Без сомнения, книги являются одними из наиболее верных индикаторов времени своего создания — поспорить с ними на этом поприще способна, быть может, лишь архитектура. В этом смысле «Руническое искусство» Эдмунда Вебера представляет собой блестящий слепок эпохи, вольно или невольно отражающий всю гамму настроений, веры и опыта немцев, относящуюся к краткому, но чрезвычайно емкому периоду рубежа 30–40‑х гг. двадцатого столетия.

1941 год стал годом наивысшего взлета германского Райха, когда подавляющему большинству — как сторонникам правящего режима, так и его противникам — казалось, что противостоять победоносному шествию вермахта и бравых парней из люфтваффе и кригсмарине не сможет ни одна держава. Большая часть Европы вошла в состав гитлеровской империи, были захвачены Балканы, высажен образцово–показательный десант на остров Крит. Двойственность ситуации и надлом обозначали лишь до сих пор непокоренная Британия, да еще неведомая и загадочная Россия. Впрочем, тогда об этом задумывались немногие.

На подъеме германской национальной идеи и появилась предлагаемая читателю книга. Она представляет собой классическое научно–популярное издание — классическое как для жанра и эпохи, так и для германского менталитета в целом. Вебер не покушался на решение «вечных» проблем рунологии, не пытался найти окончательные ответы на те вопросы, которые волновали великих исследователей рун. Его роль в этой книге совершенно иная. Подобно педантичному, но увлекающемуся и знающему школьному учителю — опять же, учителю именно немецкому — Вебер ведет читателя от вопроса к вопросу, не позволяя слишком глубоко увязнуть ни в одном из них, но настойчиво и весьма сжато комментируя для нас и раскрывая те сложности, которые встают перед исследователем. Два образа возникают, когда размышляешь над страницами этой книги: первый — образ экскурсовода в строгом черном костюме, аккуратно показывающего длинной указкой на наиболее интересное из разложенного в витринах большого старинного музея. И второй — образ человека, предлагающего нам взглянуть на рабочий стол исследователя — ненавязчиво, как бы из–за его плеча, пользуясь старой дружбой: Вебер то и дело ссылается на авторитет известных специалистов — впрочем, преимущественно немецких, а не скандинавских.

Стиль писателя представляет собой сочетание строгой научности и своеобразного германского романтизма, уходящего корнями в те самые времена, когда рунология складывалась как самостоятельная научная дисциплина. В силу этого перед нами действительно образчик не только научно–популярного произведения, но и срез определенного пласта этнического самосознания, относящийся к эпохе обостренного интереса к собственным корням и праистокам. К слову сказать, этот патриотический порыв в Германии все–таки реже принимал на себя черты типичной славянской «квасной идеи» — прежде всего, конечно, в силу наличия более адекватного фонда источников.

Катастрофа Первой мировой войны обернулась для немцев, в частности, обостренным осознанием архаического наследия предков. Естественно, из числа древнейших ценностей этноса не могли быть исключены руны, которые и в самом деле являются чрезвычайно оригинальной знаковой системой — во всяком случае, не обнаруживающей себе равноценных аналогий в Европе. Осознаваемые как наследие германцев вообще, но и немцев, как потомков континентальных изобретателей рун, в особенности, эти символы действительно стали общеупотребимой частью повседневного быта страны в эпоху господства фашистской идеологии. Прошедшие через общества любителей истории и старины, через многочисленные культурные организации, массово возникавшие и в конце XIX, и в начале XX вв., вожди нацистской партии выплеснули руны, бывшие прежде достоянием исследователей или интеллектуалов–любителей, в общественное сознание. Инициативы «сверху» и «снизу» сомкнулись и пришли в резонанс, в результате чего руны действительно стали органической составной частью повседневной жизни немцев, о чем и упоминает Э. Вебер в своем предисловии.

Собственно говоря, руническое искусство никогда не исчезало в германоязычном мире. В период после XIV в. руны полностью вытесняются латинской графикой и оказываются на периферии культурного поля — преимущественно как часть крестьянского быта либо база для криптографических опытов. Но уже с XVI в. древнегерманская знаковая система становится предметом внимания интеллектуалов в Скандинавских странах, а вслед за тем — и в Германии. Так что перерыв в «публичной» жизни рун, если он и был, был все же чрезвычайно кратким. Допустимо даже утверждать, что скандинавы эпохи викингов или периода записи устного наследия (XII–XIV вв.) успели забыть ничуть не меньше из исконного, раннего рунического искусства, чем тот объем знаний, который ускользнул от любителей старины нового времени. Однако кардинальный перелом в рунологии, а вернее, само ее появление как научной дисциплины со всем категориальным и методологическим аппаратом и собственными традициями относится ко второй половине девятнадцатого столетия и связано с именами ряда исследователей, среди которых первым должен быть упомянут, без сомнения, Людвиг Виммер.

Разумеется, в предисловии к научно–популярному изданию, отчетливо обозначающему начало своеобразной издательской программы «Евразии», связанной с представлением вниманию читателей ряда книг, связанных с научной рунологией, неуместно подробно останавливаться на специфической «кухне» исследователей и далеко выходить за пределы намеченного автором информационного поля. Однако некоторые пояснения все же необходимы.

Рунология — весьма консервативная наука. Многие истины не потеряли своего значения и по сей день, поэтому, как ни парадоксально, в сфере собственно научных изысканий этой дисциплины практически нет не только безнадежно, но и просто устаревших книг. Многочисленные исследования, тем более публикации памятников, увидевшие свет еще в середине XIX в., продолжают сохранять свое значение. Именно поэтому предлагаемая читателю книга актуальна и по сей день — в частности, как блестящий пример грамотной популяризации чрезвычайно сложной отрасли научного познания.

Вместе с тем, многое меняется. Так, в частности, со времен Вебера в полтора раза возросло количество известных ученым рунических надписей, что, естественно, не могло не повлиять на их выводы. К примеру, до совсем недавнего времени общеизвестной и непреложной истиной было то, что континентальные германцы не ставили рунических камней — первые камни с руническими надписями относили к рубежу IV в. и единственным регионом их распространения в этот период была Скандинавия. Отдельные находки (Березанский камень) связывались лишь с поздней эпохой викингов. Однако обнаружение в 1997 г. в Крыму рунического камня, датируемого IV в., в корне меняет не только наши представления о германцах Причерноморья, но и ставит под вопрос всю прежнюю стройную систему генезиса и развития рунической письменности.

Весьма сложный и принципиальный вопрос о месте, времени и обстоятельствах появления футарка, конечно, обрел в последние десятилетия ряд новых вариантов решения. Однако заметим, что практически ни один из них не является качественно новым: все основные версии — автохтонная, «греческая», «римская», «этрусско–североиталийская» — были сформулированы еще до Вебера. Представление о них дает блестящая монография Ричарда Л. Морриса «Руническая и Средиземноморская эпиграфика», вышедшая в Оденсе в 1988 г. Меняются акценты, появляются новые источники — по мнению выдающегося рунолога Э. Мольтке, процарапанная на фибуле из Дании, относимой ко II–I вв. до н. э., совокупность штрихов может быть рунической надписью, что сразу удревнит начало «археологической» рунологии не менее чем на два с половиной столетия. Однако вопрос о генезисе рун так окончательно и не решен — как и во времена Э. Вебера.

Словом, предлагаемая читателю книга обладает, среди прочих, неизбежно требуемым достоинством, наличие которого определяет ценность литературы подобного рода — она является не фактом историографического прошлого, но действенным инструментом познания, позволяющим начинающему исследователю окунуться в мир подлинно научного знания о рунах. В условиях очевидного дефицита подобных книг на отечественном рынке и неизбежного заполнения вакуума низкопробными поделками на тему «магии рун» не вызывает сомнения, что данное издание внесет свой вклад в борьбу за обретение истины.

Поскольку книга, как отмечалось выше, является одновременно и «фотографией эпохи», мы не считаем возможным изменять тональность, стилистику и содержание тех пассажей, которые относятся к современным автору реалиям жизни Германии. Их наличие в тексте неотделимо от сложной и многогранной истории жизни замечательного наследия германских народов — рунической письменности.

По словам шведского рейхс–антиквара конца XVII в. Олава Верелия, руническое письмо заслуживает «первого места в замечательном наследии наших предков». Не случайно слова эти произнес швед, ибо именно на его родине уже за сто лет до этого возникло научное занятие рунами, которое было связано с существующими в Швеции многочисленными камнями с руническими надписями, а также с живущими в народе воспоминаниями о последних ветвях рунического письма. В Германии, напротив, руны были полностью преданы забвению из–за культурного разрыва, который был обусловлен введением монастырского школьного образования после победы римско–католического христианства и заботой о латино–франкской смешанной культуре при императоре Карле I и его последователях в VIII и IX вв.[1] Дело в том, что руны были настолько глубоко связаны с древнегерманской партиархальной традицией, что римское духовенство в империи франков старалось искоренить любое воспоминание о них.

Из Швеции и Дании в XVII в. исходил импульс, заставивший немцев вновь вспомнить о рунах. Интерес к давно забытому национальному наследию охватил не только научные круги, но и широкие слои общества. Но, в то время как ученые в тиши кабинетов старались разгадать многочисленные загадки, связанные с рунами, а результаты их исследований до захвата власти национал–социалистическим движением становились достоянием широкой публики исключительно через посредство тесного круга специалистов, осознание немецким народом своих корней и собственных достижений вело все большее число немцев, чувствующих себя единым народом, к попыткам пробудить руны к новой жизни. Так, например, такие общественные организации, как «Перелетные птицы», дали толчок изготовлению украшений, в которых использовались германские священные знаки и руны. Там, где такое использование отрабатывалось стилистически точно, его следовало бы только приветствовать как выражение стремления вновь обрести древнее отеческое наследие.

Отрадным результатом такого обращения к рунам является то, что СС и Гитлерюгенд в качестве отличительного знака избрали себе старшую руну Солнца как символ всепобеждающей силы; что древняя Odals–руна выбрана символом верности до смерти; что аптеки используют раннюю Man–руну, и что эта руна во всевозрастающем объеме употребляется в качестве символа человеческой жизни при регистрации рождения, как и ее перевернутое изображение — при регистрации смерти[2].

Чем глубже немецкий народ проникается интересом к рунам, тем больше становится число тех, кто причастен к вопросам, связанным с научной рунологией. Хотелось бы, чтобы этой потребности послужило предлагаемое маленькое исследование о рунах.

Берлин — Шпандау, в Остермонде 1941 г. Эдмунд Вебер

Германцы не оставили после себя научных исследований о своей письменности. То, что к настоящему времени известно о руническом письме, основывается главным образом на изучении предметов, на которых изображены руны.

Область распространения рунических памятников простирается с востока на запад от Волыни до Ирландского моря и с юга на север от Герцеговины до Гренландии[8]. Памятники датируются промежутком времени, по меньшей мере, в тринадцать столетий. Число рунических памятников в археологическом материале приближается к четырем тысячам и, к счастью, продолжает увеличиваться благодаря новым находкам, которыми мы обязаны возросшему вниманию к рунам[9].

Очень неодинаково количество находок из мест обитания различных германских племен. К настоящему времени насчитывается свыше сорока находок из континентальных областей Германии — главным образом из погребений и искуственно насыпанных жилых холмов[10] на побережье Северного моря, которые в Голландии называются Terpen, a на побережье Северной Германии — Warfen или Wurten. Немало предметов извлечено из болот, в которых они некогда были утоплены — вероятно, в качестве священного дара богам. В Англии насчитывается также свыше сорока находок, на острове Мэн в Ирландском море — двадцать семь, в Норвегии — около трехсот шестидесяти, в старой Дании[11] — примерно двести, в Швеции же — свыше двух тысяч пятисот, о других областях находок умолчим.

Древнейшие памятники, найденные на древненемецкой территории, — это такие предметы, как части оружия, украшения, инструменты различного рода, обереги (амулеты) и т. д.; здесь до сих пор не найдено ни одного камня с изображением рун. Рунические свидетельства германского севера, напротив, по большей части состоят из таких камней.

Древнегреческий буквенный ряд по первым двум буквам был назван алфавитом (Alphabet), а латинский — по трем первым — абц (Abc). В соответствии с этим принципом германскому буквенному ряду по первым шести знакам дано название «футарк» (Futhark), потому что он начинается с f–u–th-а–r–к. Хотя футарк начинается с f и, таким образом, слово «алфавит» фактически к нему не подходит, оно все–таки обычно применяется по отношению к нему в научном обиходе[12].

В то время как греческий и латинский ряды сохранились как очень постоянные структуры в течение столетий, футарк проявил способность к изменению. В течение тысячелетий возник целый ряд футарков. Может быть, в этом отражаются также основные черты германского характера, которому присуще не так много упорства при однократном достижении цели, как при дальнейшем творческом развитии своих достижений. Древнейшим немецким рядом букв является общегерманский футарк.

Он получил свое название оттого, что рунические надписи, сделанные с его помощью, появляются в общегерманской области и в общегерманский исторический период — между 200–700 гг. н. э.

Общегерманский рунический ряд состоит из 24 букв, последовательность которых получена из северо– и южногерманских так называемых алфавитных надписей на металлических предметах и камнях, а также из рукописей.

Образцами подобных находок могут служить такие предметы, как камень из Кюльвера (Готланд) начала V в.; носившиеся как амулеты золотые штампованные брактеаты из Вадстены и Грумпана (оба в Швеции) VI в.; найденная близ Шарнэ в Бургундии, вероятно, алеманнская или франкская застежка–фибула конца VI или начала VII в., а также обнаруженная близ Брезы в Боснии каменная полуколонна VI столетия.

Ни один из этих памятников не содержит полного футарка. На камне из Кюльвера первую букву следует дополнить добавочными штрихами; на брактеате из Вадстены знак D в конце закрыт петлей (ушком); на амулете из Грумпана отсутствуют пятнадцатая и шестнадцатая руны, кроме того, третий от конца и предпоследний знаки вверху повреждены; на фибуле из Шарнэ в конце надписи отсутствуют три последние руны, а на колонне из Брезы руна L повреждена и точно так же отсутствуют три последних знака.

Памятники, содержащие футарк, хотя и позволяют понять значительную общность традиций, но наряду с этим обнаруживают, кроме указанных пробелов и повреждений, некоторые расхождения в формах и последовательности отдельных букв. Эти расхождения могли быть обусловлены племенными различиями или стремлением резчика к более легкому изготовлению рунических надписей путем упрощения трудных знаков. При этих обстоятельствах следует рассматривать приведенный на рис. 2 футарк как созданный с учетом древнейших форм образец, определяемый временем своего создания.

Заслуживает внимания тот факт, что, по предположению шведского языковеда С. Агрелла, именно функциональное предназначение древнейшего памятника такого рода, камня из Кюльвера, могло обусловить определенные видоизменения алфавита.

В общегерманском футарке бросается в глаза то, что руны для к, fig, и j имеют меньшие размеры, чем остальные знаки. Правда, в отношении j это касается только древнейших форм

Шестнадцать из двадцати четырехрун обозначают согласные звуки, шесть — гласные и две (j, w) — полугласные. Английский язык, как известно, полугласное звучание w сохранил до наших дней.

Третья рунапри передаче рунических надписей буквами нашего современного письма описывается через th согласно английскому употреблению букв; она обозначает германский зубной, или фрикативный, звук. Английский язык сохранил его до сих пор; в немецком же после 600 г. н. э. он постепенно превратился в d. Поэтому в XIX в. некоторые германские исследователи говорили о «фударке», но это приведение в соответствие с немецким произношением не прижилось. Шестнадцатая рунасогласно принятой в науке традиции описывается как R; однако первоначально она обозначала звонкий звук s (Sage, Rose), который позже на германском Севере превратился в промежуточный между s и r звук и окончательно стал чистым R. Звонкий звук s, кроме того, обозначается в фонетической транскрипции через z.

Еще не совсем точно установлено звуковое значение тринадцатой руны, которая описывается как е. Предполагается, что речь могла бы идти об узком Е, приближающемся к i. Обращает на себя внимание наличие знака для носового звука ng (Angel, Engel) и особых знаков для полугласных j и w. Этих букв не было в латинском алфавите: W была вставлена в него после принятия немецкими переписчиками римской последовательности букв лишь существенно позже, а J — только в совсем недавнее время; отдельный знак для ng пропал у нас лишь сейчас. Наличие этих трех рун свидетельствует о том, как тонко было развито чувство звука создателя футарка и как полно руническое письмо соответствовало германскому звукоряду в противоположность употреблявшимся духовенством латинским буквам, принятым при обращении в христианство, введение которых с точки зрения письма означало шаг назад[13].

Какие возможности для дальнейшего развития были заложены в общегерманском футарке, демонстрируют древнеанглийские рунические ряды. Путем видоизменения старых знаков (так называемые «формы–отпрыски [ответвления]»), количество букв возросло сначала до 28, а потом даже до 33 букв. Так, старому(а) были приданы формы и, чтобы была возможность обозначить звуки а, ä и открытое о.

В качестве примеров, подтверждающих завершение оформления этих рядов, можно привести извлеченный из Темзы боевой нож–скрамасакс, так называемый «скрамасакс из Темзы», на лезвии которого рунический ряд изготовлен путем инкрустации серебряной проволокой и который датируется VIII в., а также немецкие и английские рукописи X и XI вв. Здесь древнее А на четвертом месте стало открытым О, так что следовало бы вести речь о футорке.

Основания для этого расширения лежали в фонетических преобразованиях языка. Однако они были актуальны не только на английской земле, но могли существовать и на материке, в области распространения англо–фризского языка[14]. Прямо противоположен древнеанглийскому обогащению ряда из двадцати четырех рун процесс, который шел в скандинавских странах. Там по окончании общегерманского периода около 700 г. н. э. отказались от дальнейшего увеличения числа букв старого футарка. Так дело пришло к сокращению рунического ряда. Результатом этого постепенного преобразования был ряд, состоявший только из шестнадцати рун. Он был назван скандинавским футо–ком, или датским руническим рядом.

Выражать все звуки древних скандинавских языков шестнадцатью буквами было возможно только при значительном отказе от фонетической точности. Для обозначения звуков и, ü и о довольствовались руной и, для i, e, j — руной i, для а и ä — руной а, для k, g, ng — руной k, для t и d — руной t, для b и р — руной b, для th (глухой зубной звук) и dh (звонкий зубной звук) — руной th. Для наглядности упадка письменной картины, которая была связана с этим сокращением старого футарка, следует сказать, что слово, обозначающее короля, «konungR», должно было писаться так: «kunukR»[15].

Так как более длинный рунический ряд преобладал по сравнению с более кратким, то часто первый обозначался как «старший», а последний — как «младший».

Мнение науки об отношении обоих рядов друг к другу сильно изменилось. В начале XIX в. предполагали, что краткий футарк был первоначальным и являлся основой длинного, который развился из него подобно тому, как англосаксонский ряд развился из общегерманского футарка. Казалось, что этот взгляд соответствует закону развития от более простого к более совершенному, действие которого так часто можно наблюдать в культурной жизни германского мира. Но более глубокое исследование древнескандинавских языков в нашем столетии показало, что надписи, сделанные длинным футарком, представляют собой первую языковую ступень тех же текстов, начертанных с применением краткого футарка. Дело в том, что слова во всех германских языках со временем сделались короче. В результате мнение переменилось: был сделан вывод о том, что как раз краткий футарк представляет собой обедненный вариант длинного, из которого он образовался путем упрощения. То, что фонетические изменения были одним из стимулов к сокращению длинного ряда, понятно. Дело в том, что звук j в начале слова в скандинавском языке был упразднен и обычно мог быть заменен на i; е был в праскандинавском редок и оттого особый знак для него не был настоятельно необходим; была возможна замена W согласными V или F. Но кроме языковых оснований в процессе сокращения имелись еще, конечно, основания технического и художественного рода. Несомненно стремление при развитии различных рунических знаков приводить их к форме, имеющей только один главный ствол, или уравнивать эти знаки с величиной большинства остальных рун. Это стремление наглядно обнаружилось при изменении форм рун для k, j и ng, которые изначально вообще не имели осевого ствола и не достигали обычной величины. Для руны k получается следующая картина развития: и для руны j ряд форм

Поэтому появилось предположение о том, что старые руны для g, p, о и d были отвергнуты, вероятно, потому, что их общегерманские формы противоречили чувству стиля скандинавских резчиков рун: чистокровный германец любит все развивающееся и выдающееся; ведь до руны s все без исключения знаки датского футарка также имели лишь одну вертикальную линию. Стремление привести изломанную скандинавскую руну s к одноствольной форме появилось в норвежских и сконских надписях:или; таким образом, левую верхнюю часть руны протянули до самого низа или правую нижнюю часть продлили до верха. Датский рунический ряд распространился на Норвегию и Швецию и стал соперничать с обычными там норвежско–шведскими знаками. В Швеции он получил такое распространение, что свыше двух тысяч памятников созданы именно с его помощью. В Норвегии удержались некоторые особые формы, как, например, для S , которые использовались также в Исландии.

Упрощение, напоминающее о стенографии нового времени, демонстрирует относимый к XI в. ряд знаков, который обычно называют по шведской местности Хельсингеланд хельсингскими рунами. Их отличительной особенностью является то, что в них отказались от большинства вертикальных линий, а оставшиеся укорочены.

Несовершенство обозначения звуков в датском футарке было осознано самими датчанами благодаря их многочисленным военным и торговым походам в Англию в течение X столетия. Едва ли могло быть случайным, что в Скандинавии с конца X в. начали принимать меры против терпимой до сих пор недостаточности шестнадцатизначного ряда путем введения «пунктированных рун». В скандинавских странах эти обозначаемые пунктиром буквы называются также «колотыми» рунами. Вероятно, это исправление было стимулировано древнеанглийскими знаками дляили(рис. 7). Так, на найденном в 1857 г. у Бисдорфа под Шлезвигом, недалеко от заброшенного и обнаруженного лишь в начале XX в. торгового места викингов Хайтабу (которое у местных крестьян называется «Ольденбург»), руническом камне — камне, вновь установленном затем на свое первоначальное место, — встречается по одной пунктированной руне i — , как и руне k — со звуковым значением е и g.

Чтобы получить представление о том, что же сообщают рунические надписи на камнях, исследователь должен владеть древними скандинавскими языками в их историческом развитии. В результате он должен прежде всего дословно воспроизвести рунический текст, затем определить его древнедатское соответствие и уже затем — его современный перевод. Проделаем и мы этот путь. При этом пусть концы строчек на камне будут обозначены через //, зубной звук — через th и обе пунктированные руны — разрядкой: suin: kunukR: sati//stin//uftiR: skartha//sin: himthiga.ias: uas//farin: uestR: ian: nu// (на кромке камня) uarth: tauthR: at:hitha: bu//. Древнедатская форма гласит: «Swénn konungR satti stén öftiR Skardha sinn hemthega, es was farinn westr, en nu wardh dödhr at Hédhabý». Немецкий перевод дает следующее: «Конунг Свейн водрузил этот камень для Скарде, своего хаймдегена[16], который уехал на запад и теперь убит при Хедебю[17]^*».

В надписи особо выделяется то, что Скарде совершал поход на запад в Англию вместе со своим царственным господином.

Несколько позже появляется пунктированная руна и с фонетическим значением ü (у). Затем пунктирование охватывает руны t и b и таким образом создаются знаки для обозначения d и р .

Форма рун характеризуется тем, что она, в общем, избегает горизонтальных и изогнутых линий, как и прямых углов, напротив, предпочитаются вертикальные и остроугольные черты. Вообще, исследования объясняют угловатые формы рун способом изготовления рунических знаков путем вырезания на дереве.

Теперь, конечно, большая часть дошедших до нас рунических свидетельств состоит из металлических, каменных, костяных, янтарных предметов и в редких случаях изделий из обожженной глины; из «Речей Сигрдривы» Эдды мы узнаем о процарапывании рун на стекле, в других сочинениях — о нацарапывании на роге и китовом усе. Число же сохранившихся до нашего времени деревянных предметов с нанесенными на них рунами весьма незначительно. Но это могло бы найти достаточно убедительное объяснение в недолговечности древесины. Дело в том, что только при особо благоприятных условиях хранения древесины в жирной почве, как, например, искусственные жилища–холмы на фризско–саксонском побережье или в болотах, как в Шлезвиге и на датских островах, деревянные предметы могли сохраниться.

К находкам, сделанным в голландской Фрисландии, принадлежит игрушечный деревянный меч из Арума, на котором имеются англо–фризские руны.

Меч сделан из тисовой древесины, другие деревянные части — из дуба и ясеня. Но использовался ли в качестве писчего материала бук, как предполагали до недавнего времени на основании слов «Buch» (книга) и «Buchstabe» (буква), в последнее время стало сомнительно.

Оказалось, что буковая древесина мало подходит для резьбы и процарапывания, а слово «Buchstabe» вошло в употребление только после введения монашеского шрифта и относится к латинским письменным знакам. Это заключение можно сделать на основании того, что в древневерхненемецком, древнеанглийском и древнескандинавском языках отдельные письменные знаки называются «Runstab» или кратко «Stab».

Словами, обозначающими какую–либо деятельность, связанную с руническим письмом, переводится слово writan = «reißen» (чертить), «schneiden» (резать), «ritzen» (царапать) в Германии, Англии и Скандинавии. В Англии оно живо еще и сегодня как to write — писать, в Германии — еще только в таких существительных, как «Grundriss» (план, чертеж), «Reisszeug» (готовальня) и т. д.

Другие специальные глаголы — это «hauen» (рубить), т. е. «einhauen» (вырубать, насекать), «einmeifieln» (высекать) (только в Скандинавии с X в.), «scheren» (срезать) (только в Скандинавии, в Германии сохранившееся еще в «bescheren» (остригать)), «merken» (замечать), т. е. снабжать маркой, и «wirken» (только в Скандинавии).

Древний термин «färben» (красить), который также переводится как «рисовать», мог первоначально относиться к рисованию рун на камне для резчика, или к заполнению насечки окрашенной массой, как на средневековом календаре, или указывать на магическое действие. Он вымер вместе с общегерманским футарком.

«Reißen» (чертить) и «scheren» (срезать) относятся к «резанию» и поэтому к деревянной основе. Дерево самых различных пород было в изобилии в распоряжении германцев. Верно также то, что саксы, переселившиеся в V в. в Англию, наряду с другими терминами, касавшимися рунического письма, взяли с собой слово «writ–seax» (Reißmesser — резец, долото). Черчение стало нарезанием канавок, при котором из основы вынимались клинышки и получившееся углубление промазывали смесью воска и свинцового сурика или охры, так что вырезанные знаки очень отчетливо выделялись. Еще в Средние века на большом количестве рунических камней, как, например, на камнях из Ардре (о. Готланд), высеченные руны были заполнены красной краской, так что они ярко выделяются на тусклом фоне.

Датский историк Саксон Грамматик еще в 1200 г. знал о древнем обычае посылать «вырезанные в дереве» буквы в качестве почтового сообщения.

В распоряжении германцев для письма наряду с древесиной была древесная кора. Уже упоминавшийся выше Венанций Фортунат в дистихе писал:

Мы привыкли писать слова слева направо и располагать строчки сверху вниз. Но для германцев времен первых рун было возможным писать по желанию справа налево и слева направо. В зависимости от этого добавляемые с одной стороны боковые линии присоединялись или справа или слева; там, где дополнительные штрихи должны опуститься под косым углом, они идут в направлении письма вниз ().

Строчки в то время могли направлять снизу вверх или сверху вниз — по желанию. На камне из Карлеви надпись начинается даже ниже середины, потом поднимается змеевидными линиями к шестой строчке и продолжается седьмой, спускаясь ниже первой. Новая строчка каждый раз начинается там, где кончается предыдущая.

На камне из Карлеви буквы каждой вновь начинающейся строчки перевернуты. На камне из Туне (около 500 г.) на передней стороне идет двустрочная надпись сверху вниз и обратно; спускающаяся начальная строчка повернута вправо, вторая, поднимающаяся — влево, в итоге получается то, что мы теперь называем «зеркальной надписью». На задней стороне камня начальная строчка поднимается к вершине, повернутая справа налево, средняя опускается, повернутая справа налево, до основания, так что буквы обеих строчек представляют собой антиподы; заключительная строчка поднимается наверх, повернутая слева направо.

Так как резчик рун при выполнении этих витков поступал в точности так же, как пахарь проводит свою борозду на поле, этот способ ведения строчек назвали «письмо по бороздам», или письмо «поворот плуга». В древнейших рунических сочинениях встречается заимствованное из греческого языка выражение «Bustrophedon» («как пашет вол»).

Кое–где в надписи встречается руна, боковые штрихи которой повернуты в противоположную сторону от обычного направления строчек; тогда говорят о «повернутой руне». Если руна поставлена на голову (опрокинута или перевернута), то она обозначается как «перевернутая руна». В рунических памятниках эти случаи редки, в рунических календарях, напротив, очень часты. В них их появление обусловлено соображениями экономии пространства; повернутые и перевернутые руны давали возможность очень тесного расположения букв, что имело большое значение при общем количестве 360–365 знаков.

Наука о рунах начиналась с исследования рунических памятников и в дальнейшем на них и основывается. Каждая новая находка обогащает ее, но в большинстве случаев задает также и новые загадки. Новые памятники осваиваются путем чтения, толкования и научной оценки найденного[21].

Под чтением понимают установление звукового значения рун на найденном предмете. Такое чтение по большей части непростая вещь: не всегда руны читаются так отчетливо, как на золотом роге или камне из Мёйебру (рис. 27). Часто возможность недвусмысленно различить буквы более или менее сильно затруднена ржавчиной, выветриванием, искажением, трещинами в металле, стиранием знаков и другими повреждениями. Если к этому еще добавить тот факт, что резчик рун не совсем тщательно придавал форму знакам, то ошибочное чтение некоторых рун вполне объяснимо.

Так, например, на большой Нордендорфской фибуле (рис. 25) руна n в слове «Wodan» процарапана так, что она очень похожа на руну g в слове «Logo» в расположенной ниже строчке. Это способствовало тому, что возникло так много прочтений именно этого рунического документа. Иногда резчики рун тоже ошибались и не всегда старались исправить ошибку или исправлениями еще больше затемняли смысл написанного.

Та, уже упоминавшаяся особенность рунического письма, когда буквы следуют друг за другом, часто без промежутков между словами и без знаков препинания, приводила к тому, что буквы, обозначающие одинаковые звуки, следовавшие друг за другом, нужно было ставить лишь один раз; что в скандинавских надписях m перед b и p, как и n перед d и t, просто опускались, так что вместо Kumbl писали kubl, а вместо GudhmundR — kuthmutR; что i могло быть пропущено, так как оно уже содержалось в следующей вертикальной черте; что, с другой стороны, из соображений художественного заполнения пространства или для достижения желаемого соотношения чисел i ставили дважды, как, например, на брауншвейгском руническом ларце (рис. 28); что некоторые скандинавские руны фонетически многозначны и что, наконец, появляются биндеруны. Таким образом, неудивительно, что чтение многих надписей еще не полностью осуществлено и все еще требуются новые усилия для правильного чтения.

Вычленение слов и предложений из обнаруженных букв и объяснение смысла — вот задача толкования.

Для освещения трудностей, связанных со многими чтениями и толкованиями, могли бы служить два высказывания специалистов. Густав Некель в 1934 г. сказал, что руны мог бы надеяться разгадать лишь тот, кто уделит должное внимание всем без исключения дошедшим до нас руническим памятникам. Исландец Александр Йоханнессон в 1938 г. защищал ту точку зрения, что предпосылкой для успешного толкования еще не интерпретированной рунической надписи является точное знание всех языков и культур германских народов в древности и в новое время.

Наглядности сказанного могли бы служить следующие примеры.

Знаменитый золотой рог из Галлехуса, который, к сожалению, пал жертвой кражи, нес на себе прекрасно читаемую надпись из 32 рун: Ек Hlewagastiz Holtijaz horna tawido (рис. 21). Это истолковывается как «Я, Хлевагастис, человек из [рода] Хольтов, сделал рог» или как «Я, Хлевагастис, сын Хольта, сделал рог». Возможны оба толкования.

Намного труднее случай с большой фибулой из Нордендорфа, которая находится в Аугсбургском музее. На ее оборотной стороне две нацарапанные в разное время надписи, направленные противоположно друг другу. Одна состоит из трех строчек и читается так: «Loga thore/ Wodan/ wigi Thonar», другая до недавнего времени читалась как «Awa Leubwinie». Согласно многим ранним попыткам толкования трехстрочной надписи следует ссылаться на многократно перепечатываемое в течение пятидесяти лет «Завоюй брак, Водан, освяти, Донар». При прочтении в 1933 г. было вставлено двойное r в thor[r]e и надпись толковалась так: «Хочу осушить могилу, Водан, освяти, Донар». Однако удовлетворительнее всего другое раннее толкование, которое предполагает три имени богов: «Логаторе, Водан, Вигитонар».

Слова «Awa Leubwinie» истолковывались как «Ава Лойбвинию», то есть как посвящение женщины мужчине. Другое раннее толкование гласило: «Ава, наслаждайся любимым!» На основании исследования фибулы в инфракрасных лучах недавно было прочитано следующее: «Am Leubwini». Эти два слова с этих пор истолковывались как «Счастье Лойбвину!». Найдено ли при этом окончательное истолкование — сомнительно.

Существует уже по меньшей мере дюжина толкований готской рунической надписи на золотом обруче из Петроассы в Зибенбюргене. Эта драгоценная, к сожалению, уже однажды украденная и при этом разрубленная вещь во время мировой войны была перевезена из Бухареста в Москву.

Он принадлежал, вероятно, к священным сокровищам вестготов при Атанарихе и спрятан предположительно во время отступления этого предводителя готов перед нашествием гуннов между 376 и 389 гг. на Зибенбюргском плоскогорье. Наиболее достоверное прочтение рун таково: g u t a n i o w i h a i l a g. Одно из толкований, которое, по мнению специалистов, более всего заслуживает внимания, гласит: «gutan iowi hailag» = «Юпитеру, [то есть Донару] гот святой». С другой стороны, большое одобрение вызывает следующее толкование: «gutanio wi[h] hailag» = «Неотъемлемая собственность [божественной] готской заступницы».

Еще более раннее толкование принимает руну о как сокращение от othal и объясняет надпись как «Готское родовое имение; священная собственность».

Камень из Мёйебру (Швеция), который датируется временем около 400 г., достоин внимания благодаря динамичному образному изображению всадника с поднятым мечом; кажется, что слева внизу намеком проступает лежащая фигура. На камне повернутая влево надпись из двух строчек, которые поднимаются снизу вверх. Резчик рун не владел искусством распределения пространства, так как ему пришлось поместить над второй строкой ещё

одну букву. Тот факт, что он вырезал G меньше, чем остальные руны, также объясняется недостаточным расчетом свободного места. Руны отчетливо видны. Внизу они представляют собой слово «Frawaradas», т. е. какое–то имя, а наверху — anahahaislaginaz. Последние восемь рун позволяют себя однозначно отделить; они составляют слово slaginaz, то есть «убивать». Мнения по поводу оставшихся восьми знаков очень сильно расходятся.

Один исследователь толкует «ana hahai» как «на изгороди», видя в этом название населенного пункта, другой понимает «ana hahai» как «на коне», а третий предполагает, что букву s в slaginaz следует читать удвоенной, и получает вместе с i перед ним словечко is = ist = есть. Таким образом, получаются три варианта толкований: 1. «Фраварадас убит в Хаге (теперь Хагбю)»; 2. «Фраварадас убит на коне»; 3. «Это Фраварадас; Ана Одноглазый убит» (т. е. Фраварадасом). Решение о том, какое из этих толкований заслуживает предпочтения, трудно принять; это в значительной мере обусловлено размышлением о том, был ли камень установлен в честь победы Фраварадаса или в память об убитом Фраварадасе. С учетом всех видов рунических камней, последнее более вероятно.

Очень трудным было также чтение и толкование рунической надписи на нижней стороне дна брауншвейгского рунического ларца, который хранится в Музее герцога Антона Ульриха. Это искусно вырезанный ларец с реликвиями, принадлежавший монастырю Гандерсхайма, которому он был подарен супругой Отгона Великого Эдит.

На плоскости дважды повторенная надпись англосаксонскими рунами: «Uritne thiis iioh shuoicl iin mung Hælchio Æliea», то есть: «Этот ларец вырезан из моржового клыка, помни Халикаса, Аллиа».

На брактеатах из Вадстены и Грумпана общегерманский футарк разделен точками на три группы по восемь знаков; в футорке из шестнадцати рун первая группа охватывает шесть букв (f–u–th-o–r–k), вторая и третья — по пять (h–n–i-a-s и t-b-1-m-R).

Один исландский источник сообщает, что эти группы назывались там «родами» и имели имена Freyrs, Hagals и Tyr. Так как под Hagal подразумевался, вероятно, Один, то каждая группа была посвящена скандинавскому верховному божеству.

Возникает вопрос, не есть ли исландское обозначение aett = род только позднее истолкование смысла и не значило ли первоначально aett «вось–мичленный ряд», что соответствовало общегерманскому футарку.

Троичность имела большое значение в духовной жизни германцев. Имена богов выступали в триадах. В Скандинавии было три норны, при обращении к жребию должны были быть вытащены три жребия, а из сущности права происходит пословица «Бог троицу любит».

В десятой главе написанной в 98 году н. э. «Германии» Тацита написано:

«Нет никого, кто был бы проникнут такою же верою в приметы и гадания с помощью жребия, как они. Вынимают же они жребий безо всяких затей. Срубленную с плодового дерева ветку они нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки, высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань. После этого, если гадание производится в общественных целях, жрец племени[22], если частным образом — глава семьи, вознеся молитвы богам и устремив взор в небо, трижды вынимает по одной плашке и толкует предрекаемое в соответствии с выскобленными на них заранее знаками. Если оно сулит неудачу, повторный запрос о том же предмете в течение этого дня возбраняется, если, напротив, благоприятно, необходимо, чтобы предреченное, сверх того, было подтверждено и птицегаданием» (Тацит, 10).

Эти сведения римлянина подтверждаются некоторыми отрывками из Эдды. Так, в «Прорицании вельвы» норна сообщает:

Научные занятия рунами были начаты в XVI в. шведскими историками Иоганном и Олафом Стуре и до XIX в. они проводились в подавляюшем большинстве скандинавскими учеными. Среди них особенно заслуживает упоминания датчанин Оле Ворм.

Хотя эти люди были убеждены в местном происхождении германского письма, под влиянием библейского учения об откровении они верили, что руны следует выводить из древнееврейского письма. Только швед Е. Бенцелиус в восемнадцатом столетии искал истоки рунического письма в древнегреческих буквах.

Первую попытку начать научное исследование рун предпринял немецкий языковед Вильгельм Карл Гримм в 1821 г. Его заслугу следует оценить тем более высоко, поскольку в его время еще не было найдено ни одного немецкого рунического памятника. Он был убежден, что древние немцы имели собственный, присущий им алфавит, и высказывался следующим образом: «Было бы непонятно, если бы немцы при ранних и частых контактах с римлянами не присвоили себе, без сомнений, тотчас замеченные средства образования». Итак, существовало мнение, что обитатели древней Германии могли бы посредством письменного искусства римлян получить толчок к созданию у себя чего–либо подобного.

Современные ему коллеги–ученые между тем не осмеливались считать древних немцев обладавшими такими большими духовными творческими силами. В 1852 г. фон Лилиенкрон заявил: «Следует ли вместе с тем сказать, что наши предки писали уже в то время, и притом местными буквами? Я скажу: нет! Руны были рядом мистических знаков». Итак, он видел в рунах священные, но еще не письменные знаки. Таким образом, он отмел все прочие соображения, кроме того, что руническое письмо представляло собой заимствование из латинских прописных букв, — взгляд, который Рюс защищал уже в 1812 г.

В последней четверти XIX в. датский ученый Людвиг Виммер сделал попытку доказать заимствование рун из римских письменных букв путем сравнения их форм во всех деталях. Он заявил, что руническое письмо было образовано в одном из южногерманских племен («конечно, на одном–единственном месте и — мы можем добавить — одним–единственным человеком») и оттуда постепенно распространилось среди других племен.

Работа Виммера была настоятельно необходимым и чрезвычайно полезным результатом, который все еще актуален. Его теория господствовала затем в течение четверти века в научных кругах, а через них — и в общественном мнении.

Но не все части его научного здания были построены на прочном фундаменте. Постепенно стали очевидными трещины и получили огласку сомнения. Так, норвежец Софус Бюгге поставил вопрос, не мог ли греческий алфавит представлять образец для некоторых рун.

Намного дальше в начале XX в. продвинулся шведский ученый Отто фон Фризен. Он выступил с научной гипотезой о том, что готы создали руническое письмо в своей юго–восточно–европейской империи вследствие своих контактов с греко–латинским культурным миром и многими другими культурными импульсами воздействовали на германские племена Центральной и Северной Европы. При сравнении букв он опирался на греческий деловой шрифт (курсив).

Предположение Фризена оттеснило учение Виммера далеко назад и снова заняло на четверть века господствующее положение. Оно было поколеблено лишь новыми находками, особенно находками из Эвре Стабю в Норвегии. Так как обнаруженный там наконечник копья с рунической надписью raunijaz = «испытатель» датируется временем после 299 г. н. э., то руническое письмо должно было существовать уже до появления готов на Черном море (236 г.), и тем более, если наконечник копья был маркоманской работы (см. рис. 35).

Вследствие этого норвежский исследователь Карл Марстрандер в 1928 г. выступил с предположением о том, что руны возникли, вероятно, в маркоманском государстве Маробода, а именно, посредством приспосабливания североэтрусско–кельтского алфавита, который образовался под латинским влиянием на кельтских окраинах Западных Альп, к потребностям германского языка; образцом могли служить письменные ряды типа рядов из Сондрио и Лугано.

К этому предположению присоединился в 1929 г. скандинавский исследователь Магнус Хаммарстрем в Гельсингфорсе. В Германии также многие именитые германисты объявили это скандинавистское учение о заимствовании наиболее вероятным.

Немецкий преподаватель высшей школы Г. Безеке в 1934 г. искал корни возникновения футарка у осевших в области Некера кимвров и тевтонов.

На кимвров указывали также Ф. Альтхайм и Е. Траутман в 1939 г., но не на главное племя; они спрашивали, не могло ли появиться побуждение к созданию футарка по меньшей мере у одной группы кимвром перед битвой при Верцеллах (101 г. до н. э.) в Альпах.

Шведский ученый С. Агрелль оставил после себя опубликованную в 1938 г. работу, в которой он предполагает, что руническое письмо следует сводить к римскому деловому (циркулярному) письму, как оно было обнаружено в Помпеях и в германских свайных погребениях (на римском лимесе). Против всех трех теорий о заимствовании — латинской, греческой и скандинавской — высказывался в 1929 г. немецкий германист Густав Некель. Он говорил, что никто не в состоянии установить истину, так как никто не обходится без того утверждения, что следует вернуться к идее о двух алфавитах, и защищал то мнение, что бесспорные соответствия южных письменных рядов и футарка позволяют объяснить себя, скорее всего, первоначальным родством. Он указывал в 1933 г. на доисторические руноподобные знаки, как, например, на часто встречающийся в древних надписях , который в футарке выступает как руна Tyr, и на священный знак в гроте скалы Экстернштайн. То, что не все руны удовлетворительно выводимы из южных алфавитов, побудило немецкого преподавателя вуза Германна Гюнтерта написать в 1934 г., что противоречивые мнения о происхождении рунического письма в значительной мере должны сводиться к тому, чтобы не проводить строгого различия между руническим алфавитом, с одной стороны, как закрытого, жестко упорядоченного буквенного ряда, и отдельными метками, знаками и религиозными символами, с другой стороны, как они могут быть определены с очень древних времен , ,. Гюнтерт выразил убеждение в том, что древние священные знаки такого рода в отдельных случаях сделались настоящими буквами и письменными знаками в более поздних германских алфавитах. Для подтверждения этого он ссылался на образ действий Вульфилы при создании готского алфавита, когда он заимствовал местные рунические знаки для своего заново составленного, преимущественно основывавшегося на греко–римских буквах алфавита.

Немецкий преподаватель высшей школы Вольфганг Краузе в 1937 г. также высказал мнение, что руны, объединенные в футарк, могут иметь двойное происхождение: как знаки, обозначающие звуки, они позволяют выводить себя по большей части из скандинавских букв, но их понятийное значение коренится в дорунических символах; часть рунических знаков обнаруживает более или менее значительную схожесть с некоторыми доруническими идеограммами; это касается, например, руны t, соответствующей стреловидному символу, который уже в VII в. до н. э. изображался на бастарнских «лицевых» урнах. Это его понимание «двуличности» письменных рун в 1938 г. поддержал Краузе, высказавший мнение о том, что руны, обозначающие f, a, h, s, t, и о, уверенно подтверждают свое применение в качестве идеограмм.

С признанием двойного происхождения рунических письменных знаков — как автохтонного, так и на чужой территории — появилась возможность смягчить противоречие между сторонниками автохтонной природы рун и приверженцами теории заимствования и возник определенный компромисс.

Густав Некель в 1938 г. в качестве основы для него сформулировал следующую мысль: «Употреблению рун в качестве письменных знаков предшествует их употребление в качестве понятийных символов»[25].

Уже упоминавшийся шведский архиепископ Иоганн Стуре (Иоганн Магнус) в 1540 г. высказал мнение о том, что рунические камни его родины появились во время «до или немного спустя после всемирного потопа». Это заключение было обусловлено духовными и душевными потребностями его времени. Пока не была ясно осознана необходимость провести различие между доруническими священными идеограммами германцев и рунами футарка, оценка возраста рунического письма могла сильно колебаться. Вплоть до третьего десятилетия XX в. именитыми исследователями рун обдумывался вопрос, не могло ли руническое письмо восходить к древнему железному или даже к позднему бронзовому веку. Еще в 1936 г. один уважаемый исследователь рун планировал представление соответствующих доказательств.

Виммер был вынужден благодаря своей теории заимствования из латинской письменности отнести время возникновение рунического письма к концу II или началу III в. н. э. О. фон Фризен передвинул его во вторую половину III в. н. э. Марстрандер предположил, что футарк возник приблизительно в начале новой эры в государстве Маробода, Хаммарстрем переместил его создание во времена около 100 г. до н. э. Немецкий университетский преподаватель Генрих Хемпель в 1935 г. указывал на то, что уже около 530 г. до н. э. мелкие германские племена в Западных Альпах сделались оседлыми и как союзные племена североиталийских кельтов — в качестве «гайзатов», то есть копейщиков — сражались вместе с ними против римлян; возникновение рунического письма при вероятном посредничестве кельтов было бы легко объяснимо; наконец, Агрелль отнес их возникновение ко времени между 63 и 142 гг. н. э.

Точно установить момент возникновения футарка можно было бы только с помощью новых находок. Но если, как есть веские основания предполагать, древнейшие рунические свидетельства были вырезаны на дереве, то при бренности этого материала надежда на нахождение таких документов исключительно слаба.

Все–таки поставленный Генрихом Хемпелем вопрос, могли ли германцы иметь потребность в письме, проливает некоторый свет на эту запутанную проблему. Согласно Тациту обычаи и история германцев были заключены в древних песнопениях. Ведь они были народом воинственных крестьян. У них не было городов–государств как те, из которых выросли мировые империи Ближнего Востока и Средиземноморья. В германских странах не было, следовательно, скоплений людей, собранных на ограниченном пространстве, не было вытекающей из деловой выгоды оптовой торговли, не было места, где располагались правящие круги, и не было нужды в писателях. Поэтому отсутствовал достаточный стимул для создания делового письма.

Разумеется, это не мешало тому, чтобы ведущие личности и умные головы не поняли значения возможности отправлять письменные послания и сообщения, когда или после того, как они наблюдали это у живших на границах с ними иноплеменных народов (как, например, кельты) или в чужих краях. Вероятно, эти обстоятельства учел В. К. Гримм в своем суждении, и именно оно при сегодняшнем состоянии исследований рун заслуживает глубочайшего внимания.

Тацит не упомянул ни одного случая употребления германского письма. Но он, пожалуй, дважды сообщил, что германские вожди посылали письма, а именно, маркоманский король Маробод императору Тиберию и вождь хаттов Адгандестер — Сенату. Он не говорит, на каком языке и каким шрифтом были написаны эти письма. Следует, однако, предположить, что они были составлены на латинском языке и римским шрифтом, которыми владел получивший римское образование Маробод и которые также не могли оставаться неизвестными жителю Гессена Адгандестеру вследствие близости римских границ, проходящих по Рейну. При этом имеет большое значение то, что Тацит не выразил ни малейшего удивления по поводу употребления письма обоими германцами.

Если этот ход мыслей имеет под собой почву, то он позволяет допустить, что стимул к созданию рунического письма у германских племен, живших по берегам Рейна, был наиболее сильным. В этом контексте поучителен случай, о котором сообщает римский историк Аммиан Марцеллин. Император Валентиниан I в 373 г. н. э. нанес сокрушительное поражение в устье Майна алеманнским племенам, жившим на правом берегу Рейна, и вынудил нескольких вождей племен с их дружинами перейти на сторону римской армии. Один их них по имени Хортар был спустя несколько лет обвинен в том, что «написал некие вещи с предательским умыслом» своим остававшимся свободными бывшим дружественным вождям, и после пытки был предан огню. Очевидно, здесь шла речь о письме военно–политического содержания. Аммиан не говорит, было ли составлено послание с помощью латинского шрифта или рунами. Возможность того, что речь шла о руническом письме, неоспорима, так как в этом случае германец писал германцу, желая составить послание, не рассчитанное на то, что оно может быть прочитано римлянами, следовательно, существует большая вероятность использования рун. Аммиан тоже не высказывает какого–либо удивления. Этот случай все же говорит о том, что В. К. Гримм мог правильно оценивать ситуацию, когда он писал: «В такое время письмо находится в совершенно другом состоянии, чем мы привыкли его видеть. Им владеют как научным знанием немногие, только те, кому вменяется в обязанность получение и передача духовного». Для людей, возглавлявших германские племена, следует, таким образом, допустить знание о рунах как средстве коммуникации.

Когда и где духовно активному южному германцу впервые пришла творческая мысль составить ряд букв, используемый с той же целью, что и латинский алфавит, остается при всем том все еще неясным. Как пример того, с каким остроумием ученые пытались прояснить этот вопрос и какое важное место отводится при этом сравнению форм букв, следует, наконец, упомянуть о следующем. Рунический знак r имеет, в частности, боковую черту, которая касается главной только вверху, но не в середине. У римской прописной буквы R наклонная часть касается вертикальной дважды, и как раз со II века до н. э., в то время как в более древнее время латинское R тоже было «открытым». Отсюда теперь следует, что открытое руническое R говорит о том, что футарк должен был быть создан до того, как римское R приняло закрытую форму. Но против этого заключения в 1938 г. было заявлено, что открытое латинское R встречается наряду с закрытым в курсивном шрифте времен Римской империи.

Тот, кто как сознательный немец был убежден в том, что германцы бронзового и железного века не уступали в культурном отношении другим европейским народам, старался также для соблюдения их «культурной чести» приписать им самостоятельно возникший шрифт. Однако от этого убеждения следует отказаться. Сегодня больше не судят о культурном уровне народа в зависимости от обладания им собственным письмом. То, что германцы были народом, творчески высоко расположенным во всех отношениях, сегодня неоспоримый факт.

В какой мере южные и северные германцы использовали руны для письменных сообщений, трудно сказать. Уже упоминавшееся свидетельство Венанция указывает на рунические письма у франков. В земли Северной Германии ведет сообщение из жизни Ансгария, согласно которому шведский король Бьерн в 831 г. н. э. дал ему с собой письменные знаки для императора Людовика I, которые он «составил собственноручно по обычаям страны». Легко предположить, что при этом речь шла о письме, написанном рунами, может быть вырезанном на роге. В североскандинавском литературном наследии — как в песнях Эдцы, так и в родовых сагах (историях семей) часто говорится о рунах, которые посылались с целью передачи сообщений. Так, например, в «Гренландских речах Атли» говорится:

Долгое время в рунах усматривали последовательность букв, служивших только для целей передачи сообщений. Это находит свое легко объяснимое обоснование в целом ряде надписей, в которых обходились этим назначением, соответствующим точке зрения нового времени. В надписи на золотом роге Хлевагаст называет себя изготовителем этой художественной вещи. Целесообразно учесть многие другие случаи времен Средневековья, где мастера, исполненные гордости за свое произведение, называют свое имя. Руническая надпись на одной из везерских костей «Сделал Улухари» тоже соответствует этому обычаю.

Вторая строчка фибулы из Фрайлауберсхайма большинством исследователей истолковывается так: «Тебе, Далена, он подарил». В данном случае очевидна мысль о посвящении. Если надпись на стеклянной броши из Бюлаха, хранящейся в Цюрихском музее, толкуется так: «Фрифридил приобрел меня», то это представляется указанием на обладание этой вещью. На многих наконечниках копий стоят имена, так, например, на острие копья из Ковеля (Волынь), считавшегося много лет пропавшим и находящегося ныне в Берлине, и на таком же наконечнике, находящемся в Мюнхебергском музее, из Дамсдорфа (Марк Бранденбург), который был найден в 1865 г. На первом написано слово «Тиларидс», на последнем — «Ран[н]ья». Так как это представляется пометкой обладателя оружия (сравни «Беовульф», стр.58) то долгое время в обоих словах видели имена владельцев и истолковывали «Тиларидс» как «быстрый и усердный всадник», а «Раннья» — как «рысак».

На маленьком камне из Еллинге в Ютландии написано: «Конунг Горм сделал этот памятник по своей жене Тюре, датской повелительнице» — что разъясняет назначение памятника как камня в память об умершем.

Но после 1900 г., чем дальше, тем отчетливее выяснялось, что это рассудочное понимание встречавшихся надписей как надписей для будничного применения не везде могло соответствовать истине. На обоих наконечниках копий руны соединены с, несомненно, священными знаками свастики, солнечного крута, трискеле, так называемого знака молнии и т. д. Это соединение получает высокий смысл, когда руны так же, как священные знаки, повышают действенность оружия, таким образом, они сами должны стать священными. Рассмотренное таким образом соответствующее имя могло наноситься на само оружие и «Тиларидс» пониматься как «быстро–туда–летящее», примерно так, как «борец» или «атакующий», а «Раннья» — как «с разбега ударяющий». С этим могло бы согласоваться «Ранньяс» на острие копья из Эвре Стабю с предположительным смыслом «испытатель».

Германцы имели иное восприятие мира, чем то, которое им было привито позднее, в связи с принятием христианства. Они были народом крестьян и в качестве таковых — близкими к природе людьми. В бьющем ключе и в струящейся реке, в колышущемся кустарнике и в шелестящем дереве, в разбивающемся о скалы море и в самой неподвижной скале они чувствовали силы, которые противостояли им, отчасти дружественные и готовые к помощи, отчасти коварные и враждебные. Сообразно с этим они разделяли их на «благосклонные» и «неблагосклонные» силы. Для них вселенная была одухотворена во всех своих проявлениях.

Отзвуки этого одухотворения вселенной слышатся, когда в среде немецкого сельского населения некоторых областей сталкиваешься с сохранившимся до настоящего времени обычаем сообщать о смерти владельца крестьянского двора домашним животным в хлеву и фруктовым деревьям в саду. В скандинавской литературе эта характерная немецкая черта появляется в «Снах Бальдра»: обеспокоенная мать берет со всех существ и сущностей, в том числе с металла и камней, клятву не причинять вреда ее сыну.

То, что имеет душу и, вследствие этого, ощущения, способно влиять на события с помощью слова, жеста и знака. Убедительным наглядным объяснением силы правильно выбранного слова является новый подъем немецкого народа из своего глубочайшего унижения и бессилия с 1919 г. Поэтому неудивительно, что древние германцы были глубоко убеждены в особой силе воздействия соединения слова, жеста и знака. Это триединство также ощутимо в приведенном выше сообщении Тацита о бросании жребия. Об этом в 1939 г. было верно замечено: «Однако слово стихает и поступок забывается; лишь с большим трудом фольклорист может потом из народного обычая извлечь древнее ядро, в то время как руны, еще неизменные, через многие столетия сообщают нам о заботах и нуждах германских предков».

В «Песни о Риге» в Эдде говорится о юном Коне:

На кольце из Керлина в биндеруне, кажется, спрятано еще и зашифрованное U. Если согласиться с этим, то налицо применение «тайных» рун — таких, какие, например, встречаются на камне из Рек, на верхней кромке.

Эти знаки названы ветвистыми рунами. Их суть состоит в том, что к одному стволу слева и справа присоединены штрихи (ветви), которые, находясь с одной стороны, указывают род, с другой — номер места в этом роде. Так, например, можно истолковать так: второй род, третья руна, что дает I, как в длинном, так и в кратком футарке. Но разгадывание можно было бы продолжить и дальше, предположив, что третий род ставится на место первого и наоборот.

Другой способ этого тайного письма состоит в том, чтобы вырезать знак, который непосредственно предшествует подразумевающейся в действительности руне или следует сразу за ней, то есть вместо и — f или th. Это зашифровывание могло быть в дальнейшем изменено так, что за желаемую руну выступала вторая или третья до или после нее. Имелись и другие способы действий. Но приведенных может быть вполне достаточно для введения.

В 1930 г. в женском погребении возле Зоеста была найдена золотая дискообразная фибула второй половины VI в. с двойной рунической надписью. Она хранится в краеведческом музее в Мюнхене. Ко второй группе рун следует обращаться как к зашифрованному, так сказать, знаку обьединения. Две длинные черты перекрещиваются как диагонали прямоугольника и несут на себе боковые штрихи рун a, t, а и n; над точкой пересечения изображена руна о.

На камне из Нолебю в Швеции (около 600 г.) написано: «Руны окрасил я, происходящий от отгадывающих сил». Этими словами рунам приписывается божественное происхождение. Спустя несколько столетий любимый бог викингов Один, господин мудрости и поэзии, становится также и богом рун. Каким образом он приобрел знание рун, продемонстрировано в песни Эдды, которая согласно Густаву Неккелю фон Зимроку снабжена общим названием «Руническая песнь Одина», хотя только в строфах 2 — 5 Один говорит сам.

Андреас Хойслер заметил по этому поводу: «Уже первая строфа пленяет нас настроением полумрака и тайны. В источнике норн, ниже границы света, создатель текста хочет найти слово, и то, что он молча подслушал, исходит из дома Одина; Один, Высокий, есть тот, чьи речи он передает».

Один рассказывает, как он однажды в юности — вероятно, враждебным великаном — был повешен на границе света и пронзен копьем. А потом, в глубочайшем бедствии, узрел он под собой рассыпанные руны, и брат его матери Мимир, сведущий великан, научил его волшебным песням и одарил его волшебным медом. Тут Один окреп и вырос в мастера волшебного слова и дела. Мы достаточно осторожны в интерпретации этого пророческого знания. Говорящий у источника норн передает лишь то, что донеслось до него из дома Высокого:

То, что руны из первоначально священных знаков постепенно обмирщались, было идентично процессу, шедшему с категорией подобных рунам знаков. Согласно К. Г. Хомайеру, они применялись еще в ту эпоху Средневековья, когда становятся доступны нашему пониманию: во–первых, как «персональный знак» и, кроме того, как «знак рода», так что тот же самый знак частично выступал в роли личной подписи, частично служил признаком собственности.

Эти клейма владельцев назывались «домашними» и «дворовыми клеймами». Область их употребления охватывала всю германскую Европу и практически все профессии и сословия. Таким образом, они были неотделимы от правовой жизни германских народов. Так как сфера употребления этих знаков была не чисто светской, а находящейся под контролем высших сил, то эти клейма, вероятно, изначально имели священный характер.

Хомайер указывает на большое сходство, даже соответствие домашних клейм и рун. «Едва ли найдется форма из многократно менявшихся на протяжении веков в разных странах рунических алфавитов, которая не выступала бы в качестве домашнего клейма. Поэтому часто обсуждался вопрос о внутренней связи обоих явлений». Эту связь искали в одинаковом способе изготовления путем насекания или вырезания на дереве, желая объяснить ее, таким образом, чисто производственными причинами, подвергая это, однако, довольно серьезным сомнениям. Хомайер, во всяком случае, принял во внимание то, что отдельный человек свое «домашнее клеймо» не выбирал по чистому произволу, но охотно опирался на существующий образец. Он предположил, вместе с Лильегреном, что многие домашние клейма следует объяснять скорее подражанием рунам, чем соответствием, обусловленным внешней техникой.

В языковом отношении выводы Хомайера подкрепляются связью между скандинавским словом «kefli» и нижненемецким «Kável»; первое обозначало «деревянная палка» или «деревянный валик» для нарезания рун и, таким образом, принадлежало к рунической терминологии, последнее обозначало деревянную палочку с родовым знаком, которая использовалась для выкупа общинных прав или обязанностей.

Рунические памятники — свидетельства самих германцев. Поэтому они представляют собой просто незаменимый источник для освещения германского раннего Средневековья, для изучения которого мы все еще обычно привлекаем греческие и римские сообщения.

Как раз древнейшие рунические памятники, к сожалению, крайне скупы в своем содержании, часто они содержат только одно слово или одно краткое предложение. Но, несмотря на это, они имеют огромнейшую ценность с точки зрения истории языка, в особенности для германской ономастики.

Культурологически существенно то, что рунические надписи сообщают германские термины, связанные с руническим письмом. Среди них не находится ни одного заимствованного слова; они все без исключения местного происхождения.

Некоторые рунические памятники важны с точки зрения литературоведения. Так, например, пять слов с золотого рога представляют собой аллитерационную длинную строку и являются древнейшим подтверждением почтенного возраста этого вида стиха. Другие памятники свидетельствуют о распространении важнейших строф Эдды по всему Северу, то есть не только в Исландии, но и в Дании и Швеции, где обычно нет поддающейся учету эддической поэзии. Камень из Рек содержит строфу, в которой речь идет о конунге Дитрихе. В результате эти четыре стихотворные строки доказывают, что сага о Дитрихе была известна и в Швеции.

С точки зрения истории саг большой интерес представляют две пластины находящегося в Британском музее рунического ларца из Аузона. Они несут вырезанные на китовой кости изображения из саги о Виланде и из саги о Зигфриде — Сигурде в их скандинавско–эддической редакции. Ларец, покрытый богатой резьбой, хотя и обнаружен во Франции и потому называется «ларец из Клермона» или «Аузон», но был приобретен англичанином Фрэнксом и таким образом попал в Лондон.

Ход исследований рун подобен извилистой дороге в горах, поднимающийся по которой время от времени снова смотрит на один и тот же участок местности, но каждый раз с более высокой позиции. Чем выше поднималась наука о рунах и чем дальше становилась перспектива, тем яснее становилось, как верно чувствовал Мюлленхоф, когда он однажды написал: «О силе письма ни один народ не думал больше и не ставил ее выше, чем германцы».