Стольный град Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

То было лето девятьсот семьдесят пятого года от Рождества Христова.

Четвертое лето самостоятельного правления великого князя киевского Ярополка Святославовича.

Последнее лето перед княжьей усобицей. Той самой, что растянется на века, наследуясь сыновьями, внуками и правнуками, превращаясь в традицию…

Но для княжьего дружинника Богуслава лето началось радостями.

Первая радость: Славкин батя, воевода Серегей, сам сел на коня.

Все ж таки выходили его матушка Сладислава с ведуном Рёрехом и мудрым парсом Артаком. Кто свершил сие чудо: светлый Христос, огненный бог парсов, любящий доблестных Перун, животворящий Волох, а может, и все разом, то Славке неведомо. Однако ж батя Славкин оказался единственным, кто выжил после страшной сечи на острове Хорса. Лучшие вои русов легли тогда в погребальные лодьи, что поплыли вниз по Днепру. Сам великий князь-пардус Святослав взмыл из священного пламени – в Ирий.

Воевода Серегей тоже должен был уйти за Кромку… Но не ушел.

В Киеве говорили: сие – не просто так. Никто не мог бы выжить с такими ранами.

Артём, старший брат Славки, говорил, что сам не верил, что довезет отца до дому.

Однако ж довез.

И дома батя тоже не помер, хотя оба княжьих лекаря дружно сказали: не жилец. Но матушка, хоть и потемнела лицом, когда увидела батины раны, за священником не послала.

А лекарей прогнал дедко Рёрех.

– Кыш! – каркнул он.

И лекари ушли, обиженные.

А матери Славкиной Рёрех так сказал: «Молись кому хош, Сладушка, а только муж твой—уже за Кромкой. Позвать-то я его позову, а захочет ли вернуться, не знаю».

«Захочет, – сказала матушка. – Не хотел бы жить, уже умер бы. Сам знаешь, старый: с такими ранами не живут, а он – жив».

Рёрех тогда захихикал и сказал: «Умница, дочка! Хоть ты и не ведунья, а ведаешь правильно. Подымем нашего воеводу. Перуновой десницей клянусь, он еще поскачет по Дикому Полю!»

И прав оказался. Вышел батя из-за Кромки. Однако ж три долгих года прошло, пока вернулась к бате доля его прежней силы.

Малая доля, однако ж, когда надевали на Славку шитый золотом пояс княжьего гридня, батя глядел на это не с носилок, а с седла своего боевого коня.

Золотой пояс – вторая радость этого лета.

Опоясал Славку, как заведено, сам великий князь киевский Ярополк.

– Господь с тобой! – сказал князь с важностью. – Служи мне так же верно, так, как вся родня твоя служит!

Слова эти Славке не по душе пришлись.

Во-первых, по его мнению, он уже послужил великому князю – жизнь спас как-никак. Во-вторых, не так раньше в гридни опоясывали. Говорили по-другому: не Господа призывали, а Перуна. И весело было.

Но нет больше веселья в киевском князе. Как убили копченые отца его Святослава, так и переменился Ярополк. Хоть и был лишь на год старше Славки, а совсем веселье юности потерял. Строгим стал, суровым. Неулыбчивым. Жил богато, а не весело.

Но дружине своей веселиться не запрещал. И Перуна славить – тоже дозволял. Хотя тех из дружины, кто крещеный был, выделял особо.

Так было и в то воскресенье, когда отличился Славка.

С первыми лучами солнца великий князь киевский Ярополк отправился на заутреню. Вместе с князем шли крещеные из княжьей руси, а также те, кто крещен не был, но, тем не менее, пожелал проявить уважение к новому Богу. И, заодно, – князю. В Киеве знали, что, в отличие от многих старых богов, Господь Христос не возражает, когда нехристи приходят на богослужение. Конечно, если те ведут себя прилично святому действу.

Впрочем, мало кто рискнул бы нарушить порядок, когда в церкви – сам великий князь. В храме Божием ослушника казнить не станут, однако за церковными дверьми всыплют – мало не покажется.

Одним из таких некрещеных, но желавших проявить уважение, был княжий отрок Малой.

Давний, еще из детских[1]времен, дружок Славки, сын теремной девки Малой с пяти лет жил при Детинце. С тех пор его так и звали Малым, хотя к семнадцати годам парень вымахал в детину саженного роста. Отца своего Малой не знал, однако утверждал, что тот – из свеев. Глядя на беловолосого здоровяка в это можно было поверить.

Второй лучший друг Славки – княжий отрок Антиф. Этот – крещеный, поскольку мать его – ромейка из Тмуторокани, озаботилась привлечением сына в лоно Церкви Христовой. Но не сразу. Отец Антифа, варяг[2]из кривичей, десятник в дружине Святослава, христианином не был и крестить сына не разрешал. Отец Антифа погиб на острове Хорса вместе со своим князем. Антиф очень горевал и завидовал Славке, у которого отец выжил. Мать же Антифа говорила: это потому, что воевода Серегей – крещеный. И уговорила сына креститься.

Рядом с друзьями: Славкой, вымахавшим в свои шестнадцать зим на полголовы выше старшего брата, и не уступавшим Славке статью Малым – чернявый невысокий Антиф, больше похожий на ромея, чем на кривича, казался инородцем. Но в киевской дружине чернявых было не меньше, чем пшеничноголовых и рыжеволосых, так что курчавый парнишка с крупным ромейским носом и большими, как у девки, карими глазами выделялся не больше, чем какой-нибудь тощий, носатый и такой же чернявый касог.

Три друга были всего лишь отроками, поэтому от князя их отделяли широкие спины старших: княжьих ближников и опоясанных гридней. Старшая гридь (среди которой Славкин брат, воевода Артём), все, как и сам князь, в белых праздничных рубахах, без броней, но с мечами у поясов, торжественно спускались по улице мимо любопытствующих киевлян – к новопостроенной на краю торжка церкви Святой Троицы. Княжьи отроки, тоже без броней, но – с круглыми красными щитами (их позже оставят у входа в церковь) важно вышагивали в хвосте колонны и старались настроить себя на молитвенный лад. По крайней мере Славка старался. Это было трудно, поскольку солнышко светило ярко, а девки-лоточницы, торговавшие на торжке, усердно строили глазки красавцам-дружинникам, а иные даже подмигивали и подманивали молодых воинов полупристойными жестами. Не зря этот торжок на Горе, внутри княжьего двора, Бабиным называют. Не торговки на нем, а чистое искушение. Невысокого Антифа, шедшего посередине, спасали от пылких взглядов могучие фигуры друзей, а вот рослые Славка и Малой оказались беззащитны перед искусительницами.

Малой, впрочем, вел себя вполне свободно и отвечал на манящие двусмысленные жесты жестами вполне понятными. Мол, подожди, красавица, я скоро вернусь и тогда…

А вот Славка старательно уводил взгляд вверх: сначала – на крыши домов, а потом – на соломенные кровли рыночных навесов, облюбованных воронами и прочими крылатыми любительницами пищевых отбросов.

Смотрел Славка просто так, без умысла, однако даже рассеянный его взгляд все равно оставался взглядом воина-дружинника, потому отсутствие чернокрылых на одном из навесов Славка отметил. Отметил и не то чтобы обеспокоился… Так, чуть насторожился. И очень вовремя заметил приподнявшегося на подозрительном месте человечка… натягивающего лук.

Дальше Славка действовал не рассуждая.

Рванулся с места, отбросил плечом кого-то из старшей гриди, подпрыгнул, выбрасывая щит…

Успел. Подлая стрела чиркнула вскользь по дубленой коже щита и, теряя силу, ушла вверх.

Вторую стрелу злодей послать не рискнул. Да и без толку, потому что колонна благостных богомольцев преобразилась. Рослые гридни вмиг заслонили невысокого князя, ощетинились клинками, зашарили по сторонам цепкими взглядами, выискивая врага.

Отбитую стрелу, охотничий срез,[3]поймал княжий сотник Варяжко. И сразу бросил воеводе Артёму. Тот глянул мельком, отдал князю.

Славка поймал взгляд старшего брата, махнул рукой в сторону навеса, на котором только что прятался злодей:

– Там!

Лучшие гридни бросились – как волки на добычу.

– Взять площадь! – закричал Артём. – Гридь! Взять всех! Никого не выпускать!

Киевский народ и сообразить ничего не успел, как рассыпавшиеся дружинники заняли все входы-выходы, одни взяли под наблюдение крыши, другие принялись обыскивать толпу, третьи помчались к воротам, отделявшим Гору от остального города.

Великий князь Ярополк вертел в руках короткий охотничий срез и хмурился. Стрела была слабая, доспех таким клювиком не пробьешь. Но разрубить незащищенную плоть – запросто. Попади такая в шею – и человек истечет кровью за две дюжины ударов сердца.

– Деревлянская работа, – заметил кто-то из оставшихся при князе гридней.

– Мало мы их резали, поганых! – сказал другой.

Дружинники тем временем искали стрелка. Прошерстили всех, кто оказался на торжке. Особо – человек двадцать, у которых нашлись при себе луки. К сожалению, стрел, подобных выпущенной в князя, ни у кого не обнаружилось. У большинства луки вообще оказались зачехлены, а тетивы – сняты.

Деревлян среди задержанных было двое. Обычные лесовики. Порядком перепуганные. За одного вступились соседи: мол, этот точно не стрелял. За второго – Славка. Лица стрелка он не видел, но заметил, что волосы у того – темно-русые. А этот – рыжий.

– Ушел злодей, – с разочарованием констатировал Артём.

Задержанных отпустили, а князь с гридью отправились в церковь. Возблагодарить Бога за спасение князя и за все прочие милости.

Сергей Духарев в то утро молился дома. Вчера перетрудился, тренируя ослабевшие мышцы, и организм обиделся: утром воеводу не на шутку скрутило. Получив строгий выговор от жены, Сергей отлеживался в постели, с головы до ног покрытый целебными мазями и до горла переполненный еще более целебными отварами.

Чтобы воеводе не было скучно, рядом с ним был старый варяг Рёрех. Два самых известных в Киеве ведуна играли в шахматы. Рёрех, как более матерый, угадывал ходы противника лучше – и выигрывал.

Когда Артём и Славка, возбужденно переговариваясь, вошли в горницу, от армии их отца остался только зажатый в угол конунг, прикрытый единственной башней и пешцом, время которого уже было сочтено. Время конунга, впрочем, тоже.

– От так! – с удовольствием проскрипел Рёрех, скушал своим конным Сергеева пешца и нацелился им же на башню воеводы. Это только в жизни конница не берет башни. В шахматах – запросто.

– Твоя взяла, – вздохнул Духарев и положил своего конунга на доску. – Ну, парни, рассказывайте, что у вас там произошло?

Братья с уважением поглядели на отца. Ведун, ясное дело. Мысли читает. Сергей усмехнулся. Читать мысли сыновей ему было просто. Все у них на физиономиях написано. А вот насчет ведуна… С того, последнего боя на Хортице Сергея больше не донимали сны о прошлом-будущем. Словно и не было его.

Пропало. И память о мире, где компьютеры, телевизоры и прочие технические чудеса, таяла, растворялась в небытии. Одни смутные тени где-то на окраине памяти.

– Ну что там у вас произошло?

– Славка отличился, – сказал Артём, похлопав брата по крепкой шее. – Князя нашего спас!

– …Словом, пришлось всех отпустить, – завершил рассказ Артём. – У одних – стрелы не те, у других и вовсе тетивы сняты да спрятаны. Не за что зацепиться. Зато мы теперь точно знаем, что деревлянин стрелял.

– Ничего мы не знаем, – возразил Сергей. – И мыслишь ты, сынок, неправильно. – С чего ты взял, что у стрелка не могло быть двух тетив? Может, одна – навощенная, в чехле, а вторую он после выстрела сбросил? И со стрелами – тоже. Кто тебе сказал, что у стрелка должны быть в колчане одни деревлянские срезы? И вообще, с чего ты взял, что это – деревлянин? По-твоему, деревлянскими стрелами только деревлянские лесовики могут стрелять?

Артём заметно расстроился.

Сергей, глядя на его огорчение, только рассмеялся.

– Да неважно это, – сказал он, махнув рукой. – Если разбойник тот не дурак, то наверняка сбросил и стрелы, и лук. На земле-то поискали?

Артём покачал головой и еще больше расстроился. А Славка – удивился.

– Как это лук сбросил? – проговорил он. – Спрятал куда-нибудь?

– Да просто взял и выкинул, – сказал Сергей.

– Кто ж выкинет добрый лук? – изумился Славка.

Лук для настоящего стрелка – все равно что конь.

Или меч. От него жизнь зависит. Из чужого лука и стрела по-другому идет, и руки устают больше. Из своего лука Славка зайца снимал за сотню шагов. А из чужого – самое большее за полста.

– А кто тебе сказал, сынок, что лук был хороший? – осведомился Сергей. – Ну-ка, Славка, скажи мне: силен ли был удар и глубоко ли в твой щит вошла стрела?

– Да она вообще не воткнулась, – ответил Славка с гордостью. – Чиркнула только, я ж ее вскользь поймал.

Он думал: отец похвалит. Но тот лишь головой покачал, а Артём произнес покаянно:

– Ты прав, батя. Во всем прав. Недодумали мы.

И, увидев, что Славка так ничего и не понял, пояснил, что стрелял злодей саженей с тридцати. С такого расстояния из хорошего лука даже охотничий срез вскользь не пойдет. Раз выстрел был слабый, значит, и лук был плохонький. Такой не жалко. Сообразили бы сразу, что стрелок мог выкинуть лук, так, может быть, лук бы нашли. А там и его хозяина попробовали б сыскать. Народ в Киеве наблюдательный. Глядишь и узнали бы, чей лук.

– Ладно, сынки, – сказал Сергей. – Вы небось голодные, с богослужения-то? Сейчас мать на стол накроет, а я, пожалуй, пойду искупаюсь.

– Коня тебе подседлать, батя? – предложил Славка.

– Нет, я пешочком.

Братья вышли во двор – проводить. На крыльце грелся на солнышке Рёрех. Не просто грелся – ладил перья к новым стрелам. Без дела – скучно.

Сладислава выглянула в окошко горницы: все ли ладно с мужниной прогулкой?

С прогулкой все было хорошо. Воевода отправился пешком и налегке: с одним лишь кинжалом на поясе. Зато следом за ним – верхами и при оружии – трое гридней. Врагов у недужного воеводы немало. С охраной спокойнее. Не для того выхаживала Сергея Сладислава, чтобы его зарезал какой-нибудь недруг.

У ворот засуетился дворовой холоп: прибрал оброненный лошадьми навоз. За холопом пристально наблюдал цепной мишка. Улучив момент, бросился с разбега. Не достал, но рванул так, что столб, к которому была прикреплена цепь, аж загудел.

– Заматерел косолапый, – отметил Рёрех. – Пора на шубу пускать.

Старый варяг был прав: зверь вырос, не слушался более никого и стал опасен.

– Можно я его возьму? – попросил Славка. – Лют Свенельдич один прием показывал. Как мишку ножом – сразу в сердце.

– Там видно будет, – буркнул Артём. – Ты скажи, старый: почему так? Почему батя наш все видит и понимает, а мы со Славкой только мечами махать можем?

– Не умаляйся, сынок, – криво ухмыльнулся Рёрех. – Иной раз и ты соображаешь не худо. Не то не поставил бы тебя Святослав воеводою. Однако батя ваш, он по-другому думает. Почему?

– Почему? – заинтересовался Славка.

– Да потому что батя ваш за Кромкой побывал. А кто там, сынки, побывал, тот такое видит, что прочим человекам не углядеть.

Артём что-то буркнул недовольно и вернулся в дом.

Завидовал он отцовскому умению ведать. А вот Славка – не завидовал. Ему и без ведовства неплохо. Тем более что князя от стрелы не ведовство спасло, а крепкий Славкин щит.

Хорошо, когда у князя есть верные дружинники. Кабы не они – не держать бы Ярополку Киева. Хотя и без Ярополка Киев бы не пропал. Есть и другие князья у руси. Младший брат Олег Святославович. Старший брат Владимир Святославович.[4]Вот ему бы и править Киевом, да не от той матери родился. Рабичич.

Хотя если и звали так Владимира, то заглазно. В лицо – никто не посмел бы. Кому хочется прежде срока за Кромку уйти?

Поздняя осень 973 года от Рождества Христова.

Новгородские земли

Из троих сыновей Святослава Владимир был более всех схож с отцом. От отца он унаследовал могучую стать, синие глаза и соломенного цвета волосы. От матери – светлую кожу, соразмерность черт и дядьку-пестуна Добрыню. И еще огненный норов, обузданный волей, а потому еще более опасный для тех, кто осмеливался рассердить новгородского князя.

Так же, как отец, сын был необычайно ловок в обращении со оружием. Разве что, в отличие от отца, предпочитал биться не конно, а пеше. Правду сказать, на земле Новгородской и в ее окрестностях конно особо не повоюешь. Коннице свобода нужна. Степь, простор. Чтобы ничто не мешало ни разбегу, ни полету стрелы.

А здесь – леса да болота. Вместо удобных степных дорог – реки, вместо конских седел – скамьи боевых лодий или скандинавских драккаров. В лесных чащах не нужен сильный степной лук со «спинкой» из сухожилий, с костяными вставками. Лук, что метко бьет на двести-триста шагов, а со снятой тетивой выгибается так, что «рога» почти касаются друг друга. Чтобы ударить с тридцати шагов из засидки в кроне ветвистого древа, вполне достаточно и простого охотничьего лука.

Само собой, Владимир Святославович умел и рубить на скаку, и стрелять из степного лука. Но привычней ему была твердая земля или играющая под ногами палуба. И мыслил Владимир совсем не так, как отец, чей порыв сызмала стремился к запредельному: к дальним чужим землям, дивным победам и власти над миром, подобной той, что была у Александра Македонца. Князь новгородский желал владеть тем, что близко, до чего можно дотянуться руками, сгрести, как желанную девку, и подмять под себя. И дело тут было не только в отличии севера от юга, новгородских лесов от киевских степей. Варяжское море не менее просторно, чем приднепровская степь. Может, потому Владимир вырос таким, что воспитывал его не лихой длинноусый варяг, а основательный и хитрый полянин Добрыня. Оно, может, и к лучшему, потому что природному варягу было бы трудновато ладить с буйным и переменчивым новгородским людством. Добрыня справлялся с Новгородом, а вот с внешними врагами города выпало управляться Владимиру. Врагов же у Нового Града было предостаточно. А желавших урвать кусочек от его богатств – еще больше. Словом, скучать ни Владимиру, ни его крепкой, хоть и собранной из разноплеменных воев, дружине не приходилось. Однако плох тот князь, который, оберегая принявший его город, забывает о своих ближних. Глазом моргнуть не успеет такой князь, как останется без лучших дружинников. Особенно если изрядная часть их – вечно голодные скандинавы.

– Все зерно забрали, шкурки забрали подчистую, двух дочек увели, трех свиней зарезали, – плаксиво причитал огнищанин Ходья, – пива только сваренного – два бочонка, рудных криц…

– Умолкни! – сурово произнес Владимир, и огнищанин заткнулся на полуслове.

Крепкое хозяйство у Ходьи. Место хорошее – на берегу озера. Дома и сараи – из цельных сосновых бревен, вокруг – частокол. За частоколом – огороды, за огородами – огнища. А ближе к озеру – заливные луга. И птичьи гнездилища. Сейчас, конечно, все – под снегом, но летом – сущий рай. А подальше – дремучий лес, полный всякого зверя. И болото, в котором холопы Ходьи собирают рыжие камни – железную кровь земли. Немалое богатство стяжал Ходья. И дань городу тоже немалую платит. А город за это должен Ходью защищать. Вернее сказать, защищать его должен Владимир. Которому, в свою очередь, платит за это город. И платит щедро.

Но все равно Владимиру Ходья противен. Тринадцать холопов у него и двое сыновей, здоровенных как зубры. Все – не только землепашцы, но и охотники. С луком да копьем знакомы. Запасов в доме – немерено. Частокол вкруг хутора – в четыре локтя. Колодец – во дворе. Облей частокол водой – ни один враг не вскарабкается. Сядь в осаду, пошли темным временем в город ловкого человека – и сиди, пока помощь приспеет.

А Ходья свой дом и двор на разграбление отдал. И добро бы – могучим викингам… Хотя нет, с викингами Ходья, пожалуй, дрался бы. Потому что после викингов никого и ничего в хуторе бы не осталось. А этих сам небось впустил. Посулили огнищанину меха за полцены продать – он и купился.

Все ясно Владимиру. Однако учить огнищанина бесполезно. Надо обидчиков его ловить. Не для того, чтобы вернуть Ходье добро (этого еще не хватало!), а чтоб начисто отбить охоту у лесовиков грабить новгородских людей. Потому что такими вот «ходьями», что расселяются по дремучим лесам, и ширится новгородская пятина.

Владимир уже успел понять, как это делается.

Сначала охотники, что бьют зверя по зимнему времени, осваивают заимку, строятся, возводят частокол от зверья и чужого человека. А станет пушного поменьше, охотничьи ватажки дальше уйдут, так на заимку придет такой вот «ходья», выпалит лес под пашню, обустроится – и живет. И оброк платит. А с каждой гривны, что в новгородскую казну попадает, толика – князю Владимиру.

– У-у-у… чудь белоглазая… – злобно шипит Ходья.

Владимир его не слушает. Он прикидывает – далеко ли ушли чудины. Выходит, что далеко. Засветло не догнать. Да и людям отдых дать надо. Три дня сюда бежали, две ночевки в лесу, под волчье пение. Хочется – под крышу. Чтоб тепло. Чтоб спать без рукавиц.

– Переночуем здесь, – решил Владимир. – Лунд, разберись.

Десятник Лунд, спокойный светлобородый свей, махнул рукой в меховой рукавице, и двое отроков, сбросив лыжи и засунув за пояс рукавицы, направились к хлеву.

Ходья открыл было рот, чтобы запротестовать, но глянул в прозрачные равнодушные глаза Лунда – и не рискнул.

Челяди у огнищанина осталось пятнадцать человек. Не считая детей и женщин. С теми, кого чудины увели, без малого пятьдесят ртов, так что дом у Ходьи – не маленький. Однако с появлением в нем двадцати трех дружинников во главе с князем внутри сразу стало очень тесно. Зато шумно и весело. Не веселился только сам Ходья, ведь это его кабанчика жарили сейчас в очаге и его пиво щедро плескали в чашки мускулистые руки княжьих дружинников.

– Чё такой смурной, человек? – Здоровенный как зубр и такой же волосатый гридень-кривич по прозвищу Ребро облапил Ходью пудовой ручищей. – Не кручинься! Достанем мы твоих обидчиков!

– А мне с того что за прибыль? – буркнул Ходья.

По Закону вся отбитая у чудинов добыча становилась собственностью тех, кто ее отбил. А этот здоровый гридень за раз выпил пива больше, чем сам Ходья – за четыре седьмицы.

– Так дочек же твоих вернем! – напомнил Ребро.

– Да что мне дочки! – в сердцах воскликнул огнищанин. – От девок разор один!

– Гы! – обрадовался гридень. – Коли так, то мы их себе возьмем!

– Что ты болтаешь, дурной? – сердито закричал Ходья, скидывая с плеч тяжеленную, как бревно, десницу дружинника.

– Дак это… Нельзя, что ли? – огорчился Ребро.

И тут до него дошло, что огнищанин только что его оскорбил.

– Так как ты меня назвал, жук навозный? – прорычал гридень, нависая над не уследившим за языком огнищанином. – Вот я тебя сейчас…

– Ты – в доме моем! – вскрикнул огнищанин, пятясь. – Ты – гость! Не сметь угрожать мне в моем доме!

Ребро задумался. Правда и впрямь была на стороне огнищанина. Ребро – гость. Ходья – хозяин. Накормил, напоил и все такое. Однако Ребро – гридень княжий. Ему оскорбление спускать никак нельзя. Тем более не любил Ребро, когда его называли дурным… А его – называли. Особенно когда выпьет. И одно дело, когда называли свои братья-гридни… А тут какой-то огнищанин. То есть по сути – смерд. Ну коли в доме его поучить нельзя, так это дело решаемое…

– А ну пошли во двор! – решительно заявил Ребро. Ухватил Ходью за ворот и поволок к дверям.

Ходья завопил. Сыновья тут же полетели на помощь к отцу… И разлетелись по лавкам. Ребро одной рукой орудовал лучше, чем они – четырьмя. Уволакиваемый Ходья схватился было за нож, но вовремя сообразил: тогда точно пришибет.

– Княже! – заверещал он. – Что творишь?

Владимир поначалу не обращал внимания на свару Ребра с хозяином. В избе было довольно шумно, а князя куда больше интересовала молоденькая жена одного из сыновей Ходьи, весьма охотно принимавшая знаки внимания молодого Святославича. Князь уже прикидывал, где им можно уединиться… Но тут, совсем некстати, муженек лакомой женки плюхнулся на лавку, сочно приложившись о бревенчатую стену.

– Ребро! – рявкнул недовольный Владимир. – А ну брось гов… человека!

Ребро не услышал. Этот кривич всегда отличался громким голосом и плохим слухом… когда выпьет.

Зато князя услышал Лунд.

Десятник возник на пути Ребра, когда тот уже прицелился открыть дверь головой вопящего Ходьи.

Ростом кривич не уступал свею, а силой… Помериться с Лундом силой Ребро в жизни не рискнул бы.

– Отпусти его, – негромко произнес Лунд.

Ребро послушно поставил огнищанина на пол.

– Он меня оскорбил! – пожаловался Ребро. – Дурным назвал!

– Было? – спросил Лунд у помятого Ходьи.

– Так он моих дочерей… – закричал Ходья.

– Было иль нет? – оборвал его десятник.

– Ну было, – неохотно признал Ходья.

– Отдашь ему гривну, – сказал Лунд и отвернулся.

– Так где ж я… гривну? – воскликнул огнищанин. – У меня ж… Меня ж ограбили!

Но Лунд уже вернулся к столу: пить Ходьево пиво и доедать Ходьеву свинку с Ходьевыми мочеными грибочками.

– Нету у меня гривны, – буркнул Ходья вполне довольному исходом конфликта Ребру.

– Ничё, – успокоил его уже остывший Ребро. – Я возьму что глянется. И зашарил глазами по избе, выискивая подходящий для виры предмет…

Ходья мрачно наблюдал за ходом поиска, хваля себя за то, что успел припрятать все ценное еще перед набегом чудинов. Хотя, если подумать, эти княжьи – такие же разбойники. Хуже них только викинги…

Владимир с дружиной догнали-таки дерзкую чудь. Но – поздно.

Немногим ранее перехватил проворную ватажку малый хирд свеев. Чудины, как и следовало ожидать, драться с матерыми викингами не стали. Побросали добычу: железные крицы, рабов, всё что потяжелее – и дали деру, унеся на спинах несколько дюжин меховых кип.

Свеи тоже, как и следовало ожидать, в погоню не бросились. Легче зайца в лесу догнать, чем чудина на лыжах.

Обрадованные нежданной поживой, разбили лагерь, разожгли костры и собрались отпраздновать удачу.

Выставили, впрочем, пару дозорных. Хотя что это за дозорные, у которых в деснице кружка с пивом, в шуйце – сочащийся жиром окорок, а в голове – плененные хольмгардские девки?

Гридни Владимира скрали этаких сторожей как лиса – домашнюю утку. Убивать не стали. Ошеломили, спутали и сунули в кусты.

Так что для храбрых викингов оказалось совершеннейшим сюрпризом, когда на их беспечный лагерь выбежали из березняка Владимировы гридни.

Впрочем, свеи были воями бывалыми – проворно похватали зброю и выстроились в боевой порядок. Не очень-то они и испугались. Пугливые в вики не ходят. А что часть воинов не успела вздеть брони, так и без броней можно славно биться. Ульфхеднаров и берсерков в хирде не было, однако в хорошей драке любой викинг – почти что берсерк.

Владимир, оценив положение, переглянулся с Лундом и остановил своих людей. Добыча того не стоила, чтобы живот за нее класть. Однако честь необходимо было соблюсти. Потому новгородский князь еще раз переглянулся с Лундом, и тот понял без слов: отмахнул топором стылую березовую ветку и помахал ею в воздухе.

Свеи поняли: сплоченный строй разошелся, выпуская двоих. Владимир и Лунд скинули лыжи (мало ли как обернется – может, до драки дойдет) и двинулись навстречу.

Свеи-переговорщики, один – зрелый муж, другой – помоложе, держались уверенно.

– Что вам надо, люди Гардарики? – по-славянски сердито закричал тот, что помоложе. – Идите своей дорогой и останетесь живы!

– Напугал волк медведя! – по-свейски пробасил Лунд. – Чудинов пощипали, да?

– А тебе что за дело, человек севера? – оскалился тот, что помоложе. – Я говорю: что взяли, то – наше! Моя добыча принадлежит мне, и горе тому, кто посмеет на нее покуситься!

– Тебе бы на тинге орать, – насмешливо произнес Лунд. – А здесь тебя даже деревья не услышат. Потому что это – земля Хольмгарда. И все, что на ней, принадлежит Хольмгарду. И глупые чудины, которые осмелились украсть чужое, и то, что они украли. Отдайте добычу и убирайтесь. И останетесь живы! – Лунд очень ловко передразнил напыщенное заявление викинга.

Раскрасневшаяся от морозца физиономия молодого викинга стала еще краснее. Он схватился за меч…

Но тут подал голос старший. До этого он предоставлял говорить молодому, сам же пристально разглядывал Владимира и Лунда, оценивая, насколько они опасны.

«Смотри, смотри», – думал Владимир, в свою очередь изучая викинга.

Этот, старший, был хорош. Один из немногих свеев, успевших вздеть бронь (что говорило в его пользу), викинг выглядел настоящим хёвдингом. А может, и ярлом, судя по широким золотым браслетам на запястьях и отменному, не хуже, чем у самого Владимира, панцирю. Кроме того, лицо викинга было чистым. Ни одного шрама. Учитывая, что перед Владимиром стоял опытный воин, это тоже говорило о многом.

Молодой тоже хорош, но он – не вождь. Задира, рубака, сильный в сече, но не более. Сейчас старший дал ему возможность поболтать, чтобы проверить хольмгаргдцев на прочность. Проверил и нашел, что железо хорошей ковки.

– Я – Сигурд, сын Эйрика Бьодаскалли из Опростодира.

– Не тот ли ты Сигурд, чья сестра Астрид – жена конунга Трюггви Олавсона? – негромко спросил Владимир.

– Да, – благородный свей помрачнел. – Только не жена уже, а вдова. Конунг Харальд Серая Шкура и его брат Гудрёд убили Трюггви. Не знаю, удалось ли моей сестре спастись. Надеюсь, что так, потому что весть о ее смерти до меня не дошла.

– Сочувствую тебе, Сигурд Эйриксон, – медленно проговорил Владимир. – Я не знал Трюггви, но слышал о нем как о славном воине. Я – Владимир, сын конунга Святослава и конунг Хольмгарда.

Насчет «конунга хольмгардского» он малость загнул. Не было у него в Новгороде власти конунга. Да и сама новгородская пятина никак не тянула на королевство. Однако у скандинавов хвастовство – дело обычное.

Сигурд оглядел застывших в отдалении гридней Владимира.

– Невелико твое войско, конунг Владимир, – заметил он. Имя князя он произнес на свой лад «Вальдамар». – Даже для ярла оно маловато.

– Я – на своей земле, – князь шевельнул плечами, облитыми поверх меховой поддевки маслянистой чешуей панциря. – Кого мне бояться? И войско мое не так уж мало… – Тут Владимир сделал многозначительную паузу, а потом добавил со значением: – Однако в хирде моем всегда найдется место для хороших воинов. Таким – и почетное место за столом, и пара серебряных марок для кошелей.

Предложение было сделано. Сигурд задумался, но результат был Владимиру известен. Он заранее знал: Сигурд и его люди пришли в Гардарику наниматься на службу. Что еще им тут делать зимой?

– По четыре марки в год – моим людям, – сказал Сигурд. – Мне – десять. И всем – прокорм. Когда и сколько – обсудим позже.

Владимир кивнул:

– Договоримся.

Сигурд неторопливо отстегнул от пояса ножны с мечом и передал их младшему. Тот аккуратно положил их к ногам Владимира. Лунд, в свою очередь, поднял и передал их князю.

Владимир не удержался – вытянул клинок из ножен. Хороший клинок. Ухоженный, отполированный, лоснящийся от масла.

Князь вернул меч в ножны и вернул хозяину. Сигурд принял с поклоном.

Всё. С этого мгновения он – хёвдинг Владимира. Вернее, его боярин, поскольку его вождь – не конунг скандинавский, а новгородский князь.

Строй викингов распался. Их Владимир тоже оценил. Отметил, что у каждого на поясе – меч. То есть все они небедные и, очевидно, достаточно опытные воины. Неплохое приобретение. Дядька Добрыня одобрит.

А теперь самое время перекусить и выпить. Любопытно, хороши ли собой дочки огнищанина Ходьи? Издали и не разглядеть толком.

Лунд сделал знак – Владимировы гридни попрятали оружие и заторопились к кострам.

Вопрос – кому принадлежит отбитое у чудинов – более не поднимался. Все будет поделено по закону. И каждый получит свою долю. Только дочек придется вернуть отцу. Впрочем, оно и к лучшему. Если эти девки – товар, то трогать их нельзя. Непорченые стоят впятеро дороже. А коли все равно отцу возвращать, так не порожними же…

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

Великий князь киевский Ярополк Святославович потер пальцем верхнюю губу, словно проверяя: не появились ли на ней пышные варяжские усы? Усы не появились. Только темный пушок. Поди ж ты: воевода Артём лишь на несколько лет старше, а лицом – истинный зрелый муж. Суровый, красивый. И усы – ниже подбородка. А у великого князя щеки гладкие и румяные, а губы пухлые, как у девицы. Досадно. И то что подобные мелочи огорчают – тоже досадно. У великого князя киевского должны быть и досады великие. А тут…

Может, дело в том, что окружают Ярополка столь славные мужи, отцовские витязи и воеводы, повидавшие дальние земли, повоевавшие множество народов? А он, Ярополк, сиднем сидит в Киеве… И не хочется ему из Киева никуда уезжать. А править можно и отсюда, из терема на Горе. Как бабка Ольга правила…

Только и здесь, в Киеве, кто-то ищет его жизни. Почему? За что? Ведь так усердствует Ярополк, чтобы всем было хорошо! Старается никого не обижать, жить мирно, по-христиански…

Великий князь поглядел на мрачное лицо воеводы. Артём еще ничего не сказал, но Ярополк уже все понял.

– Ничего ты не узнал, – с огорчением произнес князь.

Артём молчал сокрушенно. Князь был прав.

– Хотя другие тоже ничего не проведали, – продолжал Ярополк. – Даже Блуд. А уж как хвалился боярин, что ему в Киеве каждый чих ведом.

Артём вновь промолчал. Не нравился Артёму Блуд. Всё казалось ему, что не о Киеве и князе радеет моравский боярин, а о собственной выгоде. Многое из того, что известно Блуду, дальше Блуда не идет.

Но не станет же киевский боярин таить сведения о покусившемся на Ярополка?

Или – станет?

В дверь княжьей горницы поскреблись.

– Ну что там? – громко произнес Ярополк.

– Сотник любечский Горомут – к великому князю! – сообщил отрок.

– Пусть заходит, – разрешил Ярополк.

Любечский сотник Горомут – из бывшей Ольгиной дружины, доставшейся по наследству внуку.

Войдя, сотник стянул с головы обшитую железными полосами шапку и поклонился. Под шапкой у сотника обнаружилась обширная загорелая лысина со светлой полоской сабельного шрама. Оставшиеся волосы сотник заплетал в косицу цвета дорожной пыли. Бороду сотник тоже заплетал в две косицы. Как степняк. Хотя сам, сразу видно, – из полян.

– С просьбой к тебе, княже, – бодро сообщил сотник.

– Проси, – разрешил Ярополк.

Сотник солидно откашлялся:

– Дозволь, княже, службу оставить, – сказал он и вновь поклонился. – Годы свое берут. Тяжко-то – месяцами в разъездах.

– Коли так, могу тебя в городские стражи взять, – тут же предложил Ярополк.

– Ну… – Горомут замялся.

– Говори! – потребовал великий князь.

– Годов-то уж немало мне. Хочется осесть на землице своей.

Артём усмехнулся. Хитрый сотник пришел пожалования выпрашивать. Думает: молодой князь щедрее своей бабки.

Но Ярополк, хоть и молод, а без заслуги никого не одарял. Заслуг же особых у сотника не наблюдалось, иначе к князю пришел бы не сам сотник, а его старший – любечский воевода.

– Хочешь на землю сесть – садись. Или не скопил за службу на собственный надел?

– Скопить-то скопил… немного, – признался сотник. – Да на хорошей земле оброки большие.

– Конечно большие. А как же иначе? Так – по Правде.

– А по Правде это, что чужим хорошую землю ни за что безоброчно дают, а своим – нет? – дерзко спросил сотник.

– Это кому же? – поднял бровь великий князь.

– А хоть тем же касогам!

– Касогам землю мой отец выделил, – сказал Ярополк. – И он знал, за что ее давал.

– Это порубежная земля, – вмешался Артём. – Там не только землю пашут, но и службу несут. Дикая Степь – рядом. Печенеги каждый год набегают.

– Ну и пусть набегают! – оживился сотник. – Встретим, не впервой. Ты, княже, только землю нам дай, чтоб безоброчно пахать. А с копчеными мы сами уж как-нибудь. Тын построим, дозоры наладим.

– Мы – это кто? – спросил Ярополк.

– Да с полсотни нас, – признался Горомут. – Из любечской гриди, тех, кто годами постарше. А может, еще кто захочет. Дай землю, княже, очень просим!

– Этак у меня вся дружина по рубежам разбежится, – проворчал Ярополк.

Сотник покаянно молчал. Вроде как соглашался. Однако выражение на загорелой роже – упрямое.

– Что скажешь, воевода? – повернулся он к Артёму. Тот изучил сотника с ног до головы. Вид у Горомута справный. Однако и впрямь немолод. Шея – в морщинах, тулово чуток скособочено: от болезни или от раны? И брюшко намечается. Может, и не врет, что тяжело ему в конных дозорах ходить? А вот на стене – в самый раз. И опыт воинский наверняка немалый.

– Дай ему землю, княже, – поддержал сотника Артём. – Я даже место могу подсказать. На полпоприща к закату от касожского городка. Там и родник есть, и от речки недалеко.

– Это не там, где курган с каменной бабой поваленной? – поинтересовался Горомут.

– Там.

– Доброе место, – обрадовался Горомут. – А на кургане можно вышку поставить – за Степью глядеть.

– Можно, – согласился Артём. – Коли тех, кто под курганом лежит, не побоишься.

– А чего их бояться, – усмехнулся Горомут. – Наши-то боги, Сварог да Хорс, чаю, посильнее будут.

– Отчего так думаешь? – заинтересовался крещеный Ярополк.

– Так ведь нет больше тех, кто курган насыпал и ту каменную бабу резал. А мы – есть.

– Резонно, – согласился Ярополк. – Добро, сотник. Будет тебе земля на порубежье.

– Благодарствую, государь! – Обрадованный сотник поклонился в пояс и собрался уходить, но его остановил Артём:

– Погоди, княже!

– Что такое? – спросил Ярополк. – Ты же сам сказал: дать землю.

Горомут настороженно глянул на воеводу. Чего это он вдруг переменился?

Но Артём имел в виду другое:

– Расскажи мне, Горомут, как ты городище свое обустраивать собираешься?

– Как сказал. Вышку на кургане поставим. Тын построим.

– Из чего? – поинтересовался Артём.

– Из лесу, вестимо, – Горомут удивился вопросу.

– Там хорошего леса поблизости нет, – сказал Артём. – Только рощицы молодые. Из них хорошей огороды не сделаешь. – Воевода повернулся к Ярополку: – Надо, княже, пособить порубежникам. Подвезти им лес хороший. Пусть частокол добрый поставят, в два ряда, как положено. А то набегут степняки – и скушают их, как барашков.

– Подавятся, – буркнул Горомут.

Но без особой уверенности. До сих пор мысли его не шли дальше даровой землицы. О печенегах он не думал.

– Ты помолчи, – велел ему Артём. – Это тебе не боевой дозор. У вас же семьи, дети. Я поговорю со Свенельдом. У него лес недорогой на продажу есть.

– Со Свенельдом я сам поговорю, – сказал князь. – Спасибо за добрый совет. Ступай, сотник. И ты, воевода, ступай. Ищи татя. А брата твоего я гриднем опояшу. Как считаешь, дорос он до гридня?

– Макушкой – точно дорос, – улыбнулся Артём.

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

Нa подворье Детинца раздавался сухой стук деревянных мечей. Отроки учились ратовать в гибком строю, тройками. Присматривали за ними старшие гридни: Лузгай и Хрольв. Артём с удовольствием поглядел на воинскую справу… И сразу обнаружил, что его младший братец, коему положено было сейчас отрабатывать за старшего тройки, от дела отлынивает. Весело болтает с неизвестной Артёму девушкой. Девица-красавица, судя по убору и наряду, не из теремных девок, а приличного рода, посмеиваясь, слушала Славкины байки и явно благоволила парню. А Славка заливался соловьем. Мало того, что сам бездельничает, так еще и других отвлекает. Вот один из отроков загляделся на девицу… И так схлопотал мечом в чрево, что аж согнулся. Артём уже набрал в грудь воздуху, чтобы устроить нахлобучку и бездельнику-брату, и гридням-наставникам, и страже у ворот, что пускает в кремль-Детинец кого ни попадя…

Помешал сотник Горомут, который подошел к Артёму, чтобы поблагодарить за поддержку.

Артём выслушал благосклонно. Тем временем один из детских подвел сотнику коня… Двух коней. Одного, как оказалось, для красавицы, с которой заигрывал Славка.

Когда оказалось, что девица приехала в Детинец с сотником, Артём решил выволочку отменить. И вспомнил вовремя, что Ярополк хочет Славку – в гридни. А ругать гридня, пусть даже еще не опоясанного, по пустякам – негоже.

Так что Артём просто подозвал братца, велел подать учебные мечи и до полудня гонял по подворью.

Со Славки семь потов сошло. Впрочем, Артём тоже взмок: младший брат уступал ему умением и проворством, однако был очень силен и длиннорук, что на мечах давало ему преимущество, какого не было бы, сражайся они с Артёмом на саблях или копьях.

Гоняя брата, Артём вспомнил еще об одном деле, которое было у него к Ярополку.

Хотел Артём поучить одного поганца-ромея. Собственно, воевода был вправе это сделать и без разрешения Ярополка. Но он знал, что князь, через херсонесского старосту, ведет сейчас какие-то переговоры с Константинополем. Не хотелось бы помешать.

Задумался Артём, отвлекся… А поединок этого не любит. Хоп – и прилетело Артёму деревянным клином аккурат по голени. В последний миг Артём успел увести ногу но все равно чиркнуло хорошо. Будь меч настоящий – быть бы воеводе без ноги. Артём зашипел от боли, а обрадованный Славка накинулся на старшего брата с удвоенной силой. Сухой стук деревянных мечей стал частым, как барабанная дробь. Некоторое время, пока отходила ушибленная нога, Артём только оборонялся, причем не без труда. Оклемавшись же, сам перешел в наступление. Славка к этому времени подустал, замедлился – и получил сполна. Артём «отметил» ему обе ноги, шею, грудь, затылок, а под конец так приложил клинком под коленку, что Славка не удержался на ногах. Так они и закончили поединок: младший – лежа на мостовой, старший – прижав ему к горлу учебный меч.

– А все-таки я тебя достал! – гордо заявил Славка, передав деревянный меч отроку, а взамен получив свою саблю.

– Достал, – с удовольствием согласился Артём. – Это хорошо. Не зря, значит, наш князь хочет тебя золотым поясом наградить.

– Меня? В гридни?! Перун молниерукий! – Славка аж подпрыгнул от радости. Потом успокоился, подумал и сказал: – За ту стрелу, да?

– Точно. И справедливо. – И добавил сокрушенно: – А вот меня, пожалуй, впору из воевод в отроки низводить. Никак я, Славка, не могу злыдня выследить. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.

– Я его видел, – заметил Славка.

– А узнаешь, если что?

Младший брат подумал немного – и покачал головой.

– Вот то-то и оно.

Славка тоже погрустнел, но вскоре оживился:

– Видал, с какой я красной девкой познакомился?

– Это когда вместо работы лясы точил? – ехидно уточнил Артём.

– Ага! Ее Улайдиной зовут. Улькой, по-нашему. Кто ее родня и откуда она, я пока не знаю, но…

– Дочка любечского сотника Горомута, – сказал Артём. – Погоди пока про девок. Есть у меня к тебе дело одно. Ты слыхал, верно, что ромейские пастыри булгарских порицают?

– Не булгарских, а этих, которые другие ромеи. Латиняне.

– Тех – само собой. Но и булгарских – тоже. Ну пока они языками мелют, это пустое. Однако говорила мне мать: жалились ей, что прихожан церкви булгарской, той, что у смоленских ворот, какой-то ромей забижает. Бьет. Ты проведай что да как, ладно?

– Проведаю, – кивнул Славка. – У дружка моего Антифа мать в ту церковь ходит. Коли правда, так я того ромея…

– А вот этого не надо, – перебил Славку старший брат. – Князь наш сейчас с ромеями переговоры ведет по торговым делам. Значит, ссориться с ромеями нельзя. Узнай, что сможешь, а дальше я сам.

Тут Артёму подвели коня, и он прыгнул в седло. Но Славка поймал его коня за узду:

– Слышь, братец, а когда меня – в гридни? – спросил он вполголоса.

– Скоро, – пообещал Артём.

Тут его конь извернулся и цапнул Славку за руку. Схватить не сумел, но узду Славка выпустил, и конь, презрительно фыркнув, зашагал в воротам.

– Княжий гридень Богуслав… – медленно, смакуя, произнес Славка. Звучало основательно.

«Сегодня парням расскажу… – подумал он. – Или нет, не расскажу. Выйдет, что хвастаюсь. Пусть сами узнают…»

Маленькую харчевню неподалеку от Иудейских ворот держал старый хузарин из Итиля, перебравшийся в Киев еще при князе Игоре.

Йонаху мужу Славкиной сестры, хузарин приходился кем-то вроде младшего родственника, потому Славку здесь привечали. И брали меньше, чем с других. Здесь, правда, не подавали свинины, зато вино и пиво всегда были отменные, а рыба и дичина – свежие.

Трое друзей сидели за выскобленным до белизны столом, угощались копченым лещом, конской колбасой да соленой черной икоркой, запивали нехитрую закуску густым свежесваренным пивом и говорили о важном. О славе и удаче.

– Самый удачливый из нас – ты, Славка, – заявил Малой. – Вот шли мы втроем, а злодея заметил ты. А кабы я его заметил, тогда бы не ты, а я князя уберег. И мне была бы слава, а не тебе. Вот она, твоя удача!

– Удачлив я, это ты верно говоришь, – с удовольствием согласился Славка. – Только злодея я не по удаче заметил, а потому что ворон на том навесе не было. А нас ведь учили: за птицами следить. Где птицы не так себя ведут, там – неладно. Вот я и заинтересовался.

– За птицами – это в поле, – возразил Малой. – Кто ж в городе ворон считает?

– Воин – он всегда воин, – наставительно, стараясь подражать интонациям отца, произнес Славка. – Хоть в городе, хоть в Диком Поле. Он везде все видеть должен.

– В городе Малой только девок видит, – хохотнул Антиф. – И насчет удачи я с ним не согласен. Потому что у тебя, Славка, удача не своя, а родовая. Как у князя. Вот возьми хоть тот бой на Хортице. Отец твой один из всей ближней дружины и уцелел. А мой – погиб. Князя убили, всех убили, а воевода Серегей – живой.

– Он бы тоже умер, – сказал Славка. – Его мать выходила.

– А мать твоя что, другого рода? Вот я и говорю: родовая у тебя удача.

В тени старого дуба, обняв рукой низкую узловатую ветвь, стоял волох. Разглядеть его мог далеко не всякий, но деревлянин, приближавшийся к дубу, – углядел. Потому что знал: волох должен быть здесь.

По мере приближения к дубу деревлянин постепенно замедлял шаг и сгибался в поясе, а оказавшись рядом с волохом, замер на мгновение, а потом упал ему в ноги.

– Не убил, – негромко произнес волох.

Деревлянин промычал что-то невнятное.

– Встань, – велел жрец.

Деревлянин встал. Но головы не поднимал. Не смел.

– Ты – наш лучший охотник, – произнес волох. – Как ты мог промахнуться?

– Мне помешали, – хрипло проговорил деревлянин. – Человек князя отбил мою стрелу.

– Что за человек? – спросил волох.

– Княжий отрок. Сын воеводы Серегея.

Волох некоторое время молчал. Деревлянин же клонился все ниже. Он чуял, как боги глядят на него – и гневаются.

– Я знаю этот род, – наконец проговорил волох. – И воеводу, и его сыновей. Наши боги сердиты на них.

– Хочешь, я убью их? – предложил охотник. – Я видел, как воевода купался голый в Днепре. Я мог бы его убить так же легко, как тетерева на току.

– Нет, – волох качнул густой, как у дикого коня, гривой. – Ты не сможешь. От этого воеводы пахнет Кромкой. Он уже мертв, поэтому его невозможно убить. Так сказали мне боги.

– Я могу убить его сына, – предложил охотник. – Когда они молются своему белому богу, то не видят ничего вокруг. Скажи – и я убью его!

– Нет, – вновь качнул головой волох. – Четыре лета назад, когда умерла старая Ольга, мои братья хотели взять души сильных врагов. Сын воеводы был среди них. Воевода убил моих братьев пред ликами богов. А потом велел стесать сами лики. И боги ослепли.

– Этого не может быть! – воскликнул охотник.

– Это – есть, – спокойно произнес волох. – Много жизней уйдет, пока лики прорастут вновь. Воевода Серегей сильнее наших богов. Ты не убьешь его. Но не печалься. Мне дали знать, что сюда скоро прибудет один воин… Его повелитель – враг киевского князя. И тоже хочет его смерти. Думаю, у него получится то, что не получилось у тебя. Ступай.

– Ты отпускаешь меня? – удивился охотник. – После того как я не выполнил волю богов? Значит, боги больше не гневаются на меня?

– Боги сердиты, – сказал волох. – Но они знают, что душе твоей еще рано уходить. Ступай.

– Мой господин! – Охотник склонился так низко, что волосы его коснулись поршней волоха. – Позволь мне оставить богам дар…

Развязав сумку, охотник положил к ногам жреца несколько кусочков серебра.

– Это честное серебро, – сказал он. – Я получил его за свои меха.

Волох отодвинул ногой один резан, остальные подтолкнул охотнику.

– Забери, – сказал он. – Богам хватит и малого. А тебе нужно заботиться о родичах.

Кланяясь и благодаря, охотник подобрал серебро и припустил прочь.

Когда он пропал из виду, волох сердито поддал серебряный резан, и тот улетел в ближайший черничник.

– Резан… – проворчал волох. – Гривны золота мало, чтоб откупиться тебе за такой промах! А с тобой, воевода Серегей, мы еще сочтемся за твое зло! Стрела в сердце покажется тебе счастьем! Ты еще позавидуешь своему князю! Слышите меня, всесильные боги?

Шелест листвы был ему ответом.

Ранняя осень 974 года от Рождества Христова.

Сюллингфьёрд

– Я слыхал – жениться ты хочешь? – Ярл Дагмар со стуком опустил серебряный в каменьях кубок, взятый железом у сирийского купца и повернулся к Владимиру.

Владимир поглядел на этот кубок дивной тонкой работы, совсем не уместный на грубой столешнице, испятнанной жиром, кровью и воском, изрезанной ножами. Кубок, из которого следовало пить выдержанное, такое же тонкое вино, а не мутное свейское пиво. Кубок, созданный для утонченной роскоши владык Юга и Восхода, был чужим здесь, в логове северного ярла, в длинном доме с земляной крышей, уже присыпанной ранним осенним снегом. Он был так же странен здесь, как странны казались синие чистые глаза на красном, огрубевшем от морских ветров и соленых брызг, лице хозяина Сюллингфьёрда Дагмара Ингульфсона.

– Не то чтобы я хотел жениться… – Владимир поставил чашу, из которой пил – тоже серебряную, тяжелую, тоже с каменьями, но простой ковки, – рядом с сирийским кубком. Чаша эта была мерой уважения Дагмара. Будь на месте Владимира какой-нибудь ромей, он решил бы, что хозяин ставит себя много выше новгородского князя. Однако это было не так. Ярлу было плевать на тонкость работы и красоту сосуда. Главное – сколько марок потянет на весах драгоценный металл. Чаша была вдвое тяжелее кубка. Это – главное.

– Дядька Добрыня попросил, – сказал Владимир. – Очень ему хочется задружиться с Полоцком.

– А тебе?

– А по мне – так биться с ними веселее, – Владимир усмехнулся. – Хотя я был не против. Рогнеда – кобылка добрая, хоть нравная.

– Нравная, – согласился Дагмар. – Тебе вот не далась.

– Ну это еще поглядим, – Владимир нахмурился. Угадав по его лицу невысказанное желание, сбоку подскочил раб-трэль, наполнил чашу пивом.

– Так что же, раздумал ты жениться? – спросил Дагмар. – А то у меня и девица на примете есть. Тоже нравная, однако такому, как ты, знаю, не откажет.

Владимир усмехнулся, однако увидел, что Дагмар серьезен, понял, что речь идет не о девке-наложнице, и усмешку с лица согнал.

– И кто же эта девица? – спросил князь.

– Сестра моя Олава.

Владимир невольно оглянулся на другой конец стола, где сидели женщины: мать Дагмара, его бабка по отцу, его вторая жена и две наложницы. Сестра Дагмара была среди них. Сейчас ее вряд ли можно было назвать красавицей: лицо ее и фигура еще сохраняли угловатость подростка.

– Не слишком ли она молода для замужества? – усомнился Владимир.

– Может, и молода, – согласился Дагмар. – Однако я видел, какими глазами она смотрит на тебя, друг мой. И вдобавок я дам за ней столько серебра, сколько она сама весит. А весит она немало, потому что кость у нее наша, крепкая. Возьми ее, Вальдамар-конунг, и мы с тобой породнимся.

– Что ж, – неторопливо произнес Владимир. – Породниться с тобой я не против. И сестру твою я немного знаю. У нее сильный характер. Как раз такой, какой должен быть у водимой[5]жены. Однако давай спросим ее саму: хочет ли она стать моей женой.

– Давай, – согласился Дагмар. И, к немалому удивлению Владимира, немедленно приступил к делу.

– Эй, сестренка! – гаркнул он так, что закачались огни в плошках светильников. – Послушай, скажу тебе что-то интересное!

– Уж не хочешь ли подарить мне новый плащ? – со смехом отозвалась девушка. – Взамен того, что ты пользовал вместо подстилки на прошлой пирушке.

– Нет, плащ я тебе не подарю, – ответил Дагмар. – Зато я знаю, кто тебе его подарит. И еще – расплетет твои косы. Я нашел тебе мужа, сестренка!

Тут все в доме умолкли, а Дагмар поднялся, взявши в руку свой сирийский кубок, и произнес, как принято у скандинавов, такой стих:

Закончил вису, опрокинул в глотку пиво и с такой силой опустил кубок на стол, что несколько самоцветов выскочили из своих гнезд…

…Тут все увидели, как краска залила щеки юной Олавы. А в следующий миг сестра Дагмара вскочила и бросилась вон.

В доме сразу стало шумно. Каждый из воев, расположившихся за длинным столом, пожелал высказаться. Поэтому, чтобы быть услышанным, Дагмару пришлось кричать прямо у ухо Владимира:

– Ну что расселся, жених? Беги! Догоняй!

Свадьбу сыграли в Новгороде. На солнцеворот. Сыграли не по свейскому а по новгородскому же обычаю: шумно и весело. Со скоморохами и звериной травлей. С горами снежными и молодецкими потехами. С шутейными боями и стародавними языческими обрядами. Радовалось сердце, радовался глаз… Животы тоже радовались: накрытых столов было – не счесть. На весь честной новгородский люд. Съеденного было – с гору. Выпито – море. Зубов выбито на обычном для всех новгородских празднеств кулачном побоище – мешок. Князь не поскупился – и Новгород тоже отдарился за гульбу честь по чести. Гости с подарками молодым шли – потоком. Как рыба на нерест идет: плотно, одна к одной.

Были гости от ляхов и от моравов. Из Киева, от брата Ярополка, прибыл сам боярин Блуд. Правда, подарков привез мало (должно, растряс по дороге, говорили знающие люди), зато с новгородскими важными людьми со всеми перешептался.

– Пускай, – сказал племяннику дядька Добрыня. – Одно лишь он вызнает: крепок ты в Новгороде.

Прибыли посланцы и из Полоцка. От князя Роговолта и, отдельно, от Рогнеды.

Княжна подарила невесте серебряный венец германской работы и к нему – собственноручно затканное лебедями покрывало. Как бы с намеком: любите, молодые, друг друга и более никого. Это – невесте. Жениху – ничего. Вдруг бы не принял?

А Владимир бы не принял, это наверняка.

Порубежъе к югу от Киева.

Лето 975 года

Улька, Улька! Чудо-девка! Не глаза у нее – топь. В первый раз увидел ее Славка – и утонул. Жил вроде по-прежнему, работу свою воинскую исправлял, с друзьями пиво пил, поясом новеньким золотым гордился… А забыть не мог. А тут велел ему сотник с парой отроков караван сопроводить – со снастью разной в строящийся городок, – и угодил Славка в самую середку топи. Верней, не топи, а цепкой ловчей сети.

Страшные слова: Дикое Поле. Жить близ него – все равно что зимой, в лютом месяце среди дремучего леса заночевать. Оружной ватажке – еще ничего. А вот одинокому путнику, да еще с бабами, с детьми от волчьей стаи нипочем не отбиться. Даже если он – гридень опоясанный. Сам спасется, а семью серые зарежут.

Так и здесь. Степняки – что волки. Всегда голодные и всегда рядом. Однако ж, как и волки, копченые рисковать не любят: получив достойный отпор, откатываются и ждут более удачного случая. А по обжитой земле ходят с опаской. Как волки, что зимой забегут в село с голодухи, схватят быстренько, что получилось, и со всех ног – прочь. Потому что на сполох тотчас выскакивают мужи оружные – и бьют. Потому и выстраивает княжья Русь еще с Олеговых времен на степных рубежах: на холмах, на многочисленных притоках днепровских да и на самом берегу – где городки небольшие, где просто башенки дозорные. Земли тут отменные, дани нет… Верней, дань тут не князь, а степняк собирает. Если зазеваешься.

Потому на порубежье люди живут не такие, как на внутренних землях. Часто – пришлые, посаженные на землю, как те же касоги или хузары. Или печенеги замиренные. Сидят и свои, коренные. Из опытных воев. Такие вот, как Горомут Поставят городок, укрепятся, людьми обрастут, земли вспашут, скотину заведут, силенок поднакопят – и уже не городок, а город встанет на речной излучине или на крепком холме. И станет тогда Горомут уже не сотником-старшиной, а боярином…

Если степняки не съедят.

Этот городок только нарождался. Обитатели его уже успели возвести первую стену – плотный частокол из оструганных бревен, смазанных особой, от огня и гнили, мастикой. Теперь поставить второй ряд частокола, засыпать между рядами землю – и готова степная крепость.

Сами строители жили в шатрах да шалашах. Большинство – бывшие вои, отлично понимающие, что главное на краю Дикого Поля – не собственные избы, а безопасность. Как закончили с первым частоколом (но не раньше), привезли в городок семьи и скот, построили общий нужник, прорыли колодец, начали закладывать кузницу…

Словом, работа кипела, и все привезенное обозом разобрали вмиг. Раздербанили даже сами телеги: здесь, в Степи, любое дерево в пользу идет. Возницы сели на упряжных коней и двинули обратно – туда, где дожидались у высокого днепровского берега Свенельдовы насады. Отроки, подначальные Славке, уехали с ними. А сам Славка – остался. Потому что городище это, как оказалось, принадлежало сотнику Горомуту, Улькиному отцу.

Знал бы Славка, что встретит дочку Горомута, подготовился бы: бронь надел, золотом подпоясался, чтоб увидела девушка – не отрок пред ней, а княжий гридень. Но Славка не знал и потому въехал в поселок в рубахе, даже не в седле, а на возу, верхом на тесаных бревнах, как какой-нибудь кривичский дровосек.

То есть с точки зрения воинской науки все было правильно. Хороший воин не станет зря боевого коня утомлять. И себя – тоже не станет. Это только в сказках бабушкиных воины повсюду в бронях разгуливают, а в жизни без нужды ни один вой доспехи без причины не наденет. Тем более жарким летним днем.

Но у воинской науки одни правила, а у любовной – другие. И по этой науке Славка – оплошал. Но Улька все равно обрадовалась. Как увидала Славку – сразу к нему. На предложение прогуляться по степным травам ответила: с радостью!

И побежала к своему домашнему шатру – отпрашиваться. Тут ей повезло. Горомут вряд ли отпустил бы девку: хоть и могуч княжий гридень, а один. Здесь же – Дикое Поле. Налетит десяток степняков – и ищи потом девку на рабских торгах. Однако отца на ту пору не было – отъехал с охотниками в плавни травить кабанов, а мать Улька уговорила.

И увез Славка сотникову дочь в Степь. На прогулку. Правда, недалеко: стрелищ на десять. До ближайшей сенной копёнки.

Дочка сотника – это не теремная девка, которой всякий дружинный вой подол задрать может. Улька прежде, до Славки, вообще парней к себе не подпускала. А охотников до нее было – не сосчитать. Собой – красавица: глаза синие, щеки румяные, коса – толще Славкиного запястья. Грудки пышные, ножки быстрые, а стройна!.. Славкиной шейной гривной подпояшется, и еще на узелок хватит.

Ох и строгая оказалась девка! Пусть и глянулся ей отрок, а себя Улька блюла. Славка не обиделся, хотя и не привык, чтоб девки его в строгости держали. Впрочем, он уже знал, что слова нежные, да ласки, да настойчивость всегда проторят дорожку к девичьему сердцу. А когда девичье сердечко размякнет, то и тело белое разнежится… и сдастся на милость могучего воина. А уж миловать он его будет до-олго и сладостно.

Однако вышло так, что вместо сладких ласк угодил Славка в большие неприятности. Это у него иной раз очень ловко получалось: в приключения попадать. Такой уж у Славки был характер… Приключенческий.

Сизый столб дыма первым заметила Улька. Такая ненаблюдательность была бы стыдной для Славки, однако в оправдание ему следует сказать: прелестные Улькины грудки, украшенные изумительными розовыми сосочками, выглядели много интереснее, чем желто-зеленая днепровская степь и бледное южное небо.

– Славка, пусти! Славка, ну пусти же! Там… Да пусти ты, лихо! Гляди, что там!

Славка с огромной неохотой оторвался от увлекательнейшего занятия: выпрастывания из сарафана юного девичьего тела – и поднял голову…

Несмотря на молодость, Славка был воином. И не просто воином, а варягом, пусть даже вместо густых варяжских усов на верхней его губе золотился несолидный юношеский пух. Поэтому, увидев бледный сизый дымок, поднимающийся к небу примерно в тридцати-сорока стрелищах от копёнки свежего сена, которую облюбовали они с Улькой, Славка мгновенно позабыл о девичьих ласках.

Славкин конь, пасшийся неподалеку, поднял голову и вопросительно поглядел на хозяина. Боевой конь-четырехлетка хузарских кровей, взятый жеребенком и обученный самим Славкой по всем правилам степной воинской справы, угадывал желания и чувства хозяина не хуже, чем овчар-волкодав – желания пастуха.

Сторожем конь тоже был не худшим, чем пес, да и волка мог бы стоптать, если бы тот по глупости сунулся к боевому коню. Однако натаскивал Славка своего мышастого тонконогого жеребца не на четвероногих разбойников, а на куда более опасных – двуногих. Вернее, шестиногих, потому что в Степи конь и человек – нераздельны.

Сейчас враг был слишком далеко, чтобы конь его почуял, поэтому встревожился жеребец лишь потому, что забеспокоился его друг-хозяин.

– Умница, Улька! – похвалил Славка девушку, оглядел ее еще раз, такую красивую и желанную, с полураспущенной косой, синими глазищами и такими чудесными изгибами и выпуклостями, которые лишь мгновение назад жили-текли под Славкиными ладонями… Оглядел, вздохнул… И поднял с земли свой сапожок с острым носком и мягким голенищем из тонкой кожи, с торчащей из кармашка рукоятью ножа и справным каблучком, чтоб удобно упираться в стремя.

Конь, увидев, что хозяин обувается, подошел, толкнулся головой в Славкино плечо.

Славка потрепал его ласково, надел рубаху, надел стеганку, затянул шнурки, проверил, ладно ли села, достал из переметной сумы пахнущую маслом кольчужку, надел и ее, повел плечами, встряхнулся, чтобы бронь легла как надо…

Улька, которой одеться – всего-то оправить сарафан да подпоясаться, смотрела на него с тревогой.

– Ты чего? – спросила она, глядя, как Славка облачается в бронь. – Драться, что ли, собрался? Бежать надо!

– Надо, – согласился Славка, наклонился, поцеловал девушку в мягкие губы, выпрямился и натянул на голову проложенный изнутри мягким войлоком и обмотанный сверху тканью (чтоб меньше грелся на солнце) круглый, с прорезями наглазников варяжский шелом. – Беги, моя ладо, тут недалече.

– А ты? – с беспокойством спросила девушка.

– А я туда сбегаю, – Славка кивнул в сторону дымной полоски. – Там – городок касожский стоит. Гляну, чего там такое. – И добавил, чтоб не волновалась: – Если опасное что – я у касогов укроюсь. Там застава крепкая. Все будет хорошо, ладо моя! Не первый раз, чай!

Улька глянула на Славкино лицо – и увидела уже не румяного рослого парня, милого дружка, а – воина.

Сердечко ее забилось чаще: прежде она не видела Славку в полной воинской зброе. Ульке даже не поверилось, что этот грозный воин только что гладил ее ноги, а она отталкивала его, не позволяя трогать то, что трогать нельзя.

Улька поняла, что, если бы этот воин захотел ее, она бы не посмела противиться. И уже не посмеет…

Поняв это, Улька зарделась, позабыв на миг даже о близкой опасности.

– Беги! – скомандовал Славка, легко взлетая в седло и движением колен поворачивая коня.

И Улька проворно припустила по травке, мягкой еще, не успевшей превратиться в колючую щетку под жарким летним солнцем, – только босые ножки замелькали.

Славка проводил ее взглядом, понял, что добежит (до городища – рукой подать) и своих предупредит заодно, и двинул коня навстречу степной напасти.

Поселок касожский встал на краю Дикой Степи девять лет назад. До того ясов и касогов повоевал Святослав, но проявил милость: кто не хотел платить Киеву дань, мог безвозмездно сесть на киевском порубежье. Считались они княжьей русью,[6]но дани не платили. Их дань – землю киевскую сторожить.

За девять лет касоги отстроились, умножили стада, обзавелись холопами, чтоб пахать добрую степную землю. Сами-то горцы к пашне непривычны. Жили сторожко, за двойным частоколом, посреди городка – сторожевая вышка, с которой глазастые касожские мальцы поочередно озирали степь.

Теперь от вышки тянулся густой хвост дыма, ворота были затворены, а на стене бдили стрелки. Печенегов они видели так же ясно, как и те – их. Внезапного наезда не получилось.

Раньше степняки на городища не лезли. Коли не удавалось застать врасплох, сразу уходили. В последние годы правобережные владения Киева ушли глубоко в степь, укрепились городищами, сторожевыми вышками да пограничными сторожами, так что налететь внезапно, как раньше, в дедовские времена, у печенегов не получалось. Да и Святослава боялись. Этот мог в отместку за дерзкий налет выследить и настичь главную орду, огромный степной город на колесах, вырезать всех мужчин, забрать стада и прочий скарб, женщин с детьми увести в рабство. Был род – и не стало. Тут трижды подумаешь, прежде чем наехать.

После смерти Святослава копченые обнаглели. Потеряли страх перед русью. Сначала коротко наезжали, а потом, осмелев, начали и на городища лезть. Артём говорил Славке: не наезды надо отбивать, а прямо в Диком Поле копченых бить. Прошлой осенью, когда Ярополк на полюдье ходил, степняки Днепр переплыли и в трех поприщах от Вышгорода объявились.

Артём тогда взял княжью дружину, три тысячи гридней, и не только отогнал печенегов, но преследовал их в степи, настиг и побил всех.

…А тем временем другая орда зашла с заката, захватила и пожгла городки близ Неводичей. Ярополк после пенял Артёму, что тот бросил землю без защиты, и впредь гнать копченых в степи запретил.

Сейчас печенеги вертелись около касожского городка, однако уже ясно было: кус им не отломится. Славка прикинул численность копченых и понял, что штурма не будет. С трех стрелищ Славка не мог точно подсчитать степняков, но видел, что их не более полусотни. Ватажка слишком мала, чтобы сунуться на укрепленное место. Постреляют, покричат, подпалят что-нибудь снаружи да и уйдут. Вопрос: куда?

Домой, в Дикое Поле, – или рискнут идти дальше, к Киеву?

Славка, приподнявшись, оглянулся назад и с удовлетворением увидел еще пару дымов, пятнавших небо. Это значило, что где-то уже седлают коней, набивают стрелами колчаны, вынимают из кожаных мешочков вощеные тетивы… Не успеет солнце пройти десятую часть дневного пути – и побегут навстречу печенегам порубежные сотни.

Степняки взяли правее, в сторону холма, на котором расположился Славка, и мимо касожского села.

При каждом всаднике – заводная лошадь, но шли не торопясь, ровной рысью… Волки на охоте.

Славка смотрел на приближающихся копченых без страха. Если что – хузарский жеребец унесет его от врагов. А коли погонятся, им же хуже. Славка – на своей земле, поведет их оврагами да перелесками… Прямо на княжьих гридней выведет!

Славка улыбнулся. Идея ему понравилась. Он вытянул из колчана, наугад, пять стрел, выбрал из них пару лучших. Вон до того овражка – шагов двести. Ветра нет, день ясный, промахнуться просто невозможно. Славка снимет первого, кто выедет из оврага. А потом – второго. Потом быстро метнет еще три стрелы – и деру. Копченые – за ним. То-то будет весело. Коли повезет, на скаку Славка еще кого-нибудь достанет. Бить с седла его учил Ионах, муж сестренки Даны. Конечно, до Йонаха, «белого» хузарина из старинного воинского рода, Славке далеко, но печенегам он не уступит. А на мечах Славка любого хузарина уделает. Как и подобает настоящему варягу. Хоть и безусому.

Печенеги приближались.

Славка уже мог их счесть (копченых оказалось шестьдесят две головы) и разглядеть поподробнее. Какого они племени, Славка не признал. Они были не из тех копченых, что кочуют у границ киевских земель. Это непонятно. Печенеги из разных племен любят друг друга не больше, чем медведь – росомаху. Идти через земли чужих кочевий для других копченых не менее опасно, чем для русов или ромеев.

Пора. Славка взял лежащий рядом (жарко же!) шлем, надел и затянул ремешок. Наложил стрелу…

Передовые печенеги подъехали к оврагу, замешкались… Ненадолго. Овраг был неглубок, а склоны пологи. Копченые даже спешиваться не стали. Славка видел, как, подседая на задние ноги, обходя колючие ежевичные кусты, спускаются в овраг печенежские кони…

– Не уснул, рус?

Славка мгновенно перекатился на спину, натягивая лук…

Удар копейного древка выбил у него из рук оружие, нога в остроносом верховом сапоге придавила Славкину грудь, но Славка даже не пытался вывернуться, потому что в горло ему очень неприятно упиралось острие чужого меча.

– Ты что, бать? – удивленно спросил Артём, увидев, что отец застыл, не поднеся ложки ко рту.

Сладислава ничего не спросила, но тоже перестала есть, напряглась. Знала: такими слепыми глазами муж ее глядит за Кромку. Когда подобное случалось, страшно становилось боярыне Сладиславе Радовне… Но мужа отпустило. Так же внезапно, как и прихватило. Глаза вновь стали зрячими, рука разжалась, уронив серебряную ложку в серебряную мису.

– Видел что? – проскрипел Рёрех.

– Да так, – неохотно проговорил Сергей. – Вина налей, – велел он девке-прислужнице.

Та поспешно наполнила кубки всем сидящим за столом, по старшинству: сначала – хозяину, потом – хозяйке, затем Рёреху и Артёму, после них – важному, разодетому пестро, аки селезень, заморскому гостю, который беседы не разумел, но на каждую фразу хозяина или хозяйки кивал с важностью. Последним девка наполнила кубок парса Артака. Тот хоть и был колдуном и мудрым человеком, однако числился холопом и в хозяйской трапезной вообще не по чину снедал. Такое в боярском доме не принято. Это у какого-нибудь мастера-кожемяки вся челядь за одним столом кушает.

– Йонаха когда ждем? – спросил Сергей сына.

– Третьего дня голубь прилетел. Если письму верить, сегодня будет.

– Не торопись со словом, – остерег Сергей. – Мало ли что случится.

– Да что с ним случится? – удивился Артём. – С ним две полусотни гридней: наша и княжья. Да Йонах сам полусотни стоит! Нет, бать, я за своего брата-хузарина спокоен.

– А за брата-варяга? – спросил Сергей.

Всерьез спросил, так что Артём задумался, потом поглядел на мать, тоже встревожившуюся, и ответил уверенно:

– И с ним все хорошо должно быть. Я его к одному сотнику любечскому послал. Обоз провести. Но это так, для порядку. Там не опасно. А ты все-таки что-то видел, да?

– Может, и видел, – уклончиво ответил Сергей. – Только видения мои не всегда понятны, верно, дед?

Рёрех усмехнулся:

– Это ты у нас дед, – отозвался старый варяг. – А мне боги внуков не даровали. А насчет видений ты правду сказал. Ошибиться можно. Бывает, даже сама Морена-Смерть ошибается. – И вбуравился в Сергея единственным глазом.

Ни на миг старый не поверил в последнюю фразу воеводы. К счастью, Сладислава сидела справа от Рёреха и взгляда этого не видела.

– Благодарствую, батюшка и матушка! – Артём поднялся. – Пойду я. Дела княжьи.

– Бога бы поблагодарил, – недовольно проговорила Сладислава. – Что ты, что Славка – никогда после трапезы не помолитесь. А ведь грех!

Очень изменилась Сладислава после того страшного лета, когда сначала покинула она родной дом, решившись уйти от мужа ради монашеского служения. А потом, когда вернули ее почти силком, едва не лишилась мужа по-настоящему. И поняла, как он ей дорог. И он, и дети. И корила себя Сладислава, и верила, что не столько ее лекарское искусство, сколько вера и молитва спасли ей мужа. Она и раньше была набожной, а теперь и вовсе чуть ли не каждый день в церковь ходила. Впрочем, дела домашние и семейные она вела по-прежнему умело. А дел этих стало еще больше, с тех пор как был убит ее единокровный брат Момчил-Мышата. Мыш…

О нем Сладислава старалась не вспоминать. Она о многом старалась не вспоминать, и в этом только Бог был ей опорой. И семья. Большая семья. Род. Вот только Артём всё никак не женится. Байстрюков наплодил небось за сотню, а правильного дитяти, от венчанной жены – нет. И жены – нет. Уж искала, искала Сладислава ему невесту… Были и такие, что красой не уступали молодой княгине Наталье, жене Ярополка. А Артёму ни одна не глянулась.

Сладислава проводила взглядом прямую спину сына и привычно зашептала молитву. Нет у нее ведовского дара, как у мужа (и слава Богу!), однако ж и ей тоже было неспокойно. Спаси, Господи, и сохрани!

Сладислава поглядела на мужа, кивнула на гостя. Сергей чуть заметно качнул головой. Сладислава поднялась.

– Пойдем наверх, Атальстан, – сказала она по-латыни. – Расскажешь нам свои новости.

Дикое Поле.

Лето 975 года

Те, кто взял Славку, отлично знали местность. Везли его низинками да рощицами, скрытно, стараясь не попадаться на глаза сторожам на вышках. Хотя если бы те и заметили, вряд ли всполошились, потому что всадники были одеты не по-степному, а обычно киевским воям. Они и были воями из Киева. То-то и обидно, что взяли его не печенеги, а свои, киевляне. Хотя какие они – свои? Служивые моравы боярина Блуда. Славка видел их в городе.

Очень обидно.

И вдвойне обидно, что сам виноват: спину не берег. Не думал, что по его следам могут свои идти. Небось отец или брат так легко не попались бы.

Обидно и стыдно. Его, опоясанного гридня, взяли как овцу. И как овцу связали и бросили поперек лошадиной шеи. Давно уж Славка так крепко не попадался. С тех пор как угодили они вместе с сестренкой в тенета деревлянских волохов.

В тот раз батя выручил: поспел в самое время. Решил тогда Славка, что удача теперь с ним навсегда. И вот попался как перепел в детские силки.

Уполевавшие Славку вои ехали не торопясь. Оно и понятно. Славкин конек им не дался. Обучен чужих бить да кусать. Пришлось одной из моравских лошадок нести двойную ношу.

Когда висишь вниз головой на лошадином загривке, много не увидишь. Однако Славка все же успел заметить, что печенежская ватажка ушла в другую сторону. Интересно, куда же его все-таки везут? И зачем? И почему не убили сразу?

Однако в неведении Славка пребывал недолго. Вскоре запахло водой и ряской, лошади вошли в тень, а затем Славку без церемоний скинули на землю. Накинули на шею петлю, хвост аркана через путы на ногах.

– Встань, рус!

Не без труда Славка поднялся и увидел, что в рощице кроме него и похитителей собралось изрядно народу. Причем – весьма неприятного. Печенегов. Других, не тех, что вертелись вокруг касожского городка. Но – тоже не из кочующих близ Киева орд.

Моравов степняки приняли как своих. Славка вновь удивился. Копченые, как всем ведомо, на чужих, даже таких же печенегов, но другого племени, глядят – как повар на гуся. Мол, побегай пока. А настанет срок… Эти были другими.

В третий раз Славка удивился, когда увидел печенежского хана.

Никогда ему раньше не встречался печенег, вооруженный ромейским мечом-спатой. Хотя в том, что это именно печенег, сомнений не было. Плоская рожа, редкие усики, кожа цвета вяленой рыбы.

– Кто таков? – Печенежский хан навис над спешенным Славкой, щерясь и дыша чесночным запахом. На языке русов он говорил так чисто, что Славка опять удивился.

– Великого киевского князя Ярополка дружинный отрок, – на всякий случай соврал Славка. Помнил, как отец учил: если ты силен – пусть враг думает, что ты слаб, если слаб – пусть думает, что силен.

Однако слишком умаляться тоже не следовало. Славка попытался выпрямиться, но, когда руки скручены за спиной, а на шее – петля, привязанная к умело спутанным ногам, распрямить спину затруднительно. Разве что голову задрать наподобие черепахи.

– А сам ты – кто? – дерзко бросил Славка. – Кто твой большой хан? Кто ответ будет держать за то, что на нашу землю пришел?

И среагировав на свист, мгновенно присел, так что хвостатая печенежская плетка впустую свистнула в воздухе.

– Разве я велел его ударить? – спросил хан, и замахнувшийся снова степняк опустил руку.

Хан соскочил на землю и этим опять удивил Славку. Нет, спешился печенег ловко, однако совсем не так, как это делают степняки. Те будто стекают с седла (Славка и сам так умел), а этот – спрыгнул.

– Ого! – Хан ткнул пальцем в Славкину кольчугу. – Отрок, говоришь? А бронь у тебя, отрок, лучше моей. Может, ты – подханок? Или – сам хан русов?

– Я – сын воеводы, – заявил Славка. – И мой отец – получше всяких там разных ханов!

Сказал – и тотчас поймал заинтересованный взгляд морава. Так смотрят, когда на торге выбирают коня: пытаясь по стати угадать, на что тот способен. Выходит, не признали его моравы. Значит, не за ним охотились, а просто подвернулся им Славка. Коли так, может, не убьют? Отпустят за выкуп? Денег у них в семье довольно.

Печенег глядел на Славку иначе, не так, как морав. И взгляд у него был нехороший. Сожалеющий такой… Мол, добрый ты парень, а придется тебя… того.

Такие взгляды Славка видел не однажды. У князей и прочих владык, когда те вынуждены были выбирать между Правдой и личным расположением к тому, кого надо осудить.

По этому взгляду Славка догадался, что печенег этот – не мелкий вожак, а настоящий хан. И еще – плохи его, Славки, дела.

Хан принял решение.

– Помолись своим богам, рус, – сказал он негромко. – Сейчас ты умрешь.

Славка кивнул. Он назвался. Рано или поздно весть о Славкиной смерти дойдет до отца. Его родичам не придется стыдиться. Они узнают: Славка принял смерть с достоинством.

– Вели развязать мне руки, чтобы я мог помолиться, – попросил он.

– Развяжите его, – приказал печенег по-своему. И добавил на языке словен: – Но меча, рус, я тебе не дам.

– Я не нурман, – буркнул Славка. – Бог меня и без меча примет.

По знаку вожака один из печенегов развязал путы на Славкиных руках.

И встал позади. Будь у Славки свободны ноги, он бы рискнул: бросился на копченого, попытался отнять саблю… Скорее всего, Славку бы зарубили. Сабля – не нож. С ней безоружному не совладать. Но вдруг…

Да чего там гадать. Ноги-то спутаны.

Славка был крещен во младенчестве и часто ходил в Христову церковь. Вместе с матерью. Один – никогда. С матерью – в церковь, с дружиной – на Перуново капище. Правда, там, на капище, Славка жертв никогда не приносил. Прочие дружинники относились к этому с пониманием. Тем более что Славка был не единственным христианином в киевской гриди. Тем более что лучшая жертва Перуну – не пронзенный копьем раб, а кровь ворогов, пролитая на сече.

Будь у Славки хоть какая-то надежда принять смерть в бою, он бы обратился не к Христу, а к Перуну. Но сейчас, когда надежды не осталось, главным и единственным его Богом был Христос. Потому именно к Нему обратился он в свой последний час.

Опустившись на колени, Славка обратил взгляд к небу, спрятанному за серебристыми листьями верб, и прочел по-булгарски и по-ромейски «Отче наш», потом «Верую». Других молитв не знал. Закончил и сразу встал. Искушения потянуть время – не было. Напротив, интересно было: как его встретят там, в раю? Или – в Ирии? Славка и сам не знал, куда попадет, когда ему перережут горло. Он ведь не только христианин, но и варяг.

– Я помолился, – сказал Славка, бесстрашно глядя в узкие глаза печенега. – Теперь убивай.

Но вождь копченых опять его удивил:

– Ты – истинно верующий? – спросил он по-ромейски.

Славка промолчал. А чего болтать – все равно убьют. Но тут наконец рискнул подать голос один из пленивших Славку моравов.

– Ты не можешь его убить, – сказал он. – Это наш пленник, а не твой.

Печенег перевел взгляд со Славки на морава. Долго смотрел. Морав под этим взглядом сник, но все же пробормотал еще раз:

– Мы его в полон взяли. Наш он по Закону.

– И в полон ты его тоже по Закону взял? – насмешливо спросил странный вожак степняков.

– Он – нашей веры, – глядя в землю, проговорил морав. – Нехорошо христианину убивать христианина.

– Да ну? – усмехнулся печенег. – А я не знал. Но если тебя это смущает, пусть его убьет вот хотя бы Упайчи, – вождь кивнул на краснорожего степняка, который хотел огреть Славку плетью.

– А можно я его не сразу убью, мой господин? – попросил Улайчи.

– Нельзя, – отрезал вождь. – А теперь, друг мой, – сказал он мораву, – назови еще одну причину, по которой я не должен убивать этого юного храбреца? Он-то меня прикончил бы не задумываясь.

К удивлению Славки, последнюю фразу он произнес по-ромейски.

– Тебя прикончат и без меня! – дерзко заявил Славка. – Тебя выследят и зарежут, как овцу! Тебя и всех твоих воев!

Вожак печенегов на Славку даже не взглянул. Он смотрел на морава.

– Есть и другая причина, – тоже по-ромейски буркнул морав. – Его отец очень богат. Заплатит большой выкуп.

– Насколько большой? – поинтересовался вождь степняков.

– Сто гривен серебра, – ответил морав и покосился на остальных печенегов.

Те слушали с интересом, но, похоже, ничего не понимали.

– А может, и больше сотни, – сказал морав.

– Больше, – уверенно произнес хан. – У этого отрока одна бронь стоит не меньше тридцати гривен. И все же его придется убить. – И приказал по-печенежски: – Улайчи, прикончи его!

Названный неторопливо вытянул саблю. Крутанул вокруг кисти, красуясь.

– На колени, рус! – велел он. – Хан милостив. Ты умрешь быстро. Я разрублю твою башку и накормлю богов твоим мозгом.

– Бронь не попорти, – предупредил кто-то.

Улайчи только хмыкнул и повторил:

– На колени!

Славка покорно опустился. Правда, не на колени, а на корточки. Со спутанными ногами это удобнее.

Моравы мрачно смотрели на него. Видно, уже раскаивались, что приволокли пленника сюда. Интересно, как бы они брали за него выкуп? Пришли бы к отцу, сказали: мы тут твоего сына схитили. Сколько дашь за его свободу?

Тут бы им и конец.

Мысли текли будто отдельно. Ум же Славки точно отмечал каждое движение палача… А в смерть все равно не верилось.

Пока жив – не сдавайся! Так учили Славку сызмала. Пока жив…

Улайчи взмахнул клинком. Ударил, красуясь. Не очень сильно, зато очень умело. Как раз так, чтобы просечь черепную кость…

…Славка собирался с честью принять смерть… Но тело его как бы само, бессознательно, по одной лишь воинской привычке уходить от удара, опрокинулось на спину. Ноги выбросились вверх, навстречу сабле…

Клинок у копченого и впрямь оказался замечательный, и следил за ним степняк хорошо, потому славно отточенное лезвие рассекло путы на ногах Славки, как коса – соломину.

Не встретив ожидаемого сопротивления черепной кости, сабля едва не воткнулась в землю.

Ее хозяин тоже удивился…

Но еще больше он удивился, когда Славка изо всех сил ударил его ногами в бок.

Копченый отлетел… прямо на своего вожака, едва не сбив того с ног.

А Славка вскочил на ноги (удача снова была с ним, раз копченые позабыли связать ему руки) и одним прыжком оказался на спине вожакова жеребца, который, как и следует хорошо вышколенному коню, стоял рядом с хозяином.

Когда на спине жеребца оказался чужой, тот, опять-таки как подобает хорошо обученному коню, тут же извернулся, по-змеиному выгнул шею и нацелился хватануть Славку за ногу.

Славка саданул его между ушей, выдернул из притороченного к седлу колчана стрелу и безжалостно воткнул ее в круп жеребца.

Жеребец вскрикнул от боли и рванулся с места. Миг – и он вылетел из рощи и галопом понесся вверх по пологому склону прочь от реки.

Ошарашенные печенеги опомнились быстро. И стремглав бросились за беглецом. Однако Славке все же удалось выиграть шагов двести. Вдогонку ему летели стрелы, но почти все они пели намного выше приникшего к гриве Славки. Никто из стрелков не хотел подбить коня своего вождя.

Жеребец взлетел на кручу. Впереди лежала степь, за ней – полоски возделанной земли, а дальше, примерно в тридцати-сорока стрелищах, – темнел крохотный зубчатый кубик-городище.

Славка оглянулся – и сердце его возликовало. Печенеги отставали. Конь вождя был лучшим в разбойной ватажке копченых. И сейчас он не скакал – летел над густой, по пояс человеку, зеленой травой. Жеребец был так же хорош, как Славкин «хузарин». А может, и лучше. Печенежские стрелы больше не долетали до Славки.

Славка сдернул с шеи петлю с обрезком веревки, сунул в седельную сумку. Пригодится. Снова глянул назад: погоня еще больше отстала. Конь, которого Славка больше не понукал, сбавил ход: пошел коротким скоком.

Славка не препятствовал. Он был занят исследованием захваченного имущества. Первое – небольшой круглый щит. Таким не примешь прямой удар, но скользящий отвести можно. Второе – полный колчан боевых стрел. Всяких: легких тростниковых с шиловидным наконечником, крепких широкожальных срезов, но больше всего было обычных, бронебойных, с круглыми и гранеными, смазанными воском наконечниками, с тщательно отполированными древками и еще более тщательно вклеенными под малым углом, чтобы закручивать стрелу в полете, белыми и черными перьями.

Такая стрела, посланная сильной и умелой рукой, за двести шагов пробивает не слишком крепкую бронь.

Третьим трофеем был лук. Это был главный трофей. Круто изогнутые «рога» стягивала крепкая, в палец, тетива из скрученных льняных нитей. Древесную основу усиливали изнутри роговые пластинки, а снаружи, в изгибах «рогов» и на «спинке» лука, наверняка были наклеены пучки тонких прозрачных волокон – расплющенных и расчесанных сухожилий. Но увидеть их Славка не мог, потому что сверху лук был весь, кроме рукояти, оклеен тонким красным шелком, разрисованным белыми и синими узорами. Чудесная вещь. Славке тут же захотелось попробовать ее в деле. А почему – нет?

Славка чуть потянул узду и конь послушно перешел на шаг. Рысью в такой густой траве – никак.

Славка для пробы натянул тетиву. Его собственный лук, доставшийся ворогам, был малость потуже. Но у этого плечи длиннее и изгиб покруче, так что шагов на четыреста-пятьсот стрелу метнуть можно. Другое дело, что, стреляя по такой крутой дуге, в цель даже Йонах не попал бы. Опасный перестрел – вдвое короче. Славка глянул назад: погоня приблизилась, но была еще достаточно далеко. Славка пошарил в седельных сумах, нашел кус вяленой конины, каменной крепости лепешку и фляжку разбавленного вина. Откусил, отхлебнул – и почувствовал себя почти счастливым.

Пострелять Славке не удалось. Со стороны реки раздался звук рога, и гнавшиеся за Славкой (а их было десятка два) развернули коней.

Славка подавил искушение пуститься вдогонку.

Спрятав лук, он повернул коня и шагом двинулся к городищу. Ему будет о чем рассказать в Киеве.

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

– Если ты хочешь сказать, боярин, что мой брат врет, так и говори, – негромко произнес воевода Артём.

Он стоял по левую руку от князя. По правую сидел воевода Свенельд. В совете он – выше всех, кроме Ярополка. У Свенельда – свои земли, мечом завоеванные. Своя сильная дружина. Иной раз и не поймешь, кто кому служит: Свенельд – великому князю или Ярополк – Свенельду.

Но Свенельд – честен. После гибели Святослава он мог бы и сам посягнуть на киевский стол. Силы, славы и опыта хватило бы. А у Ярополка – ни воинской славы, ни казны большой. Правда, за Ярополком была Гора. Боярство киевское. Тот же Блуд, на которого сейчас насел Артём. Зато у Свенельда – сорок лет воинской жизни. У Свенельда – опытные гридни, ходившие на Хузарию и Булгарию, дравшиеся с самим кесарем ромейским Цимисхием. И вся добыча, взятая войском Святослава в его славных походах. Свенельд немолод, но у него есть сын Лют, славный воевода, единственный, кто уцелел из ближников великого князя Святослава, если не считать воеводы Серегея. Значит, есть кому принять власть, если старость возьмет свое.

Но честен Свенельд. Сдержал клятву, данную отцу Ярополка Святославу. Отдал княжью долю. Более того, сам сел рядом с молодым киевским князем, оставив земли свои сыну Люту. И помог Ярополку удержать вотчину. Опытен Свенельд. Вот и сейчас не торопится сказать свое слово. Смотрит князь-воевода на двух братьев, Артёма и Богуслава, – и дивится тому, как они непохожи. Младший – высоченный, плечистый, белобрысый, лицом – чистый кривич, а нравом – пылкий, истый южанин. Старший же невысок, темноволос, внешне спокоен. И голос у него ровный. Ни намека на гнев или угрозу.

– Если ты хочешь сказать, боярин, что мой брат врет, так и говори.

– Нет-нет, воевода! – поспешно произнес боярин Блуд и даже рукой махнул: мол, ничего подобного и быть не может.

Свенельд чуть заметно усмехнулся – уголком рта. Блуд – недруг. Однако умен и хитер. В делах ловок. За то и ценим был Ольгой и Святославом. А ныне – Ярополком.

Хотелось бы Свенельду, чтоб сказал сейчас Блуд: врет гридень Богуслав. Скажи он так – и любой из братьев вправе потребовать божьего суда. Причем, если суда потребует младший, у Блуда еще есть надежда выставить более сильного поединщика из гридней, а если старший? Ярополк знал нескольких воев, способных выйти на поединок с воеводой Артёмом. Но ни один из них не станет драться за Блуда. А из прочих никто не рискнет.

Нет, не скажет Блуд, что врет гридень Богуслав. Лучше от своих людей откажется.

– Я не спорю, княже! – Губы моравского боярина растянула сладкая улыбка. – Может, и переведывался кто из соплеменников моих с копчеными, так то закон не возбраняет. Вот и отец твой тоже с печенегами дела имеет. И не только он. Верно я говорю? – Блуд обернулся к князь-воеводе Свенельду. Будто бы за поддержкой. А на самом деле – с намеком. Есть и у Свенельда связи с печенегами. Причем не только с замиренными, такими как Цапон, но и с дикими. И Блуд об этом знает.

Свенельду плевать на то, что пронюхал Блуд. Он глядит на сыновей воеводы Серегея… И взгляд этот – недобрый. Завидует князь-воевода. У него ведь три сына было. Старшего еще в отрочестве медведь на охоте заломал. Младшего ромеи убили. Только Лют один и остался.

Должно быть, почуял боярин Блуд недобрую эту зависть и решил, что не расположен князь-воевода к братьям Серегеевичам.

Может, и так. Но все равно Блуд ошибся. Не на его стороне Свенельд. Впрочем, он и не на стороне братьев. Князь-воевода – исключительно на своей собственной стороне. И на стороне великого князя, конечно, если это не во вред самому Свенельду.

Ошибся Блуд, однако на сей раз Свенельд его поддержал:

– Верно. – Но тут же уточнил: – Однако не с теми копчеными, кто к нам немирен.

– Вот и я говорю! – обрадовался Блуд. – Разве ты, гридень, видел, что те печенеги худое княжьим людям делали или убили кого?

– Они хотели убить меня! – воскликнул Славка.

– Откуда знаешь? Хотели бы – убили. Сам помысли, великий князь: можно ли поверить, что две сотни степняков не смогли убить одного гридня, вдобавок связанного, когда того же гридня, притом свободного и оружного, двое обратали?

– Врасплох меня взяли! – возмутился Славка.

Блуд развел руками, а Ярополк неодобрительно поджал губы. Это не только Славке, но и ему хула: такие, выходит, у великого князя гридни, что их можно взять врасплох.

Славка прикусил язык: понял, что он на волосок от того, чтоб лишиться золотого пояса.

Вновь подал голос Свенельд.

– Допустим, ты прав, боярин моравский, – произнес князь-воевода. – И печенеги то были мирные, и людишки твои гридню этому худого не желали. Но гридень Богуслав – княжий дружинник. Посягнуть на него, отнять у него клинок и свободу – это преступление против нашего князя.

– Да шутковали они! – воскликнул Блуд. – Баловались!

– Допустим, – кивнул Свенельд. – А теперь пошутили – будет. А теперь верни-ка, боярин, оружие княжьему дружиннику. И немедля.

– Да как же я его верну, если я понятия не имею, где мои люди!

– Твои люди, – с нажимом произнес Свенельд. – Тебе за них ответ держать.

– Да он сам виноват! – с привзвизгом воскликнул Блуд. – Хорош дружинник, у которого меч отобрать можно! – Но заметив неодобрительный взгляд Ярополка, спохватился: – Вернут они его зброю, княже, не сомневайся. Как у меня на подворье появятся, я с них немедленно спрошу! И накажу примерно, чтоб не баловали. У меня все по закону. Отняли имущество у княжьего человека – должны вернуть. Или возместить. Так ведь по Правде?

– Ты не понял, боярин, – холодно произнес Артём. – Князь-воевода тебе что сказал? Меч дружинника принадлежит князю. Не у брата моего оружие отняли – у великого князя киевского. Может, тебе напомнить, что по Правде положено за хищение зброи у князя? Напомнить?

– Твои люди – твой ответ, – сказал Свенельд. – Виру тебе князь сам назначит (Ярополк кивнул). Людей твоих, как вернутся, немедля к князю. Может, он их и помилует – не станет руки рубить. Хотя по Правде можно бы им и головы с плеч. Напасть на дружинника, который нес княжий дозор, – за такое жизнью платят. И о печенегах тех, с которыми якшались, тоже следует спросить. Крепко спросить.

– Да-да! – быстро подхватил Ярополк. – Я так же думаю. Приведи мне этих злодеев, Блуд, да не медли!

Боярин склонился почтительно, но всем, кроме Ярополка, уже было понятно: если кто и доставит этих моравов в терем княжеский, то уж точно не Блуд.

– Врать князю, конечно, негоже, а все-таки хорошо, что я сказал, будто ты по моему приказу в степи был, – заметил Артём, когда братья покинули княжий терем. – А с копчеными этими нам надлежит разобраться. Не может такого быть, чтоб целая ватажка степняков на наших землях так вот запросто потерялась. Ладно, поехали домой. Послушаем, что батя скажет. Да и перекусим заодно. Ты небось голодный, братик?

– Турицу съел бы, – пылко ответил Славка.

До Киева он добрался пополудни – и сразу в Детинец.

– Как дома? – спросил Славка.

– Гости у нас.

– Кто?

– Сам увидишь, – Артём улыбнулся. – Ты удивишься.

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова.

Гора. Дом боярина Серегея

Гости, что пожаловали в дом воеводы Серегея, и верно оказались удивительные. Вернее, один из них, потому что прочие были, считай, свои. Йонах Машегович даже и не гость, а родич. Муж Славкиной сестренки. Рядом с ним – вышгородский боярин Зван. Этот раньше у воеводы Серегея сотником был, пока не женился на дочке одного боярина. Боярин, однако, Звана едва до смерти псами не затравил… За что Нонах, лучший друг Звана, его и прикончил. Но Зван – тоже почти что родня. Считай, в одной могиле со Славкой и Йонахом полежали, когда их деревляне своим идолам хотели принести. Однако Перун Молниерукий с Истинным Богом Христом оказались посильнее деревлянских богов, и с тех пор у Славки, Йонаха и Звана – общая удача. Так старый Рёрех сказал. Жалко только, что матушка Сладислава Йонаха не очень любит. Йонах, он – неправильной веры и креститься не хочет.

Однако у неправильного верой Йонаха родились двое сыновей и оба живы. А у правильного верой Звана – вторая дочка.

Словом, Зван и Йонах – свои, а вот тот, кто приехал с ними…

Тут уж Славка удивился так удивился. Потому что третьим был печенег. Самый настоящий «копченый». Причем, судя по родовой вышивке, не из тех, с которыми в Киеве дела имели, а из самых ненавистных, из орды большого хана Курэя, того, что князя Святослава погубил. И, что вдвойне удивительно, привел его в дом воеводы хузарин Йонах.

Правда, голодный Славка тут же отметил, что на столе не было ни еды, ни напитков. В доме воеводы копченому не подали ничего. Это значило, что у печенега нет прав гостя и друга. По делу приехал степняк. И по делу серьезному.

– …И сделали из его черепа чашу, – завершил свой рассказ печенег. – Украсили белую кость златом, аки венцом, а в том венце – каменья дорогие и особые. И пьют из той чаши только сам Курэй и ближние родичи его. Дабы унаследовала кровь Курэя славу великого воина, победившего многие племена и стяжавшего несметную добычу.

Разговор шел по-печенежски. Все здесь, кто хуже, кто лучше, понимали степной язык.

– А скажи мне, хан, сколько серебра надобно, чтоб выкупить сию чашу у Курэя? – спросил воевода Серегей.

– Много, – с важностью изрек печенег. – Да и то, лишь если я буду просить за тебя. Другого Курэй даже слушать не станет. А я – родич ему. Но даже мне уговорить его будет нелегко. Ни у кого в Великой Степи нет подобного сокровища.

– Уговори его, – сказал воевода. – Я не поскуплюсь, и ты тоже в обиде не останешься.

– Дай мне три гривны – и я буду говорить с большим ханом, – заявил печенег.

– Я дам тебе пять гривен, – ответил воевода. – Но лишь когда чаша будет у меня. И это только твоя доля, – уточнил отец Славки. – Выкуп большому хану – отдельно.

– Я рисковал, когда ехал к тебе, – недовольно произнес печенег. – Дай мне одну гривну сейчас.

– Эй! – подал голос Йонах. – Я поклялся, хан, что тебе не причинят вреда. Хочешь сказать: моя клятва – ничто?

На счету Йонаха было больше мертвых копченых, чем вшей на жадном печенеге. Поэтому негромкая фраза хузарина подействовала на печенега не хуже, чем касание острого железа.

Степняк вздрогнул, напрягся… Но он был не глуп: сообразил, что клятва Йонаха защищает его и от самого Йонаха. Печенег расслабился и снова раздулся от важности.

А зря.

– Когда мы с тобой снова окажемся в Диком Поле, моя клятва будет исполнена… – произнес Йонах.

Продолжать он не стал. Печенег и без слов сообразил, что подразумевал хузарин.

«И тогда ты ответишь за свои слова».

– Я верю тебе! – поспешно заявил степняк. – Не нужно денег!

– Ты добудешь мне чашу? – строго спросил воевода.

– Да!

– Хорошо.

– Держи, хан! – Воевода бросил на стол тонкую серебряную бляху с вычерненным соколом. Этот знак в Киеве был известен всем: такой же сокол, только синий на белом поле, украшал знамя воеводы. – Покажешь его – тебя приведут ко мне. А сейчас уходи. До лодьи тебя проводят. Кормчий предупрежден.

Униженно кланяясь, копченый попятился к двери. На пороге уже маячили Артёмовы вои. За копченым – глаз да глаз. Еще сопрет чего…

Едва степняк убрался, в трапезной тут же появилась хозяйка с тремя домашними девками.

Девки засуетились, накрывая на стол, а матушка чинно опустилась рядом с мужем. Славка в очередной раз подивился: какая она махонькая – в сравнении с громадиной-отцом.

Славка с Йонахом обнялись, поцеловались по-родственному.

– Как Данка? – спросил Славка.

– Животик рóстит, – с удовольствием сообщил Ионах. – Артём, ты с ханком этим копченым надежных людей отправил?

– Надежных, – успокоил его Артём. – Не забалует волчок степной. Как думаешь, бать, не наврал он про чашу?

– Нет, – качнул головой отец. – О той чаше я уже от других слыхал. А вот в том, что поможет ее выкупить, – сомневаюсь. Однако попытаемся. Не дело это, когда над прахом великого воина такое творят.

Стол между тем уже уставили блюдами со снедью: тушеной, жареной, вареной. Дичь и домашнее мясцо, копчения, соления, рыбка белая и красная, баранья похлебка с требухой и грибная соляночка, пироги сладкие и соленые, квасок и сбитень, пиво и мед. И кувшины с вином: зеленым и красным, булгарским, хузарским, ромейским…

Славка сглотнул слюну, но терпел. Ждал, когда будет можно.

– Возблагодарим Господа! – строго произнесла матушка.

– Отче наш, иже еси… – торжественно начал воевода. Остальные подхватили. Кроме Йонаха. Хузарин поклонялся Богу по-своему. И молился не по-булгарски, а по-иудейски. Все попытки тещи обратить его в истинную веру хузарин вежливо пресекал. Правда, не возбранял жене молиться Христу, чем отчасти примирил набожную Сладиславу со своим иноверством.

– …Аминь! – произнес вместе со всеми Славка, тут же сцапал со стола кусок пирога размером в бронное зерцало и вгрызся.

Некоторое время ели молча. Потом Артём сказал:

– Славка, хорош жрать! Расскажи-ка отцу о своих приключениях.

– Дай малому спокойно покушать! – сердито сказала мать.

– Какой он малой? – возмутился Артём. – Он – гридень! Причем мой гридень!

– Это он в Детинце – гридень, – отрезала Сладислава. – Ишь, раскомандовался, воевода!

Славка покосился на отца: тот ухмылялся. Нравился ему решительный нрав матери. По правде говоря, в доме ее боялись куда больше, чем хозяина. Страшней Сладиславы для дворни был, пожалуй, лишь дядька Рёрех. Да и то потому, что – ведун.

Однако Славке и самому не терпелось рассказать о своих подвигах.

Историю его выслушали очень внимательно. Славка опасался, что отец будет ругать за беспечность, но воевода никак не отметил оплошку сына. Только нахмурился. Впрочем, и хвалить за ловкость побега тоже не стал. Зато перестал хмуриться и начал выспрашивать, почему пленившие Славку хузары показались тому странными.

Славка как мог – объяснил. Отец подумал немного, потом велел:

– Лук покажи.

Славка сбегал за трофейным оружием.

– Добрая вещь, – похвалил батя, разглядывая лук. – Пожалуй, подороже твоей потерянной сабельки. – И непохоже на печенежскую работу. Думаю, арабы мастерили. Ну-ка, Йонаш, глянь. Что скажешь?

Хузарин принял лук и глаза его вспыхнули.

– Знатно! – проговорил он восхищенно.

Вскинул взгляд на Славку:

– Продай!

Славка смутился.

Хузарин – родич. Причем – старший. Родич родичу не то что продавать – даже говорить о подобном не должен. Если понравилась брату вещица – надобно намекнуть. Тогда, если уважает Славка Йонаха, – должен одарить. А Йонах, в свой черед, – отдариться при случае. Так по обычаю. Хузарин о том знать должен… Забыл?

Славка растерянно взглянул на отца… Тот еле заметно качнул головой, потом – коснулся пальцем уголка глаза: будь внимателен, воин.

Славка посмотрел на брата-хузарина и понял: это трофейный лук смутил все его мысли. Из-за него Йонах даже о правильном обычае позабыл. Или испугался, что Славка откажет? Лук-то и впрямь дивно хорош. И расставаться с ним Славке немного жаль. Но как можно отказать старшему брату, когда тот – просит?

Пока Славка молчал, Ионах понял его молчание неправильно.

– Проси что хочешь! – воскликнул он. – Кроме жены, всё отдам!

Тут уж Славка опомнился:

– Да что ты такое говоришь, Йонаш! Бери его! Подарок!

Хузарин аж задохнулся. Потом вскочил. Обнял Славку. На глазах – слезы:

– Брат! Не забуду!

Славка совсем смутился. Лук, конечно, хорош, но чтобы так…

Все же хузары – они другие. Не такие, как остальные Славкины родовичи.

Ну и ладно. Зато Славке стало вдруг очень хорошо. Правду говорят: дарить иной раз слаще, чем быть одаренным. Особенно если знаешь, что одаренный в долгу не останется. Отдарит не менее щедро. Так в обычае у всех: и у хузар, и у кривичей, и у нурманов. Разве вот у ромеев – по-другому. Ну так на то они и ромеи, чтобы имущество выше человека ставить.

Славка поймал одобрительный взгляд отца: молодец, сын!

А Ионах между тем все не мог успокоиться. Гладил оклеенную шелком спинку, нюхал, нажимал пальцами, проверяя упругость лежащих под шелком сухожилий… Видно было: хузарину очень хочется попробовать подарок, но он не решается.

– Ну, что скажешь? – повторил воевода. – Арабская работа?

– Нет, – мотнул головой хузарин. – Глянь, воевода, тут на шелке человечки нарисованы: арабы людей не рисуют – им Закон воспрещает. – Я так думаю, что это синдская вещь. И еще знаешь что скажу: луком этим если и владел печенег, то недолго. А до того его хозяином ромей был.

– Почему ты так решил? – поинтересовался воевода.

– А ты его понюхай, батька. Рог – он запах держит. У печенега сам знаешь какой запах. А этот по-другому пахнет.

– Да ну! – усомнился воевода. – По мне так все, кто в Диком Поле месяц погуляют, пахнут одинаково.

– Нет, батя, не скажи! – неожиданно поддержал хузарина Артём. – Я ромея от хузарина по запаху всегда отличу. Хоть днем, хоть ночью.

– Днем я их тоже не спутаю, – проворчал воевода.

– Да ты сам понюхай, батька, – предложил Ионах. – Он же благовонным маслом пахнет. А печенеги свою зброю бараньим жиром натирают.

– Ладно, убедил, – не стал больше спорить воевода. – А после ужина давай-ка мы с тобой наведаемся к тому коню, которого добыл Славка. Да и рассмотрим в подробностях – и коня, и сбрую, и то, что в сумах седельных. Может, еще что интересное узнаем.

Обследование сумок сначала не дало ничего: обычный набор походных мелочей. Однако потом за дело взялся сам воевода – и тут же обнаружилось немало интересного. Например, маленький образ какого-то святого византийской работы, спрятанный в одном потайном кармашке. И ладанка с обугленной косточкой – в другом.

– В первый раз встречаю печенега – тайного христианина! – заметил Артём.

– А мы вот с Йонахом таких уже встречали, – отозвался воевода, продолжая осмотр.

– Где это? – ревниво поинтересовался Артём.

– Когда со Святославом в поход на ромеев ходили, – ответил Йонах. – Нашим копченым они тогда врезали крепко. Да и потом, уже в Булгарии, с ними тоже дрались. Ого! Вот это добрая шутка!

Это хузарин отреагировал на то, что воевода вытащил из разрезанного донышка седельной сумы.

– То-то мне показалось, что сумы – больно тяжелые, – не без сожаления проговорил Славка.

Воевода между тем продолжал доставать из разреза аккуратные золотые кругляши.

Артём схватил вторую суму и тоже вспорол донышко. В нем тоже оказались золотые ромейские номисмы.

– Добрую ты виру взял за свое пленение, гридень, – сказал Ионах, одобрительно похлопав Славку по плечу.

Славка поглядел на отца – и с удивлением обнаружил, что отец не столько рад, сколько озабочен. И старший брат – тоже.

– Значит, так, Артём, – сказал Сергей, – князю ничего не говори. С ним я сам потолкую. Завтра возьми три большие сотни и наведайся туда, где Славка все это раздобыл. Ты должен их выследить и взять. Непременно.

– Постараюсь, батя, – произнес Артём не очень уверенно. Оно и понятно: прошло уже больше суток.

– Уж постарайся, сынок, – хмуро произнес Сергей.

Где появляется ромейское золото, там всегда замышляется какая-нибудь гадость. И чем больше золота, тем большая гадость.

Кому же она готовится на сей раз? Ярополку? Свенельду? Или – ему самому?

Сергей не знал. Но, как бы там ни было, главная мишень ромеев – быстро крепнущее Киевское княжество.

Почему посланцем выбран ромей печенежской крови? Самим-то печенегам плевать, кто привозит золото. Значит ли это, что деньги предназначены не копченым? А кому? Врагов у руси много.

Ладно, поглядим. Завтра Сергей поговорит с Ярополком. Свенельда тоже нужно предупредить. Эх, взять бы Блуда за гузно! Наверняка, сволочь, что-то знает! А еще надо через своих людей в Константинополе справки навести. Кто из печенежских ромеев сейчас в доверии у императора Иоанна? И кто из таких нынче в отъезде?

Золото многое может, а ромеи не только покупают, но и сами продаются. Хорошая тема: подкупать ромеев на ромейские же деньги. Одно плохо – дело это не быстрое. Если до осени люди Сергея в империи ничего не узнают, все может затянуться до весны.

А Славка – молодец! Везучий, чертенок! Правду говорят в этом мире: удача выше силы и больше богатства. За этот день парень добыл больше, чем палатийский этериот зарабатывает за несколько лет. В этих сумках – цена двух отличных морских кораблей. Однако кораблей у Сергея и так довольно.

Вложим-ка мы их в пряности. В Европе они сейчас быстро растут в цене, а дорожка уже накатана. Все и всё, что нужно, смазано и крутится. И процент потерь вполне удовлетворительный. Даже лучше, чем шелковая торговля. Что говорить: дела идут отменно. У Сергея теперь торговые дома, считай, по половине мира разбросаны, а сколько у них богатств, ни он, ни Слада в точности не знают. Много. Очень много. Многотысячное войско можно нанять. Или купить корону небольшой страны. Однако есть вещи, которые не купишь. Например – Родину.

Киев. Лето 975 года от Рождества Христова.

Малая палата советов великого князя киевского

Сергей приехал к князю следующим утром. Нашел Ярополка на кремлевском подворье и за работой: великий князь с утра пораньше, пока не жарко, вершил суд: двое киевских бояр полаялись из-за свары холопов. Шум на судилище стоял изрядный: видаков с обеих сторон набралось больше сотни. Князь явно томился: этот галдеж ему изрядно надоел.

Рядом с Ярополком, но пониже, сидел князь-воевода Свенельд, грузный, важный. Крутил седой ус, морщился. Заметно было: тянет его вмешаться, но не хочет подрывать авторитет князя.

Появление Сергея Ярополк встретил едва ли не с радостью. Вскочил со своего высокого места, по-мальчишески прытко сбежал с помоста, однако тут же опомнился, остановился и ждал, покуда воевода спешится и сам подойдет к нему. Толпа сутяжников почтительно разошлась, пропуская боярина.

– Важное дело, княже, – после обмена приветствиями произнес Сергей. – Надо обсудить.

– Свенельд, будь вместо меня, – быстро сказал Ярополк и устремился к терему так проворно, словно опасался, что князь-воевода откажется.

– Как здоровье, боярин? – вежливо поинтересовался великий князь, когда они вошли в думную палату.

– Неплохо, княже, спаси Бог, – ответил Сергей. – А дело у меня к тебе вот какое…

И без спешки поведал историю Славки, уже частично известную князю. А также – собственные выводы.

– Значит, ты полагаешь: это ромеи, обряженные печенегами, – произнес Ярополк. – Что-то мне в такое не верится…

– Не ромеи, обряженные печенегами, а ромейские печенеги, – уточнил Сергей. – Неглупо, между прочим. У печенегов, хоть и осевших в Византии, в степи остались родичи. Да и саму степь они знают неплохо. На твоих землях печенегов не жалуют, но кое-кто из тех, кому вера Христова особенно ненавистна, скорее уж с печенегом договорится, чем с ромеем. А если есть у лазутчиков помощник в Киеве, тот же Блуд, к примеру, то не так уж сложно превратить печенегов, скажем, в торков или, допустим, гузов. Сменить одежку, собрать караван из дюжины возков – и вот тебе уже не печенежский отряд, а мирные торговые гости.

– Может быть, – не стал спорить Ярополк. – Но зачем это Блуду или кому-то еще?

– Это как раз вопрос несложный, – ответил Сергей. – Деньги. А вот второй вопрос – что надо лазутчикам, это уже действительно вопрос!

– И что же им надо?

– Этого я пока не знаю, – задумчиво произнес Сергей. – Может, Артём что-нибудь выяснит. Может, кто-нибудь из наших подкинет что-нибудь интересное: такое количество воинов спрятать не так уж просто.

– Не согласен, – возразил князь. – Это в наших рощах особо не спрячешься, а в тех же деревлянских лесах можно хоть тысячу спрятать – не скоро найдутся.

– До деревлянских чащ еще дойти надо, – резонно заметил Сергей. – Этакая стая печенегов – не мышка полевая. Допустим, удастся им просочиться подальше от порубежья и разграбить какой-нибудь городок…

– Вот-вот, – согласился князь. – Чем дальше от Дикого Поля, тем народ беспечнее. Да и побогаче. Большую добычу взять можно.

– Взять-то можно, а дальше что?

– Дальше – ясно. Обратно в степь… – Тут князь приумолк, задумался и покачал головой: – Нет, вряд ли. Не пройти им с добычей через наши кордоны.

– Да и без добычи тоже не пройти, – сказал Сергей. – Как только они себя покажут – тут им и конец. Заполюют, как волков на выгоне. Однако, княже, хочу тебе напомнить: это не обычные степняки. Потому цели их – цели не обычных степняков, а злокозненных ромеев. Значит, дело не в добыче, а в чем-то еще. Позволь мне, княже, боярина твоего Блуда, лису моравскую, попытать. Его люди там были. Он должен что-то знать.

– Нет! – отрезал Ярополк. – Блуда не трогай. Не позволю я без верных доказательств боярина своего крепко спрашивать. А так он уже сказал, что ничего не ведает. А людей его, тех, что твоего Славку взяли, я тебе головой отдаю. Делай с ними что хочешь.

– Их еще найти предстоит, – заметил Сергей.

– Вот и найди! – распорядился Ярополк. Разговор ему уже наскучил. – И печенегов тех ромейских тоже поищи. Хотя сдается мне: ушли они обратно в Дикое Поле. Уже и след простыл.

– Добро, княже, – Сергей поднялся, намереваясь уходить, но Ярополк его остановил. Сказал другим голосом, мягким, почти ласковым:

– Погоди, боярин. Я рад, что ты – в добром здравии. Хочу, чтобы послужил ты мне так хорошо, как отцу моему. Хочешь – посажу тебя ошую? Выше всех, кроме Свенельда? Хочешь?

– Благодарю за честь, княже, – Сергей наклонил голову. – Пусть тебе сыновья мои служат. Но меня хвалишь не по заслугам. Если бы я действительно хорошо служил князю Святославу он был бы жив.

– Нет, – покачал головой Ярополк. – Чему быть, того не миновать. А то, что ты жив, а батюшка мой – нет, так на то воля Божья. Думаю, Господь спас тебя, потому что ты – истинной веры, а батюшка мой – язычник, света не принявший. – Ярополк вздохнул. – За сыновей тебе – спасибо! Младший растет славным воином, а старший твой – самый верный мой воевода. Хороши у тебя сыновья, боярин, – продолжал Ярополк, – только мудрости твоей, особенной, у них нет.

Сергей удивленно посмотрел на Ярополка. Надо же – почувствовал. Нет, пусть сын Святослава и молод еще, но уже истинный правитель. Умеет не видеть, а ведать.

А князь между тем говорил:

– Трудно мне, боярин. Не знаю, кого слушать. Есть у меня Свенельд. Но он стар уже. Вдобавок не Христу, а Перуну кланяется и о своей выгоде не забывает.

– Не обижай Свенельда, – вступился Сергей. – Твой отец ему всю добычу булгарскую и ромейскую доверил. И он отдал тебе все честь по чести. Разве нет?

– Потому и сидит Свенельд от меня одесную и правит сейчас суд моим именем, – сказал Ярополк. – Но и ты мне послужи, воевода! Не велю – прошу. Послужи! Трудно мне.

– Пусть будет так, княже, – не слишком охотно согласился Сергей. – Только воин из меня теперь не дюже сильный.

– Мне не меч твой нужен, а ум, – князь повеселел. – Мечей у меня хватит. Именем моим бери что нужно.

Людей и припас – сколько потребуется. Без отчета. Я тебе верю!

«Как трогательно, – подумал Сергей. – Это ведь еще вопрос: кто из нас богаче».

Впрочем, помочь – надо. Чутьем улавливал Сергей: близко ходит беда. Заваривается что-то нехорошее… Сергей и без «благословения» Ярополка послужил бы Киеву. Здесь все-таки его дом, его новая родина… Однако, заручившись абсолютной поддержкой князя, защищать родную землю намного проще.

А что не отдал ему Ярополк Блуда, так это правильно. Нет у Сергея доказательств вины боярина. А как только будут – тут Блуду и конец.

Ничего худого не сделал Сергею моравский боярин, а все равно воевода его не любил. Инстинктивно. Да и имечко такое зря не дадут. Что бы оно там ни значило по-моравски, а по-русски звучит совсем недвусмысленно.

Однако Блуд – это потом. Сейчас надо разобраться с этими ромеями-печенегами. Интересно, как дела у Артёма?

– Они ушли, – с огорчением сказал Славка.

– А ты чего ждал? – удивился Артём. – Они ушли сразу, как только стало ясно, что ты сбежал. Следующий вопрос – куда они ушли?

За разговором оба выехали к воде. Река обмелела. Пахло гнилью. Вдоль берега невысокой стеной рос камыш, и по нему было очень хорошо видно, где печенеги вошли в воду. И где они вышли на противоположном берегу, тоже было видно. Уже не по камышу, а по осыпавшейся круче.

– Переправляемся, – скомандовал Артём.

Растянувшись цепью, дружинники входили в воду.

Переправа сложности не представляла. Речка мелкая, дно песчаное, течение слабое. Многие гридни даже не покинули седел. Только затянули потуже мешки, в которых хранилась бронь и та зброя и припасы, которые не любят воды.

На том берегу, правда, пришлось спешиться. На крутом склоне лошадкам было трудновато.

Славка переправился одним из первых, вытянул наверх своего хузарского конька. (Когда Славку пленили, он, умница, сам домой прибежал). Потом – заводного. Заводным у Славки был трофейный жеребец ромейского печенега. Он был лучше «хузарина», но Славке еще предстояло выездить его под себя, а это дело – небыстрое.

Впереди лежала степь. Ковыльное море с волнами холмов и редкими островками деревьев. Но это было еще не Дикое Поле, а своя земля. Знаком этого торчала впереди деревянной раскорякой сторожевая вышка.

След, оставленный уходящими печенегами, был виден всякому. Трава, побитая сотнями копыт, за несколько дней не подымется.

Артём кликнул одного из сотников. Велел отправить гонцов к вышке. Оттуда должны были видеть, куда ушли копченые.

Сотни переправились. Отжимать одежду никто не стал, только вылили воду из сапог.

Два гонца галопом полетели к вышке и сразу потерялись в высоком ковыле.

Артём уже собрался скомандовать: вперед, но тут вмешался Ионах:

– Погоди, братишка!

Артём поглядел на хузарина с удивлением. Всю дорогу до этого места хузарин не проявлял ровно никакого интереса к цели их похода. Он только и делал, что баловался со своим новым луком. Набил дюжины три зайцев, снимая не менее чем за сотню шагов, едва не подстрелил сокола, ловко схитившего одного из зайцев. Славка едва успел хузарина удержать: сокол, чей образ украшал стяг воеводы Серегея, был добрым знаком. Убить его – дурная примета.

Ионах, впрочем, не огорчился и сбил беркута, нацелившегося уполевать цаплю. Цаплю хузарин тоже сбил. Ее они съели вчера вечером. Оказалась жестковата.

– Погоди, братишка!

Артём удивился, но с командой повременил.

– Надо проверить, не ушли ли они по реке, – сказал Ионах.

Артём подумал немного – и согласно кивнул:

– Возьми Варяжку с сотней…

– Не надо, – мотнул головой Ионах. – Тебе нужнее. Мало ли – разделятся копченые. Дай мне Славку – и довольно. Он по тому берегу пойдет, я – по этому. Тех, что пошли рекой, много быть не должно. Управимся, – Ионах ласково коснулся дареного лука. – А если нет, так Славка за подмогой сбегает.

Артём подумал немного – и согласился.

– Ты – по этому берегу, я – по тому, – сказал Ионах Славке и решительно направил лошадь обратно в речку. Его боевой конь, опередив ехавшего на заводной Йонаха, первым плюхнулся в воду. Он, если не под седлом, обучен был, как охотничий пес, бежать впереди хозяина.

– Варяжко, – окликнул Артём своего лучшего сотника. И приказал: – Дай-ка Славке свой рог.

– Держи! – Варяжко бросил Славке длинный сигнальный рог. Такой за два поприща слышно. – Когда возвращать будешь – не забудь вина в него налить!

Варяжко был четвертым и самым младшим сыном Ольбарда, князя Беловодского, но вот уже семь лет жил в Киеве. Сначала – со старшим братом Трувором, потом – один. Когда Трувор уехал из Киева домой и забрал с собой своих родичей, Варяжко решил остаться. Привык он – в Киеве. Трувор указывать ему не стал. Сказал: поступай как знаешь. Так что из рода Варяжко не вышел. Однако оказался вроде как – сам по себе. Но – не один. Варягов в Киеве было немало. А славному воину место всегда найдется. Присягнул Варяжко князю, и Артём тут же взял беловодского княжича в свою лучшую тысячу. Сначала – десятником, потом – сотником. Ярополк – одобрил. Варяжко был ему по нраву. Это он одарил княжича прозвищем Варяжко. Родовое имя Варяжки было – Вольг.

– Пива! – пообещал Славка, подхватывая рог. – По края! Хочу поглядеть, как ты потом будешь на лошадь карабкаться.

В сигнальный рог входил полный кувшин, и пить его надо было сразу, потому что узкий конец приходилось зажимать ладонью.

– Я его в седле выпью, – ухмыльнулся Варяжко.

– Вперед! – скомандовал Артём, и сотни двинулись по утоптанному следу.

Ионах тем временем пересек реку и теперь, сидя боком в седле, выливал воду из сапог. Они у него были хузарские: широкие и мягкие, без ремешка поверху.

Почувствовав взгляд Славки, Ионах махнул рукой: езжай, мол, не жди. Я не отстану.

Славка несколько мгновений раздумывал, в каком направлении двинуться, потом сообразил, что речушка эта через полпоприща впадает в Рось, и в устье ее поставлен сторожевой городок, так что в ту сторону ворог наверняка не пойдет.

А вот если вверх по течению, то ближайший городок не менее чем в трех поприщах. Славка потянул повод трофейного жеребца, а когда кони поравнялись, ловко перемахнул из седла в седло. Надо приучать красавца к новому хозяину.

Жаркое солнце летнего месяца травня уже успело высушить Славкину полотняную рубаху, но толстый войлочный подшлемник основательно пропитался водой и приятно охлаждал голову. Славка порадовался, что нынешний его путь – вдоль речки. День обещал быть жарким.

Киев. Лето 975 года от Рождества Христова.

Дикое Поле

– Не хочешь ты простой смерти, человек, – с сожалением произнес по-печенежски Варяжко и отпустил сальную косицу. Голова степняка глухо стукнулась оземь. – Или, может, я плохо говорю по-вашему и ты не понимаешь?

Это была шутка. Варяжко говорил по-печенежски очень хорошо. Не хуже воеводы Артёма. Младшая жена Варяжки – дочь хана печенегов Цапон Кутэя, погибшего при взятии Семендера, и сестра хана Илдэя, ныне – союзника Ярополкова. Киевский князь выделил печенегу несколько городков и земли в кормление. Правда, сначала печенегам крепко всыпали. А жену Варяжке сосватал два года назад Артём, который и вел с копчеными переговоры о мире. И это был не только политический ход, но и подарок доброму гридню. Печенежка была настоящая красавица…

…Ничего общего с плоской коричневой физиономией копченого, который сейчас скрежетал зубами от боли и ненависти, глядя на синеусого варяга.

Впрочем, родственные отношения с Цапон не могли помешать варягу вырезать печень печенегу из племени Воротолмат. Но убивать пленника пока нельзя. Сначала надо кое-что выяснить.

– Молчит? – спросил неслышно подошедший к сотнику Артём. – Другие тоже молчат. Или не знают ничего. Жаль, если мы побили всех, кто был осведомленнее.

Варяжко глянул на мертвецов-копченых, сваленных в кучу шагах в пятидесяти. На трупах уже орали и дрались падальщики.

– Их было слишком много, чтобы разбираться, – сказал он.

И был прав. Копченых оказалось почти четыре сотни. Больше, чем варягов. К той стае, которую преследовали гридни, присоединилась еще одна, не уступавшая первой в численности. Удача, что удалось застать их врасплох. Удача, что в темноте, с испугу печенеги не смогли верно оценить число русов и больше думали о бегстве, чем о драке. Сражались только самые храбрые и те, кто просто не успел прыгнуть в седло.

Русы знали, как им повезло. И гордились своим везением, потому что удача достается храбрым и правым, потому что храбрым и правым благоволят боги. Или Бог.

И только Артём, которого вся его дружина считала самым удачливым, не радовался вместе со всеми.

Не наказать печенегов ему поручил отец, а узнать, какую пакость готовят русам ромеи. А вот тут удача от молодого воеводы решительно отвернулась.

То есть кое-что он, конечно, выяснил. Например, то, что все пленники были простыми воинами из рода Воротолмат. И посягнули они на киевские земли не ради обычного лихого наезда, а потому что их хана об этом попросили.

Вкратце история была такова. К хану младшей ветви племени Воротолмат приехал старший родич. А с ним – какой-то важный печенег издалека. Спустя некоторое время хан поднял своих воинов и повел их в набег. Но не совсем обычный. Обыкновенно степная орда невеликой численности налетала разом, хватала все, что подворачивалось, и всех, кто не спрятался, и стремглав уходила в Дикое Поле.

А тут хан разделил ватажку. Один отряд повел сам, вроде бы в обычный набег, двигаясь почти открыто, пугая порубежников и грабя, что попадало под руку.

А другой отряд, числом поменьше, хан отдал родичу, который повел его скрытно, ни на кого не нападая и держась подальше от поселений. К этому отряду через некоторое время вышли здешние люди и приволокли с собой киевского гридня, который проявил себя настоящим витязем: свалил лучшего в племени богатыря, украл коня важного гостя и сбежал.

После этого события почти все степняки во главе со старшим родичем хана направились на оговоренное место, где должны были встретиться с остальными, а важный печенег, у которого дерзкий рус увел коня, со своими воинами, коих было четверо, и киевлянами остались в роще.

В оговоренном месте отряд из рощи двое суток ждал тех, кто занимался разбоем. А когда дождался – подоспели гридни Артёма, которым вдвойне повезло. Поспей они чуть раньше – и второй отряд их самих застал бы врасплох.

О дальнейших планах тех семерых, что остались в роще, никто из пленных не знал.

Вывод: Ионах оказался прав. Малый отряд ворогов отделился от прочих и, скрываясь, пошел… Куда? Ясно, что не в Дикое Поле. На Полдень или на Полночь? К Роси-реке или к Соляному тракту?

Артём принял решение: трех наиболее говорливых пленных прихватить с собой в Киев. Остальных – отправить за Кромку догонять родичей. На продажу степняки не годились, поскольку единственное, что они умели, – грабить. Даже гребцами на ромейские корабли их не покупали. Беспокойства много, а толку – чуть. Без родной степи копченые быстро хирели и помирали.

Сопровождать пленных и захваченные трофеи Артём поручил Варяжке. Сам же решил идти напрямик через степь к Соляному тракту. Так выходило быстрее, чем возвращаться к той самой роще.

Впрочем, на успех Артём не очень надеялся. Разве что те, кого они искали, выйдут на тракт и оттуда двинутся к Сурожскому морю, что очень сомнительно.

Однако такова была натура воеводы Артёма: начатое – доводить до конца. Или хотя бы сделать все, что возможно.

– Мы сделали все, что возможно, – сказал Ионах, задумчиво глядя на серую полосу тракта, разрезающую надвое желто-зеленое травяное море.

Славка тронул коня и направил на мост, грубую, но прочную конструкцию из распущенных вдоль бревен. Трофейный жеребец – Славка назвал его Разбойником – не артачась, осторожно перешел мост. С каждым днем он слушался все лучше и лучше.

Место, где малый отряд печенегов вышел из реки, они отыскали довольно быстро. Славка нашел, потому что вороги поднялись на берег на его стороне речки.

Печенегов в этом отряде было пятеро. У каждого – по заводной лошади. Из печенежских лошадей подкованы две. Еще две подкованные лошади, судя по отпечаткам, принадлежали моравам. На их следах можно было без труда различить значок-клеймо известной киевской кузницы у Подольских ворот, что на Копыревом конце.

Вороги явно спешили. Это было видно и по тому, что их кони то и дело переходили в галоп, и потому, что моравские лошади время от времени бежали налегке – их всадники пересаживались на печенежских заводных. Ионах со Славкой двигались значительно быстрее: у них кони были лучше и свежее, однако достать разбойников все равно не успели. Печенеги вышли к тракту вчера на закате. Сегодня утром их уже и след простыл.

Оставалась слабая надежда: догнать их уже на тракте. Славка не сомневался, что узнает и моравов, и того ромея-печенега, который велел его убить.

Но от тракта во все стороны расползались пути-дорожки в окрестные селения. И по любой из них могли уйти те, кого они преследовали.

– Труби, – сказал Йонах. – Вдвоем нам не справиться, но если наши поблизости, можно попробовать. Люди здесь, чай, не слепые. Увидят печенегов – запомнят.

– А если они будут убивать всех, кого встретят? – спросил Славка.

– Я бы на их месте этого делать не стал, – заметил Ионах.

– А я бы на их месте переоделся, ну допустим, гузами. Или – уграми, – сказал Славка.

– А я бы и переодеваться не стал, – заявил Ионах. – Прикупил бы пару телег с добром – и ехал бы, не таясь. Купцы-моравы с охраной из степняков – обычное дело.

– Телеги – это слишком медленно.

– Зато надежно. Труби!

Славка протрубил боевое: «Все – ко мне!» Сигнал не по чину: такой могут подавать гридни не ниже сотника, но ничего лучшего в голову не пришло. Хотя почему не по чину? В хузарской тмутороканской коннице Ионах стоял повыше обычного сотника, а сигнал подан по его слову. Вот на отклик Славка не особо надеялся. Однако не успел он трижды повторить сигнал, как со стороны Сурожа откликнулся боевой рог. Причем настолько близко, что Славка сразу узнал: брата Артёма рог.

Вскоре над дорогой поднялся столб пыли, а чуть позже появились идущие на рысях сотни.

– Ну, теперь отыщем! – обрадовался Ионах.

Но хузарин ошибся. Шесть дней гридни частым гребнем прочесывали расположенные вдоль тракта селения. Безрезультатно.

Они встретились под сенью священного дуба. Хотя нет, священным он был только для одного из них: косматого меднобородого деревлянского волоха. Для его собеседника все деревлянские боги не стоили медной монеты. Но, разумеется, он никогда не сказал бы этого вслух. Здесь, в деревлянской чаще.

– Вот этого должно хватить, – сказал собеседник волоха, открывая ладонь. На ладони этой, покрытой жесткими буграми мозолей, лежали четыре золотые номисмы.

Было довольно странно видеть золото у человека, одетого так, как обыкновенно одеваются холопы или совсем бедные смерды – в дерюжные штаны и такую же рубаху, простую, без вышивки, выбеленную солнцем и подпоясанную веревкой.

Но волох не удивился. Когда его собеседник поднял руку, волох сумел уловить чуть слышный металлический шелест. Под белой тряпкой скрывалась кольчуга. И пахло от человека не землей и потом, а кожей и воском. Да и рука, на которой лежали монеты, мало походила на заскорузлую руку пахаря. Мозоли эти – не от сохи. Например, вот эта, на большом пальце, – от особого кольца, которым воины натягивают тетиву сильного лука. У деревлян таких луков нет, но кольца подобные волох видел. На пальцах у гридней киевского князя.

Этот человек не был киевским гриднем. Нет в Киеве гридней-печенегов. А в том, что перед ним – печенег, волох не сомневался. Печенеги – не вороги деревлянам. Нечего им делать в дремучих лесах. То что ромейский вождь прислал печенега – это правильно. Еще правильнее то, что он прислал золото.

В давние времена народ деревлянский сам дарил своим богам солнечный металл. Теперь это делают чужие. Многие нынче ищут дружбы деревлян. Потому что знают о кровной ненависти их к Киеву. Деревляне – надежны. Они многое могут скрыть в своих лесах. Многое и многих.

Волох молчал, и чужак решил, что деревлянину оплата кажется малой.

– Это все, – сказал он. – У меня больше нет. Было, но…

Чужак не закончил, но волох ему поверил. Он умел чуять ложь. Хотя и не знал истинной цены ромейских солидов. Обычно враги Киева платили серебром.

– Скажи мне, что ты задумал.

Посланник ромеев настороженно огляделся. По глазам видно: за каждым стволом ему чудится послух.

– Нас никто не услышит, – сказал волох. – Говори.

И чужак заговорил. Он был здесь впервые, но о Руси знал многое. И он был хитер, этот посланник ромеев. Сам волох никогда бы до такого не додумался.

– Хорошо, мы поможем, – сказал деревлялин, и четыре золотых кругляша исчезли в складках мехового плаща.

Волох помог бы ромею-печенегу и без всякого золота. Род Свенельда-князя ему также ненавистен, как род Игоря Киевского. И весь риск – на чужаке. Если чужака убьют, золото все равно останется.

– Жить будешь на капище, – сказал волох. – При мне. Наши охотники узнают для тебя все, что ты захочешь. Только учти: захочешь помолиться своему ромейскому богу – отойди от наших богов подальше. Не любят они его. Могут и забыть, что ты подарил им золото.

– Откуда ты знаешь, что я – христианин? – спросил ромей-печенег.

– Я не знаю, я – ведаю! – сурово произнес волох. – Помни об этом, если захочется тебе промыслить недоброе моему племени.

– У нас – одна цель, – спокойно произнес гость. – Только я не промахнусь… Как промахнулся твой человек. Ты выбрал лучшего стрелка, а надо было – лучшего воина.

– Ты, что ли, лучший? – недобро усмехнулся волох. Слова чужака его задели. И то, что он знал о промашке деревлянского охотника.

– В страже моего господина служил один нурман, – спокойно произнес чужак. – Он рассказывал историю о злом боге, который вложил смертельную стрелу в руку слепого стрелка, – и тот убил своего собственного родича.

– Что с ним стало? – спросил волох.

– Со стрелком? Его растерзали свои.

– Нет, с тем, кто вложил стрелу?

– Он был недостаточно осторожен, – сказал гость – Мы не повторим его ошибки.

Моравский боярин Блуд был совсем не похож на деревлянского волоха. Он знал цену номисм. Однако, пряча в ларец полученное от доверенного купца ромейское золото (много больше, чем четыре монеты), христианин Блуд думал точно так же, как жрец-язычник. Коли выйдет все у ромейского засланца, станет тогда Блуд главным советчиком Ярополка. Не выйдет – значит, останется одно только золото.

Ромеи, хоть и хитры, да глупы. Не ведают того, что не станет сын Святослава на отцов путь. Не та у него закваска. Никто из сыновей князя-пардуса не унаследовал его славу и удачу. Ярополк – добрый князь, но нет в нем свирепого воинского духа, побуждающего к подвигам. Олег – слишком молод и слаб. И старший брат никогда не даст ему подняться. Владимир… Владимир был бы хорош: храбр, силен, неглуп. И вдобавок – язычник. Нет у него пиетета перед оплотом истинной Церкви, коей является Константинополь для Ярополка Киевского. Блуд о Владимире много знает. С дядькой его, Добрыней, они в крепкой связи. Через Блуда Добрыня много добра в южные края продал. Это и Блуду выгодно, и Добрыне. Без Блуда северный товар мимо княжьей казны не продать. Владимир мог бы поддержать славу отца…

Но Владимир сидит далеко, в Новгороде, и потому в Царьграде его в расчет не берут. А берут там в расчет то, что напели ромейским купцам доверенные люди Блуда. Мол, грозен Ярополк. А что молод, так на то при нем князь-воевода Свенельд. Тот, что вместе со Святославом Хазарию и Булгарию взял. И на Фракию с Македонией ходил. Свенельд знает, как с Византией воевать, и Ярополка тому научит. Конечно, Свенельд немолод, однако у него сын есть. Тоже славный воевода, из Святославовых ближников. Тоже ветеран булгарских и ромейских войн. Словом, бойтесь, ромеи, Киева!

Такова, по мнению Блуда, была самая верная политика. Ромеи, когда не боятся, – грабят, а, когда боятся, – платят. В данном случае платят ему, Блуду. За верные вести и содействие. Правда, в тот день, когда посланник передал ему деньги, Блуд еще не знал, что сделка будет стоить ему двух верных слуг.

От дурней пришлось избавиться, однако за каждого из них Блуд выставил ромеям счет: по двадцать марок серебром. Это справедливо. Ведь сын воеводы удрал исключительно из-за попустительства ромея-посланца.

Надо же! Ромей с рожей копченого – сын патрикия империи! Кого только не выносят на гребень власти причуды имперской политики!

Блуд всего один раз был в Константинополе – в свите старой княгини, – но считал, что знает об этом городе все.

Он был очень высокого мнения о своем уме, боярин Блуд. И считал, что неплохо умеет мыслить по-византийски. Лучше всех в полуварварском городе Киеве.

Единственный, кто, по мнению Блуда, был для него опасен, это старый Свенельд. Тем приятнее получить золото за то, чтобы его избавили от главного врага.

Блуд хихикнул, спрятал шкатулку на дно сундука и запер хитрый византийский замок. Пожалуй, сейчас самое время попробовать новую наложницу, которою ему привезли из Шемахи. Как она похожа на княгиню Наталию. Именно из-за этого сходства приказчик Блуда и купил девку. Знал, собака, что хозяин вожделеет к княгине.

Но Ярополк об этом знать не должен. Так что Блуд попользуется девкой, а когда она ему надоест, подсунет ее через третьи руки кому-нибудь из своих недругов. А потом постарается, чтобы князь о девке узнал. И одним соперником у Блуда станет меньше. Воистину здесь, в Киеве, нет никого хитрее боярина Блуда!

– Этот Блуд хитер, как шакал! – сердито сказал Йонах. – Клянусь своей саблей, он сам их и зарезал!

Двух моравян нашли сегодня утром в одном из закоулков Щекавицы. Мертвых и ободранных до нитки.

– Может, и сам, – не стал спорить Сергей. – Но мы этого уже не докажем. Надо было поймать их, пока они были живы.

Трое родичей: Артём, Славка и Ионах – понурили головы.

– Бог с ними, – сказал воевода. – Зато мы теперь знаем, кто у нас в Киеве дружит с ромеями. Рано или поздно вы поймаете его на горячем.

– Поймаем! – воскликнул Йонах.

– Обязательно поймаем, бать! – поддержал его Славка.

Артём промолчал. Потому что он знал Блуда лучше, чем братья.

Позже он отозвал Славку в сторону:

– Помнишь, я говорил тебе о ромее, который наших булгар обижает?

– Ромее? Каком?

– Забыл! – укорил старший брат. – Матушке опять жаловались. Ходит на церковный двор. Бесчинствует. К женщинам пристает.

– Так, может, это… Князю пожаловаться? – предложил Славка.

– На что? Слова обидные при всем народе повторять? Еще больше стыда. Да и сам посуди: ромей этот не от себя безобразие творит. Кабы так, его бы уж давно сами прихожане окоротили. Значит – сила за ним. Вот и узнай, чей это ромей и кто он таков.

– Узнаю, – пообещал Славка. – Нынче же займусь.

Лето 975 года.

Стольный град Киев

– Ох и удачлив ты, Славка! – с восхищением произнес Антиф. – Мало что от печенегов ушел, так еще и с такой знатной добычей! Нет, у вас в роду все дивно удачливы. И батя твой, и брат…

– Удача удачей, а Славка на мечах – лучше всех в младшей дружине! – перебил Малой, который не любил, когда говорили об отцах и о роде, поскольку собственного отца не знал, а весь его род – теремная девка-холопка, помершая от грудной болезни, когда Славке не исполнилось и десяти лет.

– А я зато из лука лучше бью! – не преминул похвастать Антиф.

– Эко диво! А я… А я… – Малой задумался, чем бы таким похвастать.

– …Самую большую кучу наложить можешь, – подсказал Антиф.

– Счас как дам больно! – рассердился Малой и показал Антифу кулачище.

Антиф фыркнул:

– Я тебе что, купчик новгородский? Хочешь силой помериться – давай! Конно и на копьях! По-нашему!

– По какому еще по-вашему? – скривил рожу Малой. – По-ромейски, что ль?

– А ну умолкли оба! – гаркнул Славка, угадав, что дружки его могут поссориться всерьез. – Хорош орать! Дело есть!

Малой и Антиф поглядели на него. Потом злобно – друг на друга. И опять – на Славку.

– Что за дело? – буркнул Антиф.

– Брат меня попросил… – Славка сделал паузу.

Дружки сразу забыли о ссоре. Славкин брат – воевода. Если он о чем-то просит – это действительно дело.

Славка еще помедлил… Он и сам забыл об Артёмовой просьбе. Хорошо, Малой вовремя про ромейскую кровь Антифа вспомнил.

– Ромей один есть, – сказал он негромко.

Антиф сразу набычился. Решил – на него намекает дружок. Славка сделал вид, что не заметил Антифова взгляда исподлобья, продолжил:

– Сказали брату: ромей этот прихожан булгарской церкви обижает. Брат хочет знать, что это за ромей и кому служит?

А вот боярин Блуд знал, кому служит ромей, донимающий булгарский приход.

Он очень многое знал: может, больше любого в Киеве. У него было множество послухов и еще больше – доверенных людишек. Однако по-настоящему доверял Блуд только своим. Моравам. И в ближниках у него были тоже свои. Вместе с ними он покинул Моравское княжество, когда дела там пошли худо. У него было очень хорошее чутье на беду. И еще на то, как разбогатеть. И верным способом приумножить богатство была дружба с ромеями, которые не жалели золота, когда речь шла о безопасности империи. Посему Блуд делал все возможное, чтобы уверить Царьград в том, что Киев и киевский князь спят и видят, как бы сокрушить Византию. В империи еще помнили, как отец нынешнего князя Святослав грабил Фракию и Македонию в союзе с булгарами и печенегами. Булгар василевс Иоанн Цимисхий согнул под колено, Святослава изгнал и подставил под сабли печенегов. Но даже посрамленные булгары – по-прежнему враги. И сын Святослава привечает в Киеве булгарских священников, а вот константинопольских не жалует. И с большими печенежскими ханами дружбу налаживает. Для чего? Конечно, для того, чтобы заедино с ними ударить по Второму Риму.

Много было в Киеве людей, шпионивших в пользу Константинополя: купцы, священники, разные купленные людишки… Но самым доверенным человеком считали в Палатине боярина Блуда.

Потому что Блуд говорил правильные слова, в которые легко было поверить хитрым и коварным, не верящим никому и ничему византийским политикам. А говорил он именно то, что они хотели услышать: о хитрости и коварстве, о лжи и жажде наживы.

И еще потому, что Блуд был самым дорогим агентом Константинополя у русов. И когда палатинские политики видели, сколько золота уходит на подкуп Блуда, то уже не могли усомниться в его преданности.

И они – верили.

Вот почему у Ярополка не было никаких шансов убедить Константинополь в своем миролюбии.

Но Блуд не считал, что приносит вред Киеву и князю. Глупо резать корову, которая дает молоко, лишь для того, чтобы понравиться другой корове. Блуд считал, что понимает ромеев намного лучше, чем его князь. С ромеями нельзя дружить, потому что друга империя высушит, как паук – муху. У империи, как и у императора, нет друзей. Только подданные. И враги. Причем слабых врагов империя старается уничтожить, а сильных – подкупить.

Поэтому ромейский посол уедет домой, увозя с собой дополнительное уложение о торговле, в котором для купцов-русов (многие из которых были людьми Блуда) было выговорено немало льгот. Не опасайся ромеи Киева, получить эти льготы было бы намного сложнее. И заслуга в этом – не ласкового Ярополка, а хитрого Блуда.

В общем, дела боярина шли отлично. Однако были и сложности. Костью в горле сидел у боярина князь-воевода Свенельд. Сотни гривен не пожалел бы боярин, чтобы избавиться от старого воеводы, чтобы прибрали его к себе проклятые языческие боги. Только Свенельд мешал Блуду полностью прибрать к рукам Ярополка. Остальные – не в счет. С остальными можно договориться. Или купить. Или очернить. Или – подставить. Со Свенельдом так не выйдет.

Свенельд ни за что не разгадает Блудовых хитростей, но он, старый лис, переживший трех великих князей, нюхом чует подвох. И Ярополк ценит его выше прочих. Выше Блуда. И избавиться от него непросто. Такое Блуд не доверил бы даже самым близким. Да им и не справиться. Одно хорошо: ромеи тоже очень хотят избавить мир от князь-воеводы Свенельда. Они искренне верят, что Свенельд направляет сына на путь отца, на путь, ведущий к воротам Царьграда. Убрать Свенельда руками ромеев – вот это воистину византийская ловкость. Правда, добраться до князь-воеводы нелегко. Окружают его исключительно доверенные люди. Все, что он ест и пьет, проверяет особый человек. Так не принято в Киеве, но Свенельд завел этот обычай еще во времена булгарской войны, потому что знал, как легко погубить человека с помощью яда. Убить же его железом и вовсе невозможно. Это Ярополк ходит в церковь в одной рубахе, а Свенельд на людях всегда в броне. И в окружении бдительных гридней. Его не подшибешь деревлянским срезом.

Вспомнив об этом событии, Блуд слегка помрачнел. Что было бы, если бы охотник ухитрился убить Ярополка? Для Блуда – ничего хорошего. Потому что старшим в Киеве, как ни крути, выходил все тот же Свенельд. Младший брат Олег княжит в Овруче, и дружина у него такова, что оспаривать с ней киевский стол просто смешно. Владимир… Владимир – другое дело, но Владимир – далеко. И ветераны Святослава скорее возьмут сторону Свенельда, чем Владимира. И другие киевские воеводы – тоже со Свенельдом дружны. А уж кичливые киевские бояре никогда не поратуют за рабичича. Так что Блуд был весьма благодарен младшему сыну воеводы Серегея. Но очень постарался, чтобы старший сынок воеводы не нашел никаких следов древлянского охотника. Сам-то Блуд все узнал уже на следующий день. И даже послал своих верных моравов к древлянам. Не карать – договариваться. У них как-никак общий враг. Это ведь не Ярополк жег Искоростень и резал древлянских жрецов. Это делал Свенельд. И его сыновья. Моравы Блуда покажут волхвам истинного врага. А уж там… Говорят, древлянские жрецы могут колдовством извести человека. Вот и выяснится, враки это или правда.

Лето 975 года.

Окрестности Киева. Дорога на Вышгород

Перекресток был запружен народом. На всех четырех его концах стояли, сбившись одна ко одной, оставленные повозки. Часть упряжных лошадок, сунув головы в торбы, похрустывала овсом. Другие, хозяева которых были не столь заботливы, стояли праздно и покорно, время от времени дергая шкурой и отмахиваясь хвостами от зудящих кровососов. Сами же погонщики, нисколько не сетуя на затор, присоединились к толпе, которая тоже возбужденно гудела и жужжала, будто огромный слепень, в ожидании редкого и увлекательного развлечения: предстояло увидеть божий суд.

Спиной к солнцу, толстый и важный, сидел на высоком стуле княжий тиун.

Справа и слева от него, в окружении челяди, стояли тяжущиеся: ромейский купец Серафимий Собачий Глаз и нурманский вождь с популярным у скандинавов именем Фроди. Этого звали, чтобы не путать с другими, – Фроди из Хредлы.

Причина спора вполне соответствовала тяжущимся. Деньги.

Фроди взял у Серафимия полдюжины дорогого синдского аксамита, проплатив вперед золотыми арабскими монетами. Все, о чем уговорились. Так утверждал Фроди. А вот купец считал, что получил от нурмана только половину сговоренной суммы. Аванс, так сказать.

Тиун, получивши мзду от обеих сторон и сосчитав видаков, решил, что истину ведают только боги.

Нурман с удовольствием воспринял такое решение, потому что считал себя великим поединщиком. Во всяком случае, много лучшим, чем какой-то там ромей или кого там он вместо себя выставит.

Серафимий, вопреки ожиданиям, оспаривать решение тиуна не стал. К немалому огорчению тиуна, который очень надеялся получить от Собачьего Глаза взятку за отмену вердикта, дающего преимущество воинственному нурману.

Фроди, огромный, как и подобает нурману, волосатый, грозный, в вороненых доспехах, с мечом в два локтя длиной и тяжелым пешим щитом с железной оковкой, сдвинув на затылок шлем, надменно глядел на собравшихся. Он был уверен в победе. Эту уверенность разделяли его спутники: четверо таких же мощных нурманов и десятка полтора холопов и трэлей, давно привыкших к тому, что если хозяин решил кого-то убить, то этот кто-то – считай, уже покойник.

Однако Серафимий выглядел уверенно. И его поединщик тоже смотрелся неплохо. Высокий, длиннорукий, уступавший нурману массой, но не шириной плеч.

На ромейском поединщике были хорошие доспехи и открытый шлем с длинной стрелкой. Меч его был выкован знаменитым константинопольским оружейником, о чем свидетельствовало клеймо на основании клинка, и стоил почти столько же, сколько спорные полдюжины китайского шелка. Впрочем, о клейме знал только сам поединщик. Щит у ромея был меньше нурманского, зато – трехслойный, из бычьей кожи и вязкого дерева, усиленный стальными спицами и бронзовым листом. Звали ромейского поединщика – Фистул.

Трое княжьих дружинников, верхами, приблизились к месту поединка. Толпа почтительно раздвинулась, уступая дорогу.

– Это он? – спросил Славка.

– Он, – подтвердил Малой. – Три божьих суда за четыре седмицы.

– Нурман знает? – поинтересовался Антиф.

– Откуда? Он в Киеве пятый день. Да и сам подумай: будет нурман что-то там вызнавать?

– Будет, будет! Если где золотишко плохо лежит, так непременно! – Малой засмеялся.

Окружавшие посмотрели на него неодобрительно. Нехорошо веселиться на серьезном деле. Впрочем, вслух никто не укорил. Люди, чай, не простые, а княжьи. Лучше помалкивать.

Ромей поиграл клинком, согревая руку. Попрыгал то на одной ноге, то на другой, забавно покрутил головой.

В толпе кто-то хихикнул. Поведение ромея показалось забавным.

– Скоморох, – проворчал кто-то из спутников нурмана. – Позор нам! Выставили против Фроди скомороха.

– Им же хуже, – ухмыльнулся другой. – Фроди его пополам развалит.

– Знакомая повадка, – негромко произнес Славка. – Похоже, мастер ромейского боя этот Фистул.

– Не был бы мастер, не выставили бы его на божий суд, – резонно ответил Антиф. – А откуда ты про ромейский бой знаешь?

– Поучился немного, – сказал Славка. – Батя для себя и для Артёма ихнего мастера нанимал. А я уж потом – у Артёма.

– Ну начинайте уже! – закричал кто-то.

– Начинайте! – разрешил тиун.

Фроди из Хрелды вскинул руки и заревел страшным голосом:

– О-один!

И побежал на ромея.

Тот на прямую сшибку не пошел. Отпрыгнул в сторону и попытался достать нурмана сбоку. Фроди развернулся с медвежьим проворством, отшиб меч краем щита и пнул ромея в колено.

Фистул подобного не ожидал и не удержался: упал на бок.

Толпа ахнула.

Фроди с ревом обрушил на ромея меч. Защититься от удара такой силы было невозможно. Ромей и пробовать не стал. Бросил в лицо Фроди щит, а сам рыбкой поднырнул под руки нурмана.

Меч Фроди расшиб щит на лету и воткнулся в утоптанный грунт. Да так и остался торчать, – а сам нурман, булькая пропоротым горлом, повалился наземь.

Ромей легко вскочил на ноги и раскланялся. Точно скоморох. Но никто не засмеялся.

– Божий суд свершен! – провозгласил тиун. – Почтенный Серафимий вправе получить недостачу или взять обратно свой товар. Сверх того неправому Фроди надлежит выплатить князю за обман малую виру: две серебряные гривны. Поскольку же сам Фроди сделать этого не может, то вира будет выплачена родичами или взыскана с имущества покойного.

– Поехали, – сказал Славка. – Мы видели, что хотели.

– Я вот ничего увидать не успел, – проворчал Малой. – Разве ж это бой? Так свиней режут! Я бы на месте того нурмана, когда ромей завалился…

– Ничего ты не понял, – усмехнулся Славка. – Думаешь, это нурман его свалил? Да он, хитрец, нарочно упал. И поймал нурмана – как несмышленого отрока. Такого, как ты.

Антиф засмеялся.

– Поглядел бы я, как ты бы с этим Фистулом сразился… – проворчал обиженный Малой.

– Я с ним сражаться не буду, – покачал головой Славка. – Мне брат насчет сразиться ничего не говорил. А вот узнать, откуда такой ловкий Фистул выискался, – хотелось бы.

Узнали. Вернее, узнал Антиф. Пользуясь своей ромейской внешностью и неплохим знанием языка, отрок переоделся в платье мелкого купчика из Климатов и отправился на ромейское подворье. Там угостил вином пару-тройку обитателей – и услышал много интересного.

Прибыл ловкий поединщик прямиком из Царьграда, где слыл одним из самых умелых бойцов. Ромейские купцы наняли его за большие деньги именно для таких дел, какое давеча видели друзья. Среди ромеев Фистул слыл непобедимым. Говорили даже, что он когда-то скрестил меч с самим Иоанном Цимисхием. Говорили об этом на ромейском подворье, но – только среди своих. В Киеве слава Фистула поначалу была невелика, что тоже было на руку ромеям. Однако сейчас о нем уже знают и стараются не связываться.

– Про Цимисхия – брехня, – сказал Антиф, – а вот остальное – чистая правда. За победу над Фроди Серафимий заплатил ему три золотых.

Нарядил Фистула пугать прихожан булгарской церкви священник ромейской церкви, соседствующей с булгарской. Этого ромейского иерея соплеменники не жаловали, поскольку был он невежественен и корыстен. Однако побаивались, потому что, по слухам, иерей этот наушничал одному важному евнуху в Палатине и мог запросто отправить обидчика в узилище.

Однако простым киевским христианам на константинопольские связи иерея было наплевать и они предпочитали посещать булгарскую церковь, где вдобавок и служили не на ромейском, а на понятном всякому словенском наречии.

Фистулу надлежало каждое воскресенье являться к булгарской церкви и творить там всякое безобразие. Но – без серьезного членовредительства, чтобы не довести дело до княжьего суда. Во всех иных случаях дело можно было свести к суду поединком, что Фистула полностью устраивало.

Безобразничал нанятый ромей уже два светлых воскресенья и отвадил от булгарской церкви значительную часть паствы.

То, что священник булгарский дружен с женой воеводы Серегея, ромей во внимание не принял. Может, обнаглел до крайности, а может, просто не знал, поскольку родовичи Серегея молиться ходили в церковь на Горе.

– Интересный у вас, у христиан, Бог, – посмеивался Малой. – Кабы кто подобное у Перунова святилища учредил, да еще в праздничный день, так ему бы живо кровушку пустили. Да хоть и не про Перуна, а про Волоха сказать. Можешь ты такое представить, Славка, чтобы Волохов жрец из Полоцка пришел на капище, допустим, в смоленской земле и там безобразничал? Я вот – не могу. Неужели Бог ваш такое прощает?

Славка смущенно молчал, а вот Антиф нашелся:

– На смоленской – не знаю. А вот на древлянских капищах, где старым богам лесовиков служат, и не такое случалось.

– Так то разные боги, – резонно заметил Малой.

– Может, и разные, да только всем им, кумирам, тот хорош, кто кровью губы мажет. А наш Бог – истинный. И зла не приемлет. А коли Фистул этот его творит, значит он Бога плохо понимает и за то будет наказан.

– А вот это точно! – весело поддержал Антифа Славка. – Я Артёму сегодня же все обскажу, и, Перуном клянусь, Фистул этот очень сильно пожалеет, что полез куда не надо.

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова.

Подворье булгарской церкви близ Смоленских ворот

Пугать схизматиков Фистул теперь ходил почти ежедневно. В саму булгарскую церковь не заходил. Прохаживался во дворе, говорил обидные слова на местном языке, которым его научили. Вообще-то речь здешних язычников Фистул почти не понимал, но это не имело значения. Язык железа везде одинаков. Так же, как и запах труса. А здешние схизматики все оказались трусами. Никто не осмеливался бросить Фистулу вызов. Что бы он ни говорил… Что бы ни делал. Хотя мужи среди схизматиков попадались матерые. Здесь, в Киеве, вообще было много здоровенных сильных и выносливых мужчин. Не зря в Византии так ценятся скифские рабы. Поначалу Фистул даже опасался: вдруг набросятся все вместе. Для этого всегда брал с собой полдесятка охранников с ромейского подворья. Но они ни разу не понадобились. Стояли в сторонке, зубоскалили над местными законами, которые позволяли чужеземцам, таким как Фистул, обижать коренных граждан.

В этот день у Фистула было особенно хорошее настроение. Вчера у него был суд… То есть то, что местные называли судом. Фистулу очень нравился закон, по которому прав тот, кто лучше владеет мечом. Правда, иной раз родичи убитых Фистулом пытались ему отомстить… Фистул убил шестерых, пока киевляне поняли, что Фистул им не по зубам. И опять Фистула никто не наказал за убийство. Хорошие законы в Киеве. А вчера Фистул выиграл суд, даже не вынимая меч из ножен. Соперник только глянул на ромея – и сразу сдался. Но денежки Фистул все равно получил.

– Куда ты так торопишься, девка? – по-ромейски воскликнул Фистул, преградив дорогу симпатичной еретичке. – Здесь церковь, а не лупанарий. Хотя есть ли разница между вертепом и этим богопротивным строением! – Фистул захохотал – очень ему понравилась собственная шутка.

Киевлянка отшатнулась испуганно. Ромей ухватил ее за руку и привлек к себе. Девушка закричала. Пускай кричит – никто ей не поможет. Но когда она рванулась изо всех сил – Фистулу пришлось ее отпустить. Он не хотел, чтобы у девки порвалась одежда. То есть сам Фистул охотно содрал бы с нее все и завалил тут же, во дворике. Но в женском вопросе удобные киевские законы дали промашку. За разорванную одежду полагалась немалая вира. А за насилие могли и вовсе казнить. Правда, сначала пришлось бы доказать, что имело место насилие… Но лучше не рисковать. В городе довольно женщин, готовых еще и приплатить, чтобы лечь под такого доблестного мужчину, как Фистул.

Выпустив девку, ромей поймал за рубаху какого-то схизматика и сообщил ему, что тот рожден от соития козла со свиньей, а потому он, Фистул, сейчас пустит его на колбасу. Это была одна из фраз на местном языке, которую Фистул выучил наизусть. Действовала она отлично. Схизматик побелел от страха и бросился вон со двора.

Фистул снова захохотал.

– Вижу, тебе весело, византиец? – раздалась за спиной Фистула родная речь.

Фистул стремительно обернулся. В трех шагах от него стоял молодой чернявый парень невысокого роста.

«Не местный», – определил Фистул. Наверное, булгарин.

Ромейский поединщик угадал ровно наполовину.

– Я думаю, ты уже достаточно повеселился здесь, – сказал парень. – Пошел вон. И чтоб я тебя больше здесь не видел.

Прежде чем ответить, Фистул очень внимательно оглядел храброго паренька. Вопреки внешней видимости, Фистул был очень осторожен и никогда не бросался в атаку, не оценив силу возможного противника. И если Фистул понимал, что противник сильнее, то старался избежать драки. Невысокий паренек не выглядел очень грозным. Шелковая рубаха со свободными рукавами, шелковые штаны с кожаными вставками для верховой езды… По мускулатуре рук Фистул мог с большой точностью определить, чем занимается человек. Но легкий свободный шелк прятал все. Впрочем, шелк тоже кое о чем говорил. Не всякий киевлянин может позволить себе одежду из паволоки. Еще был пояс с мечом. Правда, стоял парень так, что Фистул не мог видеть рукоять меча. Жаль. Оружие многое могло сказать о своем хозяине. Оружие и мускулы. И телосложение. Сложен парень так, что, будь они в Константинополе, Фистул решил бы, что перед ним гимнаст. Худощавый, ловкий, гибкий… Возможно, умеет пользоваться клинком. Но вряд ли так же хорошо, как опытный поединщик.

Вот только голос этого булгарина Фистулу не понравился. Голос человека, абсолютно уверенного в своем превосходстве.

Фистул был опытен, а значит – осторожен. Он попытался прочесть историю парня по его лицу. Красавчик. По крайней мере на местный манер. Черные усы, кончики которых опускаются ниже подбородка. Фистулу уже было известно, что такие усы носят варяги. Это сословие местных воинов. Но иметь на физиономии такие усишки не возбранялось никому. Да и лицо у парня чистое: ни одного шрама. Правда, у василевса Иоанна Цимисхия лицо тоже было чистым. Фистул видел императора Иоанна не однажды и довольно близко. Как-то раз им даже довелось скрестить клинки в игровом поединке. Василевс, который тогда еще не был василевсом, а был всего лишь популярным стратегом, любил пофехтовать с умелыми бойцами. Цимисхий, соответствуя своему прозвищу,[7]ростом не выделялся, зато был плечист и руки у него были даже длинее, чем у Фистула. Надо сказать, будущий император оказался намного лучше Фистула. А уж любого из здешних варягов Цимисхий прикончил бы за три вздоха.

Нет, вряд ли этот парень – варяг. Варяги по большей части светловолосы и мощного телосложения. А этот – невысок и черняв. Лицом – вылитый булгарин. Скорее всего он просто нахальный мальчишка, привыкший командовать слугами. Надо полагать, папаша у него очень богат.

– У тебя что, плохой слух, византиец? – поинтересовался парень. – Я тебе сказал: убирайся! Почему ты еще здесь?

Фистул усмехнулся.

– Хочешь со мной драться, щенок? – осведомился он самым глумливым тоном, на который был способен. – Тогда покажи, что у тебя в ножнах. – Слово «ножны» Фистул произнес по-латыни, так что получилось двусмысленно и обидно.

Если парнишка первым схватится за меч, Фистул сможет безнаказанно с ним разделаться. Разумная предосторожность. Особенно если папаша и впрямь окажется важной персоной.

– Драться? – Булгарин широко улыбнулся, и Фистул подумал, что парень действительно красавчик. Фистул обычно предпочитал женщин, но иногда не отказывал и юношам. Этому бы он не отказал.

– Я не дерусь с брехливыми псами, – усмехнулся паренек. – Я даю им пинка!

И в подтверждение своих слов пнул Фистула. Да так быстро и ловко, что Фистул не успел увернуться и получил кончиком сапога прямо в пах.

Удар был не слишком силен – Фистула не скрутило от боли, – но вполне чувствителен и очень, очень обиден. Настолько обиден, что Фистул забыл о своем решении: не хвататься за меч первым.

Фистул умел выхватывать меч очень быстро и сейчас наверняка опередил бы булгарина… Если бы тот тоже взялся за меч. Но булгарин этого делать не стал. Потому меч Фистула успел лишь наполовину покинуть ножны. Кулак булгарина выстрелил, будто пращный шар. И ударил немногим слабее. От удара в челюсть сознание Фистула на мгновение помутилось… Этого оказалось достаточно, чтобы симпатичный паренек перехватил правую руку Фистула, вывернул, а затем коротко и резко ударил о собственное колено. Раздался хруст – и рука Фистула безжизненно повисла. Рывок – и Фистул, потеряв сознание, повалился наземь.

Тогда до стражей с ромейского подворья наконец дошло, что их работодателя обижают. Выхватывая оружие, они бросились на церковный двор… И остановились, потому что обидчик Фистула обнажил оружие. Это оказался не меч, а сабля. Причем очень хорошая, арабской работы, из темного дымчатого металла. Но остановила их не сабля. Они узнали ее хозяина. Стражи, в отличие от Фистула, не первый год жили в Киеве.

– Забирайте своего дружка, – властно произнес княжий воевода Артём Серегеевич. – И чтоб я вас более здесь не видел.

О том, что его воевода покалечил ромейского воина, князь Ярополк узнал от ромейского священнослужителя Филарета. Филарет был тем самым иереем, который науськал Фистула на булгарскую паству. Филарет пришел требовать виру за увечье. Надо сказать – по собственному почину. Изложил Филарет дело так, что выходило, будто набросился воевода на шедшего мимо церкви ромея, избил его и покалечил.

Надо отметить, что, даже если бы все обстояло так, как утверждал Филарет, великий князь все равно не стал бы порицать своего воеводу. Ну поколотил воевода какого-то там ромея, ну поломал ему что-то… Дело такое мелкого резана не стоит. Вот кабы ромей изувечил воеводу, тогда – дело другое. Однако Филарет смотрел на ситуацию иначе: извлек из-под рясы свиток со списком уложения пятнадцатилетней давности, подписанного с одной стороны – представителем империи Главком, с другой – архонтессой Ольгой. А в уложении этом четкими ромейскими буквами было написано, что коли обидит какой-нибудь рус гостящего в Киеве ромея, то наложить на этого руса виру как за княжьего боярина. То есть – в нынешнем исчислении – двенадцать серебряных гривен. В пользу пострадавшего. И еще двенадцать – в пользу киевской ромейской общины.

Ярополк мог бы сказать, что со времени этого уложения многое переменилось. Константинополь с русью и повоевать успели, и замириться. И в том договоре, который заключили император Иоанн Цимисхий и великий князь Святослав, ничего о приравнивании всякого ромея к киевскому боярину не говорилось.

Нынешние отношения Киева с Константинополем были сложными. В первую очередь потому, что Киев крепчал, а Византия не то чтобы слабела (василевс Иоанн Цимисхий правил так же, как и сражался, – решительно и твердо), однако погрязла в мелких военных конфликтах, внешних и внутренних. И постоянно нуждалась в воинах. И требовала этих воинов у Ярополка. Дескать, по договору со Святославом Византии обещана в случае нужды военная помощь русов.

Этаким условием Константинополь одной стрелой убивал сразу двух зайцев: получал дополнительную военную силу и ослаблял Киев.

Три дня назад Ярополк сговорился с посланцем Константинополя о новых льготах для купцов-русов. И подтвердил все прежние обещания. Вплоть до военного союза и военной помощи. Правда, подтвердил гибко. Так, чтобы помощь эту можно было оказывать, а можно – и отказать.

В этой ситуации не стоило конфликтовать из-за пустяков. Двадцать четыре серебряные гривны – очень большие деньги. Но отец Артёма богат. Если воевода виновен – он легко выплатит эти деньги. Тем более что новое торговое уложение с Византией принесет отцу Артёма боярину Серегею много больше двух дюжин гривен, поскольку десятки судов у боярина, что возят товары в Византию, и прибыль от этой торговли исчисляется не гривнами, а пудами серебра.

Поэтому, выслушав Филарета, Ярополк сделал суровое лицо и пообещал строго разобраться с виновным.

Иерей отбыл вполне удовлетворенным.

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

Суд над собственным воеводой князь назначил на полдень следующего дня. Местом выбрали рыночную площадь. И правильно: поглядеть на то, как великий князь будет судить собственного воеводу за то, что тот поучил обнаглевшего ромея, пришли многие.

Однако воевода Артём на суд не пришел. Обиделся. Вместо него на правеже стоял отец, боярин Серегей. Рядом с ним видаки: числом более полусотни.

Сергей сначала не хотел их брать, поскольку для него невиновность сына была очевидна. Но приведенный предусмотрительной Сладой законник из тмутороканских ромеев – настоял.

Пришел также и старый Рёрех. Ради этого дела старик выскоблил подбородок, высинил усы и приоделся. Рёрех обосновался немного в стороне. Зато – в окружении нескольких десятков таких же синеусых варягов, среди которых было немало и княжьих дружинников из старшей гриди. Варяги относились к происходящему неодобрительно и своего неодобрения не скрывали. Да и весь собравшийся народ явно был на стороне Артёма. Гнусный нрав подшибленного ромея был многим известен. А воевода Артём (многие это помнили) когда-то спас Киев от печенежской орды. И уважаем был едва ли не больше, чем его отец.

Ромеи во главе с Филаретом, собравшиеся плотной кучкой справа от княжьего места, выглядели обеспокоенными. Киевское вече потише, чем, скажем, новгородское, но если осерчает – ромеям мало не покажется. И не факт, что дружинники Ярополка встанут на киевский люд, защищая ромеев… против собственного воеводы.

Справа от Ярополка расположился князь-воевода Свенельд. Слева – боярин Блуд. Присутствие этих двоих обозначало важность данного судилища. Блуд пыжился и поджимал губы, стараясь казаться значительнее. Свенельд мрачно глядел из-под насупленных бровей. Он сделал все, чтобы отговорить Ярополка от сегодняшнего судилища. Великий князь не внял…

– Хочу, чтоб все было по закону, – заявил Ярополк.

– То – ромейский закон, – возражал Свенельд. – А по нашей Правде не можешь ты идти против собственного воеводы за никчёмного ромея! Это как отец судил бы сына за то, что тот вздул нахального чужака!

– Если Артём прав – пусть все это увидят! – стоял на своем Ярополк.

– Все увидят, что ты пошел против своего воеводы, защищая ромеев, – сказал Свенельд. – Кто после такого пойдет за тобой?

– Будет как я решил! – отрезал Ярополк.

Свенельд плюнул и ушел.

Ярополк смотрел ему вслед, прикусив пухлую губу, чтобы не окликнуть.

Вчера они все обсудили с Блудом, и Блуд поддержал решение князя. Ромеи должны видеть, что Ярополк – не какой-нибудь варварский вождь-язычник, а сильный христианский правитель.

А теперь Свенельд говорит: все неправильно. А как бы на месте Ярополка поступил его отец?

Ярополк знал. Какой там суд над воеводой! Отец скорее на Филарета виру наложил бы. За дерзость.

Но отец и был как раз тем самым вождем-язычником, которого в Византии именовали катархонтом варваров. Ярополк таким не будет…

От имени великого князя говорил Блуд. Боярин объяснил, кого и за что будут судить (об этом и так все знали), затем, по собственному почину, изложил версию Филарета: «…набросился и покалечил».

Договорить ему не дали. Шум стих только тогда, когда на помост, тяжело ступая, поднялся боярин Серегей. Огромный, широкий, с лицом, посеченным в битве на Хортице, последней битве Святослава.

– Все ложь! – могучим басом пророкотал боярин. – У меня пятьдесят видоков, которые скажут одно: подлый ромей поднял меч на княжьего воеводу. И тот, не желая осквернять святое место кровью, пощадил поганого пса. Голыми руками вырвал у злодея меч. Это видели все. И поскольку батька наш, великий князь Ярополк… – тут боярин Серегей криво усмехнулся, – …не хочет встать за своего воеводу, то это сделаю я. И скажу так. По нашей Правде за покушение на жизнь княжьего гридня полагается вира в десять гривен. Или усекновение десницы. Воевода же стоит выше гридня, и потому я требую взыскать со злодея пятьдесят гривен серебром, а коли не найдется у него таких денег – посадить его в яму до тех пор, пока эта вира не сыщется.

– Виру в пользу князя назначать может только сам князь! – запротестовал Блуд.

– Князь отказался от виры, когда затеял этот суд! – громыхнул боярин Серегей. – А я не откажусь. А если кто не согласен… – боярин мрачно посмотрел на Блуда и на князя, не поднимавшего головы, – …то пусть нас рассудит Бог!

Князь молчал.

Блуд поглядел на ромеев: что те скажут?

– Пусть рассудит, – согласился Филарет. – Поелику воевода Серегей – христианской веры, то Божий суд будем вершить по христианскому, а не по языческому обычаю. Каленым железом. Это тем более справедливо, что покалеченный Фистул сражаться не способен, а вот железо удержать сможет и одной рукой. С Божьей помощью! – И Филарет благочестиво закатил глаза.

«Вот сука ромейская, – подумал Сергей. – Раз Фистул не боец, так и хрен с ним. Сожжет руку раскаленной чуркой – ему же хуже».

– Это, ромей, не христианский обычай, а ваш, ромейский! – рявкнул Сергей. – Хотя если ты сам захочешь держать железо за своего слугу…

– Мне сие не по сану! – поспешно возразил Филарет. – Я – монах. Мне в тяжбе участвовать – грех!

– Тогда что ты делаешь здесь? – спросил Сергей. – Или это не твоя тяжба?

– Я здесь всего лишь свидетель, – смиренным голосом произнес Филарет. – Скромный слуга Господа.

– Тогда закрой рот! – прорычал Сергей.

Не выносил он Филарета. Потому что слыхал: к истории со Сладиным монашеством этот ромейский поп руку приложил. А после, когда выяснилось, что никаких пожертвований не ожидается, изрядное недовольство высказывал.

– Пес ты брехливый, а не свидетель! Не было тебя там. Пора истинных видаков опросить. Ну-ка…

– Погоди, боярин! – поспешно вмешался Блуд. – Не ты здесь распоряжаешься, а князь киевский! Уйми нрав свой, а не то…

– А не то – что? – Сергей стремительно обернулся к боярину.

Блуду некстати вспомнилось: говорили, этот самый воевода голыми руками берсерков убивал. И великого мастера меча патрикия Калокира в шутейном бою деревянным мечом едва ли не до смерти забил.

Правда, еще говорили: болел воевода тяжко и прежней живости в нем нет.

Насчет живости сказать трудно, а вот нрав буйный – остался.

Блуд готов был спорить с боярином Серегеем – в княжьей горнице. Но не здесь, на площади Подольского рынка, на глазах у киевского люда, который Серегея любит, сына его спасителем Киева почитает, а самого Блуда мнит сборщиком княжьих оброков, то есть мытарем позорным. А тут еще Филарет, дурак, со своими ромейскими обычаями вылез.

«Сам вылез, пускай сам и расхлебывает!» – решил Блуд.

– Да, нехорошо получается, – будто извиняясь, ответил Блуд Серегею. – Получается – заместо князя ты себя ставишь, боярин. А князь-то – вот он! – и указал на Ярополка.

А Ярополк молчал. Он уже успел пожалеть, что затеял этот суд. Вот и дружина на него теперь неодобрительно поглядывает. И понятно, почему.

Свенельд тронул Ярополка за плечо, произнес негромко, но все услышали:

– Прав воевода Серегей. Давай, княже, видаков послушаем.

Видаков слушали долго. Однако все они в один голос твердили: напал ромей без повода. За меч схватился. Зарубить хотел. Видаки те – булгарской церкви прихожане. Ясно, на чьей они стороне.

Однако, когда позвали тех ромейских стражей, что с Фистулом были, те, нехотя, но вынуждены были признать: Фистул виноват. В оправдание ему одно лишь сказать можно: не знал он, на кого руку поднимал.

Филарет глядел на своих людей почти с ненавистью. Совсем не то он велел им говорить. А грех лжесвидетельства, сказал, вовсе и не грех, когда дело истинной Церкви защищаешь.

Не учел Филарет: больше Бога боялись его люди киевских варягов. Бог простит, а вот варяг за ложь шкуру спустит.

«…кровожадные язычники-скифы осудили верного нам Фистула и заставили заплатить тысячу номисм, кои я счел возможным выделить из казны и включить оную сумму в оплату посольских расходов. Деньги, впрочем, не помогли. Спустя три дня Фистула зарезали, и виновных не нашли, что свидетельствует о беззаконии, царящем при дворе архонта русов, коий, прикидываясь христианином, законам христианским, однако ж, не следует…» – написал Филарет в своем донесении в канцелярию василевса. Написанное было правдой лишь наполовину. Тысячу номисм Филарет попросту присвоил, справедливо рассудив, что Фистулу так и так не жить. Слишком много у него кровников в Киеве. А на князя Филарет крепко обиделся. Еще больше он обиделся на боярина Сергея, но о нем худое писать не рискнул. У боярина много друзей в Константинополе. По торговым делам. Сообщат собрату о доносе – тут-то и выплывет, что тысяча номисм, половина годовых расходов миссии, переместилась в кошель Филарета.

– Дурно поступил князь наш, – сказал вечером после судилища старый Рёрех.

– Но вышло-то – по Правде, – возразил Сергей. – По-нашему.

– Да я не про нас говорю, а про самого князя, – уточнил Рёрех. – Себе он дурно сделал. За такое дружина не жалует.

– Он – князь, – ответил Сергей, который был вполне удовлетворен результатами суда. – Он вправе поступать, как желает.

– А дружина вправе искать себе другого князя, – парировал старый варяг. – А нет дружины, нет и вождя.

– Он – Святославович. Он – князь по праву рождения! – не согласился Сергей.

– Это у христиан вожди – по праву рождения, – фыркнул Рёрех. – А у нас вождь – тот, за кого боги и гридь. Да и у христиан, хоть у тех же ромеев, сам знаешь, по рождению – только на словах. Кто силен, кто славен – тот и кесарь.

И христианин Сергей вынужден был согласиться со старым язычником. Потому что язычник смотрел в корень: кто предает своих, тот не может рассчитывать на милость Бога. Будь он хоть трижды Святославович.

И вспомнилась ему история, которую рассказывали заезжие новгородские купцы. О другом князе Святославовиче.

974 год от Рождества Христова.

Новгород

Киев.

Лето 975 года от Рождества Христова

Новгород.

Осень 975 года от Рождества Христова

976 год от Рождества Христова

Деревлянский край.

Весна 976 года от Рождества Христова

Киев и Овруч.

Весна 976 года от Рождества Христова

976 год от Рождества Христова.

Курляндия

Войско, которое привел Ярополк под стены Овруча, по киевским меркам было невелико. Две тысячи собственной княжьей гриди. Наверное, это была ошибка.

Приди великий киевский князь во всей своей силе: с большой дружиной, с союзными и подвластными воеводами, – у Олега и мысли не возникло бы – сопротивляться.

Но Ярополк, не без подсказки советников, Свенельда и Блуда, опасавшихся, что дело обойдется мирно, решил «уравнять силы». Хотя равенство сие было мнимым. Да, князь Олег мог собрать такое же войско. Такое же – числом. Но разве может устоять собранное Олегом ополчение против отборных киевских дружинников?

Будь Олег поопытнее, остался бы за стенами. Ярополк, тоже не особо искушенный полководец, привыкший воевать печенегов, у которых самым могучим фортификационным сооружением были составленные в круг повозки, к осаде даже невеликой по европейским меркам крепостной стены готов не был. И правильную осаду вести не умел.

А искушенных в таком деле воевод Ярополк с собой не взял. Наоборот, позаботился о том, чтобы в день, когда он выступил на брата, все его лучшие воеводы оказались далеко: на рубежах его земли.

С собой Ярополк взял лишь молодых.

Чтобы – как отец. Ближняя крепкая дружина – и великий князь во главе. Прыжок пардуса – и визг схваченной добычи. И гордое: «Берегись! Я иду!» Чтобы ни у кого потом не возникла мысль оспорить у киевского князя право на победу.

В победе же Ярополк не сомневался. Он – старший брат. И всегда побеждал младшего. И в играх, и в спорах, и в шутейных поединках.

О правильной осаде Ярополк даже не подумал. И тут ему повезло. Если можно назвать такое везением. Овруч не заперся от великого князя, потому что противостоял Ярополку не искушенный в битвах воин, а военачальник еще более «зеленый», чем он сам. Да и отец у них с братом был один. Поэтому, получив вызов, Олег Святославович не стал отсиживаться за стенами.

Он тоже мечтал о славе «пардуса».

Так что в то утро, когда войско Ярополка вышло к стенам Овруча, воинство князя Олега уже стояло на поле перед городским рвом.

Не слишком далеко, впрочем. Олег все же побаивался старшего брата и на всякий случай оставил путь к отступлению.

Бесславно возвращалось войско Ярополка в Киев. Две лошади везли носилки с телом младшего сына Святослава.

Затоптанный Малой возвращался домой на заводной лошади Славки. Собственный конь отрока отказался нести мертвое тело хозяина.

По сторонам от печальной поклажи, в самом хвосте колонны, ехали Славка и Антиф. Молчали. Только в самом конце пути, когда миновали Любеч, сын ромейки вдруг сказал:

– Уеду я. В Тмуторокань. Чую: здесь скоро худо будет.

– Откуда знаешь? – спросил Славка.

– Господь подсказывает. Поедешь со мной, Богуслав?

– Нет, – коротко ответил Славка.

На некоторое время оба опять замолчали. Потом Антиф вздохнул и сказал:

– Коли так, то я тоже останусь.

– Счастливый ты, Серегей.

Враз состарился воевода Свенельд. Еще недавно – крепкий воин, теперь он выглядел одряхлевшим старцем. Лицо будто усохло, руки дрожат…

– Должно быть, и впрямь сильней твой Бог нашего, варяжского. Двое сыновей у тебя, и все живы.

Славную жизнь прожил князь-воевода. Сызмала – в битвах. Славу мечом стяжал. Правил в Киеве как князь. Страны и племена брал на копье. Богат Свенельд и землями, и златом… Только доверить некому. Внуки малы еще… Не удержат.

– Помнишь, боярин, как десятником у меня служил? – спрашивает князь-воевода.

– Помню, – отвечает Сергей.

Давно это было. Вечность прошла. С тех пор всякое между ними случалось. Однако врагами они не были никогда.

– Знаешь, боярин, думал я: умрет убийца – и легче мне станет, – хриплый голос Свенельда дрожит, как и его руки. – А вот не стало.

Сергей молчит. Сам терял. Знает: бывают случаи, когда месть не утешит. Жаль ему Свенельда. И Люта жаль.

– Просьба у меня к тебе, – говорит князь-воевода.

Сергей молчит. Ждет продолжения.

– Нечем мне тебя одарить за просьбу мою, – говорит Свенельд. – Злата тебе не предлагаю. Злата у тебя своего хватает. Всё у тебя есть. Но в память о тех днях, когда был ты моим десятником и я тебя защищал как своего… Когда умру я, воевода… Защити внуков моих. Времена грядут страшные. Не оставь кровь мою. Не дай роду моему угаснуть.

Весть о смерти Люта Владимиру принес новгородский тысяцкий Удата.

Никогда Удата не был другом Владимиру. Однако вече постановило, что вестником должен стать именно он. И именно потому, что – не друг. Чтоб видел князь: не только его сторонники, но весь Новгород желает его дружбы.

В свейском городке новгородец чувствовал себя неуютно. Оно и понятно: купец из Хольмгарда-Новгорода для них – что кабанчик для волчьей стаи. А этот сам прибежал, да вдобавок – без охраны. Две дюжины воев-новгородцев – не в счет. Десяток хирдманнов управится с ними быстрее, чем петушок прокукарекает. А в поселке не десяток воев, а более полутысячи матерых викингов. Четыре драккара ярла Дагмара Ингульфсона отдыхают у берега.

Узрев, однако, рядом со свейскими драккарами лодьи и снекки русов, Удата чуток успокоился. Отлегло от сердца: не соврали доносчики – здесь Владимир.

– Я – к нашему князю! – сразу объявил Удата.

Помогло. Волки не стали драть кабанчика, а вполне вежливо проводили к длинному дому, который гостеприимный ярл отдал гостю и его дружине.

Вернувшись в Киев из Тмуторокани, Славка узнал, что Антифа в городе нет. Отъехал в дозор. Славка собрался было к Ульке (соскучился!), да оказалось, что на днях у нее – свадьба. Славка опечалился. Бродил по Киеву, не зная куда себя деть. Никому до него дела не было. Тяжко без любви. Без друзей еще тяжелее. Дома…

Дома тоже неладно. Седмицу назад вернулся Артём. И в тот же день поругался с великим князем. Говорят, обозвал его словами нехорошими. За смерть Олега. Забрал тысячу верных гридней (без спросу, но Ярополк ничего не сказал) и ушел в Дикое Поле.

С отцом Артём тоже поругался: почему, мол, «меня без меня женили». Невесту глядеть не пожелал… Всё это как-то дошло до Свенельда. Тот, естественно, обиделся.

В Киеве верховодил Блуд. По дворам ходили его люди. Глядели, у кого сколько добра. Записывали.

К Славкиному подворью тоже приходили. Постояли снаружи, поглядели на цепного мишку. Внутрь войти не решились.

Неожиданную значимость приобрел Варяжко. Можно сказать, занял при князе место Артёма. Ярополк с ним советовался часто. Вот только о чем?

В Киеве говорили: Ярополк о смерти брата очень печалится. Еще говорили: это старые боги наказали – за отступничество.

Пришли и с севера нехорошие вести. Владимир вернулся в Новгород. Шуганул оттуда Ярополковых посадников и вокняжился. Посадники и рады: в последнее время с новгородскими у них не ладилось. Слали гонцов в Киев: пришли, княже, хоть тысячу воев – новгородцев поучить. Только и тысяча вряд ли помогла бы. Владимир вернулся с дружиной и союзными свеями. Новгород его приветствовал как родного. Была бы в городе сильная дружина – много бы крови пролилось.

В княжьем тереме вели себя так, будто Владимира с Новгородом и вовсе не было.

А Славка томился. Жалел, что припоздал и не ушел с братом в Степь. Делать ему было нечего. В караулы его не ставили. Младшим не ставили – потому что гридень. Старшим – потому что слишком молод.

Впрочем, долго без дела слоняться ему не пришлось. Нашлась работа. Да такая, что не всякому доверить можно.

– Был бы Артём здесь – его бы послал, – сказал Славке отец. – Дело-то непростое. Роговолт – князь сильный и гордый. Однако с ним тебе будет легко. А вот Владимир… Сам бы с тобой поехал, да не хочу в такое время мать одну оставлять. Неспокойно мне как-то… Однако мы с тобой еще успеем все проговорить. До Смоленска я тебя точно провожу. Заодно и косточки разомну. А то сижу сиднем – барыши считаю, – батя невесело усмехнулся. – Будто не воевода я, а купчина какой-нибудь.

Караван лодий и насадов медленно полз вверх по Днепру. К Смоленску.

Удобный город Смоленск. Значимый. Вокруг сходилось много важных дорог. Через его землю шел путь от Волги к Днепру, отсюда, водными путями, через один-два волока, можно было попасть и в Ростов, и в Новгород. И к Десне, и к Двине. А вниз, по Днепру, – в Чернигов и Переяславль. И в Киев, конечно. Север и юг соединялись здесь, на смоленской земле. И многие из смолян кормились этими водными дорогами. На волоках, на береговых тропах-бечевниках, по которым упряжки волов и лошадей тянули вверх по течению тяжелогруженые лодьи. Иные купцы, что шли не в дальние края, а, скажем, на киевский торг, волоками не затруднялись. Покупали у лодейщиков наскоро сколоченные из грубых досок объемистые насады. Эти – в один конец. В Киеве их тоже продадут: пустят на дрова или иные поделки. Однако в Смоленске можно было приобрести и добрый корабль: из правильно выбранного и правильно высушенного дерева, с искусно выгнутыми обводами, с бортами, добротно просмоленными, крепкими, но достаточно гибкими, чтобы выдержать и морскую волну. Такие лодьи в Смоленске ладили не хуже, чем в Киеве, а стоили они здесь дешевле.

Однако корабль, на котором шли сейчас Славка с отцом, строили не на юге, а на севере. В далеком городе Бирке. Это был небольшой кнорр, который взял когда-то в морском бою Трувор, младший сын белозерского князя Ольбарда Красного. Трувор подарил корабль Артёму. И подарок этот дорогого стоил, поскольку сын Ольбарда разбирался в кораблях не хуже, чем белый хузарин – в лошадях.

Было это пять лет назад. С тех пор кнорр девять раз проходил через смоленские волоки. И все еще оставался добрым кораблем.

Этот раз был десятым. Завтра утром артельщики на волоке умело и быстро поднимут его из реки по двум ходовым бревнам, отглаженным и щедро смазанным салом, и погрузят на особые дроги – уложат ловко и бережно, как младенца – в люльку. Затем – в путь. Недалекий. Через полпоприща по таким же гладким бревнышкам спустят лодью в речку Касплю. И – до следующего волока.

Неспешен путь вверх по реке. Ветра не было, а гребцов старшина решил пожалеть: нанял дюжины две бычьих упряжек. Берег позволял.

Сергей со Славкой тоже ехали берегом, только немного повыше, по торной дороге.

Отцовы гридни, не желая мешать беседе батьки с сыном, поотстали.

Разговор шел о Полоцке.

– Роговолту верь, но помни: у него свой интерес, у Ярополка – свой, – наставлял сына Сергей. – Роговолт дочку свою хотел за нашего князя отдать.

– Так есть же у Ярополка жена! – воскликнул Славка. – Да такая красавица! Что ж он – хотел, чтобы Ярополк княгиню свою прочь отослал?

– Ну зачем же – прочь, – воевода качнул бритой головой. – Роговолт – не христианин. Он – язычник. Да и христиане многие, кто побогаче, даже у нас, в Киеве, сам знаешь, по две-три жены держат, только что называют их иначе. Княгиня у нас – красавица, это и Роговолту ведомо. Но – ромейка. Вдобавок не женой ее брали. Святослав ее сыну подарил – наложницей. А что Ярополк ее как жену почитает, так это можно и обратно повернуть, – воевода хмыкнул.

– Ты что ж, бать, не одобряешь княгиню нашу? – удивился Славка. – Да краше ее в Киеве никого нет! Да я б…

– То ты, – прервал сына Сергей, – а то – великий князь! Ему, жену выбирая, о земле своей думать надобно. О народе своем. Вот о них, – Воевода показал вниз, где нанятые возчики понукали быков.

– Ты шутишь, бать? – спросил Славка. – Это же смерды. Что о них думать?

Искренне сказал.

Сергей внимательно посмотрел на сына. Хороший парень вырос. Сильный, красивый, неглупый… Неужели не понимает? Коли так, то это родительский прокол. Не объяснили.

– От этих вот смердов – всё богатство человеческое, – строго сказал Сергей. – Воин может его отнять разбоем или забрать данью. Да только не будет их – и богатства не будет.

– Да ладно, бать! – отозвался Славка. – Можно подумать, достаток твой – только от смердов. Все знают: богатство твое мечом взято и торговлей умножено. Хоть у кого в Киеве спроси.

– Ты слушай, а не спорь! – сердито произнес Сергей. – Если и взял я богатство в бою у тех же ромеев или хузар, так ведь оно тоже не на пустом месте взялось. Такие же смерды, только не наши, а ромейские и хузарские его сотворили. Ясно?

– Ясно, – послушно согласился Славка. Раз отец осерчал, значит, дело серьезное. А коли так, то надобно просто запомнить сказанное, и всё тут.

– Так что с княжной полоцкой? – перевел он разговор на другое. – Неужто надеется ее отец за нашего князя отдать?

– Хотелось бы, чтоб надеялся, – сказал Сергей. – Но мне, к сожалению, другое сообщили. Будто теперь Роговолт дочку за ляшского князя намерен отдать. Так ты скажи ему – от меня: пусть не торопится. Может, еще получится у меня – уговорить Ярополка.

– Слышь, бать, а тебе-то это зачем? – спросил Славка.

– А затем, что мы с тобой в Киеве живем, киевскому князю служим и благо Киева – наше с тобой благо.

А полоцкое княжество Киеву необходимо. Это, сынок, главные ворота на пути от севера к югу. Самые важные волоки, самый надежный укорот новгородским буянам и – крепкий щит от викингов. А ляхи нам хоть и не враги пока, но и не друзья, это точно. Великий князь Мешко – сосед опасный. А Полоцком укрепится – еще опаснее станет. Хуже только, если Рогнеда передумает и за Владимира выйдет.

– Это еще почему? – удивился Славка. – Думаешь, Владимир тоже против Киева злоумышляет? Против брата?

– Не думаю, а знаю, – ответил Сергей. – И осуждать его за это не могу. Ярополк его сильно обидел. Такое простить трудно. Я бы на его месте тоже силу копил: чтобы второй раз меня из собственного дома не изгнали. Но пока у Владимира с Роговолтом дружбы нет, Киеву опасаться нечего. Новгород и Полоцк – как два борца, что друг друга за руки держат. Пока их не расцепят – ни с кем больше не схватятся. И нам важно, чтобы силы у них были примерно одинаковыми. Если Владимир чересчур много силы скопил, надобно Полоцку помочь. Вот поэтому после Полоцка ты, сынок, дальше поедешь. Прямо в Новгород. Владимир тебя не обидит. Мы с ним не в ссоре, да и новгородцы меня знают и уважают. Я тебе скажу, с кем у нашей семьи крепкие связи. У них и остановишься. Поживешь там немного, осмотришься, прикинешь что к чему. Вернешься осенью, с моими людьми, что торговать в белозерскому князю ходили. С караваном варяжские вои пойдут – наниматься в ромейскому кесарю в охрану. Присмотришься и к ним. Может, кого ко мне в дружину уговоришь. А кто потолковее – чтоб нашим помощником стал в Константинополе. У нас там торговля большая, а верных людей маловато. А следующей весной сам с ними и поплывешь. Пора тебе империю осваивать. Это как-никак цивилизация.

Последнюю фразу Сергей произнес по-ромейски. Но сын понял. Разумел он и по-ромейски. Немного.

Славка был не против. Царьград – это любопытно. Да и отца слушать положено. Особенно если он никогда не ошибается.

Лодьи и струги киевского каравана вышли к Полоцку вскоре после рассвета.

Их уже ждали. Старшина каравана загодя отправил гонца в город. Мол, идут к вам торговые гости из самого Киева. Встречайте.

Купцов приняли торговые люди. Славку же встречал сам воевода полоцкий Устах.

Старый батин друг по-отечески обнял Славку. Отметил и стать, и крепость плеч, и то, что пояс на Славке золоченый, гриднев.

– Молодец, Богуслав Серегеич! Хоробр! Истинный варяг! Даже и без усов видать!

Славка смущенно потупился. Усов у него точно не было. Так, пушок белесый.

За спиной Устаха ухмылялись полоцкие отроки: румяные, здоровенные. Тоже – варяги и тоже – без усов. Однако поясов золоченых на них пока что не было. Не выслужили.

На других причалах суетились торговые люди, но от того, к которому пристала лодья Славки, полоцкие купцы держались поодаль. Ждали, пока воевода закончит дела и отъедет.

Старшина каравана кивнул холопу: тот подхватил сумы княжьего гридня и поволок на берег. Другой холоп осторожно свел по сходням Славкиного коня, боевого хузарского жеребца. Разбойника Славка оставил в Киеве. Решил: ни к чему здесь, в лесном краю, второй конь.

Хузарский жеребец тоже хорош. Белый, в яблоках, четырехлетка. Йонах его самолично выбирал. Княжий конь. И спускался по сходням по-княжьи, солидно: холопу внимания уделял не больше, чем лягушке. А вот холоп жеребца заметно побаивался.

Третий холоп снес на причал седло и упряжь.

Славка привычно и быстро взнуздал коня, сунул ему сморщенное прошлогоднее яблоко.

– Бронь надень, – сказал Устах.

– Бронь? – оживился Славка. – Биться с кем будем?

– Не сегодня, – разочаровал парня Устах. – Надевай да поехали. Роговолт ждет.

Полоцкий княжий терем стоял на холме внутри кремля, за крепкой стеной в два человеческих роста. Врата его, из крепкого дуба, сшитого железными полосами, выходили на улицу, прямую и такую широкую, что две телеги разъедутся без труда. Да еще по краям, вдоль богатых домов – тротуары из круглых крепких, подогнанных одна к одной деревянных плашек.

Для любого, понимающего в воинском деле, эта улица, удобная как для поезда, так и для штурма, была ясным знаком: не боится князь полоцкий того, что ворогам удастся захватить Полоцк и подступить к этим воротам.

Впрочем, слева и справа от ворот нависали башенки, из которых было бы очень удобно осыпать стрелами широкое пространство перед входом.

Сейчас с башенок глядели вниз усатые Роговолтовы дружинники. Не столько обороняли, сколько приглядывали за порядком, потому что вся улица была запружена так, что и пешему пройти – не просто. А уж конным проехать было и вовсе невозможно, если бы сновавшие к кремлю и обратно полочане не уступали дорогу ехавшим впереди Устаховым отрокам.

Те, однако, тоже не слишком напирали. А куда торопиться?

– Оброк везут, – пояснил Славке воевода Устах, объезжая порожнюю телегу с бородатым смердом на передке.

Смерд неуважительно вылупился на воинов. Хотя и посмотреть было на что. Бронь на воеводе щедро украшена чернью, серебром и золотом. На могучей шее – тоже золото. Три гривны, переплетенные так искусно, что сразу видно: нездешней работы украшение. Даже в Киеве такую не купишь. Впрочем, Устах ее и не покупал – добыл железом на булгарской земле.

Словом, золота на воеводе хватило бы на две боевые лодьи. Даже колокольцы на узде – золотые.

Рядом с дядькой Устахом Славка выглядел бедновато: цацки на упряжи серебряные, панцирь простой, вороненый. Кольчужка хоть и посеребренная, но не столько для украшения, сколько для защиты от ржи. Боевое железо Славка надел только по просьбе воеводы: чего лишний раз в броне париться. Однако ж дядька Устах настоял: бронь на воине не только от ворога, но и для почета. Не поймет, мол, князь полоцкий, коли предстанет перед ним Славка в одной рубахе с вышивкой.

Славка мог бы возразить: мол, великий князь киевский Святослав сам по городу в одной рубахе ездил. Но промолчал. В Киеве свои порядки, в Полоцке – свои. А уважить надо. Как-никак батя Славкин некогда у Роговолта в дружине ходил и по сей день с полоцким князем в большой дружбе. Опять же и дело тайное у Славки к нему имеется.

Кто-то из дружинных отроков, шутя, кинул мелкий резан в открытый рот зазевавшегося смерда-возчика. Попал.

Смерд очнулся, заругался, сплюнул резан на ладонь, увидел, что – серебро. И заткнулся.

– Оброк? – переспросил Славка. – А что так рано?

– Так не зерно же, меха, – пояснил Устах. – Самое время струги на полдень снаряжать. Иль думаешь, что караван, с которым ты приплыл, обратно порожний поплывет?

Славка так не думал. Мог бы и сам сообразить. Все же хорошо тут, на севере, летом. Воевать хорошо. Хоть в броне, а не жарко.

Въехали в просторный кремлевский двор. Славка спешился, отдал повод одному из отроков. Неспешно, как и подобает гридню великого князя, поднялся по деревянным ступеням в княжий терем.

Отметил: нет над теремом башни высокой, как в киевском Детинце. Башни, на которой день и ночь бдят дозорные, выглядывая тревожные дымы и огни. Мирный город – Полоцк. Свой город. И правит здесь свой. Природный варяг Роговолт.

Как-то Славка спросил у деда Рёреха, тоже природного варяга, почему их, варягов, так зовут? Малым был тогда Славка, годков семи: услыхал как-то от кого-то из киевских боярских детей, что варяги – это потому что вороги. Пришли, мол, забрали себе все лучшее, а тех, кто раньше киевскими землями владел, служить себе заставили.

– Враки, – отмахнулся Рёрех. – Люд здешний всегда под кем-то, всегда кому-то данью кланялся. Хузарам, уграм… Не было бы нас – они бы под печенегов легли. Сами-то они как называются: поляне, древляне… По-ихнему мы, варяги, коли издревле при море, должны морянами называться! – Рёрех захихикал.[17]– Я, малой, другое слыхал: будто варягами нас викинги-свеи прозвали. Варг – это волк по-ихнему.

– Тю-ю… – Славка сразу расстроился. Уж больно «волк» прозвище непочетное.

– Дурачок, – старый варяг отвесил Славке легкий подзатыльник. – Это для смердов всяких волк – стыдное прозвище. Викинги волков уважают. Иные сами себя волками зовут и в волков обращаются. Слыхал небось об ульфхеднарах, тех, что в бою волками перекидываются и железа не боятся?

– Ну! – Глазенки семилетнего Славки расширились.

– То-то! Батька твой, видал, на кольчуге клок волчьей шкуры носит?

– Неужто батька мой – ульфхеднар?

– Лучше, – ухмыльнулся Рёрех. – Он этот клок из шкуры такого вот волчца выдрал. Лет пятнадцать назад.

– Да что ты говоришь? А почему он про то не рассказывал?

– Потому что истинный варяг не языком трудится, а мечом. А научил его этому я. И тебя научу, коли не болтать, а трудиться будешь! Вот, возьми-ка древко…

– Погоди, дядька Рёрех! – воскликнул Славка. – Ты доскажи лучше: почему свеи нас волками прозвали?

– А ты видал волчью охоту? – спросил Рёрех.

– Угу. Намедни меня Артём с собой брал.

– И что, видел, как волк дерется?

– Так он и не дрался вовсе! – возразил Славка. – Только удирал со всех лап. А Артём его догнал, плеткой по затылку – хрясь! – Славка азартно взмахнул рукой. – И все! Готов серый!

– Это не охота, – проворчал Рёрех. – Не видал ты, как волк с собачьей сворой разбирается.

– Как? – заинтересовался Славка. Он, честно признаться, сейчас готов был всем интересоваться. Лишь бы от ученья увильнуть.

– А так, что сам в драку не лезет. Но если припрет – раз-раз – и только визг собачий да кровь на траве. А волка и след простыл.

– А Артём говорил: наш Черный волка в одиночку берет, – сообщил Славка.

– Значит – берет, – согласился Рёрех. – Брат твой врать не приучен.

– Стало быть – не очень-то и почетно волками зваться?

– Так я тебе и не говорил, что варяги – это волки, – фыркнул Рёрех. – Это викинги нас так могут звать. Потому что мы, варяги, их били и бьем. Да только к тебе это не относится. Ты еще не варяг, а так, насекомое мелкое вроде комара. Так что бери древко и начинай работать обратный мах…

Уважил Славку полоцкий князь: место на пиру дал – со своими детьми посадил. Справа – младший Роговолтович, Вуйфаст. Слева – молодая княжна, красавица Рогнеда.

И впрямь красавица: волосы пшеничные – короной, глаза – синие-синие, губы – пухлые, алые. Улыбнется, блеснет зубками – аж дрожь пробирает. Глянул Славка разок на княжну – вмиг позабыл свою прежнюю любовь, Улысу. То есть не то чтобы позабыл… Улька – она как мед. Сладкая да пряная. Своя. А Рогнеда – как дорогое вино, которое бате ромейские купцы привозят. Вдохнешь, пригубишь – и будто время остановилось.

Однако ж понимал Славка: не его это дичина. К Рогнеде княжичи да князья сватались – всем отказала. Только про Ярополка сказала: за него пойду.

Однако сам Славка княжне понравился. Он это чувствовал. По тому, как говорила она с ним. Как смотрела на него. Как смеялась, когда Славка ей смешное рассказывал.

Как-то так вышло, что разговаривали они меж собой. Вуйфаст на гостя внимания не обращал: с братом о чем-то толковал. Вроде бы о пошлинах с новгородских товаров. Славка особо не вслушивался. Пошлины были ему неинтересны. А вот Рогнеда… То рукой Славкину руку тронет, то под столом коленкой заденет. Славка даже есть забывал – так его близость княжны будоражила. Рогнеда сама его угощала: то зайчатинки с перепелами подаст, то пирожков с рыбкой. Простая еда у полоцкого князя. У Ярополка застолье изысканней да разнообразней. Но Славка в пище не особо прихотлив. Мог хоть неделю вяленой кониной питаться, если в походе. Да и любые яства – ничто, когда рядом такая дева…

Владимир не зря ходил с викингами грабить франков. Многому научился. Вои его шли – как по чужой земле. Быстро, скрытно. Первыми – разведчики из Владимировых гридней, за ними – отряды наемников-викингов с проводниками из хорошо знавших эти места новгородцев. Они на полдня пути опережали главное войско. Войско же это шло так быстро, что даже не грабило попадавшиеся по пути полоцкие деревени. Резали всех, кто мог донести весть князю, – и шли дальше. То же делали со всеми, кого встречали по пути: будь то рыбаки, охотники или торговые люди. И все было хорошо, пока на одном из хуторов трое посланных на «зачистку» нурманов ярла Торкеля не наткнулись на севшего на землю отслужившего гридня из полоцких варягов.

Гридни бывают бывшими. Гридни-варяги – нет. Варяг – это воин всегда. Даже когда разменяет седьмой десяток.

Рузлай услышал врагов раньше, чем увидел. Но еще раньше учуяли собаки. Мохнатые волкодавы первыми бросились на перемахнувших через частокол чужих – и первыми приняли смерть. Нурманов было трое. Но даже три нурмана – это очень много. И сотне смердов с ними не совладать.

Следующими приняли смерть четыре холопа Рузлая и его невестка. Этих нурманы прикончили еще быстрее, чем собак.

Разобравшись во дворе, нурманы разделились. Двое побежали вокруг дома, а третий – в дом.

Рузлай услышал собачий рык и визг, потом – жалобные вопли своей челяди. Затем – короткие выкрики по-нурмански. Рузлай все понял. Ему было очень жаль погибших. Особенно – беременную невестку, которую он взял к себе, когда младший сын ушел в дальний поход и не вернулся. Еще он подумал: хорошо, что жена умерла прошлой весной. И еще: хорошо, что род не пресечется, – старший сын Рузлая живет в Полоцке, и у него уже двое сыновей.

Ворвавшегося в дом нурмана Рузлай взял врасплох. Не ждал свирепый викинг, что в доме есть кто-то, способный бить так же быстро и умело, как он сам. Выскочившего навстречу старика с топором нурман встретил встречным ударом щита, затем сунул мечом, не думая, не глядя, потому что смотрел наверх, в дыру, ведущую на чердак. Старик для нурмана был уже мертв.

И только когда меч не вошел в живое мясо, а провалился в пустоту, нурман понял, что допустил оплошность. Но исправить ее уже не мог. Меч, непонятно откуда взявшийся в левой руке славянского бонда, разорвал железную сетку кольчуги (откуда у землепашца меч, способный пробить добрую бронь?), разрезал нурманову печень. Викинг закричал…

Рузлай знал, что времени у него мало, потому что с двумя нурманами ему сейчас нипочем не справиться, поэтому он черпнул голой рукой из печи горсть угольев и метнул их наверх, в проем чердачного лаза. Там – сухое сено и связки меховых шкурок. Займется сразу. Должно заняться…

Проверить, так это иль нет, Рузлай не успел. Оба нурмана ворвались в дом через несколько мгновений после крика товарища.

Еще через несколько мгновений Рузлай был мертв. Бездоспешный старик не мог устоять против двух матерых викингов в полной броне и сам знал это. Утешало то, что умер он быстро и с мечом в руке. И душа его порадовалась, потому что бренное тело не было брошено на поругание крысам, а превратилось в прах в жарком пламени, как и положено телу уходящего в Ирий воина.

Владимиру гроза была сущим подарком. Привычному к морским бурям князю новгородскому нынешнее буйство стихии казалось теплым дождичком. Тетивы и стрелы защищены от влаги кожаными чехлами, а мечи, топоры и копья воды не боятся. Равно как и те, кто ими владеет.

– Добрый знак, – проворчал воевода Добрыня, глядя на низкие черные тучи.

– Тор нам благоволит, – ухмыльнулся ярл Сигурд.

– Тихо подойдем, – отозвался ярл Дагмар.

– Сцапаем Роговолта – как медведь тюленя, – ощерился рыжебородый нурман, ярл Торкель.

– Поучим полочан – навек запомнят! – изрек старшина новгородских ополченцев Удата.

Каждый говорил на своем языке, но понимание было – полное.

Смешанное воинство Владимира пряталось в соседнем леске, только вожди выехали вперед. Отсюда, с пригорка видна была черная Двина и вставший над ней город. Воеводы не беспокоились, что их заметят. Крупная сыпь дождя прятала все.

Лошади прядали ушами, фыркали, когда дождевая вода попадала в ноздри. Всадники дождя не замечали.

– Дагмар, пошли сотню… – начал Владимир.

Его перебил змеистый высверк. Молния ударила в одинокий дуб, раскинувший ветви шагах в ста от всадников. Вспыхнувшее было пламя тут же убила хлещущая с небес вода.

Владимир подождал, пережидая громовый раскат. Молний он не боялся.

Перун – на его стороне. Плевать, что Роговолт – природный варяг. Он – на стороне Ярополка, на стороне христианина, а значит – отступник!

За старых богов!

Струи текли по лицу князя, проникали под доспех, даря приятную прохладу. Когда отгремело, Владимир договорил:

– Дагмар, пошли сотню хирдманов. Пусть почистят дорогу. Медлить нельзя. Развезет – таран увязнет.

– А может – с наскока возьмем, княже? – азартно вмешался Удата. – Налетим из ненастья, ударим, захватим ворота… – и осекся, увидев ухмылки скандинавов.

– Ну я просто… Так предложил… – сконфуженно пробормотал новгородский боярин.

Новгородец в воинском деле был новичком. Если и воевал, то в основном на вече, дубиной. Это – в молодости. А нынче – исключительно глоткой.

Дагмар рявкнул по-свейски, подзывая одного из своих хёвдингов.

Не успел гром ударить дважды, как большая сотня свеев, растянувшись цепью, устремилась через ржаное поле к змеившейся вдоль Двины дороге. Серые панцирные спины у многих были прикрыты волчьими шкурами. Издали они и казались волками: ловкие, стремительно-хищные.

– Торкель, возьми своих. Зайди с пристани и затаись. Когда мы начнем бить главные ворота, выждешь, пока полоцкие стянут к ним все силы, и ударь.

Нурманский ярл мотнул рыжей бородищей: одобрил княжий замысел.

И Добрыня тоже одобрительно кивнул, хотя план этот они придумали вместе, заранее. Пусть думают, что князь все решил сам и прямо сейчас.

А с грозой очень хорошо получилось. Все видят: удача на стороне Владимира. А удача и победа, считай, одно и то же.

Киевские лодьи мокли под дождем, но товары были надежно укрыты. Сами купцы спрятались под кожаным пологом, пережидая буйство Сварога и подкрепляя силы вяленой рыбкой и густым свежесваренным пивом. Купцы умели постоять за себя. У каждого было оружие: у кого – меч, у кого – топор или копье. У всех – луки и стрелы. Однако у стен Полоцка торговые гости чувствовали себя в полной безопасности. И оружие их большей частью осталось на лодьях. Это в походе оно должно быть под рукой, а здесь их бережет сила полоцкого князя.

Не уберегла.

Нурманы возникли из завесы дождя так стремительно и бесшумно, как умеют только викинги. Искусство, отточенное в сотнях походов, в десятке поколений. Внезапность в набеге – это победа.

Пятеро хирдманов, слаженных в битве, как пальцы одной руки, набросились на девятерых киевлян, укрывшихся под пологом, и перебили их быстрее, чем дважды прокукует кукушка. Посекли, убедились, что живых не осталось, и устремились дальше. Убивать. Мужчин, женщин, детей. Всех.

Вскоре на полоцкой пристани не осталось ни одного живого человека. Только нурманы. Тихо и быстро. Кое-кто из убиваемых, правда, успел крикнуть, но крик потерялся в шуме ливня.

Хирдманы ярла Торкеля прикончили больше сотни человек. Никто из викингов не получил даже царапины.

Ярл с подозрением вглядывался на привратные башни. Оттуда могли что-то заметить… Но не заметили.

Будь ярл один, он рискнул бы и бросил хирд к доверчиво распахнутым воротам. Вдруг удастся успеть раньше, чем эти разини проснутся и запахнут тяжелые створы…

Но Торкель был не один. Сделав дело, нурманы рассредоточились и затаились. Их время еще не пришло.

Сначала хрипло взревели рога сторожи на башнях, потом подхватило медным лязгом било на рыночной площади, а уж вслед за ним зарокотал-загудел большой барабан Детинца, поднимая княжью дружину.

Тревога застала Славку в отведенной ему комнате-горенке на самом верху княжьего терема. Славка бросился к окошку и сразу все увидел: затворенные ворота, спешащих по дороге воев, пеших и конных. Чужих. Сквозь дождевые струи знамен было не различить. Видно лишь, что пешие бежали – кучей, а конные ехали ровно, не обгоняя и держа строй: вот она, добрая выучка.

Присмотревшись, Славка увидел больше. Увидел лестницы, которые несла пехота, увидел большие щиты, которые тащили бегущие в первых рядах. Если у кого и могли возникнуть сомнения, что к Полоцку подступает враг, то теперь уж никаких сомнений не осталось. Еще Славка увидел, как выбегают из Детинца дружинники, на ходу застегивая брони, а из ближайших домов выскакивают горожане – ополченцы. Эти – кто с чем – с топорами, с сулицами, иные и вовсе с мирной снастью: косами да цепами. С тем, что под руку подвернулось.

По Славкиной спине прошла знакомая дрожь: битва!

Мигом бросился он к сложенной на ларь броне. Прямо поверх мирной рубахи надел поддоспешную стеганку, потом – текучее серебро кольчуги, затем – блестящий от жира панцирь хитрой византийской работы – с упругими выпуклыми чешуйками и зерцалом, на котором мастер вызолотил скорбный лик какого-то ромейского святого. Встряхнулся пару раз, чтобы броня «села» как надо. Подпоясался, проверил, полон ли колчан, хорошо ли ходит сабля в ножнах (знал, что хорошо, но все делал, как учили, по верной воинской привычке), не болтается ли в кармашке «засапожник», на месте ли запасная тетива. Последние движения – нахлобучить на голову шлем с подкладкой из войлока и мягкой кожи, закрепить ремешок, натянуть рукавицы – и в бой.

Лестницей не воспользовался: прыгнул с разбегу на опорный шест, соскользнул вниз, едва не сев на плечи какому-то полоцкому отроку, рявкнул на него: «Шевелись, курица!» – и во двор. А там сразу увидел и князя, и Устаха.

Оба – уже в седлах. А за ними – собирающийся конный строй лучших дружинников.

Еще один взгляд – на кремлевские ворота. Там – княжич Вуйфаст. Подгоняет выбегающих уже не толпой – десятками, дружинников.

Сызмала обученный воинскому делу, Славка сразу отметил выучку полоцкой дружины. Хоть и внезапно напал враг, а порядок сохранен. Всё двигается быстро, но без лишней торопливости. Вот только дождь – не в руку. Тетивы намокнут – беда.

Славка глянул на небо: ничего хорошего. Черным-черно. Ну да ладно.

И побежал на конюшню. Седлаться. Решил – его место в конном строю. С лучшей варяжской дружиной. Чай, не погонит воевода.

Ночь то и дело оглашалась ликующими воплями победителей и жалобными криками их жертв. Иногда слышался лязг железа и грохот щитов: но то дрались сами захватчики: в занятом Полоцке не осталось мужей, способных дать отпор сборному воинству новгородского князя.

– Я! Я первым вошел в этот город! И я – в своем праве!

Ярл Торкель – без малого восемь пудов мощи и ярости, спутанные волосы, заляпанные грязью и чужой кровью доспехи и одежда – навис над Владимиром.

– Я беру что хочу! Таков закон!

– Разве?

Непохоже, чтобы грозный вид ярла напугал новгородского князя.

– И давно ли ты стал хранителем наших законов, Торкель?

– Закон войны везде одинаков! Кто первым вошел в город, тот получает лучшее!

– Не спорю, – кивнул Владимир. – А кто первым вошел в город?

– Я! – рявкнул ярл. – Я!

– А я слыхал иное, – заметил Владимир. – Мне говорили, что из твоих людей первым встал на стену Гудмунд Желтый. А ты в город вошел, когда открыли ворота. Так ли это?

– Я слишком тяжел, чтоб прыгать на стену, – буркнул Торкель. – Или ты сам не видишь? А хёвдинг Гудмунд – мой человек! Он – всё равно что я. И я сам его награжу! Когда будем делить добычу, он получит то, что причитается.

– А ты? – спокойно спросил Владимир.

– Что – я? – не понял Торкель.

– Чей ты человек, ярл?

– Я – свой собственный! – Торкель гордо задрал бороду: мол, кто оспорит?

– А по-моему, ты – мой человек, – заметил Владимир. – У нас с тобой – уговор. Я дал тебе деньги, чтобы ты мне служил. Вот ярл Дагмар денег моих не брал. Он здесь, потому что он – мой друг. Если бы он сказал то, что сказал ты, я бы не стал с ним спорить. Но тебя, ярл Торкель, я нанял.

Рука взбешенного ярла легла на рукоять меча. Ближние гридни Владимира шагнули вперед, но князь остановил их движением десницы. Торкель свиреп, но он – не берсерк. Он сначала подумает…

Так и вышло. Торкель не вытянул меч. Вокруг Владимира – его гридни. За спиной князя ухмыляются Дагмар и его воины. И Сигурд, змей, тоже лыбится во все тридцать два зуба. Ярл Торкель – родич, пусть даже и дальний, Харальда Серой Шкуры. А Харальд сделал вдовой сестру Сигурда Астрид. Весело ему, что гнет Торкеля молодой хольмгардский конунг. А ведь верно он сказал: Дагмар не взял у конунга Вальдамара денег. Они – друзья. Не раз вместе ходили в вики. Вальдамар женат на сестре Дагмара…

Торкель может вызвать хольмгардского конунга на поединок, а что потом? Допустим, Владимир примет вызов. Он молод, горд, считает себя умелым воином. Допустим, боги будут благосклонны к Торкелю, и он убьет конунга Вальдамара.

…И останется один – против всех. Против Дагмара, конунгова родича. Против Сигурда Эйриксона, своего кровника. Против новгородцев, которые ненавидят всех викингов…

Даже засевшие к кремле полочане не испугаются Торкеля, если он останется один. А уж о вожделенном Киеве точно придется забыть. И хирдманны не поймут. Кто тогда заплатит договорное?

Торкель скрипнул зубами в бессильной ярости…

…А Владимир спокойно ждал решения нурманского ярла. Князь знал, каким оно будет. И когда увидел, что гордость перехватила горло Торкеля, Владимир взял слово сам:

– Хочу, чтобы все знали! – произнес он громко и отчетливо, так, чтобы его слышали все, кто собрался на рыночной площади: нурманы, свеи, новгородцы…

– Хочу, чтобы все знали: это мой город! И люди здесь – мои. Бонды и трэли, смерды, огнищане, холопы и вои. Со всякого, кто убьет или покалечит моих людей, я возьму виру!

– Так что ж теперь, даже позабавиться с девкой нельзя? – выкрикнул кто-то.

– Почему нельзя? – Владимир усмехнулся. – От девки, чай, не убудет, а коли прибудет, так и мне польза: мои ведь людишки множатся. А тебе, ярл Торкель, напомнить хочу: главная наша добыча – там! – Взмах рукой в сторону далекого Киева. – А главные богатства Полоцка – там! – Взмах в сторону близкого кремля. – Кто хочет пить из серебряных чаш, возьмет их в хоромах Роговолта! А тот, кому больше по нраву глиняные плошки, может и дальше шарить по каморам трэлей! – Владимир широким жестом обвел стоящие вокруг рыночной площади дома.

Надо отметить, что князь не солгал. Рабы в этих домах тоже жили. Солидным торговым людям без холопов никак не обойтись. Однако и серебра у полоцких купцов хватало.

Однако никто из присутствующих не стал оспаривать сказанное. Заполненная воинами площадь взорвалась дружным ревом и выказала полную готовность заполучить посуду полоцкого князя.

– Как я сказал? Славно? – самодовольно поинтересовался Владимир у своего дядьки и воеводы.

На рыночной площади царила организованная суета, свойственная любому разношерстому войску. Хёвдинги, сотники и старшины строили людей, готовили штурмовую снасть. Младшие командиры знали, что им делать. Команда старших понадобится, когда придет время штурма.

– Сказано славно, – похвалил Добрыня. – Главное – вовремя. Дозоры я разослал, как уговаривались: дороги закроют и водный путь тоже. Но вестник, он и лесами пройти может. Так что поторопиться следует.

Владимир поглядел на вратные башенки и крыши полоцкого кремля, оценил и сказал уверенно:

– Это не крепость, а тын деревенский. К вечеру возьмем.

Прав был новгородский князь. Стены полоцкого кремля не отличались ни крепостью, ни высотой. Старый частокол, поставленный Роговолтом еще в молодости, наскоро. Городские стены Полоцка были не в пример крепче. Мог бы Роговолт укрепить кремль, да не позаботился. Думал: от кого обороняться? От своих полочан, что ли?

Славке место досталось хорошее. Не на самой стене, а в кремле, на нижнем ярусе сторожевой башни. Отсюда – весь город виден и обе реки. А на реках – подошедшие вчера вражьи корабли: новгородские шнеки, драккары нурманов и свеев. Десятка полтора массивных скандинавских кнорров – добычу складывать.

Видны Славке и сами вороги. Собрались меж домами малыми группами, прикрылись толстыми саженными щитами, какие стрелой даже в упор не прошибить. Ждут.

Полочане на стенах тоже ждут. Готовятся. Умирать. Всем ясно: не удержать им кремль. На каждого полоцкого дружинника приходится по пятеро скандинавов да по дюжине новгородцев.

Но о сдаче никто не говорит. Будь здесь только нурманы, можно было бы откупиться. Но Владимиру откуп не нужен. Ему нужен Полоцк.

К битве Славка готов. Этой ночью Рогнеда снова приходила к нему, но ушла рано, так что Славка даже выспался.

Каморка, в которую посадили Славку, раньше была кладовой. Теперь из нее выгребли все подчистую – только порожние лари остались.

Один из таких ларей стал для Славки ложем.

Нельзя сказать, что обошлись со Славкой жестоко. Накормили, напоили, кинули пару волчьих шкур – чтоб спать было мягче.

Правда, оружия не дали. И добрая бронь тоже досталась кому-то из нурманов. Бронь было жалко. И саблю. Но собственную шкуру много жальче, поэтому Славка посчитал: повезло ему.

Суровы кривичские леса. Мрачны и непроходимы: то бурелом, то болото. Не то что родные дубравы под Киевом.

Проснувшись поутру и глянув сверху, с макушки разлапистой ели на зеленое море без единого просвета, Славка понял, что дорогу придется выбирать наобум. Хотя общее направление понятно: на полдень.

Спустившись, Славка соскреб с ладоней живицу, подтянул гашник и двинулся в путь.

Когда солнце поднялось на небесную макушку и стало проглядывать меж деревьев, Славка приблизился к далекому Киеву от силы на десяток стрелищ, а то и менее. Звериные тропы – не проторенные дороги. Вдобавок Славка наткнулся на обширное болото, подсохшее по летнему времени, но все равно опасное, потому что незнакомое. Пришлось обходить. Зато у края болота была целая прорва ягод. А чуть подальше Славке попалась питающая топь мелкая илистая речушка. Наклонившись, чтобы попить, Славка обнаружил на дне рака. Этим раком, а также тремя его сородичами, окопавшимися под корягой, Славка и пообедал. Еще в речке водилась рыбка. Но слишком шустрая, чтобы ловить руками.

Славка подумал немного: не сделать ли из ножа острогу. Но потом решил не тратить времени. Поблагодарил водяного за дармовое угощение и двинулся вверх по речушке. Это было не по пути, но в другую сторону идти было некуда. Или – через болото. Или – ломить через чащобу. Последнее Славка счел неправильным. Этак до зимы можно плутать. А речка – это, во-первых, пища. На сухопутную дичь с ножом охотиться – много времени потеряешь. А во-вторых, у реки скорее отыщется какое-нибудь селение. А где люди, там и удобные тропы. Да и лошадкой можно разжиться. В поясе новгородского отрока обнаружилось некоторое количество серебряных резанов. На хорошего коня не хватит, а на рабочую скотинку – вполне.

Запах дыма Славка учуял только на третий день. К этому времени он уже начал жалеть, что выбрал водяную тропку. Речка петляла, как вспугнутый заяц, идти берегом оказалось почти так же неудобно, как через чащу: то грязь, то заросли. Зато с едой было хорошо. Кабаньи, лосиные, оленьи следы попадались в изобилии. Водились тут и зубры, и медведи. Будь у Славки время и подходящая зброя, он бы с удовольствием поохотился. Но лезть на большого зверя с плохоньким ножом – чистая глупость. Любая, даже малая рана может обернуться большой бедой. Так что настоящую дичь Славка обходил стороной. Добывал мелочь: то белку – камнем, то ежика – палкой. Мясо ел сырым. Огневой снасти у него не было. Можно было сделать из гашника лучок и добыть огонь. Но если шнурок перетрется, штаны придется рукой поддерживать.

Путеводная речка, как оказалось, вытекала из озера. На озере и стояло селение, которое учуял Славка.

Озеро Славке было знакомо. Мимо него пролегала дорога на Полоцк. Славка огорчился: до Полоцка отсюда – меньше поприща. За день по хорошей дороге он ушел бы вдвое дальше. А тут – четыре дня лесных блужданий – и вот пожалуйста.

Селение, к которому вышел Славка, располагалось от тракта в стороне. Полдюжины домов, маленькая пристань с несколькими долбленками. Мостки, рядом с которыми на шестах развешены сети.

Выбрав домик поближе к лесу, Славка двинул к нему. Едва откинул калитку, под ноги выкатился лохматый кабыздох, залился лаем, нацелился даже тяпнуть за ногу.

Славка восхитился шавкиной храбростью, пожалел, не пнул, а только рыкнул грозно.

Кабыздох шарахнулся под крыльцо, но не унялся: продолжал брехать.

На голос из избенки вышла баба, худая, плечистая, как мужик, с ухватом наперевес.

– Чего надо?

– Не бойся, мамаша, не обижу, – примирительно сказал Славка. – Нездешний я, из Полоцка. Там сейчас…

– Знаем, слыхали, – баба опустила ухват, пригляделась к Славке внимательнее.

Славка постарался выглядеть попростодушнее. Рожа у него была – от здешних не отличишь. Вылитый кривич. Вдобавок выглядел Славка моложе своих восемнадцати лет. Безусый белобрысый парень, свой парень.

– Зовут как? – спросила баба.

– Неждан, – соврал Славка.

Собственное имя, Богуслав, – не годилось. С такими именами в грязных портках по лесам не шастают.

Баба окончательно успокоилась.

– Вот уж точно – Неждан, – цыкнула на кабыздоха, спросила: – Жрать небось хочешь, как бирюк зимний?

– Угу, – второй раз соврал Славка.

Особо голодным он не был. Летом в лесу еды вдоволь. Однако если его накормят, значит, он уже не бродяга, а гость.

В избе сучила пряжу белобрысая румяная девка года на три младше Славки. По здешним меркам – на выданье.

Славка поздоровался чинно. Девка зарумянилась. Мать тут же погнала ее за какой-то надобностью. На всякий случай – чтоб на молодца-гостя не засматривалась.

Видно, Славке на роду было написано: дважды на одни и те же грабли наступать. А может, ловчие приемы у всех лесовиков одинаковые. Но в лесах кривичских угодил он ровно в такую же ловушку, что и в лесах древлянских.

Кривичская ловушка тоже сработала как надо: раз – и нога лошади в петле. Два – и подсеченная рывком веревки лошадь осеклась, нырнула головой вперед.

По замыслу ловца всадник должен был вот так же нырнуть – головой в землю. Но – не вышло.

Движение опавших листьев Славка заметил за миг до того, как затянулась петля. Да и нынешний Славка был не чета тому отроку, которого взяли тогда древляне.

Прыжок через голову падающей лошадки, сухой шелест покинувшего ножны меча, удобная тяжесть щита, сброшенного с плеча на руку.

Кобыла билась на земле, пытаясь встать. Заводной конек, шарахнувшийся, когда Славка выпустил повод, остановился и заржал. Двое ловцов, бросившихся было добить упавшего, – остановились на полпути. Одно дело – прирезать приложившегося оземь, оглушенного противника, совсем другое – лезть на обнаженный клинок.

Бронь на Славке была легкая: кольчужка. Полупудовый чешуйчатый панцирь остался во вьюке заводного. Но на его противниках – и того не имелось. Кожаные куртки с нашитыми бляшками. Такие в Киеве ополченцы носят.

Славка крутнул клинком, разминая руку, шагнул вперед.

Ловцы попятились. Бородатые мужички: один – с боевым топориком, второй и вовсе – с охотничьей рогатиной. Будто на кабана.

Славка засмеялся.

И едва не проворонил третьего. Хорошо, что слух у Славки был отточен на скрип оттягиваемой тетивы. Кабы на щелчок по рукавице – не успел бы. Щелчок раздался, когда Славка уже падал на землю. Стрела пропела над Славкой и впилась в плечо мужичка с топором. Тот хрюкнул удивленно, выронил топор и уставился на торчащий черен.

Мужичок с рогатиной раззявил рот, но высказаться не успел – Славка с земли метнул щит. Попал в колено. Мужик пошатнулся, Славка прыгнул (лучник за спиной пустил еще одну стрелу – в белый свет), скрутил мужичка, как тряпичную куклу, развернулся, прикрываясь им, как щитом.

Лучник больше стрелять не рискнул. Славка видел его, присевшего за кустами. Тот еще вояка – полголовы наружу.

Пойманный мужичок ожил, захрипел: «Пусти, нурман!» – затрепыхался как заяц, попытался дотянуться до сапога…

Славка придавил легонько, чтоб почуял силу и не дергался, тронул сталью горло:

– Какой я тебе нурман, смерд! Уймись, не то башку отрежу!

Мужичок обмяк… И завонял. Обделался.

Зря. Славка не собирался его убивать.

Тем более, подсеченная лошадка уже поднялась. Кажись, нога у нее цела.

– Эй, ты, в кустах! – крикнул Славка. – Вылезай, не трону!

Стрелок вылез. Лук он держал перед собой, внатяг. От страха, должно быть.

Нет, и этот тоже не воин. Надо же, какие дерзкие лесовички. Решили нурмана завалить.

Славка отпустил скрученного мужичка. Тот сел на травку.

Левой рукой Славка сдвинул шлем на затылок.

– Не боись, – сказал он с усмешкой. – Не нурман я.

– А ну брось меч! – потребовал лучник. – Не то стрельну!

– Ты уж стрельнул раз, – сказал Славка. – Хватит уже. – И шагнул к нему.

Дзеньк! – Славка поймал стрелу левой рукой, уронил на травку. Мог и не ловить, все равно слабая, да и мимо шла. Рука у стрелка дрогнула. Утомился, чай, впустую тетиву тянуть.

Вдруг рот стрелка растянула глуповатая улыбка. Удивленный Славка тоже улыбнулся – в ответ…

Но оказалось: неуклюжий стрелок обрадовался вовсе не ему.

– Меч наземь, чужак! – раздался за спиной Славки сиплый бас.

Славка скосил глаза и увидел на траве разбитую пятнами листвы тень. И еще одну.

Двое. Пешие. Стоят близко – вполне можно достать на развороте.

– Кладу уже, – примирительно произнес Славка, медленно сгибая колени, делая вид, что хочет аккуратно положить клинок на травку…

И крутнулся в стремительном развороте, уходя от возможной стрелы, атакуя снизу вверх ближайшего противника так, чтобы прикрыться им от второго.

С лязгом сшиблись клинки. Славкин противник был готов: встретил выпад мощно и умело, и так же умело сдвинулся в сторону, оставляя за спиной вспыхивающее сквозь листву солнышко и давая подход напарнику. Добрый воин, сразу видать. И доспех добрый: панцирь с зерцалом, шлем с личиной, а тыльник – кольчужная сетка ниже ворота. Опасный противник. Однако и Славка не лыком шит. Тоже сместился и уловил противника на выученный у воеводы Асмуда ромейский прием: показал открытый бок, как когда супротивник купился, послал клинок навстречу, отводя вражеский меч, и, вдоль руки противника, змеиным гибким выпадом – прямо в правую подмышку.

На севере так не бились. Любой нурман нанизался бы на клинок – как поросенок на вертел. Но этот воин оказался проворней нурмана, а может – знал прием, потому что будто бы был готов: свел Славкин клинок в сторону – вдоль кольчужного рукава, в прорезь наплечника, и кулачищем в обшитой железной чешуей рукавице треснул Славку по физиономии. Будь Славкин шлем в боевом положении, этот удар Славку бы особо не смутил. Наклонил бы голову и принял кулак на стальной налобник. Но шлем был сдвинут на затылок, потому Славка отдернулся назад, пытаясь одновременно выдернуть меч. Меч «увяз», и уклона не получилось. Кулачище пришел Славке точно в подбородок, и светлый день померк.

– Ого! Ну и зверюга! – Нурманы из дружины Сигурда Эйриксона, княжьего воеводы, столпились вокруг телеги. – О! Побольше белого будет? Как думаешь, Скегги?

– Не-е… Белые покрупнее будут. Вот мы с братьями как-то завалили одного. Так втроем еле-еле уволокли!

– Ври больше! У этого-то зубищи – подлинней моего ножа! Нет, ты глянь! – Нурманы с интересом заглядывали в раззявленную пасть, щупали тушу, изучали запекшуюся кровь на шкуре.

– Ты глянь – летний, а жирок уже нагулял. Слышь, как там тебя, Горм – уважь, позволь отмахнуть окорок! А мы те четверть серебряной марки отвесим!

– Н-нет! – слегка заикаясь, ответил хозяин медвежьей туши.

– Что? Мало? – набычился тот, кого звали Скегги. – Четверть марки – хорошая цена. Очень хорошая.

– Д-да, – согласился тот, кто представился Гормом. – Т-только медведь – д-для к-конунга. К-как же к-конунгу – без лапы?

– Отстань от него, Скегги, – вмешался другой нурман. – Прав он. Пива хочешь, Горм?

– Н-не от-ткажусь! – Принял поднесенный холопом ковш, сдвинул немного вверх помятый исцарапанный шлем и в несколько глотков опростал емкость.

– Расскажи, как ты его? – спросил угостивший пивом нурман. – Как выследил громадину такую?

– Я его не выслеживал, – сказал Горм.

После пива он стал меньше заикаться, но слова все равно выговаривал плохо. Оно и понятно. Одна щека славного охотника изрядно распухла, и даже из-под шлема видно было, что раскровенена изрядно. Сразу понятно, что тяжко пришлось не только броне, но и тому, кто ее носил.

– Он сам напал, – сказал Горм.

– И ты его – один? – допытывался нурман.

– Трое нас было, – сказал Горм. – А можно еще пива?

– Налей, – велел стражник холопу. – А где же остальные?

Горм принял еще один ковш:

– О-о! Славно! Благодарю тебя…

– Рауми! – представился нурман. – Рауми Хальффсон.

– Благодарю тебя, Рауми. Трое нас было. Я и двое хольмгардцев. Ехали мы по тропе, а тут он выскочил. У меня лошадь шархнулась, споткнулась и упала. Выкарабкался, гляжу – хольмгардцы уже лежат. А зверь этот на меня бежит. Я его мечом рубанул, да он лапой махнул – меч мой улетел.

– И как же ты…

Горм приложился к ковшу, отер рот грязной ладонью и сказал:

– Ножом я его. Я на него закричал, он на дыбы поднялся, сгреб меня – ну я его ножом и ткнул меж ребер. А он меня – лапой по голове приласкал. Подумал – убил. Однако очнулся. Гляжу – а он рядом мертвый.

– Сильна твоя удача! – одобрительно произнес Рауми. – Ну ладно, вези его в замок. Там сейчас конунг.

– Угу. Благодарю за пиво, – Горм вскарабкался на телегу, мальчишка-смерд щелкнул кнутом.

– Собрать все силы! Кликнуть воев с городов и весей! Да мы втрое сильней – против Владимирова войска! Раздавим их, как яйцо в кулаке! – Варяжко, самый младший и самый горячий – на боярском совете киевского князя, сжал немаленький кулак, потряс им перед носом сидевшего рядом щекавицкого боярина Кути.

Тот отодвинулся с недовольной гримасой.

– Раздавим их, княже, пока из яйца не вылупился беркут!

– Не кричи, подтысяцкий, – проворчал старший из бояр, Блуд. – Беркут уже вылупился. Много ты навоюешь – с ополчением смердов против северных ярлов.

– Ты меня еще воевать поучи, боярин оброчный — по-волчьи оскалился Варяжко. – Кто сказал о смердах? Я о воях говорю! О дружинниках Святославовых, что ныне по своим землям сидят, о стороже, о заставах на Диком Поле. Да князю стоит только стрелу послать – и под его знамено тридцать тысяч лучших воев встанут!

– А степняки как же? – поинтересовался Блуд. – Откроем заставы – тут-то они и нагрянут. А как начнут зорить родовые земли этих твоих лучших воев, те и разбегутся – родню свою защищать. И останется наш князь с малой дружиной – против Владимировых полчищ!

– Да какие там полчища! – закричал Варяжко. – Вот сидит гридень киевский Богуслав! Он Владимирове войско собственными глазами видел. Сосчитать мог. Скажи им, Славка! Сколько у Владимира воев? Много?

– Немало, – солидно ответил Славка.

Он в боярский совет не входил, но держался уверенно. А чего стесняться? Вон отец его сидит, вон – брат. Да и князь ему – батько. Славка теперь – старшая гридь. Десятник. А бояре… Да ну их. Важность да мошна тугая. Не все, правда. Есть и настоящие. Но – мало. При Свенельде – больше было.

– Немало, – повторил Славка. – Тысяч десять-одиннадцать наберется. Это – вместе с новгородцами, – уточнил он. – А настоящих воинов, Владимировой гриди да свеев с нурманами, – не больше шести тысяч.

– Вот! – воскликнул Варяжко. – У нас только в Киеве да в городах ближних – и то больше!

Ярополк молчал. Глядел пустыми глазами, будто прислушивался к чему-то в себе.

– Варяжко прав, княже, – наконец подал голос воевода Артём, лишь седьмицу назад вернувшийся в Киев. – Это перед взятием Полоцка у Владимира десять тысяч было. А теперь, когда он показал свою силу и удачу, боюсь, войско его умножится. Позволь, я сбегаю в Чернигов. Воевода Претич сейчас в большом почете у черниговского князя. Я поговорю: может, Чернигов пришлет нам воев.

– Черниговский князь данью мне обязан, – сухо ответил Ярополк. – Я не буду у него просить. Велю – он придет.

– А если не придет? – Это подал голос воевода Серегей.

Сразу несколько бояр возмущенно загомонили:

– Как это – не придет? Да мы его…

Воевода Серегей встал. Прошелся по лицам бояр тяжелым взглядом. Ропот умолк. После того как из Киева отбыл Свенельд, Серегей стал самым важным из бывших Святославовых воевод. Его побаивались даже те, кто исконно держал сторону Блуда.

Присмирить бояр нетрудно. Труднее – с Ярополком. Не нравился Сергею великий князь. Что-то в нем надломилось после смерти брата. Будто чувство реальности он утратил. Чуть что: «Бог на нашей стороне!» И вместо того чтобы решения принимать, запрется с женой-ромейкой и молится.

С духовной точки зрения это хорошо. И для бывшей монахини Наталии – естественно. А вот для великого князя такой подход просто опасен. Тем более что это христианское смирение напоказ нравится очень немногим киевлянам, среди которых христиан – малая часть. Простой люд, он больше к старым богам склонен. Да и дружина в большинстве – тоже. Тут хитрец Владимир, поднявший знамя верности старым богам, ловко угадал. Получается, робичич теперь ближе киевлянам, чем законный, Святославом поставленный князь Ярополк.

Те воины, которые почитают Перуна, хотели бы видеть вождем своим не христианина, а верховного жреца их бога, который сам приносит жертвы и сам творит языческое действо, радуя Перуна Молниерукого пролитой жертвенной кровью.

А Ярополк мало того, что на Перуново капище не ходит, так еще и на поле боя кровь не проливает.

Да и прочие боги на Ярополка обижены. Вон брата родного задавил. Неправильно это.

Сергей, уже четверть века живущий среди язычников, прекрасно понимал их мысли и чаяния. И знал, что прочим князьям близких Киеву земель: белозерскому, туровскому, мелким волынским князьям, вечно беспокойным радимичам и вятичам, союзным ободритам и иным северо-западным племенам – Владимирово язычество куда больше по вкусу, чем отрицающее всех кумиров и идолов христианство. Дать Владимиру время – значит дать ему возможность обрести естественных союзников. Да и скандинавское его воинство может изрядно увеличиться. У нурманов сейчас время трудное. Недавно был убит их конунг Харальд Серая Шкура, и главным среди нурманов стал ярл Хакон, ставленник датского конунга Харальда Синезубого. Ясное дело, это пришлось не по вкусу ни конунгу свеев, ни самим нурманам. Будет большая рубка. Причем изрядная часть викингов постарается увильнуть от этого мероприятия, не сулящего личных богатств и личной славы. А, следовательно, Владимир, нацелившийся на Киев, для таких – идеальный вождь. Сильный, удачливый, щедрый. Морские разбойники, грабившие Европу и Англию, к «Гардарике» до сих пор подступиться не могли. А тут – такая возможность… Тем более (если Славка ничего не напутал), у Владимира – законный сын бывшего нурманского конунга. Это такой козырь, которым Владимир непременно воспользуется.

Нет, Владимира надо давить сейчас.

Лучше, конечно, убить. В принципе это возможно. Связи у Сергея в Новгороде сильные. Есть верные люди и в княжьем городище. Капнуть яду в чашу с вином. А еще лучше – в братину. Несколько капель – и нет больше ни Владимира, ни всех его ближников.

Любой византийский император так бы и поступил. Но Ярополку это даже в голову не придет. А у самого Сергея организовать подлое убийство и раньше рука не поднялась бы. А уж теперь, когда тот пощадил Славку…

Плохо и то, что у Владимира в Киеве наверняка куча доверенных людей. Артём вызнал лишь о двух-трех. По совету Сергея брать их он не стал. Установил наблюдение в расчете на то, что плотвичка подведет к щукам. Результат – ноль. Владимир – мутит. Ромеи – мутят. Волхвы – мутят. Недавно поймали человечка, который на Ярополка хулу нес. Допросили с пристрастием, и оказалось – человечек этот на князя Мешко работал. Выгодно князю лехитов смуту в Киеве затеять. Глядишь, удастся прибрать к рукам городок-другой.

Всем выгоден слабый Киев. Каждый племенной князек о независимости мечтает. Помощи от них требовать – бессмысленно. Мы, скажут, Киеву присягали от внешних врагов совместно обороняться. А Владимир – это не внешний враг, а родич. В распри родичей вмешиваться мы не присягали.

Так что зря Артём надеется на Претича. Сам воевода, может, и придет, а вот дружина черниговская – шиш.

Рассчитывать можно только на себя. И действовать быстро. Немедленно. Сергей вздохнул. Эх, нет больше Люта. Вот он умел прыгать по-Святославовски. Артём, впрочем, тоже может. Дать ему тысяч десять степных витязей. Дороги сейчас сухие, хорошие. Дву-о-конь долетят птицами. Ударят внезапно, разгонят Владимирове войско. Хорошо бы и самого Владимира захватить. Или хотя бы этого малого, Олава нурманского…

Сергей снова вздохнул… Эх, годик бы еще – силы восстановить. Он бы и сам мог… Но – надо ли? Может, именно Владимир нужен Киеву?

Хотелось – озарения. Чтобы, как встарь, – увидеть, что нужно делать. Увидеть, куда катит колесо Истории. Владимир, Владимир… Что-то такое о нем помнилось… Невнятное. Хорошее. Наверное, хорошее, раз помог ему Сергей когда-то новгородским князем стать… А сейчас выбор, увы, невелик. Владимир – язычество, прошлое. Ярополк – христианство. Значит – будущее. И все-таки не лежала у Сергея душа – к Ярополку. Только долг…

Бояре удивленно взирали на пригорюнившегося воеводу. Некоторые зашептались. Этот шепот и легонький толчок сидящего рядом Артёма вернули Сергея в реальный мир.

– Олав, сын Трюггви! – неторопливо, будто смакуя, произнес Владимир. – Что ж ты скрыл от меня такую важную вещь, ярл Сигурд?

– Я боялся за племянника, – честно ответил ярл. – Ты ведь был дружен с убийцей его отца?

– Дружен? – Владимир усмехнулся. – Я ходил в вик с сыновьями Гуннхильд, это верно. Но ты – мой человек. Мой воевода. Ужели ты не знаешь, что у нас не предают своих чужим? Ты оскорбил меня, Сигурд, – Владимир сокрушенно покачал головой. – Ты поступил так, будто у меня нет чести.

Сигурд смутился еще больше. Однако возразил:

– Ты – конунг. У конунгов другая честь, чем у бондов и хускарлов.

– У меня честь только одна, – сурово произнес Владимир. – И эта честь требует доказать тебе, что ты важнее для меня, чем любой чужак. А поскольку твой племянник, Сигурд, показал себя очень хорошо, то я хочу приблизить его к себе. Он будет есть за моим столом, сидеть рядом со мной на советах и даже сопутствовать мне в битвах. Я буду воспитывать его как собственного сына. И помогу ему стать тем, кем он был рожден. Разумеется, ты тоже будешь рядом, Сигурд Эйриксон, – добавил князь, чтобы ярл не подумал, что он хочет отнять его племянника. А сейчас иди и позови его. Я хочу сам сказать моему дружиннику о его новой судьбе.

– Благодарю тебя, мой конунг! – Сигурд поклонился настолько низко, насколько позволяла ему гордость ярла. – Прости, что усомнился в твоей дружбе!

Добрыня вошел в светлицу, едва Сигурд ее покинул. Дядя Владимира видел и слышал все через потайное окошко.

– Ты был прав, когда не захотел выдать мальчишку Харальду, – сказал он. – Теперь Харальд Серая Шкура мертв, но убил его не Хакон-ярл, а давний недруг Серой Шкуры – Золотой Харальд. А Хакон-ярл напал на Золотого Харальда, когда тот ослабел после битвы с Серой Шкурой, захватил его и повесил. А потом присягнул конунгу данов. Я очень удивлюсь, если изрядная часть нурманов не захочет подчиниться Хакону. Им стоит узнать, что сын настоящего конунга Трюггви – твой дружинник. Тогда всякий нурман, недовольный Хаконом, может прийти к тебе. И через год у нас будет такое войско, что Ярополк обгадится, увидев все его знамена.

– Если только Ярополк не придет к нам этой осенью.

– Он не придет! – уверенно заявил Добрыня. – Свенельд покинул его, а с остальными воеводами Блуд управится. А даже если и придет – неужели ты боишься этого мягкотелого христианина?

– Я его не боюсь, – спокойно ответил Владимир. – Однако он – тоже сын моего отца. В нем тоже живет дух воителя.

– Он – христианин, – пренебрежительно произнес Добрыня. – Этим всё сказано. Это земля наших предков и наших богов. Здесь нечего делать ромейскому висельнику.

Владимир пристально посмотрел на дядю. Полянин Добрыня говорил с полным основанием. Его предки действительно жили на землях Киева очень давно… И так же давно платили дань тем, кто ими правил. Отец Владимира очень развеселился бы, услышав такие слова от полянина. «Наша земля». Это – моя земля, сказал бы он. Моя и моей руси. А вы все – мои холопы.

Но Владимир сам был наполовину полянином. Поэтому он смолчал. Тем более что Добрыня был прав. Его младшему брату никогда с ним не сравниться. Именно Владимир унаследовал удачу и силу отца. И его богов.

– Дурак! Ну дурак! – Сергей в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Страус чертов! Голову в песок – и все в порядке!

– Страус – это кто? – заинтересовался Славка.

– Птица такая, – буркнул Сергей. – В Африке живет. Если испугается – башку в песок засунет и думает, что спряталась.

– Наврали тебе, батя, – усомнился рассудительный Артём. – При этакой повадке сожрали бы местные лисы да волки твоих страусов – и потомства не осталось бы.

– Может, и наврали, – согласился Сергей. – А может, и нет. Страус – здоровенная птица. Повыше лошади.

Артём задумался, потом сказал:

– У арабов тоже такая птица есть. Рук называется, елефантами питается. Хвать елефанта за бока – и уносит к себе в гнездо. Птенцов кормить.

Славка хихикнул. Понял, что братец шутит.

– Страус не летает, – хмуро проговорил Сергей. – И не о страусе речь, а о князе нашем скудоумном. – И залпом влил в себя здоровенный бокал густого ромейского вина семилетней выдержки.

– Ты, бать, на ромейское-то не очень налегай, – заметил Артём. – Нам сегодня еще с печенегами толковать.

– Мне это вино – что твоему елефанту дробина… – проворчал Сергей, однако бокал отставил.

– Не кручинься ты так, батя, – сказал Артём. – Ярополка ты не переделаешь, а ночная птица дневную всегда перепоет.

– Думаешь, это Наталия его отговорила? – Сергей потер шрам на виске. – Может, тогда матушку вашу попросить, чтоб вразумила княгиню? Наталия ее слушает…

– Княгинюшка наша праздная говорит то, что Ярополк услышать хочет, – возразил Артём. – А Ярополку лишь бы на печи сидеть. Разбаловала его спокойная мирная жизнь да верные воеводы.

– Ничего себе – мирная! – возмутился Славка. – Да мы три раза на седьмицу…

– Рот закрой, когда старшие говорят, – сухо произнес Артём. – Я, бать, когда в позапрошлом году в Германию послом ходил, в Кведлинбурге на большом пасхальном сборе у императора побывал. Посмотрел на тамошних князей да бояр – и понял, как у нас мирно. Вот где волки! Чуть кто захромает – сразу на части рвут… Если вожак не цыкнет. И он, вожак, тоже всегда начеку. Иначе такую стаю не удержать. Вот это власть. Страшная, но крепкая. А Ярополк, он с детства чужим умом живет. То Ольга за него думала, то Свенельд. Теперь вот Блуд, ублюдок моравский, его под себя подминает. А он ведь не дурак, князюшка наш. Чует, что слабого вождя уважать не будут. И больше всего боится слабость показать. И очень хочет славу стяжать. А всей его славы – брата меньшого в глупом толковище удавил.

– Ты там не был, Артём! – не выдержал Славка. – А я был! Там сеча была. Там друга моего убили! А ты – толковище! – Славка фыркнул сердито.

– Если бы я там был, – спокойно произнес Артём, – никого бы там не убили.

– Ага! Все бы сами разбежались! Еще бы – воевода Артём пожаловал!

– Славка, ты неправ, – пресек конфликт Сергей. – Друга твоего, конечно, жаль, но погиб он исключительно из-за гордыни нашего князя. Вольно ж ему было—с меньшей дружиной на Овруч идти. Тем более самому. Послал бы воеводу со старшей гридью – тысяч пять. Или, коли уж так хотелось брата поучить, – вышел бы с ним на единоборство. Тем более что мы знаем: на мечах он бы Олега запросто одолел. А еще лучше: уважил бы гордость Олегову и позвал как равного на переговоры.

– Его Свенельд натравил, – сказал Славка.

– Что-то ты, меньшой, сегодня многознающ, как щекавицкий волох, – Артём усмехнулся. – Может, женить тебя пора?

– Сначала сам женись! – парировал Славка.

– А он как раз скоро женится, – сказал Сергей.

– Ух ты! – воскликнул Славка. И сразу обиделся: – А почему я не знаю?

– Теперь знаешь, – сказал Сергей. – Сосватал нам Свенельд внучку свою Доброславу. В приданое ей Улич дает.

– Улич? – Славка аж привстал. – Так это ж стольный город. Так что теперь Артёмка наш – князем будет?

– Не буду я князем, – огорчил младшего брата Артём. – Уличским – не буду. Город моим будет, а стол другому внуку Свенельдову отойдет. Мстише Лютовичу. И для него Свенельд уже новый город заложил. Мстиславль. А княжий стол мне Ярополк пообещал – Волынь-град. Тот, что на червенских землях.

– Так его же Мешко лехитский захапал!

Сергей и его старший сын переглянулись.

– Отберем, – сказал Артём уверенно. – Я через те земли ездил. Лехиты там некрепко сидят. Да и не до того Мешко. У него на других рубежах трудности. Если договориться с чехами, чтобы разом ударить, – отобьем все червенские города. До самого Кракова.

– Если Владимир не помешает, – хмуро произнес Сергей.

– Да, – Артём тоже помрачнел.

Несмотря на былую дружбу с Владимиром, ничего хорошего для себя отец и сыновья не ждали. До Киева уже дошли слухи, что новгородский князь очень сильно обижает христиан. А жрецы его что ни день людей на капищах «жрут» – режут. Хватают тех, на кого падет жребий, и губят. А жребий падает, ясное дело, на христиан да на тех, кто против Владимира говорит.

– Ничего, – Сергей сжал тяжелые кулаки. – Отобьемся. Чай, у нас на юге людей вдесятеро больше, чем у северян. Даже если наемников посчитать. Одна у нас слабость – Ярополк… А теперь, сынки, поехали к печенегам.

Выехали ночью, а в стан орды прибыли утром. Сергей с сыновьями. С ними – три полусотни гридней из личной дружины Сергея. Немного. Но ведь ехали не биться. Дружеский визит по приглашению хана Илдэя. Илдэй – союзник, так что опасаться причин не было. Тем более что с печенегами-цапон Сергей знался давно. Воевали вместе чаще, чем друг с другом, и кочевать им разрешалось у самых границ Киева. Кочевать и бить прочих разбойников. Таких же степняков. Разумеется, копченые есть копченые. Одними разбойниками не ограничивались. Хватали всё, до чего могли дотянуться загребущими ручонками. Но не увлекались. Знали: если зарвутся, то ручонки эти им отрубят по самую шею.

О том, что союзные цапон надыбали что-то интересное, сначала узнал Варяжко. Он и проинформировал Сергея.

Сам Варяжко тоже был тут. Прискакал днем ранее и многое уже успел выяснить. Однако окончательный вердикт должен был вынести Славка.

– Как умер? – Сергей не мог поверить в то, что услышал.

– А вот так! – Артём сжал кулаки. – Повесился в яме. Продел гашник через решетку – и повесился.

– Повесился? На гашнике? Что за вздор? – воскликнул Сергей. – Там же от решетки до земли две сажени. Взлетел он, что ли?

– Кабы он мог летать, то, верно, улетел бы, – хмуро произнес Артём. – Потому что сторожа при яме наутро нашли спящим. Бить хотели, но я не разрешил.

– Почему?

– Потому что по всему видно: опоили его чем-то. Еле добудились. И башка у него трещит. А вином не пахнет.

– Блуд! – уверенно произнес Сергей. – Черт! Валить его надо!

– Как ты его теперь свалишь? – проворчал Артём. – Ярополк ему верит, а нам – нет.

– Валить, в смысле, убить тварь!

– А толку? – рассудительно произнес Артём. – Ярополк совсем перепугается и уж точно из Киева не выйдет. А теперь это, может, уже и правильно. В Киеве теперь многие говорят: Владимир – старший. Владимир – лучший князь. Ей-богу, я бы и сам за Владимира выступил, если бы он против нашей веры не пошел.

– Куда ни кинь – везде клин, – проворчал Сергей.

– Ладно, бать, как-нибудь выкрутимся, – подбодрил отца Артём. – И не из таких засад выбирались. Может, и Владимир какую-нибудь оплошку совершит. А может, помощь откуда-нибудь приспеет. Вот, к примеру, цапон под наше крыло хотят. Тысяча копченых в поле стоит трех тысяч нурманов.

– Дожили, – буркнул Сергей. – Копчеными от своих хотим прикрыться.

– Ну, бать, как-то ты неправильно рассуждаешь, – не согласился Артём. – Это кто ж нам – свои? Нурманы, что ли? Иль жрецы кроволюбивые, которых Владимир пригрел? Нет, бать, свои – это те, кто в беде поможет. Хоть печенеги, хоть ромеи…

– Помогал волк кобыле… – мотнул головой Сергей. – Все, хватит тереть попусту. Пошли лучше мечами помашем. Меч – вот наш лучший помощник.

Артём возражать не стал. В этом он с отцом был полностью солидарен.

– Твои соплеменники, – сказал князь жене, – они помогут. Я послал доверенного человека с дарами паракимомену Василию. Этот человек близок василевсу. Он напомнит Иоанну Цимисхию, что тот заключил договор с моим отцом. Он обязан помочь мне. А когда рабичич будет побежден, я пошлю в Константинополь воинов, чтобы те тоже помогли василевсу.

Наталия не спорила. Ей говорили, что василевс Иоанн – великий воин. Он поможет.

Зиму девятьсот семьдесят шестого – девятьсот семьдесят седьмого года Владимир провел в Новгороде. Здесь ему было удобнее и безопаснее, чем в Полоцке. Там Владимир оставил Сигурда с дружиной – достаточно, чтобы отбиться от разрозненных ватажек последышей Роговолта.

Объединить их было некому. Вокруг кого объединяться, если сыновья Роговолта мертвы, а Рогнеду Владимир увез с собой?

На случай же, если Ярополк все-таки решится двинуть рать на север, Сигурду строго приказано: уходить. Жаль, конечно, терять Полоцк, однако потерять ярла Сигурда – еще жальче. Особенно если помнить, что он – дядя юного Олава.

Сын конунга Трюггви теперь сидел едва ли не одесную от Владимира. Особенно когда князь беседовал с пришедшими наниматься в его войско нурманами.

А конунг свеев сам присылал к Владимиру охотников. К конунгу ездил Дагмар и договорился: как только Владимир закончит свои дела, он поможет Олаву вернуться в Норвегию. Вот будет удар для ставленника данов Хакона!

Византийцы называли такое политикой. Владимир вполне преуспел в этом искусстве.

Однако шли не только скандинавы. Немало было и своих…

– Вот, княже, это Путята. Он – сотник из Смоленска. Полянин и наш родович.

«Твой родович», – мысленно поправил дядьку Владимир.

Сын Святослава был принят в род отца. Следовательно, был варягом и русом, а уж никак не полянином. Однако Путята-полянин выглядел неплохо. Молодой (Владимировых годов), а уже – сотник. Широкое скуластое лицо обрамлено светлой бородкой, пшеничные волосы острижены по-простому, кружком. Шрамов на лице нет, что для понимающего человека тоже знак: в сечах Путята рубил других, а себя резать не давал. А что в сечах полянин бывал не единожды, тоже понятно. По-другому сыну смерда до сотника не подняться. Только – личной доблестью и воинской сметкой.

И глядел Путата хорошо: не нагло, но и без подобострастия. Уверенно.

– Ну говори, сотник Путята, – медленно, словно нехотя, произнес Владимир. – С чем ко мне пришел?

– Ты позвал – я пришел, – ответил Путята.

Голос у него был грубый, зычный. Здесь, в княжьей палате, Путята старался говорить потише, но у него не очень получалось.

Добрыня из-за спины сотника подавал князю знаки: мол, помягче с ним.

Владимир не внял.

– Что-то не припомню, чтоб я звал сотника Путяту, – заметил он.

Вместо ответа сотник снял боевой пояс. Затем стащил с плеч простую, без изысков, чешуйчатую бронь, сдернул через голову подкольчужник и задрал широкий рукав рубахи. На мощном плече боевых отметин было вдосталь, однако показывал Путята князю не следы, оставленные оружием, а выжженную каленым железом метку: солнечное колесо, бегущее по Кромке. Знак Хорса.

Владимир кивнул, и Путата опустил рукав.

Пока сотник облачался в броню, Владимир молчал. Когда же Путята затянул пояс, князь спросил:

– И много вас таких – в Смоленске?

– Довольно, чтобы открыть тебе городские ворота, – солидно пробасил Путата. – А вот с посадником Фрёлафом и его нурманами ты уж сам договаривайся.

– Открой нам ворота, – сказал Владимир. – Займем город – тогда и с посадником решать станем.

Старый, еще Игорем посаженный нурман Фрёлаф был всегда верен Киеву. Он хорошо знал, что киевский шмат сала толще новгородского. Вот почему Владимир даже не пробовал с ним договориться. За тридцать лет смоленского наместничества Фрёлаф мог сам купить кого угодно. И кремль в Смоленске был крепкий. С полоцким не сравнить. Однако крепость сильна в первую очередь людьми, а не стенами. Ближняя же дружина Фрёлафа – нурманы. И они далеко не так богаты, как сам наместник. С ними договориться легче. Особенно если кое-кто откроет для Владимира городские ворота.

Многочисленное разноплеменное войско Владимира двинулось в поход, едва вскрылись реки.

Впереди, на тридцати лодьях, шли сам князь и ближняя дружина. За ним – на драккарах, длинной вереницей, нурманы и свеи – наемники и союзники.

За свеями – на снекках, насадах и иных наскоро срубленных однодревках[22]– многочисленное ополчение: новгородцы, плесковцы, меря и чудь, кривичи и весяне. Много народу набежало к Владимиру за минувшие полгода, когда подросла его слава. Одним хотелось принять участие в разграблении богатого юга, другие и впрямь думали, что идут драться за веру пращуров. Очень бодрит, когда ты точно знаешь, что на твоей стороне боги, а значит, и победа.

На волоках могучую рать уже ждали. Добрыня заранее все подготовил и предупредил артельных, что все будет по-честному. Всем заплатят, и никакого разбоя. Для поддержания порядка были выделены особые люди. И порядок – был. «Победоносная» армия росла. По пути к ней присоединялись разноплеменные искатели удачи. Всяк надеялся обогатиться. Киева не боялись. Говорили друг другу: Ярополк не смеет выйти в чисто поле. Сидит в Киеве и дрожит от страха.

Из Новгорода вышла тридцатитысячная рать. К Смоленску подошла уже пятидесятитысячная.

Путята, как и обещал, открыл Владимиру ворота. Лучшая часть войска вошла в город, чинно, без грабежа. Городская старшина сама выставила владимирским воям кормление. Путята стал владимирским воеводой, старшим над полками радимичей и дреговичей. Нурманов, засевших в кремле, Владимир вызвал на переговоры.

Фрёлаф в ответ предложил принять Владимира в кремле. Но – без дружины. В заложники дал сына и племянника.

Владимир явился в кремль в сопровождении Добрыни, Дагмара, Торкеля, Сигурда и Олава. Были с ними еще десять дружинников. Для почета.

Старый Фрёлаф слыхал, что в войске Владимира немало нурманов, однако, увидев в посольстве сразу троих, – удивился. Особенно же – присутствию нурманского отрока.

– Конунг нурманский Олав Трюггвисон, – представил его Владимир. – Ныне – в моей дружине.

Фрёлаф удивился. Мягко говоря. Удивился он и присутствию ярла Торкеля, с коим они были отдаленными родственниками. Свейского ярла Дагмара он тоже знал. С его отцом они как-то вместе ходили в вик. Старый посадник оглянулся на своих: в большинстве тоже нурманов, опытных воинов и молодых, родившихся здесь или пришедших на Русь, опасаясь преследований конунга Харальда Серой Шкуры. Многие из них знали и уважали конунга Трюггви и сожалели о его несчастной судьбе. А вот, оказывается, не так уж его судьба и несчастна. Оказывается, есть у него сын.

Оглянулся Фрёлаф – и сразу понял: всё, на что он может рассчитывать, – это почетная сдача. И торговаться можно лишь о том, какую долю нажитого Фрёлафу удастся сохранить.

Но Владимир еще раз его удивил.

– Ты верно служил моему деду Святославу и отцу Игорю, ярл, – сказал он по-нурмански. – Теперь послужи мне. Согласен?

– Я уже стар, – сказал Фрёлаф. – Как насчет моего сына Асбьёрна? Он – славный воин.

– Славный, – согласился Владимир, хотя ничего особо славного о сыне Фрёлафа не слышал. – Но такой славный воин не должен сидеть на месте, иначе растеряет свою славу. Пусть Асбьёрн идет со мной и покажет свою храбрость в битве. Тогда, клянусь Перуном, он получит не только это место, но и хороший лён в кормление.

На том и порешили.

Кроме сына Фрёлаф отдал Владимиру почти весь запас фуража, имевшийся в его амбарах и кладовых. Это было очень важно, поскольку людей можно кормить и рыбой, а лошадям по весеннему времени – голодно.

Через семь дней войско Владимира двинулось дальше. Рать эта числом достигала уже шестидесяти тысяч. Огромная сила. Теперь Владимир мог действительно потягаться с Ярополком.

Так вышло, что войско Владимира Славка увидел одним из первых. Он возвращался посуху из Чернигова, куда был послан испросить у тамошнего князя, дальнего родича Ярополка (и Владимира, естественно), помощи против северян.

Черниговский князь, природный варяг и сын варяга, поклонявшийся Перуну и собственному клинку, в помощи отказал. Дескать, киевскому столу он верен, но свара между Ярополком и Владимиром его не касается. Пусть братья сами разбираются, кто из них старше. Воевода черниговский Претич в приватной беседе заверил Славку, что с родом его по-прежнему в большой дружбе, против христиан зла не имеет, а отца Славкиного и брата Артёма очень даже уважает за воинскую славу и отменную храбрость. Однако ж на стороне Ярополка выступать смысла не видит. Каждому ясно, что нет у Ярополка удачи. Дело ли тут в ромейском боге, которому князь кланяется, или в самом князе – уже неважно. И союзничать с Ярополком нельзя. Вот тот же Роговолт был Киеву союзником – и что теперь с Роговолтом? Опозорен и мертв. А дочь его, которую Ярополку в жены прочили, теперь у Владимира в наложницах. Да будь на месте Ярополка тот же Славка – разве ж он спустил бы недругу такое безобразие?

Славка вынужден был согласиться: точно не спустил бы. Уж он бы точно не спустил!

То есть Претич искренне сочувствует Славке и родичам его, которые по долгу присяги вынуждены будут биться на неудачливой стороне, но в Киев не придет. Ни он сам, ни люди его, ни кто бы то ни было из черниговцев. И так же поведут себя жители и других градов и городков, союзных и подданных Киеву. Был бы Ярополк больше похож на собственного отца, тогда – другое дело. Хотя, будь он похож на отца, помощи союзников ему бы и не потребовалось.

Вон Лют Свенельдич с несколькими тысячами воев Владимира из его собственного города выкинул. Верную службу сослужил Ярополку…

И где теперь воевода Лют?

В Ирии.

Вот то-то.

На боярском совете сошлись все значительные люди стольного града Киева. Лучшие люди Горы, предместий и ближних городков. Тысячники и бояре, старшая гридь и почтенные торговые гости из княжьей руси. Большая палата едва вместила всех.

Многие из присутствующих уже слыхали о приближении Владимирова войска. Но им хотелось услышать новости из первых уст. То есть – из Славкиных.

И Славка рассказал. А знал он не так уж мало. В первую очередь – от пленника. Взятый в пыточный подвал Детинца, тот особо не упирался. Рассказал о победоносном движении Владимира, о мирной сдаче Смоленска и других городов. О множащейся день ото дня рати новгородского князя. О могучих викингах и неисчислимом ополчении. По его словам выходило, что одних только нурманов во Владимировом войске больше десяти тысяч. Сначала, правда, было тридцать, но, когда пленника чуток подпалили, его показания стали больше похожи на правду. Но даже верно исчисленная северная рать все равно выглядела очень внушительно.

Бояре и старшина киевская, услыхав о вражьей силе, отнюдь не развеселились. Однако лучшие гридни, сидевшие вокруг Ярополка, в уныние не впали. Сильное войско, да, но ведь и киевская дружина – не слабенькая. Сейчас под рукой Ярополка собралось почти тридцать тысяч. По зову князя пришли все, кто был в пределах десяти поприщ от Киева: с застав на границе Дикого Поля, из ближних городков. И сам Киев, чье население (вместе с пригородами) перевалило за сотню тысяч, мог исполчить двадцать-тридцать тысяч воев. Большая часть мужчин в городе была готова встать под знамено Ярополка. И это были не только обычные ополченцы, но и опытные бойцы из личных боярских дружин, купеческих охранников, осевших на земле ветеранов Святослава…

Воеводы Ярополка полагали, что такая сила вполне достаточна, чтобы побить северян. Иные прямо говорили: будь такая рать под рукой у Святослава, когда он дрался с Цимисхием, не устояли бы ромеи.

Но сам Ярополк уверенности своих дружинников не разделял. Он был мрачен.

– Вечно ты мне дурные вести приносишь, Богуслав, – заявил князь, когда тот закончил свой рассказ.

– Какие ж это дурные вести, княже? – вступился за брата Артём. – Шестнадцать наших побили двадцать пять дружинников Владимира да еще и полонянника привезли! Ну и за кем тогда сила?

Бояре сразу повеселели. Артёма в Киеве уважали. И сказал он то, что всем хотелось услышать.

– А ведь верно, верно говорит воевода! – раздались бодрые голоса. – Слаб против нас Владимир!

– А как же нурманы? – спросил кто-то. – Это ж какие добрые вои!

Ликование сразу поутихло. Что такое нурманы – в Киеве знали. Своих скандинавов в городе немало.

– А что нурманы? – бодро произнес Артём. – Мало мы их били?

– А в поле выйдем – пусть попробуют нурманы нас достать! – воскликнул Славка. – Закидаем стрелами, и будет из добрых воев добрая пожива воронам!

– Экий ты быстрый, – подал голос Блуд. – Много ты нурманов побил, молодой?

– Да уж побольше тебя! – задорно крикнул Славка. – Бил я и нурманов, и свеев. Да я только в Полоцке викингов этих положил не меньше десятка!

– То-то тебя в полон взяли, – парировал Блуд.

– Так их там сотни были! – возразил Славка. – А я – один! Да будь со мной хоть сотня наших варягов – мы бы им показали! А уж один на один я любого нурмана положу! Любого ярла ихнего! Хоть в поле, хоть в поединке! Ну давай, боярин, скажи, что я лгу? Скажи!

Но Блуд был слишком хитер, чтобы поддаться на такую простую подначку.

– Я там не был, – буркнул он.

– А ты у Владимира спроси! – предложил Славка.

– Я с Владимиром не ведаюсь, – повысил голос Блуд. – Это ваш род с ним в дружбе!

– Ты, боярин, дружбу и уважение не путай! – вступил Артём. – Наш род Киеву всегда верен был. И дрался за Киев славно. Об этом всем ведомо. А что хорошего ты, боярин, для Киева сделал? По дворам ходил, мыто собирал?

– Довольно! – вмешался Ярополк. – Не о Блуде хочу я слышать – о том, как нам от войска рабичичева оборониться?

– Оборониться? – в один голос удивленно вскричали сразу несколько гридней.

– Не обороняться, княже, а бить его надобно! – высказался за всех большой княжий сотник по прозвищу Волчий Хвост, один из тех, кто воевал под знаменем Святослава. – Перуну люба вражья кровь и звон битвы! Или мы лисы, чтобы в норах прятаться? Князь наш Святослав Игоревич…

– Князь ваш – Ярополк Святославович! – перебил сотника Блуд. – Как он решит – так и будет!

Часть советчиков одобрительно загомонила. Но большинство хранили молчание. Впрочем, Ярополку слова Блуда понравились.

– Может, кому и любо кровь проливать, а мне мои люди дороги! – заявил он. – Стены Киева крепки. Запасов вдоволь. Торопиться нам некуда. Станет рабичич Киев брать – половину войска под стенами положит, а град наш все равно не возьмет. Когда же он ослабнет, тут мы его и добьем! – Князь гордо выпрямился, оглядел всех победоносно, будто уже разбил Владимирове войско.

– Князь решил! – закричал Блуд, пресекая недовольный ропот. – Быть по сему! Его воля над нами!

– Князю – Князева воля, а мне – моя, – проворчал Волчий Хвост и пихнул локтем Варяжку. – Слышь, Вольг, уйду я от Ярополка! Зазорно мне, гридню Святослава, трусу служить. К Владимиру уйду. Он Перуна чтит, а не ромейского бога. Пойдешь со мной?

– Не пойду, – сумрачно произнес Варяжко. – Мы уйдем – с кем князь останется? С Блудом? Да и Владимир мне не люб! Он Роговолта убил, а Роговолт мне – родич.

– Что ж, твоя воля, – сурово произнес Волчий Хвост. – Встретимся на поле боя!

Встал и, расталкивая бояр, двинулся к выходу.

– Догнать? – спросил брата Славка. Они сидели рядом, повыше Варяжки, и тоже слышали разговор.

– Пусть идет, – качнул головой Артём. – Он в своем праве. Вернет князю присягу – и волен. По закону так.

– Эх! – вздохнул Славка. – Сам бы ушел, ей-Богу. Верно он сказал: стыдно нам трусу служить..

– Не трусу, – поправил Артём. – Ярополк – не трус. Он думает, что так лучше для державы его. Для Киева. Он – христианин, Славка. Как и мы с тобой. Господу нашему кровь неугодна. А Владимир христиан на капищах режет. Сам. Собственными руками.

– Откуда знаешь? – вскинулся Славка.

– Верные люди рассказали. Есть у меня верные люди. Верней, не у меня – у бати.

– Слышь, Артём, а насчет Рогнеды тебе ничего не доносили? – спросил Славка.

– Рогнеды? – Артём испытующе взглянул на брата. – А тебе что за дело?

– Да так… Интересуюсь.

О том, что было у него с полоцкой княжной, Славка не рассказывал никому.

И он очень тосковал по Рогнеде. Самые красивые киевские девки не могли притупить эту тоску. Только в сече забывался Славка. Эх, выйти бы ему против Владимира – один на один! А там будь что будет!

– Владимир Рогнеду при себе держит, – сказал Артём. – Непраздна она. Родит ему сына, и станет тогда его отец Владимир по старинному праву наследником Роговолта. Так-то.

«Так, да не так, – злорадно подумал Славка. – Еще неизвестно, чей это будет сын».

И еще раз похвалил себя, что держал язык за зубами. Узнай Владимир, что Славка был с Рогнедой, убил бы и ее, и ребенка. А так… Посмотрим еще, кому Полоцк достанется.

Не то чтобы Славка хотел стать князем… Но почему нет? Разве он хуже Ярополка? Уж он бы за стенами отсиживаться не стал. Ну и что, что христианин? Что ж теперь, дать себя зарезать, как овцу? Вот матушка говорит: не в силе Бог, а в Правде. А какая Правда будет, если победит Владимир? Он же все церкви порушит, христиан побьет… Ужели Богу это любо? Священник булгарский говорит: кто за веру погиб, тому – рай и ангельское пение. А сам, когда ромей у него на подворье шалил, не к Богу, а к матушке прибежал жалиться. А Владимир – это не ромей какой-нибудь. Его так запросто не отвадишь. Может, самому священнику и любо, ежели ему на капище Сварожьем брюхо вспорют, а каково на это пастве его глядеть? Да и не будут они глядеть. Вступятся – и побьют их сильные. И что ж это за Правда такая, если не останется христиан здесь, на земле Киевской? Разве ж это – к добру?

Славка понять не мог, что это за Бог такой, если он побеждает, когда верные ему умирают на идольских капищах. Что-то здесь не так. Непонятно. Неправильно. Вот с Перуном, богом варяжским, все просто: будь сильным и храбрым да бей врага весело и без жалости. И будет тебе божья любовь и воинская удача.

Что бы ни говорили Славке священники и матушка, все равно ему не верилось, что Христу может быть люба гибель тех, кто ему верен.

Войско Владимира подошло к Киеву и встало лагерем к северу от города у селения Дорогожичи. Выбор был неслучаен. Рядом было большое Хоривицкое капище, на котором люди Владимира не медля принесли щедрые жертвы. Поддержка богов была остро необходима: самому глупому из Владимировых воев хватало одного взгляда на киевские стены, чтобы понять: это не Полоцк. Это – великой город, могучий и крепкий.

Для правильной осады Киева Владимиру потребовалось бы вдесятеро больше ратников, чем было в его войске.

Даже бесстрашные нурманы не рвались штурмовать внешние стены Киева.

Кое-кто пошустрее с ходу бросился грабить предместья…

И нарвался на стрелы и клинки киевских дружинников, которые вылетели из Смоленских ворот, разметали и побили грабителей и отошли в город раньше, чем подоспели главные силы Владимира.

Этим, впрочем, тоже пришлось отойти, несолоно хлебавши и с потерями, потому что со стен их тотчас закидали стрелами и снарядами.

– Он отпустил его! – Блуд развел руками и изобразил лицом глубокое сомнение.

– Уж не хочешь ли ты сказать, боярин, что воевода мой – в сговоре с рабичичем? – сдвинул брови Ярополк. – Тысячи воев видели и слышали, как Артём бросил ему вызов. И не одного лишь Артёма отпустил Владимир. Он отпустил всех. Две тысячи гридней. Моих гридней!

– А сколько их легло там, у Дорогожичей? – поинтересовался Блуд.

– Северян легло больше. Так мне говорили.

– Это тебе так сказали. А как на самом деле было? Кто знает…

– Не верю я в то, что Артём меня предал! Был бы ему люб Владимир – ушел бы. Как Волчий Хвост.

– Вот так бы и ушел? Бросил бы отца и мать? Добро нажитое бросил? Не лучше ли ему Владимира в Киев привести? И все при нем останется, и Владимир вознаградит. Щедрость его известна. А вот о милосердии Владимировом я что-то не слыхал. Да и откуда милосердие в том, кто христиан безвинных режет, как овец…

– Артём – тоже христианин! – перебил Ярополк. – Не верю, боярин, что он мог переметнуться!

– Да и я не верю, – видя твердую позицию князя, Блуд пошел на попятную. – Но сам посуди: в прежние времена были они с рабичичем в дружбе. И брата его Владимир пощадил. А вот теперь опять. А вылазку эту кто затеял? Он да Варяжко. А тебе ни слова не сказали, хоть побили у Дорогожичей твою гридь, да и сами они – твои воеводы. За такое самовольство отец твой таким воеводам головы бы снес!

Обидное сказал. Ведомо было Ярополку: отец его сам бы вылазку возглавил. И Блуду это тоже ведомо.

– Свенельд тебе в помощи отказал, – продолжал между тем Блуд. – Артём же с ним породниться хочет. А дружок его Варяжко – с печенегами водится. И печенеги тоже тебя в распре не поддержали. Иль забыл, княже, как они тебе человечка подсунули, что меня порочил? Рассорить нас с тобой хотели. А я тебе, княже, в Киеве – самый верный человек. Кто я без тебя? Да никто. А с тобой – головной боярин.

«Правду говоришь, – мысленно согласился Ярополк. – Без меня ты – никто. Не любят тебя в Киеве».

Однако верить в предательство Артёма – не хотелось. С детских лет воевода был с ним рядом. Что же делать? Кому довериться?

Взмыленный отрок примчался на Серегеево подворье утром светлого Воскресения.

– Владимир у Смоленских ворот! – закричал он уже с порога. – Воеводы! Князь кличет! Быстро!

– Сядь на лавку и не мельтеши, – спокойно произнес Артём, зашнуровывая на груди чистую рубаху.

Он как раз ополоснулся водичкой из бочки и готовился в подобающем настроении идти в церковь. А тут – такое…

– Чего там? – Славка выглянул из окна горницы, заспанный, взлохмаченный.

За его спиной толклась такая же взлохмаченная дворовая девка. Ей тоже было интересно: что там такое случилось? Но из-за широкой Славкиной спины углядеть можно было только кусочек синего прозрачного неба.

– Владимир к городу приступил, – спокойно ответил Артём. – С северной стороны. – И кивнул холопке, чтоб та убрала под шнурок его длинные, тщательно расчесанные черные волосы.

– А-а-а… – Славка широко зевнул. – Там, кажись, Варяжкины сотни?

Холопка поднесла серебряное зерцало, чтоб хозяин глянул: хорошо ли?

Артём кивнул: мол, все в порядке.

– Варяжкины, – ответил он брату.

Дворовые, прекратившие было рабочую суету и навострившие уши, увидев, что хозяева спокойны, снова занялись делом.

– Воевода! Владимир! У Смоленских ворот! Князь! Скорее! – снова выкрикнул отрок.

Надо полагать, решил, что его не поняли.

– Да не ори ты, – бросил ему Артём. – Ворота заперты?

– Заперты!

– Ну так никуда он не денется, твой Владимир. Это ж ворота, а не собачья калитка. Ты вот что – беги к князю и скажи, что там на стене – Варяжкины вои. Пусть не тревожится. А мы с батюшкой сейчас в храм идем. А потом – к нему. Богуслав, ты в церковь, как?

– Не-а! – помотал головой Славка. – Я нынче для молитвы не годный. – И девке: – Принеси-ка мне кваску. И покушать… – Зацепился взглядом за белые сочные ягодицы: – Нет, погоди! – Сгреб пискнувшую девку, уложил животом на подоконник, заправил, взялся поудобнее…

Девка вывесилась из окошка, розовая, гладкая, белые распущенные волосы – в полсажени, белые груди – прыг-скок – в такт Славкиным стараниям.

Дворня наблюдала с интересом. Девка бодро постанывала…

И тут…

– Матушка твоя! – в ужасе пискнула девка.

Славка тотчас выдернул ее из окна, кинул на ложе, навзничь, закинул кверху девкины ноги и продолжил начатое.

Сладислава вышла на крыльцо, окинула строгим взглядом бездельничающую дворню, нахмурила тонкие бровки…

Этого оказалось достаточно, чтобы работа вновь закипела.

Артём улыбнулся. Ох и влетело бы братцу за его блудодейство. Да еще – в воскресенье!

Не увидела.

Следом за женой вышел и отец. Огромный, широкий, с усищами в пядь длиной. Усмехнулся, подмигнул Артёму, будто видел, что тут происходило недавно.

А может, и вправду видел… Ведун же.

Матушка двинулась к воротам, Артём же, выбрав момент, шепнул отцу:

– Владимир к городу подступил.

Добродушная улыбка сошла с лица батюшки:

– Ярополк – что?

– Гонца прислал. Но там, на стене – Варяжко. Ничего ему не светит, князю новгородскому. Только людей зря погубит.

– Вот это-то мне и не нравится, – проворчал воевода. – Владимир – не дурак. И Добрыня – хитрован, каких поискать. Если приступили они к Киеву, значит, на что-то надеются. А на что, сынок, они могут надеяться?

– Предательство, – мгновенно догадался Артём. – Блуд?

– Блуд или не Блуд, а двигай-ка ты, сынок, на стену. И братца с собой возьми. Ярополк небось уже на стене. Сдается мне, за князем нашим особо присмотреть надо, а у Славки это неплохо получается.

– Думаешь?..

– Опасаюсь. Давай, действуй.

– А как же?.. – Артём кивнул в сторону матери.

– Я ей объясню, – обещал воевода. – Полагаю, Бог тебя простит. Ты ведь христианского государя от язычников будешь оберегать?

Артём поджал губы: точь-в-точь как его мать, увидевшая праздных холопов.

Но спорить не стал. Отец сказал – значит, надо делать. А Владимир и впрямь язычник. Но это, по мнению Артёма, был единственный недостаток старшего сына Святослава. Вот кто государь и воин…

– Ты на Ярополка гнев не таи, – негромко, угадав мысли сына, произнес воевода. – Ярополк – хороший князь. Добрый. Но ему – трудно. Поможешь?

– А куда я денусь, – буркнул Артём и потянул через голову праздничную рубаху. Какой теперь праздник! Это для Славки подраться – в радость. Артёму же – грязная неприятная работа. Которую, к сожалению, надо делать. Потому что никто ее не сделает лучше него.

На сей раз Блуд сам приехал на переговоры. То есть сначала он направился в Вышгород, однако с полпути свернул и с небольшой дружиной из самых верных направился к лагерю Владимира.

Пару раз его останавливали киевские дозоры. Тогда боярский холоп показывал личный знак Ярополка (сам Блуд решил не сказываться) – и дозоры расступались.

У лагеря Владимира (князь, как и предполагал Артём, к ночи отступил от Киева) Блуда остановили уже караульные новгородского князя. Им был предъявлен значок Владимира. Однако северяне (дозор был из новгородских ополченцев) проявили разумную осторожность: очень вежливо потребовали от боярина и его спутников сдать оружие.

Вои Блуда могли бы с легкостью порубить новгородцев, однако по знаку боярина послушно отдали мечи и луки.

Разоружив киевлян, новгородцы сразу перестали быть вежливыми и доставили киевлян не к шатру Владимира, а к собственному тысяцкому – новгородскому боярину Удате.

Уж как тот удивился, увидав своего давнего знакомого Блуда!

– Никак сдаваться пришел, княжий сын? – насмешливо проговорил Удата.

С Блудом у него были давние счеты. Торговые и даже личные. Блуд в свое время, пользуясь положением доверенного боярина Ольги, изрядно обдирал новгородских торговых гостей. А однажды три дня продержал людей Удаты в порубе – покуда не внесли выкуп.

Выкуп вносил сам Удата. В тот раз Блуд вспомнил, что отец его был самовластным моравским владетелем, и для пущей важности приказал величать себя князем.

Теперь, решил Удата, настало время расквитаться.

– Вяжите их, – велел новгородский тысяцкий.

Его вои, втрое превосходящие числом, накинулись на обезоруженных киевлян. И вновь Блуд велел своим не сопротивляться.

– Ты пожалеешь, новгородец! – пригрозил он Удате. – Твой князь шкуру с тебя спустит!

– Сначала я спущу ее с тебя! – мстительно посулил Удата. – Ну-ка разденьте его да уложите на колоду!

Однако наказать давнего обидчика Удате не удалось.

Полог вместительного шатра откинулся, и вошел Владимир.

Одно движение его бровей – и верные гридни мгновенно поставили Блуда на ноги и освободили от пут.

– Это враг мой, – недовольно проворчал Удата.

Не решившись, впрочем, помешать дружинникам Владимира. Да он бы и не смог.

– Это мой друг! – с нажимом произнес Владимир. Подошел вплотную к Удате, сгреб его за выю мозолистой рукой и прошипел в ухо: – И мой ключ от Киева! – И, оттолкнув тысяцкого от себя, произнес громко: – О том, что видели, – ни слова. Всех касается! Узнаю, что кто-то проболтался, – отдам ярлу Торкелю. Он мне давеча говорил, что хочет Одину особую жертву принести.

И покинул шатер. Гридни окружили связанных киевлян и повели за князем, оставив вспотевшего от переживаний Удату и его ближников размышлять о том, что такое особая жертва в исполнении ярла Торкеля, изрядно искушенного в медленном и очень неприятном умерщвлении человеков.

Когда Владимир забрал киевлян, многие из спутников Блуда решили, что попали из огня да в полымя, однако это было не так.

– Почему ты не велел привести тебя ко мне? – сердито спросил князь.

– Я сказал об этом.

– Они будут наказаны, – сурово произнес Владимир. – Прости, что так с тобой обошлись. За урон чести Удата тебе заплатит сполна.

– Пес с ним, – махнул рукой Блуд. – Я знал, что ты придешь вовремя.

– Я спешил, – сказал новгородский князь.

Он не оправдывался. Просто обозначил, что Блуд для него важен.

Блуд давно не видел Владимира и сразу отметил, как тот изменился. Возмужал. Стал еще более властным. Хорошо ли это? И не окажется ли так, что под Ярополком Блуду – лучше?

Они вошли в расположение Владимировой дружины.

– Развязать и накормить, – приказал Владимир, кивнув на спутников Блуда, а сам почти втолкнул Блуда в шатер и наконец, когда они остались вдвоем, задал главный вопрос:

– Ярополк мертв?

– Нет, – вздохнул Блуд. – Его очень хорошо берегли.

– Как можно уберечь от стрелы, пущенной в спину? – нахмурился князь.

– Братья Серегеичи, – сказал Блуд. – То ли сами догадались, то ли меня кто-то выдал. Они мне не верят. Если бы не Ярополк, они бы уже добрались до моего горла, – боярин с опаской потрогал кожу пониже второго подбородка. Будто почувствовал прикосновение железа.

– Эти – могут, – произнес Владимир с непонятной интонацией. – А что же Ярополк? Почему он им не верит?

– Потому что он верит мне. Я собираю для него злато. Я говорю ему, как лучше обустроить власть. И я умею говорить с Ярополком так, что он чувствует себя князем. А эти глядят на него так, будто силятся понять: как это у великого Святослава мог уродиться такой никудышный сын.

– Порой мне это тоже невдомек! – Владимир засмеялся.

– Ярополк – хороший князь, – возразил Блуд. – Печется о Киеве и о людях своих, укрепляет княжество.

– Хорошо укрепление! – недовольно бросил Владимир. – Червенские города отложились, север бунтует, Чернигов на сторону смотрит. А какой из брата моего полководец, всем ведомо. Вон печенеги у самого Киева стоят. Даже моих людей потрепали, которые за фуражом ходили.

– Те копченые, что близ Киева стоят, они – союзные. Хоть и озоруют, но в меру. Зато других печенегов они к Киеву не подпустят, – заметил Блуд. – А что полководец из Ярополка не очень, так у него прежде полководцев хватало. Иль забыл, княже, как от Люта бегал?

– Дерзкий ты, боярин, – недовольно проворчал Владимир. – Не боишься?

– Тебя – нет, – не раздумывая, ответил Блуд. – Вот брату твоему я бы такое не сказал, а ты за правду не осерчаешь. Да и знаем мы оба: кабы не отвадил я Ярополка от отцовых воевод, не стоял бы ты сейчас под Киевом. А что Ярополк – князь добрый, так и это правда.

– Что ж ты тогда мне, а не ему помогаешь? – и искренним интересом спросил Владимир.

– Потому что Ярополку он властью своей обязан, – откинув полог, в шатер шагнул Добрыня. – А ты, племянник, за власть его благодарить будешь.

– Буду, – согласился Владимир. – Но пока я только воев зря у стен киевских положил, а Ярополк как сидел на Горе, так и сидит. И не достать его нипочем.

– На Горе, верно, не достать, – согласился Блуд. – Однако, княже, я не для того рискнул к тебе самолично прибыть, чтоб в бессилии покаяться. Есть у меня мысль – как Ярополка из Киева вывести.

– Ратиться? – обрадовался Владимир. – Давай!

– Погоди, – вмешался Добрыня. – Ежели Киев на нас всей силой исполчится, как бы нам битыми не быть.

– Разве я сказал – ратиться? – усмехнулся Блуд. – Я сказал: из Киева вывести. А тебе, княже, я не битву обещал, а терем киевский. Вот терем ты и получишь. А дальше – как сам пожелаешь.

– Что ты задумал, боярин? – недоверчиво произнес Добрыня.

Он был достаточно умен, чтобы понимать: полностью доверять Блуду нельзя. Этот морав верен только одной стороне: той, где выгода.

– Да уж задумал! – хитро ухмыльнулся Блуд. – Тебе, воевода, понравится. Только ты уж не забудь после, кто вам ворота Киева открыл.

– Я от своих слов не откажусь, – резко бросил Владимир. – Говори, боярин, что придумал?

– Что за глупость? – изумился Сергей. – Ты уверен, что ничего не напутал?

– Своими ушами слышал, – Славка даже немного обиделся. – Когда мы нынче из церкви с князем в Детинец ехали – толпа собралась. Не вои, так, холопы боярские да всякий неважный люд. Еще жрецы с ними были – из тех, что по дворам ходят да за плату обряды творят. Дорогу нам заступили и кричали всякое: мол, не хотим тебя, Ярополк, а хотим Владимира. Ну, я отроков кликнул, они живо проход расчистили. Железо в ход пускать не стали – кнутами обошлись. Проехали, а эти – следом. И потом у ворот Детинца тоже стояли и горланили. Варяжко хотел выйти да переловить смутьянов, но Ярополк не велел. Побоялся, что за них весь Киев вступится. Это ведь уже не впервой люд шумит. Многие недовольны. Зерно подорожало, по округе Владимировы вои шарят: грабят, безобразничают. Копченые тоже обнаглели, страх потеряли. Вот и решил князь наш, будто Киев – ненадежен. Это Блуд ему в уши надул: мол, взбунтуется народ, откроет ворота Владимиру… Так что уходит из Киева князь. Берет дружину, младшую и старшую, – и уходит. А Киев пусть сам как-нибудь от Владимира обороняется.

– Как же это? Куда же он уйдет? – У Сергея в голове не укладывалось, как можно бросить столицу и сбежать. Да еще по такому дурацкому поводу, как недовольство народа. Народ всегда недоволен. И всегда ворчит. И не настолько все плохо, чтобы бунт поднять. Город не осажден, продовольствие подвозят исправно, Владимир к стенам не подступает, но и не уходит. Ждет чего-то…

Теперь ясно – чего. Какой-нибудь глупости единокровного брата. Если Ярополк сбежит, Владимир спокойно войдет в Киев. И препятствовать ему не станут. Он как-никак сын Святослава, причем – старший. Имеет законное право. Сядет на стол киевский, отправит брата куда-нибудь в Переяслав или Любеч…

И это все, может, было бы и неплохо, но имелись две причины, которые серьезно беспокоили Сергея: лозунг «За старых богов!», под которым велась кампания Владимира, и скандинавское ядро Владимирова войска.

Эти пришли не Владимира на киевский стол сажать. Они пришли разграбить самый богатый город княжьей руси.

Владимиру, чтобы удержать власть, придется бросить им кость.

А кто поручится, что этой «костью» не станут бояре-христиане?

– И куда же намерен удирать наш храбрый Ярополк?

– В Родню, – ответил Славка.

– Это уже решено?

– Воеводы пытаются его отговорить. Но Блуд – за то, чтобы уйти, а остальных Ярополк не слушает. Велел готовить дружину к походу.

– Родня, значит? – Сергей задумался.

Родня – город сильный. И крепость исправная. Оборонять ее легче, чем обширный и беспокойный Киев. Народу там живет не очень много, так что бунтовать против Ярополка уж точно никто не будет. Отсидится Ярополк, а там, глядишь, и подмога откуда-нибудь подоспеет. Вот только – откуда? Кто придет на помощь проигравшему?

Впрочем, Сергей знал – кто. Византия. Этим сильная русь – ни к чему. Им нужно, чтобы русь грызлась меж собой, слабея и умаляясь. Фактически это они спровоцировали гражданскую войну. И будут ее поддерживать, помогая тому, кто слабее. Все равно кому. Хоть язычнику Владимиру, хоть христианину Ярополку. Сами, ясное дело, не придут. Подкупят кого-нибудь из таких же потенциальных врагов, как Киев. Разделяй и властвуй.

Вопрос в другом: чью сторону в этой распре следует принять Сергею?

А может, плюнуть на все и уехать на запад? Там нынче порядка не в пример больше, а позиции у «торгового дома Духаревых» крепки не только в пределах Священной Римской империи Оттона, но даже в папской Италии.

Отъезду его Владимир скорее всего препятствовать не будет.

Но – Киев?

Это ведь – родина…

– Вот что, Славка, беги-ка ты за Артёмом. Скажи: отец зовет.

– Что, прямо сейчас? – удивился Славка. – Так там же у нас сборы идут. Поход же! Я сам только на краткое время вырвался – тебя предупредить.

Сергей поглядел на сына в упор, произнес веско и властно:

– Сборы идут не у нас. Это князь бежит в Родню, а не мы.

– Но… – Славка растерялся. – Бать, я не понял: ты что, хочешь, чтоб мы присяге изменили? Как же можно князя своего бросить – в такое время? Это же на всех нас позор.

– Позор – бросить свой город и сбежать! – отрезал Сергей. – Князь, который только мыто собирает, а людей своих оборонять не хочет, это уже не князь, а разбойник. Пусть Ярополк бежит. Ты и Артём должны быть здесь. Я еще не принял решения. Хочу со всеми посоветоваться.

– Но если Артём не захочет прийти? – засомневался Славка. – Ты же его знаешь. Ему Святослав завещал беречь Ярополка.

– А Ярополку он завещал быть киевским князем, а не убегать из столицы, поджав хвост! Чтоб были здесь не позже полудня. Будет семейный совет. Всё!

Славка кивнул и выбежал из комнаты.

«Правильно ли я поступаю?» – подумал Сергей, прислушиваясь к себе.

Ведовской дар не ответил. Он остался там, на острове Хорса. Мир больше не двоился. Остался только один. Этот. Вроде бы помнилось что-то… Например, что некий князь именем Владимир – крестил когда-то Русь. Но это, верно, была другая Русь. Или – другой Владимир… Этот Владимир христиан гнал, а церкви рушил.

Однако Ярополку против него – не устоять. Слаб он против старшего брата. Встать за Ярополка скорее всего означает – погибнуть вместе с ним. Впустую. Что же делать?

Решать надо было умом, а не чутьем. И ошибиться было нельзя.

К Родне дружина Ярополка подошла уже под вечер. Завидев знакомые стены старинной крепости, Ярополк вздохнул с облегчением. Не верилось, что дошли. Все время боялся: вот сейчас покажется на окоеме рать Владимира…

Бог сохранил: дошли.

Ярополк оглянулся. Далеко растянулось его воинство: стрелищ на десять. Стена пыли висела над трактом. В пыли этой не разглядеть было сотни телег войскового обоза. Но самое дорогое Ярополку было совсем близко. Два возка. В одном жена любимая. В другом – казна княжья: сокровища, добытые Олегом, Игорем и Святославом; богатства, собранные бабкой Ольгой и самим Ярополком. Не все, конечно. Многое, очень многое пришлось оставить… Да и самое главное, Киев, град стольный, с собой не увезешь.

Но, даст Бог, еще вернется Ярополк в Киев. Во все стороны света разосланы гонцы. Главное – выждать. Не удержит Владимир своих нурманов. Этих – не взнуздать. Уйдут. А если напоследок еще и Киев разграбят, тогда Владимиру и вовсе опоры не будет. Отсиживаться в Родне – хорошо. Место – исконное. Поговаривали даже, что град этот, на слиянии Роси с Днепром, – подревнее стольного Киева. Так или нет – неведомо, но крепость сильная. Штурмом такую не взять. И измором – не взять. В обозе у Ярополка припасов – на полный год.

Ярополк привстал на стременах, глянул поверх шлемов передового дозора.

Ворота Родни были гостеприимно распахнуты. Малая городская дружина вышла из города – встречать. Ярополку даже показалось: среди родненских воев он видит боярина Блуда, посланного подготовить город к прибытию князя.

Все же хорошую мысль подал ему Блуд – в Родню уйти. Ее и оборонить легче, и бунта можно не бояться. Горожан здесь меньше, чем у Ярополка – воев.

Дошли. Даже и не верится…

– Главное – чтобы они испугались, – напутствовал племянника Сигурд. – Это первая задача. Самая важная. Они должны поверить, что ты атакуешь всерьез. Если догадаются, что твоя атака отвлекающая, ты пропал. Не быть тебе конунгом, Олав. Ты понял?

– Понял, дядя, – солидно ответил юный нурман. – Не сомневайся. Они испугаются.

– Всем понятно, что надо делать? – Сигурд обвел строгим взглядом подвластных ему хёвдингов, вождей нурманского воинства, отданных под его начало Владимиром. Примерно четверть своего войска. Остальные: свеи Дагмара, большая часть княжьей дружины, разноплеменное ополчение, примкнувшие к Владимиру дружины из занятых городов – остались под Киевом. Четыре тысячи нурманов: собственные хирдманны Сигурда, хирдманны раненого при штурме Киева ярла Торкеля – и вольные викинги, пришедшие не столько к Владимиру, сколько – к сыну конунга Трюггви.

И еще – конная дружина подтысяцкого Путяты. Пять больших сотен конницы. Эти сейчас – отдельно от остальных, прячутся в роще примерно в тысяче двойных шагов от большой дороги. Но поспеют они вовремя. В Путяте Сигурд был уверен.

– Если все понятно, идите к своим людям, – Сигурд махнул рукой, отпуская вождей.

– Лунд, погоди! – окликнул он своего ближнего сотника.

– За Олава ответишь головой, – понизив голос, произнес ярл. – Он молод. Может увлечься. Тогда ты его остановишь. Я даю тебе лучших хирдманнов. Конница Путяты прикроет ваш отход. Для тебя главное – чтобы Олав вернулся целым. Хоть полхирда положи, а его – выведи.

– Я его выведу, ярл, не тревожься, – пробасил Лунд. – Воинов у Ярополка много, но порядка нет. Да и сам Ярополк… Разве это вождь? Готов поспорить: он даже драться не станет. Сразу под защиту стен побежит.

– Хитрость Одина и мощь Тора да принесут нам победу! – заключил Сигурд. – Сбереги Олава! Но не переусердствуй. Это должна быть его победа. Все должны видеть, что это его победа, что он – любимец богов, настоящий конунг!

– Я все сделаю, ярл, – спокойно ответил Лунд. – Я тоже хочу вернуться домой.

…Дошли, даже не верится. Ярополк придержал коня, подождал, пока с ним поравнялся возок с женой, наклонился, откинул занавеску:

– Вот и все, моя кесаревна, – по-ромейски произнес он, улыбаясь. – Ужинать будем в Родне. Что пожелаешь, моя…

Хриплый рев боевого рога перебил ласковую речь князя. Мгновенно распрямившись, Ярополк оглянулся на звук…

И увидел, как справа, из-за береговой рощи, один за другим, выходят хищные нурманские драккары.

Ярополк облегченно вздохнул. Пусть себе. Пока подойдут, пока высадятся, русь его уже будет в крепости.

Но тут рог загудел снова, и сердце Ярополка екнуло: слева, из густо обросшего орешником оврага показались круглые гребенчатые шлемы. Викинги!

Закричали, засвистели сотники и десятники. Дружинники поспешно вздевали брони, перестраивались для боя…

Викинги бежали быстро и ровно, плотным строем, ощетинившись копьями, прикрываясь щитами.

Ярополк не смог сразу определить, сколько их. Казалось – очень много.

Полетели первые стрелы. Северяне сбились еще плотнее. Если кто из них и упал, то разглядеть это было трудно. Густая пыль поднималась над дорогой, мешая видеть и целить.

Часть дружинников спешилась, торопливо выстроила щитную стену. Остальные принялись метать стрелы. Чья-то сотня конная сорвалась с места с намерением обойти врага с фланга…

Ярополк вспомнил, что он – князь, старший над всеми, и сдернул с пояса рог…

Владимир вошел в Киев на следующий день после ухода Ярополка. Его впустили, потому что он поклялся Перуном и Сварогом, что губить горожан не станет.

Слово сдержал. Сдержал также и нурманов, которых привел с собой. Часть из них поселил в Детинце, часть – за городскими стенами. Грабить не разрешил, а чтоб воины не роптали, раздал большую часть того, что осталось от Ярополковой казны. Самым надежным пообещал земли и холопов. Потом. Когда их распря с Ярополком закончится.

Наиболее воинственных Владимир отправил к Родне. Пустил слух (отнюдь не ложный) что большую часть казны Ярополк забрал с собой.

Новгородский князь вел себя скромно. Поселился в кремле, но не в княжьих палатах, а в тех, где раньше жила княгиня Ольга. Удивившимся такому выбору сказал, что он пока что – не князь киевский. Пусть боги рассудят, кому быть здесь князем: ему или Ярополку.

А чтоб боги не сомневались, кого выбрать, велел разобрать кремлевскую церковь и поставить на ее месте пятерых идолов: Перуна, Сварога, Дажьбога, Стрибога и Мокошь.

Слух о том, что сказал Владимир, и о поставленных им кумирах быстро распространился по городу. У Владимира сразу прибавилось приверженцев. Скромность нового князя и его верность отчим обычаям народу киевскому пришлись по душе.

Однако Гора отнеслась к новгородскому князю осторожно. Среди киевской знати было много христиан. Впрочем, открыто выказывать недовольство никто не рискнул. Богатым обитателям Горы было что терять.

Так и жили. То ли с князем, то ли – сами по себе. Вече киевское присудило (не без подсказки Добрыни) – Владимира и его войско кормить. Определили, сколько зерна, мяса и пива положено ежедневно на каждого воя. Получилось немало. Ярополку меньшую подать платили. Однако не кормить – нельзя. А ну как сами возьмут?

Чтобы облегчить бремя, легшее на киевлян, Владимир отправил своих на полюдье. Старшим, назвав воеводой, поставил Волчьего Хвоста. Его в киевских землях знали, и он тоже знал, где какие погосты и сколько с кого можно взять.

Родня продержалась десять месяцев.

Осень, зиму и весну.

Все это время вокруг крепости стояли вои Владимира. В основном – нурманы и свеи. Киевская зима не напугала северян. Они обустроились основательно. Окружили город-крепость валами, для себя вырыли землянки, для больных, слабых и вождей соорудили дома. Многие из тех, кто был на юге впервые, дивились: в землянках этих оказалось теплей, чем в длинных домах – на родине. А было бы холодней – тоже не страшно. Холод викингов никогда не пугал. Лишь бы мяса и пива было вдосталь.

Мяса и пива хватало. Девок – тоже. И злато-серебро в кошелях позвякивало: Владимир выдал каждому долю от обещанной платы. Не всю, понятно, ведь Ярополк был еще жив. Но на то, чтобы покупать хорошие вещи на киевском торжище, – хватало.

Викинги и покупали. Шелк здесь стоил втрое дешевле, чем дома. Стеклянные сосуды – вдесятеро. Осаждать крепости викингам было не впервой, но такая хорошая осада выпадала нечасто. Не надо было бояться, что войско местного конунга ударит в спину. Они сами были этим войском. Вылазки защитники Родни делали очень редко. А с середины зимы и вовсе перестали показываться за воротами. Били иногда со стен, но до валов было слишком далеко, а ближе осаждающие не подступали. Зачем? Рано или поздно измученные голодом защитники сами откроют ворота. Или сдадутся – или кинутся в самоубийственную атаку. Но второе – вряд ли. Голодные много не навоюют.

А голод в Родне был – лютый. Такой, что и много лет спустя говорили люди: «Беда, как в Родне».

В городе не осталось ни крыс, ни ворон. Большинство жителей города умерли еще зимой: княжьи дружинники по приказу Блуда выгребли у них все запасы. К весне зерна осталось – чуть. Кое-как сохранили сотни две коней. Их отстоял Варяжко. На крайний случай. Если князю придется бежать из города. Сохранили также и двух коров – для князя, княгини и Блуда.

Весной дружина ела конину и перелетных птиц, которые неосторожно пролетали над городом слишком низко.

К лету припасы закончились. По ту сторону стен зеленели посевы, поспевали ягоды, играла в реках рыба, в камышовых плавнях гнездились птицы. Хороший стрелок за день мог бы набить столько пернатой дичи, что двадцатерым хватило бы на три дня.

Но все это живое богатство было для запертых в крепости не ближе, чем луна в небе. Вокруг стен окопались враги, на воде стояли драккары и лодьи Владимира. Ждали, когда голод откроет им ворота неприступной крепости.

Однако в начале лета у Ярополка появился проблеск надежды. От Владимира пришли переговорщики. Владимир хотел встретиться с братом. Помириться.

Договариваться о встрече в Киев поехал Блуд. Вернулся через седмицу, сытый и довольный. Договорился. Ярополка ждут в Киеве. На переговоры.

– Слово даю: Владимир тебе зла не учинит! – обещал Блуд. – Все порешите миром.

Эту ночь Ярополк спал хорошо. Дома. В своей постели, с любимой женой и надеждой, что все как-нибудь устроится. В конце концов, можно быть счастливым и не будучи великим князем киевским. Маленькое княжество, тихий город, простые заботы… Если здраво рассудить, может, и лучше, если Владимир станет великим князем…

«Живая собака лучше мертвого льва» – как сказано в Писании.

Хорошо спал Ярополк. И проснулся в добром настроении. В ожидании чего-то хорошего… Вот он, наконец, помирится с братом, и всё закончится.

– Всё будет хорошо, – сказал Ярополк жене, покидая княжеские покои.

И сразу приятная новость: стража у его дверей сменилась. Теперь здесь стояли его собственные дружинники, приветствовавшие князя как подобает.

Ярополк сразу ощутил прилив сил. Расправил плечи, вскинул голову гордо… А когда вышел на двор Детинца, то и вовсе возгордился. Половину Детинцова двора занимали свои. Не нурманы и северяне, а добрые киевские вои. Впереди – бывший его воевода Артём. Рядом с Артёмом – Варяжко…

Варяжке Ярополк ласково улыбнулся. Он забыл, что велел воеводе остаться в Родне. А вот на Артёма глянул холодно. Чтоб понял воевода: не так легко будет получить у князя прощение за свое отступничество.

У той части терема, которую занял Владимир, стояли викинги. Свеи. Сотни две. Пришедших с Артёмом и Варяжкой гридней было раза в три больше.

Ярополк еще более взбодрился. И настроение его переменилось. Из покоев он вышел смиренным младшим братом. Сейчас по мощеному двору Детинца шел уже великий князь киевский…

– Тебе, Сварог, дарю эту жертву! – воскликнул жрец-сварг, задирая кверху кудлатую бороду, точно такую же кудрявую и желтую, как шерсть связанного барашка, уложенного у ног идола.

Бог Сварог, свеженький, только что из-под резца, глядел на киевлян поверх головы своего жреца. Хмурился, супил начерненные брови. Не одобрял, одним словом. Простой бог. Здоровенный, с большим носом, прожорливым ртом и круглым сытым брюхом.

«Бог смердов», – подумал Славка.

Перун, поставленный по приказу Владимира в Детинце, на месте разобранной церкви, выглядел серьезней. Плечистый, длинноусый, раскрашенный и щедро покрытый серебром, с вызолоченными усами. Бог варягов. Княжеский бог.

«Нет, – отдернул себя Славка, гоня греховную мысль. – Такой же идол, как и этот. Деревяшка – она и есть деревяшка. Хоть сажей ты ее покрой, хоть золотом».

– По закону пращуров! – возгласил жрец, поднимая над головой широкий и тяжелый жертвенный нож.

Славка отметил: тоже орудие смерда. Таким тесаком только головы баранам рубить. Никудышное железо.

– Коли не люб кто богам, приведут они другого, любого! – вещал сварг. – И повергнет он прежнего! И станет настоящим князем, единовластным и сильным! Голосом богов и отцом людию своему! Таков есть князь наш Владимир, сын Святославов! Поверг он нелюбого богам Ярополка-отступника и стал отныне великим князем земель киевских и подданных по праву древнему, Сварогову! И за Правду твою приносим мы тебе дар сей, Сварог могучий!

Тут жрец сделал паузу. Прежде чем прикончить барашка, он умолк и обвел вечников горящим взглядом…

Так совпало, что именно на эту торжественную тишину пришлась реплика Славки, которую он адресовал Антифу, а вышло так, что – всем.

– Это что ж получается: ежели я сейчас башку этому сваргу снесу – значит, стану главным над жрецами Свароговыми?

От неожиданности рука жреца дрогнула, удар пошел вкось и вместо того, чтобы взрезать барашково горло, нож чиркнул по кудрявому боку. Барашек заблеял, задергался… Желтоватая шерсть набухла от крови.

Народ загудел.

– Дурная примета, – сказал кто-то из гридней неподалеку от Славки.

Жрец растерялся.

Выручил Владимир. Вскочил со своего места, бросился к жрецу.

– Дай сюда! – Князь отнял у сварга нож, прошипел: – И верно: снести бы тебе башку, косорукий… – Затем, зычно, на всю поляну, перекрывая гул толпы:

– Прими дар мой, Сварог!

Подхватив левой рукой тяжеленького, дергающегося барашка, подбросил его вверх и на лету одним ударом напрочь снес животине голову. Да так ловко, что кровь оросила и его, и деревянного Сварога, а барашкина голова упала и подкатилась точно к изножью идола.

– Любо! – первым вскричал воевода Добрыня.

– Любо! Слава! Владимир! – заревели гридни.

Тут уж толпа не выдержала: грянула в тысячи глоток:

– Любо! Владимир! Сварог!

Славка тоже не удержался:

– Любо!.. – и вдруг поймал ненавидящий взгляд.

Жрец-сварг.

Будто змеиный язычок коснулся Славкиного горла. И воинственная радость иссякла, будто и не было. Осталось только страшное в своей осязаемости предчувствие беды.

– Господи Иисусе Христе, сохрани меня и помилуй… – прошептал Славка. И невольно обратил взгляд туда, где среди знатных бояр и воевод стоял отец.

Отец на жертвоприношение не глядел. Стоял в первом ряду и разговаривал о чем-то с таким же высоченным, как и он, ярлом Сигурдом, воеводой Владимира. Сбоку, на высоте отцова плеча виднелся золоченый шлем юного Олава. Вот кто глядел на происходящее с жадным вниманием. Даже на носочки привстал.

«Чего я испугался?» – укорил сам себя Славка. Что может сделать ему, гридню киевскому, какой-то жрец? Проклятие наслать? Смешно! Что крещеному проклятие язычника? Не больше чем гриб трухлявый – дорожному посоху.

Славка поискал глазами сварга… Не нашел. И успокоился. А зря.

– Боги желают крови! Человеческой крови!

Это сказал главный жрец Сварога. Тот самый, что опозорился на вчерашнем жертвоприношении.

Остальные дружно закивали.

Много богов в Киеве. Перун Молниерукий, варяжский бог. Сварог могучий, всеми языками почитаемый. Хорс-Солнцеводитель, иначе именуемый Дажь-богом, потому что ведомо – от Солнца все блага людские. Стрибог – отец ветров, Мокошь, дающая силы и жизнь, именуемая также – Мать Сыра Земля. Есть и другие. Те, кого лучше не поминать. К примеру, Морена, повелительница той вечной тьмы, что ждет за Кромкой тех, кого не принял Ирий. Или Ящер… Есть и мелкие боги, порожденные большими. Есть боги-пращуры, родовые боги, боги племен. Этих вообще великое множество. Из них Владимир разрешил почтить лишь одного – Симаргла, доброго бога полян. Его образ встал на старом киевском капище. Пониже Мокоши, однако и жрецу Симарглову разрешено встать с прочими на этом совете.

А еще есть Волох, иначе именуемый Белесом или Богом Скотьим, но почитаемый людьми едва ли не выше Сварога. Даже варягами почитаемый, потому что жрецы его, волохи, не только провидцы, но и целители. Так что бог этот воям весьма полезен. А если вспомнить, что и силу мужскую тоже он дает… Варяги, правда, на отсутствие мужской силы обычно не жаловались. Однако все знают: кто дает – тот и отнять может. Опять-таки праздники у Волоха веселые…

А вот Сварогу Волох – извечный соперник. Потому жрец его, один из всех, сварга не поддержал. Остался молчалив и неподвижен. Его бог тоже принимал кровь. Но – другую кровь.

Владимир хмурился. Жертвенной крови князь не жалел. Пока боролся с Ярополком – сам немало ее пролил. Как-никак он тоже главный жрец. Жрец Перуна Молниерукого. Но теперь Владимир получил что хотел. Всем ясно, что боги к нему благосклонны. И заплатил он им немало: везде ныне поднимают старые капища, да и новые строят – на месте разобранных домов ромейского Христа.

Старые боги должны быть благодарны Владимиру.

Но власть тех, кто их кормит, следует поумерить. Все эти жрецы, особенно гордые и властные сварги, должны понять: есть главнейший бог, бог над всеми. И не Сварог это, а Перун. Бог воинов. Бог княжьей руси. И потому он, Владимир, не только князь киевский, но и князь над всеми прочими жрецами.

Однако ж прав и дядька Добрыня, который внушает племяннику, что со жрецами следует быть осторожным и вежливым. В войске Владимира словен, почитающих Сварога, больше, чем славящих Перуна варягов. Более того, Сварожьи вои надежнее прочих, потому что к свободе их тянет меньше, чем варягов. Особенно – природных варягов. Так что расположение Сварога Владимиру тоже необходимо. А кто знает, что может нашептать своему богу обиженный жрец?

– Крови, говоришь? – Владимир неодобрительно поглядел на жреца-сварга. – Сколько рабов тебе нужно?

– Мне ничего не нужно! – Сварг гордо выпрямился. – Это могучий Сварог требует крови!

– Ты понял меня, сварг! – произнес Владимир, медленно наливаясь гневом.

Ему говорили, что сварги жрут человечье мясо и от этого звереют и становятся такими же, как ульфхеднары и берсерки. Владимир не боялся зверей: он их использовал. Но давать зверям волю – нельзя. Ярость и силу – вот что понимает зверь. – Сколько рабов-христиан ты хочешь принести?

– Не надо рабов! – отрезал жрец. – Сварог сам желает выбрать жертву. Принесите жертвенный котел!

Двое младших вынесли медный котел на десятерых. Сварг принял его, встряхнул. В котле задребезжало.

– Что там? – с подозрением спросил Владимир.

– Жребии! Здесь – все христиане киевские, – Сварг поставил котел перед князем. В котле лежали сотни деревянных дощечек.

«Маловато, – подумал Владимир. – Христиан в Киеве поболее. Или разбежались все?»

Владимир наклонился, зачерпнул горсть: на каждую из дощечек были нанесены древние резы.

Владимир швырнул дощечки обратно в котел. Он умел читать по-ромейски и по-латыни. Разбирал скандинавские руны и берестяное письмо. Но этих резов Владимир не знал.

– Выбери жертву! – предложил сварг.

– Выбирай сам, – Владимир качнул головой. – Жертва нужна Сварогу, а не Перуну.

Что-то блеснуло в глазах жреца. Торжество? Владимир насторожился. Может, не следовало отказываться? Один христианин – ничто. В Киеве их – множество. Но сварг точно что-то затеял! Что-то, что может не понравиться Владимиру. Что?

– Твое слово сказано, княже! – Сварг с готовностью сунул руку в котел, запрокинул голову, закрыл глаза…

Все затаили дыхание. Только птицы перекликались в листве, да шуршали таблички, перебираемые сваргом.

«Что он там выискивает?» – недовольно подумал Владимир.

Он вновь пожалел, что отказался сам вытянуть жребий.

Молчание затянулось. Остальные жрецы зашевелились, кто-то что-то сказал… Жрец Волоха поймал взгляд Владимира и чуть заметно покачал головой.

На загорелом лбу сварга блестели капельки пота…

Наконец он вытянул руку, разжал кулак. На ладони – табличка.

– Вот она, княже! Жертва, любая Сварогу!

– Назови имя! – велел Владимир.

– Богу слав! – радостно провозгласил сварг. – Сын боярина Серегея.

Наступила тишина. Боярин и семья его – христиане. Однако не много в Киеве родов, более уважаемых, чем род Серегея. И заслуги его перед Киевом и русью – велики. Вдобавок все знали, что Владимир расположен к Серегею и его сыновьям. Что он скажет?

«Вот пес!» – подумал Владимир.

Ему остро захотелось принести в жертву самого сварга. Причем немедленно.

Сварг, видно, это понял. Испугался.

– То воля Сварога! – поспешно крикнул он. – И твое слово все слышали!

– Дай сюда! – Владимир вырвал у него табличку и сунул их волоху: – Прочти!

Волох глянул… Кивнул, подтверждая.

Богуслав, сын Серегея…

Все слышали, как Богуслав посмеялся над сваргом. Сварг, несомненно, затаил злобу. Но чья это месть? Самого сварга или Сварога? В котле было множество табличек. Мог ли сварг угадать нужную? Как поступить?

Решать надо было сейчас. Но решать не посоветовавшись с Добрыней Владимир не собирался. Настолько ли велик их долг Серегею? А может, Владимир уже вернул этот долг, пощадив Богуслава однажды? А может, богам не понравилось, что Владимир его пощадил? Милость богов для князя важнее человеческой благодарности. Князь ведь отвечает за весь свой народ. Как быть, если Серегей откажется выдать сына? А он, скорее всего, откажется…

Нет, Владимиру надо обязательно посоветоваться с дядькой.

Князь поднял голову и оглядел всех жрецов. Всех, кроме сварга. И понял, что среди жрецов тоже нет единства. Это значило, что принятие решения можно отложить.

Владимир небрежно сунул жребий за отворот рукава и двинулся прочь с капища. Гридни окружили Владимира, едва он переступил священную борозду…

– Твое слово, князь! – крикнул ему вслед сварг. – Бог его слышал!

Владимир, через плечо, глянул на жреца. Так глянул, что тот, хоть и был в десяти шагах, – отшатнулся.

– Мое слово – крепкое, – процедил великий князь и сошел с холма, больше не оглядываясь.

Внизу ему подвели коня. Владимир взлетел в седло и галопом поскакал в сторону Киева.