской войны, комсомольцем и кандидатом в КПСС, капитаном медицинской службы Егором Строевым. А последовавшие за ранением различные проволочки и препоны со стороны «власть имущих», окончательно дали ему понять, что никому он не нужен и никто о нём не позаботится. Никакой он не герой. Просто мелкая сошка на задворках великой истории. Никому он не нужен и «дофига здесь таких попрошаек ходит. На всех желающих — не напасёшься…».

Переступив через свою обиду и разочарование, сделал для себя Егор единственно правильный вывод: — «Спасение утопающего — дело рук самого утопающего».

Однако, совесть Егора, заботливо взрощённая догмами коммунистической идеологии, протестовала, против незаконного восстановления справедливости.

— Послушай, Колёк, но, мы же советские офицеры! Мы не можем воевать за страну и в то же время, вредить своему народу! — говорил он.

Николай посмотрел на своего покалеченного войной друга и ответил:

— Мы воюем в Афгане не за Родину. Мы воюем за товарищей, которые погибают рядом с нами. Мы воюем за то, чтобы выжить. А те, кто посылает молодых ребят на эту бойню, сидят в комфорте, в своих кабинетах и жрут спецпайки с красной икрой! Ездят на «Волгах» с персональным водителем! А, как войсками командуют! Сколько бардака! И ведь погибают не сынки «власть имущих»! А что за это? Льготный участок на кладбище или конуру, вместо нормального жилья?

— Так, квартиру со временем обещают дать… — Сделал последнюю попытку оправдать бюрократов Егор.

— Ни черта, без взятки не получишь, брат, — сказал Николай, и добавил:

— Будет как с протезом, пока этим сукам «на лапу» не дашь, они и не посмотрят на тебя. Неужели ты этого не понимаешь, друг, ведь вокруг зажравшиеся, бездушные, подонки, на «хлебных» местах, за которые они так же платят. Они в ресторанах сидят, жируют, твари, когда ребята в Афгане кровью умываются. А наркоманы — это те же сынки «чинуш», да всякая «шобла-ёбла», дети алкашей. Уж не советские люди, Егорушка, поверь мне…

Егор чувствовал, что его друг прав. Не во всём и, может, не до конца.

Но прав.

Поэтому и согласился он с Колей. Согласился, приступить закон «в особо крупных размерах».

Один, только раз.

… — Вот поэтому, они, активно ищут покупателей на наркоту. За ними никто не стоит. Никакой «крыши» у них нет, ни «ментовской», ни «воровской». Надеются сами «навариться», пока есть возможность. Так что, если их «по уму» «кинуть», то им и пожаловаться будет не кому.

Рассказывала Таня Саньку.

— Это я понял — согласился Саша. — У меня только два вопроса. Во-первых — есть ли у них оружие и второе — откуда у тебя выкатила такая нескромная сумма в пятьдесят штук?

— Ну, я так подсчитала. «Ханка» у них качественная, «чистая». Мне мой воен. медик давал. Я попробовала — улёт. Из такой с грамма не две, а четыре «чеки» (дозы) получится. У них такой «отравы» десять кило…

При этой новости, Санёк, который думал, что речь пойдёт о более скромных масштабах, чуть было не подскочил на стуле.

Не заметившая этого Татьяна, продолжала:

— Сейчас грамм такого опиума рублей по пятнадцать оптом можно сдать, хотя такую, думаю, и подороже возьмут. Но пусть даже по минимуму, по червонцу, и то, на сто тысяч тянет сделка. И это, заметь, по самым скромным подсчётам. Если в розницу барыжничать, то четыре «чека» с грамма спокойно можно сделать. Чек — «червонец» (десять рублей), по сорок рублей грамм. Это минимум четыреста тысяч! Соображаешь? Если бы я такие деньги имела, сразу на доллары поменяла бы.

— Ну, ни фига себе, скромница! — воскликнул Саня, невольно заворожённый обрисованной перспективой. И поинтересовался у собеседницы:

— Зачем тебе «зелень» (доллары), когда скоро весь мир на рубли перейдёт. Будем ездить в Соединённые Штаты Армении, как к себе домой.

— Господи, Санёчек, хочу свалить отсюда. Осточертели эти победные реляции, да лозунги. По телику нечего смотреть. Каждый день, то завод, то ферму какую-нибудь сдают в эксплуатацию. И везде, по всем каналам, одно и то же: — «даёшь», «вперёд», «ура». То доярки, то сталевары, то хлеборобы — надоело. Да я «их» рекламу лучше сутками смотреть буду, чем всю эту советскую лабудень.

Саша по настоящему обрадовался, что сидят они на улице, в стороне от, могущих услышать лишнее, других посетителей. Однако и понимал, что в этом деле, всё гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Распространение наркотических средств в особо крупных размерах, по советским законам — расстрел. И тут уж никакая «крыша» не поможет. Менты за такую самодеятельность сразу сами к «стенке» поставят. Одно дело торговать «травкой», и совсем другое опиумом. Да ещё в таких количествах.

… — Танюха, ты хоть понимаешь, что если попадёмся, то нам конец? Статья расстрельная… — спросил он.

— Воровать, так миллион, «трахать», так королеву! Не твои слова, случайно? — Невинно-кокетливо спросила она.

Они замолчали. Саша напряжённо думал. Через пару минут стала складываться более-менее понятная картинка.

Он вздохнул полной грудью и со сталью в голосе произнёс:

— Запомни, если возьмёмся за такое дело, никому ни слова.

— «Ясно лошадь, раз рога!» — согласилась Таня.

Санёк наклонился к ней через столик и заговорщицки прошептал:

— Делать будем так, как я скажу. Вдвоём мы такое не провернём. Нужен будет, как минимум, ещё один человек и он у меня есть. Останется пустяк, уговорить его рискнуть своей шкурой. То, что офицеришки «лохи», далеко не факт. Люди они военные, значит с оружием «на ты», обращаться умеют. Узнай, нет ли у них какого-нибудь ствола. И вообще как планируют получить деньги. Где собираются обменивать наркоту, сколько человек будут с их стороны на сделке, как быстро хотят провернуть «делюгу». Как всё это выяснишь, сразу позвони — встретимся. И ещё, на счёт «бабла» — не жадничай. Сколько выжмем из этого дела, всё поделим поровну. Если согласна, то свистни три раза — попытался он шуткой сгладить приказной тон своих слов.

— Свистеть не стану, а то денег не будет, — радостно поддержала его шутку Таня.

— Тогда жду с нетерпением твоего звоночка, о, свет очей моих, биенье сердца моего…

И Санёк, послав Танюше на прощание воздушный поцелуй, ушёл…

Он даже не попытался предложить расплатиться за мороженое и лимонад. Жадный был Санёк, на деньги.

На «Волгу» копил.

В одной далёкой от СССР, жаркой Африканской стране с общинно-родовым укладом жизни, работали родители Славы. Строили электростанцию. Помогали дружественной державе решать проблемы с энергетикой. Звали их — Андрей Сергеевич и Ольга Ивановна. Вся жизнь у них сплошная работа. Познакомились они на работе, женились они на работе. В «рабочем порядке» родили запоздалого сына. Сделали головокружительную карьеру. Поехали за границу работать. За хорошие деньги, руководили строительством крупной электростанции, которая должна была перекинуть дружественную страну вперёд на двести лет. Ставки были высоки. Цели обозначены. Задачи поставлены. В стране с общинно-родовым укладом жизни, бывшей колонии получившей независимость, через пятилетку, должно быть построено социалистическое общество. Африканская страна, должна была за десяток лет, перескочить временной отрезок, лет в триста, исторического периода. Из общинно-родового строя, она должна была перенестись в наше время, а точнее в 1988 год…

Вот такие задачи, были поставлены коммунистической партией и советским правительством, перед специалистами, работающими в Африке.

За полтора года, Андрей Сергеевич и Ольга Ивановна неплохо заработали и смогли обставить свою трёхкомнатную квартиру. Навезли современной, дорогой аппаратуры из-за границы. Имели неплохой валютный счёт в банке. И было у них всё хорошо. И сынок, заканчивал учёбу в институте. И любили они друг друга беззаветно…

…Однако, за те два года, когда у власти было правительство просоветской ориентации, народ замучила диктатура режима и он восстал. Восставшие довольно активно взялись за дело и вот вам результат — не прошло и двух недель, а они уже из миномётов обстреливают окраины столицы. Контролируют почти половину территории страны. Среди повстанцев, представителей местной негроидной расы, большое количество солдат, европейской и арабской наружности. Это «добровольные помощники», которые, отнюдь не бесплатно, защищают интересы «западной демократии»…

В советском посольстве, откуда пытался дозвониться до сына Андрей Сергеевич, уже слышны были разрывы мин. Никто не брал трубку телефона.

— Наверное, Славик ещё в институте — подумал отец. В комнату вошёл советский консул.

— Андрей Сергеевич, вы здесь? Прекрасно! Решением руководства мы эвакуируемся всем составом. Самолёт ждет нас. Выделен воздушный коридор до Югославии и после дозаправки — домой. Где Ольга Ивановна?

— Она на электростанции — холодея, испуганно ответил он. — Когда я рано утром оттуда уезжал, всё тихо было. Никто не стрелял. Я час не мог дозвониться до посольства.

— В общем, так, поводов для паники пока нет. И хотя нарушена телефонная связь, правительственные войска сражаются стойко.

— Это они так говорят? — насмешливо спросил Андрей Сергеевич.

— Вы напрасно иронизируете. Руководство в курсе нашей ситуации и принимает меры. Самолет «спецрейс» стоит в аэропорту. Документы — часть уничтожена, часть уже погружена в самолёт. Вот так, времени зря мы не теряем. Вы, Андрей Сергеевич, сейчас езжайте за Ольгой Ивановной, соберитесь сами и особенно соберите документацию. Один только проект на станцию стоит более двухсот тысяч. Но если ситуация будет меняться можно не тратить время на сборы. Просто заберите «наших» людей и сразу на аэродром…

— Как ситуация будет меняться? — обеспокоился Андрей Сергеевич, прислушиваясь к разрывам мин, которые вроде бы стало слышно лучше.

— В худшую сторону, мой дорогой друг, только в худшую. Вы думаете, у повстанцев обездоленный народ воюет? Там наёмников — выше крыши. Мы «их» радио слушаем, так команды отдаются отнюдь не на местном языке. Так, что вы езжайте на станцию, забирайте Ольгу Ивановну и ещё четверых наших товарищей и немедленно приезжайте в аэропорт. Мы будем вас ждать. На станции, наверное, и не знают, что столица подверглась нападению… Вылет сразу по вашему прибытию. Ну, всё — действуйте и удачи.

Электростанция, возводимая под руководством советских специалистов, находилась в тридцати километрах от города. На большой реке. Люди и документы уже пару дней как собраны и упакованы. Времени на всё хватало с лихвой.

Единственное чего не знали, ни консул, ни Андрей Иванович, что повстанцы атакуют город с трёх сторон. С четвёртой стороны находился аэропорт, где была сильная группировка правительственных войск и проводилась срочная эвакуация посольств и представительств разных стран…

Никто не знал, «что день грядущий нам несёт».

День, становился очень жарким. На небе, вместо облачков, появился дым пожарищ. Уже были слышны выстрелы из автоматов Калашникова. Это оружие было и в руках нападавших и в руках обороняющихся.

Действовало безотказно.

«Валило наповал»…

Почти все вещи покинули не гостеприимную квартиру Славика. Не стало «ширева», ушла и Танечка. И теперь он лежит одинокий, всеми покинутый, никому ненужный, на грязных простынях. Его длинные и слипшиеся от грязи и пота волосы, давно мечтали встретиться с парикмахером, но Славе было не до них. Он не знал, какое сегодня число, какой день недели, понятия не имел о том, что творится в мире. У него был свой мир, и он был весь заполнен «ломкой»…

В гулкой тишине квартиры резко-назойливо прозвучал телефонный звонок. Слава сразу понял по длинному гудку, что звонок междугородний. Наверняка звонили родители. Он с ужасом смотрел на телефонный аппарат, боясь поднять трубку. А, что будет, когда они приедут! Обнадёживает только одно, что будет это не раньше чем через год. А телефон всё звонит и звонит, прямо кишки на столб наматывает! Наконец грозно-требовательная трель телефона прекратилась. Она буквально «приплюснула» сходящего с ума наркомана.

…Вот, сами посмотрите…

Неожиданно, к Славику пришло «озарение». Он вдруг понял, что в квартире наверняка должно было остаться хоть пол грамма «ханки» или ампула с морфием. Также как и вчера, он сначала с неохотой, а потом все с возрастающим ожесточением, самозабвенно, стал искать наркотики. Он вновь и вновь с лихорадочной поспешностью, рылся в немногих, оставшихся у него вещах. Были обысканы ванна, туалет, кухня. Все его «хитрые заначки» которые он научился делать, чтобы спрятать «свои» наркотики от Тани.

…Не хотел Славик делится с Танюшей. Не спала она уже давно с ним…

Уже стоя в кладовой он открыл чемодан с инструментами и увидел в нем молоток. Тяжелая железная часть молотка — боек, была плотно насажена на короткую рукоятку. Решение пришло само собой. Оно было простым и ясным. Как только раньше ему не пришла эта «светлая» мысль. Сегодня у него будут деньги. Будут обязательно…

Надо только «немножко» постараться.

Саша решил не откладывать дело в долгий ящик и сразу после свидания, поехал навестить своего друга, Вагиза. Тот также занимался реализацией наркотиков. Только «крыша» у него, была не «ментовская», а «блатная». Предварительно созвонившись, Санёк подъехал к Вагизу домой. К нему в частный сектор, где у Вагиза, стоял небольшой домик и был маленький дворик с парой плодовых деревьев. Вместо ограды по периметру участка росли кусты «живой изгороди». Только с фасадной части участка, выходившего на асфальтовую дорогу, стоял старенький деревянный забор с калиткой. Конечно, Санёк мог запросто дойти от своей квартиры, до жилья Вагиза, за каких-нибудь пятнадцать минут. Но уж очень хотелось «по понтоваться». Похвастаться своей новой машиной, «Жигулями — шестёркой». Так и подъехал Санёк, к «коллеге», прямо к калитке.

…«На понтах»…

Барыга Вагиз, радушно встретил барыгу Сашу и провел на веранду своего дома, где стоял небольшой столик с закуской и выпивкой и пара стульев.

— Ну, как дела? — спросил Вагиз, ибо его, после недавно выкуренного косяка анаши, тянуло к общению.

Санёк сразу понял, что Вагиз кайфует и состояние, близкое к ревности охватило его, но ничем не выдавая себя, он ответил:

— У меня хорошо и надеюсь, с твоей помощью будет лучше. Помоги мне, поможешь себе.

Вагиз знатно приготовился к встрече Санька. Того ждала прохладная бутылка коньяка и холодная закуска: Мясо, порезанное тонкими ломтиками, нарезанные на тарелке дольки лимона с сахаром, много разнообразной зелени и сочно-спелые помидоры, порезанные на четыре части. На столе лежала свежая узбекская лепёшка. Возле хрустальной пепельницы лежали два «жирных», забитых в папиросу «косяка». Вагиз разлил коньяк в рюмки.

— Я за рулем. — Сказал Санек, отказываясь от спиртного.

Понимающий хозяин кивнул головой, поднял рюмку и выпил одним глотком. После этого он взял дольку лимона и стал ее сосать, смотря своими, слегка раскосыми глазами на гостя.

— Тебе может «кукнару» заварить! Есть у меня «головки» из Бухары. Кайф «лёгкий»… — предложил Вагиз Саньку и добавил:

— Менты не учуют, не коньяк…

— Рахмат (спасибо), братан, другой раз. — Отказался Санёк.

Он молча взял папиросу со стола и припалил её. По комнате стал гулять сизый, сладковато-пахучий дым.

— Послушай Вагиз, — сразу перешёл к делу Санёк, — у тебя твой Шеф сможет взять наркоту за наличку?

— Смотря какой и почём, — дипломатично ответил Вагиз и добавил:

— Ва-аще то этим тоже занимаемся.

Санёк, затягиваясь «косяком», пообещал:

— Кайф улётный, Афганский опий — «смертогян», по десять рубчиков за грамм.

— Я поговорю с кем надо, только мне какой интерес?

Затянувшись два раза, Саша передал косяк Вагизу. Тот стал затягиваться, при этом смотря на вспыхивающий, на конце папиросы огонек. Глаза его съехались к переносице, и лицо его получилось хитроватое. Санек усмехнулся.

— Чтобы ты сказал о деле, которое принесет тебе тысяч тридцать — тридцать пять советских рублей, необлагаемых налогом? — Спросил он у Вагиза.

— Я скажу, что это очень опасное дело — осторожно ответил тот, возвращая косяк Сашке.

— Страшного ничего нет, братан, идея простая как «Колумбово яйцо». У нас в солнечном Ташкенте, живет военврач в отставке. Он инвалид-афганец. У его друга, который сейчас живет с ним в квартире, есть десять килограмм качественной «ханки». Только вчера он переправил это из Афгана к нам в Союз…

После этих слов Вагиз уже не отрывал своего жадного взгляда от губ Саши, словно губка, впитывая каждое его слово…

— Сам офицерик колется кайфом, но без фанатизма. Его друг — не «торчит», даже «анашу» не курит. Дружок, кстати, тоже офицер из Афгана. По жизни они «лохи». Прикрытия у них нет. Есть желание заработать кучу бабок. — Санек многозначительно замолчал.

— Откуда это знаешь? — спросил Вагиз.

— От Танюхи, это она военврача «сняла».

— Да, с нее станется. Она баба битая. Только Санек, я ведь не «мокрушник», убивать не буду хоть за сто тысяч, хоть за миллион. — Объявил Вагиз.

Санек неодобрительно покачал головой:

— Подобраться к ним и пару раз выстрелить я бы мог и без тебя… Весь смысл в том, чтобы сработать аккуратно и чисто. Для этого мне и нужны твои таланты. Надо пропихнуть им «куклу», (нарезанную бумагу) вместо денег. Забрать опиум и уйти. Все надо сделать красиво, без криков и пальбы.

— Их двое, Саня, и они офицеры. Пусть один даже без руки. А если еще кого-нибудь «из своих» «подтянут»? Они нас запросто накроют. — Сомневался Вагиз.

— Что предлагаешь? — посерьёзнел Саша.

— Нужно самим «подтянуть» кого-нибудь для прикрытия, — сказал Вагиз.

— Опять с кем-то делиться? — недовольно спросил Санек.

— Давай подтянем «Шайбу»? Он за штуку рублей, и «дозу», один пивнушку пьяную положит и еще извиняться заставит. — Предложил Вагиз.

Предложение явно понравилось гостю.

— А он согласится? — спросил Санек.

— Ему только «дозу» кинь, он тут как тут будет, хрен от него отвяжешься. — Сказал Вагиз…

Вот так, решив за вышибалу «Шайбу» его судьбу, они начали строить свой злодейски-коварный план, в котором Вагизу отводилась одна из ключевых ролей.

Слава, умылся, расчесал свои волосы и, спрятав молоток за ремешок штанов и надев на выпуск рубашку, почувствовал себя готовым к делу. К какому делу?

Он решил что необходимо «кинуть» таксиста.

— «Главное, чтобы смена у него подходила к концу» — думал он — «тогда касса будет полной, тогда и куш будет хороший».

Шел одиннадцатый час вечера, по Ташкентскому времени.

До этого, он никогда никого не грабил. Даже во дворе был «маменькиным сыночком». Однако человек растет, а вместе с ним растут и его пороки. Сейчас он, бывший студент третьего курса института, бывший «маменькин сыночек», который за всю свою жизнь даже никого не ударил, был готов убить из-за небольшой суммы денег.

— У меня нет другого выхода — уговаривал он себя, выходя с молотком из дома. Было десять часов вечера, по Ташкентскому времени.

— Иначе мне крышка! — Думал, страдающий от «ломки» наркоман Славик.

Слава проехал две остановки на метро и вышел на стоянку такси.

Он с надеждой и с нетерпением всматривался в таблички на лобовом стекле машин-такси. Вот табличка с цифрами 22–00 — 10–00. Это значит, водитель только час назад выехал из автопарка.

…В кассе «бабок» мало, еще не заработал…

Наконец он увидел пустое такси. На лобовом стекле стояла табличка с цифрами 12–00 — 24–00. Было одиннадцать часов вечера. До конца смены у таксиста оставался час…

…До конца жизни, может быть, гораздо меньше….

Слава, поднял руку, голосуя, и такси остановилось возле него. Еще раньше он прикинул, куда можно будет доехать с водителем, чтобы можно было без помех расправиться с ним и, забрав дневную выручку, быстро смотаться с места преступления. Славик хорошо знал ЭТО МЕСТО, в пяти минутах ходьбы от линии метро. Водитель был пожилой, с проседью, мужчина некрупного телосложения.

— «С таким то я справлюсь» — пронеслась мысль в тяжёлой голове Славы, и он, как можно приветливее называет таксисту ЭТО МЕСТО. Водитель сразу же согласился его везти, и Славик, не смотря более в лицо водителю, опасаясь, что его лихорадочный взгляд может вдруг выдать его намерения, быстро садится на заднее сиденье машины «Волги».

…— Ты, шеф, попутчиков не бери, только быстро доставь, я уж тебя не обижу, хорошо заплачу — говорит он, как в старые добрые времена, когда шприц с раствором еще не забрал у него всё, включая и совесть.

Водитель согласно кивнул седой головой, и они тронулись. Слава с трепетом нащупывает под рубашкой молоток. Его лихорадит, бьет дрожь. Он с трудом удерживается, чтобы не клацать зубами, и не может понять, что это такое, то ли трусость, то ли «ломка».

— «Возьму левой рукой за волосы и оттяну ему башку назад, а молотком по виску» — думает он. — «Или лучше по затылку?»…

Между тем ничего не подозревающий водитель обратился к нему:

— Ты извини, конечно, парень, но вот смотрю на вас, на молодых, да и думаю — ну что вам не хватает? Вот дочка у меня институт заканчивает, вырядилась в мини, ходит, коленки выпячивает — ученная. Туфли на такой платформе, что кажись, упадет, так никакая «скорая помощь» не поможет. Ты вот тоже волосы отрастил до плеч. Ну, кто во что горазд. Нравится что-ли так, али мода?

— Мода папаша, мода, — с трудом заставил себя ответить Славик, не отрывая взгляда от его затылка.

— Мода оно понятно вроде, так ведь, неудобно же. — Настаивает таксист.

— Как привыкнешь к длинным волосам, так нормально, не замечаешь, — ответил Славик, стараясь не стучать зубами и унять нервную дрожь в теле. И со злобой подумал:

— «Ах ты, старый козел, молодежь тебе, видишь ли, не нравится! Ну, я тебе»…

Вообще, он старался разбудить в себе злость к водителю.

Чтобы не дрогнула, в случае чего, рука.

— Я так думаю, — продолжал между тем водитель, — что времени у вас много, вот вы и занимаетесь черти чем.

— А это, что, плохо? — с плохо скрываемой злостью спросил Славик.

— Ты, не серчай парень, — уловив его интонацию, продолжил шофер. — Эта, мода может и хорошо, только время свое, вам не на эту западную мишуру надо тратить.

— А на что? На комсомольские собрания ходить, или металлолом с макулатурой собирать? — Борясь с приступом тошноты, спросил Славка.

— Книжки больше читайте, в кино ходите, на наши фильмы, а не эти видики смотрите. В театры или в горы двигайте. Вот это хорошее дело. — Пояснил пожилой водитель такси.

— А вы в молодости все правильно делали, не ошибались? — Спросил Славик, стараясь распалить в себе неприязнь к пожилому таксисту.

— Нет, почему же. Ошибался. Но за свои ошибки в штрафбате кровью расплачивался. И как видишь, ничего, живой остался. — Словоохотливо пояснил шофёр.

— Воевали, стало быть? — Спросил Слава.

— Воевал пацаном, в сорок третьем году, с фашистами, в войну, Великую Отечественную, а теперь, парень, только лишь со своей старухой воюю, — усмехнулся водитель и добавил:

— Упаси Господь, сынок, чтобы вам такое выпало, ни тебе, ни сыну своему, ни даже врагу такого не пожелаю…

— У вас и сын есть?..

— Есть, на Крайнем Севере вкалывает, деньги зарабатывает, он вообще работящий у меня, как я в молодости. Это сейчас у меня уж здоровья нет. Осколки с войны еще достают, да и ревматизм тоже оттуда. Да это ладно, лишь бы «не было войны», как у нас в песне поётся.

— Ага, поётся — неопределенно поддержал Слава шофера и насторожился.

Они подъезжали к тому месту, которое Славик избрал для преступления.

Короткий, и вроде бы ничего не значащий разговор оставил у него неприятное ощущение. Слава вдруг по-настоящему почувствовал себя сволочью…

Но думы, о сладостном, чудесном, веселящем, бодрящем, единственном для него истинном счастье и наслаждении — наркотике, быстро поглотило это последнее проявление человечности.

— Вот здесь, налево поверните, потом прямо, корректировал он водителя, а сам, достал тем временем молоток, но вдруг трусливо почувствовал, что не сможет применить его…

— «Воевал ведь дед… А вдруг заерепенится, не отдаст деньги?.. Ведь, порешить таксиста придется!.. Нет, я ему ничего плохого не сделаю, долбану по башке разок, он повырубается да уедет.» — Думал про себя Славик, пытаясь унять дрожь трясущихся рук.

— «Я же убивать его не собираюсь!» — В который раз, мысленно, уговаривает он себя. И его рука крепко сжимает ручку тяжелого молотка…

— Вот здесь остановите! Приехали… — говорит он, и с трусливой отчаянностью, замахивается тяжёлым молотком, метясь в висок пожилого таксиста.

— Два с полтиной с тебя паре…

Водитель, не успел договорить, как с правой стороны и сзади на него обрушился сильный удар. Так и не успев понять, что же это такое, он разом обмяк на сиденье. Славик быстро вышел из машины. Подошел со стороны водителя и забрал все деньги из кармашка, пришитого на сиденье между ног таксиста. Денег, казалось, было много, но много было и мелочи. Он не считая, охапкой сунул всё в карман брюк.

Славик воровато оглядывался, при этом, стараясь не смотреть на водителя. И вдруг замер… Он нечаянно взглянул на таксиста и мертвенная бледность его лица, а так же кровь, обильно вытекавшая из разбитого молотком черепа, подсказала ему, что шофер мертв.

Славик убил человека.

Он почему то обтёр боёк молотка рубашкой водителя и засунув его спереди, за ремень брюк, никем не замеченный, быстро пошёл в сторону метро…

Дело было сделано.

Так и не узнал убийца Славик, что у получившего в тот день зарплату таксиста в заднем кармане брюк, осталось сто двадцать пять рублей. Пять купюр каждая номиналом по двадцать пять советских рублей. Не смог Славик «обшмонать» (обыскать) убитого…

Через пять минут после отъезда Андрея Сергеевича во двор посольства въехал армейский джип под завязку забитый людьми. Белыми людьми. Они стали выгружать вещи постоянно озираясь на звуки разрывов мин и автоматную стрельбу.

Невысокая, худощавая женщина в лёгких сандаликах на босу ногу и полувоенном костюме — брюках и куртке, быстро забежала в двухэтажное здание посольства и поднялась на этаж выше, в кабинет консула.

— Ольга Ивановна? — Узнал её консул, закрывая на ключ дверь своего кабинета. В одной руке, он держал огромный, пухлый портфель, набитый бумагами.

— А где остальные товарищи? — спросил её советский консул.

— Все, кто был на станции здесь. Все «наши». — Ответила женщина и спросила:

— А где Андрей Сергеевич?

— Он поехал за документами и за вами — растерянно сказал консул. — Минут пять назад, как вы с ним разминулись?

— Все документы и проект с нами, — ответила она, — а на станцию нельзя. Повстанцы наступают вдоль дороги с той стороны. С утра, как только стали появляться отдельные группы мятежников, мы с товарищами собрались и выехали к вам. А Андрей Сергеевич уехал на час раньше, и я была уверена, что он здесь.

— Немедленно перегружайтесь в посольский автобус и на аэродром! Поступил приказ об эвакуации. Спецрейс нас ждёт. — Не вежливо прерывая рассказ женщины, воскликнул советский консул.

— Подождите, а как же мой муж! — растерянно воскликнула Ольга Ивановна.

— Не волнуйтесь голубушка, он знает о месте сбора и обязательно приедет в аэропорт, как только увидит, что на станции «наших» нет… — Оптимистично воскликнул руководитель Советской дипломатической миссии…

В этот момент, сердце Ольги Ивановны, стало тупо побаливать…

Андрей Сергеевич ехал по опустевшим улицам города с чернокожим, местным водителем, за рулём. К сожалению, они не поехали по объездному пути, где иначе встретились бы с женой и сослуживцами. Они оказались на короткой дороге, ведущей к электростанции.

Она уже была частично занята мятежниками. А всего час с небольшим назад, Андрей Сергеевич с водителем, спокойно проехали по ней…

Кое-где, вдоль дороги, лежали погибшие от разрывов мин мирные граждане. Взрослые и дети. Буквально на соседней улице шел ожесточённый бой. Не переставая, трещали автоматные очереди «калашникова». Раздавались посмертные крики людей и команды на непонятном языке. Всего несколько часов назад была мирная жизнь, без войны и смертей, без страха и пожарищ. А сейчас…

Африканцы, при поддержке, миномётов и белых парней-наёмников, убивали африканцев. Чёрные убивали чёрных: брат — брата, сосед — соседа, друг — друга.

Шла гражданская война. На улицах лежали чёрные тела. Из них вытекала красная кровь и сразу впитывалась в сухую Африканскую землю.

…Одна из мин разорвалась прямо на дороге. Её осколок пробил лобовое стекло открытой машины со стороны пассажира и равнодушно воткнулся в тело Андрея Сергеевича. Ударил прямо в сердце. Не промазал…

Смертоносный снаряд, выполнил своё предназначение.

Умирая, Андрей Сергеевич вдруг понял, насколько любит свою жену и сына, как горячо любит свою добрую, миролюбивую страну. Он вдруг увидел своего сына. Увидел совсем не таким, каким помнил его до командировки. Вид его сына, был ужасен. Отец сразу понял, в какой беде его сын. И ещё, он почувствовал сердечную боль своей супруги. Но Андрей Сергеевич, умирая, понял, что это ненадолго…

Широко открытые, голубые глаза его, остекленело, смотрели в чужое, белоголубое, от жары, Африканское небо, которое, заволакивало чёрным дымом пожарищ. Больше Андрей Сергеевич, в этой жизни, с родными не встретится.

Не встретится…

В этой жизни…

Водитель африканец почти сразу понял, что его пассажир, советский специалист — умер. Поэтому он не поехал дальше, на электростанцию, а развернул машину в сторону аэропорта…

Тем самым сохранив себе жизнь…

В этот же вечер, по информационной программе «Время», передали сообщение. В нём сообщалось, что в одной отсталой от современного мира, Африканской стране, произошёл военный переворот. В результате этого, к власти пришли реакционные силы, финансируемые из-за рубежа. Говорилось об осуждении всем прогрессивным человечеством нового антинародного режима. А в конце сообщения добавили, что все члены посольства, а так же наши специалисты, работавшие там, успешно эвакуированы.

Жертв нет.

После этого, в информационной программе рассказывали о сегодняшних успехах страны. Опять, с предсказуемой последовательностью, диктор рассказывал о тоннах угля, добытого доблестными «стахановцами» — шахтёрами. Говорил о миллионах тоннах пшеницы, собранных на полях необъятной Родины. Об очередных тоннах хлопка, сданных на хирманы страны. О том, как дружно и «ударно» трудится весь народ.

В Таджикистане открыта новая школа, на Сахалине — больница. В Латвии молокозавод. Вся страна, с каждым днём становилась всё краше…

Говорилось о том, что все как один и один как все, в едином порыве, под неусыпным руководством партии, на благо мира…

Сплошной позитив.

И никакой тебе наркомании, проституции, рэкета и организованной преступности. Никаких извращенцев и педофилов…

Страна готовилась к празднованью семьдесят первой годовщины Великой Социалистической революции…

А Красная Армия, самая мирная армия из всех армий в мире, выполняла интернациональный долг в Чехословакии и Демократической Германии, в Польше и Вьетнаме, на Кубе и…

…и в Афганистане.

Старший лейтенант отдельной десантно-штурмовой группы Николай Ребко, молодой, крепкий двадцатипятилетний парень, познакомился и подружился с Егором Строевым на войне. Точнее в госпитале, куда попал после ранения. Егор, в общем-то спас Николаю жизнь, прооперировав того и вытащив пулю засевшую рядом с сердцем…

Они, как-то сразу понравились друг другу. Оба старшие лейтенанты, по двадцать пять лет, не женаты, молоды, задорны. У обоих нет никого из родни. Только Егор белобрысый, а Николай — шатен. И Коля немногим выше Егора. А в остальном…

Постепенно, в разговорах выяснилось, что они не особо любили эту войну. Оба сходились на том, что не нужен Советским людям Афганистан, так же, как и афганцам не нужен социализм. Хотели они (афганцы) жить своей отсталой жизнью, без дорог, медицины и образования. Хотели намаз пять раз в сутки и по четыре жены «на брата»…

Вот так, приблизительно и рассуждали Егор и Николай…

Но делать нечего. Они солдаты и у них служба.

…В общем, достаточно сильно молодые офицеры, похожи друг на друга. Егор с особой заботой выходил Николая, поддержал его в трудный период жизни. И уезжая в Кабульский госпиталь, после недели, проведённой в полевом госпитале, где служил Строев, старший лейтенант Ребко уже имел настоящего друга. Не то чтобы у него совсем не было друзей. Были друзья — товарищи. А вот такого, как Егор — не было.

…Часами разговаривали они друг с другом, рассказывая о своей довоенной жизни и делясь планами на будущее. Нашлись «родственные души»…

Потом это нелепое ранение Егора, после которого тот едва остался жив.

Хорошо ещё, что Николаю удавалось изредка и ненадолго, навещать друга после демобилизации по ранению. После ампутации руки, посечённый осколками, Егор совсем было пал духом, но поддержка Коли помогла ему снова вернуться к нормальной жизни.

Уже позже, когда Егор писал другу в Афганистан, о том равнодушии, с которым ему пришлось столкнуться после «коммиссовки», с теми препонами, которые в изобилии устраивали ему бюрократы, Николай стал по другому оценивать происходящее. Во — первых было глубоко обидно, что он, пока, ничем не может помочь другу. Во-вторых неприятно-мерзко за вопиющее равнодушие к герою-инвалиду Афганской войны и его другу. В третьих униженно-стыдно за Егора, которого заставляли отстаивать свои права, гарантированные государством. В итоге у инвалида-афганца, маленькая комнатка в общежитии, с общими удобствами. Даже без балкончика. Но это ничего! За то пенсия, едва позволяет сводить концы с концами!

Вот печальный итог заботы о патриоте со стороны власти. Недаром бытует пословица: — Сделал дело — пошел вон!..

Не смотря на юмор и оптимизм письма Егора, У Николая осталось на душе, тяжёлое чувство. Он не знал, до определённого момента, как помочь другу.

Но однажды…

…Однажды, десантная группа старшего лейтенанта Ребко, получила приказ — уничтожить караван моджахедов, везущий оружие и наркотики. Он, со своим отделением, прибыли на вертолётах и высадились недалеко от места перехвата каравана. Дальше десантники скрыто подошли к едва заметной тропе, по которой должен был идти караван. Несколько часов ходу и они устраивают засаду на горной тропе, находящейся высоко в горах. Командир десантной группы, связался с комбатом по радио и доложил, «что группа заняла исходное положение» и готова «к выполнению боевой задачи». Десантники оборудовали позиции и выставив бойцов охранения приготовились к схватке.

О чём думали бойцы?..

Ещё несколько часов ожидания и бой. Скоротечный, жестокий бой.

Бой «на уничтожение».

Несмотря на то, что «духов» было почти в три раза больше, и они были не плохо вооружены, у них не было шансов на спасение. Группа старшего лейтенанта Ребко, была хорошо подготовлена. Но, как бывает в битве, погиб боец-десантник из отделения Егора…

Один из «душманов» успел швырнуть гранату…

Бойца разорвало в клочья.

…Именно тогда, на том задании и появилось у него неучтенное оружие. Его личный, не большого размера и калибра, пистолет. Он забрал его и пару обойм с патронами, с трупа молодого моджахеда, которому на вид было не более шестнадцати лет. Небольшой ствол прекрасно-удобно ложился в руку и обладал не плохой убойной силой…

…Ещё витал в воздухе запах пороха, ещё стонали недобитые моджахеды, а радист уже настраивал рацию.

— Всё готово, — сказал он через несколько секунд, протягивая гарнитуру рации командиру.

Николай надел наушники стал вызывать командование, позывной у которого был «Опорный». У его группы, позывной — «Малахит».

— «Опорный» — «Малахиту». «Опорный» — «Малахиту», ответьте… — Рация передавала эфирные помехи шипения и потрескивания, демонстрируя плохую проходимость радиоволн. И не удивительно, ведь их закинули в горы на такую высоту, что некоторые облачка проплывали ниже гор, на которых они сейчас находились.

— «Опорный» — «Малахиту», — продолжал вызывать командир группы, поглядывая на куски тела погибшего боевого товарища.

— «Опорный» на связи, — ответила рация голосом комбата.

— Задача выполнена. Имею один груз двести и два трехсотых (один убитый и двое раненных). Приём.

— «Малахит», тебя понял. Что с грузом? Приём.

— Груза — килограмм пятьсот-шестьсот. Невозможно транспортировать. Приём. — Несколько секунд рация молчала. Потом опять отозвалась голосом комбата.

— Малахит, весь груз уничтожить на месте. Вертушка за вами ушла. Подлетное время двадцать минут. Как понял меня? Приём.

Николай огляделся вокруг. Стояла задача уничтожить около полутоны опиума и гашиша. Вокруг были лишь скалы и невысокие, чахлые, скрюченные беспощадным горным ветром деревца. Скинуть груз в пропасть, куда уже полетели первые трупы караванщиков и моджахедов, нельзя. Задача по уничтожению груза будет считаться не выполненной. Подорвать оставшимися гранатами?..

— «Опорный» нужна горючка. Приём.

— Возьмёшь у «летунов» канистру с бензином. Хватит тебе? — Устало спросил комбат.

— Так точно, — ответил Николай, с сомнением смотря на возрастающую кучу наркотиков, которую бойцы, сносили в одну кучу. Они раскладывали хурджуны и перемётные сумки, освобождая от поклажи ослов и мулов.

— Давайте, сынки, заканчивайте нашу работу, и домой — не по-уставному, с теплотой в голосе приказал «Опорный», как-то по особому подчеркнув слова «нашу работу»…

— Вас понял, отбой — сказал Николай и передал гарнитуру радисту. Николай отдал указания бойцам и подошёл к куче наркотиков. Раньше, он как-то не особо обращал внимание на них. А сейчас вдруг захотелось посмотреть, за что погиб его товарищ. Он увидел коричнево-тёмно-красные упаковки с опиумом, похожим на жидковатый пластилин и прессованные, ядовито-зелёные, маслянистые упаковки с «гашишем». На каждой из обернутой в целлофан упаковке красовался знак — фирменный штамп. Орёл, или сокол, со сложенными крыльями.

…— Ничего себе! — обратился он к сержанту, отслужившему уже полтора года и являющемуся старожилом. — Знаки ставят свои фирменные, совсем не боятся ничего…

— А чего им боятся, — откликнулся молодой сержант. — Эти упаковочки мне известны. Пакистанские. Уже пару раз до этого мы им кислород перекрывали. Да только без толку. У них денег — куры не клюют. Их чёрта с два задавишь.

— Просто удивительно. Они упаковывают наркотики, как товар, который можно просто купить в магазине. Как буханку хлеба. — Удивился Николай, наблюдая, как растёт куча наркотиков, заботливо упакованная в непромокаемый целлофан.

— Так и есть командир, такой товар по всему миру как горячие пирожки расхватывают. Представь сколько им бабла надо, чтобы с нами воевать. «У них», в основном, всё на наркоте завязано. «У них» тут её — завались. А денег стоит — немерено. Всё на этом держится. — Согласился с ним сержант.

Вскоре появился вертолёт и десантное штурмовое подразделение, погрузив убитого товарища, запалила кучу наркотиков и, забрав с собой трофейное оружие, отправилось домой…

Улетая с задания, уже в вертолёте, он смотрел, как облитые бензином наркотики ядовито-чёрным дымом чадили в чистом горном воздухе. Тогда впервые в его забитую лозунгами голову пришло равенство: наркотики = деньги.

Через некоторое время, он, сопровождая очередную группу десантников на «дембель», договорился с «летунами» и за символическую плату вывез первый килограмм гашиша, который купил у контрабандиста Салима. В Ташкенте, он продал его через знакомого десантника…

Он сделал это не для себя. Для себя, такого никогда и не за что не сделал бы.

…Денег после продажи наркотиков, себе не взял. Всё оставил Егору. Ему самому, для самого себя, не надо было ничего. В армии, ему всего хватало. А друг жил бедно…

…Но СЧАСТЛИВО…

Последние несколько часов она проводила в лихорадочном возбуждении. И дело было не только в наркотиках, которыми она «подзаправилась». Её возбуждение было вызвано тем «делом», которое намечалось. Таня уже узнала, что пересечь финскую границу по туристической путёвке практически не составит труда. Заграничный паспорт у неё есть, спасибо «предкам» — подсуетились. Денег она собиралась «срубить немерено». Только бы попасть за «кордон», а там уж…

Она не знала, что именно «там уж», но почему-то была уверенна — если только попадёт за границу, то всё сразу, как по мановению волшебной палочки, станет прекрасно. Очень хотелось попасть в «свободное общество». Таня плохо себе представляла быт и нравы того мира. Просто он манил её неоновыми огнями рекламы и спокойной сытной жизнью. Она вообще, не знала толком, чего хочет…

Зато понимала, чего не хочет. Не хотелось оставаться в Советском Союзе.

А ещё, чисто хотелось кучу бабла и независимости…

Ещё, до каждодневности — часто, хотелось наркотиков. Хотелось простого бабьего счастья. Безо всяких сопливых детей. И чтоб мужик свой под боком был. И чтобы не кончалось СЧАСТЬЕ… И наркота чтобы была. И всё…

И вот! Её мечты вот-вот сбудутся! В этом она стала особенно уверена, когда прошла инструктаж Саши. Он настолько четко и ясно обрисовал план действий, что не оставил у неё никаких сомнений в успехе. Будут и овцы целы и волки сыты. Никто вообще не пострадает. Который раз она восхищалась башковитым Саньком. Ей было даже как-то жалко, что год назад они расстались, поняв бесперспективность своих отношений. О, не сильно жалко.

Так, чуть — чуть…

Расстались по дружески, временами не отказывая себе в плотских утехах.

Он ехал в поезде метро и не замечал никого. Его лихорадочно трясло. Прекрасно осознавая, что он теперь убийца, все же упорно думал о «дозе». Чувствуя, что близок к обмороку, он намертво схватился за поручни. Молоток, спрятанный под рубашку, казалось, жег ему живот.

— «Я убил его, случайно… сейчас… возьму «дозу»… и «двинусь», и сразу станет нормально… Кину барыге, сранному бабки прямо в рожу… Давай, скажу, сволочь свою отраву, я из-за нее человека убил…»

Мысли Славки, были в беспорядке, как, в общем-то, и он сам.

— «А машина работала, надо было ключ из замка зажигания вытащить.

Люди бы шли мимо, думали бы, что водила спит. А он-то, того… Ведь это я, УБИЛ его… Как медленно поезд идет… Я сдохну пока доеду… мне сейчас надо…» — лихорадочно перескакивали его мысли с одного на другое.

Наконец метро доставило его до нужной станции. Он вышел из вагона и почти бегом припустил в разношерстной людской толпе. Людей было много, и он поминутно сталкиваясь с ними, наконец, вышел на улицу. Увидел прямо перед выходом из метро, машину такси, и почувствовал, что сейчас упадет от охватившего его ужаса. Вдруг показалось, что это та самая машина, где недавно, каких-то минут 20 назад, он убил человека. Однако таксист, молодой высокий парень, протиравший лобовое стекло, был явно не похож на убитого. Слава несмело, на негнущихся ногах, подошел к тачке и жалобно попросил:

— Пожалуйста, отвезите меня, мне плохо.

Таксист оторвался от своего дела, и едва бросил взгляд на сухопарую фигуру Славы, сразу согласился:

— Пожалуйста, садитесь товарищ.

Слава, как мышь в нору, нырнул в тачку. Таксист сразу завел мотор и поехал.

— Вам в больницу? — Спросил он, наблюдая в зеркало заднего вида, на Славку, скрючившегося на заднем сидении такси.

— Нет, нет, мне домой, на Высоковольтную, — выдохнул он.

Водитель, глядя в зеркало заднего вида, на расположившегося на заднем сиденье Славика, вид которого был ужасен, участливо посоветовал:

— Вам бы лучше, наверное, в больницу, товарищ. Неважно вы выглядите.

— Нет, нет, у меня дома лекарство — запротестовал Славик, с ужасом думая, как обалдеет обслуживающий персонал больницы, если поднимут рукава и увидят его исколотые дорожки на руках. Лучше уж сразу к Саше, через 5 минут он будет там, еще 5 минут на приготовление раствора и через 10 минут его уже не будет в этом сером, жестоком мире. Он унесется в красочную, желанную страну под названием «кайф». Яркие, цветные видения, состояние безграничного, истинного счастья — вот и все, что ему надо. Ведь если он не посетит эту страну, то он умрет от тоски по ней! Да! Ему срочно нужно попасть туда. И хоть он, конечно, не хотел попасть туда именно такой ценой, ну уж если ТАК получилось…

Славик пытался оправдать себя перед собой же, но обмануть себя, это знает каждый, все-таки невозможно.

…В кассе таксиста оказалось почти двести рублей. Этого хватило, чтобы сполна расплатиться с жестоким барыгой и взять у него грамм ханки. Он сразу, прямо на хате у барыги, сварил раствор для инъекции и укололся. И «улетел» в страну наркоманию.

Пошел домой Славик, в общем. В свою пустую, с зашторенными окнами квартиру. Как только он зашёл к себе в жилище, то сразу разделил наркотик. Одну «чеку» он заботливо отнёс на кухню. Другой пластилиновый комочек опиума он прилепил с боку дверной обналички входной двери…

Вроде, как от «ментов» спрятал.

О том, что Славик убил человека, он не думал. Не было у него угрызений совести.

…В «нирване» он был…

Сегодня, в лагере подготовки боевиков у границы с Пакистаном, радостное возбуждение. Была дана команда, на выступление в поход. Отряд командира Алихан-заде, получил боевое задание. Его усилили почти сотней наёмников, арабов и негров.

Наконец таки, обучение посчитали законченным, и наступило время, показать в бою, чему они научились у убийц-инструкторов. Наконец, воины ислама смогут вступить в бой и обагрить кровью сухую землю Афганистана.

Моджахеды собрали оружие, которым щедро снабдили их заокеанские друзья — «гяуры» (неверные) и нагрузили им караван из ишаков и мулов. Воздав перед походом хвалу Всевышнему, они тренированным шагом, бодренько, двинулись в горы. С ними, в бой, пошёл «советник», который курировал ход боевой операции и «кафир» кинооператор, которому необходимы были кадры кинохроники. Таким образом, надо было отчитаться, перед американскими налогоплательщиками, за деньги и оружие, потраченное на содержание отряда. Алихан-заде, был уверен, что пробил его «звёздный час» и он, из мелкого полевого командира бандитов и грабителей, наконец, станет «национальным героем»…

Так думал он.

Они шли, уверенные в победе и не знали, что для большей части воинов, это был последний поход.

Так было записано в «Книге судеб»…

На следующий день, Славик проснулся в «радужном» настроении. Живительное действие наркотика, благотворно повлияло на наркомана. Все предыдущие события показались ему нереальными и Славик почти убедил себя, что всё происходило не с ним. Никого он не убивал.

После расчёта с барыгой Саньком, и покупки трёх чек «про запас», у него осталось еще 70 рублей. Ему захотелось закурить. Он взял, «из под полы» за 50 копеек пачку болгарских сигарет «стюардесса», которые стоили 35 копеек. Ему захотелось есть, и он зашел в кафетерий, и взял на рубль пятьдесят копеек, два здоровенных пирожных и стакан горячего чая. Сглатывая голодную слюну, он вдруг подумал, что не помнит когда, в последний раз ел! Раньше об этом не думалось, потому, что наркотический голод был гораздо сильнее, чем простая физиологическая потребность.

После «дозы» хотелось чего-нибудь сладкого. Так бывало всегда после укола наркотиком.

Сидя за столом кафетерия и жадно поглощая пирожное, которое запивал чаем, он с удовольствием вглядывался, через стекло, на улицу. Ему было хорошо. Уже осталось немного доесть, когда он почувствовал вдруг какой-то внутренний толчок в грудь. Еще не поняв, что же это такое, он внимательно посмотрел на улицу и…

По улице, весело переговариваясь, шли три девушки, похоже, студентки. Одна из них, на длинных, высоких каблуках, в модной мини-юбочке, открывающей стройные ножки, вдруг возродила в балдевшем мозгу Славы, слова, убитого им таксиста:

— «Вот дочка у меня институт заканчивает, вырядилась в мини, ходит, коленки выпячивает — ученная. Туфли на такой платформе, что кажись, упадет — так никакая скорая помощь не поможет…» Недоеденное пирожное выпало из его, внезапно ослабевших, пальцев.

— «А ведь она еще не знает, что я ее отца — убил. Убил меньше, чем за двести рублей каких-то! Она же радуется, потому, что еще ничего не знает!» — вдруг неожиданно пришла мысль Славке.

Бросив недоеденное пирожное, оставив недопитый чай, он «вылетел» на улицу и как загипнотизированный пошел за девушками. Его нескладная, худая, длинноволосая личность в скором времени обратила на себя внимание одной из них. Пару раз обернувшись, она что-то сказала двум подружкам и они, как по команде, оглянувшись и увидев его, весело захохотали.

Он остановился. Девушки же, все втроем, повернулись к нему лицом.

Девушка в мини, на которую он обратил внимание, дерзко глянула ему в глаза и сказала:

— Ты, похоже, парень познакомиться хочешь, но если будешь ходить такой обалденный, да еще с открытым ртом, то на тебя кроме милиции никто внимания не обратит…

Две ее подружки весело рассмеялись и одна из них хитро прищурившись, добавила:

— Да он, девчата, не познакомиться хочет, а так, просто, сумочки помочь поднести.

И они засмеялись еще более заразительно. Слава же смотрел на стройную, на высоких каблуках девушку и чувствовал, что сейчас не выдержит и скажет ей:

— Я убил твоего отца!

Он вдруг очнулся, резко повернулся спиной к девчатам и быстро стал уходить. За спиной его снова раздался заразительный, чистый как горный ручеек, девичий смех. Он быстро шел, не разбирая куда. Кайф, казалось, весь вылетел из головы. Запоздалое и вполне искреннее раскаяние, просто раздирало его душу в клочья.

— «Я не хотел этого, не хотел» — опять ухватился он за спасительную мысль. — «Да, может он и не умер вообще, может мне показалось…» — Но вспомнив тот момент, когда увидел смертельную бледность на лице таксиста, он опять понял, что нет, он действительно убил пожилого человека…

ОН УБИЙЦА!

Сознание этого было настолько страшным и жутким, что он внезапно остановился и обхватив голову руками громко застонал.

— Вам плохо — товарищ? Может чем помочь? На него смотрела пожилая с проседью женщина. Ее голубые, как небо, глаза, с тревогой и готовностью помочь смотрели на него.

— «А ведь она может быть ЕГО женой!» — вдруг вломилась в голову Славика шальная мысль. Женщина увидев, что лицо его исказилось, как от боли, забеспокоилась.

— Где болит, сынок? Сердце? Тебе помочь?

Вокруг них стали останавливаться прохожие. Раскаленным железом Славе жгли язык слова признания. Но он опять сдержал себя и, оглядев испуганным взглядом собравшихся возле него людей и отнимая от головы руки, дрожащим, плаксивым голосом произнес:

— Нет, ничего, ничего не надо. Уже всё прошло. Игнорируя кольцо, готовых помочь ему, людей, Славик стал быстро удаляться…

Он чувствовал себя изгоем.

Почему?

Да потому, что был исколотым наркоманом и убийцей. А его окружали, нормальные советские люди.

…Добежав до своей квартиры, он дрожащими руками едва открыл замок и сразу шмыгнул на кухню. Там он зажег на кухонной плите газ и через несколько минут уже готовил в ложке раствор «ханки», использовав одну из трёх «чек», купленной у Саши. «Очистить» раствор было нечем. Для этого нужен был ангидрид или уксус. Но ни того ни другого не было.

— А черт с ним, таким вколю — со злостью прошипел он, хотя знал, что это опасно. Могло так не по-детски «тряхнуть», что отъедешь в «мир иной».

— Пусть сдохну, лучше сдохнуть, чем так…

Он взял стеклянный, многоразовый шприц и через бинт всосал в него раствор «ханки», вставив не кипяченную, впрочем, как шприц, кривую иглу, он быстро скинул рубашку и вогнал шприц в руку. Поковырялся в руке, ища вену, уже ставшую такой же сухой и тонкой, как и его рука. Наконец проткнув вену, сделав «контрольку» и увидев в шприце кровь, влил себе в вену раствор. Он не успел еще вытащить из вены шприц, как почувствовал сильный внутренний удар по всему организму и как стоял, так и опрокинулся на спину. Он почувствовал, что ударился головой о пол, но боли не было. Боль была уже вне него.

В другом, параллельном мире.

Шприц с иглой вылетел от удара из руки. С вены потекла кровь, которая быстро свернулась, образовав на руке маленькой красный шарик. Славик провалился в наркотическое небытие…

В «нирвану» улетел, сука…

…Он вдруг увидел, что к нему неторопливыми шагами приближается убитый им водитель такси. На нем, почему-то, была военная форма, какую он видел в кино про отечественную войну. Штаны галифе и гимнастёрка-косоворотка. На ногах стоптанные солдатские ботинки и «обмотка». Без ремня. Без пилотки. С непокрытой седой головой.

Подойдя к Славику, старик-таксист неторопливо присел на «корточки» и, глядя прямо в глаза наркоману, молвил:

— Как же это так, сынок, убил-то меня?

— Нет, нет! — горячо запротестовал Славик. — Я случайно, я не хотел!

— Случайно молоток в руку взял? — усмехнулся таксист, доставая кисет с самосадом и добавил:

— Ты знаешь, что уже, когда выходил из дома с молотком, был готов к этому.

— Неправда! Я не думал… — Задыхаясь, прокричал Славик, чувствуя, как от ужаса у него шевелятся волосы на голове.

— Правда! Ты думал… — жестко сказал таксист.

— Да я кровью смою позор! Хоть в штрафбате, как вы! — чувствуя, что нашел выход, с надеждой выпалил Славка.

— Твоя кровь, парень, сейчас никому не нужна. У тебя и крови-то, наверное, своей не осталось, один раствор — произнёс таксист, с жалостью глядя на готового наложить в штаны от ужаса, Славика.

Вдруг перед ним появился Саша в форме офицера войск СС.

Черная, туго перетянутая ремнями, она ладно облегала его тело. Его лакированные сапоги соперничали с его лакированным козырьком фуражки. На высокой тулье ее белел череп со скрещенными костями. Он протягивал Славе, своей закованной в черную перчатку рукой, немецкий пистолет «Вальтер».

— Грохни этого паскудного старика, сейчас-же! — Повелительно приказал он Славе.

Таксист неторопливо свёртывал «козью ножку». Казалось, что он ничего не боялся, во всяком случае, ни один мускул не дрогнул на его лице. Руки его, свёртывающие самокрутку, не тряслись.

— Я, я не могу — заскулил Слава.

— Если не можешь, — зло прошипел Саша, — то я тебя сам… — и он многозначительно повернул ствол оружия прямо в лицо Славе.

Смотря в черное дульное отверстие и облизывая пересохшие губы, чувствуя, что сердце его вот-вот выскочит из груди от страха, Славка вдруг с какой-то истеричной, отчаянной решительностью выкрикнул прямо в лицо эсэсовцу Саше:

— Ну и пусть, пусть… Стреляй, сволочь!..

— Ты дурак! — Отчетливо отрубил Саша. — Ты испугался мертвого убить? Ха-Ха! Да это же плевое дело. Если не сделаешь, как я говорю, то и у меня больше не появляйся! Сдохнешь паскуда без «ШИРЕВА»!

Таксист спокойно прикурил самокрутку…

— Может не надо Саша? — Вымолвил Слава, чувствуя, что не смеет поднять глаза на старика…

— Ну, ТЫ-Ы! — сказал барыга, тыкая пистолетом в сторону Славы.

И тот медленно, очень медленно протянул руку к оружию…

Славочка, очнулся в туалете, где стоя на коленях блевал в унитаз. Как там очутился, он не помнил. В перерывах между спазмами он шептал своими посиневшими губами:

— Боже, боженька мой, я же не хотел, ведь не хотел… Его мутные, потянутые красной пеленой глаза, при этом смотрели не на распятье, а на унитаз, в который он только что блевал. Славик стоял перед ним на коленях, как перед алтарём в церкви, а голова и руки его безвольно поникли. Сил не было. И только последним усилием двигались, в перерыве между спазмами, его посиневшие от «ширева» губы. Он шептал как заведенный:

— Боже, боженька мой, я же не хотел, ведь не хотел…

…Смотря на эту, гнусную пародию на человека, хотелось воздать славу грязной свинье, которая гораздо чище такой мрази…

Он снова впал в забытье….

Очнувшись рано утром, Слава обнаружил, что лежит в коридоре у себя в квартире рядом с туалетной комнатой, дверь в которую была открыта. Ноги его упирались в унитаз.

Он встал и пошел умываться…

Сейчас Николай сидел в гостях у Егора и пил чай. Егор с Таней пошли в кино. Потом, возможно зайдут в кафе. Короче, до вечера он сам — один. Это было прекрасно…

Напряжение последних дней дали о себе знать бессонницей и внутренней дрожью. Нет, он не раскаивался в содеянном им. Но удар по нервам очень сильный. Тяжело убивать. Даже врагов…

Из под его раскладушки, стоявшей в комнате у Егора, выглядывала синяя сумка с надписью «Адидас», на английском языке, одна из двух, забранных им у контрабандиста Салима. Он пил душистый зелёный чай, к которому пристрастился на войне и вспоминал события двухнедельной давности. Помнилось всё до мельчайших подробностей, как будто было вчера. Вся сделка…

…С Салимом, известным, в близлежащем к части кишлаке, контрабандистом и уважаемым человеком, договорились быстро. Это было тем более легко, что Салим, хорошо говорил по-русски. Когда удивлённый его познаниями Коля спросил, того, «откуда он знает русский язык», Салим, хитро прищурившись, ответил:

— На твою сторону хожу, «шурави». Там на русском разговариваю.

Больше они эту тему не затрагивали.

Николай несколько раз, через Салима, брал наркотики. Больше других. Гораздо больше. И вот, когда доверие бандита окрепло, настала пора действовать. Салим, активно интересовался оружием и боеприпасами. Менял на «анашу-афганку», «чарс» и опиум. У него затаривались «анашой» половина батальона. Не трогали его только потому, что он был из «нейтрального» кишлака, находившегося в километрах семи от части. По договорённости между аксакалами (старейшинами) кишлака, и «шурави», кишлачники не помогали моджахедам.

А наши военные не трогали их.

Хотя, какое там нахрен «не помогали». Просто в окрестностях кишлака, местные не ставили мин и не убивали солдат.

Контрабандист Салим, ненавидел «шурави», скорее из солидарности с местными, чем по убеждению. Он никогда не стал-бы жечь живьём солдата или, как это делали моджахеды, разрезав живот, вытягивать оттуда кишки…

Нет!

Но при случае не отказал бы себе в удовольствии перерезать глотку неверному — кафиру. Сам он был этническим узбеком, и хотя и придерживался основных канонов ислама, всё-таки не был фанатиком. Как он сам про себя говорил: — «барышничать люблю». Салим, был торгашом до мозга костей. Это была его вторая вера. Он мог купить, продать, достать всё что угодно. Ему было всё равно, чем заниматься. Только бы выгода была.

Верблюды, кони и ишаки, любые наркотики, любое оружие и часы, очки и жвачка, радио и японская стереоаппаратура, журналы (о, прости аллах) с порнографией — всё было в компетенции Салима. Казалось, что достанет луну с неба, если найдется покупатель.

Только потому, что дело по обмену наркотиков на оружие, удваивал его капитал, он, отчаянно боясь, всё таки договорился с «шурави» — офицером Колей.

Николай выехал из части перед закатом. Дежурный на Контрольно Пропускном Пункте (КПП), как на ненормального, посмотрел ему в след. Какого лешего катить на ночь глядя, что за срочности? Неужели нельзя подождать до утра? Ехать, да ещё одному, в темноту Афганской ночи! Да ещё с каким-то донесением, которое по радио передать нельзя!

…Как только строения гарнизона скрылись из глаз, Николай свернул свой «УАЗик» на пыльную грунтовую дорогу, в сторону Салимовского кишлака.

Для начальства, официально, он поехал в сторону штаба полка с донесением. Если всё пройдёт удачно, никто никогда не узнает о его измене…

Если нет…

Ну что же, тогда спросить будет не с кого. На карту поставлена его жизнь.

Темнота в горах наступает быстро. Сразу, как только солнце скрывается за верхушками гор.

Крытый «УАЗик» быстро преодолевает километр за километром. Вот уже показался кишлак. Не чётким контуром выделяются в быстро надвигающихся сумерках его глинобитные строения.

Николай подъехал к крайнему, стоявшему несколько поодаль от кишлака, строению, огороженным невысоким дувалом (глиняный забор). Он поставил машину, так чтобы не было видно со стороны кишлака и, заглушив двигатель машины и взяв с собой автомат Калашникова, пошёл на встречу. На груди его, под черной лётной курткой-«техничкой» грела душу граната-лимонка. В боковом кармане брюк на бедре, рядом с сигаретами и зажигалкой, лежал его небольшой пистолет. Если что-то пойдёт не так-то живым он даваться не собирался…

Войдя во внутренний двор, он увидел охранника-мальчишку с допотопной винтовкой наперевес. Можно было не сомневаться — оружие боеспособное. Юноша предостерегающе поднял свою худую руку и тоненьким голоском, на ломаном русском произнёс:

— Твоя автомат не надо!

Николай, по радушному приёму понял, что о нем предупреждены и его здесь ждут. Это вселило некоторую уверенность в успехе, задуманного им, дела. Он, не обращая внимания на часового, вошёл во внутрь глинобитного дома. Зайдя с темноты в освещённую керосиновой лампой комнату, где не было ни единого окна, он на секунду ослеп от света. По ходу дела отметил этот факт. Через секунду глаза Николая привыкли, и он увидел два ствола направленных на него. У Салима в руках, был автомат, а у его товарища здоровый «маузер». Можно было, не спрашивать умеют ли они ими пользоваться. Николай не спеша снял с плеча АКМ и поставил его рядом с входом. Он оказался в просторной, без мебели и стульев комнате, с низкими потолками. Прямо на глиняном полу, специально для сидения, лежала стопка с «курпачёй»: — стёганным ватным одеялом. Николай сел на него и по-восточному подогнул под себя ноги. Осторожно-аккуратно, чтобы не выдать пистолет в правом накладном кармане брюк. Салим, тоже присел на курпачу напротив, но автомат положил себе на колени. Николай заметил, что оружие снято с предохранителя и находится в положении «к бою».

Контрабандист Салим-джан, был невысокого роста, с небольшой, аккуратно стриженой бородкой. Одет он был в узбекский стёганый халат и военные брюки, заправленные в сапоги. На голове его красовалась тюбетейка. Его товарищ остался стоять на ногах, но отошёл на пару шагов и засунул «маузер» за пояс. Чёрная, густая, борода у него начиналась прямо от глаз и почти полностью закрывала лицо. Был он толст и высок, почти «подпирал» своей лысо-выбритой головой, невысокий потолок «мазанки». Казалось, что он не поворотлив, но Николай, почему то был уверен, что это не так. На ногах его были советские армейские ботинки. Брюки цвета «хаки» и просторный халат, перетянутый широким ремнём, довершал колоритный наряд телохранителя…

— Салам, Салим-джан — поприветствовал Николай контрабандиста.

— Здравствуй лейтенант. Что заходишь, как к себе домой, шайтан! — Сердито ответил Салим, испуганный внезапно-ожидаемым приходом офицера.

— А ты что же испугался? — спросил Николай, доставая пачку сигарет без фильтра и бензиновую зажигалку, из широкого кармана «технички». При этом его движении бородач схватился за ручку «маузера», но увидев в руке зажигалку, успокоился.

— Мне чего бояться? — явно труся, сказал Салим. — Это мой дом, мой кишлак, мой земля, мой страна. Это ты сюда пришел кафир.

— Ну, я не сам пришёл, меня пригласили. И пригласил меня ты — миролюбиво произнёс Николай. — И вот я пришел, как договаривались.

— Молодец «шурави» (советский), пришел, как обещал. Вовремя. Всё честно надо делать. Тогда всем хорошо будет. — Сразу успокоился Салим.

— Ты никому о нашей встрече не говорил? — закуривая сигарету, и при этом, внимательно следя за лицом собеседника, спросил Коля.

Чёрные брови Салима, резко взметнулись вверх от неподдельного удивления.

— Да если бы я кому-нибудь сказал, с тебя уже шкуру живьём сняли, да солью с перцем натирали.

Николай нахмурился, — так душманы казнили молоденького пленного солдата из соседнего полка. Значит, Салим, знает про этот случай.

— К твоим началникам, пошел бы — ты «шурави» сюда не приехал бы. — Продолжал контрабандист.

— У меня тоже всё нормально, только сигнальных ракет меньше чем ты хотел, всего десять штук привёз, но я гранату добавил. Нужда будет — в следующий раз «сигналок» смогу штук двадцать привезти. — Сказал Николай, у которого в машине, вместо оружия, лежали пустые ящики из под боеприпасов. Как бы, не развернулись события, давать оружие своим врагам он не собирался.

— А что будет другой раз? — С трудом скрывал свою радость Салим. Он уже и так, благодаря этой сделке удваивал капитал.

— Мне ещё много опия надо — сказал офицер, затушив сигарету о глиняный пол в помещении.

— Сколько много? Бочку возьмёшь?.. — бесшабашно-радостно предложил торгаш.

При этом резко сказанном вопросе встрепенулся, начавший было засыпать, охранник-бородач. Для него, не понимающего ни слова по-русски, всё происходящее было сущей галиматьёй. Он ориентировался только на интонацию.

— Что хочет неверный? — спросил бородач на фарси.

— Хочет, что бы они все передохли в Союзе. — Ответил Салим, у которого в голове уже возникли варианты комбинаций обмена оружия на наркотики.

— О, АЛЛАХ велик! — отвечает ему охранник и, засунув «Маузер» за ремень, снова начинает сладко зевать.

… — Какую бочку? — не понял Николай.

— Обычную, как под бензин… — радостно сообщил Салим, имея в виду двухсот литровую бочку.

— Мне что тебе, танк привезти или вертолет подогнать? — Весело спросил Николай, пересаживаясь так, чтобы легче было достать пистолет.

— Скоро такое время будет, офицер — «шурави», и танки надо будет и самолёты! А сейчас подствольные гранаты к «Калашникову» надо. За такое дело я тебе не «ханку» — чистый героин принесу, высшей пробы. — Взахлёб проговорил Салим…

Пока шли разговоры ночь уплотнилась. Погасли единичные огни в лежащем в километре от них кишлаке. Люди уснули. Николай ощущал сталь своего небольшого пистолета, лежащего в широком боковом кармане «технички», рядом с сигаретами и зажигалкой. Дремал бородач — охранник, положив свою густую длинную бороду, на толстый живот.

— «Пора начинать…», — решил для себя Николай.

— Так, где меняться будем Салим? — тихо спросил он.

— Твоё всё где? — спросил Салим, думая о том, что из оружия попросить у «шурави» на следующий раз…

— В машине, вот ключи — офицер полез в карман за ключами, и охранник опять резко выхватил «маузер» из-за пояса.

— Успокойся, — сказал ему Салим — всё нормально, мы договорились.

Охранник что-то невнятно промычал и опять убрал оружие за пояс. Он широко, сладко, зевнул.

— У меня всё здесь — сказал торгаш, указывая пальцем куда-то в угол комнаты.

Николай посмотрел в указанном направлении и увидел в тёмном углу комнаты, стоящие на земляном полу, две синего цвета сумки с надписью «Адидас» на английском языке.

— В каждом сумке по десять кило опий будет. Два упаковка в целлофан на одна сумка. Проверять будешь «шурави», или так веришь? — Спросил Салим.

— Я тебе верю, Салим-джан. Ты ведь не обманешь? Если обманешь — пожалеешь. — Предупредил Николай.

— Зачем обманывать! Торговать честно надо! Тогда всё хорошо, друг, будет. — Радостно сообщил контрабандист.

— «Ну, вот и пора» — подумал Николай и полез в карман «технички». Он вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Прикурил. Бородатый охранник за оружие не схватился. Офицер опустил сигареты и зажигалку в карман и вытащил пистолет. Раздался первый выстрел. Охранник всё-таки успел выхватить «маузер» из-за пояса, но получив пулю точнёхонько в лоб, опрокинулся навзничь. Салим, остолбенев от ужаса, не успел даже потянуться к автомату, лежащему на коленях, как получил вторую пулю и тоже в голову. Николай, вскочил на ноги и отошел назад, так, чтобы между ним и дверью на улицу стояла керосиновая лампа. Через секунду дверь открылась и в комнату, с винтовкой наперевес влетел молоденький боец, охранявший вход. Он на секунду был ослеплён светом керосиновой лампы и зажмурил глаза…

Зажмурил навсегда, потому что получил третью пулю и тоже в голову. Он как подкошенный рухнул на глиняный пол. С того момента, как Николай вытащил из кармана пистолет прошло не более пяти секунд. Результат — три выстрела, три трупа. Офицер схватил сумки с наркотиком, свой автомат и быстро вышел в темноту Афганской ночи…

Он торопился в часть, чтобы рассказать байку о сломавшейся по дороге машине, заставившей его вернуться назад. Ему думалось, что всё прошло удачно.

Николай и предположить не мог, какие последствия будет иметь его «удача» и сколько крови скоро прольётся.

Жила-была одна небольшая, но гордая страна. Народы, населявшие её на протяжении многих веков, жили не дружно и не счастливо. Может быть, тому способствовала территория, обильно заставленная по воле создателя горами, или межэтнические противоречия? Не знаю. Однако если на землю гордой, маленькой страны ступал враг, то народы объединялись и дружно давали отпор агрессору. Ни одно государство мира не смогло покорить страну. Все захватчики всегда, рано или поздно, признавали своё поражение и покидали её «не солоно хлебавши». И жители, на не долгое время снова жили в мире. Растили детей, пасли скот, молились Богу. По установившейся традиции выращивали опиумный мак и гашиш. Готовились к следующей войне.

Вот такая бедная с патриархальным укладом страна. А рядом с ней жило-было огромное, богатое, до «мозга костей», социалистическое государство. Однажды, рано утречком, по холодку, большое богатое государство отправило свои войска в маленькую, но очень гордую страну. Что было тому причиной? Может богатые недра, дававшие неимоверное количество природных ресурсов? Или какие-то тайные знания?..

Но ничего там кроме наркотиков и территории не было. Может советское партийное руководство, не учитывающее уроков истории, решило позабавиться? Нет, дорогие мои, всему виной стала так называемая геополитическая ситуация сложившаяся в мире. Вопрос для Советского правительства стоял просто: — если в Афганистан не войдём мы, то войдут американцы. Вот и началась война…

А тем временем, пока разворачивались наши события, «нейтральном» кишлаке, близлежащим от части Николая, по утру, нашли три трупа. Были убиты: очень уважаемый местным населением торговец-контрабандист Салим, наёмник, служивший у него охранником и самый горячо любимый, пятый сын старосты кишлака. В отместку кишлачники, которые видели по вечеру военную машину русских у дома Салима, совершили налёт на блокпост рядом с частью. Был тяжело ранен военнослужащий. Не понявшее, что случилось командование, отправило в кишлак мирную делегацию. Её усадили на бронетранспортёр, затарили гранатами, в довесок к стрелковому оружию, и, дав указание «ни в коем случае не применять силу», отправили на переговоры.

На подъезде к кишлаку БТР десантников подорвался на противотанковой мине. Казалось бы, ну, что тут такого? Этих мин везде валяется, как собак не резанных. Причем здесь кишлачники? Однако мирная делегация, была атакована из-за дувалов автоматным, и винтовочным огнём. К потерям прибавился один убитый и трое раненных бойцов. Десантники отошли от кишлака.

Командование гарнизона поняло, что коварные афганцы вероломно, безо всяких на то оснований, нарушили перемирие. Военные должны действовать быстро, смело и решительно. Поэтому, в штаб Туркестанского Военного Округа, по спецсвязи была направлена срочная депеша, мол, так и так, что нам делать? Через некоторое время пришел однозначный, конкретный ответ от командования: — «Действуйте по обстановке», но помягче, помягче. Уж постарайтесь не нарушить хрупкое перемирие.

Так командование гарнизона и объяснило своим солдатам и десантникам перед боем. А бойцы, стояли бледные от ненависти за смерть своих товарищей. Побелели от напряжения костяшки пальцев рук, сжимающих автоматы. В глазах читалась решимость, в сердцах пылала ненависть…

И грянул бой!

Сначала, подошедшие советские войска обстреливали кишлак на расстоянии, из крупнокалиберных пулемётов и пушек. Старший сержант Гаврилов наблюдал в оптический прицел своей пушки, установленной на БТР-е такую картину: На плоской крыше одного из кишлачных домов, мужчина выдирал из рук женщины винтовку. Женщина кричала, вцепившись в оружие, и не хотела отдавать его. Похоже, она не хотела отпускать мужчину в бой. Мужчина тоже что-то кричал, показывая рукой в сторону Советских войск.

Старший сержант Гаврилов выстрелил из своего орудия и положил конец их спорам. Снаряд попал точнёхонько в крышу дома и разорвал в куски тела женщины и мужчины, подняв громадный столб пыли.

По дороге из кишлака, в сторону от Советских войск, побежали люди и скот. Через некоторое время, когда военачальники посчитали, что все, кто хотел уйти из кишлака — ушёл, а выстрелы так и не прекратились, была дана команда вертолётчикам «на вылет». Два экипажа «Чёрной акулы» — шедевр советской инженерной мысли, призванный уничтожать всё живое, выполнили свою задачу и сровняли кишлак с землёй.

Старший сержант Гаврилов, получил за этот бой орден «Боевого Красного Знамени». Большая, миролюбивая страна скромно умолчала о своих ратных успехах…

Советская Армия множила к себе ненависть неграмотного, вольного народа.

В уютном кресле, в уютной квартире без изысков, в которой присутствовал только кондиционер, сидел крупный, пожилой мужчина. Он был «смотрящим», поставленным на свою должность «вором в законе». Под ним ходили «барыги», «фарцовщики», проститутки и все те, кого официально не признавала советская власть.

Он уважал Вагиза, за ум и честность. Доверие — это основа их опасно-нелегального дела. Поэтому он и поставил Вагиза над районным подразделением барыг-наркоторговцев. Мужчина в кресле, прекрасно понимал, что его протеже зарабатывает и для себя, но «доляна» и «грев» на зону поступали исправно и не было причин для недоверия.

Однако то, что случилось сегодня, заставило его призадуматься. Вагиз предложил взять оптом десять килограмм опиума-афганки. Не двести-триста грамм, не «килошник», а десять кило! Откуда у него такой канал? Сама «афганка» — из Афганистана. Это понятно. Но что за контрабанда? О том, что наркотик завозится военными, он даже не думал. Но ему хотелось знать об этом деле побольше…

— Хотят, говоришь сто тысяч? Я тебе говорю, восемьдесят-девяносто штук денег на руках увидят — сразу отдадут. Просто ты знаешь, сынок, так — такие дела не делаются. Пускай на пробу немножко дадут. А там поговорим, что почём. — Говорил он Вагизу с явным азиатским акцентом.

— Да, конечно, уважаемый, — соглашался Вагиз, я всё понимаю…

— Тогда внимательно слушай, что тебе скажу…

Она ласково называла его «Гошик». Он любовно смотрел на неё. Она была расчётлива. Он — влюблён. Она была для него единственной и неповторимой. Он для неё был «один из». Он готов был за неё умереть. Она готова была принять эту жертву.

…Таня с Егором, под ручку, вышла из кинотеатра. Фильм понравился. Настроение чудесное. До встречи с Сашей есть время. Пока ещё она может повлиять на ход событий. Однако выбор между деньгами и «Гошиком» был не в пользу последнего. Надо будет сказать, в защиту Танюши, что деньги не малые. За мелочёвку она точно бы не продала Егора. Он хороший. И ничего, что пол руки нет, за то всё остальное в прекрасном состоянии. Но шанс выпал, и она будет полной дурой, если его не использует. Сейчас по плану, разработанному Сашей, у них «случайное знакомство»…

… — Нас ничего такого не должно связывать. — Сказал он ей. — Всё должно выглядеть, как дело случая. Это, прежде всего в твоих интересах…

…Она подвела Егора к летней кафешке, где их уже ждал наркопаук Саша.

— Давай мороженку поедим, — тоном маленькой, обиженной девочки попросила она.

— Для тебя что угодно любимая, — сразу согласился он. Она пошла к кафе, но вдруг остановилась.

— Давай пойдём в другое место. — Попросила она его.

— А что не нравится моей богине? — спросил Егор.

— Мне не нравится вон тот парень, в джинсовом костюме, — показала она на сидящего за столиком в кафе Сашку.

— Попросить его уйти? — сразу спросил ухажёр.

— Да он не мешает. Просто я точно знаю, что он приблатнённый и барыга. Но очень крутой. От таких лучше подальше держаться. Мало ли что.

— Ты что, Танюша со мной ничего не бойся, я тебя в обиду не дам. — Подожди, ты говоришь, он «барыга», наркоту продаёт? — Так нам с Колькой это и надо! Познакомь нас! — И Егор воодушевился, тем, что поможет другу Кольке продать опасный товар.

— Да я же говорю, не знаю его толком. Ну, пару раз виделись у общих знакомых. — Отпиралась Таня.

— Ты ему что-то должна? — не унимался он.

— Нет, просто я его не знаю, — упиралась она.

— Пошли, подойдём к нему, я прошу тебя, ты только заведи с ним разговор, или просто поздоровайся, — попросил Егор и добавил:

— Видишь, он за столиком один — это точно к удаче…

Егор не знал, что в переполненном кафетерии, Санёк специально не разрешал подсаживаться за свой столик. Он ждал Танюху и однорукого «лошка»…

Вот так и реализовался план Санька, с «неожиданной» встречей в летнем кафе.

— «Молодец он всё-таки!» — Думала Татьяна.

…И не только так и не только про то она думала…

Николай нюхом чуял какой-то подвох. Что-то не так с этой Таней. Конечно, он радовался за друга, который буквально летал от счастья, но не мог перебороть в себе какого-то внутреннего предубеждения. Вот и сейчас. Егор и Таня пришли с гуляний оживлённые и радостные. Они принесли с собой молодой задор и искромётную молодость. А он никак не может избавиться от смутно-подозрительного чувства тревоги.

— Колёк! У нас дело на «мази». — Радостно сообщил Егор.

— На какой «мази», — не понял Николай.

— Сейчас на пробу немного дам, одному знакомому — если понравится, а ему понравится, то он одну сумку возьмёт — радостно сообщил Егор.

— Какой ещё знакомый? — забеспокоился Коля.

— Мой знакомый, не волнуйся — ответил его друг, памятуя, что Танюша просила его не говорить Коле, о её знакомстве с Сашей и, взяв заготовленный для таких случаев пробу — «пример», пошёл к входной двери.

— Я через минуту вернусь… — Сказал он и быстро вышел, оставив Николая и Татьяну наедине.

— Послушай Таня, — заговорил Коля, не привыкший «держать камень за пазухой», — я сам детдомовский, у Егора тоже никого нет. Мы как братья. Я хочу, чтобы ты знала, я за него любого закопаю. Ещё там в Афгане, когда я лежал в госпитале… Когда Егорка пулю из меня вытащил… И потом, когда он раненый… — Окончательно запутался Николай.

— Ты зачем мне это говоришь? — Внутренне сжалась от испуга Таня.

— Так ведь я улечу, а ты останешься рядом с ним. Он тебя очень любит. Не играйся с ним, не надо. У меня, второго такого человека в жизни нет. Я за Егора, любого закопаю, быстрее, чем за самого себя…

— Да что ты, Колюня, — беспечно-весело сказала Таня, хотя внутри её всё сжалось от испуга. — Что ты волнуешься? Я же люблю его…

Они стояли напротив друг друга и смотрели — глаза в глаза.

Таня увидела, бескомпромиссно-жёсткий взгляд человека, у которого слова не расходились с делом. Ей вдруг показалось, что Николай знает, какова она есть на самом деле. Она почувствовала, что паника охватывает её. И чтобы не выдать себя она отвела взгляд…

Тут в коридоре, на деревянной лестнице, послышались торопливые шаги, поднимающегося к ним, Егора. Но это не спасло Танюшу, в те короткие секунды, когда в глазах её промелькнула растерянность, Николай понял, что он прав…

В комнату зашёл довольно-возбуждённый Егор. Он весело сказал:

— Ну, вот, всё нормально. Я «на пробу» пару грамм «ханки» дал одному барыге. Он «стрелки забил» в кафе «Голубые купола», на летней веранде.

— Кому ты «на пробу» дал? — Не понял Николай.

— Знакомому моему, Сашке. — Пояснил Егор, стараясь не смотреть на Колю и добавил:

— У него денег, где то на пять кило будет. У него есть товарищ, тоже барыга. Если им опиум понравится, они на двоих десять кило возьмут. Цена его в принципе устраивает…

Николаю не нравилось, что Егор говорит о «ТАКИХ», делах при Тане. Но в самый первый день приезда, когда Коля, прямо с рейса из Кабула, принёс в комнату две сумки по десять килограмм каждая, жизнь каждого из них изменилась… (Егор сразу дал понять другу, что они с Таней, «ОДНО ЦЕЛОЕ».)

…Она принесла надежду на «безоблачное» будущее и расставила неожиданные приоритеты…

В тот день Коля пришёл, минуя отметку у коменданта «…о прибытии в распоряжение…». Он принёс мечту о прекрасном: — Черноморском, солнечном будущем. И Имя ей — контрабанда наркотиков и оружия. Трибунал не пощадит…

— Пойду-ка я поставлю чайник. — Сказал Николай, и пошел в коридор…

Чтобы вскипятить чайник, надо было попасть на общую кухню в конце коридора. Другие «удобства» душ и туалет, находились в другом конце коридора…

…И Коля пошел ставить чайник. А пока он это делал, то по неволе, думал о том страхе и растерянности, которые он уловил в глазах Тани. Николай думал, что именно такой страх должен быть у человека, задумавшего, что-то не доброе.

«Хорошо, что Татьяна не знает, что сумки две…» — подумал Коля…

Не то, что б он чего-то боялся. Нет. ОН БЫЛ ГОТОВ КО ВСЕМУ.

…Просто так подумал он…

Вагиз пришел на «пятачок», чтобы разыскать, бывшего спортсмена, боксёра по кличке Шайба. Место было неофициальным штабом сбора неформалов. «Пятачок» — небольшая спортплощадка, стоявшая с боку панельной многоэтажки. Так сказать — «клуб, по интересам». В основном «шаровые» — любители уколоться ханочкой, или «классикой», или того лучше — «герычем» (героином). Наркоманы — «плановые» самые «безобидные» из всех наркоманов. Любители покурить анашички и заварить «кукнару» или маковой соломки.

«Мультики» — любители подышать растворителем или «хапануть» каких-нибудь «колес» (таблеток). Вся наркоманская рать. Ну конечно не все сразу. Толпа перетасовывалась в течение дня не однократно. Но именно это место было отправной точкой…

Вагиз подошёл к ребятам, сидевшим на корточках у турника, и поздоровался с ними.

— Где Шайба, не видели? — спросил он у них.

— Шайба здесь не появится. Цыгану полтинник должен. Тот сказал, если Шайбу встретит — загрузит его по полной! Вот Шайба и ныкается. Словоохотливо сообщил один из сидевших на корточках.

— Значит у нашего бойца финансовый кризис? — подытожил Вагиз.

— Не то слово, в полной жопе! — хрипло подтвердил собеседник.

Так, где «Шайбу» найти? Есть работа по его профилю — спросил у завсегдатаев Вагиз.

Ты посмотри за гаражами. Может там сидит — Посоветовали ему…

И так, помня о том, что «язык до Киева доведёт», потратив не так уж много времени на поиски, он скоро уже разговаривал с бывшим боксёром.

— Чего? За кусок (тысячу) двоих придурков уконтрапупить! Да не вопрос! Куда идти? — обрадовано отреагировал Шайба.

— Только учти, оба военные медики — предостерёг его Вагиз.

— Хоть медики, хоть педики, по фигу. Видал я разных, и каратюг, и десантуру. Ты, меня знаешь, Вагиз. Я стучу только два раза, один раз по башке, второй раз по крышке гроба! Да, Вагиз знал, видел «Шайбу» в действии не раз. Если бы не проклятые наркотики, у того были все шансы добиться успеха в жизни. Ему стоило только не бросать секцию бокса, в которой с успехом занимался не один год.

…Э-ЭХ, ты «Шайба», обладатель нокаутирующего удара!

А так, организованная преступная группа пополнилась ещё одним членом. Бойцом — вышибалой… «Шайбой».

Саня удивился, когда к нему заявился Славик с деньгами. По внешнему виду наркомана было видно, что тот дошел «до ручки», даже ещё дальше… Состояние Славика могло вызвать сочувствие у любого нормального человека. Только не у Саши. Он просто не знал, что такое сострадание или жалость. Видел, за свою барыжную карьеру всяких. Насмотрелся. И по внешнему виду «нарика», понял, что тому уж «не долго осталось».

Закололся.

Удивился только тому, что у Славы появились деньги. Судя по всему не маленькие. Тот не только расплатился с долгами, но и взял целый грамм «ханки». Одной укололся сразу и три «чеки» (дозы), взял с собой.

— Откуда он бабла достал? Ведь Танька сказала, что продал с хаты всё, что только можно было продать. Наверное, нашел какую-нибудь фигню и загнал по-дешёвке. Вот «предки» обалдеют, когда сыночка навестят — усмехнулся он своим мыслям.

— Да ну его к чертям собачьим, — решительно отмёл он мысли о Славике. У Сашки была назначена с Вагизом встреча. Последние штрихи перед делом, которое, как он был уверен, перевернёт всю его жизнь.

…Если бы он мог, в тот момент, знать насколько перевернёт…

Санёк, выступая в роли гостеприимного хозяина, старался во всю. Поэтому Вагиз, зайдя к нему домой, с удовольствием увидел накрытый закусками и выпивкой стол. Знакомы они были достаточно давно. Дружбы всё-таки не водили. У Вагиза была воровская «крыша», у Саши «ментовская». Однако Санёк исправно «отстёгивал доляну» за свои «тёмные» дела и «грел» зону. Потому его и не трогали. Вагизу, честно говоря, не хотелось рассиживаться со «стукачём», который время от времени сдавал своих клиентов милиции, помогая тем самым выполнять план по раскрываемости преступлений. Он вообще в голову не мог взять, как можно кайфовать с человеком, накуриться, или уколоться, смеяться и беседовать, а затем пойти и «настучать» в ментовскую. Бывало, что «нарики», хватаемые ментами были вообще ни в чём таком не виноваты. Некоторые сдавались сразу, как только получали первые зуботычины. Другие, просидев у ментов «на киче» (в камере) пару-тройку суток, без наркотиков и сна, избиваемые для пущей убедительности ментами, вынуждены были подписывать признательные показания и брать на себя не совершаемые ими преступления….

И если бы не дело, которым так истово заинтересовался Шеф, он вряд-ли согласился на такой риск, как сделка по наркоте, «тянувшее» на высшую меру наказания.

Задачи и вопросы, которые поставил перед Вагизом его главарь, игнорировать было нельзя. Опасно. У Вагиза были свои планы на это дело. В них и Саньку, и этой «шаболде» — Тане отводилась более скромная доля, нежели ему…

— Проходи, братан, проходи. — Оптимистично-приветливо приглашал Санёк гостя. Вагиз прошел в комнату, которая просто кричала о богатой жизни её обладателя.

— Ну, ничего себе житуха! — позавидовал Вагиз, оглядывая импортную технику, которая ещё не так давно украшала комнату Славиных родителей.

Он, протягивая для приветствия руку, сказал:

— Привет Саня, давно я у тебя не был, уж, наверное, больше года?

— Полтора, где-то, — секунду подумав, ответил гостеприимный хозяин.

Вагиз, удобно усевшись в широкое, удобное кресло у накрытого журнального столика, с закусками и бутылкой коньяка, щедро сделал комплимент Сашкиной квартире:

— Совсем классно у тебя на хате стало — живи не хочу! — Сказал Вагиз, разглядывая дорогую импортную стерео аппаратуру, которую Санёк за долги забрал у Славы.

— Да, братан, растем, растём. Надеюсь, скоро ещё лучше будет… — Самодовольно согласился хозяин квартиры.

— Слушай Санёк, всё есть у тебя, живи не тужи, зачем тебе «делюга» такая? Зачем жопу подставлять. Зачем рисковать, а? — Спросил напрямик Вагиз.

— Да, если бы риск был, а то, так — тьфу, фигня какая-то! Ты Шайбу «подписал» (уговорил) под это дело? — спросил он.

— Да, Шайба «в деле». Я, особо не распостронялся, насчёт деталей, сказал только, чтоб подстраховал при передаче «куклы». Если понадобится, пусть вырубает офицериков, нет — уйдём чисто — всё равно свои бабки получит. — Сказал Вагиз.

— Надо было, тогда, его на половину «бабла» подписать, — не выдержала Сашкина жадность.

Вагиз ухмыльнулся, зная о жадности хозяина квартиры, и добавил:

— Шайба и так предложил безо всяких «кукол» и других изысков, зайти рубануть обоих, забрать, что надо, да через три секунды свалить и разъехаться.

— Нет, браток, так не пойдёт. Во — первых они сами должны показать, где лежит «ханыч», во — вторых у них, вполне возможно, есть ствол. В — третьих, весь смысл «делюги» изначально и заключался в том, чтобы зайти «красиво» и уйти «красиво». В четвёртых — основное Танькино условие — она при любых раскладах не при делах.

— Хочешь и рыбку съесть, и не пораниться — подитожил гость.

— Ну, да — согласился Санёк и добавил:

— Не мы такие, жизнь такая…

Разговаривая так, они не забывали наливать в дорогие хрустальные рюмочки коньячку, выпивали и закусывали лимончиком. Из контрабандной японской аппаратуры неслась, не приветствуемая Советской цензурой, композиция группы «Дип-пёрпл» — «Дым над водой».

— У тебя какие новости по «делу», с офицерами встречался? — спросил Вагиз.

— Да, встретились. Взял на пробу пару грамм ханки. Ездил к однорукому на хату. В квартиру не поднимался, правда, но дом где он живёт, уже знаю. Вообще-то он «лошара» голимый. Если его товарищ такой-же, то у ребёнка труднее конфетку отнять, чем их «наколоть». «Забили стрелку» на завтрашнее утро. Там окончательно договоримся, где, как и что почём.

— Деньги на «куклу» надо, не будем же бумагу резанную им показывать. У меня «пятихатка» есть. Надо ещё столько-же и желательно крупными купюрами, по стольнику и полтинниками — сказал Вагиз.

— Санёк знал, что до этого дойдет. Вся его скадренно-жадная натура протестовала против отдачи денег. Но большая жадность получить фантастический куш — победила, и он с готовностью принёс из соседней комнаты пятьсот рублей, с кровью оторванные от денег, откладываемых на покупку «Волги».

— Так, это есть. Теперь, где встречаемся? — спросил Вагиз, пряча деньги в карман.

— Завтра по утру, в десять часов, в центральном парке, в летнем кафе-мороженном. Думаю с ранья, народу не будет. Поговорим спокойно. — Ответил ему Саша.

Вагизу не очень понравилась идея, но он спокойно сказал:

— Надо место для «делюги» выбрать надёжное, желательно, чтоб никто не помешал. И подготовиться к отходу заранее, маршрут узнать. Короче, это будет с тебя. Ты за рулём будешь?

— Конечно я, кто же ещё? Машину на прокат взял у одного ханурика-должника. Уже до конца «дела» только на ней ездить буду.

— Что за тачка, не подведёт, если быстро уехать надо будет? — поинтересовался Вагиз.

— Да вроде бы всё нормально. И номера я сменил. С моей стороны всё чисто будет — пообещал Саня. Так и просидели они, ещё и ещё раз расставляя все точки над «и», стараясь учесть малейшие недостатки в их разбойничьем плане, пока не выпили бутылку коньяка и, не накурившись душистой анаши, предоставленной радушным хозяином, разошлись подготавливаться к преступлению.

Порядком закайфовавший Санёк, подошёл к комоду в спальне. Открыв нижний выдвижной ящик, он достал от туда небольшой свёрток. Развернув его, он предсказуемо увидел блестящий от оружейного масла наган. Этот ствол, он выменял на наркоту у одного наркомана. Оружие, несмотря на почтенный возраст, было в прекрасном состоянии. Санёк взял рукоятку пистолета в свою руку. Уверенная тяжесть нагана вселяла уверенность. Он крутанул барабан. Оставалось всего четыре патрона.

— Ничего, мне хватит, — подумалось ему… Он совсем не собирался кого-либо убивать. Оружие ему было необходимо, для самозащиты.

Он так думал…

Он шел к Егору. Торопился. На душе скребли кошки. Всё не мог простить себе, что втянул в свою авантюру друга, а теперь ещё и его подругу — Таню. О чём он только думал, когда так, бесшабашно-жестоко, решился на это преступление? Не имея связей в преступном мире, было наивно рассчитывать на успех в таком новом, опасном деле. Ко всему вдобавок Егор и Таня, похоже, до конца не отдают себе отчёта, в происходящем. Они влюблены и молоды…

Он думал о своём погодке, как о юноше. Сам он был гораздо старше.

Старше на год войны…

…Коля сам себе не мог толком объяснить, почему его, как магнитом тянуло в сторону от общепринятой партией и правительством правды. Ему просто хотелось хоть какой-то самостоятельности и независимости.

И ещё…

Ещё он не раз, с ужасом думал, что будет с ним, если его покалечит эта война. Сам он детдомовский. Папы-мамы нет. Это ладно, если ПРОСТО УБЬЁТ. А если останешься никому не нужным инвалидом с мизерной пенсией и с правом на кучу льгот, которые зубами не выгрызешь у бюрократов? Как унизительно-паскудно, выпрашивать, словно подаяние то, что положено тебе по закону! Часами ждать в бесконечных, нескончаемых очередях, вымаливая положенные тебе крохи…

Нет.

Он настоящий Советский человек, привыкший сам, своими руками, строить своё и всемирное будущее! Никогда он не позволит себе опуститься до уровня, шпыняемой всеми, бродячей собаки!

Человек — это звучит ГОРДО!..

— Привет, брат — поздоровался Коля, заходя в комнату к другу. — Ты один?

— Привет, брат — весело-задорно отозвался Егор. — Пока ещё один, скоро Танечка придёт. Думали сходить, прогуляться. — Пожимая протянутую на встречу руку Коли, Егор сразу обратил внимание на сумрачное настроение друга.

— Что-нибудь случилось, Коля? — спросил он.

— Да, вот — и Николай протянул Егору бумажку небольшого размера — предписание.

На нём сухим, лаконично-армейским языком было написано, что старшему лейтенанту Николаю Ребко надлежит послезавтра в 10.00 ч по местному времени, явиться на аэродром, имея при себе документы и суточный запас продовольствия сух пайком.

— Надо ещё у военкома отметиться, — заметил сразу погрустневший Егор.

— Надо отменить встречу с барыгами! — как отрубил Николай. — Опиум я сегодня же заберу и закопаю. И пока не прилечу обратно, никаких движений не будет.

— Колёк, не горячись, послушай меня. — Попросил Егор. Ты уже вряд ли прилетишь скоро. Дембель заканчивается, а прилететь с каким-либо поручением — маловероятно. Значит, следующий раз ты прилетишь только через полгода, с дембелями. Тебе не кажется, что просто глупо терять столько времени впустую. Подумай сам — выведут наши войска из Афгана, и ты сможешь дембельнуться. Приедешь, а у меня уже всё готово. Я сижу на мешке денег и жду тебя! Весь мир наш!

Коля представил, как Егор сидит на мешке денег и ждёт его. Эта картина рассмешила его и он захохотал. Это разом сняло напряжение, присутствующее в комнате.

— Пойми, брат, — сказал Николай. — Дело очень опасное, я уже, честно говоря, жалею, что связался с ним.

— Нет, нет! Всё идёт нормально. Ты бы видел этого барыгу. Он, конечно крепенький пацанчик, но сынок сопливый. Младше нас на пару — тройку лет, но дитя ещё. В нём весь фарс в джинсовом костюме за четыреста рублей — больше ни шиша! Я уверен, что всё будет нормально. — Убедительно настаивал Егор.

— Хорошо, — сдался Николай, — завтра утром пойдём на встречу и тогда решим окончательно. Только одно условие — Татьяна об этом ничего не должна знать…

Прекрасное, свежее, осеннее — солнечное, Ташкентское утро. Вся страна, готовится к празднованию восемьдесят первой годовщины Великой Социалистической Революции. По всему городу развешиваются транспаранты и красные, с «серпом и молотом», кумачовые флаги. Портреты членов Политбюро, развешенные в местах предполагаемых скоплений народа, наставительно-строго смотрят с громадных портретов.

В социалистическом небе ярко светит социалистическое солнце. Трудящиеся великой страны, в «едином порыве», все как один и один как все, напрягают свои усилия для показателей роста социалистической экономики. Всё это необходимо для победных реляций, отражаемых в информационных программах.

А в непокорённом Афганистане идут «рутинные» бои местного значения. Растёт список потерь в живой силе и технике.

Они сидели за столиком, рассчитанным на четверых. В вчетвером. Егор, Николай, Санёк и Вагиз. После короткого знакомства, не откладывая в долгий ящик, перешли к обсуждению сделки.

— Слушай, опиум хороший, «базара» нет, но цена высокая. Чересчур высокая. Надо скинуть чуть-чуть — говорил Вагиз, помня наставления Шефа, которому и так назвал цену выше просимой офицерами.

— Да? А чуть-чуть это сколько? — спросил Николай, стараясь по лицам барыг понять, чего можно от них ожидать.

— Чуть-чуть это столько, сколько мы реально можем дать за товар — под одобрительный кивок Санька, продолжал Вагиз.

— Такой товар можно оптом продать по пятнашке за грамм, мы же просим по червонцу рублей, неужели дорого? — вмешался в разговор Егор.

— Кому можно продать? Ты знаешь? — прищуривая свои слегка раскосые глаза и обращаясь к Саньку, спросил Вагиз.

— Не-а, — ответил тот, не понимая, зачем его подельник завёл этот никчёмный, как ему казалось торг.

— Это тебе не базар, братан — продолжал гнуть свою линию Вагиз. — Один раз уступишь — потом легче будет. Или больше ничего нет на продажу?

— Сначала, с этим делом разберёмся, а потом видно будет. Ты за десять килограмм не можешь рассчитаться, спрашиваешь больше. — Резко ответил Коля.

— Ты не знаешь, что я могу, а чего нет. — Тоже резко сказал Вагиз. — Просто у нас, братан, тоже свои расходы есть.

— У вас-то какие — такие расходы? — спросил Егор. — Вложил деньги и получай «навар».

— Просто рассуждаешь, примитивно. Надо зону «греть»? Надо! Ментам отстегнуть надо? Надо! Тут такое дело… — И, не закончив фразу, Вагиз выжидательно посмотрел на собеседников.

— Ну, а ты что предлагаешь? — спросил Егор.

— Давай так, мы с Саньком вам восемьдесят тысяч дадим за всё. Тебе, поверь, никто такие деньги не даст. Конкретно, такие деньги на руках есть. Только, команду дашь, командир, сразу привезу.

Над столом повисла тишина. Слышно было, как в парке, с репродуктора, доносится бравурный марш.

— Хорошо, девяносто штук, последнее слово — сказал Николай — для первого раза пойдёт.

— По рукам, командир — выждав пару секунд, согласился барыга.

Санёк, не понимавший, что происходит и испугавшийся, чтобы Вагиз не сорвал сделку, облегчённо вздохнул. Это не ускользнуло от Николая, и он вдруг успокоился.

Похоже, что барыги искренне заинтересованы в успехе сделки и не собираются подстраивать никакой пакости. Зачем бы им тогда торговаться, с риском провалить сделку, откровенно рассказывать о том, что не хватает денег. Осталось проверить только одну вещь. И если и здесь всё будет так, как ему надо, то сделка практически предрешена. И Егор делает следующий ход.

— Где и когда встретимся? — спрашивает он, продолжая внимательно следить за выражениями лиц.

Тут у Вагиза с Саньком уже было всё заранее обговорено:

— Куда скажете, туда бабло и привезём. Только подумайте ребята, чтобы не засветиться лишний раз. Дело-то серьёзное, не помидоры продаёте! — Развязно сказал Санёк.

— Я знаю такое место… — Сказал Николай.

Вот, так, успешно, прошла встреча, на «высшем уровне», которая повлекла за собой череду убийственных неприятностей…

Всё, последние сомнения у Николая пропали. Теперь он, как и Егор, проникся доверием к барыгам. Последняя ступень, это если они принесут деньги на место встречи. Тогда сделка, можно сказать, пройдёт успешно. Конечно, Коля понимал, что и Салим тоже, до последнего момента, верил в успех, а теперь он покойник, и не собирался расслабляться ни на минуту.

— Интересно знать, что сказал бы Егорка, если б знал, как я получил наркотики. — думал он. — Наверное, он бы понял меня…

Николай, чтобы другу не пришлось переживать, рассказал сказку о том, как ему удалось припрятать двадцать килограмм опиума, после удачно проведенной операции по перехвату очередного душманского каравана.

Егор Строев, выслушав байку Николая, только сказал:

— Ты сильно рисковал, брат. Всем рисковал.

…Теперь у Николая был чёткий план. Была знакома диспозиция места. Были поставлены задачи и намечен план выполнения. Фигуры на шахматной доске расставлены по местам.

Партия началась…

Вагиз всё приготовил для сегодняшней сделки. Аккуратно нарезанные листы бумаги, проложенные сверху и снизу настоящими купюрами и бережно упакованные в пачки перетянутые резиночкой, со стороны выглядели, как настоящие деньги. Он уложил их в светло-синюю сумку с надписью «спорт». Пять пачек со «стольниками» — пятьдесят тысяч и восемь пачек с «полтинниками» — сорок «штук». Его буквально колотило от возбуждения.

«— Молодец я! Шефу сказал, что за девяносто штук договорился! Сашке сказал, что оптом «Шефу», за восемьдесят продам. Червонец сразу мой. Сразу «Жигули» купить можно. Восемьдесят тысяч на троих надо разделить, так: — Червонец Танюхе за глаза хватит, ещё ноги целовать будет. С Саньком лучше не ссориться. Ещё ментов натравит. Поделим с Сашкой пополам, по-братски. По тридцать пять «на брата». И того, мне остается сорок пять тысяч рублей! Расходы — пятьсот на «куклу» и пятьсот на «Шайбу». Пятьдесят четыре штуки чистого навара.

— Молодец Я!»

Друзья собирались на сделку. Одна из двух сумок с надписью «Адидас» на английском языке, приготовлена для передачи. Другая часть осталась лежать в сумке под раскладушкой. Николай собрал раскладушку, на которой ночевал у друга, не желая коротать ночи в офицерском общежитии, и поставил её в угол. Сумку с опием спрятал за неё. В маленькой комнате сразу стало просторней. Николай достал пистолет и протянул его Егору.

— Вот, возьми, хочу, чтобы это у тебя было. — Сказал он.

— Может лучше у тебя? — спросил Егор.

— Нет. Я и так вооружён. — Ответил ему Николай.

Он не бравировал. Разбить кулаком кирпич? Это всё цветочки…

Сегодня Егор дал ей ключи от квартиры. Официально.

— Приезжай сегодня на ночь. — Сказал он. Если хочешь, навсегда. Ключи от комнаты теперь твои. Ключи от моего сердца давно твои.

Ах, как сильно заставили забиться её сердечко эти простые слова. Она вдруг на миг совсем потеряла голову. В эти короткие мгновения она была по-настоящему счастлива. Ей вдруг показалось, что она искренне любит Егора.

Но нет, только показалось…

— Значит, получим восемьдесят «кусков» (тысяч) на троих. Танюхе отстегнём двадцатку, и будет с неё. Сами разделим по тридцатнику. — Мечтал барыга Санёк, о захватывающей перспективе…

Он думал, что его мечты о новенькой «Волге» превратятся в реальность. Кроме того, он очень хотел иметь не двухкомнатную, а трёхкомнатную квартиру. И тоже, в центре Ташкента. Кроме того, очень хотелось ему съездить на «настоящий» курорт, в Сочи. Именно там, он думал увидеть и почувствовать часть той «заграницы», которая так манила его яхтами и Кадиллаками.

… — Пятьсот рублей на «куклу» — «пятихатка» Шайбе. Ну не молодчик ли? — Воскликнул Санёк. Он ещё раз, стоя в прихожей, перед зеркалом, посмотрел, как смотрится наган за ремнём джинсов и, накинув лёгкую джинсовую курточку, удовлетворённый увиденным, вышел из квартиры…

Санёк уселся за руль «Жигулей», взятых на прокат у должника — нарика. Номер машины, он уже поменял. Засунутый сзади за ремень джинсовых штанов наган непривычно натирал спину. Но вселял уверенность. Санёк не сказал про свой убийственный сюрприз Вагизу, потому что не доверял ему. Кто знает, что у этого урки на уме. Так, что наган, в этом случае, если его попытаются «кинуть», может играть основную роль.

Вагиз обещал, что «выжмет» деньги из «Шефа» за день-два.

Санёк, поехал пораньше забирать Вагиза и «Шайбу», потому что, надо было ещё заправить машину бензином.

«— Блин. Вот удача, что татарин работку подкинул. Ведь вообще голяк! Если так дальше пойдёт, то можно забыть, как деньги выглядят! Срублю сейчас штуку по-лёгкому, надо будет сразу Цыгану полтинник отдать, пока не загрузил, козел. Двести бабок маме отдам. А там, гуляй казак!»

Так, просто и ясно думал о надвигающейся сделке, не обременённый особым интеллектом вышибала «Шайба», искренне радуясь предстоящему «делу».

Шайба и не подозревал, что это последняя сделка в его беспокойной жизни…

Наступил «вечер трудного дня». В недостроенном летнем кинотеатре, стоявшем на окраине города, где была назначена сделка, было тихо и пусто.

Вечерело.

Егор и Коля приехали намеренно раньше назначенного срока. Они вошли внутрь недостроенного летнего кинотеатра, сплошь огороженного высоким трёхметровым забором. С одной стороны его была сцена с металлическим каркасом экрана, заваленная строительными лесами и ящиками. Сцена была выше остальной, ровной, бетонной, площадки, где предполагались места для зрителей, примерно на метр. С другой, противоположной стороны, находилось двухэтажное здание с комнатой киномеханика с тремя маленькими окошками-бойницами, направленными «в зрительный зал». Это здание стояло, «под крышей». Вход туда, был с улицы.

Залитый бетоном пол был весь усыпан какими-то камешками и осколками стекла. Он ещё хранил в себе теплые остатки осеннего солнышка. С одной стороны от двухэтажного здания, с боку, находился небольшой проём для входа посетителей в кинотеатр. Он был без дверей. С другого торца здания был большой проём, для выхода. На нем висели две большие металлические двери, накрепко закрученные металлической проволокой. Было видно, что строительство давно заброшено. С одной стороны от недостроенного кинотеатра, находилось неухоженное футбольное поле, без ворот и трибун для зрителей. С двух других сторон стоял лес из металлических гаражей. С четвёртой стороны протекал небольшой арык, а в метрах тридцати от него находились, обособленно стоящие, четыре, трёхэтажных, четырёх подъездных, дома, за которыми была конечная остановка трамвая. Эти дома, были построены, на окраине города, специально для военных и их семей. Отсюда до ухоженных городских улиц с транспортом и лесом девятиэтажных домов, было около километра. Район собирались активно развивать, убрать гаражи, достроить кинотеатр и футбольное поле, построить дома, улучшить инфраструктуру и заселить людей. Но что-то помешало, финансирование прекратилось и всё забросили.

Почему?

Может война помешала?

Идеально-пустынное, обособленное место для сделки-преступления. С одним входом-выходом. За высоким, скрывающим площадку летнего кинотеатра, бетонным забором.

Николай, не заходя через проём предназначенный для прохода в кинотеатр, сразу же поднялся, по узкой, металлической, шаткой, скрипучей лестнице на второй этаж, в комнату киномеханика. Пусто. Никакого намёка на засаду. С трёх небольших окошек он увидел, как Егор проверяет пространство за экраном, заваленное строительным хламом. У него тоже было всё в порядке. Ничего, похожего на засаду. Николай спустился вниз по другой лестнице, через помещение на первом этаже, которое должно было служить кассами для посетителей и раздевалкой для обслуживающего персонала. Он снова оказался на улице, возле металлических гаражей, которые власти выносили за черту города. Зашёл в кинотеатр через проём входа и подошёл к Егору.

— Ну, вот и наступил момент истины — спокойно сказал десантник своему другу.

— Откуда тебе известно об этом месте? — спросил его Егор, доставая сигарету и закуривая.

— Так, по случаю. — Ответил Коля.

Он не хотел рассказывать, как привёз похоронку и гроб с телом погибшего на войне десантника, в одну из квартир в доме для военнослужащих. Как надрывно-страшно кричала мать, узнав о смерти сына. Как плакал ветеран-отец, тоже бывший военнослужащий. Как потеряла сознания сестрёнка убитого. Как он пил в этом кинотеатре водку, прямо из горлышка бутылки и слёзы текли по его лицу…

Не хотелось об этом вспоминать.

Потому, что забыть не получалось…

За высоким забором послышался звук подъехавшей машины. Она подъехала со стороны города, и проехала между гаражами и бетонным забором кинотеатра, до проёма «входа». Друзья поняли, что приехали наркоторговцы.

— Помни, что я тебе говорил. — Не громко сказал Николай другу. — Полная концентрация внимания, пока не вернёмся к тебе в комнату. Полная! Ты смотри за татарином, а я за Саньком…

— Не волнуйся Колёк, я всё понял. — Серьёзно подтвердил Егор, чувствуя учащённое сердцебиение в груди. Он похлопал по карману брюк, где у него лежал небольшой трофейный пистолет. Он вытащил его из кармана и засунул за пояс брюк, прикрыв рубашкой…

Раздались звуки хлопанья автомашинных дверей. Через несколько секунд в дверном проёме появился, идущий первым, Вагиз. Он осматривался по ходу, и видно было, как его взгляд задержался на сваленных, на сцене, за металлическим остовом киноэкрана, деревянных строительных лесах и каких-то ящиков с мусором. Несколько дольше, он смотрел на окошки-бойницы второго этажа, в комнате киномехаников…

Николай заметил это и понял, что барыги и сами настороже.

…За ним, беззаботно крутя на указательном пальце правой руки ключи от машины, зашёл Санёк. Он не озирался, а шел спокойно-уверенно и, увидев друзей, широкорадушно заулыбался. Всем своим видом он демонстрировал уверенность и беззаботность. Третьим зашел здоровый, под два метра ростом, «Шайба», неся в руках дешёвую дерматиновую сумку с надписью «спорт» на русском языке. Он был одет в спортивные трикотажные брюки, майку с длинными рукавами и лёгкие туфли, сорок последнего размера. Под майкой рельефно выделялась мускулатура парня…

— Ну как у вас, всё нормально? — спросил Вагиз, внимательно смотря на спокойную фигуру Николая, который держал руки, сложив их на груди.

— У нас нормально — сказал Егор и спросил, указывая на «Шайбу» — Это кто?

— Это «телох», братва! — Весело ответил Санёк, останавливаясь в трёх шагах от стоявших бок о бок друзей — «афганцев».

Николай, внимательно смотревший за остановившимися напротив них покупателями — молчал.

— Что ещё за «телох» — не понял Егор.

— Телохранитель, за бабки отвечает и за порядок. Чтобы всё «ровненько» было, без проблем. — Пояснил Вагиз.

— Где товар? — спросил, озираясь вокруг себя Сашка, не видя ничего в руках друзей.

Сумку с опиумом Николай предварительно спрятал в куче строительного хлама, лежащего на сцене.

— Где деньги? — задал встречный вопрос Николай.

— «Шайба», покажи ему, недоверчивому, — насмешливо сказал Санёк своему вышибале с сумкой, всё также беззаботно улыбаясь.

«Шайба» с Вагизом подошли ближе к Николаю и поставили сумку у его ног. Вагиз неспеша присел на корточки и расстегнул замок-молнию на сумке. Он достал две пачки «денег» и показал их Николаю, который никак не мог избавиться от какой-то гнетущей тревоги в груди.

— Вот, всё здесь: пять пачек «стольниками» и восемь с «полтинниками». Ровно девяносто штук. — Торжественно произнёс Вагиз, вкладывая в свои слова, только одному ему, понятный смысл.

При этих словах у «Шайбы» зашевелилась какая-то беспокойно-непонятная мысль. Но, она быстро исчезла в прокурено-исколотом сознании вышибалы, ещё до того, как смогла оформиться в цельную идею.

— Да, расслабьтесь вы, командиры, здесь врагов нет, — пытался успокоить друзей Санёк, видя, что офицеры, явно на «взводе».

— Давайте уже дело делать, а не дурака валять. — Предложил Вагиз.

Он кинул пачки «денег», которые держал в руках на показ, обратно в сумку и широко раскрыл её, чтобы было видно содержимое, и вопросительно посмотрел на Николая:

— Теперь ты хвастайся, командир…

Она приехала к Егору уже в сумерках. Открыла, теперь уже своим ключом дверь и зашла в комнату. Сразу заметила, что в комнате, благодаря собранной раскладушке, стало больше места.

«— Похоже, что Коля уезжает», — догадалась она. Таня, с отвращением посмотрела на окружающую её обстановку. Неустроенность и бедность, «царившие» в комнате Егора, также посмотрели на неё. В комнате, не было даже простенького чёрно-белого телевизора. Из мебели, кроме неудобной армейской кровати, стоял только двух тумбовый письменный стол и небольшой платяной шкаф. Свободного места оставалось совсем не много. Именно этот, «рай в шалаше» предлагал ей Егор.

— Да, это вам не Америка! — констатировала она.

Вдруг, она заметила краешек синей сумки, выглядывающий из под, стоящей в углу, сложенной раскладушки. Эту сумку она уже видела у Коли и думала, что там его вещи.

Но почему он, собираясь уезжать, не забрал сумку с собой? Забыл, или ещё вернётся? А может быть оставил что-нибудь в подарок другу?

Мучимая любопытством, схватила сумку и расстегнула замок-молнию. Она заглянула внутрь и вытащила пятикилограммовый ковал опиума, завёрнутый в несколько слоёв целлофановой плёнки. Ещё один такой же свёрток, лежал на дне сумки.

Остолбенела.

Сразу поняла, что у неё в руках. У неё в руках её беззаботно-богатое будущее. Она кинула в сумку наркотики и застегнула застёжку-молнию. Бросила ключи от комнаты на стол и через минуту уже шла по тёмной улице, быстро удаляясь, прочь от дома Егора.

«— Он всё поймёт и простит!» — думала Таня.

А не простит, так и не надо…

Николай отошёл к сцене и запрыгнул на метровую высоту одним махом. ОН подошел к куче строительного мусора и, откинув картонку, достал сумку с десятью килограммами опиума. Вернулся назад и, подойдя к, всё ещё сидящему на корточках Вагизу, поставил её рядом с ним.

— Вот, теперь ваше, — сказал он и забрал сумку с деньгами.

Вагиз, не скрывая своей радости, достал свёрток. Он увидел, что Николай заглядывает в сумку и, поднимаясь с корточек, попытался отвлечь его.

— Опий тот же, что давали на пробу? Не бодяженный? — Подозрительно спросил он у Николая.

— Точно такой-же, — сказал тот, продолжая разглядывать пачки, — другого нет.

— Товар хороший, — пытался помочь Вагизу Санёк. — Когда следующая партия будет?..

Вдруг брови Николая, удивлённо взлетели вверх. Он выхватил одну пачку и, раскрыв её, увидел, что она искусно сделана из аккуратно нарезанных и для пущей убедительности, раскрашенной на торцах под цвет денег, бумагой.

— Давай! — крикнул «Шайбе» условный сигнал Вагиз, в мгновене поняв, что обман раскрыт. И тот, словно цепной пес, услышав команду, резко шагнул вперёд и нанёс сокрушительный удар по голове Николая. Только натренированная с военного училища реакция, помогла избежать глубокого нокаута. Коля откинул голову, смягчив тем самым последствие удара. И всё-таки, не смотря на то, что удар пришелся вскользь, он отлетел на метр в сторону и упал на теплый бетон. Вагиз с сумкой с наркотиками, уже шел к выходу. Санёк, поняв, что наступила развязка, тоже двинулся за ним. Егор, в мгновение ока, вытащил, засунутый за пояс и укрытый рубашкой на выпуск, пистолет и направил его к быстро приближающемуся «Шайбе». Тот, увидев оружие в руке Егора, остановился, вытянул вперёд растопыренную ладошку и попытался договориться.

— Мы так не договарива… — не успев докончить фразы он «поймал» грудью пулю, которая без усилий пробив его большую ладонь, вонзилась в тело. Он умер мгновенно, не успев ещё упасть. Вагиз, не оглядываясь, побежал к спасительному проёму двери. Санёк, взвизгнув от страха, выхватил наган, не целясь и не оборачиваясь, на бегу, выстрелил в сторону стрелявшего. Почти одновременно с ним прозвучал второй выстрел Егора, и пуля обожгла Сашке правый бок. Наган вылетел из его руки и через секунду они с Вагизом уже уезжали с места встречи на «Жигулях», топя до упора педаль газа.

Николай на несколько секунд, в течение которых произошло всё действие, потерял от удара сознание. Он как сквозь пелену слышал звуки выстрелов.

Очнувшись, резко вскочил на ноги и едва снова не упал. В голове стоял звон, ноги с трудом держали его. Коля оглянулся и увидел труп «Шайбы». Его здоровое тело распласталось на бетонном полу. Ноги неестественно подогнуты. Из под трупа, медленно вытекала лужица крови. Рядом с ним, в двух шагах лежал на спине Егор. Рядом с ним валялся его пистолет. Своей единственной рукой он закрывал рану на шее, из которой толчками выливалась кровь. В воздухе ещё витал запах пороховых выстрелов. Николай сразу понял, что с каждым толчком крови из друга уходят остатки жизни. Он подошел, на трясущихся от нокдауна ногах к Егору и стал перед ним на колени. Коля, имеющий боевой опыт, сразу понял, что его друг умирает. Он видел, по глазам Егора, что тот тоже всё понимает. В глазах умирающего не было страха, наоборот, они были сосредоточено-суровы. Но вот он в последние секунды жизни подумал о своей любви. Из глаз его выкатились две крупные слезинки, и он увидел прекрасного ангела, распростёршего над ним свои ослепительно-белые крылья. С небес заструился мягкий белый свет.

Он умер. С ним умерла его любовь.

…Николай стоял на коленях перед остывающим телом и плакал. Его горько-солёные слёзы капая, смешивались с кровью друга. Его единственного друга.

— Не гони Санёк, а то менты зацепят — орал Вагиз, которого от произошедшего трясло крупной дрожью, на, сидящего за рулём, Санька.

— Он ранил меня, гад, ранил в бочину — тоже орал тот, чуть не подпрыгивая от захлестнувшего его адреналина. — В больничку мне надо, братан, срочно иначе точно «кони двину».

— Тебе что, в башку пуля попала или ты совсем охренел от страха? Какая тебе больничка, может сразу на нары? — орал на него подельник.

— Я подохну, Вагиз, кровяка так и хлещет!

— Да там вылилось немножко — врал Вагиз, со страхом наблюдая, как набухает от крови фирменная джинсовая куртка Саши. — Не дури, через пять минут будем у тебя дома, перевяжемся.

…Они зашли в обнимку, словно родные, к Сашке в квартиру. Вагиз с трудом поддерживал совсем обессилевшего от потери крови напарника. Он сразу понял, что дело серьёзное. Заткнув бинтом, сложенным в несколько раз, пулевое отверстие из которого текла кровь, он, под нескончаемый Сашкин скулёж, стал думать, как поступить дальше. Пока им везло. Они смогли пройти незамеченными в квартиру к Саньку, благодаря темноте ночи и отсутствию на улице людей. Его подельник, скорее всего, умрёт, если не оказать ему срочной медицинской помощи.

— Помоги, брат, не бросай — просил Саша. — Дай водички попить. — Пока Вагиз налил и подал умирающему воды, которую тот с жадностью выпил, у него окончательно сложился план действий.

— У меня есть костоправ знакомый, братка, на все руки мастер. Я его за полчаса привезу. Он всё сделает и пулю вытащит и зашьёт. Будешь как новенький! — уговаривал он Сашку. — Ты не двигайся, лежи. Я скоро.

— Не бросай, Вагиз, я не выдержу, подохну — испугался Саша.

— Да я не бросаю тебя, — жестко сказал Вагиз — Чем быстрее уйду, тем быстрее приду.

И он ушёл, забрав с собой сумку с десятью килограммами «ханки».

УШЁЛ, ЧТОБЫ БОЛЬШЕ НЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ.

Вагиз шёл по тёмной Ташкентской улице, думая об оружии, которое неожиданно оказалось у Санька:

«— Похоже, у Санёчка были другие расклады на это дело. Но какие? Теперь это уже не важно, хотя паскуда Санёчек, «ещё тот»…» — Думал он, неся в руке сумку с наркотиками.

Достаточно тяжёлую, стоит заметить сумочку…

Сейчас, он вдруг точно осознал, что нужно сделать, чтобы весь «навар» от «делюги» достался именно ему одному.

«— Танюха сейчас без наркоты. На голяках. Только она может навести «вояк» на меня». — Думал он. «— Санёк подыхает или уже сдох, значит один у неё путь. Придёт к Цыгану «отсосёт» у него и получит свою «отраву»…»

Он знал, куда, скорее всего, она пойдёт за дозой. Мест таких, было немного. Поэтому, он решил отнести сумку с опиумом к себе домой и, взяв немного наркотика, который привезёт «на пробу» «Шефу», прийти на «пятак». Место, где надеялся встретить одного знакомого, который за деньги, поможет решить проблему с Танюшей. Решить раз и на всегда…

Уже подходя к себе домой, он подумал вдруг, что зря поддался панике и не «обшмонал» квартиру барыги Санька. Ведь наверняка в «хате» были «бабки» и «отрава». Однако Вагиз знал, что он не сможет вернуться. Покойников он боялся больше, чем живых.

— Да, тут я ошибся, конечно — сказал он, заходя к себе на участок, где у него был маленький домик с верандой.

Ещё как ошибся! Ведь ограбить покойника — «не за подло». Ему «не за подло»…

Почти надвое суток она с посольством и коллегами задержалась в Югославии. Все сотрудники, вырвавшись в преддверие «дикого запада», целый день носились, как «угорелые», по магазинам. Её не беспокоили, зная, как тяжело она переживает гибель мужа. В десятый раз она вспоминала растерянное лицо чернокожего водителя, привёзшего тело её мужа в аэропорт и Андрюшу, сидящего на переднем сиденье с красным пятном крови, выступившей на рубашке. Его тело ещё не успело окоченеть, и лицо передавало все пожизненные краски. Она не могла, не хотела верить в трагедию случившегося. Тогда впервые сдавило жестокой болью сердце. Она упала в обморок.

В последствие, уже с пугающей периодичностью, последние двое суток, накатывала эта сердечная боль. Она хоть немного отодвигала боль душевную. Но не хотелось никому жаловаться. А сердце? — Сердце подлечим, как будем дома.

А пока, таблеточку «валидола» под язычок.

Ольга Ивановна с ужасом думала о том моменте, когда она, войдя в свою квартиру, будет вынуждена сказать Славочке о гибели отца. Как она сможет это сделать? Как переживёт этот ужас сыночек? Как они будут жить дальше, без Андрюшеньки?..

Сегодня дали «добро» на вылет из Югославии. Дальше они полетят рейсом «Аэрофлота». Значит, максимум через сутки, она уже увидит Славочку. Никогда раньше Ольга Ивановна, не испытывала такого страха при возвращении домой.

Никогда раньше, она не испытывала ТАКОЙ пустоты…

Он проснулся среди ночи. В пустой квартире было одиноко и тихо. Ни звука.

— Как в склепе. — Подумал Слава. Он, было, встал с кровати, но головокружение заставило его сесть обратно. Посидел немного, тупо уставившись в давно не мытый пол. Болела голова и душа. Не понятно, что больше. Внутри измывались кочевряжки, выворачивая тело наизнанку. Хотелось сдохнуть. Не умереть, а именно сдохнуть. От его не мытого «сто лет» тела, несло могильной затхлостью.

— Надо «ширнуться» — подумал он, и эта мысль подняла его и заставила двигаться, лучше любого лекарства…

…Славочка, пятый раз с маниакальной настойчивостью обыскивал квартиру. Но тщетно. Нигде не было и остатка «ханки».

— Но ведь оставалось ещё. — Плаксивно-ноющим тоном говорил он. — Я точно помню, что было!

Отчаявшись от бесполезности своих поисков, он сел на кровать и заплакал. Ему вдруг очень сильно захотелось стать маленьким и чтобы как в детстве, мама принесла ему в постель пышных, подрумяненных на сливочном масле, горячих оладушек. Чтобы папа, шутя, пробрался в ванную и прикрутил горячую воду в душе, когда он ополаскивался. И чтоб они оба орали, — он от того, что попал под холодную струю, а папка так, из озорства и солидарности. Он вспомнил, как горько плакал, когда умер их домашний пёсик «Тишка» и как родители, переживая за него, дали себе слово больше не заводить питомцев.

Господи! Как давно это было! А было ли это на самом деле? Может быть, это чья-то другая жизнь, а он просто где-то ненароком подсмотрел её?

И вдруг…

Вдруг он понял, что ещё не всё потеряно! Он может и должен всё изменить! И как только раньше ему не пришла в голову такая гениально-простая мысль! Он сидел на кровати и радостно, взахлёб смеялся. Он вытирал слёзы и смеялся!

Таким счастливым он не был с самого детства!

— Я всё изменю! — радостно-громко сказал он самому себе. И искренне верил в это…

И пошел обуваться, ведь и ежу понятно, что для того, чтобы что-то изменить ему сначала очень нужно «уколоться»….

И он ушел в темноту проходящей ночи, не отдавая себе отчёта в том, который час. Ушел, не найдя маленький кусочек опиума, который спрятал от «ментов», прилепив с боку, на обналичку входной двери.

Вагиз спрятал наркотики у себя во дворе в мусорном задрипанном ведре с двойным дном. Сумку пока закинул на крышу сарайчика. Он очень торопился на «пятак», чтобы довершить одно важное дело. Время близилось к полуночи и на «пятаке», скорее всего, уже никого не было. Но один человек, возможно, ещё должен был там находиться. Невысокого роста, крепенький парень двадцати двух лет. Нигде не учившийся, и не работавший во славу отчизны. Алкоголик и наркоша.

«Без башенный» «Сэм».

Он часто засиживался за полночь, ожидая, когда вырубится его алкоголик-отец, бивший своего сынулю смертным боем всякий раз, когда вылавливал. Поэтому «Сэм» — он же Семён, вынужден был торчать под окнами своего дома и, как только гас в квартире отца свет, поднимался к себе и поспав несколько часов, вставал, до того как проснётся отец, и уходил во свояси. На пыльные улицы большого города.

Бывало и так, что Сэм зарабатывал денег и исчезал на некоторое время, появляясь у Вагиза, только для того, чтобы затарится наркотой. Он «жрал» всё подряд, всё что давало «кайф». И психотропные таблетки, и «ханку». Курил анашу, словно сигареты, «токсикаманил» (дышал лёгкими) «дихлофосом» и «ФЭТом». Башку от этих «излияний», у Сэма, уже давно «напрочь снесло».

Именно такой человек и нужен был сейчас Вагизу.

— «Шайбе» крышка, — думал он. — Санёк если ещё час протянет, то молоток будет. Тут уж так карта легла, ничего не попишешь! Осталась Танюха. Это офицерьё, сволочи, точно мстить будут. Однорукий ещё ничего, а вот второй — точно кишки выпустит! Только через Танюху смогут на меня выйти. Правда, она не знает, где я живу. Но всё равно найдут через неё.

А на кону куча «бабок» и он уже сорвал банк…

Как только в руках Вагиза, оказалась сумка с наркотиками, он сразу понял, что ТАКОЙ шанс, даётся, может быть, один раз в жизни. И теперь, когда небыло Санька и Шайбы, оставалась лишь одна ниточка, которая могла привести офицеров к нему. Это Таня.

«— А мы по этой ниточке, да ножичком!..» — Думал он, когда шёл нанимать убийцу…

Как и предполагал Вагиз, нужный ему человек сидел на лавочке, во дворе, зажатом девятиэтажными домами. Он сидел на скамейке спортплощадки, возле турника. Никого больше из людей в этот ночной, «за полночь» час — небыло.

Вагиз подошел к нему. Он сразу увидел, что рядом с Семёном, у скамейки, где тот сидел, лежит пустая поллитровая бутылка из под дешёвого вина — «бормотухи». Он не сел на скамейку, рядом с Семёном, а присел «на корточки» рядом. Не здороваясь, молча, Вагиз залез в верхний карман рубашки и протянул Сэму заранее забитый в папиросу «косяк». Он думал, а точнее знал, что именно такой способ переговоров, приведёт к успеху.

Сэм сразу понял, что Вагиз, ничего не делающий за дарма, пришел к нему по делу. Он, молча, взял забитый в папиросу «косяк» и прикурил его.

Помолчали.

Сделав несколько глубоких затяжек, Сэм передал папиросу Вагизу.

— Кого? — спросил Сэм.

— Да так, телку одну. — Сказал Вагиз, возвращая косяк.

— И сильно? — спросил Сэм, думая, что Вагиз хочет просто «проучить» кого-то.

— На совсем. — Отрубил Вагиз.

Помолчали.

— Чё, «замочить», что ли? — спросил Сэм.

— Да уж не погладить! — Разозлился Вагиз. И добавил:

— Ты бы не тупил! Ну, его нафиг! Скажи, сколько стоить будет, для «своих»…

— Пять штук. — Сказал Сэм, глубоко затягиваясь «забитой» папиросой.

— Ты что, братан, анаша, что ли в голову ударила? Откуда цены такие берёшь! — Воскликнул Вагиз, вскакивая с «корточек». И шипящим шёпотом добавил:

Там, ва-аще секундное дело, подошёл к «тёлке», долбанул кастетоном по тыкве и штукарь в кармане.

— За эту секунду, душа будет вечность в Аду гореть — рассмеялся Сэм. И добавил:

— За штукарь, могу пару зубов выбить и пару рёбер сломать…

Вагиза всегда пугали потустороние темы, особенно про Ад, шайтанов и всякой другой нечисти. Он примирительно сказал молодому убийце:

— Ладно тебе, братуха, что первый раз что ли? Говорю тебе, риска никакого, я тебе всё расскажу…

— Так если риска никакого, так иди сам отработай. Или, чё-ё? Очкуешь?.. — Насмешливо сказал Сэм.

Вагиз рассмеялся:

— А ты тогда зачем будешь нужен?..

Семён, вдруг ни с того ни с сего поменял тему разговора и сказал:

— Знаешь, Вагиз, вчера по телику сказали, что в Штатах за одного убитого журналиста по пять тысяч «зеленью» дают киллеру.

— Ну и что? — не понял тот, не видя связи между разговором и показанным «вчера по телику».

— Да ничего. Грохнул десяток журналюг вот тебе и полтинник «зеленью»… Чо-о… Нормальненько… — Сказал «закайфовавший» от анаши убийца. И протянул «косяк», собеседнику.

— Ну, у нас тут не Америка, — удивляясь размаху Сэма, сказал Вагиз, забирая папиросу и снова садясь на корточки возле Семёна.

— Вот и я говорю, что валить от сюда надо, — сказал Сэм, и опять перескакивая с темы, объявил:

— Три куска, братан, такая «делюга» стоить будет, понял? Троячок денюжков — рубликов… — И, пресекая хотевшего было поторговаться Вагиза, добавил:

— И то, только для тебя, по-свойски. Иначе нахрен мне такая делюга. И «колес» каких-нибудь подкинешь. «Циклодола» или «феназипама»…

Вагиз, понявший, что торговаться бесполезно, сразу перешёл к делу:

— Хорошо, «колёс» подкину, только не сегодня. А с остальным без проблем…

Сэм согласно кивнул головой и Вагиз, решивший, что пора убийцу посвятить в план, начал свой рассказ — инструкцию:

— Тогда слушай, братишка. Скоро у Цыгана будут «ханыч» варить, так если она на «кумарах» или на «голяках», а это так и есть, то она обязательно туда припрётся…

— Погоди, так что, прямо сегодня «отработать» надо?.. — Прервал Вагиза Сэм, который от анаши и «бормотухи» уже почувствовал «ленивый кайф»…

— Сегодня и сейчас Сэм. — Сказал Вагиз. И добавил:

— У Цыгана раствор «ханки» в четыре часа, где то варить будут. Она припрётся в это время, или чуть позже. И «замочить» её именно сейчас надо. Завтра, я тебе «бабла» и «колёс» не дам. Или чё?..

— Да ничё-ё! Другие вон, чёрти чё и то ни чё, а я чё-ё — насмешливо сказал Сэм и добавил:

— Мне похеру лично, сейчас так сейчас. Смотри с баблом не подведи, а то знаешь меня, я ждать не люблю…

…Эти простые, часто употребляемые в обычной жизни слова, из уст убийцы, заставили похолодеть сердце в груди заказчика….

Вагиз тогда ещё не знал, что заказанное им убийство, приведёт к смерти троих человек, включая его самого.

Он платил Сэму за одного человека.

За одну жизнь…

Нет, за одну смерть.

Николай ушел с места преступления. Он не забрал ни оружия, ни сумки с «куклой». По началу, он плохо чувствовал себя после нокаута и потери друга. Он вышел с территории летнего кинотеатра и не спеша побежал к многоэтажным домам, по не асфальтированной дороге. Дороге, петлявшей мимо металлических гаражей…

…Коля бежал дворами через спальные районы города, стараясь избегать широких улиц и освещённых перекрёстков. Бежал в военный городок Егора к нему в комнату. Бежал долго, самозабвенно, меняя темп «с полной выкладки» до ходьбы шагом…

Улицы большого города были пустынны, и десантник бежал тихо, словно кошка. В городе Ташкенте стояла тихая, тёплая ночь. Последний благодатный подарок природы, перед наступающими холодами…

Николай забежал в комнату Егора, и только очутившись внутри, понял, что дверь открыта. Он сразу кинулся к собранной раскладушке, чтобы забрать сумку и вынести наркотики.

— Выкину их к чёртовой матери, утоплю в речке — думал он.

Но сумка с наркотиками исчезла. Он недоумённо стоял посреди комнаты и озираясь вокруг, размышлял:

«— Дверь была открыта, Неужели барыги решили подстраховаться и, вычислив, где живёт Егор, навестили его в их отсутствие?

Но с другой стороны надо быть полным идиотом, чтобы залезть в общагу, к воинам Афганцам, которые живут дружно, чем могут, поддерживают друг друга. Ведь если здесь увидят, что кто-то чужой вскрывает комнату, то забьют прямо здесь и даже милицию не вызовут.»

И тут, Николай увидел, лежавшие на столе, ключи и сразу понял, кто именно причастен к краже наркотиков.

— Ведь я чувствовал, всё это время, что что-то не так! — Как-то равнодушно подумал он. Николай положил свои ключи рядом с ключами Тани и ушел из комнаты. Он пошел к себе в общежитие, искупался в душе, побрился, оделся в своё обмундирование и стал ждать автобуса на аэродром, откуда должен был с другими командировочными военнослужащими лететь в Афганистан. Он, почти не двигаясь, просидел несколько часов кряду. Не спал и не бодрствовал…

— Я с вами не прощаюсь, твари, ох, не прощаюсь! — сказал он, когда шасси ИЛ-76, на котором он улетал, оторвались от взлётки.

Слава подошел к двери Сашкиной квартиры и увидел в глазке двери свет, идущий из нутри.

«— Значит, не спит». — Подумал он и лихорадочно стал доставать из карманов брюк мятые рубли и трёшки.

«— Вот возьму у него «чеку», — думал он, — «и начну новую жизнь».

При этом вид у него был как у сумасшедшего, которым он по сути дела и являлся. Денег на дозу хватало с лихвой. Он робко постучал в дверь квартиры. Потом смелее. После, несмотря на позднюю ночь (или раннее утро?) решился позвонить в дверной звонок.

За дверью тишина.

Просительно-виноватое выражение лица, сменилось на нетерпеливо-недоумённое. Он взялся за ручку и дверь открылась. Слава быстро зашёл в квартиру и, быстро закрыв, за собой дверь прислушался. Слышалось тяжелое, прерывистое дыхание.

— Саша. — Позвал он не громко.

В ответ раздался жалобный стон. Славик, почему-то закрыл на задвижку дверь, и осторожно пошел вперёд. Через секунду он увидел раненного Санька. Он лежал на диване, бледный, как говорят в таких случаях — без единой кровинки в лице. Славику пришла на ум мысль, что это и есть начало его прекрасной новой жизни. Он сразу прошмыгнул мимо, лежащего без сознания Санька, и ринулся в спальню к комоду, где, как он знал, Санёк хранит наркоту. Быстро нашёл кулёк анаши, грамм на триста и шесть «доз» белого порошка, завёрнутого в фольгу.

«— Героин» — понял он. Несколько раз Санек «подогревал» его этим зельем. Ощущения от таких инъекций были классными. Он пошарил ещё и нашел две стопки денег. Одна стопочка — маленькая, около «штуки», а вторая, накопления на машину — около десяти тысяч. Деньгами напихал полные карманы джинсовых брюк. Славик сгреб героиновые «дозы» в карман рубашки. Пакет с анашой — просто взял в руки и пошел на выход…

А в это время, барыга Шурик, умирал. В воспалённом ранением мозгу, проносились ужасные события его жизни. Именно они и предопределяли тяжесть обвинений Сашеньке, которые в скором времени будут предъявлены ему «на страшном суде». Десятки лиц — молодых девушек и парней предстали перед ним, в его обморочном кошмаре. Это были лица людей, которых он сам «посадил» на наркотики и тех, кого он «сдал ментам» в обмен на свою безопасность. Это были молодые лица людей, загубленных им во славу своей мечты.

Мечты — о безоблачно-ленивом СУЩЕСТВОВАНИИ, во Славу самого СЕБЯ.

Мечты о яркой жизни, освещаемой неоновой рекламой Бродвея.

Мечты о собственной трёхэтажной яхте, с борта которой ОН мог наблюдать бело-песчаную кромку берега с кокосовыми пальмами.

Мечты о грудасто-«буферастых» «тёлках», которые готовы и день и ночь ублажать любые ЕГО эротические фантазии.

О шикарных машинах, салоны, которых обтянуты натуральной кожей, безвинно убитых животных.

О неграх-лакеях, ловящих ТВОЙ взгляд, чтобы исполнить ТВОЁ малейшее желание….

О, сладострастная НИРВАНА!!!

И вот итог…

Неразборчивость в «путях достижения цели» привела к закономерно-плачевному результату.

…Лежит теперь Санёк на диване, с пулей в бочине и готовится «почивать в бозе». А дома — «бабла» — не меренно, Простому работяге, пол жизни надо «пахать», не есть — не пить — и то не накопишь.

А в двухкомнатной хате Санька, в центре «столицы дружбы и тепла», в городе Ташкенте — «полная чаша». Аппаратуры загранично — импортной, баснословно дорогой, надо заметить, — «видимо-невидимо». Одних «видиков» — штук пять. (Плохо продаются в последнее время). Магнитофоны кассетные, три штуки, и пара теликов от фирмы «Сони»!

А ковры?..

А у него пуля в печёнке, или где-то рядом. И лежит он в окровавленном импортном джинсовом костюме, в жаркой горячке, и подыхает от жажды и боли…

Вот «правда жизни».

…Санёк очнулся как от внезапного толчка. Он открыл глаза и увидел Славика, выходящего из спальни. Пакет с анашой и оттопыренные карманы его джинсов, из которых торчали ЕГО деньги, сказали всё лучше слов. Из кармана рубашки торчал кончик целлофана, в котором находился ещё не «разбодяженый» им до «нужной кондиции», не расфасованный на «чеки» (дозы), порошок чистого героина.

Он, умирающий, протянул окровавленную руку в сторону Славика и просипел:

— Паскуда! — И рука его безвольно упала.

Славик мило, открыто улыбнулся и подошёл к ложу умирающего барыги… Он с удовольствием смотрел на агонию Санька. В голове его «чёрной» чередой проходили воспоминания об унижениях, которые он терпел от него. Положив на пол пакет с анашой, Славик вытащил из под головы умирающего подушку. Он кинул её на лицо Санька и навалился всем телом…

Через минуту было всё кончено. Чёрный ангел смерти забрал чёрную душу Саши, сделав свою повседневную работу.

…Славик, радостно бурча себе под нос детскую считалочку — вылеталочку, шел домой, чтобы начать новую, счастливо-свободную жизнь…

…РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ. ВДРУГ ОХОТНИК ВЫБЕГАЕТ…

…Он шел в наступавший рассвет, всем телом впитывая в себя чистоту раннего утра, олицетворявшего собой эру новой жизни. Счастью его не было предела! БЕЗУМИЮ ЕГО НЕБЫЛО ГРАНИЦ…

Ещё бы!

Он спас мир от такого подонка!

Раскаяния не было никакого, ему даже понравилось! Только жаль было, что небыло под рукой его тяжёлого молотка. Славик хотел бы лучше размозжить голову Санька…

Но и придушить — тоже не плохо.

…ПИФ — ПАФ, ОЙ-ОЙ-ОЙ, УМИРАЕТ ЗАЙЧИК МОЙ!!!

Он радостно-весело, шел по ночной улице не зная, что уже подписал себе смертный приговор…

А на улицах Ташкента развивались кумачовые флаги. Сегодня у страны — праздник. Сегодня тёплый, осенний день. День седьмого ноября. Великой Октябрьской Социалистической Революции. День праздника для сотен миллионов советских людей — тружеников. Миллионы трудящихся, готовились к праздничным демонстрациям. Этот день, был днём победы…

«На линию», выехали первые трамваи.

По городу вывешено громадное количество красных флагов и лозунгов. И на лозунгах — СЛАВА.

Слава — партии!

Слава — Великому Октябрю!

Слава хлопкоробам! Сталеварам, рабочим и крестьянам!

Слава советской армии!

Слава — СЛАВЕ!

…А в Афганистане, заканчивались последние приготовления к выводу очередной части «ограниченного воинского контингента». Водители заправляли свои «УРАЛЫ» и «ЗИЛЫ», и в последний раз перед походом проверяли «ходовую часть». Оставаться на трассе, во время движения, было нельзя. В армейской песне того времени пели:

Таня потихоньку, чтобы не разбудить родителей, выскочила из дома. Она знала, что скоро у Цыгана будут варить раствор «ханки» и очень хотела попасть на «сходняк». Она не «кумарила», потому, что «закинула под язык» с пол грамма опиума и чувствовала себя улётно-прекрасно. Цель её была в том, чтобы договориться о продаже большой партии наркотика.

Хотя бы килограмма. На большее она не претендовала, потому, что приблизительно знала финансовые возможности Цыгана. Кроме того, она отдавала себе отчёт в том, что если цыган узнает о том, сколько в действительности у неё «ханки», то жить ей останется не долго.

Татьяна взяла с собой несколько грамм опиума на пробу. Сумку с остальным наркотиком спрятала на чердаке своего дома, где у неё с детских лет было своё потайное место…

Сэм терпеливо ждал Татьяну. Место, которое подсказал ему Вагиз, было идеально для нападения. Узкий проход между гаражами и школьным забором позволял существенно сократить путь к дому Цыгана. И те, кто знал этот путь, проходили здесь. Танюха не была исключением.

Тут и устроил засаду убийца. Он заранее достал заточку, сделанную из длинного, узкого напильника и приготовился к нападению. Ждать пришлось не долго…

Утром следующего дня дети, игравшие на перемене в школьном дворе, заметили на прилегающей территории, между гаражами, тело молодой женщины. Вызванный учителями наряд милиции констатировал смерть от колотой раны, нанесённой со спины. Следов насилия не было…

Женщина была на второй неделе беременности.

Сэм убил две жизни. А денег, должен был взять, только за одну.

Сэм торопился, чтобы забрать свои кровавые деньги. Он вспомнил, как прощаясь с ним, Вагиз давал последние указания:

— Я дома буду часа через два. Сделаешь дело и приходи ко мне домой. Только излишне не шуми, а то соседей разбудишь. Просто кинь камешек по водосточной трубе, я звук услышу и выйду к тебе с деньгами. Понял?

— А если не услышишь? Может лучше открыть калитку, тихо зайти во двор, да постучатся в дверь? — предложил Сэм.

— Нет, я буду не один, — соврал Вагиз — поэтому лучше сам к тебе выйду.

— Чё, с тёлкой кайфуешь? — усмехнулся Сэм.

— С тёлкой-метёлкой, — усмехнулся Вагиз — сделай, как я сказал и через пару-тройку часов будешь богатым и свободным, как птица в полёте…

— А если тебя не будет? — спросил Сэм.

— Не, волнуйся, я точно буду дома! — Сказал заказчик убийства и пошёл ловить такси — единственное средство передвижения в ночное время. Вагиз повёз пару грамм опиума, на пробу «Шефу». В голове его, лихой кавалерийской атакой, проносились мысли о том, что он безмерно богат.

Девяносто тысяч полновесных, советских рублей!!!

…Сэм не торопясь шел по улице, на которой находился дом Вагиза. Он утопил в речке заточку-напильник и теперь, вроде бы ничего не связывало его с убийством. С другой стороны улицы, к дому Вагиза подъехало такси. Из него выскочил сам Вагиз и быстро зашёл в калитку своего дома. Такси развернулось и уехало.

Всего несколько секунд разделило их встречу. Стоило только Сэму подойти чуть раньше и подождать Вагиза, или Вагизу подъехать чуть раньше, и тот рассчитался бы с Семёном, не заходя домой.

И спас бы себе жизнь…

…Сэм подошёл к заборчику, огораживающему участок с домом от дороги и, не заходя поднял камешек с дороги. До трубы водостока, сливающего осадки с крыши дома, было не более четырёх метров. Попасть камешком в такую мишень не представляло большого труда. Сэм, было, размахнулся, чтобы кинуть его в водосток, но в это время Вагиз зажёг в доме лампочку. Сквозь плотные шторы, которые были призваны оставить в тайне происходящее в доме, пробился луч света. Он был полтора-два сантиметра в ширину и проходил в щелку, оставленную между не плотно сдвинутыми шторами. Сэму, вдруг захотелось подсмотреть, что за подруга находится у Вагиза и он, бросив камешек на землю, тихо открыл калитку и прошмыгнул к окошку. Думая о том, что сможет подсмотреть какие-нибудь пикантные подробности, он прильнул к световой щелке, которая позволяла увидеть часть комнаты.

Он увидел Вагиза, стоящего у круглого обеденного стола, укладывавшего в холщёвую сумку два больших целлофановых ковала. Сэм сразу понял, что это такое.

«— Ни фига себе я за денежкой зашёл!» — пронеслась шальная мысль в его мозгу.

— Не меньше десяти кило будет, а то, и побольше!.. — оценил он «на глаз» вес наркотика, перекладываемого Вагизом.

Вагиз закончив упаковку наркотика, на несколько секунд исчез из его поля зрения. Сэм услышал скрипучий звук открываемой двери шкафа. Вот хозяин дома вновь появился у стола. Он принёс несколько пачек мелких денег.

«— Мой расчёт» — понял Сэм. Он пожалел, что выкинул удобную, «по руке», заточку и достал из кармана своей лёгкой, с капюшоном, курточки, тяжёлый кастет.

— Возьму разом и «отраву» и барыжную кассу — решил он и, подняв камешек, кинул его в трубу…

Вагиз услышал звук удара камешка о жестяной водосток, бросил сумку с наркотиками под стол, собрал пачки денег и, рассовав их по карманам, пошел к двери. Едва только он открыл её, как на его грешную голову обрушился страшно-беспощадный, нацеленный в височную кость удар.

Ему, как и Сэму, как Егору и Николаю, было на тот момент двадцать пять лет…

А Сэм, с сумкой, полной наркотиков и с деньгами, которыми набил «полные карманы», пошел на Ташкентский Железнодорожный вокзал. Ему, вдруг почему-то очень захотелось навестить одного своего заказчика на «мокруху». Для этого необходимо будет попасть в Ашхабад. Именно там живёт человек, который поможет ему продать десять килограмм «ханки»…

…Тогда Семён не знал, что менее чем через неделю, он с переломанными конечностями будет умирать на шоссе в десяти километрах от Ашхабада. Будет умирать долго, в муках, более часа…

…А когда умрёт — встретится с душами им убиенных. И с ребёночком, так и не родившимся у Тани и Егора…

Она поднималась, по лестнице подъезда и чувствовала, как с каждой ступенькой становится всё тяжелее на сердце. Сейчас она увидит сына, который должен быть дома, так как сегодня официальный выходной в честь всенародного праздника.

Уже идя домой, по улицам города она заметила радостное оживление. Собирались колонны трудящихся с плакатами и транспарантами, готовые к праздничному параду.

Попадались и подвыпившие с утра, для настроения, люди, которых она брезгливо-предупредительно обходила стороной. Они с мужем сами не злоупотребляли спиртным и сына вырастили с пониманием о необходимости трезвого образа жизни.

— Славочка, наверное, спит ещё, — думала она, преодолевая последние перед дверью квартиры ступеньки. — Надо зайти тихо.

Она тихо открыла дверь, зашла в коридор и остолбенела. Сразу было видно, что в давно не убираемой квартире не хватает купленных с трудом, «По-блату», дорогих вещей.

«— Нас ограбили,» — подумала отрешённо-покорно она и прижала руку к груди, где настойчивой болью напомнило о себе сердце.

— Господи! — Воскликнула она, — надеюсь, Славик не пострадал!

Она, бросив свою сумку у порога, прошла в зал. Некогда богатая, заставленная комната была пугающе пуста. Ни ковров, ни хрусталя, ни импортной аппаратуры, ни телевизора со встроенным видеомагнитофоном…

Ничего!..

— Славик, Славочка — дрожащим голосом позвала она сына. Из глаз полились слезы, и ещё сильнее закололо сердце. Она медленно пошла в сторону кухни и увидела Славика, своего сыночка, ненаглядную кровинушку, лежащего на спине прямо по середине кухни. Вид его был просто ужасен. Страшные синяки под глазами. На губах выступила пена. Спутавшиеся волосы. Грязные ноги с не постриженными ногтями, выглядывают из брючин давно нестиранных джинсов. Голый, худой торс. И вокруг — деньги. Много денег в крупных, двадцати пяти, пятидесяти и сто рублёвых купюрах. Было ощущение, что кто-то в приступе безумной радости раскидал их по всей кухне. В квартире давно не убирались и стоял, какой то могильно-затхлый запах. На давно немытых окнах — плотно-зашторенные занавески.

Полумрак.

Мать опоздала на какие-то двадцать минут на свидание с живым сыном. Ещё не остыл до конца раствор героина, сваренный «на скоряк», в столовой ложке. «Чистый», наркотик, приведший к передозировке.

Ольга Ивановна сразу поняла, что сын мёртв.

Заполняющий болью всё тело, колющий удар в сердце, подогнул её ноги и, она села на давно не мытый пол. Умирая, она в секунду поняла, что происходило с сыном.

Поняла, ужаснулась и…

…Простила… А далеко в небесах, её уже ждал её муж. Именно сейчас, у них осталось много времени для любви.

…Целая ВЕЧНОСТЬ…

А вот Славочке, там, в этом лучезарно-светлом РАЮ, места, почему-то не было…

…Другое место было у него…

Добравшись до части, Николай сразу увидел, что его десантная группа собирается на задание. Через несколько минут, по прибытии, он узнал, что нейтральный кишлак, находившийся недалеко от части батальона — взбунтовался… Это известие, и навалившаяся тоска, от потери друга едва не заставила его пойти и рассказать всё комбату. Однако он видел, что с его ребятами, за старшего офицера, на задание, должен был лететь молоденький «литёха» (лейтенант) из училища. Поэтому он, придя на рапорт к комбату, и доложив о прибытии, попросился возглавить свою группу на задании. «Исповедь» свою, решил оставить на более поздний срок. Если живым останется.

— Да отдохни ты! Ведь только с самолёта. И видок у тебя страшный, в гроб краше кладут! — настаивал комбат.

— Я отдохнул прекрасно. А вид такой, потому что сутки не спал. Прошу отпустить на задание со своими ребятами. Чувствую себя отлично! — Настаивал Николай.

И комбат сдался:

— Хорошо, сейчас получишь вводную. Скажешь командиру группы, там молодой офицер с училища, — «салага», что я тебя отправляю на задание вместо него. Приказ по части перепишу. А лейтенанту с училища скажешь, что я его в штабе жду. Будет сегодня в наряде, дежурным по части…

…Вот так и остался жив лейтенантик — парень молодой…

И вот уже Николай летит со своими ребятами на задание. Бойцы его, молодые советские парни, стараясь перекричать шум винтов вертолёта, наперебой спрашивают его:

«— Ну, как там, на гражданке? Девчата в мини ходят? Трамваи ездят?»

Николай наслаждался духом армейской дружбы, витавшим над ним. Он чувствовал, что опять очутился в семье…

Отряд душманов — более двухсот подготовленных «моджахедов», передислоцировалась с базы в горы, чтобы совершить налёт на колонну, выходящую с территории Афганистана. Им очень хотелось раздолбать неверных «шурави» и, напоследок, обагрить кровью агрессоров святую землю своей страны.

За это, «советник» — тоже кафир-нечестивец, обещал и денег и оружие. Они прекрасно знали и место, выбранное для засады, и состав выходящей колоны. Шансов, чтобы выжить, у советских ребят были не велики. Если только в их планы не ворвётся какая-нибудь случайность. Хотя, какая там случайность. Они «до зубов» вооружены и отлично подготовлены!..

Смерть неверным!

…Командир отряда тщательно выбирал путь, стараясь выйти на позицию удара скрытно. У него были ещё сутки. Ещё одни сутки! И он прославит себя на весь Афганистан!..

Аллах Акбар!!!

Меньше суток прошло с момента трагической гибели Егора. Николай, последний оставшийся в живых из штурмовой десантной группы, лежал с перебитыми, взрывом снаряда, ногами на горячих от дневного солнца скалах и сжимал в руках последние две гранаты Ф — 1, так называемая «лимонка». Одну — в левой руке, другую — в правой. Все одиннадцать десантников были убиты.

— Давай, сдавайся урус, — кричал какой-то полиглот-душман, демонстрирующий свои познания в русском языке. — Мы твою резать будем!

— Русские не сдаются! — Крикнул Николай, боясь больше всего потерять сознание от боли. — Сюда иди душара, я тебе кое-что на ушко шепнуть хочу!

— Моя идет, Иван, близко идёт, сейчас умирать будешь, кафир! — дико орал душман, захлёбываясь от ненависти…

Поначалу, всё было до будничности, похоже. Отряд высадился с вертолёта высоко в горах и, проделав часовой марш-бросок, оказался на высокогорной тропе, по которой должен был проследовать караван с оружием. Ребята оборудовали позиции и стали ждать подхода врагов. Радист связался с комбатом, который переживая за ребят, сам находился у рации. Николай доложился о прибытии на место. Никто не знал точно, сколько продлится ожидание. Может пару часов, а может и более суток. Надвигались вечерние сумерки. Зная, что ночью караван не пойдёт по горам, Николай собирался выставить посты командир, что десантники из «секрета» вынуждены были ликвидировать двух душманов, которые буквально «нарвались» на них. И хотя тогда ещё не было сделано ни одного выстрела, бой уже начался…

Старший лейтенант Ребко со своей группой выдвинулся на встречу каравану. Через минуту, раздались первые автоматные очереди…

Они нарвались на десантников внезапно…

«Духи», шли по горам, никого и ничего не боясь. Кто осмелится тронуть такую грозную, беспощадную силу! Они «до зубов» вооружены гранатомётами и ненавистью.

…Так, за свою самоуверенность, и поплатился авангард из двух душманов — разведчиков, бесшумно снятых ножами, выставленных в «секрет» двоих десантников. «Духи» даже не успели понять, что их убили. Ни крика, ни стона. Командир моджахедов, видя приближающиеся сумерки, уже собирался отдать приказ о подготовке к отдыху и ночлегу, когда был атакован автоматным огнём. Идущие впереди него пятеро воинов, в секунды были срезаны очередями. За несколько первых секунд боя, пока не отошли от шока неожиданной атаки десантников, моджахеды потеряли четверть личного состава. Но группа была собрана из опытных бойцов и они, не поддавшись панике, рассредоточились на местности и дугой стали охватывать стрелявших.

Против десантников «заговорили» гранатомёты.

…Бой длился около получаса. Хотя может быть и пять минут. Все временные рамки сдвинулись. Битва нарушила, в сознании сражавшихся, все имеющиеся в наличие законы мироздания…

… — Опорный, веду бой с «духами», более двух сот «сабель». Не караван. Не караван. Какой то большой отряд. Как понял меня. Приём. п— Кричал по рации Николай, уже понимая, что они вряд ли выберутся сами.

— Понял тебя Малахит, — отвечал по рации комбат. — Нет возможности поддержать тебя. Пока летуны подлетят, уже темно станет. Уходите в горы. Приём.

— Тебя понял, — говорил Коля, прекрасно понимая, что это конец. Душманы, уже окружили их группу и с каждой минутой сжимали кольцо окружения, прижимая десантников к краю пропасти. От отделения десантников, осталось три израненных бойца, он четвёртый. Боеприпасы подходили к концу. Более полусотни «духов» уже отдали Аллаху души. Может и больше, но полсотни точно!

…— Прощайте, ребята, если в чём виноваты — простите, — крикнул он в гарнитуру рации и тут, рядом с ним взорвалась граната, выпущенная из гранатомёта, насмерть убив радиста, разбив рацию и ранив его в обе ноги…

«— Ну, вот и всё» — думал он, истекая кровью, лёжа на спине, за невысокой скалой. Совсем рядом, со всех сторон разом к нему приближались, искавшие его, «духи». Последний автомат его бойца замолчал пару минут назад. Он смотрел на чужое для него небо, в котором робко появлялись первые звездочки — предвестники наступающей ночи и думал, что совсем скоро встретится с Егоркой. На душу горой навалилась вселенская тоска. Единственное, о чём он жалел — что не отомстил за смерть друга. Он, в наступающих сумерках, видел уже бородатые рожи, подкрадывающихся к нему, врагов. Они что-то быстро говорили друг другу. Ещё секунда-другая и они обнаружат его. Николай поочерёдно выдернул зубами предохранительные кольца из гранат. Жить ему осталось несколько секунд. Он быстро слабел от потери крови.

Колька, вдруг улыбнулся. Страшной улыбкой залитого кровью лица. В этот миг он подумал, что душманы не смогут глумиться над его телом, мстя за смерть товарищей. Не много от него останется после взрыва гранат…

За подвиг старшему лейтенанту Ребко было присвоено очередное звание — капитана, и он посмертно награждён орденом Боевого Красного Знамени. Награду даже некому было вручить. И её в торжественной обстановке, перед строем получил пожилой комбат. Ему не поставили памятника и не нашли после боя тела, разорванного гранатами и засыпанного скалой. Никто не знал о последних минутах жизни командира десантников.

Коля был совсем один на этом свете…

А на том свете у него был друг Егор.

Командир отряда душманов, Алихан-заде умирал. Пуля, посланная снайпером, пробила его тело со спины и на вылете, пробив кишки, разворотила живот. Теперь он лежал на тёплых от дневного солнышка скалах и, смуглое, худощавое лицо его с кокетливо подстриженной бородкой уже несло печать смерти. Жить ему оставалось немного. Однако он, с надеждой обречённого, цеплялся за жизнь и, превзнемогая боль, слушал доклад своего воина…

Докладчик, у которого из-за выбитого осколком гранаты глаза, было перевязано пол лица, старался не вдыхать вонь экскрементов из разорванных кишок Алихана.

От доклада, умирающему командиру моджахедов, становилось ещё хуже, хотя казалось бы, куда уж «хуже», если из разорванного живота вылезают простреленные, вонючие кишки…

Всего душманов осталось сорок бойцов. Так сказать: «Али-баба-хан и сорок разбойников». Только, если разбойники из сказки Шехерезады, «Тысяча и одна ночь», были на лихих конях и вполне боеспособные, то моджахеды Алихана, имели не только плачевный вид, но и весьма низкий боевой дух. После того, как отделение десантников, всего двенадцать бойцов, отправили к Аллаху, почти две сотни их товарищей, разбили — разметали караван с боеприпасами, вместо гордых солдат перед Алиханом была деморализованная группа басмачей.

…Ни о каком нападении на колонну советских войск, не могло быть и речи. И не помянут неудачника Алихана, добрым словом. Только в рапорте в ЦРУ, прозвучит его имя, но прозвучит, в контексте упоминания гибели своих агентов. «Советника» и кинооператора. «Белых» людей, «делающих политику», в Средней Азии.

«Кафиров» — «неверных»…

Алихан умирал. Он слабел «прямо на глазах». Умирая, он вспоминал своих троих сыновей и любимую жену — красавицу таджичку. Он вспоминал свою любимую «малую родину». Свой горный кишлак, по пыльным улочкам которого, он в детстве бегал босиком. О не большой горной речушке, протекавшей недалеко…

Он думал о том, что не смог дать своим детям и жене, той богатой жизни, о котором он мечтал.

Он знал, что никогда у него не будет других жён. Всю жизнь он, даже когда убивал во «славу Аллаха», он любил и боготворил только свою обожаемую жену.

И не было, любви большей и отношений чище, на всём белом свете — «Аллах свидетель»!

А теперь, здоровому, тридцатилетнему мужчине, отцу троих сыновей, истово любящему свою жену, приходится умирать. И он уже видит затуманенным взором, как разбирая камни, готовят ему могилу несколько моджахедов. Скоро его уложат в каменный склеп. Финал всем очевиден. Это будет последним почтением своего командира, личным составом. Его личная могила…

Остальных боевых товарищей, моджахеды не смогли бы похоронить, даже при всём желании. Хватало и раненных. Тех, у кого не было шансов на выживание, пристрелил, после короткого совещания чёрный, молчаливый араб с густой курчавой бородой. Совещание прошло на арабском языке. Арабов было больше. Своих же раненных, наёмники уложили в носилки. Нести их, попеременно, должны были «люди Алихана». Те, кто был не ранен. Кроме того, на завтра в утренний поход, был назначен авангард из «бойцов Алихана». Десяток воинов, которые первыми должны были встретить врага. Легко раненные — тоже. А сейчас басмачи Алихана, получив от арабов ручные фонари, лазают в скалах, собирая с наёмниками оружие и боеприпасы.

…Алихан увидел, что к нему подошёл черный араб с курчавой бородой. Он стал на колени перед умирающим и, совершив «омовение» (проведя ладошками рук по лицу), промолвил — «Ва алло, биссмилло, о-омин». Он посмотрел на одноглазого басмача, делавшего предсмертный, уже не нужный доклад, и сказал ему на «фарси»:

— Выступим затемно. Рассвет в дороге встретим. Три часа на сбор оружия, подготовку и сон.

Потом посмотрел на умирающего Алихана и, морщась от вони, которая исходила от того, сказал:

— Я горжусь, БРАТ, что довелось воевать с таким великим воином как ты! Во славу Аллаха милосердного…

После этого, он опять совершил «омовение» и, сказав «0 мин», встал с колен, прихватив при этом пистолет «Магнум», принадлежавший Алихану.

Уже уходя, не оборачиваясь, он с холодным расчётом сказал одноглазому:

Давай, решай ЗДЕСЬ что-нибудь. ТВОИ люди нужны, чтобы оружие и боеприпасы собирать… И арабский наёмник, пошёл дальше, рассматривая свой трофей. Классный пистолет «Магнум», который принадлежал умирающему командиру моджахедов, а теперь — никому…

В последние секунды своей жизни, Алихан увидел в темноте окружающей ночи прорезающей лучами фонариков, лицо своей жены. Лица своих детей. И понял он в этот момент, что не надо было ему сколачивать банду. Ни к чему были все его амбиции. Если бы он, не стал когда-то командиром самообороны своего кишлака, если бы послушался жену и не ушёл на войну, то и у него и у его семьи, была бы совсем другая судьба…

…Но не факт, что он был бы жив.

Вокруг, ШЛА ВОЙНА!..

Рано утречком, еще до того, как «солнце позолотило верхушки гор», боевое звено вертолётчиков (два экипажа), вылетело в зону боевых действий. Они торопились в район, где при «ведении боевых действий группой захвата каравана», была потеряна связь с десантниками. Лётчики (летуны), были предупреждены, что моджахеды, скорее всего, вооружены «Стингерами». Лётные экипажи вертолётчиков встретили рассвет в пути, «на подлёте». Они не на долго зависли над местом боя десантников. Картина увиденного потрясла лётчиков и сердца «обагрились кровью». Всё взывало к ОТМЩЕНИЮ! Два лётных экипажа полетели в горы, держа в поле зрения едва заметную тропу, виляющую среди скал и небольших кустарников. Внизу, они видели следы отступающего войска. Потом появилась пара душманов, которые отстали от основной группы. Ещё несколько секунд, и экипажи увидели группу грязных и перебинтованных душманов, которые стреляли по ним из автоматов и ручных пулемётов. Было их не более четырёх десятков. Расстояние до обороняющихся «духов» было достаточно велико. Но не для тех двух первых ракет, которые выпустил по душманам ведущий экипаж вертолётчиков…

…Боевой мощи двух вертолётов с «лихвой» хватило на уничтожение остатков банды. Боеприпасов ещё осталось на уничтожение ещё не одного такого отряда.

Хоть, видит БОГ не жалели вертолётчики зарядов…

«Летуны», выпустили ракеты с «ходу», не заходя «на атаку».

Для уничтожения группы душманов, двум вертолётам понадобилось пятнадцать минут. Последними расстреляли из пулемёта двоих раненных моджахедов, которые отстали от основной группы.

Не пощадили никого…

Страна радостно приветствовала возвращавшиеся из зоны боевых действий войска. Кинооператоры снимали на плёнку счастливые, молодые лица солдат и офицеров, сидящих на броне танков, и не знали, кому на самом деле они обязаны удачным кадрам кинохроники…

Не знала об этом и Тётя Глаша. Дворник и уборщица в трёх подъездах, в доме, где проживала Татьяна с родителями.

…Покойная ныне Таня…

Дворовая дворничиха тётя Глаша, недовольно-привычно бурча себе под нос, убиралась на чердаке дома. Ей очень не нравилось, что в этот, по-летнему тёплый, праздничный, осенний день, её «долбанутое» начальство, устроило «субботник». Кому захочется убирать чердак, когда народ идёт на демонстрацию, потом гуляет в парках…

Хорошо, хоть обещали в двенадцать часов дня, уже отпустить.

— Ну, правильно, — сказала тётя Глаша, имея в виду начальство — они там, до двенадцати «напоздравляются», у себя в конторе и пойдут по домам, продолжать веселиться…

Вот тут и заметила она, в углу за шахтой вентиляции, два целлофановых свёртка. Один из них был надорван, и из него выглядывало красно-коричневое вещество, похожее на жидковатый пластилин.

Это был опиум, который спрятала на чердаке Таня. Самое надёжное место.

Тётя Глаша, конечно, что-то, краем уха слышала о наркоманах. Но её мозг, конечно, не мог сопоставить два свёртка, которые она (пардон) выкинула в вонючее мусорное ведро, с наркотиками. Ей показалось, что это какой-то шутник — пакостник, закатал в целлофан свои (ещё раз пардон) высушенные экскременты, чтобы навредить ей, тёте Глаше. Всё также недовольно-привычно ворча себе под нос, она доубиралась на чердаке, куда регулярно, раз в год наведывалась. Потом вышла на улицу и, дотащив десять килограмм наркотиков, выкинула их в мусорный бак, стоявший во дворе… Туда им и дорога…