С красивыми женщинами так не разговаривают. Их не матерят, на них не орут, их не понукают. Им улыбаются, анекдоты рассказывают. Один жест, доброе слово — и сразу становится хорошо.

Я должна была это предвидеть. Я не красавица. Нет, я — не уродина, но и не красавица. Я всегда это знала, с самого начала. Ноги, губы, грудь — все в порядке, но… Я должна была предвидеть. Догадаться, что как раз со мной это может случиться. А я думала: с кем угодно, только не со мной. Вот и случилось.

На сослуживиц было просто смешно смотреть. Составляли списки, гадали, кого уволят. Одна знакома с директором, другой осталось пять лет до пенсии. Все ясно: трудности, бюджет, проблемы, я все понимала. И тут вызывают меня. Директор сказал, мол, трудности, бюджет, проблемы, — и меня увольняют. Я ничего не поняла.

Я его хорошо знаю. Года три он ходил в одном и том же зеленом свитере. Звонил по личным делам со служебного телефона и говорил часами. Двое детей, машина паршивенькая. Он тоже боится. Все боятся. Сами пинают, пинают, но потом и им дадут пинка в зад. Да, я его знала, но, видимо, кто-то знал лучше.

Сначала я не выходила из дома. В голове крутилось только одно: безработная, безработная, безработная. Просыпалась утром, ложилась спать — постоянно одно и то же. Видеть никого не могла, все меня раздражало. Звонила, просила, потом перестала — надоело слушать: ты обязательно что-нибудь найдешь, главное — не отчаиваться, все будет хорошо, а кроме того, посмотри, какие у других проблемы. Что мне за дело, у кого какие проблемы? Им плевать на меня, мне тоже плевать на них.

За визит к врачу я платила сотню. С деньгами у меня было плохо, но я ходила к нему. Это меня успокаивало, я могла хоть ненадолго забыться. Забыться. Он никогда не спрашивал, есть ли у меня деньги, хотя прекрасно знал, в какой я ситуации. В конце сеанса я доставала сто злотых, и он прятал их в карман. Когда я перестала к нему ходить, он даже ни разу не позвонил.

Так вот, врач посоветовал, чтоб я купила кошку. Сказал, чтобы я за ней понаблюдала, посмотрела, какие кошки неприхотливые. Я собиралась идти на биржу труда, когда вдруг увидела Титуса. У него не было правого глаза, он сидел у мусорки. Левый бок разодран, на хвосте струпья. Как только меня увидел, сразу удрал. Я выносила ему по утрам молоко. Через пять дней он позволил к себе прикоснуться, а через две недели я принесла его домой. Я наблюдаю за ним. Он и впрямь очень неприхотливый.

Семнадцать лет привычной работы. Два года в филиале, четыре года в управлении, ну а потом в жилконторе. Ничего особенного — я была начальником отдела эксплуатации: жильцы, телефоны, собрания, осмотры мест происшествий, скука. Требования: коммуникативность, высшее образование, бухгалтерские курсы, дополнительная специализация — у меня с этим все в порядке, никаких проблем с трудоустройством быть не должно. Ну и началось.

Я зарегистрировалась на бирже труда. Документы, формальности, один миг, и я уже законная безработная. Имею право на пособие, страховку и так далее. Спокойно, спокойно… Пока мы не можем вам ничего предложить, но если что-то появится… Да вы сами узнавайте. Надо всегда надеяться на лучшее, правда же?

Я знаю, что он мне изменяет. Уверена на сто процентов. У него кто-то есть, точно есть. И уже давно, только сейчас он перестал это скрывать. Скоро он будет звонить ей при мне. А этого я точно не выдержу. Этот запах духов от его рубашки, и вечно одно и то же: Не переживай, дорогая. Как-нибудь справимся. У меня пока неплохо идут дела, только приходится больше вкалывать. Да, дорогой, однако у меня таких духов нет.

Спим ли мы вместе? Конечно, спим, только на что это похоже? Он у стены, я с краю. Он приходит и сразу же засыпает. Говорит, что устал до смерти и валится с ног. Муж? Теперь у него отговорка: дорогая, я переживаю за тебя, ты такая напряженная и нервная, ты должна расслабиться. И вообще, зачем все эти разговоры: я ведь тоже иногда смотрюсь в зеркало.

Больше всего меня выводит из себя это вранье. Нет, нет, такое и раньше было, но сейчас я его не переношу. Этот бред по радио и телевизору. К чему все это? Коммунисты, верующие. Одни пропихивают своих детей в какие-то контрольные органы, другие покупают детям дома за левые доходы. Кому нужно это вранье?

Ну и Мариоля. Пристала со своей помощью. Почему я разрешаю втягивать себя в эти дурацкие разговоры? Она приносит газеты, звонит, предлагает встретиться. Хорошо, когда у тебя есть соседка, но до поры до времени. Все же ясно: ничего не выйдет, а она талдычит свое: самое главное — не отчаиваться, правда, Юс тынка! Правда, правда.

Сорок четыре года жизни и семнадцать лет скучной работы. С восьми до четырех. Перекур, второй завтрак, и так день за днем. Выходные, отпуск, сплетни, слухи. Как я могла все это выдерживать? Столько лет? Когда-то мечтала: брошу все, займусь чем-то новым… И что? Меня не хотят взять даже уборщицей!

У меня был кабинет, стол, четыре мужика в подчинении. Золотые руки. Водопровод, канализация, электричество, только газом мы не занимались. И если что-то случалось, то приходили даже в воскресенье. Двоих уволили вместе со мной, но мужикам-то проще. Пан Янек сейчас дежурит на стоянке, а Анджеек, самый молодой, где-то работает по-черному.

Понятное дело, всякое бывало. Два года назад в квартире около лифта на девятом этаже нашли труп старика. Привязал веревку к двум табуреткам, так и лежал. Через месяц тело лопнуло, и вонь дошла до соседей. А еще денежные балансы в конце года, чтоб ничего не оставалось, ну и в принципе все.

Понятно, кому сейчас легко? Кого ни встречу, у всех проблемы. Столько людей поувольняли, поотправляли в бесплатный отпуск или грозят увольнением. Нет, вообще-то, я знаю одну пару, у которой все хорошо. Домик себе купили, он стал каким-то директором. Только с личной жизнью не очень, детей не могут иметь.

Сейчас новые люди нужны, а не такие отсталые, как я. Молодые, пробивные, которые все умеют делать. Все-все, от начала до конца. Один такой даже поселился рядом с нами. Снимает квартиру того самого деда. Все время улыбается и здоровается, как будто мы сто лет знакомы. А кто я ему, чтобы он так со мной здоровался?

И за маму я переживаю: она такая доверчивая. С тех пор как умер папа, сидит одна и разговаривает с фотографиями. Я ей звоню каждый день, но что толку? Столько раз ей говорила: оставь ты свою квартиру, поменяй на другую, поближе ко мне. Ничего не помогает: я здесь прожила почти всю жизнь, здесь и умру. И все в том же духе. Ну и что мне делать, если она даже слушать меня не хочет.

Хуже всего, что у меня заканчиваются деньги в банке. Да, я кое-что отложила за несколько лет. Немного, конечно, но все-таки. Думала, что-нибудь куплю: может, машину или однокомнатную квартирку Ане. Сейчас, когда ввели закон о принудительном выселении, можно дешево купить квартиру.

Пришлось все снять со счета — не буду же я у него просить деньги на сигареты и корм для кота. Ему бы это не понравилось, я знаю, любимому мужу это бы не понравилось. Состроил бы кислую рожу, стал говорить о трудностях. Нет, нет, не дождется, не буду я его ни о чем просить. Ни о чем. Я пока сама могу купить себе трусы и колготки.

Во время первого визита врач дал мне несколько советов и выписал рецепт. Во-первых, много гулять, побольше общаться с людьми, разговаривать, не думать о плохом. А во-вторых, прозак. Начала принимать, и действительно все как-то изменилось. День стал длиннее, и на душе как-то поспокойнее. Ну и ноги. Почти перестало сводить. Серьезно, не так, как раньше. Всю жизнь у меня сводило ноги, а теперь все прошло. Значит, лекарство действует.

В конце концов я начала выходить на улицу. Насмотрелась бреда по телевизору, хватит. Пётрек на работе, Аня в школе, а я иду в город. Пешком, пешком, нечего тратить деньги на автобус. Никогда в жизни я не ходила в парк, а сейчас — пожалуйста. Пройду несколько шагов, сяду на скамеечку и смотрю на людей. Все куда-то спешат, все бегом, бегом. А я? Я сижу на своей скамейке и делаю вид, что тоже чем-то занята, только присела на минутку отдохнуть.

Сначала я не могла заходить в магазины. Сама не знаю, что со мной творилось. Меня сразу начинало трясти. Входила в гастроном и думала, что могу съесть все, что лежит на прилавках. Нет, я не была голодной, и тем не менее. Или в магазинах электротоваров: мне хотелось все посбрасывать с полок. Только это бессмысленно, меня бы вышвырнули из магазина, и что дальше?

Иногда мне даже нравится ходить с Мариолей на разные встречи по поводу работы. Люди там такие испуганные. Все: и те, у кого нет работы, и те, что с нами беседуют. Тесты, мотивация, не верю я во все это. Что? Чтобы стать секретарем, нужна мотивация? Чушь какая-то.

Однажды нам раздали тесты. Хуже, чем контрольная работа в третьем классе. Никто не знал, что делать: дать списать или самому списывать.

В магазине на Мицкевича поменяли оформление витрины. Надпись на полмагазина: распродажа. Я стою и смотрю: сумки, косметика, белье и пальто. Одно мне даже понравилось. Бархатное, черное, расклешенное книзу, и воротник из серого меха. Карманы накладные, такие, как я люблю, и без пояса. Кому нужны эти пояса?

Аня меня иногда пугает. Еще год назад: мамуля, мамочка, — а сейчас? Только дурацкие наушники и полная тишина. Сколько можно слушать одно и то же? Я знаю, знаю, переходный возраст: отрицание всего, ненависть, мысли о самоубийстве и неизвестно что еще. Я тоже училась в лицее. Когда тебе семнадцать, хочется все мировые проблемы решить одним махом. Только зачем при этом меня оскорблять?

Я обожаю бархат. У меня чувствительная кожа. Как только надеваю что-нибудь бархатное, сразу же поднимается настроение. Нигде ничего не чешется, и я успокаиваюсь. Не могу понять, почему мне в последнее время постоянно холодно. Все мерзнет: руки, ноги, даже уши. Надеваю по два-три свитера, но это нисколько не помогает. Вот если бы у меня был по-настоящему теплый свитер или какое-нибудь пальто… Тогда мне точно было бы тепло.

Пётрек и Аня не переносят Титуса. Что за чушь, кому вредит кошачья шерсть, откуда аллергия? Я вообще в это не верю. Просто они не любят кошек, и все. Никто не выведет его погулять, никто не покормит, никто мне не помогает. Хотела, так получай? Только я еще другое хотела, а этого нет.

Я стала думать: почему меня не хотят брать? Должна же быть какая-то причина. У меня есть образование, опыт, а на работу не берут. И тут я прохожу мимо зеркала в прихожей, смотрю: боже, что за лицо? Глаза, волосы, кожа и усики над верхней губой. Столько лет на себя смотрю, а усиков не видела? Нет, они были, были, но не такие, как сейчас. Ну конечно, разве можно с таким лицом показываться людям и искать работу?

Недавно я была с мамой у отца на могиле. Боже, сколько новых могил появилось у забора. Ну и мама опять за свое: что надо наконец поменять надгробье, что отец всю жизнь хотел из черного мрамора, что надо посадить какие-нибудь деревья, чтобы ему не так дуло, и все такое. Когда она это говорила, я так странно себя почувствовала, как будто он еще жив. А может, он и правда где-то здесь?

Я понятия не имела, что коты столько спят. Переживала, не знала, что с ним делать. А он спал и спал себе. Проснется, походит немножко и снова спит. А потом вдруг перестал спать. Орал по ночам, бросался на шторы, не давал себя погладить. Жизнь стала невыносимой, и я пошла с ним к ветеринару. Тот его кастрировал, и сейчас он опять спит и спит. И что за жизнь у такого кота?

Усики я удалила на следующий же день. Пошла к косметичке. Сейчас есть такие новые методы, провести машинкой под носом, и все. Почти совсем не больно. Ну чуть-чуть, но оно того стоило. А косметичка меня еще спрашивает, выдержу ли я, потому что существуют другие методы, но нужно приходить несколько раз. Нашла дурочку, чтобы платить ей за каждый визит. Один раз удалила, и все дела.

Я снова пошла в тот магазин на Мицкевича. Второй этаж: белье, маечки, платья и в самом конце пальто. Я вообще не хотела его примерять. Зачем? Денег нет, так зачем мерить? А продавщица уговаривала примерить. И уговорила. В принципе, почему бы нет? Что, обязательно сразу покупать?

Я его примерила. Сидело идеально, просто идеально. Я стала выше ростом, солиднее. Манжеты, я всегда хотела такие манжеты: широкие и подвернутые. Черные пуговицы, гладкие и сверху закрыты клапанами. Ну и подкладка: мягкая, элегантная. Чудо, просто чудо.

Я вышла из примерочной и подошла к зеркалу у окна. Иду не торопясь, а в другом конце зала замечаю одного из жильцов, у которого все время засорялась канализация. Он, как только меня увидел, остановился, поклонился и говорит: Здравствуйте, пани начальник. Я ему отвечаю: Здравствуйте, — и не спеша иду дальше. Все время вижу его в зеркале: он встал, как вкопанный, и смотрит на меня. А я — ноль реакции: ко мне на кривой козе не подъедешь.

Иногда я представляю себе такую сцену. Сижу я в гостинице у моря, внизу, в вестибюле. Мы были в таком отеле с Пётреком, когда Аня была еще маленькой. Подходит ко мне брюнет и улыбается. Ничего больше, просто улыбается. Я улыбаюсь ему, мы идем наверх. Просто так, без слов, без всякого лицемерия. Идем наверх, он открывает дверь, снимает рубашку, брюки и трусы. Без лицемерия и пустых разговоров. Я это сделаю, честное слово, сделаю.

Всю ночь я не могла уснуть из-за этого пальто. Уже засыпая, видела перед глазами ценник. Я понимаю, такие вещи не могут быть дешевыми, но это уж сверх всякой меры. В пять раз дороже обычного пальто — разве это нормально? Ну, не знаю, марка, фирма и так далее, но все-таки…

Наконец я заснула, и мне приснился отец. Я была маленькой девочкой, и мы с ним гуляли по городу. Останавливались, рассматривали витрины, папа купил мне конфеты в киоске, мы ездили на трамвае. Вдруг вижу, мы заходим в магазин на Мицкевича. Не знаю, что происходит: то ли я маленькая, то ли уже большая, а папа только улыбается. Мы поднимаемся на лифте на второй этаж, потому что папа всегда ездил на лифте, выходим. Оно там, висит себе в конце зала. Папа говорит, чтоб я его примерила, потом идет в кассу, платит, и мы уходим. Снова лифт, и мы снова на улице, но я уже в пальто.

Это был знак, знак! Утром у меня опять сводило ноги, и никакой прозак не помог. Все стало ясно: я должна купить пальто, я должна купить это пальто. А потом, а что потом? Потом я сделаю все, как надо. Напишу короткое резюме и отнесу в несколько фирм. Я давно хотела это сделать, давно хотела, но сейчас я точно это сделаю. Стоит войти в любой офис в этом пальто, на меня по-другому будут смотреть. Оно меня защитит, оно меня защитит.

Выхожу из квартиры. Около мусорки лежали разбитые кирпичи, я спрятала один в сумку, чтобы разбить этот чертов датчик на пальто, и иду дальше. Хожу по городу, меня колотит. Руки-ноги дрожат, желудок свело, но я иду. И чем ближе подхожу к магазину, тем становлюсь спокойнее. Мною овладевает спокойствие, полное спокойствие. Не знаю, что происходит, я сама успокоилась или лекарство начало действовать.

Вхожу в лифт, еду на второй этаж. Нет, нет, я не подхожу к пальто, я его вообще не вижу, иду примерять майки. Футболки, боже мой, чтобы обыкновенная майка столько стоила! Ну ничего, меряю: желтая — нет, красная — нет, серая? Да, серая — ко всему подойдет. У меня такая нежная кожа, мне не идут яркие цвета.

Беру майку и как бы равнодушно прохожу мимо пальто. Оно здесь, висит. Вокруг никого, ни одной продавщицы. Я хватаю пальто, беру какое-то платье с вешалкой и иду в примерочную. Вот оно, вот, Боже правый, вот. Сейчас. Достаю кирпич и бью по датчику. Тишина, полная тишина — чего я так боялась, чего? Все будет хорошо…

Я еще несколько раз ударяю по датчику и осколки вместе с кирпичом кладу в сумку. Пальто чистенькое, понятно, что ему ничего не сделалось, я же подложила носовой платок. Надеваю пальто, подкалываю булавками подол и сверху надеваю свою дубленку. Застегиваюсь и выхожу. Как ни в чем не бывало иду в кассу. Спокойно протягиваю футболку, платье и говорю: платье маловато, а футболку беру. Кассирша улыбается и спрашивает: может, поискать больший размер? — Нет, нет, слишком яркий цвет. В другой раз. — Как угодно, отвечает она и упаковывает футболку.

Я выхожу. Спокойно, спокойно, все идет отлично. Лифт, съезжаю вниз, прохожу через антикражные ворота, охранник сам открывает мне дверь, и я выхожу. Улица, люди, машины, а я иду себе как ни в чем не бывало. Наконец останавливаюсь у какой-то витрины. Смотрю: никто за мной не гонится? Нет, все спокойно. Остановка, я сажусь в трамвай и уезжаю.

Наконец я дома. Снимаю дубленку, откладываю ее в сторону, и вот… Господи, какое оно красивое. Откалываю булавки, щеткой прохожусь по нему несколько раз. Вправо, влево. Оно переливается. Темно-синее, черное, коричневое. Кофе, телевизор, сижу и думаю. Ну хорошо, а если они сориентируются, если сообразят, что тогда делать? Ведь они же могут прийти сюда и устроить обыск. Конечно, они придут, ведь я же вчера примеряла это пальто. Продавщицы сообразят. Спокойно, спокойно, ведь никто ничего не знает. Я снова меряю его: чудесное, оно чудесное и ужасно мне идет.

Я складываю пальто и прячу его на антресоли. Спокойно, спокойно, ведь здесь его никто не найдет. Вернулась Аня, пришел Пётрек, я накормила их обедом, ничего не сказала и просидела на кухне до самого вечера. Господи, я снова не могу уснуть. Ведь если кто-то придет, то сразу заглянет на антресоль, сразу на антресоль. А если Аня случайно заглянет? Что я ей скажу, что я ей скажу?

Я заснула в пять, и мне снова приснился отец. Мы ходили по нашему старому саду и собирали клубнику. У меня уже почти полная корзинка, но внезапно я спотыкаюсь и падаю. Папа подходит ко мне, помогает подняться, и мы собираем клубнику в мою корзинку. Медленно, каждую клубничку вытираем и кладем в корзинку. И тогда папа спрашивает, как там мои годовые оценки. Годовые оценки, папа? Почти все пятерки, только по биологии четверка, потому что учительница меня не любит.

Я просыпаюсь утром, и опять тишина. Все ушли в школу, на работу, но я знаю, что мне делать. Знаю, знаю, я все хорошо продумала. Я достаю его с антресоли и раскладываю на ковре. Потом ищу ножницы и бумажный пакет. Ножницы, ножницы, куда я опять положила эти ножницы? В четверг шила, а потом… Вот они. Рукава, воротник, спина. Режу ровненько, полосками по пять сантиметров. Пять сантиметров, полоска, откладываю; пять сантиметров, полоска, откладываю; пять сантиметров, полоска, откладываю. Наконец закончила. Пальто изрезано, пакет полный, я все вокруг пропылесосила. Тишина. Только Титус сидит на кресле и мурлычет. Да, Титусик, да. Твоя хозяйка поступила ужасно. Видишь, видишь, но твоя хозяйка хорошая, и у нее в школе были почти все пятерки. Да, да, хозяйка взяла Титусика и накормила. Титусику нечего было есть, он ходил голодный, но она взяла его к себе, и Титусик теперь спит в кроватке вместе с хозяйкой. Хозяйка никому не даст Титусика в обиду, никогда, никогда, и Титусик будет счастливым котиком.

Если составить рейтинг самых отстойных дней, вчерашний точно побил бы все рекорды. За что ни возьмусь — жуть. Облом по всем пунктам, ноль везения с самого начала. Хорошо, что закончился, иначе не знаю, что бы еще случилось.

Мой предок меня бесит до невозможности. Сколько раз я ему говорила, чтобы нормально мыл после себя ванну. Не буду же я убирать за ним его волосья. Если лысеешь, надо после себя убирать. Он может часами сидеть в ванной и распевать свои дебильные песни. Не понимает, урод, что у меня в этом доме тоже есть кое-какие права?

Я как только проснулась, сразу почувствовала, что день будет фиговым. Думала, не встану с кровати. Небо какого-то говняного цвета. Дождь, снег, вечно какие-то осадки, из дома выходить влом. Когда уже закончится эта гребаная зима? Пошло оно все! Как меня бесят эти шапки — не буду портить себе прическу, и точка.

В зиме только и хорошего, что Новый год. Один день, а остальное — чистый отстой. В этом году была классная тусня. Каська после нее на целую неделю пропала. Даже целка Юлька оторвалась по полной. Тупая коза, мозгов ноль. Если она еще раз скопирует мои голубые волосы, получит от меня по жирной жопе. Если я что-то придумала, это мое, ясно?

Я не догоняю, на фига мать в субботу готовит. Какие дебилы еще едят бигос? Разве только в доме престарелых. Мало того, что воняет, так еще потом это есть нужно. Нет, я — пас. Мне восемнадцать лет, и харэ, я могу делать все, что хочу. Я вообще мало ем. Дайте мне бабки, и я куплю себе хавку в городе. А бигос, нет, не буду я никакой бигос.

Суббота. Я ее целую неделю ждала, и вот она. Лежу и думаю. Музыка, мать нажралась таблеток и сидит в туалете, отец опять возится со своими удочками. Как тут убьешь время до вечера? Я встала. Прошлась и снова легла. Думаю, а чё, не позвонить ли Аське?

Знаю, что не надо, знаю. Эта коза должна позвонить первой, но, блин, звоню я. Шаг навстречу. Она еще спит, но я ее разбужу, — говорит ее отец. Переживи он то, что Ася, тоже бы спал, баран. А потом поехало. Мы разговаривали часа два. Супер. Круто, что все хорошо закончилось. Через неделю мы вместе идем на балет.

У меня чутье, реально, у меня чутье. Я как увидела Аську с этим чуваком, сразу поняла, что лажа. У него на лице было написано: колхоз «Прогресс», деревня «Трактор», лошара. Этот дебил думает, что если он понты кидает, то каждая телка под него ляжет. А его шузы — не доверяю я чё-то людям в начищенных туфлях. С самого начала было ясно, что где-то будет прокол.

И тут звонок от Аськи. Я не понимаю, надо же было раздуть такую историю: как будто медицина стоит на месте и не развивается? Аська стала париться. Нет месячных, а еще этот тест. Блин, Аня, я по ходу залетела, что делать, что делать? — визжит в трубку. Через полчаса я была у нее, через полчаса. Друзья познаются в беде, а я знаю, каково это, знаю.

Этого, в блестящих туфлях, как ветром сдуло, без вести пропал. Телефон отключен, даже автоответчика нет, а Аська не знает, где он живет. А где вы были всю ночь? Разговаривали в машине. Дебил безмозглый, нет слов. Две ночи мы не спали, две ночи. Что делать, что, блин, делать? Ну и потом, через два дня пошли месячные. Офигеть, как я из-за нее парилась.

Тогда мы и решили. Без базара, надо проучить козла. Мудак тупорылый, надо научить его уму-разуму и уважению к женщинам. Несколько звонков, и все дела. На районе ему лучше не показываться, парни морду начистят по полной. Ох, до чего ж я не люблю мужиков в блестящей обуви.

Я закончила разговаривать с Аськой и опять слышу эту вонь. Ну понятно, суббота, обед, мать в кухне готовит бигос, отец отмокает в ванне, реальный отстой. Каждую неделю одно и то же, каждую неделю. Если бы не эти брюки, я бы точно свалила. Незачем жить. Вынесла мусор, прошвырнулась, подумала о них, и настроение поднялось. Джинсы: золотые вставки, красные блестки. Ни у кого таких нет.

Я прямо вижу, реально вижу картину. Прихожу я в понедельник в школу, как ни в чем не бывало. Вхожу в туалет, и у всех челюсти отвисают. У всех; ведь ни у одной овцы нет таких штанов. Глупые рожи, расспросы, супер. Магазин открывается в десять, в школу к одиннадцати. Пани Йоля обещала, что никому их не продаст. Прибегаю, покупаю и могу двигать в школу. Это будет мой день.

Только есть одна проблема. Одна-единственная, вечно одна и та же — бабло. Па, дай две сотни, а? Ноль эмоций, ноль. Матери я вообще ничего не говорю. Зачем, ведь эта идиотка — безработная. У нее самой нет даже на прокладки, а все равно пыхтит от гонора. Пошла бы… пошла бы, в конце концов, хоть на какую-нибудь работу. Хоть куда-нибудь бы выходила, а не сидела все время дома. А, ладно, я же с ней поругалась и вообще не разговариваю.

Звоню Юльке. Ясен перец, не берет трубку. Конечно, кто сказал, что телефон существует для того, чтобы отвечать на звонки? Звоню Гоське, бабок нет, одолжить не может. А Госька вообще что-нибудь кому-нибудь в жизни одолжила? Последняя надежда: Лукаш. Как я это ненавижу! Мой бывший парень, дебил. Сама не знаю, какой надо быть дурой, чтобы с ним ходить. Урод.

Нет, ясно, у него есть бабки, у него всегда есть бабки. Что-что, а бабки у него есть всегда. Он говорит, что о’кей, что может, что надо поговорить, обсудить детали. И начинает пургу всякую нести: а зачем мне деньги, а когда отдам, а почему так дорого? Я фигею. Я уже вижу эту дебильную слюнявую рожу. А он торжествует, торжествует, довольный. Но, блин, штаны важнее.

Только отошла от телефона, как отец наконец выполз из ванны и к телефону — позвонить понадобилось. С кем ты столько разговариваешь? Ты знаешь, сколько это стоит? Дождешься, что я в конце концов отключу телефон. Да пошел он! Когда-нибудь он меня так достанет, что я ему все выложу — он просто офигеет. Думает, я ничего не знаю о его врачихе. Козел, урод. Я еще этим займусь: или он даст мне бабла, или я выложу все матери, и тогда посмотрим.

Автобус. Терпеть не могу ездить на тусу автобусом. Могла бы попросить Лукаша заехать за мной, но лучше уж вонючий автобус, чем его дурацкая тачка. Столько бы всего пришлось выслушать: не ешь, только ничего не ешь и не пей, я вчера чистил обивку, — блевать хочется. А о том, чтобы предок одолжил мне свой драндулет, нечего и думать. Я получила права, и что? На фига я сдавала на права?

В автобусе одни и те же морды. Весь район куда-то эвакуируется. Мудаки из девятого класса, пара знакомых и куча каких-то бритых наголо горилл. Терпеть не могу хамства. Зачем эти кретины ходят на тусовки? Есть же парни, которые ходят на футбол, но при этом нормальные, не то что эти уроды с битами. Я когда вижу такого кретина с шарфом на шее, убила бы. Отстой.

Лучше всех — моя бабушка, вот она отвязная. Сказала, что перекрасит волосы в оранжевый цвет, потому что видеть не может свою седую голову, серьезно. Она постоянно разговаривает сама с собой, но я все равно ее люблю. Она всем хочет помочь: кошкам, собакам, даже наркоманам. Дает деньги Каське Шелинской. Кася быстро скатилась: год — и уже попрошайничает у магазина. Надо будет заехать к бабуле в воскресенье и спросить, можно ли к ней переехать? А что: предки меня ненавидят, и меня от них воротит. Все будут счастливы.

В доме стало тесно. После того, что было на мой день рождения, покоя мне не дают, постоянно цепляются. Нет, ну откуда я могла знать, что они такие идиоты? Скоты, настоящие скоты. Ковер сжечь — это явный перебор. Я понимаю, я, правда, все понимаю, но чтобы выбрасывать цветы с балкона и жечь ковры, этого я уже не догоняю. Дружбаны, называется!

Так вот что было дальше в ту чертову субботу. Я выхожу из автобуса и захожу в эту дыру. Музыка, атмосферка, духотища, и первая, кого я вижу, — Моника, ну та, которая траву продает. Не то чтобы мне хотелось курнуть, я не тащусь от этого говна, но уж так мне было назначено. Она прицепилась, чтоб я купила косяк. Я ей объясняю, что не хочу, не могу, не люблю и что я спешу. Она мне на это, что у нее сегодня для меня суперскидка на супертраву. Семьдесят процентов, пятьдесят процентов, тридцать процентов. Я молчу, потому что у меня нет бабок, да и не хочу я никакой сраной травы. И тогда она меня сделала: фирма ставит, на, — дала косяк и ушла.

Судьба: если что-то должно случиться, обязательно случится. Блин, судьба, ничего больше. Против нее не попрешь. Когда-то я пошла больная на тусу. Не могла пить, даже нюхать, антибиотики, понятное дело. Камила прицепилась, просто прицепилась. Что у ее сестры, мол, девичник, и я должна выпить, иначе у ее сестры будет жизнь — говно. Один стопарик, другой, и больше я ничего не помню. Отключилась.

Вчера было то же самое. Я, правда, не хотела курить, не хотела. Держу в руке косяк и не знаю, что с ним делать. Пришла в эту чертову дыру только для того, чтобы поставить Лукаша на бабки и свалить домой. Не люблю я траву, меня она вообще не берет. Народ прикалывается, смеется, а мне по фигу. А еще мы с Аськой договорились, что гульнем через неделю.

Стою, значит, я и думаю: а, фиг с ним, покурю. Затягиваюсь раз, другой, чувствую: что-то не то. Кто-то ломится в дверь, а я дальше затягиваюсь. Чувствую, торкает: пошло в ноги, руки, даже в волосы. Глаза в разные стороны, и я уже понимаю: будет не круто, а супер круто. О’кей, выхожу из туалета. Как будто все в норме, но я-то понимаю, что все не так, как было десять минут назад.

Ко мне подходит Моника, улыбается и спрашивает: ну как? Сука, знает же как, но я не подаю виду и говорю: о’кей. О’кей? Охуительно! Беру какое-то пиво, сажусь и жду. Что-то сейчас будет, щас начнется.

Смотрю, ну вот, я же говорила, судьба: Юлька и Госька. Эти две овцы денег дать взаймы не могут, а на тусу пришли. Я им все выложу, я им скажу пару слов. Подсела к ним, тихо базарим. Госька в шоке оттого, что Яцек вроде пошел с кем-то драться. Яцек, драться? О чем они вообще? Но типа дело серьезное, вроде был здесь какой-то урод, выёживался за соседним столом, и Яцек пошел с ним разбираться.

Яцек, ну, просто вилы. Метр с кепкой. Хапнул химии немного, стал похож на человека, вот крыша и съехала. Даже мне достаточно пальцем его ткнуть, чтоб он с ног свалился, но я молчу. Эти мои корефанки вообще не секут в мужиках. Юлька ходит с каким-то педиком, а Госька с лилипутом.

Гося немного напоминает мне мою бабулю, всем рвется помочь. Боже мой, как моя бабушка любила дедушку. А сейчас просто сдвинулась по его поводу. Только и говорит о каких-то черных надгробьях и деревьях, о том, что у нее скоро будут большие бабки и она все устроит как надо. Две недели назад я везла с ней через весь город какие-то сорняки. Лиственницы, сосны, хрень какую-то. Автобусом, трамваем, на садовый участок, а потом она с кем-то, кто в этом разбирается, посадит их на могиле деда. Отпад.

Тут пришел Яцек с тем самым малым. Разговаривают так, будто все выяснили и типа все о’кей. Не понимаю я этих мужиков. Пошли гаситься, а возвращаются, как лучшие кореша. Тогда на фига эта комедия? На фига?

Малого того звали Зенон. Нет, честное слово: Зенон, я не прикалываюсь. Я тоже не поверила, но он показал мне паспорт. Зенон, без дураков, Зенон. Но оказался ничего такой, прикольный. Я его уже видела несколько раз. Он меня тоже знает. Говорит, что когда-то жил в нашем районе, но переехал с родителями.

А Зенон-то — не тупой оказался. Делать было нечего, и мы немного потрепались. Он был в Лондоне на каникулах и говорит, что как получит аттестат, поедет туда учиться. Язык у него подвешен — мама дорогая, и тебе про массовую продукцию, и про интернет-продажи, про международные стандарты, и фиг знает чего еще, но танцует — труба.

У нас нельзя сделать карьеру, это факт. Я, например, отлично танцую, и что? Если б не отец, я бы в этом направлении могла что-то сделать. Но он уперся, что я должна стать пианисткой. Пианистка — хуже ничего не мог придумать. Таскал меня в школу шесть лет, пока не спекся. Я ему говорила, что у меня способности к танцам, но он и слушать не хотел. Вбил себе в голову, что у него был слух, и значит, у меня, как его ребенка, тоже должен быть. Очень умно.

Было круто. Косяк меня расслабил по полной, и я начала отрываться. Все меня смешило, абсолютно все. Зенон поймал волну. Сам был трезвый, но бесился со мной на равных. Нас прикалывало все: бармен, дебильная музыка, стаканы, люди. Я была в ударе.

Ну и тут нарисовался Лукаш. Я совсем забыла об этом чучеле, о бабках и обо всем говне. Мне было классно, и я чувствовала, что может быть еще круче. Он подсел и давай нудить: что поставил машину на газоне, что ее могут забрать, что он торопится, и если у меня к нему дело, чтобы я быстрей говорила. А на хрен мне все это сдалось, иди ты на фиг.

Но Лукаш есть Лукаш. Если что-то себе вобьет в голо-ву, труба. А я не люблю таких упертых. Сразу видно, у человека с головой проблемы. Не говорит прямо, что ему надо, а только несет часами всякую хрень. Подошел еще раз, сказал, что идет в бар, и если у меня к нему дело, он еще минуту ждет, а потом отчаливает. Ну и ушел.

У меня сразу испортилось настроение. Никакого смеха, все. Секунда, и уже тоска напала. Бля. Косяк еще действовал, но мне уже не хотелось смеяться, а было херово. Все ясно, праздник закончился, ничего не поделаешь. Ладно, блин, — думаю и иду к этому уроду.

Попрощалась с девчонками и пошла искать его у дебильного бара. Вот он, сидит, куда бы он делся? Заказал себе колу и просматривает какой-то говняный рекламный проспект. Привет, вот и я, — говорю я ему, а он: Отлично, — и сидит себе дальше.

Слово за слово, я ему говорю, что мне нужны две сотни и не мог бы он мне их отслюнявить по старой дружбе. Если хочет, я даже могу ему когда-нибудь их вернуть, но сейчас они мне позарез нужны. Он сидит и ничего не говорит. Я уже думала, что не выдержу и уйду, но сижу, жду.

Наконец он очнулся. С ним всегда так — пока до него допрет! Сидит, сидит и вдруг начинает: мол, у него проблемы, бабок нет, предки его достали, сестра — просто блядь и дебилка. Я молчу, потому что все это наизусть знаю, только жду, когда он закончит. Слава богу, через пять минут заткнулся. Заказал себе еще одну колу, дал мне сигарету. Сидим дальше.

Здесь сегодня жуткий отстой. Если хочешь, пошли пройдемся и поговорим, — говорит погодя. Ох, как хорошо я это знаю, как хорошо: пройдемся и поговорим. Всегда одно и то же: едем на другой конец города, в какую-то дыру, как будто здесь не могли поговорить. Но что делать, джинсы важнее: выходим.

Тачка, включаем зажигание, внутри воняет ванилью как не знаю чем, короче, едем. Ночь, в городе пусто, только какие-то одиночки иногда проедут мимо, но мы едем поговорить. Наконец приехали, полная тишина, только наш мафон орет на полную мощь, впереди поворот на автостраду, холод собачий, будем разговаривать.

Ты меня любишь? — он мне без подготовки. Ну и что я должна ему на это ответить? Если скажу, что не люблю, он точно не даст бабла, и весь цирк с поездкой на хер никому не нужен. Я опустила глаза и спрашиваю: У тебя бабки есть? — Ты меня любишь? — он все о своем, а я ему: Люблю, не люблю, какое это имеет значение?

В него вдруг как черт вселился, кошмар. Начал мне впаривать, что все только и говорят о бабле, а в жизни бабло не имеет никакого значения. Спрашивает: что я думаю обо всем этом перед лицом вечности? Ну совсем крыша съехала. Вытаскивает кошелек, достает деньги и говорит, что ему все по фиг и стоит мне сказать одно слово, он все это подожжет.

Ситуация серьезная, даже очень серьезная. Слишком давно я его знаю, почти полтора года, чтобы не понимать, что ему на самом деле нужно, когда он начинает такую пургу нести. Посмотрела я на него, спрятала две сотни и говорю: Ладно, пересаживаемся назад. Он сразу успокоился. Никаких разговоров о Млечном Пути, звездах и вечности. Я села рядом, расстегнула ему ширинку и отсосала. Терпеть не могу это делать, просто не перевариваю, меня тошнит. Всегда себе после этого говорю, что начинать можно по-разному, но закончить надо прилично. Мадонна тоже начинала в порно…

Ну, а потом хрень типа: Тебя подбросить в паб или домой? Почему в паб, почему домой? Наконец, когда мы приехали в центр, я не выдержала этого пиздежа и сказала ему пару откровенных слов: что он самый нудный мудак на свете, полный дебил и у него самый маленький член во всем городе. А еще, что я видеть его больше не хочу, пусть он мне не звонит, а те два моих диска, которые он взял, пусть останутся у него навсегда, и я выхожу немедленно, а если он не остановится, то я на ходу открою дверь. Подействовало, он же трясется над своей машиной, как не знаю, над чем. Тут же затормозил. В отместку сказал мне, что я больная на голову и всякие другие глупости, которые он всегда говорит. Урод. Дебил.

Домой я дошла пешком. Мать опять не спала: в комнате горел свет, радио включено. Отца вроде еще не было. Кот вылез на середину прихожей и пялится. Я все время боюсь, что он бросится на меня и задушит ночью. Вшивая скотина. Я разделась, на минуту включила телевизор, и бай-бай. Наконец закончился гребаный день. Было, прошло, все будет ништяк.

Будет ништяк, будет клево. Просыпаюсь утром, воскресенье, смотрю на свои шмотки — ну, блин. Я думала, повешусь. Моя блузка, красная, в которой я была вчера, вся в пятнах. Этот козел, вместо того чтобы спустить рядом, кончил мне на блузку. Ну ни хера не может сделать нормально, ни хера. Что за скотина, что за скотина, хам, дебил, идиот, полный козел!

В конце концов я успокоилась. Пошла в ванную, постирала блузку и повесила. Золотые джинсы, красная кофточка — идеально. Отец, наверное, пришел под утро, потому что спал как убитый, когда я шла в ванную. А мать… ничего, все тихо. Сидит на кухне и смотрит в окно. Побуду еще минуту и поеду к бабушке. Не, она должна согласиться, чтоб я к ней переехала. Будет классно, я буду убираться, ходить в магазин. Могу даже посадить деревья на кладбище, только бы она согласилась.

Слушай, Ежи, у меня есть система. Есть, честное слово. Нет, очень прошу тебя, только не начинай, пожалуйста. Я знаю, знаю, сколько я потратила денег, но теперь все: теперь я буду выигрывать, только выигрывать. Посмотри, у меня здесь все записано, все, ты видишь? Все розыгрыши за последние пятнадцать лет. Все до единого. Столько раз я на них смотрела, сравнивала, и сейчас уже знаю. Знаю, знаю. Семь, восемнадцать, двадцать девять, ты только не перебивай, только меня не перебивай… Думаешь, старая бабка рехнулась и чушь несет? Ну признайся, ты так думаешь? Ты мне не веришь, ведь не веришь мне, ты мне никогда не верил, но вот увидишь. Увидишь, что я права.

А я тебе говорила о Касе? Ну как о какой Касе, как о какой Касе? Столько раз тебе рассказывала, а ты… Кася, Кася, внучка майора Шелинского. Да, да, внучка. Ходила вместе с нашей Аней в детский садик, помнишь? Господи, ну как же ты ничего не помнишь, как же ты ничего не помнишь?

А я, чтоб ты знал, я все помню. Могу даже тебе перечислить все блюда, которые были на нашей свадьбе, все, по очереди. Или нет, нет. Я тебе скажу, кто, где и с кем сидел. Пожалуйста: твои мама и отец у окна, рядом Ромек, дальше Халинка, Ясь с женой, Стася… Ну вот видишь, видишь.

У меня всегда была отличная память, и сейчас она пригодится, вот увидишь. Ты еще сам этим воспользуешься. Я обещаю, что куплю тебе новое надгробье. Даю слово: крест из черного мрамора и серую плиту, как ты хотел. Ты думаешь, откуда старая баба возьмет деньги? О-хо-хо, сам увидишь.

Боже, как хорошо, что Аня выросла порядочной девушкой. Она, правда, ходит в прозрачных кофточках, брючках не приведи господь, но что поделаешь? Такая мода, теперь все такое носят. Она хорошо учится, и парень у нее славный. Лукаш, да, его зовут Лукаш. У него такая хорошая машина, внутри так хорошо пахнет. Знаешь, он даже меня как-то подвозил, и я совершенно не боялась.

У молодости свои права, молодые должны перебеситься, ты ведь так говорил? Помнишь, как ты ходил в своей любимой кожаной куртке? Она и сейчас висит у меня в шкафу. По-моему, ты выглядел в ней ужасно, но ты же никогда не хотел меня слушать. Во всем полку ни у кого такой нет, во всем полку ни у кого такой нет — так ты говорил. И что с того, что все над тобой смеялись, что с того?

Ну так вот, внучка майора Шелинского стоит у магазина и просит милостыню. Боже милостивый, Юрек, как она выглядит: глаза черные, руки синие, а худющая! Стоит и стоит. Я тебе скажу, слава богу, что жена майора Шелинского до этого не дожила. Она бы этого не перенесла.

Я прекрасно знаю и помню, что ты не любил майора, но, думаю, ты не прав. Во-первых, ты всегда был выше его по званию, а во-вторых, неправда, что он тебя не уважал. А как он вел себя на похоронах, а? Никто так прилично не оделся и никто не принес таких цветов. Я знаю, что от полка был больший венок, но я говорю о соседях и очень прошу мне не мешать.

Про Юстынку лучше не спрашивай. Боже милостивый, что творится в этой стране, что творится? Чтобы люди с образованием не могли найти работу, ну что это такое, что же это такое? Когда-то было так: хочешь, не хочешь, должен работать — а сейчас? Она ужасно переживает из-за этого, просто ужасно. Похудела, такая грустная ходит. Представляешь, кота подобрала на свалке и принесла домой, кота, настоящего кота. Боже милостивый, чем все это закончится?

А я тебе говорила о Касе, Касе Шелинской? А, да, да, говорила. Иногда я даже с ней разговариваю, да. Стоит девушка у магазина и стоит. Я как иду в магазин, на минуточку возле нее останавливаюсь. Надо со всеми разговаривать, со всеми, — ты так говорил? Слушай, Юрек, она совсем не такая плохая. Сказала, что собирает деньги и пойдет в больницу лечиться. Да, да, есть такие отделения, где лечат алкоголиков и наркоманов. Когда мне в больнице удаляли опухоль, там было такое отделение. Очень приличное: врачи, медсестры.

А я тебе говорила, что мне звонил майор Шелинский? Спрашивал, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Ты должен признать, это очень мило с его стороны. Юрек, Юрек, спокойно, ты же не думаешь, что мы с майором… ну что ты, в самом деле. Он просто позвонил, чтобы спросить, и ничего больше.

Меня это совсем не удивляет, абсолютно. Одинокий мужчина, да еще такие проблемы. Сказал, Касю он даже видеть не хочет, разве что она перестанет колоться. Так и сказал, да, так и сказал. И вообще, слышать ни о чем не хочет. Говорил, что Кася обманывала отца, мать, а теперь из него хочет сделать идиота, только ничего у нее не получится. И что вообще он ей никаких денег не даст и видеть ее не желает, разве что она пойдет лечиться.

Знаешь, что мне недавно сказала Юстынка? Сама не знаю, надо ли тебе говорить? Это, может, и не так вовсе, и она сама не до конца уверена, но она думает, то есть подозревает, что вроде бы Петр ей изменяет. Но я в это не верю, нет, нет, точно, он бы не смог. А если это правда? У нее такие проблемы, нет работы, а он ей изменяет? Почему на свете столько несправедливости, Юрек, почему?

У него даже трусов приличных не было, постоянно голодный был, а сейчас такое вытворяет? Ты помнишь, как Юстынка его первый раз к нам привела, помнишь? Он тебе сразу показался подозрительным, потому как разговорчивый очень и за словом в карман не лезет. А, чего вспоминать! Хорошо, хорошо, только не начинай, я знаю, ты в людях разбираешься и я должна тебя слушаться.

Ну да, но надгробье тебе он поставил. Я сама с ним вместе искала. Два месяца ездили по разным фирмам. А что, думаешь, это так просто? Они только и ждут, чтобы порядочному человеку втюхать какое-нибудь барахло. Хорошо, хорошо, тихо, тихо. Я прекрасно помню, что ты мечтал о надгробье с черным крестом и плитой. Не начинай сначала, не начинай. Не было денег, поэтому сделали такое, какое есть, но я еще все исправлю, увидишь.

Знаешь, я бы хотела, чтоб меня кремировали, а что? Я уже говорила Юстынке, но она не приняла всерьез. Пусть меня сожгут, и всем будет спокойно. Зачем эти церемонии с гробом, и вообще? Ты помнишь пана Станислава, того летчика, ну того, того. Представляешь, он велел себя сжечь, а пепел развеять! Я тебе не вру, он на самом деле так велел. И, скажу я тебе, правильно сделал. Это чисто и гигиенично. И потом, сейчас у всех столько дел, кто будет приходить ко мне на могилу?

Знаешь, что я тебе еще скажу? Я тебе не могу простить, что ты тогда отправил меня в клуб пожилых людей. Что я, старуха, что ли? Ну, тогда, тогда, что ты так улыбаешься? Забыл уже, как ты мне приснился и сказал: иди, развлекись. Я бы никогда туда не пошла, если бы ты мне не приснился. Никогда. Сплошь старичье. Смотреть было тошно. Ужас какой-то. Женщин в два раза больше, чем мужчин, и каждая вертится вокруг какого-нибудь старикашки, будто он невесть кто. Стариканы сидят и только кофе-чай попивают, а глупые бабы вокруг них скачут. Я сразу ушла, и ты мне больше никогда таких советов не давай.

Я сказала Касе, что у меня есть система игры в лотерею. Никому не говорила, но подумала, что ей надо сказать. Стоит девушка и просит милостыню, нищенствует, расскажу-ка я ей что-нибудь приятное. Пусть хоть моему счастью порадуется. Я ей все объяснила подробно. Что каждые семь лет розыгрыши повторяются и выпадают те же самые цифры. Во-первых, семерка — счастливое число, а во-вторых, нужно знать, какой розыгрыш и когда повторится, а я это знаю.

А майор Шелинский обещал, что поможет мне посадить лиственницы. Ну как — какие лиственницы, как — какие лиственницы? Я ведь тебе уже два раза объясняла. Лиственницы, лиственницы, которые я купила и которые стоят на даче. Господи, помнишь ты или нет? Ну да, да, те, что мы с Аней принесли. Ну да, но мы с Аней не сумеем сами их посадить, для этого нужен мужчина, и еще надо знать, как сажать. А майор Шелинский разбирается в лиственницах, он был сапером и в деревьях разбирается, разве не так?

Боже милостивый, как ты ничего не помнишь, как ты ничего не помнишь! Что бы ты без меня делал, ну что? Столько раз мне говорил, что тебе дует на могилу и чтоб я что-нибудь придумала. Да, да, лиственницы, лиственницы рядом со скамеечкой. Туя, туя, какая еще туя? Лиственницы намного красивее. Не буду я тебе сажать никакую тую, если не нравится, сам себе посади. Как только я зажигаю тебе на могиле свечу, она сразу гаснет, а так будет хорошо. Осенью не будет дуть, а летом будет тень. Сколько раз я у тебя простуживалась? Кладбище кладбищем, а о себе надо заботиться.

Ну и вот, Кася заинтересовалась моей системой. Да, да, заинтересовалась. На другой день после того, как я ей рассказала, она сама со мной заговорила. Спросила, сколько надо иметь денег и купонов, чтобы играть в лотерею по моей системе. Ну я ей и говорю, что дело не в деньгах, а в номерах, и я их знаю. А потом объяснила, как заполнять купон, потому что его нужно заполнить самому. Машина для заполнения — обман, и все это прекрасно знают. Ее там для того и поставили, чтобы людей дурачить. Все контролирует компьютер, и выигрывают только те, кто должен выиграть, а честные люди ничего с этого не имеют.

И мы с ней поговорили о том, что я сделаю, если выиграю в лотерею. У меня все точно распланировано, все до мелочей. Тебе я куплю новое надгробье с черным крестом, чтоб ты наконец оставил меня в покое. Ну и пол, положу в квартире на полу ламинат и куплю новую мебель. А то эти твои плитки меня просто бесят. Я уже не могу на них смотреть. Сколько бы ни убирала, ничего не видно. Сейчас люди по-другому живут. Если не веришь, возьми газету и посмотри, никто уже среди такой рухляди, как у нас дома, не живет.

И, конечно, я бы Юстынке дала, обязательно бы дала, обязательно. Были бы у нее деньги, с ней все бы по-другому разговаривали. Она бы приоделась, а то все в старых свитерах ходит. Ты сам всегда говорил: встречают по одежке. Если бы она была хорошо одета, на нее еще не один обратил бы внимание, а может, она и сама открыла бы какую-нибудь фирму.

Ане я куплю квартиру, пусть будет от бабушки подарок. Она ее получит, когда поступит в институт. Да, да, не кривись. Сейчас иные времена, и барышня может свободно жить одна, только бы хорошо себя вела, и никто о ней дурного слова не скажет. Бедным людям я бы тоже что-нибудь дала, а что делать с остальными деньгами? Не знаю, сама не знаю, но что-нибудь придумаю.

А вообще, должна тебе сказать, ты всегда умел хорошо устроиться. Не обижайся, это правда. Да, да, умер и оставил меня со всем этим. Сплошные проблемы. Везде надо ходить самой. На почту, в магазин, по учреждениям. За газ, за электричество заплати. А ты что? Лежишь себе и только иногда придешь ко мне ночью. Или не придешь. Все на моих плечах.

И вот еще что, перестань пугать кошек. Вой стоит, когда ты идешь. Кошек ты никогда не любил, но это еще не повод, чтобы над ними издеваться. Ведь они тебя всегда чуют и отлетают от дверей, как ошпаренные. Не можешь, что ли, потихоньку ходить, это тебе не парад. Если ты не успокоишься, то в конце концов разбудишь соседей, и пойдут разговоры, что покойник по дому шастает.

А знаешь, что со мной недавно случилось? Я тебе, кажется, еще не рассказывала. Сижу я дома в субботу вечером и слышу стук в дверь. Думаю себе: Боже, открывать или не открывать? Сразу вспомнила, как ты без конца твердил: не открывай никому, если меня нет дома, не открывай никому, если меня нет дома. Сижу тихонько, а стук не прекращается, тебя дома нет, что мне было делать? Иду открывать.

Смотрю в глазок и — ты не угадаешь, кто там стоит! Кася, Кася, майора Шелинского внучка, стоит и рукой машет. Я дверь не открываю, как ты велел, и говорю: в чем дело? Она спрашивает, нет ли у меня аптечки, а то она палец поранила, и кровь пошла. Я про себя думаю: «Боже милостивый, девочка, конечно, есть, входи, входи».

Открываю дверь, а за Касей какой-то парень стоит. Он мне сразу не понравился. Грязный, в зимней куртке, а ведь на улице уже тепло. Конечно, я сглупила, что впустила их в дом. Сглупила, но что было, то было, не о чем теперь говорить. Я пригласила их в большую комнату, а сама иду в ванную поискать какой-нибудь бинт. Всегда бинты были там, а тут нету, и делай, что хочешь. Смотрю, смотрю: есть один. Еще с того времени, когда ты ездил на полигон, немного слежавшийся, но ничего, я руками разгладила, и он выглядел почти нормально.

Возвращаюсь в комнату, и что я вижу? Нет, ты не поверишь. Шкафы раскрыты, стол опрокинут, а Кася с этим типом бегают и все переворачивают вверх дном. Устроили бардак, друг на друга орут, а на меня вообще не смотрят. «Боже милосердный, — думаю я про себя. — Боже мой, за что мне такое?»

Этот парень что-то кричит, орет на Касю, чтобы проверила в кухне. В кухне, Боже милостивый, в кухне! Ведь я на завтра налепила вареников, а если они мне все подавят, как я завтра буду их варить? Они открыли холодильник, выбросили мясо из морозилки. Я смотрю, а этот тип достает колбасу и начинает есть. Я себе колбасу на воскресенье отложила, а он ее ест без хлеба?

Я пошла в ванную, заперлась и кричу благим матом. Думаю, может, у Роевских есть кто-нибудь дома. Суббота, может, они после обеда телевизор сели смотреть и меня услышат. Нет, бесполезно. Кричу, кричу, и все без толку. Потом этот тип подошел к двери и говорит: заткни пасть, такая сякая. Так и сказал. Ну, я еще громче ору — ничего. И знаешь, что он сделал, ты не представляешь. Он взял табуретку, выбил стекло в двери, помнишь, ты сам вставил, рукой дотянулся до задвижки, открыл ее и вошел в ванную.

Юрек, миленький, какой у него был ужасный вид, какой ужасный вид! Затолкал меня в ванну и орет: где деньги, ты такая-сякая, давай, быстро. Кася к нему подбежала, говорит, чтобы успокоился, что я наверняка скажу где, но он продолжает орать: ты, такая-сякая, выиграла в лотерею, давай деньги. Боженька, какие деньги? То немногое, что собрала на одежду и похороны, я держу в банке, а в доме нет ничего, только на продукты. Я им говорю, что нет у меня денег, а в лотерею я еще только должна выиграть, и если они хотят, я могу с ними поделиться.

А этот тип взял провод от радиоприемника и давай этим проводом меня бить. Кася хотела его остановить, но он лупил, как бешеный. Какие такие деньги ему понадобились? Юрек, дорогой, ну скажи ты мне, какие деньги? А он зажал мне рот и продолжает бить, как безумный, кровь по всей ванне, но ведь я ему ничего не могла дать, у меня ведь ничего нет, я денег дома не держу; нет у меня ничего, потому что ты мне всегда говорил, чтобы я относила деньги в банк, сколько я там получаю этой пенсии, и вообще, зачем мне деньги?

А он меня схватил за горло и душит, и мне уже нечем дышать, нечем. И я про себя думаю: «Господи, ведь у меня следы на шее останутся и быстро не пройдут. А я собираюсь в понедельник к врачу, и если он мне скажет раздеться, то все это увидит, и как я буду выглядеть?» — но тут упало зеркало с твоим помазком, который все время лежал в ванной, и стало тихо-тихо.

Вдруг меня как будто отпустило, в один момент. Он меня душит, но я его уже не слышу, я вообще ничего не слышу. Тишина. Он еще меня душил, душил, потом перестал и выскочил из ванной. Кася на него кричала, но он ей что-то сказал, и она замолчала. Они и дальше искали деньги, но я же им правду сказала, что у меня ничего нет, и они ушли. Взяли какие-то вещи из шкафа, Кася — мой теплый свитер, а этот тип снял свою грязную куртку и надел твою кожаную, которую я терпеть не могла, а ты ее так любил, и ушли, только дверь не заперли.

А я встала, то есть не совсем встала. Знаешь, я как будто поднялась в воздух и вижу себя в ванной. Сама себя вижу и не пойму, как такое может быть? Села на унитаз и вижу, как лежу в ванне с синяками на шее. Боже правый, как я выгляжу, как я выгляжу, везде синяки, и даже волосы впереди он мне вырвал.

Ну и вот, Юрек, сижу я на унитазе, смотрю на себя и сама не понимаю, как такое может быть, Юрек, что я сижу на унитазе и вижу, что лежу в ванне и не дышу? Ну так что, Юрек, я еще жива или мы уже вместе?