С исторической точки зрения довольно нелепо было ехать на запад, чтобы попасть домой. Как бы хорошо Николас Палеолог ни играл роль хладнокровного добропорядочного англичанина, на самом деле, если верить генеалогическим изысканиям деда, он ни больше ни меньше потомок последнего из византийских императоров. Николас всегда выказывал, а порой и впрямь чувствовал неприязнь к столь экзотическим восточным корням. Они привлекали нездоровое внимание, если не… Впрочем, сейчас не время вспоминать о плохом. С тех пор как он поселился вдали от семьи, самое большее, чего от него добивались те немногие, кто узнавал знаменитую фамилию, — признать свое греческое происхождение. И никаких императоров!

В конце концов, никто так и не доказал, что последний из Палеологов нашел прибежище именно в Англии. Так, несколько бессвязных фактов. Династия Палеологов правила Византией в течение двух последних и наиболее известных веков существования великой империи, до тех пор пока император Константин XI не пал под стенами Константинополя, защищая древний город от нашествия турок в 1453 году. Те члены императорской фамилии, которым посчастливилось спастись от захватчиков, вынуждены были смешаться с простым людом и расселиться в Средиземноморье. Через много лет двоюродный прапрапраправнук Константина, Теодор, убегая от судебного преследования за попытку убийства, ступил на землю Англии — и больше уже ее не покидал. До самой старости он жил в семье Лоуэр в поместье Клифтон на корнуоллском берегу реки Тамар, близ Плимута, в приходе Ландульф, где и скончался в 1636 году.

Именно мемориальная доска с именем Теодора Палеолога в Ландульфской церкви вдохновила дедушку Ника, Годфри Палеолога, осесть в этом графстве и посвятить многие и многие дни, ставшие благодаря кругленькому наследству свободными, поиску доказательств своего происхождения от византийских императоров. Годфри купил ветхую ферму под названием Треннор, стоявшую между местной церковью и деревней Каргрин, и не спеша перестроил ее в фамильную усадьбу. Рожденный в Плимуте, он так до конца и не доказал своего родства с давно почившим Теодором, однако по крайней мере добился привилегии быть похороненным в Ландульфе, пусть и не в фамильном склепе семнадцатого века.

Сын Годфри, Майкл, выучился на археолога и остался преподавать в родном университете. Его пятеро детей, включая Ника, родились и выросли в Оксфорде. Но Майкл никогда не помышлял продавать Треннор, считал его своим родовым гнездом и, выйдя на пенсию, переселился именно туда. С тех пор как умерла жена, он жил один, хотя четверо из его детей обитали неподалеку — кто-то поселился тут по собственному желанию, с кем-то так распорядилась судьба. Только Ник оказался отрезанным ломтем. И вот теперь настало время навестить родной дом. Пусть и ненадолго. И как казалось Нику, не по самому веселому поводу.

Ник не мог вспомнить, бывал ли он раньше в Сент-Неоте. Одна из деревушек в окрестностях Бодмин-Мура; возможно, в детстве или в юности он гулял здесь с родителями. Мороженое ел… Не вспомнить. Даже когда автомобиль въехал в деревню и пополз по узкой, обсаженной деревьями дороге, ничто не шевельнулось в душе. Хотя местечко было приятным, из труб стоявших у склона холма домов лениво вился дым.

В самой высокой точке деревни стояла церковь, четырехугольная и все-таки изящная — гранитный памятник мастерству давно почивших каменщиков. Ник подъехал к западной стене, туда, где церковь делила автомобильную стоянку с другим священным заведением — пабом «Лондон». Паб, похоже, работал, но народу в этот ранний час практически не было. Часы на церкви показывали без десяти двенадцать. Ник приехал чуть раньше нужного.

И не только он — у церкви стоял красный «пежо». Ник припарковался рядом и вышел из своей машины одновременно с его хозяйкой — стройной молодой женщиной, одетой в дубленку, джинсы и свитер. Темные вьющиеся волосы обрамляли бледное серьезное лицо. Карие глаза внимательно осмотрели Ника через небольшие очки в золотой оправе.

— Мистер Палеолог? — с чуть заметным акцентом уроженки центральной Англии спросила женщина.

— Да. Мисс Хартли?

— Совершенно верно.

Они пожали друг другу руки. Рукопожатие у Элспет Хартли оказалось неожиданно крепким. Она вообще не походила на представителя (если и вправду была представителем) миллионера (если таинственный покупатель действительно был миллионером).

— Рада, что вы смогли приехать.

— Моя сестра не оставила мне выбора.

Мисс Хартли слегка подняла брови:

— Что вы уже знаете?

— Знаю, что ваш босс хочет купить Треннор. Судя по всему — за любые деньги. И я надеюсь, вы объясните мне — почему.

— Я бы не назвала его боссом. Скорее — руководителем.

— А вы разве не его помощник?

— Я историк. Мистер Тантрис субсидирует мою работу в Бристольском университете. Однако в чем-то вы правы. В данный момент мне приходится выступать в роли помощника или кого-то в этом роде. Настоящий слишком занят вопросами финансов, чтобы приехать сюда.

— Приехать откуда?

— Из Лондона, Нью-Йорка, Цюриха… — Девушка улыбнулась, и Ник понял, что она делает это часто и с удовольствием. — Откуда угодно.

— А сам мистер Тантрис где обитает?

— В Монако. Во всяком случае, мне так говорили. Я ведь никогда его не видела. Просто хочу помочь в благодарность за финансирование моей работы. Интересной, замечу, и необычной работы. Например, я и представить не могла, что встречусь с наследниками последнего императора Византии.

— Это родство до конца не доказано.

— А ваш отец говорил другое. Перед тем как выставить меня за дверь.

— Ну, что я могу сказать — это все-таки его дверь.

— Знаю. Но ведь мистер Тантрис не собирается сровнять Треннор с землей и выстроить на его месте десяток современных коттеджей.

— Разве?

— Видимо, — снова улыбнулась мисс Хартли, — мне пора объяснить, зачем вы сюда приехали.

— Самое время.

— Зайдем в церковь. Там вы все поймете.

Ник послушно прошел вслед за новой знакомой во двор и дальше — к южным дверям, подле которых торчали над старинными могилами источенные временем кельтские кресты.

— Защита древних от дьявола, — пояснила Элспет, перехватив взгляд Ника. — Гораздо старше, чем сама церковь, которая заменила донорманнское здание только в пятнадцатом веке. Пройдемте внутрь.

Она поднялась на крыльцо, отодвинула щеколду, открыла дверь и пригласила Ника внутрь.

Он вошел и огляделся. Нефы сочетались очень гармонично, но что сразу цепляло взгляд, так это окна, которые сияли ярко и вместе с тем нежно, волшебно преображая оставшийся снаружи тусклый свет пасмурного дня.

— Вижу, вы заметили, — сказала Элспет.

— Интересные витражи.

— Не просто интересные. Уникальные. Особенно для историка. Церквей с окнами, застекленными еще до Реформации, почти не осталось. Эта — вторая по степени сохранности после той, что в Фэйрфорде, в Глостершире.

— А что случилось с остальными?

— Их уничтожили пуритане. Войска Кромвеля двигались по стране под звон витражей[1].

— Почему тогда эти уцелели? Войска сюда не дошли?

— Маловероятно. В Корнуолле витражи и скульптуры громили не меньше, чем в других графствах. Пуритане были на редкость основательны и упорны. Нет-нет. Сент-Неот уцелел благодаря заступничеству высокопоставленных людей и тщательно разработанному плану. Впрочем, мы забегаем вперед. Первым делом я хочу, чтобы вы посмотрели на окна, я имею в виду, внимательно посмотрели.

Элспет провела Ника по южному нефу в часовню Богородицы, наполненную синими, красными, золотыми лучами, падавшими из двух угловых окон в южной и восточной стенах.

— Витражи Сотворения и Потопа, почти не реставрировались, датированы четырнадцатым веком. Невероятная картина, правда?

— Правда.

Ник не считал себя экспертом, но тонкая работа говорила сама за себя. Он узнал сюжеты: от сотворения мира до змея-искусителя, обвившегося вкруг древа познания добра и зла. На последней панели Господь велит Ною построить ковчег. Ник повернулся и на втором окне увидел сам ковчег — сияющий золотом, он плыл по морю света.

— Скорее всего первоначально планировалось показать весь Ветхий Завет — от окна к окну. Однако деньги, похоже, закончились быстрее, чем было рассчитано, потому что вон оттуда начинаются портреты местных сановников и их любимых святых. Другими словами, сплошное спонсорство. Правда, высокой художественной ценности.

От ковчега до южной двери тянулся ряд окон с изображениями увенчанных нимбами святых и благочестивых семейств, преклонивших колена в молитве. Ник медленно зашагал вдоль стены.

— После сановников идут обычные прихожане. Окна северного нефа были заказаны группами людей, собравшими на них деньги: девушками, юношами, замужними женщинами. Витраж юношей с изображением святого Неота особенно красив.

Ник повернулся, чтобы оценить скромную, но приятную глазу композицию, медленно прошел по нефу обратно к перегородке, остановился и посмотрел на восточное окно.

— Тайная вечеря? — уточнил он, разглядев сюжет.

— Совершенно верно.

— Хотя… чем-то отличается от остальных.

— А вы внимательны. Это витраж двадцатых годов девятнадцатого века. Церковь реставрировали, заменяли отдельные стекла старых витражей и вставили несколько новых панелей. Конечно, они отличаются.

— Заметно.

— Но, как ни смотри, кое-чего здесь не хватает.

— Чего же?

— Это ведь храм. Витражи здесь не столько objets d’art[2], сколько стеклянные проповеди. Сотворение мира. Грехопадение. Всемирный потоп. Рассуждая логически, необходим хоть какой-то намек на день Страшного суда.

— А его нет?

— Получается, что нет. А должен быть. Спросите меня — я скажу, что витраж Суда здесь просто необходим.

— А в чем же дело?

— Дело в том, что он был. Мы узнали это из записей церковных старост того времени. Кстати, о старостах. Нынешний дал мне ключи от колокольни. Сюда.

Девушка вернулась в начало нефа и отперла дверь, ведущую на первый этаж колокольни. Ник пошел за своей провожатой туда, где находились колокола. Веревки были аккуратно привязаны, чтобы ничто не мешало рассматривать западное окно, скрытое от основной части храма. И вновь Ник увидел лишь разноцветных святых. Страшного суда не было и здесь[3].

— Мы думаем, вернее, я думаю, что витраж Суда находился именно тут. Церкви яростнее всего громили дважды: в середине сороковых и в начале пятидесятых годов семнадцатого века. Сент-Неот больше пострадал как раз во время второго периода, особенно весной тысяча шестьсот пятьдесят первого. Набеги на окружающие церкви его, однако, не коснулись.

— Отчего же?

— Ответ находим опять в записях. Викария к тому времени выслали. Староста записал, что церкви помогало семейство Роус, жившее в Холтон-Бартоне, вблизи моста Тамар, всего в нескольких милях на север от Ландульфа. Один из членов семьи, Энтони Роус, был полковником в армии Кромвеля и мировым судьей графства. Остальные, однако, симпатизировали Высокой Церкви[4]. Деньги на одно из окон когда-то пожертвовал некий Николлс, кузен Энтони. Семейные связи — великое дело. Окна, правда, пришлось побелить, зато они остались в целости и сохранности на радость грядущим поколениям.

— К чему вы клоните, мисс Хартли? При чем тут Ландульф?

— Очень даже при чем. Сколько до него? Миль двадцать? Долгий, но вполне реальный путь в тысяча шестьсот сорок шестом году.

— Тысяча шестьсот сорок шестой? Я думал…

— Недавно мы обнаружили письмо одного из церковных старост, некоего Ричарда Бодена. Он описывает предосторожности, которые местный священник принял во время «кризиса пятьдесят первого». «Шесть лет назад, — пишет Боден, — мы спрятали наше красивейшее окно, поскольку Корнуоллом завладели парламентские войска. Витраж перевезли в безопасное место, к нашему верному другу мистеру Мэндреллу, замуровали, и, могу ручаться, он до сих пор хранится там в целости и сохранности». Письмо написано в тысяча шестьсот шестьдесят втором, через два года после начала Реставрации[5]. Однако витраж «…до сих пор хранится там в целости и сохранности». Правда, интересно?

— А почему его не вернули на место?

— Логичный вопрос. И мне кажется, я знаю, как на него ответить. Связи церкви с семейством Роус натолкнули меня на мысль поискать следы Мэндрелла в районе Холтон-Бартона. Некие Лоуэры из близлежащего Клифтона симпатизировали роялистам и Высокой Церкви. И, судя по их близкой дружбе с вашим собственным предком, испытывали глубокую антипатию к пуританам — как вы, наверное, и сами знаете, сын Теодора Палеолога погиб, защищая короля, при Нэйсби. Оказалось, что одним из ближайших соседей Лоуэров был некий Томас Мэндрелл, который женился на девице Роус. Думаю, именно он прятал витраж Суда. Однако после смерти Мэндрелла в тысяча шестьсот пятьдесят седьмом все его имущество передали сэру Грегори Нортону, убежденному стороннику Кромвеля. Кто-то из членов семейства Нортон жил в доме Мэндрелла уже после Реставрации. Боден писал, что витраж замуровали — не иначе как в какой-то стене. Если новый жилец симпатизировал пуританам, не стоило рассказывать ему о сокровище роялистов, тайно хранящемся у него дома.

— И что это был за дом?

— Не догадываетесь?

Ник усмехнулся очевидности ответа:

— Треннор?

Элспет кивнула:

— Витраж замурован в одной из его стен.

В тот же день он поехал на ужин с Анной и Бэзилом, размышляя по дороге, что они думают о создавшейся ситуации. Ирен уверяла Ника, что брат с сестрой целиком на ее стороне. Ник предпочел бы услышать это от них самих.

Когда он пересекал мост по дороге в Плимут, пошел дождь. Фары едущих впереди машин тускло светились сквозь морось, они и привели Ника в центр города. Он припарковался на Цитадел-роуд, неподалеку от дома Анны, выбрался из машины и пошел по направлению к Хоу[7], ощущая на лице порывы влажного ветра с пролива Саунд. По давней привычке Ник приехал почти на полчаса раньше. Эта привычка раздражала его самого, но избавиться от нее не получалось. Ник повернул на восток, к острову Дрейка и Барбикану, ветер кинулся за ним, захлопали веревки на флагштоках.

На набережной маячил один-единственный человек, что было ровно на одного больше, чем Ник ожидал увидеть. Сутулая фигура в куртке с капюшоном двинулась к нему. Что-то в походке и осанке встречного показалось Нику знакомым. А может, просто интуиция сработала.

— Бэзил?

— Ник?

И вправду Бэзил — его узкое, костистое лицо из-под глубоко надвинутого капюшона.

— Так и думал, что единственный псих, гуляющий по Хоу в такую погоду, ты.

— Просто приехал чуть раньше.

— Причина не лучше моей.

— А у тебя какая?

— Когда Анна готовит ужин для гостей, она нервничает. А нервная Анна — опасная Анна.

— Так я же не гость. И с каких это пор Анна стала такой нервной?

— С тех пор, как я у нее поселился. Она говорит, что я святого доведу. А я не спорю, так оно и есть. Пробовал на нескольких женщинах и убедился, что их терпение тоже не безгранично.

— Может, пойдем, посмотрим, как у нее дела?

— До назначенного тебе времени двадцать минут. Давай подождем.

— За двадцать минут мы до костей промокнем.

— Не спорю. Но кто предлагает ждать именно здесь?

Спектакль «Майкл Палеолог в окружении любящих детей» был так же редок, как и обманчив. Отец выглядел чадолюбивым и домашним, улыбался и подшучивал над собравшимися под родной кровлей сыновьями и дочерьми. Он и удивился, и обрадовался, когда вместе с Ирен в дом вошел Ник, воскликнул, как он счастлив, что они наконец-то собрались все вместе.

И добавил: «Здесь, в Тренноре», — сопроводив последние слова лукавой улыбкой — будто намекал, что ему известно об ультиматуме, который ему намерены предъявить.

С первого взгляда Ник решил, что Ирен и Анна преувеличили отцовскую слабость. Конечно, плечи его ссутулились, он исхудал, так и немудрено — возраст берет свое. В конце концов, он родился в год битвы на Сомме[10], а первым его серьезным воспоминанием о событиях в мире была новость о том, что Говард Картер нашел могилу Тутанхамона, в 1922 году. Одевался он почти так же, как и шестьдесят лет назад — мешковатый твидовый пиджак и вельветовые брюки, в растянутых карманах кардигана — трубка, спички и кисет с табаком. Курение и поездки в археологические экспедиции — то в долины Северной Африки, то на равнины Восточной Азии — сморщили отцовское лицо, словно налетевший ветер — поверхность реки. Все еще густую шевелюру песочного цвета посеребрила седина, зеленые глаза увеличены очками, Ник обратил внимание на захватанные пальцами и заляпанные жиром стекла.

И только когда старик прошел из гостиной в столовую, сын заметил, как неустойчивы его шаги, каким неровным стало дыхание. По пути отец опирался о спинки стульев и дверные косяки, будто удивляясь собственной беспомощности. Внезапно Ник понял, что Треннор и в самом деле не место для одинокого старого человека. Кроме запутанной планировки и слабого отопления существовали еще загнувшиеся по краям ковры, особенно те, что на лестницах, и крутые ступеньки в погреб. Куда ни глянь — всюду разруха: покосилась мебель и обтрепались занавески, запылились ящики с римскими монетами и фрагментами древних черепов, выцвели фотографии и потрескались восточные вазы — остатки семейного имущества. Все вокруг, казалось, кричало о том, что пришла пора что-то менять.

Но до поры до времени замечать этого не стоило. В конце концов, они собрались, чтобы отметить пятидесятилетие Эндрю. Пру испекла пирог, накрыла стол, потушила овощи и поставила мясо в духовку. Семья собралась, чтобы есть, пить и веселиться — если получится. Сам именинник особой радости не выказывал. Так же как и Бэзил. А вот сестры нарядились: Ирен — в свой самый красивый комплект из блузки и юбки, Анна — в опасно натянувшиеся белые брюки и ярко-красный свитер, такой открытый, что на одном плече все время виднелась лямка бюстгальтера.

Во время обеда за столом царило праздничное настроение, хотя и немного натянутое. Эндрю притворился удивленным при виде Ника, обрадованным — при виде подарков и благодарным — за устроенный ему юбилей. Анна болтала и смеялась слишком много, Бэзил — слишком мало. Ирен ловко обводила беседу вокруг подводных камней. А Ник просто наблюдал за отцом, который, похоже, еще внимательнее наблюдал за каждым из детей.

И при этом не забывал опрокидывать рюмку за рюмкой. Виски подали еще до именинного шампанского. За обедом Майкл не ограничивал себя в вине. А когда трапеза уже подходила к концу, откупорил бутылку портвейна. К тому времени его внимание стало совсем рассеянным, а молчаливость уступила место разговорчивости.

— Перед обедом мы выпили за Эндрю, — провозгласил он. — А теперь я хочу предложить еще один тост. Ваша мама была мне хорошей женой. Я очень любил ее и сильно по ней скучаю.

— Как и мы, папа, — отозвалась Ирен.

— Знаю, моя девочка, знаю. Выпьем же в память о ней. Ей бы понравилось, что мы наконец собрались. Что семья снова вместе, хоть и ненадолго, здесь, в Тренноре.

Ник мог поспорить, что если бы отец не сказал, а написал последние четыре слова, их, несомненно, следовало бы подчеркнуть.

— За вашу маму!

Звякнули бокалы, все сделали по глотку портвейна. Следом Ирен, будто бы случайно, однако весьма к месту, вспомнила смешную историю из детства. Как-то в выходные Эндрю взял ее покататься на мотоцикле, к вящему ужасу отца. Ирен со смехом вспоминала, как он кричал: «Господи, Эндрю, чем ты вообще думал?!» Мама, покривив душой, заявила, что это она разрешила детям прокатиться, чем смягчила гнев мужа, но позже строго призвала и сына, и дочь к ответу. Обычное семейное воспоминание — всем знакомое и все-таки интересное. Однако случай-то произошел в Оксфорде, внезапно вспомнил Ник. Ирен тщательно выбрала историю — отметила деликатность матери, намекнула на безответственность Эндрю и напомнила всем об их втором доме, который они, как только пришло время, оставили легко и без сожалений.

Рассказ был окончен, в воздухе звенело напряжение. Ирен предупредила Ника, что собирается поднять вопрос о витраже за чаем, когда все члены семьи, а в особенности отец, станут более благодушными. Однако не исключено, что старик после порядочной дозы алкоголя, напротив, станет более желчным и раздражительным. Ник не ждал бы так долго. Но и не желал начинать неприятный разговор самостоятельно. Да, похоже, следующие несколько часов будут не из приятных.

Утро было пасмурным, моросило, все кругом скрывалось в предрассветных сумерках, рабочие в оранжевых жилетах ползали по балкам моста через Тамар. В потоке пригородных автобусов Ник дотащился до Девона, заплатил за проезд и, вырвавшись на шоссе, надавил на газ. Пришло время покинуть родные места. Нельзя сказать, чтобы это его огорчало.

С самого рассвета шел дождь. По обеим сторонам главной улицы вниз, к реке, бежали настоящие ручьи. Водостоки переполнились, дороги раскисли, неудивительно, что кругом никого нет. Сам Ник даже радовался мерзкой погоде — больше шансов застать Пру дома.

Он припарковался как можно ближе к коттеджу, но это не спасло его от холодного душа. Да и дом не мог похвастаться навесом. К счастью, Пру тут же открыла на звонок.

— Николас! — воскликнула она, вглядевшись в гостя сквозь очки, за которыми ее глаза казались огромными, как у гигантской глубоководной рыбы. — Как хорошо, что ты заглянул. Входи скорей, пока совсем не промок.

Передняя дверь вела прямо в гостиную, заставленную многочисленными безделушками. Ник и забыл, какой маленький у Пру домик. Как раз под стать обитательнице. Пру Карноу семенила впереди — крохотная фигурка, халат в цветочек, на седых, подсиненных волосах свежий перманент. Вест-хайланд-терьер возбужденно загавкал со своего коврика у телевизора и уставил на Ника окаймленный белоснежной бахромой глаз.

— Как же мне жаль его, Николас, твоего бедного отца. Да и перепугалась я, что уж тут скрывать.

— Могу себе представить.

— Чаю? А может, хересу? Я иногда позволяю себе стаканчик, как раз в это время. А вчера так и не один.

— Хересу. С удовольствием.

Пру открыла угловой буфет, зазвенела там и затренькала, что вызвало у пса новый приступ тявканья.

— Тихо, Финли, фу.

Не сразу, но собака послушалась. Пру налила в стаканы «Бристоль крим».

— За упокой души твоего отца, — произнесла она, делая внушительный глоток. — Земля ему пухом.

Они уселись по обе стороны электрического обогревателя, угрожающе раскаленные прутья испускали потоки тепла. Финли повозился у их ног, прежде чем устроиться на коврике.

— Спасибо за все, что ты сделала, Пру, — сказал Ник. — Не только вчера, а вообще. Уверен, присматривать за отцом было непросто.

— Это точно. Когда ушла твоя матушка, у меня была мысль все бросить, ведь отца-то вашего дружелюбным не назовешь. А потом… как-то мы друг к другу притерлись. — Она отхлебнула еще глоток хереса. — Даже скучать буду по его ворчанию.

— И мы тоже.

— Уже выбрали дату похорон?

— Наверное, будущий понедельник. Дадим знать, как только уточним. Остались кое-какие… формальности. Вскрытие и так далее.

— Конечно-конечно, это все понятно. А вот чего я в толк не возьму — так это почему меня не пустили в Треннор убраться.

— Думаю, это ненадолго. Сегодня мы увидимся с мистером Бэскомбом, и он все уладит.

— Да уж надеюсь. Там, наверное, мусора полно после ваших субботних посиделок.

— Вот об этом можешь не волноваться.

— А кто же будет волноваться? Надеюсь, вы не против, чтобы я по-прежнему следила за домом? Конечно, до тех пор, пока он ваш.

— Разумеется. Если ты сама хочешь.

— Хочу, Николас. Ваша мать была так добра ко мне. Она бы обрадовалась, что я не бросаю Треннор.

— Значит, ты не боишься туда вернуться? После того, что случилось?

— Боже упаси, нет, конечно. Я сама одной ногой в могиле, так что смерть меня уже не пугает. Если твой папа появится в Тренноре в виде духа, я смогу поспорить с ним, не рискуя потерять работу. — Пру залилась смехом, Ник тоже заулыбался. — Хотя зрелище было не из приятных, — уже серьезно закончила она.

— Как ты вчера…

— Как я на него наткнулась? Пришла около десяти, как обычно, а его не видно и не слышно. Я решила, что он пройтись вышел или еще куда, хотя погода была не для прогулок, а машина стояла в гараже. Потом заметила, что дверь в погреб открыта, свет горит. Я и заглянула, а он лежит под лестницей. Сразу понятно, что мертвый — так неловко на спине растянулся. Я думала — шею сломал, но тот молодой констебль говорит, что нет, головой ударился. Я раны-то не видела.

— Бедный папа…

— И не говори. В нашем возрасте стоит один раз споткнуться, а спотыкаешься-то все чаще и чаще. Ведь он уже падал не так давно. Еще тогда надо было задуматься.

— Отец никогда не любил осторожничать.

— Это уж точно. — Пру поставила стакан и задумчиво посмотрела в него. — В последнее время он подружился с выпивкой, еще и это помогло.

— Догадываюсь.

— Наверное, потому и в погреб пошел. Соображал он в хорошем вине.

— Рядом с ним не было бутылки?

— Что? — нахмурилась Пру.

— Смотри: если отец спустился в погреб за вином, он должен был держать бутылку, когда упал, так? Она бы, наверное, разбилась от удара.

— Не было там разбитых бутылок.

— Точно?

— Точно.

— Ты уверена?

— Полностью. А это что, так важно?

— Да нет, не думаю, — соврал Ник, размышляя о том, насколько это важно на самом деле.

— Знаешь, Николас, проблема выпивки меня, конечно, не касается, но если ты позволишь мне сказать…

— Разумеется.

— Это не мое дело, понятно…

— Я буду только рад услышать, что ты думаешь.

— В последнее время он стал больше пить. Намного больше.

— Серьезно?

— Серьезней не бывает. Уж я-то знаю. Думаешь, он сам убирал пустые бутылки?

— Думаю, нет, — ухмыльнулся Ник.

— Я решила — это из-за разговоров о продаже дома.

— А, выходит, ты тоже об этом знаешь?

— Пришлось узнать. Вышло так, что я как раз была в Тренноре, когда мисс Хартли приезжала и все это началось. Конечно, я не слышала, о чем они там говорили. У меня своих дел полно. Но отец твой мне после рассказал. Прямо все так и выложил. Сказал, что я имею право знать, потому что, если дом купят, я потеряю работу.

— Послушай, Пру, мы что-нибудь…

— Ой, только не беспокойся обо мне, Николас. Если кто-то предлагает за дом хорошую цену — а судя по тому, что мне говорила твоя сестра, цена более чем хорошая, — соглашайтесь не раздумывая. Мне самое время на отдых. А вот почему твой отец заупрямился — понять не могу. Наверное, не верил этой мисс Хартли, так мне кажется. И догадываюсь почему. Она была какая-то странная.

— Странная?

— Например, тебя упоминала.

— Меня?

— Ну да, когда приезжала в Треннор.

— Конкретно меня?

— Тебя, тебя. Когда прощалась. Я слышала, как они говорили у двери на кухню. Мисс Хартли спросила: «Вы отец Николаса Палеолога?», — будто твоя знакомая.

— Она мне не знакомая.

— Я так и поняла. Потому что, когда Майкл сказал, что да, отец, и спросил, знает ли она тебя, мисс Хартли ответила: «Нет, просто слышала кое-что». Странная, очень странная.

— А что папа?

— Спросил, чего это она тобой интересуется, а она в ответ: «Не важно» — и тут же умчалась. Хотя сейчас мне кажется, что и не было в этом ничего особенного.

— Наверное, нет, — еще раз соврал Ник. Особенное было. Еще как было.

Когда на автобусе приехал из Плимута Бэзил и присоединился к поиску документов, Ник рассказал брату и сестре про разговор с Элспет. Ирен слегка удивилась — но и только.

— Думаю, ее карьере это на пользу не пойдет, но, с другой стороны, нам-то какое дело?

Бэзил, в свою очередь, насторожился:

— Ты ей поверил?

— А зачем ей врать? — вопросом на вопрос ответил Ник.

И правда — зачем?

Бэзил посмотрел на него снисходительным взглядом старшего брата и ответил:

— Одна из целей лжи — скрыть ее причину.

С чем Ник, пусть и в глубине души, не мог не согласиться.

Они перенесли бутылки на пустые полки соседнего стеллажа. Освободившийся стеллаж оказался легким, хотя и громоздким. Братья без труда отодвинули его от стены. В пустом, запыленном и затянутом паутиной углу не оказалось ничего зловещего, во всяком случае, на первый взгляд. Отодвинутый стеллаж бросал туда густую тень. Эндрю принес из буфетной фонарик, чтобы рассмотреть угол получше. И снова ничего.

И вдруг Ник заметил какую-то неровность на обычно гладком полу. Вглядевшись, он различил две выступающие линии, будто притоптанные края чего-то, идущие перпендикулярно стене. Третья линия соединяла их, пролегая прямо вдоль плинтуса. Братья не смогли вспомнить, как пол выглядел раньше. Похоже, что не так, хотя ни тот ни другой не могли сказать точно. Чтобы разглядеть странное место, они подальше отодвинули стеллаж. И обнаружили четвертую линию, идущую на некотором расстоянии от стены, параллельно ей, и замыкающую прямоугольник размером примерно шесть на три шага. Подозрение окрепло. Ник шагнул в пространство, образовавшееся между стеллажом и стеной, и подошел к заплатке на полу. Наступил на нее. Что-то явно не так. Невозможно сказать, что именно, но не так.

— Здесь есть молоток? — спросил он, указывая на полку, висевшую на стене за спиной Эндрю. Она была забита разнообразными инструментами, пустыми бутылками, перегоревшими лампочками и запыленными коробками с черт знает чем.

— Да. — Эндрю нашарил на полке неопределенного возраста молоток с деревянной ручкой.

— Дай сюда.

Эндрю отдал молоток брату. Ник присел на корточки и обстучал странный прямоугольник.

— В этой части звук более гулкий.

— Гулкий? Ты имеешь в виду, там, внизу, дыра?

— Вполне возможно.

— Быть не может. Там никогда ничего не было.

— А звук такой, будто есть. И линии. Откуда они?

— И откуда же?

— Думаю, кто-то вырыл яму, потом накрыл ее плитой, зацементировал и снова закрасил.

— И задвинул стеллажом, чтобы никто ничего не заметил.

— Выглядит, во всяком случае, именно так.

Эндрю забрал у Ника молоток и тоже постучал по заплате. Кивнул:

— Похоже, ты прав.

— И сделать это мог только отец.

— Тоже согласен. Интересно когда.

— А когда подвинули стеллаж?

— Не знаю. На такие вещи обычно не обращаешь внимания. В любой момент в течение последних двадцати лет.

— Ты не помнишь, отец тут копал… что-нибудь?

— Не помню.

— Выходит, должен был. Или сам, или нанять кого-то.

— Ответ все тот же: не помню я, Ник. И еще вопрос: зачем отцу понадобилось ковырять дырки в погребе?

— Чтобы… что-то спрятать.

— Именно. Спрятать.

Но что? Этот вопрос даже ставить не хотелось, чтобы не пришлось на него отвечать. Братья поднялись наверх и налили по стакану виски. Ник выключил плиту, аппетит внезапно исчез. Они с Эндрю уселись у камина.

— Чертовски странно, — пробормотал Эндрю после продолжительного молчания. — Не знаю, что и подумать.

— Может, кто-то из наших в курсе?

— Сомневаюсь. Закрашено, задвинуто стеллажом. Отец явно старался, чтобы никто не узнал.

— А может, это вообще не он. Может, он и не знал про яму?

— Вряд ли. Раньше заплаты не было. Старик или вырыл яму сам, или нанял кого-то. Зачем — бог его знает. Что там может скрываться?

— Что-то важное.

— Готов спорить, ты прав, — усмехнулся Эндрю. — А может, там туннель? Подземный ход!

— Странно. Элспет Хартли утверждала, что в доме что-то спрятано. А сейчас мы нашли тайник. Просто совпадение?

— Скорее всего. Я даже не уверен, что погреб одного возраста с домом. Тем более что сокровище Элспет было замуровано в семнадцатом веке.

— А что тогда у нас в погребе?

Глаза Эндрю сузились, он пытался представить хитроумный ход отцовских мыслей.

— Это же не может быть тот витраж, правда, Ник? Отец же не мог найти его и перепрятать?

— Зачем ему его перепрятывать?

— Чтобы позлить нас.

— Тайник сделан явно не на прошлой неделе. Да и отец должен был быть моложе, чтоб проделать такую работу.

— Он мог нанять кого-нибудь.

— Мы бегаем по кругу, — вздохнул Ник.

— Давай подойдем с другой стороны. Как только Тантрис заграбастает дом, он вскроет эту нору.

— Несомненно. Но я сомневаюсь, что он обнаружит в ней витраж Суда из Сент-Неота.

— Я тоже. — Эндрю хитро ухмыльнулся. — Но почему бы не выяснить наверняка?

— Отец врезал замок только для того, чтобы мы с Бэзилом не лазили в погреб и не били бутылки, — пробормотал Ник, чтобы разогнать гнетущую тишину. — Там нечего было прятать.

Эндрю отозвался не сразу. Он вернулся в гостиную, подкинул в камин полено и налил два стакана виски. Отхлебнул из своего и привалился к каминной полке, где красовалась позолоченная рамка с фотографией родителей. Снимок сделали в 1989-м, на рубиновой свадьбе, отец и мать старательно изображали идеальную пожилую пару на фоне фамильного сельского дома.

— Думаешь, это уже тогда там лежало? — спросил Эндрю, постукивая по фотографии. — Как считаешь, мама знала?..

— Вряд ли.

— Такое трудно не заметить. Труп в погребе. Не говоря уж о том, как этот бедолага стал трупом.

— Мы не в силах догадаться, что случилось давным-давно.

— Зато мы в силах догадаться, отчего он погиб. От дыры в черепушке. И вряд ли он получил ее по чистой случайности.

— Я не патологоанатом, Эндрю. Ты тоже. Мы даже не можем установить, мужчина это или женщина.

— А мошки откуда взялись? Как они туда попали?

— Я и в энтомологи не записывался. В погребе спрятаны человеческие останки. Вот все, что мы можем сказать точно.

— Не все. Мы знаем, что о подобных происшествиях положено докладывать в полицию. Они привезут с собой эксперта. Он установит пол, возраст, причину смерти, примерную дату — все.

— Совершенно верно.

— И мы доложим?

— Думаю, да.

— Серьезно? — Эндрю оттолкнулся от камина и рухнул в кресло напротив Ника. — А если подумать? Полицейские обыщут не только дом. Они начнут копаться в отцовском прошлом — нашем прошлом. Кем бы он ни был, этот мистер Скелет, кто-то же его прикончил? И на кого подумает полиция? Я вариантов не вижу: отец — первый подозреваемый. А за ним — мы. Не удивлюсь, если нас возьмут на заметку как возможных преступников.

— Ерунда. Мы не стали бы откапывать тело и вызывать полицию, будь мы убийцами.

— Уверен? Даже если вспомнить о кругленькой сумме, предложенной Тантрисом? Очнись, Ник. Они заглянут во все углы, уцепятся за любую версию. А там и журналисты подоспеют. Не успеешь сказать: «Без комментариев», они уже выдернут из архивов и заново распишут твои пять минут славы в Кембридже.

— Быть не может.

Произнося эти слова, Ник уже понимал, что Эндрю прав. Такую шумиху поднимут — не отвяжешься.

— Ну ладно. Возможно, так все и будет. Но…

— А как же Тантрис? Богатого зануду могут спугнуть заголовки газет, пестрящие словом «убийство». А полицейское расследование наверняка задержит сделку. Или вообще сорвет.

— Да, наверное. Но где же выход, Эндрю?

— Мы можем… — Эндрю подался вперед и понизил голос, хотя вряд ли объяснил бы, кто мог их подслушивать. — Мы можем снова зарыть его. Притвориться, что и не находили.

— И оставить это сокровище Тантрису?

— Да.

— Тогда в полицию позвонят его люди.

— Ага, но мы-то уже получим денежки.

— Так ведь нам будет только хуже, если полицейские заметят, что пол в погребе недавно вскрывали — а они скорее всего заметят.

— Ты прав. — Эндрю в раздражении забарабанил по ручке кресла. — Выкрутиться будет непросто. Нашего отца запишут в преступники. Да так оно скорее всего и есть, хотя кого он убил и за что, мы не имеем ни малейшего понятия.

— А кто сказал, что это было убийство? А если самозащита?

— Предположим. Я с удовольствием в это поверю. А законники? Сомневаюсь. Они выволокут на свет божий гораздо больше грязного белья, чем мы в состоянии себе представить. И все это продлится не один месяц, а то и не один год. И до истины они могут так и не докопаться. Много ли улик таит в себе груда костей? Нераскрытое убийство зависнет над нашей семьей на веки вечные. Возможно, отец пытался… — Эндрю осекся и нахмурился. — Погоди. Так вот почему он изменил завещание?

— Может быть, — согласился Ник и тут же застыл, пораженный собственной догадкой. — И именно поэтому отказывался продавать дом.

— Точно. Он не мог продать его ни при каких условиях, сколько б ему ни предлагали. Особенно человеку, который собирался обыскать все здание. И разговор про то, что он единственный знает, как для нас будет лучше, отец завел, чтобы спасти свою шкуру.

— Предложение Тантриса, должно быть, показалось ему громом среди ясного неба.

— Не таким страшным, как наша находка — для нас. Отец-то знал про тело. Сам его туда и замуровал и думал, что оно там и останется. И вдруг слышит, что мы можем этому помешать, что собрались продавать дом Тантрису, а тот наверняка обнаружит труп. Ему не хотелось прослыть убийцей. Отец всегда пекся о собственной репутации.

— Может быть, он пекся о нас…

— И потому лишил наследства? Милое предположение, Ник. Нет, мы тут ни при чем. Он думал только о себе.

— Если ты прав…

— Разумеется, я прав.

— Итак, если ты прав, отец был уверен, что кузен Димитрий дом не продаст. Иначе не было бы никакого смысла переписывать завещание.

— И верно. Димитрий не продаст. А почему?

— Мне на ум приходит один-единственный ответ. Димитрий знает про тело.

— Черт побери…

— Может быть, даже помогал его прятать.

— О Господи! — Эндрю откинулся на спинку кресла. — Что же это за Димитрий такой?

— Понятия не имею, — пожал плечами Ник.

— И что мы с ним будем делать?

— А что мы можем сделать? Мы даже не можем рассказать о нем полиции, если не хотим проговориться о сожженном завещании, — вздохнул Ник. — Завещании, которое могло бы стать серьезной уликой в деле об убийстве.

— А мы его — в камин.

— Ага.

— Верней, не мы, а я.

— Так все же были согласны.

— Спасибо, Ник.

— За что? Это же правда.

Самая настоящая правда, хотят они того или нет. Каждый поступок имеет свои последствия, и не все из них можно предсказать.

— Мы ведь думали, без него будет лучше.

— А так и есть. — Эндрю снова подался вперед, глаза его заблестели. — Знаешь, Ник, это ведь все равно: пойдем мы в полицию сами или ее вызовет Тантрис. Нас и так и этак поимеют.

— Нет-нет. Самим — менее рискованно.

— А как насчет сделки? Если Тантрис испугается, где мы найдем другого покупателя? Убийства хороши для продажи газет, а не домов. Мне очень нужны эти деньги, Ник. Тебе — не знаю. Бэзилу — наверное, нет. А мне нужны. И я без борьбы не сдамся. И потому говорю тебе — я не стану рисковать, вызывая полицию.

— Но мы же не можем просто забыть о том, что лежит под полом в погребе!

— А я и не предлагаю.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Вытащить тело. И спрятать где-нибудь еще.

— Спрятать?

— В Корнуолле полным-полно заброшенных шахт.

— Шутишь?

— Нисколько. Вдвоем мы легко справимся. Покойник истлел до костей и почти ничего не весит. Эти пустые шахты — опасное место. Одна пару лет назад провалилась прямо под автомобильной стоянкой. Там никто и не ходит.

— Неужели ты серьезно?

— Абсолютно серьезно. Что случится, если скелет обнаружат, скажем, через год? Никому и в голову не придет подумать на нас.

— Если только никто не заметит, как мы его туда сбросили.

— Не заметит. Ради Бога, Ник, о чем ты говоришь? На болотах, в темноте. Шанс быть замеченными — один к тысяче. Сам подумай — сколько я бегал за гигантскими кошками и хоть бы одну увидел!

Ник фыркнул — неожиданно даже для самого себя.

— Что смешного?

— Прости, я… помнишь, что сказал о больших кошках отец? «Скелет — вот что тебе необходимо. Реальное доказательство». Вот теперь он у нас и есть. Реальней некуда.

— Узнаю отцовское чувство юмора.

— А в дураках опять мы.

— Только если будем настолько глупы, что обратимся в полицию. Лучший выход — спрятать тело, я уверен.

— А я вот нет.

— Ты что, хочешь всей этой шумихи, разговоров, чтобы на нас пальцами все показывали? Это же никогда не кончится, пойми.

— Не хочу, конечно.

— Тогда слушайся старшего брата.

— Значит, ты все-таки серьезно?

— Серьезней не бывает.

— А как насчет Бэзила и девочек?

— Избавим их от лишних волнений.

— Ты имеешь в виду — ничего им не скажем?

— У нас времени нет. Лора приезжает завтра, Том — послезавтра. Надо провернуть все быстро и тихо, без лишних разговоров. Не хватало нам еще одного семейного совета. Остальные ничего не знают — вот и хорошо: меньше тревожатся. Мы и вдвоем справимся — ты да я.

— Да, но…

— И не пытайся отговорить меня, Ник. — Глаза Эндрю блеснули безумием. — Я тебя никогда ни о чем не просил. А теперь почти что умоляю. Помоги мне.

Отъехав от Мура, Эндрю заметно расслабился. Ему в отличие от Ника казалось, что проблема решена и дальше все будет легко и просто. Сжатые губы и отрывистая речь исчезли, сменившись необычной для Эндрю разговорчивостью.

— Сегодня Том ночует у матери. И на обратном пути тоже заедет туда на несколько дней. Я, видимо, должен радоваться — во всяком случае, она носа не покажет на похоронах. Завтра я должен встретить его. Ирен предложила собраться в Тренноре, к чаю. Будут она, Лора, я и Том. И ты, конечно. Может быть, Ирен уговорит и Анну с Бэзилом. Анна, наверное, скучает по Заку. Надо ее взбодрить. Ник, ты чего?

Ник почти не слушал Эндрю. Перед глазами то и дело вставала неровная дыра в черепе давно погибшего незнакомца. Руки, казалось, все еще чувствуют тяжесть и форму останков. А в голове стучал вопрос: для чего лгала Элспет?

— Ник!

— Прости, я…

— С тобой все в порядке?

— А что?

— Завтра семейное чаепитие в Тренноре.

— А… — Он попытался хоть как-то отреагировать. — Ясно. Замечательно.

Кое-что, однако, ждать не могло. Ник решил немедля проверить, было ли упоминание Тильды Хьюит очередным враньем. Эндрю, Лора и Том сели в машину к Ирен, а Нику достались Бэзил и Анна. Он высадил сестру у музея, а сам ездил взад-вперед по окрестным улицам, пока не решил, что ей пора уже выйти.

Анна действительно уже ждала его около музея и именно с тем результатом, которого боялся Ник.

— Мадам Тильда снизошла до разговора со мной и совершенно четко заявила, что никогда не слышала ни о какой Элспет Хартли.

— Интересно, какая мисс Хартли говорила с нами? — задумчиво сказал Бэзил. — Та, что сейчас в Бостоне, или совсем другая?

— Другая, — буркнул Ник. — Верней, она вообще не Хартли.

— Выходит, наша леди испарилась.

— Выходит.

— И ради чего все было затеяно?

— Сам думаю.

Ник понимал, что в произошедшем должна найтись какая-то логика. Возможно, никакого витража Суда никогда и не было. А вот зарытый в погребе покойник был. Он и теперь есть, только уже не зарытый. Вдруг их с Эндрю просто-напросто обдурили — заставили сделать грязную работу за кого-то другого? Нет, не похоже. Никто не мог предсказать смерть Майкла Палеолога и все те события, что последовали за ней. Или мог?

Машина повернула с шоссе А38.

— Вы не знаете точно, кто будет на похоронах? — спросила Анна, впервые за день вспомнив, что ожидает их впереди.

— Ты имеешь в виду — кроме соседей? — уточнил Ник.

— Я имею в виду тех, кого потом придется развлекать и угощать сосисками на шпажках и бутербродами с лососем.

— А! Ну, во-первых, Арчи и Норма. Во-вторых, наверное, придется пригласить Уэллеров.

Уэллеры жили по соседству с Палеологами, и отношения у них сложились самые теплые.

— Из оксфордских знакомых приезжает только Фарнсуорт.

— О Боже, — простонала Анна. — Этот старый распутник только и делает, что щиплет меня за задницу.

— Так ведь есть за что ущипнуть, — объяснил Бэзил.

— Заткнись!

— Фарнсуорт — один из ближайших папиных коллег, — заметил Ник. — Неудивительно, что ему хочется проводить его в последний путь.

— Возможно, — процедила Анна. — Но как только его увижу — встану спиной к стенке.

— Не переживай, я постараюсь держать его подальше, — пообещал Ник.

Внезапно ему пришло в голову, что из беседы с Фарнсуортом можно почерпнуть что-нибудь интересное. Ник уже давно понял, что они знали об отце куда меньше, чем следовало, а Джулиан Фарнсуорт слыл известным болтуном, собиравшим смешные случаи из жизни коллег. Вдруг он расскажет что-то, что пригодится Палеологам в поисках Элспет Хартли?

У Ника хватило времени обдумать ситуацию. Он прокрутил кассету несколько раз, пока каждый серовато-белесый кадр не впечатался в сознание, казалось, навечно. Попытался вычислить возможные мотивы незнакомца, который снял их с Эндрю в ту страшную ночь, и прикинуть возможные последствия.

Выехал незадолго до того, как должна была прийти Пру, и поехал к Эндрю, делая изрядный крюк через Лонкестон, чтобы не появиться в Каруэзере раньше, чем уйдет Том. Вскоре после полудня Ник въехал во двор фермы. Эндрю был не в духе. Звонок Ника испугал его, и он устал прятать тревогу в присутствии Тома. Но все это, разумеется, не шло ни в какое сравнение с ужасом от просмотра записи.

Проводив полицейских, Палеологи вернулись в гостиную. Ирен закурила, а Бэзил справился, не хочет ли кто еще кофе. Анна ответила, что предпочла бы хорошую порцию джина с тоником. Ирен поддержала сестру. Бэзил подчинился большинству.

— Ну и парочка, — усмехнулась Анна, делая первый глоток. — Надеюсь, мы их больше не увидим.

— Им больше незачем приходить, — успокоила ее Ирен.

— Это если они нам поверили, — заметил Бэзил.

— А чему тут не верить? Мы честно ответили на все вопросы.

— Ты ведь узнала, кто звонил. Элспет Хартли.

— Ничего я не узнала.

— Как хочешь, — пожал плечами Бэзил.

— И вообще — что толку рассказывать о ней полиции?

— Никакого, наверное. Слишком поздно для признаний, хотя было бы неплохо начать наконец говорить правду. Ну и паутину мы сплели для самих себя.

— Какую еще паутину? Если бы они на самом деле нашли в шахте труп — дело другое. А раз там ничего не было…

— И кто эти люди на кассете, ты тоже не знаешь?

— Не знаю.

— Правда?

— Я не зна-ю! — Ирен чуть не разбила стакан о каминную полку. — Нам и так уже досталось из-за всей этой истории. Если мы начнем рассказывать полицейским басни, будет только хуже. Пора подвести под прошлым черту. И не вздумай обсуждать эту запись с Ником, понял? Дай ему прийти в себя. Я не знаю, что сделали или не сделали они с Эндрю. И знать не хочу.

— Похоже, амнезия — очень удобная болезнь. И заразная.

— Что ты имеешь в виду?

— Может статься, нам просто-напросто не дадут подвести черту. И надо быть к этому готовыми.

— Как?

— Вот уж не знаю, — поморщился Бэзил.

— Обещай, что ничего не скажешь Нику. — Ирен выжидательно уставилась на брата.

— А вдруг он знает, что полиция показала нам видео?

— Знает — дождись, когда он сам об этом заговорит.

— А если не заговорит?

— И ты молчи. Всего несколько дней, Бэзил. Ник собирается в Эдинбург, повидать Тома. Ты же помнишь, он ничего не смог ему рассказать, когда Том приезжал на похороны Эндрю. Теперь Нику кажется, что он в состоянии поговорить с мальчиком, и, видит Бог, им это необходимо. Может быть, они помогут друг другу справиться с бедой.

— Том мне не понравился, — сказала Анна. — Он прямо не в себе.

— Вот именно. Поэтому приезд Ника может пойти на пользу обоим. А поскольку Ник еще очень уязвим, я не хочу, чтобы что-то снова выбило его из колеи.

— Сообщение принял и запомнил, — пробормотал Бэзил.

— Ну и молодец.

— Но не забудь, что сказал инспектор. Отсутствие тела в шахте вызвало серьезные подозрения.

— Ты слишком много думаешь, Бэзил, — вмешалась Анна. — А зря.

— Может быть, ты права.

— Не может быть, а точно. Я уже просто эксперт по тебе.

— Наверное, мне пора отдохнуть.

— Нам всем пора.

— Бросок на юг, — мечтательно закивал Бэзил, будто представляя себе залитый солнцем берег моря. — Полная перемена обстановки.

— Надеюсь, ты не собираешься снова натянуть рясу?

— Нет, нет. — Бэзил задумчиво побрякал льдом в стакане. — Я совсем о другом.

— Зачем тебе в Венецию?

Ник с трудом сдержался, чтобы не начать расспросы до того, как они уселись на свои места и поезд тронулся. Строго говоря, спрашивать-то было незачем. Ответ напрашивался сам собой — Бэзил ехал в Венецию отнюдь не полюбоваться Дворцом дожей.

— Ну?

— Думаю, здесь нас никто не подслушает. Ты выключил телефон?

— Что ты затеял, Бэзил?

— Ничего тайного, уверяю тебя. Иначе я просто сел бы в другой поезд.

— Тогда почему ты ходишь вокруг да около?

— Потому что Ирен велела тебя беречь. Она не сказала впрямую: «Обращайся с Ником как с фарфоровой вазой», но имела в виду именно это. Что касается Венеции — я всегда интересовался историей Византии и давно хотел заняться изучением сокровищ, которые венецианцы награбили во время Четвертого крестового похода. А…

— Димитрий Палеолог, — чуть слышно пробормотал Ник, но Бэзилу хватило и этого, чтобы прервать свои излияния.

— Ага! — ухмыльнулся он. — Выходит, не так-то плохо у тебя с памятью, а, Ник?

— Что ты хочешь там выяснить?

— Для начала — адресную систему Венеции. Дома там нумеруются по районам, и, где они располагаются на самом деле, не догадаешься. Сан-Поло, 3510, может находиться где угодно в пределах Сан-Поло, одного из шести районов города. К счастью, существуют справочники, к примеру, «Индикаторе анаграфико», который…

— Зачем тебе в Венецию?

— Долгая история. Сначала ты мне кое-что расскажи.

— О чем?

— О твоей поездке. Что ты забыл в Шотландии?

— Ты же знаешь. Я должен рассказать Тому об отце подробнее, чем это у меня вышло на похоронах Эндрю.

— А еще одна причина? Настоящая?

— Это и есть настоящая.

— Правда? И никаких карт в рукаве?

— К чему ты клонишь?

— К тому, что пора выложить их на стол. Ты смотрел кассету, Ник. Я тоже. И запись голоса ты слушал. Так же как и я. Ирен и Анна не желают дразнить гусей, но, боюсь, настанет тот день, когда гусь кинется щипать их за лодыжки. Прости за метафоры, надеюсь, ты понял, о чем я.

— Не уверен.

— Тогда давай напрямую. Я отобрал кое-что из отцовских вещей на раздачу — книги, одежда, безделушки. Не бойся — еще ничего не отдали. Ирен и Анна решили, что будет только справедливо поручить это мне, так как у меня полно свободного времени. Тебе они ничего не рассказывали, чтобы не тревожить, так что с удовольствием расскажу сам. Особенно о том, — Бэзил понизил голос — что я обнаружил в погребе, под полом.

Ник молча смотрел на спинку сиденья напротив. А что было говорить?

— Я все уложил как было. Если залить бетоном и закрасить — что мы и сделаем перед продажей дома, — никто ничего не заметит. Поскольку я видел запись, я не гадал долго, что находилось в этом… тайнике до того, как вы с Эндрю на него наткнулись. Думаю, идея с шахтой исходила от Эндрю, ему всегда не хватало гибкости. И понимаю, почему ты согласился. Простое решение запутанной проблемы. Скажи, пожалуйста, как по-твоему — долго оно там пролежало? В каком было состоянии?

Ник заставил себя повернуться и взглянуть на брата.

— Лет десять, а то и больше, — шепнул он. — Навскидку, конечно.

— Теперь ясно как день, почему отец не желал продавать дом.

— Да.

— Бедный Ник. Жутко было?

— Ужасно.

— Эндрю бросился в Тинтагель после того, как вы посмотрели видео?

Ник кивнул.

— Кто-то подкинул кассету в мою машину.

— Ты подозреваешь доктора Фарнсуорта?

— И — или — Дэйви.

— Плюс мисс Хартли.

— И ее.

— Жуткий союз, образованный для… чего?

— Ни малейшего понятия.

— Я говорил с Фарнсуортом через день после автокатастрофы. Он рассказал мне о старом армейском товарище отца, Дигби Брэйборне.

— И что с ним?

— Местонахождение неизвестно.

— Как и кое-кого другого. Верней, другой.

— Кроме того, я звонил ему пару дней назад. После просмотра записи мне захотелось узнать о таинственном мистере Брэйборне побольше.

— Узнал?

— Не прикидывайся, Ник. Ты же говорил с домохозяйкой Фарнсуорта, я знаю. Думаешь, она не запомнила фамилию Палеолог? Как считаешь, зачем наш доктор поехал в Шотландию?

— По словам хозяйки — навестить старого друга.

— Что говорит хозяйка, я в курсе, спасибо.

— Возможно, так оно и есть.

— Ага, а папа римский непогрешим. Только ты не веришь ни в то ни в другое. Потому и едешь в Эдинбург — проследить за Фарнсуортом.

— Я волнуюсь за Тома.

— И не зря. Ирен сказала, что ты сперва увидишься с его матерью, это правда?

— Да, сегодня вечером заеду к Терри и Кейт.

— Посвятишь их в наши проблемы?

— А как ты сам думаешь, Бэзил?

— Я думаю, притворяться, что все позади, глупо. Наши противники не отстанут, пока не получат то, что хотят.

— Так чего же они хотят?

— Я понимаю не больше твоего, но намерен все выяснить. Для того и еду в Венецию. А ты по той же причине — в Эдинбург. Я прав?

Кейт, как и обещала, ждала Ника на станции в Саннинг-дейле — загорелая, подтянутая, небрежно-элегантная: в джинсах, красном свитере и короткой черной куртке. В темных волосах кое-где сверкала седина, вокруг глаз притаились морщинки, но в остальном она была ходячим образцом ухоженной дамы средних лет. Выглядела на редкость легкомысленно и на заговорщицу не походила.

— Привет Ник! — воскликнула Кейт, обнимая и целуя его. — Как я рада, что ты заехал! Хорошо выглядишь.

— Мне сегодня уже говорили.

— Значит, это правда. Ты заметно посвежел с тех пор, как я тебя видела.

— На похоронах Эндрю? Тогда я вообще был не в себе. Наверное, лошадиные дозы лекарств. Я бы и сейчас провалил олимпийские тесты на допинг, но… Держусь, как видишь.

— Рада слышать. И видеть. Ну ладно, пойдем.

«Мерседес» Кейт был припаркован снаружи, они уселись и поехали. Ник почувствовал, как неприятно сжимается желудок, и постарался дышать медленнее, расслабить лицевые мускулы.

— Хорошо, что ты едешь к Тому. Мы волнуемся за него, но ему бы не понравилось, если бы я возле него кудахтала, так что твой приезд — лучший выход.

— А что, есть из-за чего волноваться? В смысле, потеря отца всегда шок, поэтому…

— Да нет, ничего особенного. Просто в последнее время он кажется таким… замкнутым. Лучше бы ему выговориться. Не исключено, что с тобой он будет откровеннее.

— Для начала я расскажу ему, как все случилось, а там поглядим.

— А случилась всего-навсего обыкновенная авария. Может, именно поэтому Тому так плохо.

— То есть?

— Мне кажется, он ищет, кого бы обвинить. А винить-то и некого.

— Да. — Ник смотрел прямо перед собой. — Винить некого.

На станцию ехали около часа, за окном тянулись сонные пейзажи Уэнтуорта, Терри ворчал хрипловато и сдержанно, в тон своему «феррари». Выглядел он не очень — небритый, глаза мутные.

— Даже смотреть на бритву не хотелось сегодня, — жаловался Терри, потирая заросший светлой щетиной подбородок. — И не спал почти.

— Не знаю, что и думать, но мне почему-то хочется тебе верить. Надеюсь, Кейт тоже поверит, когда придет время объясниться.

— Ты не понимаешь, что такое материнское сердце. Том ее в два счета вокруг пальца обведет.

— Ничем не могу помочь — к сожалению, это ваша проблема.

— Да уж, и довольно старая, так что мне давно пора было ее решить. Но отчиму гораздо труднее, чем родному отцу, можешь мне поверить.

— Не знаю, не пробовал.

— Повезло тебе.

— Ты всерьез так думаешь?

— Сейчас — да. Парень из меня веревки вьет, понимаешь? Кейт — лучшее, что есть в моей жизни, и я просто не могу ее потерять. Не переживу.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Что бы я ни выяснил в Эдинбурге.

— Серьезное обещание.

— Не спорю. Я и сам не мог уснуть этой ночью. Все обдумывал вопрос, который задам Тому и заставлю-таки его ответить.

— Какой вопрос?

— Что все это значит?

К утру ничего не изменилось. Судя по всему, шторы в квартире Тома на ночь так и не задергивались. Снаружи Ник мог заглянуть в ту самую комнату, где они пили виски в ночь с пятницы на субботу. Пустую комнату. Ни на что не надеясь, Ник снова позвонил в дверь. Тишина.

Как только он повернул прочь, из-за поворота показалась суетливая фигурка. Женщина средних лет — невысокая, пухленькая, с прической, похожей на пчелиный улей, заметно прибавлявшей ей роста, — взбежала по ступеням и остановилась при виде Ника. Одета она была в отделанный мехом белый плащ, кожаные перчатки, черные леггинсы и вишневого цвета ботинки на толстой подошве. Где-то на крыше «улья» прилепились темные очки. Под мышкой — кипа воскресных газет.

— Вы не меня ищете, дорогуша? — с лукавой улыбкой осведомилась дама.

— Нет, мне нужен… э-э-э… Том Палеолог.

— Для Тома еще слишком рано. Наверное, отсыпается после вчерашней ночи.

— Вы знаете, где он пропадал?

— Нет, но он молод, а вчера была суббота. А вы что, родственник? — нахмурилась она, разглядывая Ника.

— Дядя.

— Точно, похожи. Вы, значит…

— Ник Палеолог.

— Рада познакомиться, Ник. А я — Уна Строун. Живу на втором этаже.

— Мне очень надо увидеть Тома, Уна. Я беспокоюсь за него. Его отец погиб совсем недавно.

— Да, я слышала. Ужасно, просто ужасно. Но Том выглядит вполне нормально, я совсем недавно его видела. В пятницу, наверное. Вам не о чем волноваться.

— Дело в том…

— Знаете что, я вас впущу, и попробуем его разбудить.

Уна вытряхнула из перчатки ключ и отперла дверь в вестибюль первого этажа. Ник направился прямиком ко входу в квартиру племянника и громко постучал.

— Том! — во весь голос позвал он, продолжая колотить в дверь. Бесполезно.

— Может, кофе? — предложила Уна. — Я включила кофеварку, перед тем как выскочить за газетами.

— Ну что же… с удовольствием. — Ник поднялся по лестнице вслед за ней. — Большое вам спасибо.

— Не за что. Похоже, я обманула вас насчет Тома. Он, наверное, уехал на все выходные.

— Но я виделся с ним вчера утром. И он никуда не собирался.

— Вчера нет, но вы ведь знаете молодых — порывистые, резкие… — Уна отперла дверь, Ник зашел следом за ней.

Планировка квартиры была той же, что и у Тома, но это тут же забывалось при виде фиолетовых стен, мохнатых ковров и расшитых бисером накидок. В кухне на первый взгляд газет и книжек было раз в пятьдесят больше, чем кастрюль и сковородок, но кофеварка свою задачу выполнила исправно. Уна разлила ароматный напиток по чашкам и пригласила Ника сесть за заваленный журналами стол. Потом скинула плащ и, оставшись в розовом мохеровом свитере до колен, уселась напротив.

— Издалека приехали, Ник?

— Из Корнуолла.

— Это там же, где жил отец Тома?

— Да, именно. — Ник сделал глоток кофе. — И все-таки я волнуюсь.

— Вижу. И есть из-за чего.

— Почему?

— Последнее время Том сам не свой. С конца прошлого года.

— То есть это началось не после смерти отца?

— Нет.

— А когда же?

— Когда он порвал со своей девушкой. Такая жалость! Они очень подходили друг другу.

— А вы не в курсе, из-за чего они расстались?

— Из-за другой, я думаю.

— Том завел новую подружку?

— Да, хотя мне кажется, он не был с ней счастлив. Правда, я сама ее не видела, и Том мне ни слова не говорил, но Саша…

— Кто?

— Саша Ловелл, та самая девушка, с которой он разошелся. Я столкнулась с ней недавно на улице, она до сих пор страдает и уверена, что Том бросил ее из-за одной особы, которую она назвала… Харриет.

— Харриет Элсмор?

— Просто Харриет.

— Посмотрите, пожалуйста. — Ник вытащил фотографию. — Вы не узнаете эту женщину?

Уна поднесла снимок к глазам:

— Откуда у вас эта фотография? Кафе напоминает «Робусту».

— Долгая история. Так как насчет женщины?

— Вроде незнакомая. Кто это?

— Возможно, та самая Харриет.

— Если так, — Уна пожала мохеровыми плечами, — я не знаю.

— Может быть, Саша сможет мне помочь?

— Вполне вероятно.

— Как ее найти?

— Она студентка, годом младше Тома. В университете наверняка есть ее адрес, хотя утром, в воскресенье…

— А вы не знаете, где она живет?

— Нет. Если только… — встрепенулась Уна. — Я столкнулась с ней у кинотеатра «Одеон», на Клерк-стрит. Мы с моей подругой Куинни часто ходим туда днем — до пяти билеты гораздо дешевле. А Саша как раз проходила мимо — шла домой из университета. Помню, она сказала: «Я живу тут, напротив» — и махнула рукой через дорогу. Мы поболтали несколько минут, пока мы с Куинни ждали автобус. Тогда-то Саша и упомянула эту девицу, Харриет. «От нее добра не жди, — сказала. — Жаль, что Том этого не замечает». Тут подошел наш автобус, и мы уехали. Боюсь, больше я ничем вам помочь не могу, — добавила Уна, заметив, что Ник разочарован.

— Простите, я не хотел показаться неблагодарным.

— Я уверена, у вас нет причин для серьезного беспокойства. Том горюет об отце и, возможно, уже понял, что зря бросил Сашу. Потому и не в себе.

— Наверное, вы правы, — соврал Ник, а про себя подумал: «Если бы…»

Зацепка была слабая, но других и вовсе не было. Клерк-стрит представляла собой участок более длинной улицы, тянущейся на юг от центра города. Такси довезло Ника до закрытого сейчас «Одеона», окруженного разнообразными закусочными и букмекерскими конторами. Вокруг стояли многоквартирные дома. Здесь, видимо, жили студенты, которым не посчастливилось иметь богатеньких отчимов.

Но ни на одной из дверей не значилось имя Саши Ловелл. На большинстве дверей никаких табличек не было вообще, так что поиски Ника, похоже, заканчивались, так и не начавшись. «Тут, напротив», как выразилась Уна, обозначало противоположную сторону улицы, и Ник решил, несмотря ни на что, ее обойти.

Ранкеиллор-стрит была забита домами ленточной застройки разной степени ветхости. Вдали маячили темно-красные склоны Салисбери, мешая Нику прикинуть расстояние. Он двигался по северной стороне улицы, переходя от двери к двери и все яснее понимая, что просто-напросто зря тратит время. С другой стороны, делать-то больше нечего…

И глазам не поверил, когда уже в самом конце улицы заметил на одном из домов табличку с надписью «САША», напечатанной заглавными буквами на небольшой ламинированной картонке. Ник нажал на звонок рядом с табличкой. Прошло десять безмолвных томительных секунд. Он позвонил еще раз.

Откуда-то сверху раздался скрип рассохшегося дерева и дребезжание открываемого окна. Ник сделал шаг назад, поднял голову и увидел посмотревшую на него с третьего этажа девушку с ярко-рыжими волосами торчком.

— Я вас слушаю! — крикнула она.

— Вы Саша Ловелл?

— Да.

— Я Ник Палеолог, дядя вашего приятеля, Тома.

— И что?

— Мы можем поговорить?

— О чем?

— О Томе. Я боюсь за него.

— А я нет!

— Я очень вас прошу. Это крайне важно.

Саша заколебалась. Посмотрела назад, в комнату, потом опять на Ника.

— Можно мне войти?

— Нет. Стойте где стоите. Я сейчас спущусь.

Уна Строун сначала не поверила Нику.

— Быть не может — он ведь такой молодой! — в смятении бормотала она. Но когда подъехала полицейская машина, ей пришлось признать горькую правду.

— Что же будет с бедной матерью, когда она узнает? — повторяла соседка. Ник думал о том же, понимая, что Кейт будет еще хуже, чем думает Уна.

— Мне нужно спуститься, — сказал он, делая шаг к двери.

— Ник!

— Да? — оглянулся он.

— Вы не знаете, почему он сделал… такое?

— Догадываюсь, — поколебавшись, ответил Ник.

В дверь позвонили.

— А им скажете?

Ник снова заколебался, потом отрицательно помотал головой и вышел.

— Куда мы едем? — спросил Ник, когда они сели в «пежо» и помчались в неизвестном направлении. Он все никак не мог осмыслить происходящее. Он искал Элспет, но так ее и не нашел. Это она нашла его.

— Никуда. Просто покатаемся вокруг города.

— И ты расскажешь мне, за что сгубила половину моей семьи. Правильно?

— Нет. Неправильно. Я никого не собиралась губить.

— За дурака меня держишь?

— Давай условимся: я говорю — ты слушаешь. Иначе…

— Ты обещала рассказать мне правду.

— И ты ее получишь. Но на моих условиях. Идет?

— О’кей.

— Прекрасно. — Элспет на минуту отвлеклась, выруливая на окружную дорогу. — Что ты знаешь о моем отце?

— Очень мало. По словам Джулиана Фарнсуорта, наши с тобой отцы познакомились на Кипре, во время войны. Но мой никогда не упоминал никакого Брэйборна. Кроме того, все трое работали археологами в Оксфорде. Твой отец влез в какую-то аферу с аукционами и загремел за решетку. Это было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом. Вот и все.

— Понятно. Тогда слушай все остальное. Моя мама работала в столовой Брейзноз-колледжа. В юности она была настоящей красавицей. Отец просто потерял голову, обещал жениться. Наврал, конечно. Разве станет такой парень жениться на официантке? В общем, мама забеременела. Джонти родился как раз тогда, когда отец угодил в тюрьму. Когда он вышел, его жизнь полностью изменилась. Теперь он горел желанием жениться на маме. Ему просто-напросто больше не к кому было идти. Ну вот они и поженились. В шестьдесят шестом родилась я. Мы жили в Коулее. Далековато от Оксфорда и в прямом, и в переносном смысле. Мама дернула за кое-какие рычаги, и отца взяли клерком в «Моррис моторс». Но офис был не для него. Он начал пить, играть. Когда отец напивался или его лошадь приходила последней, он, бывало, поколачивал маму. Неудивительно, что его уволили. А потом он нас бросил. А потом вернулся. А потом опять бросил. В детстве я не часто виделась с отцом, а была бы моя воля — виделась бы еще реже. А вот Джонти его обожал. В его глазах отец был настоящим героем. К чести отца надо сказать, что чувство было взаимным. Он всегда хотел стать именно таким папой, которым Джонти мог бы гордиться. Но у него не выходило. В конце концов мама с ним развелась. К тому времени Джонти уже учился в Кембридже и рассказывал мне позже, как отец приезжал к нему из Лондона — навестить. Мать запретила отцу появляться на церемонии вручения дипломов. Но позже он, конечно, обо всем услышал.

— Ты имеешь в виду — обо мне?

— Да. О гордости и надежде Палеологов. Когда ты, если можно так выразиться, слетел с пьедестала, папу осенило. Ему было уже за шестьдесят, и ни гроша за душой. А хотелось сделать что-нибудь для Джонти — и для меня, — до того как станет слишком поздно. Обеспечить нас. Ну и маму, конечно. Доказать, что он чего-то стоит. У него был какой-то план, касающийся твоего отца. Верней, так — без твоего отца вообще ничего не получилось бы.

— Что за план?

— Не знаю. До сих пор не знаю. Хотя Джонти, думаю, был в курсе. Отец ему доверял. С другой стороны, Джонти мог решить, что все это старческие закидоны. В общем, ничего не вышло. То ли твой отец отказал моему, то ли мой сам остыл — мы так и не узнали, потому что очень скоро он исчез. У нас не было даже его адреса. Он переезжал из одной съемной квартиры в другую. И вот осенью восьмидесятого отец окончательно пропал из нашей жизни. Мама решила, что он умер. Я тоже. Нашли в Темзе или на дороге неопознанный труп — вот и все. Шли дни, и мы его забывали. Джонти стал агентом по продаже недвижимости, женился, завел детей. Когда он утонул, семья осталась без средств к существованию. Я тоже поступила в Кембридж, защитила докторскую и стала ученым.

— Ты на самом деле специализируешься в истории искусств?

— Да, в университете Висконсина. Сейчас в творческом отпуске.

— А они знают, что ты здесь творишь?

— Ник, мы же договорились. Пока только слушай. Мать умерла в девяносто первом. Просматривая документы, мы обнаружили, что на ее счету гораздо больше денег, чем мы думали. Регулярные, раз в три месяца, платежи из банка на Кипре. Этим и объяснялась наша более-менее приличная жизнь в последние годы. Нечто вроде регулярного пособия. От кого? В банке, конечно, молчат. Но Джонти решил во что бы то ни стало добиться правды. В ту осень он с Одри и детьми поехал на Кипр в отпуск. Там нанял частного детектива, и этот тип выяснил, что счет, с которого маме капали деньги, был открыт на имя Димитрия Палеолога. Знаешь его?

— Более или менее. Я никогда с ним не встречался. Какой-то дальний родственник. Отец его знал. Только Димитрий живет не на Кипре.

— Правильно. На Кипре он отсиживался во время войны. У него там несколько гостиниц, но постоянно он живет в Венеции. Когда наши отцы служили на Кипре, Димитрий обитал именно там. Тогда они все и познакомились. Другого объяснения нет. Джонти решил, что именно оттуда растут ноги у отцовского плана. Он вообще никогда не верил, что отец исчез из нашей жизни по своей воле. Считал, что его остановили.

— В смысле — остановили?

— Джонти имел в виду — убили. А с тех пор как вы с братом обнаружили в Тренноре труп, я с ним согласна. Это же было тело, да, Ник? Не вздумай отрицать! А лучше вообще ничего не говори. Просто слушай. Джонти встречался с некоторыми друзьями отца по Оксфорду, в том числе и с Джулианом Фарнсуортом. И твоего отца тоже навестил, а тот просто-напросто велел ему проваливать. Джонти все сложил одно к одному. Маме платили неспроста. Пособие появилось после смерти папы, и связаны с этим были твой отец и его кузен Димитрий. Насколько я знаю, брат нашел реальные доказательства и собирался их предъявить. Последний раз мы виделись прошлой весной, во время пасхальных каникул, и он показался мне просто одержимым. Одри за него волновалась. И как оказалось, не зря. Через несколько недель он уехал в Венецию, чтобы уже никогда не вернуться.

Как только я услышала, что Джонти погиб, я поняла, что должна продолжить начатые им розыски. Сначала отец, потом брат. Я просто не могла оставить все как есть. Нет, я пробовала. И не смогла. Конечно, глупо было требовать расследования. Меня никто не слушал, всем было все равно. Но я, можно сказать, дала обет и собиралась добиться правды. Университет разрешил мне взять отпуск раньше времени, по семейным обстоятельствам, так что время у меня было. Пришлось серьезно подготовиться. Перед смертью Джонти собрал целую уйму книг. Я просмотрела все. В основном Средневековье — Венеция, Византия, Крестовые походы. Плюс эзотерика — тамплиеры, масоны. Я никак не могла понять, что за странные темы. Однако фамилия Палеолог попадалась подозрительно часто. Кроме всего прочего, у Джонти было много литературы по мифологии Тинтагеля и по истории витражей Сент-Неота, которая косвенно связана с Треннором, где жил не кто иной, как Майкл Палеолог, армейский друг отца.

— А как витражи связаны с нашим домом? Ты же обманула меня по поводу письма Бодена.

— Не обманула, а просто свела факты воедино. «Прекрасное и уникальное сокровище» не может быть не чем иным, кроме как витражом Суда. Я более чем уверена, что Мэндрелл, человек, о котором говорится в письме Бодена, жил именно в Тренноре.

— А я уверен, что это очень спорно.

— Сейчас самое время послушать, в чем уверена я. Мне нужно было проникнуть в твою семью. Я искала союзника. Выбрала Тома, как представителя нового поколения, которое вряд ли участвовало в давних темных делах. Обработала его. Сначала Тома смутило мое внимание, потом он мной заинтересовался и в конце концов влюбился. Чувство, надо признать, было односторонним. Я просто заставила его мне помогать. Но дело не только во мне. Твоя семья — настоящая банка с пауками, Ник. Ты и сам это знаешь. Мне не составило никакого труда натравить вас друг на друга. У Тома были слишком тяжелые отношения с отцом и дедом. Ему казалось, что его недооценивают, даже презирают. Какая уж тут верность семье.

Кроме всего прочего, Том с самого детства кое-что помнил. Однажды родители отправили его к бабушке и дедушке на выходные. Ему тогда было около десяти. Восемьдесят шестой — восемьдесят седьмой год. Ночью он проснулся оттого, что дед с бабушкой ссорились. Том спустился вниз по лестнице и, не веря ушам своим, слушал, как они орут друг на друга в погребе. Его милые и добрые бабушка с дедушкой! Он, конечно, страшно перепугался. Потихоньку вернулся в постель и никогда никому об этом не рассказывал. Но и забыть не мог. У него в голове застряла одна из бабушкиных фраз: «Чтобы этого в доме не было!» Она крикнула несколько раз: «Чтобы этого в доме не было!»

И Тому, и мне казалось, что пришло время выяснить, что же имела в виду твоя мать. Я знала, о чем думал Джонти, да и сама начала подозревать то же самое. Тело нашего отца — вот что лежало в погребе. И мы с Томом придумали нехитрый тест. Если Майкл Палеолог действительно убил моего отца, он ни за какие деньги не согласится продать дом. Наотрез откажется, даже если родные дети будут его умолять, даже если у него не найдется никаких серьезных аргументов, чтобы объяснить свою позицию. Разумеется, мы хотели, чтобы он сообразил, что к чему.

Я позаимствовала имя Элспет Хартли у одной знакомой, тоже историка, с которой я одно время работала и которая тоже ушла в творческий отпуск. Харриет Элсмор я придумала на ходу. А вот над Тантрисом пришлось поработать. Его предложил Том в качестве дополнительного теста, ну и просто подразнить деда. Капитал, нужный нам для того, чтобы предложение Тантриса походило на реальность, тоже раздобыл Том. Он просто наслаждался происходящим, меня это даже тревожило. Парню понравилось издеваться над собственным дедом — ну и над всеми вами заодно. В мои планы это вовсе не входило. Я просто хотела узнать правду. И до сих пор хочу.

— Как и я.

— Поправка принята. Дальше все пошло хуже некуда. Веришь, если б я с самого начала видела, к чему приведет моя маленькая выдумка, я остановилась бы уже тогда. Когда погиб твой отец, я готова была затормозить, честно. Том не позволил. Он решил идти до конца. «Мы просто не можем все бросить, — говорил он. — Пока не выведем всех на чистую воду». Подозреваю, что он был в Тренноре в день смерти твоего отца, хотя и отрицал это. Вы все, конечно, считали, что Том в Эдинбурге, а он был гораздо ближе. Это он оставил открытку с соболезнованиями под стеклом «лендровера». Он подсмотрел, как ты и Эндрю поехали в Миньонс, догадался зачем и в ту же ночь подкараулил вас у шахты — уже с камерой. На следующий день сел в поезд, шедший из Эдинбурга в Плимут, и сошел в Бодмине, где его встретил Эндрю, уверенный, что сын действительно приехал из Шотландии. Именно Том заморочил вам голову историей про томик «Романа о Тристане», якобы посланный ему дедом. Он же на поминках подкинул видеокассету в твою машину. А потом уселся в засаде — посмотреть, как и куда вы запрыгаете. А после смерти Эндрю запрыгал сам. В случайной гибели отца Том винил себя. Только тогда, думаю, он понял, что все происходящее вовсе не игра. Или игра по чужим правилам. Где-то сидят другие игроки, гораздо сильнее нас. Это они устроили так, что полиция ничего не обнаружила в шахте. А потом взялись за нас. Один из них — Фарнсуорт. Есть и еще. Должны быть. Кто вытащил труп из шахты? Кто сфотографировал нас с Томом в «Робусте»? Кто и зачем? Вот что я пытаюсь выяснить. Я уговаривала Тома покинуть Шотландию — слишком он был на виду. Он не согласился. Будто сам стремился к каре за содеянное. Том вообще мгновенно изменился после смерти Эндрю. Мгновенно и сильно. Наверное, тогда он и решил, что самоубийство — единственный выход.

— А где же была ты?

— Я скрывалась. И думала.

— Я сам только и делал, что думал.

— И поэтому едешь в Венецию?

— Я еду в Венецию, потому что там сейчас Бэзил и я очень за него беспокоюсь.

— А ты не мог просто попросить его вернуться?

— Мы с ним не разговаривали.

— То есть он пропал?

— Может быть.

— Тогда тебе действительно нужно ехать. Только будь осторожен. Крайне осторожен.

— Ты боишься, что я могу окончить свою жизнь на дне какого-нибудь канала?

— Да. К несчастью, именно этого я и боюсь.

— А ты не бойся. Надейся на лучшее. Потому что, если я потерплю неудачу, твои игроки — кем бы они ни были — от тебя не отстанут.

— Дело не только в этом. Я верю, что твой отец повинен в смерти моего отца и, косвенно, брата. Но ты тут ни при чем. Ты не обратился в полицию, когда нашел тело, но полностью расплатился за свою ошибку. Я хотела похоронить отца по-человечески, да, видимо, этому не суждено сбыться. Я очень хотела спасти Тома от него самого, но уже поздно. Теперь я могу спасти только себя и, если повезет, еще нескольких человек.

— Как ты это сделаешь?

— Вернусь в Милуоки. Думаю, там меня оставят в покое. Поймут, что я вышла из игры. Мне есть за кого беспокоиться — как бы они не взялись за детей Джонти. Я говорю тебе правду, Ник. Чтобы помочь. Больше-то все равно нечем.

— Слабовата помощь.

— Уж какая есть.

— А что ты знаешь о Димитрии Палеологе?

— Ничего. Я читала его досье, составленное тем сыщиком, которого Джонти нанял на Кипре, но там не было ничего, о чем бы ты не слышал. Пожилой владелец нескольких отелей, постоянно живет в Венеции. Подозреваю, он посвящен в какую-то тайну. Знать бы еще в какую… — Она вздохнула. — Хотя есть одна, очень слабая зацепка. Вроде бы что-то связывает Палеологов с Тинтагелем и Сент-Неотом, какое-то сплетение судеб. Хотя это может оказаться обычным совпадением. Ты не должен…

— Что именно?

— Потерпи, расскажу и об этом. Одна из книг в коллекции Джонти рассказывает о Ричарде, графе Корнуоллском, том самом, что заложил замок Тинтагель. Называется «Левая рука короля». Давным-давно не переиздавалась. Бог знает, где Джонти ее отыскал. Ты мог слышать имя автора — Вернон Дрисдейл.

— Друг Фарнсуорта. Я заходил к нему в Эдинбурге.

— Он говорил о своей книге?

— Не об этой.

— У Джонти была и еще одна. «Тени Грааля». Написано на публику. Даже читать не стоит.

— Поздно предупредила.

Ник вспомнил, как Дрисдейл позвонил ему перед отъездом из Эдинбурга. Профессор пытался обратить его внимание на какую-то из своих работ. А Ник не слушал. Теперь послушает.

— Тогда расскажи мне о другой.

— Хорошо. «Левая рука короля» — это потому что Ричард был известен своей дружбой со старшим братом, королем Генрихом III. Братья родились с разницей всего в пятнадцать месяцев и умерли тоже один за другим. Многие историки считают, что они постоянно соперничали, однако Дрисдейл думает иначе. Профессор считает, что братья были преданнейшими из союзников, которым изредка было удобно притвориться врагами. Еще в детстве они потеряли отца короля Иоанна. Мать вышла замуж за одного из членов семейства Лузиньян, которое правило Иерусалимом, пока город не захватили сарацины. Выходит, что с раннего детства Ричард был тесно связан с крестоносцами. Когда ему исполнилось шестнадцать, он стал графом Корнуоллским и через несколько лет купил поместье Боссини — специально для постройки Тинтагеля. Здание вышло довольно странное: сложное, дорогостоящее, а польза от него сомнительная. Кроме всего прочего, замок казался на редкость старомодным. В военном отношении от него тоже толку не было. Каприз богатенького графа — своего рода сцена для спектаклей о короле Артуре. Дрисдейл, однако, думает иначе. Считает, что это король Генрих приказал возвести замок. Или по крайней мере от всего сердца одобрил постройку. Для чего — Дрисдейл не знает, но подозревает, что не просто так. К тысяча двести сороковому году замок был готов.

В июле этого же года Ричард отправился в Святую землю, зачем — точно неизвестно. Прибыл туда в июле и пробыл до мая сорок первого. За это время непонятным образом стал правителем государства крестоносцев и представлял их интересы на переговорах с представителем византийского императора Иоанна III Дуки Ватаца. Представителем этим был Андроник Палеолог. Он брал с собой сына — будущего императора Михаила VIII, основателя императорской династии Палеологов. А одним из рыцарей в свите Ричарда был Ральф Валлеторт, владелец поместья Леуорн, что неподалеку от Сент-Неота. Конечно, Дрисдейл это не подчеркивает. Просто упоминает вскользь. Но Валлеторт — отнюдь не второстепенная фигура. Его герб можно увидеть на одном из витражей Сент-Неота, хотя род прервался в четырнадцатом столетии, более чем за сто лет до изготовления наших витражей.

— И что это доказывает?

— Это ничего не доказывает, но кое-что значит. Я в этом уверена. И еще один факт из жизни Ричарда Корнуоллского: выбор невесты. В двадцать один год он женился на дочери Уильяма Маршала, графа Пембрукского. Пембрук был регентом до совершеннолетия Генриха III. Один из известнейших людей того периода. Тамплиер. Его могила находится в церкви Темпла, в Лондоне. Как уже говорилось, все это, возможно, просто совпадения. Хотя я считаю иначе. Думаю, ты тоже. Крестоносцы, тамплиеры, Тинтагель, Сент-Неот, Треннор и твоя семья. Все связано. И мои отец я брат пали жертвой этой связи.

— Мои тоже, смею напомнить.

— Помню. Но чего мы добьемся, если будем мериться, кто сильнее пострадал? Что свершилось, то свершилось. Мы не в силах изменить прошлое. Зато перед нами будущее. Наше будущее. И наших родных. Вот почему я вышла из игры. И почему предлагаю тебе сделать то же самое.

— Может быть, я так и сделаю. Как только увижу, что Бэзил в безопасности.

— Когда ты с ним говорил?

— Вчера утром.

— А когда он должен был перезвонить?

— Давным-давно.

Элспет Хартли, или Эмили Брэйборн — Ник изо всех сил пытался привыкнуть к новому имени, — надолго замолчала. Несколько долгих минут машина несла их по залитому янтарным светом фонарей шоссе.

— О чем ты думаешь? — спросил наконец Ник.

— Что ты рванешь за ним, что бы я ни сказала.

— А сама подозреваешь, что уже слишком поздно?

— Для тебя — еще нет, Ник. У тебя еще есть шанс.

— Все равно поеду.

— Знаю.

— Тогда отвези меня домой.

На пути к вокзалу Виктория Ник начал сомневаться: а не приснилась ли ему нынешняя ночь? Переспать друг с другом после всего, что они натворили, казалось верхом безумия. Во-первых, такое вообще не могло случиться. Во-вторых, не могло ему понравиться. Он должен был ненавидеть Эмили, а вместо этого уже почти в нее влюбился. «Завтра мы сами себе не поверим», — сказала она вчера. Он согласился с ней только теперь. «У нас нет будущего, ты ведь тоже так думаешь?» Да, сегодня он думал так же. «Я позвоню, когда все будет позади», — ответил он тогда. «Не позвонишь», — покачала головой она. И только сейчас собственные возражения показались Нику такими же пустыми и фальшивыми, какими вчера казались Эмили.

Ник покинул палаццо Фальчетто в состоянии, близком к шоку. Дела приняли совершенно неожиданный оборот, все опять представилось в новом свете. Майкл Палеолог оставил Треннор человеку, которого уже не было в живых. Выходит, завещание не имело силы. Значит, в нем самом было еще меньше смысла, чем в его уничтожении. А ведь в отместку завещание уничтожило Эндрю, Тома и, возможно, Бэзила.

Ник бесцельно брел по вечереющему городу. Страшное подозрение овладело им. А что, если отец составил заведомо недействительный документ? Сыграл со своими детьми последнюю злую шутку? Решил показать им, насколько далеко они способны зайти, чтобы противостоять опасности, как оказалось, выдуманной. Нет, не может быть, успокаивал себя Ник. Их старик просто спешил, вот и не сообразил проверить — а жив ли далекий кузен? Так и было. Должно было быть.

Вскоре после этого Баласкас спрыгнул на пристань у аэропорта Марко Поло и пошел к стоянке такси и автобусов неподалеку от здания терминала. Саквояж, висевший на его левой руке, был таким тяжелым, что казалось, будто сыщик хромает. Он ни разу не оглянулся.

— Мне сказали, вы заплатите, — буркнул рулевой.

Ник протянул ему свернутую пачку лир.

— Фондамента-дель-Аббациа.

Рулевой прикинул толщину пачки и кивнул.

— Десять. Ты ничего не помнишь, кроме того, что ты ничего не помнишь. Ты все забыл. Просто ничего не было. Девять. Твой сон уже не так глубок. Руки и ноги стали легче. Восемь. Внешний мир возвращается к тебе, а ты — к нему. Это нетрудно. Ты сам этого хочешь. Семь. Ты начинаешь ощущать окружающее, слышать не только мой голос. Шесть. Ты понимаешь, где ты и что с тобой происходит. Пять. Ты бодрый, чувствуешь себя посвежевшим. Настроение хорошее. Четыре. Ты начинаешь просыпаться. Сквозь закрытые веки просачивается свет. Три. Ты почти проснулся. Осталось только открыть глаза. Два. Ты проснулся. Один. Открыл глаза.

Ник заморгал и огляделся. Комната была пуста. Щелкнул, выключаясь, диктофон. Ник уставился на него, гадая, давно ли ушла Эмили, оставив его подчиняться записанным ранее командам. Она не предупреждала его об этом, хотя обманом больше, обманом меньше — какая разница. Ник посмотрел на часы, но, не зная, когда начался сеанс гипноза, не смог вычислить, как долго был в трансе. Он решил, что полчаса или около того, хотя казалось, будто прошло всего несколько минут и его никто ни о чем не спрашивал — просто Эмили усыпила его, а потом сразу же разбудила. Однако Ник понимал, что этого случиться не могло. Наверное, она задала ему множество вопросов, а он ей ответил.

Чемодан, шприц и фонарик исчезли. Эмили и Димитрий тоже. Дом стоял пустой и тихий. Когда Ник встал, он услышал, как шуршит по телу его собственная одежда. Голова слегка кружилась, будто лекарство не выветрилось до конца. Он посмотрел на диктофон. Эмили обещала, что запишет все, что скажет под гипнозом Ник. Наверное, ту кассету они забрали с собой. А здесь другая, записанная заранее. Видимо, все прошло четко по плану.

«А как же Бэзил?!» — внезапно встрепенулся Ник. Ответил ли он на вопросы Эмили? Помог ли брату? Он повернулся к двери.

И только тогда заметил кровь: неровные яркие пятна на светлом ковре по извилистой дуге вели к двери. Ник встал как вкопанный и несколько секунд пытался поверить в то, что видит. Потом рванулся к двери и распахнул ее. Залившее комнату солнце на мгновение ослепило его. Как только Ник привык к свету, он увидел лежавшего у стены человека. На беломраморном полу густо краснела лужа крови. В скрюченной руке был зажат пистолет.

Ник подошел к телу и заглянул в лицо. Марио. Рубашка на груди пропиталась кровью. Стена тоже в красных полосах, будто, падая, он проехался по ней левой рукой. Рот открыт, глаза тоже — будто в удивлении уставились на то, чего больше уже никогда не увидят.

Ник посмотрел налево, в открытую дверь комнаты, обставленной, как кабинет, — письменный стол, книжный шкаф, полки, компьютер. Взгляд зацепился за что-то на столе, что-то, чего отсюда почти не было видно. Несколько мгновений Ник пытался понять, что же он видит. Потом понял. Пальцы. На мизинце сверкало кольцо, которое показалось ему знакомым.

Ник аккуратно обошел лужу и шагнул поближе к кабинету. Точно, кольцо, как у Димитрия. Ник осторожно вытянул шею и заглянул внутрь. Димитрий Константин Палеолог упал на письменный стол, вытянув левую руку, будто пытался до чего-то дотянуться. Может, до телефона? Он валялся тут же, на полу, с выдернутой из розетки вилкой. Гудка не было.

Димитрий лежал головой к Нику, правой щекой на столешнице. Лицо его было перекошено. И под ним, и вокруг него была кровь, кровь текла по темно-коричневому дереву. Пока Ник стоял, глядя на эту картину, струйка крови на краю стола собралась в каплю и сорвалась вниз, в лужицу на светлом ковре, подле которой лежал нож с узким лезвием, тоже весь измазанный кровью.

Ника затрясло. Он слизнул с верхней губы капельки пота. Как же так — тут творились жуткие события, а он даже ничего не почувствовал? Может быть, он до сих пор под гипнозом? Во сне? Трудно было прийти в себя после транса, а теперь еще вся эта кровь… два человека убиты. Но где же Эмили?

Он снова вышел в холл и, стараясь не смотреть на труп Марио, пробрался мимо него. Между телом и входной дверью вытянулась аккуратная дорожка из капель крови. Ник осторожно ступал между ними, нервы натянулись как струны. Когда он был уже у самой двери, снаружи послышался какой-то шум. Низкое рокочущее гудение. Он повернул ручку и открыл дверь.

Звук стал громче и явственнее. Автомобильный мотор, на холостых оборотах. Запахло выхлопными газами. Ник осторожно выглянул из-за двери.

Напротив «лянчи» стоял маленький белый «фиат», из выхлопной трубы били клубы дыма. Водительская дверь была распахнута настежь. За рулем сидела Эмили.

Ник кинулся наружу, сбежал по ступеням. Обогнул «фиат» и заглянул Эмили в глаза. Лицо ее было серым, волосы слиплись от пота. Левая рука лежала на руле, правую она прижимала к животу. Сквозь пальцы струилась кровь, стекала на сиденье, оттуда на порожек, с него — на гравий. Знакомый чемоданчик с измазанной кровью ручкой лежал на пассажирском сиденье. Между ним и спинкой валялся пистолет. Тоже в крови.

— Привет, Ник, — пробормотала Эмили. — Странно… я так рада тебя видеть.

— Что случилось? — Ник упал на колени рядом с машиной.

— Все пошло… немного не по плану.

— Я вызову «скорую».

— Нет! — Эмили отпустила руль и схватила Ника за руку. — Не стоит.

— Тебе надо в больницу.

— Не надо.

— Ради Бога, Эмили…

— Послушай меня. Пока еще не поздно. Димитрий послал катер за Бэзилом. Сейчас твой брат должен быть уже на свободе. Я специально подождала, прежде чем… нанести удар. Димитрий не раскусил двойной игры. Он думал, я на самом деле продалась ему. — Она усмехнулась. — Он меня недооценил. Жаль, что я его тоже. У него оказался нож. Быстра — но не быстрее врага. Умна — но не умнее. Вот история моей жизни. — Она снова усмехнулась сквозь сжатые зубы. — И смерти.

— Ты не умрешь.

— Сбежать не сумела, так дай хоть умереть, Ник. Я не хочу провести остаток дней в тюрьме. — Эмили все пыталась улыбаться. — Тебе, да и всем, без меня будет лучше.

— Где твой телефон?

— У меня его нет.

Ник перегнулся через нее, чтобы открыть чемоданчик. Дыхание Эмили щекотало его лицо. Он подергал защелки. Они не открывались.

— Я все решила, Ник. Так надо.

— Я позвоню из дома. — Он попятился назад, вылезая из машины. Пальцы Эмили сжались на его руке.

— Ты выдал тайну, Ник. Да еще какую.

— Что?

— Ты все мне рассказал. Но я ничего не записала. Кроме той кассеты, которую приготовила заранее… чтобы вывести тебя из транса. Теперь, со смертью Димитрия, я одна могу рассказать тебе… что ты знаешь. — Эмили сморщилась. — Ты не хочешь остаться… и послушать?

— Потом поговорим.

— Не будет никакого «потом».

— Будет. — Ник как можно бережнее снял руку Эмили и пристроил ей на колено. У нее совсем не осталось сил. — Я вернусь через несколько минут.

— Хорошо. — Эмили закрыла глаза. — Делай как знаешь.

Ник побежал к вилле, под ногами похрустывал гравий. В два прыжка взвился на крыльцо, рванул входную дверь и влетел в холл.

Снаружи раздался выстрел.

Эмили сказала, что Бэзил в безопасности. Но для того чтобы поверить ей, Нику необходимо было увидеть брата своими глазами. А до тех пор нельзя позволить себе сорваться, надо гнать из головы яркие картины: Марио в луже крови на белом мраморном полу, мертвая ледяная гримаса Димитрия, ошметки костей и мозга на гравии, там, где висела, наполовину вывалившись из машины, Эмили.

Ник зажмурился и перемотал назад воспоминание о том, что делал перед самой смертью Эмили. Не то и не так, надо было по-другому… Да нет, ерунда — она все равно нашла бы возможность выстрелить в себя. Сказала: «Делай как знаешь», будто смеялась над ним. Ник не смог бы спасти Эмили. Потому что она не хотела, чтобы ее спасли. Зато мог остаться, выслушать ее и узнать наконец, что за тайна сокрыта в его сознании. А он убежал.

Часть его души даже радовалась. В конце концов, какая разница, что это за тайна? Зачем она нужна, если из-за нее столько горя? Не желал он ее знать раньше, не желает и теперь. Последние месяцы начисто выжгли из него всякое любопытство. Единственное, о чем он беспокоится, — это жизнь Бэзила.

Через три часа, после скудного завтрака и прогулки вдоль Сены, Ник и Бэзил сидели на скамейке на площади вблизи Нотр-Дам, глядя на прозрачное весеннее парижское утро. Контрфорсы собора казались ногами гигантского паука, нависшего над деревьями. Паука без паутины. Ничто не цеплялось за рукав Ника, ничто не тревожило его душу. Он принял решение. И с новой для него уверенностью мог сказать, что решение это верное.

— Я не поеду домой, Бэзил.

— Интересные новости, — стряхивая с колена крошку круассана для ближайшего воробья, отозвался Бэзил.

— Похоже, ты совсем не удивлен.

— Потому что я знал, что ты не поедешь.

— Откуда?

— Потом объясню. После того как ты придумаешь, что нам сказать Ирен и Анне. Им же не стоит знать вот это. — Бэзил помахал сложенной газетой — «Коррьере дела серра», которую купил на вокзале Лион. На первой странице красовался заголовок: «Lido di Venezia: Strage Sanguinosa in una Villa di Lusso» — «Ужасное преступление на вилле в Лидо» в вольном переводе Бэзила. В статье не говорилось о том, что по подозрению в убийстве разыскивается английский родственник погибшего Димитрия Палеолога, и не проводилась параллель со случившейся девять месяцев назад смертью иностранца по имени Джонатан Брэйборн.

— Я сомневаюсь, что «Дэйли ньюс» черкнет об этом хоть строчку. «Бирмингем пост» — дело другое. К счастью, наши сестры не живут в Бирмингеме. Да и о чем тут говорить? Ты нашел меня, вот и хорошо. Ну, может, не совсем хорошо, но и не так плохо, как могло быть.

— Хочу уехать. Все обдумать. Решить, как жить дальше.

— Все понятно. Если тебе нужен мой совет, не думай слишком много. Когда человек много думает, он начинает грустить. Я, например, думаю по минимуму.

— И что включает в себя этот минимум?

— Простую мысль, что Ирен и Анна не смогут продать Треннор без нашего согласия. Так что мы ничем не рискуем, откладывая поездку домой.

— Мы?

— Я тоже не спешу возвращаться. Потому и был так уверен насчет тебя, — улыбнулся Бэзил. — Как насчет попутешествовать вдвоем?

— С удовольствием. — Ник улыбнулся в ответ, думая о том, что, куда бы ни лег его путь, с братом будет веселее.

— Ты помнишь нашу первую поездку в Париж?

— Конечно.

В сентябре 1976 года, за несколько недель до начала учебы в Кембридже, Ник вместе с братом посетил французскую столицу. А домой вернулся один. В последний день каникул, стоя на смотровой площадке Эйфелевой башни, Бэзил объявил, что едет в Грецию — побольше узнать о том, кто такие Палеологи. Он проводил Ника на поезд в Шербур, так и не объяснив своего решения.

— Такое трудно забыть.

— Думаю, да. Я вел себя ужасно. А дело все в том, что я не хотел и не мог вернуться к отцу. Он наверняка решил, что я от него сбежал. В каком-то смысле так оно и было. Решил, что я обманываю сам себя. Что тоже верно. Вот только я не учел, что отец сочтет меня негодяем и предателем. Шутка ли — отправил шестнадцатилетнего брата домой одного.

— А мне, кстати, понравилось.

— Занудный братец не гудел каждую минуту в ухо, да?

— Вроде того, — усмехнулся Ник.

Бэзил поджал губы.

— Как бы излишняя честность не вошла у нас с тобой в привычку.

— Но в этот раз я с удовольствием уеду из Парижа вместе с тобой. Честно.

— Ты помнишь того техасца, с которым мы делили комнату возле Сорбонны?

— Ветеран вьетнамской войны из Ларедо, поклонник Эдит Пиаф? Ну конечно, помню! Гэри… кто-то там. Сын владельца ранчо.

— Гэри Лонгфелло.

— Точно.

— Думаю, теперь он унаследовал ранчо.

— Наверное.

— Место называлось Лэйзи-Кей.

— Именно.

— И он приглашал нас погостить. «Будет классно, если вы, ребята, как-нибудь заглянете ко мне», — прогундосил Бэзил.

— Похоже.

— Точная цитата.

— Да?

— Так почему бы нам не поймать его на слове?

— Что?

— Почему бы нам не съездить в Ларедо? — ухмыльнулся Бэзил. — Через Новый Орлеан, к примеру. Или Лас-Вегас.

— Ты шутишь!

— Нет.

— Не может быть, что ты это серьезно.

— Да почему же?

— Во-первых, нам придется лететь.

— Не обязательно. Можно напроситься на грузовое судно, если знать, как это делается. Например, в Антверпене. Или в Марселе.

— Вот теперь точно шутишь.

— Про корабль шучу. Но не про путешествие. Димитрий напомнил мне, что я до странности не боюсь смерти. Поэтому что мне самолет? Правда, у меня может случиться паническая атака, когда мы будем на борту, так что я в очередной раз опозорю своего маленького братца.

— Я достаточно вырос, чтобы не стесняться таких мелочей.

— А если это будет не мелочь?

— Переживу.

— Значит, вместе?

— Да, — кивнул Ник. — Вместе.

— Здорово.

— И куда?

— Когда ты будешь готов?

— Я уже готов. Только билеты нужны. И скорее всего рейс будет утренний. Выходит… — Ник вдруг осознал, как он рад предстоящему путешествию. — Завтра?

— Выходит, завтра.

— Надо найти бюро путешествий.

Бэзил наставительно поднял палец.

— Сначала мне надо кое-что тебе показать. И рассказать. Это недалеко и недолго.

— А потом нельзя?

— Нет. — Бэзил поднял голову и посмотрел на летящие в вышине контрфорсы. — Сейчас — самое время.