Что было до «Разрыва»?

Для тех, кто пока еще не прочел первую книгу трилогии «Дневник В.», которая называлась «Любовное приключение», приведем ее краткое содержание. Семейная жизнь Вэлери Райан дала трещину, ее карьера психотерапевта пошла прахом, но Вэлери с завидным упорством пытается спасти неудачный брак, хотя бы ради сына. Год выдался нелегким, как можно судить по откровенным дневниковым записям Вэлери. Обнаружив хроническую неверность мужа, известного драматурга, Вэлери назло ему пытается крутить роман с простоватым Эдди Бенедетто, принимает ухаживания интеллектуала Бена Мерфи и отбивается от приставаний сумасбродной Дианы Пирс. В поисках доказательств неверности мужа Вэлери обыскивает дом и обнаруживает папку, содержимое которой способно перевернуть все ее представления о мужской порядочности. Неужели утрата доверия к супругу убьет в ней всякую надежду на новую любовь?

Пока просматривала папку, все кишки завязались в морской узел. Там были документы на участок 9НЕ, Канареечный переулок, Черноозерское жилищное товарищество. Канареечный переулок! Название словно из диснеевского мультика — сама невинность и беззаботность: желтенькие ставни, герани на подоконниках, розовые от счастья молодожены порхают вместе с райскими птицами. Как Роджер мог купить дом — настоящий дом с кухней, канализацией, счетами за электричество — и ни слова мне не сказать? Почему?

Я углубилась в папку. Нашла соглашение о членских взносах (429 долл./мес) и ксерокопию документа под названием «Положение об уставе, правилах и ограничениях Черноозерского жилищного товарищества». Пятнадцать страниц запретов и предписаний: не вешать таблички и указатели, не устанавливать цепные заграждения, не держать скот и домашних животных, за исключением кошек и собак… не устанавливать наружные антенны и спутниковые тарелки… бельевые веревки, мусорные баки, поленницы и т. п. не должны располагаться на виду — и всякое такое. На последней странице подписался Гленн Мак-Клинток, президент Черноозерского жилищного товарищества. Потом — Салли Краусс, государственный нотариус. В самом низу стояла размашистая, уверенная подпись Роджера. Я торопливо пролистала остальные бумаги. Нашла конверт, набитый бледно-голубыми корешками чеков. Счет принадлежит Роджеру, чеки выписаны на Черноозерское жилищное товарищество. Каждый на четыреста двадцать девять долларов.

А я-то думала, что интрижки Роджера с его развязными юными протеже — мои самые большие неприятности. Теперь оказалось, что мой муж завел даже не любовницу, а другой дом, другую жизнь! Я начала задыхаться. Руки дрожали. Тормоза, похоже, напрочь отказывали, я сама этого испугалась.

Мама, которая обычно готова застрелить Роджера, попадись ей пистолет, на этот раз высказала неожиданно великодушное объяснение: может, Роджер купил дом не для того, чтобы путаться с девками. Может, это такая инвестиция в недвижимость. Еще один тайный вклад. Нечто вроде тех золотых слитков, которые, как утверждает Диана, Роджер спрятал где-то у нас дома.

На сегодня все.

В.

Роджер поехал в центр — наверняка ищет замену великолепному гардеробу, который я в бешенстве уничтожила. Хоть бы он попал под грузовик. На самом деле я скорее желаю этого себе. Выбраться из постели удается с трудом. Чувствую себя совершенным ничтожеством. Аппетита никакого. Потеряла четыре фунта, но что такое четыре фунта для того, кто в один миг будто поправился на тонну! Глаза постоянно на мокром месте. Вчера разревелась в супермаркете — не могла найти кукурузные сухарики. Их не было ни на линии 9 с хлебными сухариками, ни на линии 11 с кукурузными хлопьями. Обойдя эти идиотские «линии» идиотского магазина, позвала продавца-консультанта. Он уставился на меня, словно к нему по-китайски обратились. В глазах закипели слезы. Пришлось отвернуться.

— Вы что, не понимаете? — раздался мой собственный голос. — До Рождества всего две недели, дома свинарник, ни одного подарка не купила, игрушки до сих пор в коробках, а гирлянды я, наверное, только к Пасхе повесить успею. Но сейчас меня волнует только одно: приготовить ужин для сына. Так скажите наконец, где ваши сотрудники прячут эти чертовы кукурузные сухарики.

Все, что Роджер делает и говорит, приводит меня в отчаяние. Каким бы он ни был — дружелюбным, наглым или равнодушным, — я ненавижу каждое его слово. И не только слова — вообще все, что к нему относится. Видеть не могу, как он ковыряет в зубах краем визитки, как он уминает подушку перед сном, как он храпит, как ест, как мочится мерными струйками. Он никогда не меняет туалетную бумагу, просто плюхает новый рулон поверх картонной трубочки. Постоянно хватает газету раньше меня и разбрасывает листы как попало на полу в ванной. Ненавижу его запах, его туфли с кисточками, его тощую задницу.

Больше всего я ненавижу себя. Если бы не Пит, я бы, не колеблясь, рассталась с жизнью. Знать бы еще безболезненный способ! Передозировка лекарств? Страшно. Да и как бы я это сделала? Выпила бы штук четыреста пилюль от кашля? Будь у меня даже подходящие таблетки… вдруг они не подействуют? Что, если я просто останусь парализованной? Подружки Роджера будут дефилировать передо мной, будут, хихикая, совать мне в рот ложки с кашей… или напялят какой-нибудь дурацкий колпак на голову и давай щелкать полароидом… Нет, не стоит даже пытаться покончить с собой.

На сегодня все.

В.

Эдди прислал весточку по электронной почте. Хочет, чтобы мы встретились у афиши. «Забудь, — сказала я. — У меня депрессия». Снег превратился в жидкую грязь, я прохлюпала носом весь очередной выпуск ток-шоу «Судья Джуди», несколько клипов Матлока и серию «Неразгаданных тайн». Съела половину шоколадного рулета.

На завтра назначены две деловые встречи, одна с юристом-бракоразводником по имени Омар Слаадк, другая с Холли Уилмэк, психиатром. Я послала к ней кучу своих пациентов, и все были довольны.

Забросив Пита в школу, как ни в чем не бывало заехала к родителям. Мама усадила отца в кресло, наложила подушек ему под спину и накрыла колени пледом. В таком виде он похож на пожилую аристократку. Рядом закусочный столик, сплошь уставленный пластиковыми флаконами для лекарств. Папа привстал мне навстречу, силился улыбнуться, но в глазах был ужас. Как у пойманного зверя. Говорит, сам не знает, что сводит его в могилу — рак или химиотерапия.

Я окинула взглядом комнату. В этом году здесь не будет ни елки, ни разноцветных лампочек-сосулек на крыльце, ни венков с колокольчиками у двери, ни деревянного раскрашенного снеговика в прихожей.

На кухне мама сказала мне, что это будет последнее папино Рождество и она хотела устроить что-то особенное, но духу не хватает. Я накричала на нее за эти мрачные прогнозы, потом извинилась. Нечего кричать.

Понимаю, такое может показаться чудовищным эгоизмом, но, сидя рядом с ним и пялясь в телевизор, я думала только об одном: сейчас это мне не нужно. Сейчас я не хочу думать о своем умирающем отце.

Мама предложила мне бросить поиски новой работы, посидеть дома.

— Вэл, к переменам надо относиться проще, — сказала она. — Развлекись немного. Напеки пирожков, перекрась подвал. Научись, в конце концов, пользоваться кофеваркой, которую мы с папой подарили тебе на Рождество пять лет назад.

Перспектива пожить за счет Роджера, или, вернее, за счет его будущих алиментов, показалась мне соблазнительным запретным плодом. Причем экзотическим. С пятнадцати лет я работала и даже представить себе не могла, что останусь без места. Несколько раз я робко намекала, что могла бы вроде посидеть дома с Питом, но Роджер всегда с презрением отвергал такую возможность. «Ты шутишь, — фыркал он. — Какая из тебя домохозяйка? Смех один». Я-то думала, он не хочет терять семейный доход, а он просто хотел, чтобы дом был свободен и можно было спокойно крутить свои шашни.

Вспоминаю всех знакомых мамочек-домоседок. Эти яркие женщины незаурядных способностей, кажется, созданы для того, чтобы жить на зарплату своих мужей. Сначала утверждают, что должны быть дома, пока дети не пойдут в школу, потом признаются, что такая мирная, необременительная жизнь их устраивает, и уже не собираются ничего менять. Кэрри Фрид была консультантом по привлечению инвестиций. Теперь она проводит время, играя на флейте, разводя узумбарские фиалки и составляя распорядок дня для своих детей. Я поинтересовалась однажды, трудно ли его регулировать, но она только рассмеялась в ладошку:

— Шутишь? Это не жизнь — малина.

Бонни Уэб-Уилсон была архитектором в Чикаго, пока ее мужа не перевели сюда. Она могла бы найти новую работу, но решила использовать переезд как возможность отдохнуть от постоянного стресса и высоких требований профессии. Теперь она ужасно занятая мама и активная участница отряда бойскаутов своего сына.

— Ты такая же неуловимая, как всегда, — подколола я ее однажды. — Неужели ты теперь занята меньше?

— Не меньше. Но это нужная занятость, — объяснила она. — Я уделяю много времени малышу, никаких стрессов и страхов нет и в помине.

Мне интересно только, не свалятся ли на меня новые стрессы и страхи, если изменить жизнь таким образом.

На сегодня все.

В.

Я страшно запаниковала в приемной Омара Слаадка. Меня бы наверняка вывернуло, но желудок был пуст. Вечером удалось проглотить только половинку мандарина.

Я, как могла, старалась успокоиться, пока не вышел Омар. По телефону у него был, по правде говоря, очень чувственный голос. Видимо, во мне все-таки осталось еще что-то живое, женственное, и оно властно диктовало желание нравиться. Сунула в рот леденец с корицей и стала ждать дальше. Осмотрелась по сторонам, принимая вполне презентабельный вид, и с выражением сказала себе: «Я сижу в приемной специалиста по бракоразводным процессам. По бракоразводным процессам. Этот человек поможет мне официально расторгнуть брак. Теперь это не туманные планы и не запальчивые угрозы, брошенные Роджеру в лицо. Это реальность».

Омар Слаадк выскочил в приемную. Подтянутый, элегантный мужчина лет пятидесяти. Один из тех, кто сдался на милость наступающей лысине и сбрил оставшиеся волосы (я это обожаю) вместо бесполезной героической борьбы за редеющую растительность. Гладкий купол придавал ему внушительный, немного грозный вид. Седеющая бородка, острые белые зубы и орлиный нос.

— Миссис Райан! Рад вас видеть. Проходите, пожалуйста.

Он крепко пожал мне руку, коротко улыбнулся, и мне стало ясно: с юристом повезло.

Около часа мы обсуждали законы о разводе (интересные), его послужной список (безупречный) и сто прейскурант (дорогущий). Я выписала приготовленный чек на его имя (3000 долл.) и вышла из офиса гораздо спокойнее, чем вошла туда. Но пока добралась домой, снова упала духом. Не знаю, что меня больше гложет: то, что мой брак распадается, или то, что он распадается недостаточно быстро? Омар посоветовал мне держать ухо востро, пока не будет собрана вся информация об имуществе Роджера. Он дал мне координаты детектива, который, как обещал Омар, за сорок восемь часов из-под земли достанет все, что касается моего мужа. Понимаю, это необходимо, но боюсь тратить деньги.

На сегодня все.

В.

Сегодня я пошла на вечеринку, посвященную будущему рождению ребенка. Все это устроила вездесущая Линетт Коул-Чейз. Будущую маму — молодую женщину по имени Дженнифер Дэвис — я даже не знала, но хотела, пользуясь случаем, посмотреть на своих соседей. Я ни разу не сталкивалась с ними за шесть лет, что живу в этом доме, никого не узнала бы даже в лицо. Да и с чего, собственно, мне их узнавать? Утром они выезжают из гаражей в машинах с тонированными стеклами, вечером приезжают обратно и даже двери в гаражах сами не закрывают: они автоматические. Не копаются в саду, не выгуливают собак, не гуляют сами. В прошлом году мы обменялись адресами и телефонами с отцом одноклассника Пита — мы состояли в родительском комитете и должны были собрать на что-то деньги. Смотрю на его адрес… Он живет на моей улице! Ни разу его в глаза не видела. Впрочем, с некоторыми из соседей я все же встречалась однажды, в прошлый Хэллоуин, когда мы ходили с Питом по домам за сладостями в костюмах вампиров. К следующему Хэллоуину я уже забыла их лица.

Спросила Дженнифер, как они хотят назвать малыша.

— Если будет мальчик, то Трей, — сказала она, — а если девочка, то Локия.

— Локия? — Я решила, что ослышалась.

— Да. Это мы с мужем придумали. — Она горделиво улыбнулась. — Похоже на имя греческого бога — Локи.

Даже тогда я догадывалась, что лучше не раскрывать рта. Но это меня не спасло.

— Вы твердо решили остановиться на этом имени? — начала я, стараясь не нарушить беззаботный тон беседы. — Дело в том, что… Понимаете, выделения из влагалища в послеродовой период называются лохия. Звучит очень похоже.

— Что, простите? — спросила Дженнифер.

— Н-ничего. Просто так. Кстати, Локи не греческий бог, а скандинавский. Просто к слову пришлось.

Никто ничего не сказал. Очень скоро я отправилась восвояси.

На сегодня все.

В.

Только что выпила первую дозу прозака, антидепрессанта, — полтаблетки, 5 мг. Ощущение краха не отступает, придется выбрать путь наименьшего сопротивления. Это еще больше меня бесит. Если Роджер оказался подонком, почему я-то должна сидеть на таблетках? Знаю, у меня депрессия. Я не чувствую удовлетворения от жизни, ее маленькие радости перестали трогать меня. Постоянно раздражаюсь, чувствую себя как выжатый лимон. И ничего не ем (если не считать кружочков шоколадного рулета).

Холли говорит, примерно через месяц я начну чувствовать себя лучше. Будем надеяться. Не ради себя — ради Пита. Я знаю, как влияет на ребенка депрессия кого-то из домашних.

На сегодня все.

В.

Захватила половину подвала под маленький офис. Надеюсь, это доброе начало, — я решила заиметь частную практику на дому! Купила комп, принтер, сканер и компьютерный столик, телефон с дистанционной трубкой, лампу, радиочасы. Прочесала газетные колонки и нашла ксерокс всего за семьдесят пять баксов! Менеджер в агентстве недвижимости, которая мне его продала, уверяла, что ксерокс в отличном состоянии. Роджер сдержанно высказал мне свои сожаления по поводу крупных трат, но я была непоколебима: хочу работать дома, «чтобы быть поближе к тебе, дорогой». Он с подозрением покосился на меня, но рта не раскрывал.

На сегодня все.

В.

Последние несколько дней пыталась разбудить в себе дизайнера. Закончила наряжать елку, повесила лампочки, наделала тыквенных фонарей, соорудила на двери огромный венок из лент и еловых веток. Отскребла клетку попугая, разобралась в кладовке, выкинула старую швейную машинку. Сшила Питу большой красный носок — повешу над камином.

На сегодня все.

В.

Роджер ясно дал понять: сегодня он хочет секса. Отправил Пита в гости с ночевкой. Объявил, что сделает в гриле шашлык из лососины, испечет хлеб и приготовит мой любимый салат (шпинат, мороженая спаржа, козий сыр и малиновый соус). Пропылесосил дом. Налицо все признаки романтического настроя. Мне это даром не надо. Что делать, черт возьми?

На сегодня все.

В.

Как и следовало ожидать, Роджер весь вечер превратил в прелюдию. Подошел, когда я мыла тарелки, и тихонько обнял. Ничего, кроме отвращения и позывов брызнуть «Фэйри» ему в глаз, это у меня не вызвало. Но я позволила Роджеру прижаться ко мне, откинула голову ему на плечо. Он сунул руки в мыльную воду, покрыл ими мои, моющие тарелки, — это напоминало любовную сцену из «Привидения», где Патрик Суэйзи и Деми Мур играют с кусочками глины на гончарном круге. Только Роджер не Патрик Суэйзи, я не Деми Мур, мы не влюблены и ничего приятного в этом нет — мокро и отвратительно. Я уставилась на ошметки спаржи, серую лососевую шкуру, плавающую в воде, и ощутила, что ужин поднимается обратно по пищеводу. Пока Роджер целовал мой затылок и шею, я изо всех сил боролась с тошнотой.

Он водил губами по мелким шейным волоскам, а я представляла себе дом на Черном озере. Должно быть, это один из лесных жилых комплексов — симпатичные деревянные домики, примостившиеся среди сосен. Я с горечью вспомнила, как предложила однажды купить дачу на Черном озере. Казалось, это идеальное место для выходных. Купили бы лодку, учили бы Пита ходить под парусом…

«Покупать дачу в часе езды от дома? Ну и что это за отдых? — проворчал тогда Роджер. — И озеро наверняка грязное. Рядом Виндзорская фабрика».

Все это время у него был дом на том самом грязном озере. Дом, которому мы могли бы радоваться всей семьей. Я чуть не закричала.

Роджер вынул мои руки из воды, нежно вытер их полотенцем и поднес к губам.

— Это подождет. — Он обсасывал мои пальцы один за другим. — Пойдем наверх.

Пока мы шли по лестнице, я лихорадочно искала правдоподобный повод отделаться. Можно сказать, что живот болит. Или голова. Нет, это звучит подозрительно. Роджер знает, обычно я не прочь, даже если зла на него как собака, если он пришел домой поздно или пьяный, даже в разгар истории с Алисой… я редко упускаю возможность заняться сексом. Не понимаю женщин, которые соглашаются на это, только когда все идеально. Они обязательно должны быть влюблены, непременно счастливы, им необходимы особое настроение и романтическая обстановка. Секс для них не просто секс, а эмоциональная привязанность. Два сердца, бьющиеся в одном ритме. А по-моему, любовь и романтика — это здорово, но вовсе не обязательно. Секс — физиологическая потребность, разрядка, взрыв удовольствия. Как только вы начнете ставить его в зависимость от каких-то условий, подключать к нему интеллект — пиши пропало.

Сегодня мои взгляды подверглись серьезному испытанию. Сначала был клубничный массажный гель. Меня вылизывали всю — от пяток до бровей — добрых десять минут. Мерзко до жути. Когда он начал наконец тыкаться в меня, пришло настоящее бешенство. Я била и царапала ему плечи, спину, что Роджер, естественно, счел проявлением животной похоти.

— О-о-о, малыш, — стонал он мне в ухо, — ты просто дикая сегодня!

Роджер и не подозревал, что похоть здесь ни при чем, это чистая ненависть. Мне хотелось разорвать его на куски. Когда он кончил, я разрыдалась. Не отделяясь от меня, прошептал:

— Родная… — рухнул рядом, нашел мою руку в темноте. — Это бесподобно… — Он поцеловал мою ладонь. — Ты бесподобна, слышишь? Чудовище, дикий зверь!

— Нет, Роджер, чудовище — это ты, — отозвалась я.

— Может быть. Но ты меня поражаешь. — Он приподнялся на локте. — Знаешь, я думаю, для нас это как новое начало, да?

Я что-то промычала, и он продолжил:

— Оставим все позади. Начнем с чистого листа. Новый год — новая семейная жизнь!

Я еще раз смутно что-то промычала. Знала: если подождать немного, он заснет. Через три минуты Роджер храпел, как простуженный боров. Я выскользнула из кровати и смыла все его гадости в ванне Пита. Потом пошла вниз смотреть телевизор.

На сегодня все.

В.

С утра Роджер хотел было снова заняться сексом, но Пит вернулся раньше времени. Роджер отправился за покупками. Пока он ходил, я рылась в подвальных сейфах, ничего интересного не нашла. Пит пришел с приятелем, соседским мальчиком по имени Геракл. Это лихое прозвание ему жестоко не соответствовало — мальчик всего боялся, даже попугая. Пит вытащил свои карточки с Покемонами, электронные игры, паззлы, шашки, лего — все, чем можно занять гостя. Но гость оказался просто амебой, ни с чем не хотел играть! Я пригласила Геракла, чтобы у Пита было с кем провести время, пока я прочесываю Роджеровы сейфы, и теперь чувствовала себя виноватой. Им было бы интереснее, если бы я была с ними. Когда Пит гостит у Геракла, он всегда возвращается с какой-нибудь самодельной вещицей. Они мастерят из прутиков рамки для картин, делают рождественские украшения из сосновых шишек. Линетт Коул-Чейз, мать Геракла, придумывает фасоны для стрижки кустов, мастерит альбомы для вырезок и мозаичные птичьи ванночки. У нее на кухне каждая кафельная плитка раскрашена вручную, на тридцати восьми из них красуются домашние животные в наивном стиле, скопированные один в один из журнала для домохозяек.

Меня от нее тошнит.

На сегодня все.

В.

Вчера я не занималась Питом и сегодня решила загладить свою вину, сыграть с ним перед сном во что-нибудь вроде «Конфетной страны». В конце концов мне пришлось сложить доску, чтобы закончить игру, — у Пита была Королева снежинок и сладких тартинок, никто из нас не увяз в Сиропном болоте и не заблудился в Леденцовом лесу. Наконец уложив его, я наступила случайно на коробку с игрой. Она сплющилась, Пит закричал и начал швырять подушки на пол. Понимаю, он переутомился, устал от Геракла, но эта вспышка меня напугала. Он никогда так не злился по пустякам. Теперь надо подклеить коробку. Понятия не имею, куда мы засунули липкую ленту. Не дом, а бардак какой-то! Что за дерьмо!

На сегодня все.

В.

Все еще на таблетках. Пока никакого эффекта, только сладковатый привкус во рту и слегка подташнивает. Вообще это не так уж и плохо — способствует похуданию. Люди часто набирают вес, принимая антидепрессанты. Может, мне повезет — и я сброшу пару фунтов?

На обед заказала пиццу. К черту советы хозяйкам, я слишком устала, чтобы еще готовить. Забежала к родителям. Пит тоже хотел пойти, но я оставила его с Роджером. Не хватало еще, чтобы он там носился по всему дому.

Охотилась за золотыми слитками, когда Роджер уснул. Пошарила под черепицей, повыстукивала кирпичи в подвале. Пусто.

На сегодня все.

В.

Собралась нанять детектива. Хватит корчить из себя Шерлока Холмса. Я даже не знаю толком, что ищу.

Набрала помер, который дал мне Омар. «Л.Т. Услуги по расследованию». Я представляла себе коренастого парня в рубашке с короткими рукавами, но Л.Т. превратились в Либби Тейлор, которая, судя по голосу, была не старше нянечек Пита. Сперва она сказала, что сможет встретиться со мной только на следующей неделе. У меня сердце упало, но ее секретарь Дейв напомнил, что кто-то минуту назад отменил назначенную встречу. Либби спросила, смогу ли я подъехать через двадцать минут. Офис в южной части города. Я знала короткую дорогу и доехала за десять.

Либби Тейлор, руководитель группы расследований, выглядела немногим старше, чем мне показалось по телефону. Одета в джинсы, походные ботинки и ярко-красную спортивную блузу. Ниже меня ростом. Настоящие кудряшки: чуть подсушил полотенцем — прическа готова. Вдобавок она не нуждалась в косметике. Чистая кожа, темные, миндалевидные глаза, губки бантиком. Либби принесла зеленый чай с пирожными. В целом я чувствовала себя спокойно, но юный возраст этого детектива смущал меня.

Глядя, как я рассматриваю ее диплом юриста (Йельский университет), Либби заметила:

— Мои родители были оба юристами. И оба, если честно, несчастные люди, хотя и не признают этого. — Она вгрызлась в пирожное. — Я всегда хотела стать детективом. Я кое-что понимаю в расследованиях, мне нравится это занятие. Изучение права — так себе. Для работы сгодится, клиентов впечатляют дипломы.

Кажется, неплохой послужной список. Шесть ведущих юридических фирм и корпораций штата направляют к ней клиентов. Либби работала с разными делами, от внебрачных связей до страхового мошенничества, но ее конек — раскопки информации о скрытом имуществе.

— Как насчет раскопок спрятанного золота? — спросила я.

— Йо-хо-хо! — рассмеялась она. — Если у вас есть карта острова Сокровищ, я пошла за лопатой. Только вот попугая нет.

— Нет, серьезно. У меня есть основания полагать, что муж спрятал золото где-то в доме. Золотые слитки.

— Мы найдем их. — Либби больше не улыбалась.

Я рассказала ей о связи Роджера с Алисой, о словах Дианы и о папке с документами, спрятанной в подвале. Либби внимательно слушала меня, задавая наводящие вопросы и делая пометки в ноутбуке. На ее юном лице читалось горячее сочувствие.

— Муж отвратительно поступил с вами, миссис Райан. Я ни за что не позволю ему сорваться с крючка. — Либби встала, давая понять, что наша встреча закончена. — Я пришлю вам письмо с планом действий и мой прейскурант. Просмотрите их, и мы поговорим еще раз. Я очень рада, что вы решили обратиться ко мне. — Она протянула мне руку для крепкого рукопожатия.

В приемной я встретила Дейва, секретаря, который, наверно, был в ванной, когда я пришла. Великолепная фигура, свитер в обтяжку и облегающие джинсы.

— Всего доброго, мэм, — кивнул он.

Ненавижу это слово. Плевать, что его считают знаком уважения! Это безвкусно, как домашние халаты, которые я никогда не ношу.

На сегодня все.

В.

Заказала по Интернету крем для придания пухлости губам. О нем столько пишут в глянцевых журналах! Актрисы постоянно пользуются им, чтобы сделать губы сочными и мягкими. Сорок долларов за тюбик с гулькин нос! Но крем стоит того, лишь бы подействовал.

На сегодня все.

В.

Новый компьютер работает слишком медленно. И дама из агентства недвижимости меня обманула: ксерокс сломанный.

На сегодня все.

В.

Дважды приценивалась, во что обойдется починка ксерокса. В «Новоозерском офисном оборудовании» сказали, что это будет стоить двести восемьдесят долларов. «Бизнес-техника» починит за двести девяносто пять. В четыре раза больше, чем я заплатила за эту рухлядь! Тут я вспомнила Кевина, симпатичного парня, который занимался ремонтом практически всей техники на моей старой работе — чинил ксероксы, факсы, компьютеры, все что хотите. Однажды он починил даже унитаз, когда кто-то (я имею в виду бывшую начальницу Кэденс) бросил туда длиннющий бинт. Кевин работает быстро, дешево и с гарантией. Он симпатичный и веселый, как школьник. Но где его искать? Я даже фамилии не знаю. Его все звали Кевин-ремонтник.

Я позвонила Филомене, секретарю медицинского центра. Она сообщила мне, как обычно томно растягивая слова, что ее повысили до офис-менеджера. Потом продиктовала номер Кевина, и мы распрощались. Вешая трубку, я заметила, что руки дрожат. Позвонить в центр для меня было все равно что вступить в контакт с духами. Или, точнее, все равно что для привидения пообщаться с живыми людьми. Филомена принадлежала к миру серьезных разговоров, развития, движения вперед, к миру выгодных предложений, новых клиентов и деловых встреч. К миру, для которого я сейчас мертва.

На сегодня все.

В.

Получила крем для губ. Он пахнет кокосом и апельсином. Наконец-то я увижу, как он действует!

На сегодня все.

В.

Сейчас я чувствую себя по-настоящему виноватой. Пит попросил снова пригласить к нам амебу Геракла. Я набрала номер и передала сыну трубку — не хотелось общаться с вечно хлопочущей Линетт, выслушивать, как замечательно она покрасила подвал или еще что-нибудь. Но Пит почти сразу вернул мне трубку:

— Мама Геракла хочет с тобой поговорить.

— Привет, — сказала я с наигранной беззаботностью. — Кажется, у мальчишек созрел план, да?

— Не думаю, что он осуществится, — отозвалась Линетт.

Голос звучал с редкой для нее твердостью. Что-то не так.

— Да? — Я постаралась сохранить остатки спокойствия. — А почему?

— Вэлери, я тебе честно скажу: стоит Гераклу зайти к вам в гости, он всегда возвращается немного не в себе… в общем, с какими-то заскоками.

Я представила Геракла, прозябающего у нас на диване. Неужели в семействе Коул-Чейз это называется заскоком?

— Правда? Расскажи поподробнее.

Я старалась говорить как заботливый, но беспристрастный доктор, которым когда-то была, а не как истеричная мамаша, замученная угрызениями совести.

— Не знаю, как это назвать, Вэлери, но у меня сложилось впечатление, что за мальчиками недостаточно хорошо смотрят.

Я прикусила губу. Что дальше?

— Например, тебе известно, что на прошлой неделе они играли со спичками у тебя на заднем дворе?

— Что? Нет! Конечно, я не знала! Ты серьезно?

Я знала, что она серьезно. Линетт Коул-Чейз всегда говорит серьезно.

— Видимо, они хотели разжечь костер. — Линетт сделала паузу. — Ты знаешь, что они пытались выстругать лодочки из мыла с помощью кухонных ножей?

Я тут же вспомнила мыльные стружки на полу в кухне. Тогда я даже внимания на них не обратила — мусор и мусор. А сейчас готова со стыда сгореть. Когда Пит ходит к ним в гости, мальчики клеят пряничные домики, а у нас они играют со спичками и кухонными ножами. Что я могла на это сказать? Я оказалась ужасной, жалкой, презрения достойной карикатурой на мать, и мы обе это понимали.

— Не обижайся, — продолжала Линетт, — но Гераклу лучше сегодня остаться дома. Конечно, мы всегда рады видеть Пита. Если ему интересно, мы клеим из картона хижину-иглу.

«Заткнись, миссис Примерная Мамаша и Домохозяйка, от которой меня тошнит!» — это я произнесла про себя. Вслух сказала, что Пит тоже, пожалуй, останется дома.

— Мы собираемся печь шоколадное печенье, — соврала я. — Из песочного теста. Его любимое.

— Какая прелесть! — прощебетала Линетт. — Ну, может, в другой раз.

Она точно знала, что я вру. Точно, я в этом уверена.

На сегодня все.

В.

У меня выступила сыпь вокруг рта. Как усы из красных прыщиков. Выглядят ужасно, чешутся, я готова расплакаться. Вероятно, так действует крем для придания пухлости губам — опухла вся нижняя часть лица.

Сидя на кровати и размазывая по лицу гидрокортизон, я думаю о том, как стану разведенной, снова одинокой, и мне страшно. После предательства Роджера я чувствую себя разбитой, ни на что не годной. Я совершенно не уверена в себе, в своей внешности и способностях. Даже не знаю, хватит ли у меня духу снова выставить себя на брачный рынок. Годы, прожитые без любви, кажется, совсем убили во мне способность к ней. Умом я понимаю, что Роджер жалкий ублюдок, но в душе ничего не могу поделать с ощущением, что сама только этого и достойна. Меня мучит страх, что я действительно не способна выбрать нормального, хорошего человека или, еще лучше, что ни один хороший человек мной не заинтересуется. В самые мрачные моменты я говорю себе, что ни одному нормальному мужчине не понравится женщина в моем возрасте — рожавшая, с растяжками на животе, с отвисшими грудями. Это как на пригородном рынке недвижимости. Неужели человек захочет купить второсортную коробку постройки шестидесятых, если можно получить хорошенький новый дом на чистенькой новой улице? Старые дома идут на рынке как реликты прошлого века.

Правда, у меня есть Эдди. Но он не из тех, за кого я могла бы выйти замуж, даже если бы он не был женат. Он моя первая связь, мой тайный грех, мой сообщник. Когда-нибудь Эдди станет моим бывшим любовником, но вторым мужем — никогда.

На сегодня все.

В.

Пять часов утра, сижу и думаю: как я ничего не замечала раньше? Почему не обращала внимания? Наверняка были какие-то звоночки. До нашей с Роджером свадьбы я страдала патологической ревностью, но при этом очень хотела доверия в семье. Чтобы излечиться, я старалась относиться к возникающим подозрениям как к глупым комплексам или бессознательным порывам. Убеждала себя, что они вызваны скорее моими детскими душевными травмами, чем блуждающим взором моего жениха. Когда Роджер упоминал женское имя, я приучилась расслабляться, а не настораживаться. Приглашала этих женщин к нам домой, подавала им обеды, шутила с ними, доверяла им. Так себя ведут только лохи!

Думаю, внезапный интерес Роджера к дорогой одежде был одним из таких звоночков, хотя я этого не поняла вовремя. И новые любовные позы. Была еще какая-то порнографическая музыка. Однажды я куда-то поехала на его машине, вставила ключ в зажигание, и хип-хоп грохнул на полную катушку: «Люблю, когда стоит, вся дыра горит, и в зад люблю давать, и люблю сосать…» Сперва я решила, что это радио, потом выяснилось — компакт-диск. Я нашла коробку под сиденьем, на обложке были три грудастые девки в платьицах с блестками. Вряд ли Роджер увлекался такого рода музыкой. Он до сих пор считает, что Снуп Догги Дог персонаж из мультика. Надо было обратить внимание!

На сегодня все.

В.

Изо всех сил пытаясь казаться нормальным человеком, я согласилась пойти с Роджером в Макдоналдс — повидаться с Вэйдом и Мелани Розен. Эту пару я знаю сто лет и всегда рада видеть, хотя два года назад они занялись выращиванием скаковых лошадей и мы стали редко встречаться. Вэйд — симпатичная панда, а у Мел очень специфическое чувство юмора. Однажды она в шутку собиралась открыть фирму, организующую оригинальные похороны:

— Знаешь, можно сделать похороны-пикник. Или похороны в виде мексиканской фиесты. Как тебе слоган «Закопаем с музыкой»?

Они женаты одиннадцать лет (правда, бездетны) и до сих пор безумно влюблены друг в друга. Если бы это не было так очаровательно, я бы их возненавидела. Поубивала бы. После расправы с Линетт Коул-Чейз.

— Эй! Вы уже отметились в «Адаме и Еве»? — спросила Мел, ныряя носом в кофе.

У меня сжалось горло. Розены до сих пор думают, что у нас с Роджером тишь да гладь. Я не собиралась избавлять их от иллюзий.

— Нет! Расскажите.

Я старательно разыгрывала интерес. Меньше всего мне хотелось обсуждать бьющую ключом сексуальную жизнь этой парочки.

— О, ребята! Вам надо обязательно туда сходить, — подключился Вэйд, гладя темные кудряшки жены. — Везде зеркала, крутят порнушку. И горячая ванна в форме сердца. Сногсшибательно!

— И кровать тоже огромное плюшевое сердце! — воскликнула Мелани. — Потрясающие выходные! Я сбросила фунтов десять, не меньше.

— Ты великолепна — с десятью фунтами или без. — Вэйд погладил ее по брюшку.

— Моему муженьку и толстенькая жена может угодить! — захихикала Мелани.

Вэйд потянулся к ней.

Я чуть не расплакалась. Сижу тут со своим уже почти бывшим мужем, а эти, беззаботная сладкая парочка, целуются, будто у них медовый месяц! Они не просто любовники, они лучшие друзья. Я представила, как Мелани с Вэйдом сидят в кресле-качалке на крыльце дома престарелых. Он зовет ее зайкой, рыбкой, котенком. Я ХОЧУ БЫТЬ ЧЬЕЙ-НИБУДЬ ЗАЙКОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Вэйд ласково ущипнул жену за щеку:

— Ну куколка, правда? Так бы и скушал! И вы тоже, да?

— Да-да… — Роджер, как всегда, паясничал. — Но мы лучше предоставим это тебе, Вэйд.

Я его просто презираю.

Когда мы выходили из Макдоналдса, я краем глаза заметила: на меня кто-то смотрит. Бен Мерфи за столиком в углу. Улыбнулся до ушей и помахал мне. Я помахала в ответ — видимо, даже чересчур энергично. И тут почувствовала, как что-то скользит изнутри по моей брючине. Посмотрела вниз — что-то черное, мягкое. Сперва я почему-то подумала: «Это черный котенок! Он прятался у меня в брючине!» Слава богу, я не сказала это вслух. Тотчас поняла, что котенок здесь ни при чем — это сбившиеся зимние панталоны, которые я надевала вчера, а сегодня утром забыла вытащить из брюк. Я быстро сгребла их и сунула в сумку. Бен не заметил, Вэйд и Мелани тоже. Зато заметил Роджер. Он презрительно повел глазами и покачал головой, словно желая сказать: «Размазня несчастная! Вот кулема!» Даже если он так на самом деле не считал, я знала, что он прав.

На сегодня все.

В.

Должно быть, прозак начал действовать: я чувствую какую-то странную отстраненность от всего и всех. Вчера вечером вернулась домой из фитнес-клуба. Роджер смотрит баскетбол, в раковине гора тарелок, а Пит, которому давно пора спать, сидит на кухонном полу в трусиках с Покемоном и лопает кукурузные хлопья прямо из коробки.

Сама эта картинка была для меня далеко не новой. Стоит начаться баскетбольному сезону, как все остальное для Роджера катится ко всем чертям. Новым было вот что: меня все это совершенно не трогало! Конечно, я все тут же отследила, когда вошла: ребенок не спит, трусики, кукурузные хлопья… Дело в том, что я осталась спокойной, как танк. Как под наркозом. Не очень-то приятно звучит, но мне именно это и нужно. Я больше не собираюсь ругаться с Роджером. Просто отвела Пита наверх, затолкала в кровать, приняла душ и заснула.

На сегодня все.

В.

Утром пришло письмо от Либби Тейлор. Ее работа стоит двести пятьдесят долларов в день. Десять — двенадцать рабочих дней у нее уже заняты. Ее условия: пятьсот долларов предоплата и окончательный расчет после того, как она предоставит мне информацию. Я позвонила ей, дала добро. Теперь самое трудное — ждать.

На сегодня все.

В.

Ура! Кевин просто гений. Он починил мой ксерокс. Общая стоимость ремонта — шестьдесят пять долларов, не считая бесплатной заправки картриджа. Еще он сказал, что может покопаться в моем компьютере — и на него можно будет ставить программы вроде «Напстера». Предложила ему кофе — с радостью согласился. Болтая, я намекнула, что мой брак в стадии распада. Кевин признался, что у него полоса неудач с женщинами. На нем была блуза Мичиганского университета. Задала несколько наводящих вопросов. Оказывается, он ушел с выпускного курса Мичигана (философский факультет) — и больше не возвращался. Почему — не хотелось бы рассказывать. У него всегда была техническая жилка, способность что-то собирать, ремонтировать, и он открыл собственное дело.

— Но философию я все еще читаю, — заметил Кевин.

— Теперь это хобби, наверное. — Я подлила ему кофе.

Глаза у него были потрясающего оттенка — золотисто-коричневые, как янтарь. В них можно было утонуть. Как это здорово, когда в доме мужчина!

Мы болтали, перескакивая с темы на тему, солнце било сквозь шторы в комнату, я смотрела, как он вертит чашку в гладких ладонях. У него была какая-то тайна, какая-то глубокая рана в душе. По логике вещей, это должно было отталкивать меня, но почему-то сильно привлекало. Интересно, что это за тайна?

Звонил Эдди, уверял, что незачем ждать отчета Либби. Хочет приехать и помочь мне обыскать дом. У Пита в эти выходные «Тигренок Мяу-Мяу» в Вислейском лесу, а Роджер (по официальной версии) в доме творчества. Я сказала Эдди, что жду его в субботу около полудня. Подозреваю, что ему нужно не только золото.

На сегодня все.

В.

Весь день и большую часть вечера мы с Эдди провели в поисках Роджеровой кубышки с золотом. Заглянули за подвесной потолок в подвале — ничего. Проверили металлоискателем стены и половицы — ничего. Осмотрели предохранительный щиток в гараже — ничего. Обшарили каждый ящик во всех столах, шкафах и комодах дома, подвала и гаража, залезли на каждую полку в чулане, даже в обувные коробки. Никакого золота. Я начинаю думать, что Диана все это выдумала.

Зато я нашла давно пропавшее хрустальное ожерелье, которое отец подарил мне на шестнадцатилетие, мой любимый диск Майлса Дэвиса, ключ для патрона электродрели, дискету с утилитами «Нортона», детсадовскую фотографию Пита и мои любимые кожаные перчатки. Еще мы нашли целую стопку «Плейбоя». За шесть лет. Если бы это был единственный тайный грех моего мужа, я была бы в шоке. Но по сравнению с тем, что я знаю об этом человеке, спрятанный «Плейбой» просто цветочки. Я только покачала головой и рассмеялась.

Эдди спит на кушетке. Несмотря на недавние разглагольствования о радостях спонтанного секса, сегодня вечером я была не в духе. Хотя могла бы всласть пользоваться безнаказанностью — теперь терять нечего. Но не было ни малейших признаков возбуждения. Может быть, прозак так действует, а может, то, что Эдди стал вести себя в моем доме чересчур вольготно. Ходит в одном белье, пьет сок прямо из картонного пакета. Чувствует себя как дома. Мне хотелось, чтобы он убрался куда-нибудь. Когда Эдди начал стягивать с меня одежду, я посоветовала ему вернуться к жене.

— Не могу, — сказал он. — Жена думает, что я в Чикаго. На конференции.

— Озеленители ездят на конференции?

Тут зазвонил телефон.

— Позовите моего мужа, — потребовали на том конце провода.

Я застыла.

— Слушайте, я знаю, что он у вас. Позовите его.

Ну и что я должна была ей сказать? Что ее муж не может взять трубку — он слишком занят, уговаривая меня лечь в постель?

— Простите, с кем я говорю? — уворачивалась я.

В трубке был слышен детский гомон.

— Не морочьте мне голову, миссис Райан, — отрезала она. — Я видела у вас на дорожке след его автомобиля, понятно? А теперь позовите моего мужа к телефону.

Она говорила громко, Эдди все слышал.

«Нет! Меня нет здесь! Скажи ей, что меня здесь нет!» — отчаянно жестикулировал он.

Я положила трубку. Потом снова сняла ее, длинный гудок сменился коротким, потом перешел в тревожный скрежет и наконец в блаженное молчание. Эдди прошелся пальцами по моей руке, потом по груди.

— Давай, Вэл, — подмигнул он. — Представь, что мы на конференции в Чикаго. Я буду похотливым делегатом, а ты хорошенькой горничной.

Он был теплый, растрепанный, в мятых трусах-боксерах. Возня на кушетке казалась неплохим развлечением. Эдди потянул меня к себе и поцеловал в губы — сперва легко, нежно, потом все сильнее. Жестко стиснул сзади за шею. Я попыталась вырваться, но тиски только резко сжались. Стало трудно дышать.

— Полегче, — прошептала я.

— Не-ет, — буркнул он и прижал меня к стене.

Я испугалась. Внезапно вспомнилось, как однажды я взяла из приюта тощую, бесхозную немецкую овчарку. Когда мы с псом остались одни в квартире, я вдруг поймала на себе его взгляд, в нем горело глухое раздражение. Тогда я спала с тщательно запертой дверью в комнату и на следующий день вернула собаку в приют.

— Ты, наверно, не в духе, — наконец сказал Эдди, вытирая ладонью рот.

Сейчас, глядя ему в глаза, я видела точно такое же раздражение.

— Денек был еще тот! Я чертовски устала, Эдди. — Мой голос дрожал. — Понимаешь?

— Ну, ладно. — Он пожал плечами и потянулся за пультом телевизора.

На сегодня все.

В.

Когда я проснулась, Эдди уже ушел. Я поняла, что между нами все кончено. Вздохнула с облегчением. Точнее, от счастья. Интересно, это мое собственное настроение или действие прозака? И можно ли теперь отделить одно от другого?

Поехав в Вислейский лес забрать Пита, я обнаружила его возле коттеджа сидящим на рюкзаке. Правая рука была плотно забинтована и напоминала большой белый чупа-чупс. Он обжегся о горячий котелок и после этого почти ничего не мог делать. Остаток выходных пропал.

Я зашла в коттедж, чтобы поговорить с кем-нибудь из старших. Мне попалась Линетт Коул-Чейз, которая как раз стала одной из помощниц начальника бойскаутской дружины. В полной бойскаутской форме: дурацкая рубаха цвета хаки, горло обмотано клетчатым платком, голубая кепка и такие же брюки — похожи на форму водителей автобусов.

— Почему вы мне не сообщили? — спросила я.

— Мы пытались. — Линетт заглянула в блокнот. — В 19.00, в 19.03, в 19.05, в 19.07 и в 19.10. Телефон был занят. По уставу дружины мы обязаны отмечать в журнале все телефонные звонки, сообщающие о чрезвычайных происшествиях. Можете мне поверить, это происшествие было из ряда вон выходящим. Пит очень мучился. Мы всю ночь пытались вам дозвониться.

Я чуть в обморок не упала. Я же сняла трубку после звонка жены Эдди! Никакими словами не высказать вину и боль, которую я испытала тогда, да и сейчас испытываю.

— Бедняжка! — донесся голос Линетт. — Мы пекли картошку, он даже не мог чистить ее из-за больной руки.

Заглянула в ее благообразное лицо. Сейчас на нем читалось огорчение. Удавить бы ее этой идиотской шейной косынкой!

Усадила Пита в джип, сунула диск в магнитолу, надеясь поднять настроение. Пит смотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Почему ты не подошла к телефону? — спросил он.

Я чуть не заплакала.

— Солнышко, я не знала, что ты мне звонишь. Я случайно сбила трубку с рычажка, и всю ночь телефон был отключен. Прости меня.

Он только отвернулся к окну. Мне надо было написать на лбу: «Худшая в мире мать». Взгляд у Пита был суровый, строгий, как у старичка. В ту минуту я всей душой клялась Богу сделать свою жизнь лучше и чище. Надо поговорить с отцом Ли.

На сегодня все.

В.

Роджер позвонил и сказал, что задержится в доме творчества. До субботы не вернется. Ура-а-а!

Интересный побочный эффект прозака: зеваю без остановки. Широко, до хруста в челюстях. Не могу сдержаться, просто рот не закрывается. Еще один побочный эффект — газы. Забавно! Я была у родителей; отец, проспавший почти весь мой визит, проснулся и укорил мать за испорченный воздух.

Я решила, что не обязана признаваться, мама тоже не желала отвечать за это безобразие. Папа начал раскалывать нас обеих, наконец изрек:

— Кто больше всех отнекивается, та и виновата.

Было так радостно видеть, как он смеется! Но смех быстро утомил отца, и он снова заснул.

На кухне я призналась в содеянном и рассказала маме о прозаке. Она искренне огорчилась.

— Тебе нужны не таблетки, а развод, — сказала она.

— Но мне плохо.

— Еще бы! Конечно, плохо. А кому было бы хорошо замужем за этим подонком? — отпарировала она и принялась читать мораль: жизнь должна восприниматься как трудный путь, легких средств ее исправить не существует, такие лекарства только вредят нам.

Все это я уже слышала раньше и не собиралась освежать в памяти.

— Ладно, мам, я пошла.

Мы обнялись.

— Поцелуй за меня папу, когда он проснется.

— Хорошо. — Она крепко сжала мою руку. — Больше никаких таблеток, поняла?

Я только головой покачала и вышла.

На сегодня все.

В.

Ночью мне снилось, что по почте пришел отчет Либби Тейлор. Он был похож на выписку по кредитной карте — расходы страница за страницей. На последнем листе значилось: долг шестьсот сорок девять тысяч долларов. Роджер был нищим. Вместо миллионного состояния я оказалась собственницей долга в шестьсот сорок девять тысяч! Проснулась в слезах. Включила свет, бросилась в ванную и уставилась в зеркало. Заставила себя сказать вслух: «Это только сон», но заснуть уже не удавалось.

На сегодня все.

В.

Удивительное дело, то, о чем я все время испуганно себе твержу, — как Пит перенесет развод, как мне самой справляться с одиночеством, — я до сих пор толком не обдумала. Прямо медитация какая-то. Мысли проходят мимо меня, но я за них никак не цепляюсь.

Я решила пропускать мимо ушей мамины предостережения насчет прозака. Любопытно: только на Западе люди стремятся изо всех сил отделаться от страданий. В других культурах боль считается естественной частью человеческой жизни. Только американцам пришла в голову безумная идея о непрерывном счастье, которое мы все должны испытывать.

Ну и что плохого в желании быть счастливым? Чем американский образ мыслей безосновательнее всякого другого? Я хочу сказать, почему бы не применить в данном случае культурологический подход: одни культуры стараются смириться со страданием, другие стремятся его избежать, — нельзя сказать, что кто-то прав или неправ. Все относительно.

Теперь у меня есть наконец двадцатимиллиграммовый инструмент, помогающий достичь определенной меры счастья. И черта с два я им не воспользуюсь!

На сегодня все.

В.

У нас умер попугай. Я нашла его в клетке клювом вниз. Пит так рыдая, что его вырвало. Я не ожидала такой реакции — птица ему вроде никогда не нравилась. Пит потребовал устроить похороны.

Было не по-зимнему тепло, после дождя на дворе захлюпало. Я сказала Питу, чтобы он сходил за лопатой в гараж, и мы выроем могилку под голубыми елями. Земля оказалась тверже, чем я ожидала, мне хотелось бросить эту затею, но Пит заревел, и я снова вгрызлась лопатой в землю.

Линетт, казалось, только и ждала случая выдать свежую порцию добрососедского расположения, пока я лелеяла свою злость на нее. Она наблюдала за нами из-за забора.

— О! Птичка умерла?

Пит мрачно кивнул и вытер слезу забинтованной рукой.

— Вам помочь? У нас есть землеройная машина. Работает любо-дорого, даже на замерзшей почве.

Не успела я глазом моргнуть, как Линетт уже стояла рядом со своей штуковиной. Полетели комья земли, и мы все услышали: ЗВЯК!

— Блин! — сказала Линетт. — Наверно, на камень наткнулись.

Мы уставились в раскоп. Я хотела удержать Линетт от дальнейших исследований, но было поздно.

— Что это еще за штука? — Она полезла в дыру. — О Боже! Надеюсь, это не еще один гробик. Здесь ведь не кладбище домашних животных, да?

— Нет. Точно нет, — сказала я.

Попугай был нашим единственным питомцем. Роджер не разрешал никого заводить. Говорил, что у него аллергия, но я поняла в конце концов, что он просто боится. Пит однажды принес домой на выходные песчанку из «живого уголка». Роджер заставил нас поселить ее в гараже, где она умерла от перегрева.

Однажды у нас была золотая рыбка, выигранная на деревенской ярмарке. Она почти сразу умерла, как только мы пересадили ее из банки в аквариум. Пит хотел похоронить ее во что бы то ни стало. Роджер отправил его спать, пообещав, что положит рыбку в коробочку от леденцов и закопает под голубыми елями. Утром я нашла рыбку в унитазе. Видимо, Роджер забыл, чем может обернуться такая беспечность. Оказывается, он и правда закопал что-то под голубыми елями, только не золотую рыбку в коробочке от леденцов.

Линетт опустилась на колени и рукой в садовой перчатке полезла в дырку.

— Господи, тяжелый какой! — пыхтела она, доставая из глины небольшой ящичек.

Сейф!

— Может, просто оставить его там? — предложила я с натужной непринужденностью.

— Ты шутишь? — Линетт озадаченно уставилась на меня, смахнув падавшую на глаза челку. — Забавно!

Пит начал скакать вокруг нас:

— Может, это зарытые сокровища?

Я изо всех сил пыталась оставаться спокойной.

— Подождите. Теперь я припоминаю…

Пит и Линетт выжидательно смотрели на меня, пока я лихорадочно пыталась придумать что-то правдоподобное.

— Я думаю, это Роджерова «капсула времени». Знаете, в миллениум многие так делали. Я уверена, что это она.

Линетт поморщилась. Она была одной из немногих женщин, не очарованных моим мужем.

— Вряд ли. Слишком тяжелый ящик. — Она сняла перчатки и провела по замочной скважине наманикюренным пальцем. — Закрыто. — Черт… — Она скорчила гримасу.

Пит пролепетал что-то вроде «попробуйте мой ключ». Я подумала, что он говорит о ключике от пластмассового сундучка, который мои родители подарили ему на Рождество.

— Он не подойдет, скорее всего, мой сладкий, — сказала я. — Но все равно большое спасибо. Ты нам так помогаешь.

Потянула ящик из рук Линетт. Тяжелый — это не то слово. Жуткий, убойный вес. Наверно, Линетт решила, что Роджер закопал что-то действительно ужасное — наркотики там или расчлененное тело. Но я не собиралась отстаивать его репутацию.

Что ж, Линетт, как бы там ни было, я должна отнести это в дом. Роджер наверняка не захочет, чтобы мы вмешивались.

Сердце тяжело бухало, пока я тащила ящик домой. Поставила его на пол в гостиной и пыталась открыть всем, что под руку попадется. Ключом от старого чемодана, заколкой-невидимкой, булавкой, приспособлением для чистки грецких орехов, проволокой, отверткой. С каждой попыткой я все больше взвинчивалась, потела и отчаивалась. Вдруг откуда-то взялся Пит с ключом в здоровой руке.

— Мама, попробуй этот, — настаивал он.

Ключ оказался у самого моего лица, и я поняла, что он не от пластмассового сундучка. На нем стояла марка «Durabox», такая же была на крышке сейфа.

— Где ты это взял? — спросила я как бы между прочим.

Пит опустил глаза и засунул в рот большой палец, чего не делал с трехлетнего возраста. Он выглядел очень виноватым.

— Солнышко, что ты натворил? Рассказывай смело, я не буду сердиться.

— Папа положил это ко мне в копилку, в свинку, — сообщил Пит. — Папа думал, я сплю.

Я сунула ключик в скважину, повернула. Щеколда открылась. Вот они, сложенные в столбики, похожие на крекеры в коробке, одинаковые по форме и размеру. Я быстро сосчитала плоские брусочки. Ровно шестьдесят.

— Мама, что это за штучки? — спросил Пит, заглядывая в ящик.

— Точно не знаю, — соврала я. — Думаю, это какие-то приспособления для печатей. Или бумагодержатели. Что-то вроде того. — Я закрыла крышку и попыталась отвлечь его от ящика. — Хочешь посмотреть телевизор? Кажется, сейчас «Телепузики» идут. А я приготовлю попкорн, хорошо? — Потянулась за пультом, включила телевизор. Рука дрожала. — Хочешь попкорна?

Настроение поднималось. Я нашла золото! Решила выяснить, сколько стоят эти штуки. Банки были закрыты, но я нашла телефон ювелирного магазина «Все, что блестит». Позвонила и спросила, сколько сейчас стоит золото.

— А что у вас? Монеты?

— Нет, не монеты. — Я даже не знала, как это назвать. — Знаете, такие плоские штучки.

— Слитки. По пять унций или по десять?

Я вспомнила, что в кабинете есть весы с разными шкалами, и пошла туда.

— Ровно по пять.

— Хорошо. Золото стоит триста десять долларов унция — значит, как видите, слиток стоит полторы тысячи долларов. Приблизительно.

У меня их шестьдесят. Еще раз пересчитала. О Господи!

На сегодня все.

В.

Ночью спала в обнимку с сейфом. Пит захотел поехать в кафе за вафлями, но я не могла спокойно оставить золото в доме. Решила, что самым безопасным будет держать его у родителей. Мы заехали к ним по пути в город. Мама, до сих пор не утратившая скаутской закваски, строго спросила, нет ли в моих действиях чего-то противоправного.

— В конце концов, — она даже повысила голос, — это тебе не принадлежит.

— Ну, мама, я же понятия не имею, кому это может принадлежать. Насколько я знаю, его там закопали пираты. На моем участке, на моей собственности! Эта находка моя, пока кто-то не предъявит на нее свои права.

Мать поморщилась:

— Ну, как хочешь.

На том и порешили.

На сегодня все.

В.

Мы спокойно ужинали, зазвонил телефон. Взглянула на определитель — звонил Эдди. Из офиса. Вопреки здравому смыслу я взяла трубку.

— Извини за прошлые выходные, — сказал он. — Привет, Эдди.

— Сам не знаю, что на меня нашло. Кажется, я переборщил.

— Да, переборщил, — сказала я. (Не буду признаваться, что он меня напугал.) — Это была не самая удачная шутка.

Боже, как беспомощно это звучит. Словно я говорю с дошкольником.

— Мы с Питом сейчас доедаем ужин. Я лучше пойду.

— Эй! — перебил он. — Надеюсь, Роджер не обидится: я прихватил с собой один журнальчик.

— Запросто, Эдди.

— Я подумал, что если мне не удалось заполучить тебя, то «Плейбой» будет наилучшей заменой. Понимаешь, что я имею в виду?

Меня чуть не стошнило. Хотелось послать Эдди подальше, но лучше не злить его.

— Очень мило, Эдди.

Мило?!

— Так ты нашла его?

— Нет еще, — сказала я. — Думаю, Диана специально сочинила эту байку, чтобы вывести меня из себя.

— Скажи еще раз, — прошептал Эдди.

— Что сказать?

— Сама знаешь. Что это байка.

— Пожалуйста, Эдди. — Я чувствовала, что краснею. — Не сейчас.

— Ладно, — фыркнул он. — Поговорим позже.

Между нами что-то изменилось. Чем активней я пытаюсь с ним порвать, тем больше он хочет меня. Надеялась, что вечером он не позвонит. Так и было.

На сегодня все.

В.

Я уже собралась выходить, но зазвонил телефон. Смотрю на определитель. Номер не высвечивается. Это может быть Эдди. Решила трубку не брать. Раздался женский голос — сообщение Либби Тейлор. Я успела схватить трубку.

— Да! Слушаю! — Не терпелось рассказать ей о находке. — Мне надо кое-что сказать вам!

— А мне — вам, миссис Райан, — сказала она.

Голос звучал сурово.

— Сначала вы.

— Я почти закончила сбор сведений о мистере Тисдейле, — начала она. — Разумеется, я пришлю вам полный отчет. Но вы, наверно, хотели, чтобы я сначала позвонила.

— Да.

Непонятно, что за новости у нее — хорошие или плохие?

— Вы присели? — спросила Либби. — Если нет, я вам настоятельно рекомендую. По предварительным подсчетам состояние вашего мужа — капиталовложения, акции, облигации, вклады в инвестиционные фонды, счета в банках Швейцарии и Каймановых островов, движимое и недвижимое имущество, произведения искусства…

— Искусства? — перебила я.

— Да. Рисунки Караваджо и холсты Роя Лихтенштейна. Он их держит у родителей. Никогда не замечали?

— Я думала, это репродукции.

— По всей видимости, это составит восемьдесят два миллиона долларов плюс-минус несколько тысяч. — Либби подождала, пока информация до меня дошла; у меня закружилась голова, прошиб пот. — Миссис Райан? Вы меня слышите?

Рот-то я открыла, но смогла только прохрипеть что-то.

— Эта цифра не учитывает стоимости золота, если мы, конечно, его обнаружим.

— Я его нашла. — Моя речь внезапно стала медленной. — Это я и хотела вам сказать. Я его нашла под деревом. Он говорил, что закопал там золотую рыбку.

Это золото казалось теперь мелкой разменной монетой по сравнению с богатством, которое скопил мой муж. Я опустила взгляд на туфли, черные кожаные мокасины, купленные осенью на распродаже. Роджер всегда, не колеблясь, тратил деньги на одежду для себя (у него изысканный вкус), но я вдруг вспомнила, как он кричал из-за покупки этих туфель. Он считал, что туфли мне не нужны. Вспомнилось, как он заставил меня вернуть половину одежды, купленной в детском магазине для Пита, — «глупо тратить столько денег на вещи, из которых он вырастет через полгода». Вспомнилось, как мы неслись в кафе до восьми утра — получить скидку «для ранних пташек». Сколько раз мы тащились в отпуск на машине через полстраны (с жалобно хнычущим Питом на детском сиденье), потому что это дешевле авиабилетов. Как старательно он отрезал двадцатипятицентовый купон от коробки бельгийских вафель, как ликовал, узнав, что теперь можно получить скидку в супермаркете по Интернету! На тридцать второй день рождения он подарил мне двухтомник «Библия эконома», который учил экономить деньги на бумажных салфетках и носовых платках. Роджер предлагал мне даже распускать свитеры, из которых Пит вырос, чтобы шерсть не пропадала. Но я не умею вязать.

— Еще одна особая сторона дела, — продолжил мой следователь. — Дом на Черном озере. У меня есть кое-какая информация, но ее лучше не открывать, пока нет полной уверенности.

— Информация хорошая или плохая? — спросила я.

— Я не хочу обсуждать ее, пока не выясню все до конца.

Похвальная сдержанность, но этот деловой тон меня раздражал. Скорее всего, новости плохие. Я на ее месте поделилась бы ими.

— В пятницу я составлю полный отчет. Держитесь пока, хорошо?

Я заверила Либби, что буду в порядке. Хлопнула гаражная дверь — Роджер вернулся из дома творчества. Ворвался в дом, швырнул на кровать сумку и сгреб меня в охапку.

— О, как я по тебе соскучился! — Он зарылся носом мне в волосы, засунул липкую лапу под блузку.

— Роджер, сейчас только четыре часа. Пит дома.

— Ну и что? Скажем, что нам нужно развлечься. И дверь закроем на замок.

Только будучи в коме, я могла бы позволить ему со мной «развлечься».

— Милый, я не могу. — Это первое слово стоило мне легкого шока. — Мне нужно отвести Пита на стрижку.

Хороший предлог. И почти соответствует действительности.

— Может, стрижка подождет?

— Нет, не может. — Я отвела его руки от талии и заставила себя чмокнуть его. — Попозже, ладно?

Я учуяла на его лице легкий цветочный запах.

На сегодня все.

В.

Позвонила Омару Слаадку, рассказала об открытиях детектива. Омар присвистнул, мысль его тут же бешено заработала.

— Значит, так. Вот что мы с вами сделаем. Во-первых, держите язык за зубами. Не подавайте вида, что о чем-то догадываетесь.

— Постараюсь, — сказала я.

— Далее. Пришлем ему уведомление о разводе и соответствующие бумаги.

Я проглотила комок в горле. Омар говорит о том, за что я так долго боролась, как о чем-то само собой разумеющемся.

— А потом?

— Потом я сниму с него показания. Под присягой. Попрошу его полностью подсчитать размер своего состояния. Как вы думаете, что он скажет?

— Думаю, он скажет — несколько сотен тысяч. Дом стоит где-то двести пятьдесят тысяч, примерно тридцать тысяч сбережений и еще двадцать тысяч инвестиций. И все.

— Великолепно. Таким образом он покажет под присягой, что владеет состоянием в триста тысяч долларов. Тогда мы предъявим ему отчет детектива и подадим в суд. В такой ситуации мы не будем претендовать на половину состояния. Попросим присудить нам все целиком. У нас неплохие шансы на удовлетворение этой просьбы, ведь человек солгал под присягой. Судьи не любят это. Возможно, даже адвокат откажется от него, ведь он и ему солгал. Адвокаты не хотят работать с такими клиентами. Ваш бывший муж будет по уши в дерьме, а вы станете состоятельной женщиной.

Рассказала Омару, что у Либби есть для меня еще одна новость, и, скорее всего, плохая. Он ответил, что тогда лучше подождать до полного отчета детектива, прежде чем оформлять развод. Я была разочарована. Я уже предвкушала вручение Роджеру этих бумаг и не собиралась ждать. Но, похоже, выбора нет.

На сегодня все.

В.

Водила Пита к педиатру. Рука у него зажинает неплохо, но, скорее всего, на ладони останутся шрамы — вечное доказательство моей небрежности и безответственности.

Зашла Линетт Коул-Чейз с тарелкой пирожных.

— Думаю, тебе будет приятно, — сказала она.

Я не пустила ее дальше порога. Нечего ей смотреть на мой грязный пол, на обертки от детской еды из Макдоналдс, тарелку с мандариновой кожурой, липкую дорожку пролитого сиропа.

— Линетт, какого черта ты ко мне пристаешь со своими любезностями?

Она чуть не заплакала. Я почувствовала себя просто дрянью.

— Прости. Мне показалось… я думаю, что тебе, видимо, сейчас нелегко. Хотела тебя подбодрить.

Теперь уже я чуть не заплакала от этой бесхитростной доброты. Она и понятия не имела, что была для меня живым укором.

— Прости меня. Ты хорошая, а я просто сука.

— Нет, ты не бука. — Она ловко обезвредила мое ругательство. — Ты просто вымоталась. Я все прекрасно понимаю.

«Как ты-то можешь это понять!» — чуть не сказала я. Вместо этого взяла тарелку и поблагодарила ее. Тут же слопала половину пирожных. Теперь у меня понос. Я его заслужила.

На сегодня все.

В.

Я решила развеяться, сходить в кафе и полистать журналы о дизайне. Если деньги Роджера когда-нибудь мне достанутся, надо будет переделать кухню. Взяла чай с травами, нашла столик в уголке. Такое редко со мной бывает: сидишь одна, сама себе хозяйка, рядом чашка чая и кипа журналов. Я уже совсем было собралась в них зарыться, но решила сначала стянуть жакет. Кто-то подошел сзади и потянул его за рукава.

— Позвольте вам помочь. — Эдди. Наклонился, прошептал в самое ухо: — Как насчет составить мне компанию в отеле?

Дышал, как из бани, горячим и влажным паром. Взглянула на его черные, мягкие брюки — уже возбужден. Он заметил мой взгляд, улыбнулся. То ли из-за прозака, угнетающего либидо, то ли внемля здравому смыслу, я поняла, что не надо сегодня ходить с Эдди в отель.

— Ну пожалуйста, Эдди. У тебя жена, дети. Это просто нехорошо.

— Раньше это тебя не волновало. — Он крепко взял меня за руку. — Только не говори, что ударилась в религию. Или на тебя нашло просветление?

— Нет, ничего подобного.

Я попыталась высвободить руку. Запястье было схвачено по правилам какого-то боевого искусства: если дернешься, кости сломаешь.

— Ты от меня не избавишься, поняла? — Теперь он не улыбался. — Ты его нашла, да?

— Что нашла?

Я прекрасно знала, о чем он спрашивает. Эдди откинулся на спинку стула и повернул к себе мое лицо.

— Эдди, мне больно, — прошептала я.

— Скажи это, глядя мне в глаза. Скажи: «Нет, Эдди, я не нашла золото».

— Нет, Эдди, я не нашла золото, — повторила я. — А теперь убери руки, пожалуйста.

— Ты врешь. — Он смотрел прямо мне в лицо.

Я испугалась. Сколько может продолжаться это насилие? Я собиралась просто попить чаю, листая журналы. Схватила жакет и вышла. Не хватало мне еще терпеть капризы бывшего любовника вдобавок ко всему, что сейчас происходит!

На сегодня все.

В.

Не могла заставить себя пойти к родителям. Понимаю, нужно больше времени проводить с папой, пока у меня еще есть такая возможность. Но мне так больно видеть его старым, слабым и больным! Что меня удерживает — эгоизм? Или это естественная самозащита?

На сегодня все.

В.

В 9.07 зазвонил телефон. Либби.

— Надо вам сказать, миссис Райан, что я обнаружила ряд интересных, довольно многообещающих фактов, но не вполне…

— Пожалуйста, Либби, просто скажите всё, что должны сказать.

— Хорошо. — Она глубоко вздохнула. — Я установила, что мистер Тисдейл действительно является собственником дома на Черном озере.

— И?..

— И это не ради вложения в недвижимость.

— Дайте подумать. Вот где он, значит, держит свою вторую жену, да? — пошутила я.

Но Либби не смеялась.

— Либби! Скажите что-нибудь.

Я закрыла глаза и взмолилась: «Господи, если у тебя есть хоть капля жалости ко мне, не допусти, чтобы у Роджера была другая жена!» Я даже дыхание затаила.

— Ее зовут Мэри, — начал мой детектив. — Мэри Тисдейл, естественно.

Я хотела сказать: «Почему естественно?» Вспомнила, как боролась с Роджером, чтобы оставить свою девичью фамилию. Он называл меня феминисткой, заявлял, что я должна быть счастлива избавиться от такой фамилии — Райан. Фамилии для низшего сословия: звучит плоско, как «ведро с картошкой». Теперь он нашел женщину, которая охотно удовлетворила его мужские амбиции, требующие непременно наградить жену своим жалким именем.

— Слушайте, — мягко сказала Либби, — может быть, мы продолжим этот разговор при встрече?

— Нет, Либби, — умоляла я ее. — Сейчас. Пожалуйста. Скажите мне все.

— Похоже, они поженились в июне. Брак зарегистрирован в Салливане мировым судьей Олкоттом Хейнсом.

— Дети? — выдохнула я, крепко сжала пальцы и снова взмолилась.

— Это пока неизвестно, — был ответ. — Слушайте, с вами все в порядке?

— А как вы думаете?! — огрызнулась я.

Другая жена!.. У меня голова шла кругом.

Нужно время, чтобы разложить все по полочкам. Как только я решила, что знаю Роджера как облупленного, как только подумала, что Бог послал мне уже все испытания, которые я могу вынести, я вдруг узнаю, что у моего мужа есть вторая жена! Кто она? Где он ее встретил? Как он выкраивал время, чтобы быть с ней? Как он умудрялся обманывать даже не одну, а двух жен одновременно, путаясь с Алисой и еще бог знает с кем?! Она молодая? Хорошенькая? Домовитая? И самое важное — имеет ли право на его имущество?

— Простите меня, — сказала я Либби. — Я нечаянно.

— Нет проблем, — откликнулась она. — К этому мне не привыкать — издержки профессии. По долгу службы я сообщаю в основном плохие новости. Детектива нанимают не для того, чтобы выяснить, какой подарок муж приготовил на день святого Валентина.

— Как вы думаете, когда будут дальнейшие сведения? — спросила я.

Голова раскалывалась. Я выгребла из шкафчика таблетки и проглотила четыре штуки. Либби сказала, что позвонит сразу, как только узнает что-нибудь новое.

Омар уверен, что Мэри Тисдейл вряд ли достанется что-нибудь из имущества Роджера, так как я вышла за него замуж раньше ее. Это единственная ободряющая новость за весь день, если, конечно, это правда. Омар напомнил мне, что надо держаться и делать хорошую мину. Не знаю, долго ли еще я смогу прикидываться. Я хочу, чтобы этот человек убрался из моего дома. Чтоб он сдох.

На сегодня все.

В.

Час ночи. От Либби до сих пор ни слуху ни духу. Это убийственно! Оставляла ей сообщение на автоответчике, но она не перезванивала. Мы с Роджером собирались навестить его родителей. Я отказалась — наврала, что у меня менструальные боли. Это единственная причина, которую он считает уважительном, ни разу еще не оспаривал мои гинекологические алиби. Меня все еще трясет. Не могу дождаться звонка Либби.

На сегодня все.

В.

Пытаюсь собраться, сосредоточиться, но куда там — я едва дышу! Знаю, что Роджер моральный урод, прекрасно знаю, что без него мне будет лучше, но до сих пор не могу избавиться от ощущения провала и собственной неполноценности. Ему не хватало такой жены, как я, пришлось найти другую. Она, конечно, примерная и строгая традиционалистка, о которой он всегда мечтал: повариха, домохозяйка, послушная женушка, она с радостью отказалась от родительского имени, чтобы принять прозвище Тисдейл. Кто эта женщина? Где он ее взял? И как он сумел проделать все это в таком маленьком городе?

Пит вернулся с детского праздника, мне опять пришлось стать массовиком-затейником. Должно быть, ему сильно не по себе — весь день не отходил от меня. Мы играли в карты, в Конфетную страну (сорок шесть раундов), смотрели мультики, сварили два с половиной фунта розовых спагетти. Потом он захотел петь песни из большой книги, которую моя мама подарила ему на Рождество. Там все песни длиннющие, с бесконечными повторами, дети обычно изводят ими родителей в автопутешествиях. Когда мы пели «В ведре была дырка» и дошли до куплета, где жена велит мужу заткнуть дырку соломой, Пит спросил:

— Мам, разве можно соломой заткнуть дырку в ведре?

Я не удержалась и заорала:

— Конечно, нельзя, Пит! Меня от этой песни блевать тянет!

Он уставился на меня. Я рассмеялась, пытаясь превратить все в шутку, но он, кажется, испугался.

На сегодня все.

В.

Роджер вернулся с репетиции раньше обычного. Он не заметил, что я в нижней ванной, и, когда мы столкнулись, не успел стереть с лица беспокойство. В одной руке у него была сетка с луковицами нарциссов, в другой лопата. Сообщил, что хочет заняться садоводством. Всю жизнь Роджер терпеть не мог копаться в земле, говорил: «Ненавижу всю эту природу». Да и никому не придет в голову сажать нарциссы в феврале.

— Грандиозная мысль! — воскликнула я. — Подожди, я возьму лопатку. Я с тобой!

— Лучше я сам. — Он отстранил меня. — Так будет лучше. Думаю, тебе есть чем заняться.

— Чушь какая, — сказала я весело. — Я же совершенно свободна. Ты что, забыл, что я не работаю?

Роджер натужно засмеялся:

— Может, тебе отдохнуть немного? Например, принять ванну.

Я сжалилась над ним.

— Да, неплохо было бы наложить горячий компресс. Я потянула ногу, когда сумки таскала.

— Давай. — Роджер вытер испарину со лба.

Я понеслась в ванную, заперла дверь и включила воду для пущей убедительности. Потом осторожно приоткрыла окошко вентиляционной решетки. Было хорошо видно, как Роджер начал копать под голубыми елями. Вот он вгрызается в грунт лопатой. Все глубже и глубже. Бросился на колени, сунул руку в глинистый грунт. Схватил лопатку, начал рыть снова. Вторая ямка. Потом третья и так далее. Через сорок минут двор выглядел как после нашествия кротов. Это мне напомнило сказку из детской книжки, где гном обманул простоватого паренька. В конце концов он начал копать под каждым деревом в лесу и, естественно, никакого золота не нашел. Роджер тоже.

Вечером он спросил, собираясь чистить зубы:

— Тебе не попадались никакие мои вещи?

— Что за вещи? — Я старалась не смеяться.

— Одна небольшая коробочка вроде сейфа. У меня там дискеты для будущей пьесы, понимаешь?

— Нет, солнце, я ее не видела. Но если попадется, обязательно скажу.

На сегодня все.

В.

Либби наконец позвонила. У нее нет сведений о Мэри Тисдейл. Неизвестно, как они встретились, есть ли у них дети, сколько ей лет, откуда она. В поселке Черноозерском ничего не знают об этой женщине. Существует ли она вообще? О ней нет никаких официальных данных: ни номера социального страхования, ни водительских прав, ни страховок. Либби дважды приезжала к дому и барабанила в дверь, но никто не отозвался. Шторы были задернуты, свет погашен.

— Но я уверена, что там кто-то был, — сказала Либби. — Оттуда доносилась музыка и вкусный запах. Что-то готовили.

— Что будем делать дальше? — спросила я. — Может, привлечь полицию? Получить ордер или еще что-нибудь?

Либби немного подумала.

— Сейчас я позвоню вам.

Через десять минут она была на проводе.

— У меня есть подруга в шерифской службе. Она думает, что удастся заполучить ордер на следующей неделе. Примерно в среду. Вы можете подождать до среды?

— Думаю, придется.

Я чувствовала, что выдохлась. Но как только повесила трубку, поняла, что так долго ждать не смогу. В выходные сама поеду на Черное озеро и не успокоюсь, пока не найду миссис Мэри Тисдейл.

На сегодня все.

В.

На Черное озеро я так и не попала. Около полудня зазвонил телефон. Роджер повез Пита в центр покупать ботинки, я была дома одна.

— Открой дверь! — Голос Эдди.

— Зачем? — Я не собиралась сегодня играть в эти игры.

— Открой, и все.

— Хорошо. — Я взяла дистанционную трубку. — Спускаюсь вниз. Открываю…

Так вот он где! Припарковался на дорожке и говорит со мной по сотовому. Эдди опустил стекло и послал мне воздушный поцелуй.

— Поехали кататься? — Он продолжал говорить в телефон, глядя на меня.

Я вернулась в дом и заперла дверь.

— Эдди, пожалуйста, не сейчас.

— Ну не надо так, дорогая. — Он тяжело вздохнул.

— Ты понимаешь, что я могу заявить в полицию?

Молчание.

— Ты же не хочешь этого на самом деле, дорогая. — Наконец он сказал: — Я тебе не враг. Кроме того, разве не хочешь, чтобы я сам был на твоей стороне, когда ты будешь судиться с мужем? И особенно когда вы будете спорить по поводу опеки над ребенком? Разве не хочешь, чтобы я помог тебе?

Кошмар какой-то.

— Слушай, что тебе от меня надо? Денег? Секса?

— Как насчет того и другого? — фыркнул Эдди. — Выходи, покатаемся.

Я схватила кошелек, вышла и забралась к нему в автомобиль. Эдди наклонился, поцеловал меня горячими и влажными губами. Гладкие спинки сидений пахли лосьоном-очистителем. Мы проехали заброшенное зернохранилище близ аэропорта, и там, среди брикетов, он начал целовать меня.

— Как я соскучился! — Он уже возился с моей пряжкой.

— Эдди, не надо, пожалуйста. Мне пора возвращаться.

— Не спеши, дорогая. — Он влез мне под блузку, игриво трогая груди. — Мы с тобой еще не договорились.

— Чего тебе надо, Эдди? Золота? Ты из-за него это все устроил?

— Ты гениальна. — Он расплылся в улыбке.

— Никакого золота у меня нет, — начала я.

Эдди схватил мой сосок и ущипнул.

— Ай! Пусти! Эдди, я буду счастлива дать тебе немного денег, если ты на мели.

— «Немного денег»… — рассмеялся он. — Я не это имел в виду.

— Эдди, этого золота не существует. Диана ошиблась.

Он уставился мне в лицо, словно решая, верить или нет.

— Правда? — наконец сказал он.

— Правда. — Я веско кивнула.

— В таком случае я, пожалуй, верну тебя домой. — Он включил зажигание.

Я проглотила комок в горле. На обратном пути оба молчали. Проезжая окраину, Эдди неопределенно хмыкнул. Я размышляла: может ли он каким-то образом узнать, что я лгу? Едва мы доехали до моего квартала, я схватилась за дверь:

— Можешь прямо тут меня высадить.

До дома шла пешком. Сейчас три часа дня, Пит и Роджер вернутся с минуты на минуту. Сосок до сих пор болит.

На сегодня все.

В.

Ночь, без пятнадцати три. Сижу и жду, пока тайленол подействует. Не могу уснуть. Перед глазами одна и та же картина: Эдди тащит в машину мое бездыханное тело. Его запах до сих пор меня преследует. И мысли, мысли, одна ужаснее другой:

1. Эдди узнает, что я лгу, и расправится со мной.

2. Эдди узнает, что я лгу, и убьет Пита.

3. Эдди заразил меня СПИДом.

4. ………………… герпесом.

5. ……………………… венерической болезнью.

6. Я беременна.

Глаза стали наконец слипаться. Сейчас завалюсь на кушетку. Не могу больше лгать Роджеру: причин и так достаточно, а тут еще эта история с Эдди. Меня мутит. Но и клонит в сои, слава богу. Нужно поспать хотя бы несколько часов, если я хочу завтра поехать к Черному озеру.

На сегодня все.

В.

Думала, из дома мне сегодня не выбраться. После обеда Пит сказал, что все равно не наелся. Подогрела ему томатный суп и сандвич с ореховой пастой. Он заявил, что паста хрустит на зубах и он ее терпеть не может. Мы все в ней перепачкались. Пришлось выкинуть сандвич и сварить ему равиоли. Отскребая пасту, я зацепила дуршлаг, и все содержимое полетело в помойное ведро. Пит завизжал, замахал руками-ногами. Он так бесился, что слетевший ботинок разбил зеркало в прихожей. Я голыми руками собирала осколки, порезалась, испачкала кровью ковер. Жидкость для чистки ковров, естественно, куда-то пропала. Попробовала жидкость для мытья посуды — только все испортила.

Когда Пит наконец успокоился, пришел Роджер и объявил, что хочет обсудить планы на лето. Решил отправить нас с Питом на север Мичигана, к Верхнему полуострову, и навещать по выходным. Продолжая прикидываться, я с восторгом одобрила этот план. Все рассчитал, подлец. С понедельника по пятницу будет жить на Черном озере с другой женой, а по выходным ездить ко мне, «и эти двое ни разу не встретятся». Пусть так и думает!

Как только Роджер ввел наши летние планы в новую программу-календарь, зазвонил телефон. Потом еще раз. И еще. Сначала Грета Хаас (из церкви) спросила, не помогу ли я им на Пасху с яйцами. Потом позвонила мама — пожаловаться на папиного онколога. Говорит, умчался в больницу, как на пожар, только чтобы избежать разговора с нею. Охотно верю. Третьим был продавец на телефоне из маркетинговой ассоциации инвалидов, пытался продать мне электрические лампочки со сроком годности сто лет. Я нажала кнопку новой антимаркетинговой функции — какое блаженство было ее использовать! — и радостно слушала, как солидный электронный голос рекомендовал моему собеседнику бросить это дело. Потом телефон зазвонил еще раз, но почти сразу замолчал. На телефоне высветилась надпись: «Номер не определен». Наверно, продавец лампочек очухался и решил поругаться. А может, это Эдди звонил.

Было уже три часа. Сказала Роджеру, что пойду делать маникюр. Он рассеянно кивнул в мою сторону и опять уставился на «Зену — королеву воинов». Уверена, он даже не заметил, что я вышла из дому. Минут через двадцать наверняка позовет меня, начиная с выкриков средней громкости и постепенно переходя к пронзительным воплям, рвущим барабанные перепонки. Попросит Пита сбегать за мной наверх, а Пит ответит: «Мама пошла делать маникюр». Он-то, в отличие от своего отца, внимательно слушает, что я ему говорю. Я представила, как Роджер озадаченно скребет голову, и поблагодарила Бога, что мне не долго осталось жить с этой обезьяной.

Проехать на Черное озеро короткой дорогой оказалось невозможно: Кроуфордский проезд ремонтировали. Пришлось вернуться к рынку — еще двадцать минут потеряно. Добравшись до озера, я так вспотела, что блейзер промок под мышками и потные ладони оставляли пятна на руле. Свернула к жилищному товариществу, отыскала нужный квартал и дом Роджера. Дом был последним, в самом конце дороги, почти терявшейся среди высоких сосен. Припарковалась у обочины. Сердце так грохало — пульсировала даже серебряная булавка на лацкане блейзера.

Принялась рассматривать дом. Другие дома на этой улице почти все отличались какой-нибудь характерной деталью: там полосатый навес во дворе, здесь раскрашенный вручную веселенький почтовый ящик. Роджеров дом не выделялся ничем. Участок был заброшен, редкие кустики наверняка выросли там случайно. Ставни не покрашены, нет таблички с номером дома или фамилией хозяев, нет обычного для таких домов цветного флюгера. Шторы тщательно задернуты, никаких признаков жизни. Видимо, гостей здесь не любят.

Я подошла к двери и прислушалась. «Back-street Boys». Кроме музыки, доносился шорох, шаги, звяканье кастрюль. Я набрала в грудь побольше воздуха и постучала. Сперва тихо, потом сильнее. Никто не отозвался. Постучала еще раз. Музыка оборвалась — и с нею все остальные звуки. Ни звяканья, ни шагов. Я приложила к уху ладонь, прислонилась к двери и затаила дыхание.

Дверь приоткрылась. Я подняла глаза и наткнулась на хорошенькое личико девушки, изящной маленькой азиатки. Она открыла дверь чуть пошире, настороженно глядя на меня. На вид не больше шестнадцати, одета в простую белую рубашку на пуговицах, потертые дешевые брючки, на ногах белые носочки и сабо. Очень красивая. Сочные губы, темные, большие глаза. Черные волосы собраны сзади в узел. Ноль косметики, только блеск для губ. Девушка жевала резинку.

— Хозяйка дома? — спросила я.

Она продолжала смотреть на меня, словно не понимая.

— Вы говорите по-английски?

Девушка закивала, но по-прежнему молча. И от двери не отцепилась.

— Хозяйка. Мэри Тисдейл. Она дома?

Девушка долго смотрела на меня.

— Я миссис Тисдейл.

Показалось, что я ослышалась.

— Ты Мэри Тисдейл?

Внезапно нахлынули нелепые мысли: может, это какая-то дальняя родственница Роджера? Седьмая вода на киселе, происходящая из азиатской ветви Тисдейлов? Но у них нет никакой азиатской ветви! Может, она ему сводная сестра, незаконная дочь моего свекра? Мозг лихорадочно искал какое-то естественное объяснение. Не может быть, что это жена Роджера. Невероятно. Я постаралась собраться, но паника развязала язык, и меня понесло.

— Как зовут вашего мужа?

— Роджер Тисдейл. — Она просияла. — Мистер Роджер Тисдейл.

Господи! Она же совсем ребенок! У меня перед глазами поплыло, кровь застучала в ушах. Я схватилась за косяк двери.

— Скажите прямо, вы женаты — женаты, как муж и жена, — с Роджером Тисдейлом?

Она радостно закивала.

— С Роджером Тисдейлом, сценаристом?

— Да! Да! Это мой муж! — воскликнула она.

Ее муж? Спокойно, спокойно, пусть продолжает. Я вдруг пожалела, что не взяла с собой каких-нибудь М&Мов, — таких детей можно подкупить конфетами.

— Что вам нужно? — У нее в глазах мелькнуло беспокойство.

— Что нужно? Я тут живу неподалеку, просто хотела познакомиться с соседями и все такое. Меня зовут миссис Райан.

Мэри заулыбалась было, но потом что-то вспомнила и посерьезнела снова. Еще уже прикрыла дверь.

— Я, вообще-то, не должна ни с кем разговаривать.

— Почему?

— Муж не велел. Говорит: «Сиди дома, Мэри, и следи за ним хорошенько». Я так и делаю. Сижу и жду его. — Она надула губы. — Но я очень скучаю. Он все время в разъездах, ставит свои пьесы.

Ставит пьесы? Значит, ей он так объясняет свое отсутствие? Для меня он ездит в дома творчества и на репетиции, для нее — ставит пьесы. Денди.

Вышла толстая кошка и потерлась о ноги Мэри. Вот-вот должна окотиться. Мэри взяла ее на руки и погладила.

— Я играю с Типпи. Ем. Смотрю телевизор. Танцую под музыку. Убираюсь дома. Вот и все, наверно.

Я старалась вести себя как нормальная соседка, внимательная и дружелюбная. Как друг. Как старшая сестра.

— О, я вас прекрасно понимаю! Прямо мой распорядок дня. — Я улыбнулась, покачала головой. — И все время ждешь. Ох уж эти мужчины!

— Ох уж эти мужчины! — эхом отозвалась Мэри — теперь она тоже улыбалась.

— Слушайте, можно мне зайти на минутку? Меня что-то подташнивает. Наверно… может быть, я беременна…

Это не всерьез, конечно, просто такая стратегия показалась мне подходящей. Ее колебания были просто на лбу написаны: «Роджер не велел мне разговаривать с чужими. Но эта леди вроде ничего, симпатичная. И потом, он все равно не узнает».

«Пожалуйста, Господи, пусть она выполнит мою просьбу. Пусть она даст мне войти. Господи, пожалуйста!»

— Ну, заходите. — Она сделала наконец шаг назад и открыла дверь.

Мебель я сразу узнала. Весь этот дом был набит хламом, который раньше пылился у нас в подвале. Мы собирались отвезти его на рас продажу, но руки никак не доходили. В конце концов Роджер погрузил это барахло в фургон и сказал, что отвезет в «Дом надежды» — приют для женщин, перенесших насилие. Я заметила пару складных пляжных стульев, дешевые книжные полки, которые уже начали слоиться, плетеный диванчик и стулья, купленные еще после окончания школы. Над софой висела картинка — я ее нарисовала на девятом месяце, когда от скуки на стенку лезла. Даже не знаю, что меня больше злит — то, что он подарил ей мой рисунок, или то, что он подарил ей нечто настолько убогое. Чего я не обнаружила, так это телефона. С Роджера станется запереть девушку в загородном доме без всякой связи с внешним миром.

— Можно от вас позвонить?

— У нас тут в поселке нет телефонов, — сообщила она как нечто само собой разумеющееся. — А муж говорит, что такие, без проводов, слишком дорого стоят. У вас ведь такие, да? Без проводов?

— Да, у нас такие. Без проводов.

Господи!..

Шагая за ней к софе, я рассматривала ее фигурку и с ужасом представляла, как Роджер наваливается на нее. Алиса по сравнению с ней матрона! Интересно, что у нее за акцент? Наверное, филиппинский. Мэри принесла мне стакан с водой, я жестом попросила ее присесть. Она села, скрестив ноги. Кошка прыгнула ей на колени, потерлась о плоский животик девушки и соскочила обратно. Я оглядела комнату. Скудно обставлена, но убрана чисто, просто безукоризненно. У меня мелькнула жестокая мысль: может, она и в нашем доме могла бы убираться? Это можно отнести на счет моего состояния в тот момент. Только в совершенно безумном состоянии мне могло прийти такое в голову. Мой муж сделал эту девочку своей женой, держит ее запертой в домике на лесной дороге, запрещая общаться с людьми. Так, сейчас надо выяснить две вещи: сколько ей лет и как они встретились.

— Когда будет ребеночек? — Мэри кивнула на мой живот.

Я даже не поняла, о чем она, пока не вспомнила свою легенду.

— Не знаю. Зимой, наверное.

Даже собственный голос показался мне чужим.

Я пыталась восстановить равновесие. Мэри подхватила кошку и перевернула ее, погладила выпуклое брюшко.

— Типпи тоже беременна! — Она прошлась пальцами по кошачьим сосочкам, улыбнулась и погладила свой живот. — И я хочу ребеночка.

— А вы… — я постаралась улыбнуться, — беременны?

Мэри пожала плечами.

— Не знаю. Может быть, да. — Она надула из жвачки пузырь и втянула его в рот. Мечтательно улыбнулась. — А может, и нет. Надеюсь, что да. Я люблю детишек.

«Еще бы! — чуть не сказала я. — Ты же сама практически зигота».

— Детишки — это классно. У вас есть маленький братик или сестричка?

— Есть. Четыре брата, три сестры. Дома остались. — Она посмотрела куда-то вдаль.

Я сама уже с трудом понимала, что происходит.

— Здорово! Какая большая семья! Вы старшая?

Она кивнула, все еще глядя в пространство.

— Сколько вам лет?

Я затаила дыхание, Мэри закусила губу и явно растерялась.

— Двадцать один год.

Морочит мне голову. Я захихикала:

— Да нет, по-настоящему! Сколько вам лет на самом деле?

— Шестнадцать, мэм, — послушно сказала она.

Значит, я теперь «мэм»? Вообще-то, я должна была быть довольна, что добилась ответа, но было неприятно, что она так меня назвала. Опять это мерзкое слово.

— Мэри, вы такая красивая, — продолжала я, — вы, наверное, актриса. Вы с мужем познакомились в театре?

Это польстило ей. Девушка смущенно улыбнулась:

— Да нет, что вы! Я познакомилась с ним через КЛИТ.

— Через что, простите?

— Вы это не знаете? «Классные леди по интернациональному топ-каталогу».

Выяснив, что я понятия не имею об этом КЛИТе, Мэри объяснила, что это всемирная организация, которая знакомит воспитанных леди из разных стран с представительными американскими джентльменами.

Интересно, долго ли она пыталась выучить эту фразу. Неужели не догадывается, на что намекает аббревиатура? Это было бы жутко смешно, если бы не касалось меня таким убийственным образом.

— Как интересно! — сказала я.

Что делать дальше? Объявить ей, что я настоящая жена Роджера? Что этот брак не более чем развлечение для него, а она сама фактически секс-рабыня? Не хочется ранить ее, да и Роджер не должен узнать раньше времени, что я его разоблачила. Подожду, пока Омар даст отмашку. Я поднялась, поблагодарила ее и пошла к двери. Внезапно меня охватило сочувствие к ней. Будет сидеть тут, в маленьком домике среди всякого барахла… Ни друзей, ни машины…

— Слушайте, может, вам что-нибудь нужно?

— О, нет. Мы в полном порядке. У нас все есть. — Она старалась говорить солидно, как взрослая.

Я добралась до дома без приключений, позвонила Омару, потом Либби. После этого вышла в сеть, поискала «Классных леди по интернациональному топ-каталогу». И узнала такое — до сих пор в себя прийти не могу. Но об этом позже.

На сегодня все.

В.

Я с нетерпением ждала момента, когда расскажу Омару о Роджеровой жене наложенным платежом. Омар отозвался с редким воодушевлением.

— Ага! — завопил он. — Мы припрем этого ублюдка к стенке!

Обожаю его крепкие словечки, эти вопли меня просто восхитили. Понимаю, для меня это сейчас одна из редких радостей, но в стремлении сделать из Омара героя, моего личного рыцаря и Терминатора нет ничего хорошего. Вместо того чтобы видеть в нем только хорошо оплачиваемого юриста, я уже успела романтизировать наши отношения и его роль в моей жизни. Эта сексуальная лысина выбивает меня из колеи. Омар сказал, что теперь мы готовы к разводу. Я попросила его подождать до пятницы. Решила подготовиться к моменту, когда Роджер откроет конверт. Нужно просто немного времени. Боже! Неужели это и правда случится?

Догадываюсь, что Либби не обрадовала новость о моей поездке на Черное озеро. Ведь я добралась до Мэри раньше ее! Сначала она ничего не сказала. Я уже решила, что нас разъединили. К чести Либби надо сказать, что она довольно изящно вышла из неловкой ситуации.

— Эй, не хотите подработать? — рассмеялась она наконец. — Нам тут помощники нужны!

Конечно, я рада, что проявила инициативу, но странно, что Либби не сделала этого раньше меня. Не я же тут детектив, в конце концов! Я всего лишь безработный психотерапевт. За что ей платить столько денег, если мне самой бегать приходится?

Либби сказала, что съездит в поселок и сделает несколько фотографий Мэри, чтобы приложить к отчету. Попробует связаться с «Классными леди по интернациональному топ-каталогу», но те вряд ли будут спешить с ответом — речь идет о несовершеннолетней девушке, да еще по поводу расследования.

Потом я вышла в сеть, набрала в поисковике название этого чертова агентства, и оно предстало во всей своей гнусности. «Топ-каталог» представлял 145 фото, каждое с ноготь величиной. Женщины всех возрастов, типажей и размеров. Большинство были, к моему удивлению, невзрачны, многие выглядели расстроенными, хотя наверняка пытались придать себе товарный вид перед камерой. Меня просто шокировала некая Жасмин, пухлая тетушка тридцати пяти лет, по ее словам. Выглядела она лет на пятьдесят. Я щелкнула на ее квадратике — появилось полное досье. Жасмин сообщала, что любит готовить и убираться, обещала создать уютный дом своему будущему американскому супругу. Вид у нее был до смерти испуганный.

Владелец компании Г. Вильгельм Прост, бесстыдный тип, представился как «счастливый и гордый обладатель филиппинской жены». Его тошнотворные разглагольствования мелькают по всему сайту. Цитата из домашней страницы:

«Угодливые, послушные, на все согласные. Пусть наши леди вернут вас в старые добрые времена, когда только мужчины носили брюки, а женщины делали то, что им говорили. Представьте, что у вас есть собственная гейша, которая смотрит вам в рот и ждет только слова или знака. Джентльмены, эти женщины просто жаждут познакомиться с честными американцами, такими, как вы. И на всех леди дается гарантия стопроцентного возврата денег. Если вы не будете полностью удовлетворены услугами КЛИТ-девушки, вы можете отослать ее обратно, оплатив дорогу или пересылку, и выбрать любую другую из наших замечательных девушек. О чем вы мечтаете? О жилетке, в которую можно поплакать? О девственнице? О Бетти Крокер? О босоногих? Или беременных? О юных и невинных? Их всех у нас полно, больше чем достаточно. Вы никогда не услышите от КЛИТ-девушек, что сегодня ваша очередь мыть посуду или готовить обед. Они даже не заикнутся о том, чтобы найти работу (если, конечно, вы сами не прикажете им сделать это). Величайшее удовольствие для них — угождать вам. На кухне, в спальне, где бы то ни было. Эти женщины искренне восхищаются американцами, которым нужен комфорт и традиционный образ жизни у домашнего очага. Их заветная мечта — познакомиться с мужчиной, который будет относиться к ним как к леди. Если вы сможете это сделать — а кто не сможет? — КЛИТ-девушка ждет вас!»

Я вспомнила Мэри. Сидит сейчас одна в доме, на диванчике под моей мазней. Играет с кошкой, жует резинку. Разве о такой жизни она мечтала, покидая родину и родителей? Фантазии, для исполнения которых Роджер купил ее, я даже не берусь представить. Однажды, еще в выпускном классе, я случайно услышала, как Роджер говорит Кирби Бонду, своему приятелю: «Ломать целки — полный отпад!» Сперва я решила, что они говорят о каком-то производстве. Только заметив его сальную ухмылку, покраснела и поняла: он имеет в виду что-то совсем другое.

На сегодня все.

В.

Меня неудержимо тянет еще раз зайти на КЛИТ-сайт. Мазохистка. Вот образец форума:

В: Сколько стоит заказать КЛИТ-девушку?

О: 6450 долларов за все (капля в море по сравнению с тем, сколько можно потратить на типичную американскую жену, которая вам в конце концов осточертеет).

В: Моя невеста будет знать английский?

О: Она будет знать достаточно, чтобы понять и выполнить любое ваше желание. Большинство филиппинцев говорят по-английски, кроме, естественно, своих родных языков — тагальского, илоканского и других. Если же девушке нужно будет подучиться, вы всегда сможете изобразить профессора Хиггинса для этой Элизы Дулиттл. Прилежание гарантируем!

В: Сколько лет самой младшей из ваших девушек?

О: Официально мы не можем приглашать девушек моложе шестнадцати: им не дадут визу. Но некоторые умницы при ее получении подделывают анкетные данные, и мы, конечно, не разоблачаем их. Если вы обожаете малолеток, обращайтесь к нам. Что-нибудь придумаем.

В: Я могу делать с моей филиппинской невестой все, что мне придет в голову?

О: Конечно, только с ее согласия! Учтите, что мы не сторонники жестокого обращения, и, если вам вздумается избить девушку или совершить что-нибудь похуже, не ждите от нас поддержки, когда вас возьмут за задницу и потащат в суд.

В: Неужели девушка в свои шестнадцать-двадцать лет будет искренне увлечена сорока-пятидесятилетним мужчиной?

О: Безусловно! Филиппинки глубоко уважают старших и восхищаются ими. Как счастливый обладатель филиппинской жены (она моя четвертая жена — и, уверяю вас, последняя — после трех американских) могу сказать, что они очень ценят зрелость и опыт. И если в делах романтических зрелые мужчины немного медлительны, тем лучше для девушек!

В: Скорее всего, такими невестами наложенным платежом для американских развратников становятся те, кто не смог добиться успеха своими силами?

О: Этот вопрос мы слышим постоянно — от испорченных американок. Отвечаем коротко: нет. Филиппинские девушки — для опытных мужчин, знающих толк в женщинах, для тех, кто устал от выкрутасов избалованных, хватких, жадных и самоуверенных американок. А кто от них не устал, джентльмены? Один раз живем, почему не пожить с комфортом? КЛИТ поможет вам обрести его. Звоните сейчас!

Сегодня в четыре, вернувшись от онколога, родители наткнулись на взломанную дверь. Дом был перевернут вверх дном, но на первый взгляд ничего существенного не пропало. Мамины драгоценности были на месте, серебро и деньги в столе у отца не тронули.

Увидев сбитый замок и разбросанные вещи, папа упал в обморок. Ударился о крыльцо и разбил передний зуб. Мама, причитая и охая, позвонила по 911, тамошний диспетчер вызвал полицию и врача.

Когда приехали медики, она уже привела отца в чувство и отправила их обратно. Полицейские осмотрели дом, ничего существенного не обнаружили и позвонили мне. Всю дорогу я неслась на красный свет. К моему приезду полисменов уже не было, папа уснул, а мама заваривала чай с жасмином и мятой. У двери возился слесарь, меняя дешевый старый замок на новый. Рядом лежал засов.

— Полиция считает, это здешние мальчишки. — Мама достала чашки из шкафчика. Глаза у нее были заплаканные. — Говорят, они, скорее всего, искали наркотики, болеутоляющие. Такое случается иногда. Пронюхают, что кто-то умирает…

Слово было сказано. Раньше никто из нас не говорил, что папа умирает. Раньше мы говорили только о временных ухудшениях.

— Чш-шш, — зашипела я на нее. — Услышит еще.

— Это уже не важно, дочка… — Мама печально улыбнулась.

Пахло дряхлостью, несвежим бельем. Поглощенная заботой о папе, мама перестала следить за собой. Ногти поломались, в рыжих волосах появились седые пряди. Больно видеть папу таким разбитым, но еще мучительнее видеть такие перемены в маминой внешности — внешности женщины, которая и подумать не могла о том, чтобы выйти из дому без макияжа. Даже к ящику за газетами. Я смотрела, как она моет чашки у раковины, на ее расплывшуюся талию, опущенные плечи и старалась думать о чем-нибудь другом.

Только мама опустила чехол на чайник, как зазвонил телефон.

— Не бери трубку, — сказала я, — пусть автоответчик сработает.

Она не согласилась: вдруг это полиция или папин доктор?

— Простите? — раздался ее голос.

Я обернулась. На лице у нее было недоумение.

— Кто это? — спросила она, и я почему-то поняла, что звонок относится ко мне.

— Кто это, мам? Что ему надо?

— Не знаю. Ошиблись, наверное. — Она налила мне еще чашку. — Мужчина какой-то.

— Мама, что он сказал? — У меня сердце упало.

— Говорит: «Скажите вашей дочери, я нашел все, что искал». Ошибся, да?

Я бросилась наверх, лихорадочно дернула дверь и ворвалась в комнату. Сейф. Сейфа нет! Золото пропало. Я кричала и плакала, рвала волосы, одежду. Пол закачался под ногами, навалилась душная безнадежность. Не оттого, что пропало золото, — человек, бывший моим любовником, вломился в дом умирающего и стащил сейф своими грязными лапами! Я рассказала маме о своих подозрениях. Она чуть ли не с отвращением посмотрела на меня, скрестила руки на груди и прошептала:

— Во что ты вляпалась, Вэлери?

Я чуть снова не заплакала, как пристыженный ребенок. Мама настаивала, чтобы я позвонила в полицию, но что я могла им сказать? Что мой бывший любовник украл золотые слитки, которые я сама стащила у своего почти уже бывшего мужа? Я сказала маме, что сама разберусь. Потом помогла ей убрать разгром в доме, уложила в постель рядом с папой и захлопнула за собой дверь. Забралась в джип, стоявший на дорожке перед их домом, заперла все дверцы и долго сидела в нем.

На сегодня все.

В.

Проснувшись, первым делом вычислила, что браку моему придет конец меньше чем через двадцать четыре часа. Вроде бы должна прыгать от радости, но на самом деле чувствую себя как змея, вылезающая из кожи. Чтобы развеяться, направилась в тренажерный зал — физические нагрузки снимают нервное напряжение. Взяла потрепанный журнальчик, нашла свободную «бегущую дорожку». Через девять минут и четырнадцать сброшенных калорий на соседний тренажер взобрался Бен Мерфи. Одарил меня одной из своих нечаянных светлых улыбок.

— Ты заметно поздоровела, — сказал он.

У нас в семье «поздоровела» означает «растолстела», но я надеюсь, что Бен употребил это слово в его первоначальном значении.

Бен Мерфи похож на соседского ретривера. Каждый раз при виде меня светится идиотским счастьем. Он рассказал, что этим летом они с сыном отправятся в путешествие по стране — посещать места исторических сражений. Лично я даже представить себе не могу худшего способа провести отпуск, но у меня хватило совести не сказать об этом Бену.

— Это будет настоящее приключение, — сообщил он, легко достигая 5,9 мили в час (я показывала 3,5 мили в час и уже начинала пыхтеть). — Сначала мы поедем посмотреть на место сражения Мурс-Крик в Северной Каролине, потом, может, заскочим в Национальный мемориал братьев Райт — все равно по дороге. В Южной Каролине посмотрим поле битвы при Копенсе, где британцы наступали на ополчение Пикенса…

Его голос вибрировал от восхищения. Я старалась изобразить интерес, хотя совершенно не понимала, о чем он. Единственное, что я помню про всю эту Гражданскую войну, — «Бегство рабов» Гэрриет Табман. Я купила эту книгу в школьном «Книжном клубе». Помню гладкую обложку с кирпичным рисунком, запах типографской краски, историю храброй Гэрриет. Остальное забыто напрочь. Да и сейчас, когда смотрю национальные программы, я больше внимания обращаю на три сенаторских подбородка, чем на разглагольствования о налоговой реформе.

— …Но самое драматичное — поле битвы на реке Антиетам, близ Шарпсберга, в Мэриленде, — все еще рассказывал Бен. — Это событие знаменует конец первого вторжения на Север Роберта Ли. Более двадцати трех батарей убито и ранено за один день! Подумать только! Двадцать три тысячи человек за один день. Это поражает воображение!

— Да, грандиозно, — отозвалась я.

На самом деле меня поражало другое. Человеку, так не похожему на меня, остроумному, добродушному, непринужденно-искреннему, увлеченному американской историей профессору-химику я, кажется, нравлюсь. Интересно, смогу ли я вернуть былую привлекательность? Возможно ли для меня прочное, устойчивое счастье с читателем журнала «Излучательные квантовые переходы и количественная спектроскопия»? Может, это именно то, что мне нужно. Интересно, каков он в постели. Судя по тому поцелую в машине — бьюсь об заклад, должен быть, как минимум, неплох.

На сегодня все.

В.

Возник новый план: привезти Мэри к нам домой, чтобы мы вместе предстали перед Роджером. Примчалась к Черному озеру, ворвалась в Канареечный переулок, выпрыгнула из машины. Показалось, что сейчас появится Типпи, пузатая кошка, но ее не было. И Мэри, как оказалось, тоже. Шторы были плотно задернуты, как в прошлый раз, но теперь я поняла, что за этими окнами нет ни души. Приложила ухо к двери — ни музыки, ни звяканья кастрюль. Я постучала тихо, потом сильнее, потом забарабанила в дверь — тщетно. Зашла за дом и постучала в окно. От стука оно открылось.

Дом был пуст. Ни плетеной мебели, ни полок, ни даже моей убогой картинки — ничего не осталось! Я позвала Мэри и прислушалась: вдруг раздадутся легкие шаги? Тишина!

Как она могла так быстро исчезнуть? Куда она делась? Мне вдруг ужасно захотелось кинуться обратно к джипу — такое бывало в детстве, когда без всякой видимой причины я неслась из подвала на свет, полумертвая от страха.

Позвонила по сотовому Либби. Электронный голос сообщил, что этот номер больше не обслуживается. Мне не терпелось поделиться с кем-нибудь. Позвонила Омару, его секретарша сказала, что он будет отсутствовать целый день. Я позвонила Бетси, лучшей подруге, — у нее никто не брал трубку. По дороге к дому я проехала мимо Бена Мерфи и помахала ему, но он смотрел сквозь меня, будто впервые видел. Я никогда не была так безнадежно одинока. Взглянула на часы — полдень. Омар говорил, уведомление о разводе принесут между часом и двумя. Надо успеть домой вовремя. Нервы были натянуты, по всему телу бегали мурашки.

Едва войдя в дом, сразу услышала Роджера — он безмятежно распевал в душе. Забрела в большую комнату, включила телевизор, потом выключила. Раздражало это бубнение, мелькающие картинки. Голова словно наполнилась гелием, как воздушный шар. Запросто могла бы вылететь в форточку или взорваться. Шум воды в трубах прекратился. Роджер вышел в холл.

«Ты уже дома, любимая?»

«Да, милый».

Голос сорвался, и последнее слово прозвучало сдавленным кваканьем. Я нервно поглядывала на окно. Омар сказал, что уведомление о разводе должен принести представитель шерифа, но машина, остановившаяся у ограды ровно в час, была обычным «фордом» без опознавательных знаков. Из нее выбрался мужчина в футболке и джинсах. Я рассудила, что у представителя шерифа есть дела поважнее, чем развозить неверным мужьям уведомления о разводе, а этот парень, видимо, простой клерк.

Посыльный сверил адрес на конверте с табличкой на почтовом ящике. Решила пойти в дальнюю комнату, чтобы дверь открыл Роджер. Оттуда был слышен стук в дверь и шаги вниз по лестнице.

«Роджер Тисдейл?»

Остальное я не разобрала.

Вернулась в переднюю. Роджер стоял, уставившись на конверт.

«Что бы это могло быть?» — размышлял он вслух.

«Не знаю, — сказала я. — Почему бы его просто не распечатать?»

«Потрясающая идея!»

Он широко улыбнулся и разорвал конверт. Вытащил бумаги, прочел их, но ничего не сказал.

«Ты ничего не хочешь сказать?»

Меня давило какое-то недоброе чувство. Что-то было не так. Роджер только улыбнулся.

«Ну ты и шлюха, знаешь ли! — Он протянул мне листок. — Это скорее к тебе относится, ласточка моя».

Я выхватила бумагу у него из рук. Сперва я поняла только, что это картинка, фотография, точнее, ксерокопия фотографии с подписью внизу. Я почему-то подумала, что это вырезка из газеты, новый тип оповещения о разводе, — бывают же в газетах свадебные объявления! Мой затуманенный ум искал хоть какой-то поддержки.

Присмотрелась и поняла: на фото мы с Эдди в постели. Я читала подпись снова и снова, целиком и по буквам, не понимая ее смысла и не веря ему.

Там было только: «Ты проиграла».

По телу прошла горячая волна, я не понимала, что произошло. Этого не может быть. Мой муж ехидно улыбался, как гиена. Я перевела взгляд на бумагу и смотрела на нее долго, до боли в глазах. Этот снимок мог сделать только один человек. Если я когда-нибудь доберусь до нее, то, клянусь, разорву на части.

«А ты чего ожидала, бесценная моя? — прищурился Роджер. — Ну-ка, давай подумаем… Может быть, это… наверно, уведомление о разводе? — Он запрокинул голову и захохотал. — Ты бы посмотрела на свою физиономию! Бесподобно! Бесподобно!» — повторял он сквозь хохот, вытирая слезы в уголках глаз и тыча в меня пальцем.

Я схватила трубку и набрала номер Либби.

«Дай подумать! — захрюкал Роджер. — Звонишь своему частному детективу, да?»

Откуда он знает?! Я швырнула трубку обратно, выбежала к джипу, заперла двери и нашла сотовый. Роджер стоял в дверях и хохотал еще громче.

После нескольких гудков я снова услышала сообщение, что номер не обслуживается. Позвонила Омару, но секретарша не захотела меня соединять. Когда я представилась и сказала ей, что у меня срочный разговор, она заявила, что босс не берет сейчас новых клиентов. После лихорадочных уверений, что я не новый клиент, что я уже заключила с ним договор, она сказала, что моего имени нет в папках с делами.

«Это невозможно! — закричала я сквозь комок в горле. — Посмотрите внимательно: РАЙАН, Р-А-Й-А-Н. Или, может быть, Тисдейл, фамилия мужа. Т-И-С-Д-Е-Й-Л».

«Ладно, — вздохнула секретарша, — посмотрю еще раз».

Я ждала, прикусив щеки изнутри. Пожалуйста, Боже милосердный, помоги мне!

«Шэрон Райан?»

«Нет, нет, это не я!»

Я начала задыхаться.

«О! Подождите, вот идет мистер Слаадк. Посмотрим, может, он поговорит с вами».

Она положила трубку на стол и отошла. «Конечно, поговорит, — подумала я. — Идиотка!» Но в трубке раздался ее голос, а не его. Секретарша вздохнула:

«Извините. Я была права, мистер Слаадк сейчас не берет новых клиентов. Хотите поговорить с кем-нибудь из его коллег?»

«Я же вам сказала! Я не новый клиент! — Мой голос бился о стенки джипа, кровь стучала в ушах. Я чуть не плакала. — Ну пожалуйста! Поверьте, он же мой адвокат! Ради всего святого! Хорошо?»

Мне послышалось, что она тоже сказала «Хорошо». Минуту спустя стало ясно: это было эхо моего собственного голоса из идиотского сотового. Секретарша просто положила трубку, я говорила сама с собой.

Откинувшись в водительском кресле, я пыталась справиться со страшной усталостью, внезапно навалившейся на меня. Чисто физическое желание закрыть глаза, уснуть, убежать от всего происходящего. Роджера уже не было в дверях. Я выехала за ворота и повернула в город. Просто куда глаза глядят. Я знала только, что мне нужно двигаться.

Сотовый зазвонил. Роджер.

«Я знаю, ты сейчас не в настроении со мной разговаривать, но хочу напомнить: в два у меня репетиция. Тебе придется забрать Пита. Ладно?»

«Ладно!»

Я нажала отбой.

Вспомнила Мэри. Бедная девочка! Что Роджер с ней сделал? Надо связаться с этим типом из «Классных леди», сообщить ему, что Мэри исчезла. Голова шла кругом. Оказалось, я стою у офиса Омара Слаадка. Заехала на площадку для парковки, закрыла джип и понеслась в здание. Нажала кнопку лифта, не утерпела, побежала по лестнице. Секретаршу я тут же узнала — растрепанная рыжая голова, бровь проткнута серебряным кольцом.

«Я приехала поговорить с Омаром Слаадком и не уеду, пока не сделаю этого».

Она взглянула на меня с неистребимой корректностью и нажала кнопку.

«Мистер Слаадк, здесь миссис Райан, хочет вас видеть. Она отказывается уйти, пока вы с ней не поговорите. — Секретарша повернулась ко мне: — Присаживайтесь, сейчас он выйдет».

Я чувствовала триумф. Наконец-то мы к чему-то пришли!

«Спасибо, я постою».

В коридоре послышался шорох, раздались стремительные шаги Омара.

«Миссис Райан?»

Я обернулась на незнакомый голос. Это был пухлый, низкорослый мужчина. Черные, сальные волосы, перхоть на плечах, несвежее дыхание чувствуется даже за несколько шагов. Очевидно, это кто-то из его помощников.

«Мне нужен Омар Слаадк, если можно».

Коротышка протянул руку:

«Я Омар Слаадк».

Дальше я помню смутно: бледная акварель за его затылком, зеленый ковер, ворс, как он впечатался в щеку после падения. Когда я открыла глаза, секретарша что-то совала мне под нос. Кусочек лимона. Потом услышала шепот:

«Смотрите. Помогает. Она приходит в себя».

Господин с жирными волосами одной рукой держал меня, другой — стакан воды.

«Выпейте воды. С вами все в порядке?»

«Вы точно Омар Слаадк? Вы уверены?»

«Абсолютно. — Коротышка ласково улыбнулся. — Недавно еще раз проверял!»

Он помог мне подняться.

«Но Омар Слаадк высокий и… лысый».

«Нет, миссис Райан. — Коротышка провел пятерней по волосам. — Уверяю вас, это мои натуральные волосы».

Несколько секунд я не сводила с него глаз.

«Послушайте, случилось что-то ужасное. Вы, наверно, не понимаете меня. Человек, назвавшийся Омаром Слаадком, был моим юристом. Сегодня утром он должен был прислать моему мужу уведомление о разводе. Такой высокий, лысый, седая бородка! Он здесь работает? Вы должны мне сказать!»

Я говорила как безумная и выглядела соответственно. У него не было причин верить мне.

«Послушайте, мне надо идти».

Коротышка просил, чтобы я посидела у них, пока не почувствую себя лучше. Предложил мне кофе, сладкую кукурузу. Но мне нужно помочь Мэри! Надо ехать в библиотеку, там есть компьютерный зал. Можно выйти в сеть и послать письмо этому Просту, хозяину КЛИТа.

На перекрестке я повернула налево — полпути до библиотеки. Дорога была свободна. Если не наткнусь на красный свет, доеду за три минуты. Кто-то пытался выехать на мою полосу. Пожилая леди. Я засигналила, но она проскочила вперед и, естественно, сбавила скорость. Стала ползти как черепаха. Я взглянула на спидометр — восемь миль в час. Черт! Подъехав вплотную к ее багажнику, я опустила стекло и заорала, брызгая слюной:

«Учись водить машину, старая калоша!»

Женщина обернулась и посмотрела на меня. Боже! Она оказалась Карлой Шуманн, первой нянечкой Пита. Заботливая, ласковая женщина, которая говорила, что я для нее как дочка. «Господи, хоть бы она меня не узнала!» — подумала я и понеслась вперед.

В библиотеке оказалось неожиданно много народу. Я испугалась, что не найду свободный компьютер, но в углу был один незанятый. Зашла в Netscape, нашла КЛИТ и послала сообщение Вильгельму Просту. Написала, что, по всей видимости, с одной из его «девушек» произошло несчастье, перечислила все известные мне факты, упомянула имя Роджера и попросила срочно ответить. Минут через десять проверила почтовый ящик — о, чудо, Прост откликнулся: «Весьма сожалею, но по нашим сведениям, ни одна из девушек КЛИТ не имела связи с человеком по имени Роджер Тисдейл. Кроме того, ни с одним джентльменом из вашего города мы никогда не работали. Удачных вам поисков. Вильгельм Прост».

Я вышла из библиотеки и понеслась к джипу, но бежать стало невозможно. Свело голень, страшно закололо в боку. Я согнулась и начала оседать на асфальт. Схватилась за столб для парковки и так стояла, вцепившись в него, рыдая и задыхаясь. Прохожие поглядывали на меня.

«Чего пялитесь?! — кричала я сквозь слезы. — Пошли отсюда!»

Наконец доковыляла до джипа. И вдруг всеми печенками почувствовала: надо забрать Пита. Что бы ни вытворял Роджер, мой сын должен быть со мной. Хотелось — до боли в груди — прижать его к себе, чувствовать запах его волос, целовать пальчики.

Дорога до школы заняла двадцать минут, за это время я еще раз позвонила Бетси, потом маме — никого из них не было дома. Я была просто в вакууме, всем чужая, всеми покинутая. Ужасно. Пит очень смутился, когда я появилась в классе. Испугался, что мы пойдем к доктору. Я пристегнула его к детскому сиденью, сказала, что мы едем смотреть папину репетицию.

С Роджером мы еще не разобрались. Я понятия не имела, что я ему скажу, но в любом случае не позволю вести себя как ни в чем не бывало. Подъехав к Театру Данте, я впервые в жизни припарковалась в неположенном месте. Центральный вход был заперт, мы с Питом пошли к запасному, который почти всегда открыт.

В нескольких шагах перед нами шла молодая женщина, блестящие черные волосы покачивались в такт шагам. О Боже! Неужели? Я поспешила за ней, позвала ее:

«Мэри?!»

Она уже почти обернулась, но Пит потянул меня назад. Голова закружилась и отяжелела, выступил пот. Я пыталась изо всех сил пробиться сквозь внезапно загустевшее пространство — воздух между нами стал плотный, как желе. Я тянулась к ней, но не могла достать. Она злобно улыбнулась мне, надула пузырь из жвачки. Пит снова потянул меня за руку, уже сильнее.

«Мама!»

«Пит, подожди!» — пробормотала я…

— Мама, пожалуйста!

С бешено бьющимся сердцем, с грохотом крови в ушах, но и с огромным, до слез, облегчением я открыла глаза. Сон. Я была не за кулисами Театра Данте, а в собственной постели. Под головой причудливо вышитая декоративная подушка. Слишком устала вечером, чтобы скинуть. Вот откуда ощущение коврового узора на щеке. Роджер храпел, свистел носом — ни разу еще я не была так счастлива слышать эти рулады. Три часа ночи. Часы светятся, как фонарь, надо их наконец отрегулировать. Внизу заворчал морозильник. Пит стоял рядом с кроватью и тер глаза. Пижамная курточка распахнулась, в аквамариновом свете часов костлявая грудка блестела от пота.

— Я видел плохой сон, — зашептал он.

— Я тоже. У меня тоже был плохой сон.

Уложила его рядом и обняла. Влажные волосики пахли детским шампунем. Ухватила покрепче.

— Хочешь, расскажи мне свой сон.

— Нет, — прошептал он.

Маленькое тельце обмякло, и вскоре послышалось ровное, глубокое дыхание. Спит. Обнимая его, я отважилась вспомнить кошмар, связывая разрозненные эпизоды. Хотелось понять глубинный смысл этого ужаса, его роль в моем состоянии. Теперь у меня есть шанс уличить неверного мужа, разорвать мучительный брак, начать новую жизнь с малышом. Но во сне я только металась, бежала в никуда, сбитая с толку и всеми покинутая. Почему сознание породило сон, в котором те, от кого я полностью зависима, — мой адвокат, мой детектив, — были на стороне моего мужа? И почему вместо уведомления о разводе Роджер протянул мне мою фотографию в постели с любовником? Такой анализ, безусловно, гасит разрушительную силу кошмара, но я была слишком измотана. Впереди напряженный день, уже почти четыре. Я даже не заметила, как уснула глубоким, спокойным сном. Без всяких сновидений.

На сегодня все.

В.

Я больше не просыпалась, пока в семь тридцать не зазвонил будильник. Настроение было радужное, я даже поймала себя на том, что распеваю в душе:

— Это был сон, сон, сон, всего лишь дурной сон! — С чего это ты так счастлива? — постучал в дверь Роджер.

— Просто радуюсь, что проснулась! — прокричала я сквозь грохот струй. — Счастлива, что живу на свете в такой чудесный день!

Нашла в дальнем конце полки бутылку с гелем для душа, налила на губку. Этот гель я купила сто лет назад — случайно услышала слова одной женщины, будто бы он возбуждающе действует на ее мужа. На Роджера, правда, гель такого эффекта не оказал. «Пахнет как жидкость от насекомых», — заявил он. Я поднесла губку к носу и глубоко вдохнула. Пахнет, как секс среди хвойного леса. Великолепно.

Я забросила Пита в школу и направилась к Черному озеру. Увидев дом, я затаила дыхание. Что, если сон был в руку и Мэри в самом деле исчезла? Или вовсе не было никакой Мэри? Но не успела я выбраться из машины, как дверь распахнулась и она радостно замахала мне. Я помахала в ответ своей новой лучшей подруге.

— Миссис Райан! Миссис Райан! Я так и думала, что вы сегодня приедете! И вот вы здесь!

На ней были джинсовые шорты и черная футболка, которую я сто лет назад купила на распродаже. На футболке красовалась надпись: «Я рыбак, вот и вру». До сих пор не могу понять, зачем я ее купила, — при том, что ни разу в жизни не ловила рыбу. Футболку Роджер отвез в «приют» вместе с кучей других вещей. Наверно, у Мэри весь шкаф забит барахлом, которое я покупала ни с того ни с сего и ни разу не надела.

Мэри потащила меня в дом.

— Типпи окотилась!

Она провела меня за руку мимо моей мазни в кухоньку. В доме пахло жареной едой и чистящим порошком. Кошка, лежавшая на боку в картонной коробке из-под обуви, тускло прищурилась на меня. Шестеро крошечных котят тыкались ей в живот.

— Мэри, — я набрала в грудь побольше воздуха, — я хочу тебе сказать одну вещь.

Она уселась на корточки у коробки и гладила Типпи по голове.

— Хотите котеночка?

— Нет, солнышко, не хочу. Послушай, нам надо поговорить.

— А кукурузы хотите? С чаем!

— Роджер мой муж. Мы женаты очень давно, очень.

Я наблюдала за ее реакцией.

— Мой Роджер? Роджер Тисдейл? Мой муж?

— Да.

Я достала из бумажника фотографию, свадебную. Мэри поднесла ее к самому носу.

— Это не мой Роджер. Мой старше. И не такой толстый.

— Он так выглядел раньше, Мэри, — вздохнула я. — С тех пор он постарел, сбросил вес. Это он, поверь мне.

Она покачала головой и скрестила руки на груди.

— Это не он. Не может быть.

Хоть бы у меня нашлась фотография поновее. Я вспомнила о брелке, достала его и протянула Мэри:

— Смотри.

Брелок был медальоном с фотографией, сделанной прошлой осенью, — Роджер и Пит в походе на «Тигренке».

— Все равно не он, — ухмыльнулась Мэри.

Я еще раз взглянула на фотографию и поняла, что лицо Роджера на ней очень смутно из-за вспышки. Я-то знала, что это он, — кому там еще быть? Но с точки зрения Мэри, чья состоятельность как жены «известного американского сценариста» зависит сейчас от умелого отпора моим претензиям, на этом тусклом кружочке мог быть кто угодно, только не Роджер.

Я начинала нервничать. Надо было привезти девушку к нам домой до прихода представителя шерифа.

— Пожалуйста, Мэри, послушай меня. Я знаю о Роджере такие вещи, которые могут быть известны только жене… — Я проглотила ком в горле. — Или любовнице. Например, у него на заднице внизу слева родинка в форме Техаса. — Я сообразила, что она, скорее всего, понятия не имеет о карте, нашла в сумке ручку и нарисовала на каком-то чеке иллюстрацию: — Вот такое.

Мэри смотрела во все глаза, но молчала.

— Жена должна знать, — продолжала я, — что его любимый завтрак — мюсли с ванильным йогуртом и стакан абрикосового нектара, а еще он любит круассаны с банановой начинкой и сливочный сыр с медом и орехами. Жена должна знать: он всегда так рассчитывает время, что заканчивает завтрак и кофе — черный, без сахара — к одному и тому же часу.

Я следила за Мэри. Глаза у нее стали влажными, но лицо осталось неподвижным.

— Что еще… Он мочится струйками, это часто напоминает ритм песенки «Был у Мэри петушок», знаешь, такой: «пи, пи, пи, пи, пи-пи-пи»… И еще я знаю: он боится пчел, терпеть не может швейцарский сыр, всегда чистит зубы после еды — не любит вкус пищи с зубной пастой… О! У него кривой мизинец на левой ступне, вот такой. — Я скинула туфлю и скрестила мизинец с соседним пальцем. — Убедилась?

Никакой реакции. Меня прошиб пот.

— И еще он обожает «Зену — королеву воинов». Если ее показывают, все остальное пусть горит синим пламенем.

Я понимала, что это уже перебор. Здесь он вряд ли смотрел кино, да и вообще что бы то ни было по ящику. Зеномания наверняка была порождением скуки, которую он испытывал со мной. Но все равно стоит закинуть удочку.

Ура! Мэри сморщилась и уткнулась в ладони.

— Точно, Зена! Как я ненавижу эту даму!.. — всхлипывала она.

Я подошла к ней, обняла. Я должна была ненавидеть Мэри, но она почему-то тронула меня.

— Солнышко, Роджер сыграл с тобой нехорошую шутку. Понимаешь?

Она заплакала громче.

— Он плохой человек. У него уже есть жена — я. И маленький сын. Понимаешь? — Я снова вытащила брелок и поднесла к лицу Мэри.

Она смотрела на него, чуть раздвинув пальцы.

— Это Пит, маленький мальчик. Очень симпатичный мальчик. А Роджер — его отец.

Мэри перестала плакать и захлюпала носом. Нос был красный и распухший. Надо было торопиться, время поджимало.

— Мэри, Роджер не может иметь двух жен одновременно. Это противозаконно. Понимаешь, что это значит? Подсудное дело.

Она широко распахнула глаза.

— У меня будут неприятности? С полисменами?

Все! Дело в шляпе. Мэри испугалась.

— Не знаю.

Может быть, это мерзко — пользоваться ее доверчивостью, но что мне оставалось?

— В США людям не разрешается иметь двух жен одновременно. И если ты дала ложную информацию о своем возрасте, это тоже противозаконно.

Она опять заплакала. Я погладила ее по голове.

— Мэри, клянусь, я хочу помочь тебе. Нужно вывести Роджера на чистую воду, и тогда я добьюсь, что тебя не посадят в тюрьму и вообще никак не накажут. Но сейчас тебе нужно поехать со мной. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она. — Я поеду.

Мэри была босиком. Я нашла шлепанцы и подала ей.

Всю дорогу до дома Мэри не отрывалась от окна. Я поняла, что для нее это все ново: оживленные улицы, бензоколонки, закусочные и прачечные. Роджер держал ее в заключении, твердил ей, что лесного домика ей для счастья вполне достаточно. Когда до меня дошло, что благополучие этой девушки волнует меня больше, чем ее секс с моим мужем, стало ясно, что мы с Роджером совсем чужие люди. Высшая степень отчуждения. Когда мы миновали Рыночную улицу, Мэри начала всхлипывать снова. Я погладила ее по руке:

— Бедняжка. Мы во всем разберемся. Все будет хорошо, я обещаю.

Передать не могу, как мне стало тепло и радостно, когда мы подъехали к дому. Все шло по плану: Мэри была со мной, меньше чем через час в руках у Роджера будет уведомление о разводе. Если Омар сделает свое дело, я скоро буду богата, а Роджер разорен. Воодушевление и радость так переполняли меня, что я чуть не лопнула.

Заехали в гараж. Я попросила Мэри посидеть в машине. Роджер был наверху. Время одиннадцать тридцать. Я схватила банку с «Принглс», шоколадное печенье, бутылку диетической колы, притащила все в джип.

— Возможно, это надолго. Тебе нужно еще что-нибудь?

Мэри взяла печенье, откусила кусочек.

— А журналы у вас есть?

Я помчалась обратно и принесла из гостиной стопку «Пипл» и «Воскресных развлечений». При виде этой стопки у Мэри загорелись глаза.

— О-о-о! «Backstreet Boys»! — Она даже чуть улыбнулась. — Спасибо.

Мэри осталась в машине со всей этой хрустящей и разноцветной ерундой. Хоть бы она отвлекла ее на некоторое время! Я заперла джип с помощью дистанционного пульта. Если Мэри захочет выбраться, пульт запищит.

В дверь позвонили. Я выглянула в окно — машина с эмблемой шерифа.

— Роджер, открой дверь, пожалуйста! — крикнула ему наверх. — Я в ванной.

Из ванной было слышно, как Роджер топает вниз, клацает замок.

— Роджер Тисдейл? — громыхнул низкий голос.

— Да, это я, — настороженно отозвался он.

— Это для вас, сэр. Спасибо, сэр.

Дверь закрылась, снова клацнул замок. Я выглянула из ванной — Роджер таращился на конверт. Лицо у него стало серым.

— Это только что вручил мне представитель шерифа, — промямлил он. — Кажется, какие-то документы.

«Вот оно, — сказала я себе. — Начинается. Теперь уже наяву». Я чуть не запрыгала от радости.

— Ты не хочешь распечатать его? — Голос едва мне повиновался.

Роджер рухнул на стул.

— Я боюсь это сделать.

— Чего ты боишься, Роджер? — Мне вдруг показалось, что он все знает.

— Ну просто боюсь, что это еще один… понимаешь, еще один иск. Вроде Алисиного.

О Боже! Бедный Роджер опять с кем-то спутался. Я решила поиграть с ним.

— Может, тебе лучше рассказать обо всем, прежде чем открывать конверт?

Роджер уронил голову на руки.

— Господи милосердный! — воскликнул он патетически. — Почему опять я? Почему это всегда должно случаться именно со мной!

— Ну давай, Роджер, рассказывай. Не может быть, что это так плохо.

— Боюсь, что может.

Выяснилось, что Роджер как-то проявил «особый интерес» к одной актрисе, девушке с пирсингом. Она привозила нам один раз пиццу на дом. Теперь он опасается, что его интерес может быть «неправильно понят». Две недели назад она ушла с пробы, намекнув, что обратилась к юристу.

— Но клянусь, я ни разу ее пальцем не тронул! Бог свидетель!

— Ох, Роджер, как тебе нелегко приходится! С такими тонкими чувствами и творческим отношением к миру!

— Вот именно, — закивал он. — Точно. Как ты меня хорошо понимаешь!

— Ну, что ж, вперед! Открывай! Пора покончить с этим.

— Хорошо, что ты на моей стороне. — Он благодарно посмотрел на меня.

— Конечно, Роджер. Открывай.

Он поддел ногтем полоску бумаги, осторожно вскрыл конверт. Медленно развернул бумагу, глубоко вздохнул и начал читать.

— Что за… какого дьявола?! — Он был ошеломлен. — Что это такое?

— Все кончено, Роджер. Мы разводимся.

Как чудесно наконец произнести эти слова.

— Но почему? — завопил он. — Почему?

— Есть много причин, Роджер. Мой адвокат будет счастлив разъяснить их тебе. Но основная причина — девушка по имени Мэри.

— Кто? — спросил он точь-в-точь как я себе представляла.

— Подожди тут немного, любящий муж. — Я пошла к двери. — Сейчас вернусь.

Когда я подошла к джипу, Мэри дремала на заднем сиденье (объелась всей этой дряни — состояние, хорошо мне знакомое). Я достала пульт, открыла двери; щелканье замков разбудило ее. Мэри заморгала и потянулась.

— Можно мне зайти в дом, миссис Райан? — И добавила шепотом: — Я писать хочу.

— Конечно, солнышко. Мы должны поговорить с Роджером. Я так и думала: он сказал, что не знает тебя. Он опять лжет. Надо помочь ему сказать правду. Понимаешь?

— Понимаю, миссис Райан, — кивнула она.

Я помогла ей выбраться из джипа и крепко стиснула девичью ручку. Ни в коем случае нельзя отпускать Мэри. Мы же в двух шагах от того, как лопнет мыльный пузырь Роджеровой сладкой жизни.

Провожая Мэри из гаража в гостиную, я окинула взглядом всякое барахло, сложенное по углам и на деревянных полках. Обломки нашей с Роджером совместной жизни. Хотя на самом деле это скорее обломки жизни, которой мы так никогда и не зажили. Ролики «для семейной пары», которые мы купили по совету психолога, — тот сказал, что нам нужно больше играть друг с другом. Покатались два раза. Нераспакованные банки с яркими красками — однажды я прочитала статью о влиянии цвета на психологический климат и решила, что свежий слой красок нашему браку просто необходим. Каноэ вместе со шлемами. Оно предназначалось, по словам Роджера, для «поры приключений на свежем воздухе». Стоило нам приехать в канадский парк Куэтико, как Роджер потянул руку, снимая каноэ с крыши автомобиля. Потом он три дня непрерывно скулил. Это было первое и последнее путешествие на каноэ. То есть последним оно было для меня, что касается Роджера — кто знает, сколько девиц он соблазнил на озере Ганфлинт.

Я провела Мэри в гостиную, тоже за руку. Приближаясь к кухне, где Роджер рухнул на стул с конвертом в руках, я объявила:

— Чтобы у тебя не оставалось никаких вопросов, — легкий толчок в полудетскую спину, — во-от Мэри!

У меня будто выросли крылья — настолько ничтожным и мелким показался мне этот человек. Как темное пятно, тень с высоты птичьего полета. Я внимательно наблюдала за ним из-за спины Мэри, нерешительно шагнувшей в кухню. Роджер крепко обхватил руками туловище, словно боясь выдать себя случайным жестом. Он смотрел ей в лицо, вернее, старался не отрывать взгляда от какой-то выбранной точки над ее головой. И ни разу не взглянул ей в глаза.

Мэри бросилась к нему и упала к его ногам с благоговейным обожанием, как малютка в фильме «Король и я».

— Это правда — то, что говорит миссис Райан, Роджер? Правда? Она правда твоя настоящая жена?

Роджер посмотрел вниз, на девушку.

— Уберись от меня! — завопил он и стукнул ее ботинком, вернее, постарался спихнуть с себя.

Мэри заплакала:

— Почему ты так делаешь, муж мой? Разве ты не знаешь, кто я? Твоя малышка Мэри! Разве ты не помнишь меня? Я твоя жена, твой нежный цветочек!

Роджер посмотрел на меня.

— Кто это, черт возьми?

Он выглядел искренне обескураженным. Ликование погасло, я испугалась. Неужели это ошибка? Или все искусно подстроено, чтобы меня унизить?

— Роджер, не морочь мне голову. Ты прекрасно знаешь, кто это. Я тоже. И мой личный детектив знает об этом не хуже нас с тобой.

Я помогла Мэри подняться.

Она рыдала, уткнувшись мне в грудь.

— Меня от тебя тошнит.

— От тебя тошнит не меньше!

Он перешел на свой коронный уверенно-высокомерный тон. Прямо раздулся от лицемерия. Очевидно, решил применить наступательную стратегию.

— Притащила в дом девчонку бог знает откуда и веришь любой ее галиматье! Кто знает, что у нее на уме? Что она хочет спереть отсюда? Какие болезни мы от нее подхватим? Ты ставишь под удар семью и дом только потому, что какая-то идиотка объявила себя моей женой? Это от тебя тошнит, дорогая моя. — Он покрутил пальцем у виска: — Совсем рехнулась.

Мэри уже не плакала, а выла.

— Роджер, ты что, в самом деле думал выйти сухим из воды? Ты же неглупый человек. С чего ты вдруг вообразил, что можно затеять этот идиотский якобы секретный брак с шестнадцатилетней девочкой, а потом запросто вывернуться?

Роджер так и подскочил:

— Ты же сказала, тебе двадцать один! — Трясущийся палец потянулся к Мэри.

Все трое ахнули. Сам себя разоблачил!

Роджер зажал рот ладонью и рухнул на стул.

— Боже, Господи милосердный…

— Ты жалкая карикатура на мужчину. Выживший из ума развратник! Меня просто вырвет сейчас!

— Не буду тебя удерживать. Только не на ковер, пожалуйста.

Даже сидя в луже, он будет жалко огрызаться. Потрясающе!

— Позволь мне перечислить твои преступления, — продолжала я. — Во-первых, ты двоеженец. Если хочешь знать, двойной брак запрещен законодательством: статут 1846, статья пятая: «Брак не может быть заключен, если у какой-либо из сторон имеется бывший муж или жена, брак с которыми не был расторгнут». Это я нашла в Интернете. — Ликование снова грело меня. — Во-вторых, по закону твои действия попадают под статью «Изнасилование».

— Вряд ли, — заявил Роджер. — Официально брачный возраст в штате — шестнадцать лет. Это я нашел в Интернете. — Он самодовольно выдвинул челюсть вперед.

— Но мне было только пятнадцать, когда мы поженились, — тихо сказала Мэри.

Мы с Роджером уставились на нее. Роджер закрыл лицо ладонями.

— Господи Иисусе…

Я взглянула на часы.

— У тебя двадцать минут собрать сумку. Завтра сообщишь мне свой адрес, все остальные манатки я вышлю туда. А сейчас убирайся.

— Ты тоже просто так не отвертишься, учти. — Он поднялся и погрозил мне пальцем.

По уши в собственном дерьме, а строит из себя обиженного. Было слышно, как он мрачно топает наверх, будто малыш, которому не дали доиграть в «Тетрис».

Хлопнула дверь, открывались и закрывались ящики комода.

Вдруг Роджер грохнул кулаками по стене с криком:

— Срань! Срань! Как она могла, сволочь!

— Что он нам сделает, миссис Райан? — Мэри была в ужасе.

Я обняла ее, волосы девушки пахли духами.

— Он ничего больше не сможет нам сделать, Мэри. Ни мне, ни тебе. Никогда.

Она захлюпала носом:

— Миссис Райан, это несправедливо. Просто нечестно!

— Что нечестно, Мэри?

— Я должна была стать настоящей американской женой. Мне это обещали!

Гнев и обида. Пит очень похоже хнычет, если ему не обломится что-то заведомо вожделенное («Ну ты же сказала, что фургон с мороженым приедет сегодня! Это просто нечестно!») Я не знала, что ей ответить, кроме банального и беспомощного «никто не обещал нам, что жизнь будет справедливой».

— Это правда, — заморгала Мэри и крепче меня обняла. — Спасибо вам, миссис Райан. Спасибо, что дружите со мной.

Я понятия не имела, что буду делать с шестнадцатилетней филиппинкой, но, разумеется, не собиралась отправлять ее обратно на Черное озеро. Сказала, что оплачу ей дорогу на родину.

— Нет, нет, миссис Райан! — закричала она. — Отец убьет меня, если узнает. Я не могу, мне нельзя возвращаться. Пожалуйста, не посылайте меня обратно!

— Мэри, у тебя есть родственники в Штатах?

Она кивнула, прикусив губу.

— Где-то в Филадельфии. (У нее это звучало как «Пилладельфия».) Двоюродные братья отца.

— Я попробую найти их и договориться, чтобы ты жила с ними. А пока… — Я проглотила комок, — можешь временно оставаться здесь, со мной и с Питом.

— И с Типпи? — Она просияла. — С котятами?

— Типпи, пожалуй, да, но котят надо отнести в приют для животных. Мы не можем взять их к себе.

— Да, миссис Райан. Хорошо. — Она было расстроилась, но тут же снова заулыбалась: — Спасибо, миссис Райан.

— Пожалуйста, зови меня Вэлери.

Внизу вдруг хлопнула дверь — Роджер сматывался. Громыхнули ворота гаража. Мы с Мэри подошли к окну в гостиной и смотрели вслед его машине. Поворачивая, Роджер встретился глазами со мной и выставил средний палец на свободной руке.

Сейчас Мэри в комнате для гостей, смотрит «Я люблю Люси». Ну и денек!

На сегодня все.

В.

У Мэри задержка — одиннадцать дней. Утром ее стошнило после завтрака. По идее, я должна рвать на себе волосы, но я на удивление спокойна. Это прозак так действует или перспектива появления младенца в доме? Понятно, соседи будут смаковать сплетни: сначала мой муж завел несовершеннолетнюю любовницу, а теперь и ребенка состряпал. Но как бы там ни было, этот ребенок будет кровным родственником моему собственному сыну. Почему я должна запрещать ему расти в этом доме? С другой стороны, он будет постоянным напоминанием о подлости Роджера и о его пренебрежении ко мне. Что, если Роджер потребует общения с ним, захочет помогать растить его?

И если совсем с другой стороны посмотреть — родится малыш! Милый, чудесный живой комочек, лучик добра и любви. Я таю при одной мысли об этом. Или у меня просто крыша едет?

На сегодня все.

В.

Господи Боже! Мэри говорит, что хочет «заставить ребенка выйти». Видимо, Роджер позвонил ей, пока меня не было, и потребовал сделать аборт, угрожая высылкой из страны. Полдня она висела на телефоне, беседуя с филиппинской тетей Эстой. Судя по всему, эта тетя — вроде тех подпольных бабок, которые, кроме всего прочего, раздают советы о самостоятельных абортах.

— Тетя Эста все знает! — сказала Мэри, махая листком бумаги у меня перед носом — там кудрявыми девичьими завитушками был выведен список трав.

Некоторые я узнала: клопогон, мята болотная.

Мэри канючила:

— Пожалуйста! Надо сходить в магазин…

Я схватила листок и разорвала.

— Роджер врет тебе! — Нелегко было говорить сквозь ее всхлипы. — Он просто лжец, Мэри. Неужели ты до сих пор в этом не убедилась? Никто тебя не вышвыривает из страны!

Сказала, что займусь получением гражданства для нее.

— Все будет хорошо, — твердила я, сама не очень в это веря.

На сегодня все.

В.

Дейл позвонил сегодня утром, как раз когда я выдергивала Пита из постели. Схватила трубку.

— Алло?

— Сколько сюрреалистов нужно, чтобы ввернуть лампочку?

Сердце подпрыгнуло от радости. Дейл, социальный работник медцентра, мой тамошний лучший друг, один из немногих, кто знал меня еще в прошлой жизни и не исчез с горизонта. Дейл помнил меня в колготках, на высоких каблуках, с изящным портфельчиком — женщиной, которая зарабатывала свои собственные деньги.

— Не знаю, Дейл. А правда, сколько?

— Купилась! — Он подождал, пока я рассмеюсь. — Эй, ты слышала что-нибудь о дислексике, страдающем бессонницей? Представляешь, не может ни читать, ни удерживать информацию! Бродит всю ночь, размышляя: «Неужели на свете действительно есть собака?»

Мне сразу стало как-то светлее и веселее. Выяснилось, что Дейл ушел-таки наконец из центра.

— Слишком много бюрократии там.

— А дальше что собираешься делать?

— Ну, мы с Эриком думали податься в Вермонт и там пожениться, но я на дух не переношу высокомерных задавал из Новой Англии. Так что, думаю, мы останемся здесь. Прикинулись братьями. Наши соседи сверху хорошо к нам относятся.

— Шутишь? Вы с Эриком прикинулись братьями?

— Ну да, сказали, что мы близнецы. Разнояйцевые, поэтому и не похожи.

— Так вот почему ты белый, а он черный!

Дейл рассмеялся:

— По правде говоря, мы просто не общаемся с соседями. Это нас вполне устраивает, они все такие замшелые!

— Лучше вам в самом деле поехать в Вермонт. Хоть братьями не надо будет прикидываться.

— Наверно. Ладно, хватит уже обо мне. Что у тебя происходит?

Пока Пит чистил зубы, я коротко описала Дейлу мое положение: Эдди, Диана, постоянные измены Роджера, папина болезнь, Мэри, развод…

— О-о-о, малыш, это тяжкий груз! На целую жизнь хватит. Как ты находишь в себе силы вставать по утрам?

— Есть одно волшебное средство, прозак называется, — сказала я.

— Добро пожаловать в компанию.

— Ты тоже?!

У нас словно появился общий секрет.

— Да, мэм. Каждый день, вот уже девять месяцев. Не откажусь от дозы ни за какие коврижки.

— О, Дейл, я так рада тебя слышать! Я скучала по тебе.

— Взаимно, друг мой, взаимно.

Мы решили пообедать вместе на следующей неделе. Пора было везти Пита в школу.

— Кстати, — добавил он. — У меня есть очень пикантная новость о нашей старой знакомой.

— О ком?

— Мариса, Клариса, как там ее… ну, эту шлюху.

— Господи Боже! Расскажи.

— Не-ет, не сейчас. На следующей неделе, за обедом. Тогда ты точно от меня не отвертишься!

Вечером, уложив Пита спать, я пыталась объяснить Мэри свое отношение к абортам. Отношение скорее интуитивное, чем порожденное общественным мнением, поэтому я сомневалась, стоит ли им делиться. Меня нельзя причислить к ярым противникам абортов, вряд ли когда-нибудь встану с плакатом возле Института семьи. Мое мнение по этому вопросу определилось под влиянием Терезы, сестры. Как-то мы с ней сидели на кухне, и я заметила на столе муравьев. Роджер тут же передавил бы их прямо пальцами, но меня что-то заставило собрать насекомых в пластмассовый стаканчик и вытряхнуть на улицу. Так я обычно поступала с мышами, жуками, молью, даже с тараканами.

— Смотри, сестренка, — заметила Тереза, — у тебя не хватает духу убить крошечного муравья. Но убийство развивающейся личности ты считаешь нормальным!

Я не стала спорить, понимая, что это бесполезно, но ее слова застряли в голове. Потом, когда я была беременна Питом, мое отношение к абортам стало еще более неоднозначным.

Выкопала книгу с крупными фотографиями, сделанными внутри матки. Я ее сама почти каждый день читала, когда была беременна. Перелистывая страницы вместе с Мэри, я твердила себе: «Это тело Мэри, а не мое, ее беременность, а не моя, ее личный выбор, а не мой». Все так, но я в зеркало не смогла бы смотреть, совесть заела бы, не предложи я ей хотя бы возможность другого выбора. Надеюсь, она передумала. По крайней мере, больше не спрашивала о травах и не звонила тете Эсте. Так что, думаю, все в порядке. Пока.

На сегодня все.

В.

Проявила фотопленку. Выяснилось, что пришло время снова воевать с лишними килограммами. Первые несколько снимков были сделаны около года назад, когда я ежедневно занималась гимнастикой, иногда даже дважды в день, и каждый вечер ела «диетические блюда». Примерно тогда же я впервые встретила Бена. Помню, как уверенно я чувствовала себя на тренажере в брючках стрейч и тугой футболке.

Ближе к концу было несколько фото, которые Пит нащелкал на днях, когда я готовила обед. Прошел год, но я выгляжу старше лет на десять. Руки — два дельфина-близнеца, лицо — перезрелая дыня. Пока Пит восхищенно рассматривал фотографии, я сгорала от стыда. Что произошло? Куда подевалось желание сохранить тело изящным и гибким? Раньше покупка одежды была увлекательным экспериментом: я могла носить черные брючки «капри», прекрасно чувствовала себя в шортах и купальниках. Глядя на стройных женщин, я причисляла себя к этой элите нашего общества, которая может, не задумываясь, носить безрукавки, короткие юбки, кофточки в облипку. Знакомые останавливали меня на улице, просто чтобы сказать: «Вы фантастически выглядите! В чем секрет?» Одна из мамочек-домоседок, решившись выйти на работу, призналась, что я вдохновила ее на это. Что бы они сейчас обо мне подумали?

Я вытащила из шкафа брючки «капри» вместе с прочей одеждой маленьких размеров и мазохистски подсчитывала, сколько денег потрачено на тонкое тело, которое мне, видимо, иметь уже не суждено. Потом как-то незаметно перешла к поиску больших эластичных трусов с мягким поясом. Там, где белье врезается в кожу, остаются уродливые красные отметины. Как я могу даже думать о том, чтобы снова начать встречаться с мужчиной, раздеться перед ним, позволить ему обнять меня за талию? Хотя, конечно, по-человечески я признаю право на флирт за каждым, независимо от размера одежды и физической формы. Мама с соседками обычно фыркают в сторону женщин, которые «позволили списать себя со счетов». Каждую беременность мама строго следила за калориями и ни разу не набрала больше пятнадцати фунтов — она мне этим все уши прожужжала. Однажды я застала ее плачущей в спальне и жутко испугалась: не иначе как отец попал в аварию по дороге домой. Оказалось, что мама поправилась на три с половиной фунта.

Невозможно смириться с мыслью, что у меня такое обрюзгшее тело. Каким-то краем сознания, еще не вспаханным успокоительными, я чувствую к нему сильнейшее отвращение. Так недолго стать не только толстухой, но и унылой мямлей. Я в ужасе от всех этих постоянных упражнений, урезанных порций, взвешиваний, измерений, подсчета калорий.

Но результат стоит того. Когда-то у меня была цель, надо снова ставить ее перед собой. К черту нерешительность! Если в этом виноват прозак, — а врач говорит, такое возможно, — с прозаком покончено. Лучше свихнуться, чем растолстеть.

На сегодня все.

В.

Звонил Роджер, выдал сводку новостей. Он «произвел расчеты» и пришел к выводу, что даже с алиментами я не смогу жить на том уровне, к которому привыкла.

— Вэл, посмотри правде в глаза, — талдычил он. — Ты не можешь позволить себе жить без моих доходов. У тебя такие запросы! Спустишь все до нитки еще до того, как Пит пойдет в третий класс.

Я содрогнулась.

Он продолжил:

— Забудь о разводе, давай снова создадим полноценную семью!

Я бросила трубку, выдернула шнур. Завтра Омар должен снять показания с Роджера. Жду не дождусь этого момента. Что он наплетет о своем состоянии? Во всяком случае, правду не скажет, я просто в этом уверена. Если верить Омару, чем меньше он назовет, тем больше я получу.

На сегодня все.

В.

Снятие показаний прошло по плану. Омар как в воду глядел. Мой верный кандидат в бывшие мужья утверждал под присягой, что не имеет никакой иной собственности, кроме доходов от театральных постановок, небольшого преподавательского заработка и нашего общего с ним имущества: дома, машин и прочего. Ни словом не обмолвился о счетах в швейцарских банках и на Каймановых островах, о картинах, наличных деньгах и золоте. Дом на Черном озере даже не упомянул! Омар планирует оспорить его заявление и, принимая во внимание ложь под присягой и другие преступления Роджера (сексуальные домогательства, изнасилование несовершеннолетней, двоеженство), заявить, что я имею право не только на половину, но на всю его скрытую собственность целиком. До сих пор не могу поверить, что суд это проглотит, но Омарова уверенность непоколебима.

— Это моя работа, родная, — сказал он, и кровь заиграла у меня на щеках. — Не беспокойся, положись на меня.

— Прекрасно. Делайте все, что считаете нужным, только разбудите меня, когда суд закончится, ладно?

На сегодня все.

В.

Мечтала о том, чтобы уехать подальше из города. Найти какое-нибудь местечко на другом конце света, где меня вовек не отыщет Роджер с его очередной пигалицей и где мы с Питом сможем начать новую жизнь. Дело даже не в Роджере. Этот город и так становится с каждым днем невыносимее. Уйма причин, хотя бы эти четыре:

1. Шишки. Так я называю модных дамочек, мелькающих повсюду на здоровенных белых авто — не помню, как эти роскошные драндулеты называются (кстати, я решила, что моя следующая машина будет не меньше полуприцепа, — достало, что все затирают меня на дороге, к тому же попробуй обойди восемнадцатиколесного монстра). Каждый день трое шишек переходят дорогу к спорткомплексу, и всегда по трое, нагло наплевав на правила. Три одинаково задранных головы с обесцвеченными волосами и одинаковой прической-грибом, три тощих задка, три вздернутых носа, три бриллианта размером с грецкий орех на пальчиках с французским маникюром. Кстати, я сняла искусственные ногти — заметила, что левый мизинец дрожит, и с перепугу решила, что акрил попал сквозь ногтевую пластину в кровь и вызвал болезнь Паркинсона. Стоило снять ногти, как до меня дошло, что мизинец дрожит из-за полутора часов работы в саду — корчевала сорняки специальной машиной. Этот подвиг был совершен исключительно благодаря волшебной силе воображения. Я представила, что вместо ростков чертополоха там гнездятся Роджеровы гениталии. Теперь полный порядок, никакой травы.

2. Клаустрофобия. Кажется, куда ни пойдешь в этом городе, везде знакомые лица. Вчера остановилась у перекрестка на красный свет и увидела, что водители трех соседних машин мне знакомы. На углу Шестнадцатой улицы произошло ДТП, и обоих участников я знаю. На почте взгляд случайно скользнул в корзину для бумаг — там был желтый конверт, адресованный Линн Свенсон. Я знаю Линн Свенсон, мы с ней были в одной группе школы для беременных. Роджер любил пофлиртовать с ней. Как-то раз, когда мы учились тужиться, она пукнула — не то чтобы тихо подпустила горошку, а выстрелила на полную громкость, смачно так. После этого Роджер перестал ее обхаживать.

3. Синдром Стоунхенджа. У здешних жителей просто мания складывать па газонах уменьшенные подобия этого обломка древней культуры (а чаще просто нагромождения здоровенных камней). Я этого не понимаю. В других городках и местечках у людей всегда получается что-то симпатичное: статуи святых, утки, гномики или плоские деревянные фигурки-толстячки среди цветов.

4. Нет хороших китайских ресторанов. Здешние китайские деликатесы привели бы в ужас любого нормального человека. В наших китайских ресторанах подают белый хлеб — этим уже все сказано.

Но, уверившись окончательно, что ни дня здесь больше не вынесу, я вдруг поняла, что ехать-то некуда. Родители мои здесь, пра- и просто бабушки и дедушки здесь похоронены. На прошлой неделе была в церкви, осталась на трапезу — мне был дорог каждый человек там, даже те, кто обычно меня раздражает. Даже брюзга Пили Уилсон, которая никогда не улыбается и украдкой пихает объедки в сумку, думая, что никто не видит. И Мел Рюкзакер, который вечно пытается кого-то втянуть в очередной план быстрого заработка. Даже Чед Вивер, прыщавая харя с жесткими кустиками вместо бороды, ловивший момент, когда Тифани Кемпбел склонится над чашей с пуншем и ее груди мелькнут в вырезе платья. Отец Ли здоровался за руку с молодоженами, которые недавно переехали к нам из Нью-Йорка. Он уверял их, что это местечко, конечно, не так впечатляет, как Город Небоскребов, но детей здесь растить замечательно. Пара вежливо улыбалась. Они понятия не имеют, что хочет сказать отец Ли, и не будут иметь, пока не начнут здесь растить детей. А когда начнут, точно узнают, что он имел в виду, и в конце концов будут удивляться, что люди находят в этом Нью-Йорке, пока кто-нибудь не подаст им белый хлеб в китайском ресторане.

На сегодня все.

В.

Сегодня обедала с Дейлом. Новость о юной протеже Роджера такова: Алиса пишет весьма откровенную книгу о своих похождениях в качестве институтской шлюхи. Роджеру там будет посвящена увесистая глава, где он, по слухам, представлен как вислозадый бумагомаратель, исписавшийся и обрюзгший.

Потихоньку начинаю сообщать окружающим о разводе. Реагируют в основном сочувственно. Удивительно — все эти люди, которых я едва знаю, говорят, что мой муж с самого начала им не нравился. Вчера, толкая к обочине мусорные контейнеры, увидела краем глаза вдову с другого конца переулка. Она шла в мою сторону. Я похолодела от страха: сейчас начнет выговаривать мне за контейнеры, стоящие у обочины, как два бомжа, когда все в околотке давно уже выставили свои и мусорщик убрал их…

— Знаете, я тут хотела сказать — я вам очень сочувствую. Он мне сразу не понравился. — Вдова пожала мне руку и благожелательно улыбнулась. — Без него вам будет легче, дорогая.

«Вы здесь живете уже лет семь, а я даже не знаю, как вас зовут», — чуть не сорвалось у меня с языка.

— Спасибо.

В банке столкнулась с Беном Мерфи. Спросил, как у меня дела.

— Развожусь, — выпалила я.

Чего я хотела от него в этот момент? Чтобы он закружил меня на руках, рассыпаясь в ликующих благодарностях? Честно сказать — да. Вместо этого Бен улыбнулся (хочется думать, хитрой, кривой, похотливой улыбкой) и произнес:

— Вот как?

— Да, вот так. — Я улыбнулась в ответ.

— Что же, неплохо.

Я немного подождала, но больше ничего не услышала.

На сегодня все.

В.

Роджер от меня не отвяжется. Сегодня звонил три раза! Как только я вижу его номер на определителе, переключаю на автоответчик. В третий раз он позвонил из автомата, и я взяла трубку, черт бы ее побрал.

Говорит, у него ко мне последнее, окончательное предложение, и он «абсолютно уверен», что оно меня заинтересует. У меня больше не было сил спорить с ним, сказала, пусть заедет завтра утром. На десять минут, не больше.

На сегодня все.

В.

Когда Роджер нарисовался в дверях, он выглядел довольно оптимистично для человека на грани развода и, по всей вероятности, тюрьмы. В руках у него был ящичек размером с тот, в котором Типпи нянчила своих малышей. Я выглянула в окно — Мэри загорала на одеяле, Пит носился с брызгалкой.

— Что ты сюда приволок, Роджер?

— Терпение, дорогая. — Он улыбнулся и кивнул в сторону кухни: — Можно?

— Заходи. — Я сделала шаг назад и пропустила его.

Роджер поставил ящичек на стол и сделал приглашающий жест.

— Ну, что, дружище, вот мое предложение.

— Что бы ты ни пытался всучить мне, дружище, я не куплюсь, не беспокойся.

— Ничего я тебе не пытаюсь всучить, женушка. Я делаю подарок. — Он торжественно пододвинул ящичек ко мне. — Давай открой его.

— Я тебе не женушка.

— Я знаю, ты думала, что это принадлежит тебе. Вот и прекрасно. Я не задаю никаких вопросов, никого ни в чем не обвиняю. Это твое. Распоряжайся им как хочешь, — он открыл ящичек, — но с одним условием.

Это был сейф с золотом. Значит, вот кто устроил разгром моим родителям! А я грешила на Эдди.

— Условие, Роджер?

— Брось эту глупую затею с разводом, давай восстановим семью. Я прошу тебя.

Шутил он, что ли? Нет, Роджер остался всего лишь Роджером. Его способность врать жене переплюнет разве что способность врать себе самому. Он же не знает, что мне известен истинный размер его состояния — куда больший, чем цена золота в этом ящичке.

— Ты меня не купишь, Роджер. Забирай свое жалкое золото и иди отсюда.

Я пыталась подтолкнуть его к двери, но он будто врос в пол. Спросил, нельзя ли ему повидать Пита.

Окно было скрыто моей спиной, я сказала, что Пит в гостях у Геракла.

— В следующий раз, если захочешь связаться со мной, позвони адвокату. Я серьезно.

Он вздрогнул.

— Мэри избавилась от ребенка, как я ей советовал?

— Роджер, катись отсюда!

Я с радостью совсем вышвырнула бы его из моей жизни, но, пока между нами будет стоять ребенок, мне придется иметь дело с Роджером. Еще около пятнадцати лет. Просто отвратительно. Хорошо бы я получила полную опеку, а Роджеру отказали бы в праве посещения. Но это вряд ли. Омар предупредил меня, что комиссия по опеке в штате становится все более благосклонной к мужчинам, даже с криминальным прошлым. Право посещения предоставили недавно одному парню, чей ребенок родился в результате изнасилования, совершенного им!

На сегодня все.

В.

Сегодня все было в целом безоблачно. Водила в церковь Мэри с Питом. Мэри впервые была на литургии, но легко включилась в службу — восхищалась музыкой, внимательно слушала проповедь отца Ли (озарение или помощь Божья?). Потом мы пошли есть круассаны (Мэри досталось два). На бульваре я купила ей три пары туфель и дала разгуляться в магазине с разными девичьими побрякушками. Потом вся наша троица втиснулась в кабинку фотоавтомата. Когда выпала фотография, Мэри схватила ее и поцеловала.

— Моя семья, — сказала она.

Приятно было видеть ее нормальным подростком, и я задумалась, стоило ли уговаривать эту девочку пройти через беременность.

В газете пишут, что «Шоу семейных реликвий» — независимые эксперты по антиквариату — приезжают в наш город. Линетт хочет пойти, зовет меня с собой.

— Пошли, Вэл, будет прикольно! Жутко интересно, что эти эксперты скажут о бабушкином сервизе!

Я сперва упиралась — представить себе не могу худшего отдыха в субботу. Сидеть в замшелом Оружейном музее с кучей местных, трясущих своим старым барахлом! Потом вспомнила, что сумма на чековой книжке тает на глазах. Что бы мне продать? В нашей семье реликвий негусто. Когда я стала жить отдельно, мама передала мне старый набор посуды из стеклокерамики и дешевенький серебряный браслет, который прадедушка подарил ей на шестнадцатилетие. Как у всех. Никто у нас в семье особо не интересовался генеалогическим древом, только сестра Тереза как-то раз от скуки занялась историей семьи. Докопалась до фермера-картофелевода по имени Шеймас. А Линетт знает всех своих предков вплоть до времен Гражданской войны.

— Может, принесешь статуэтку, которую Роджер подарил тебе на день рождения? — посоветовала она мне. — Сколько раз он заявлял, что она передавалась в его семье от отца к сыну.

Я совсем забыла о статуэтке — бронзовом ковбое, стоящем на камине. Роджер намекнул, что это очень ценная вещь. Сказал, что она когда-то принадлежала Франклину Рузвельту. Что ж, если ковбой стоит пару тысяч долларов, то его с лихвой хватит на покрытие счетов месяца за два, а то и больше.

На сегодня все.

В.

Вчера утром принесла завтрак Мэри наверх, но ее комната оказалась пустой. Я инстинктивно заглянула под кровать — дети всегда там прячутся. Мэри там не было, зато был скомканный пакет из супермаркета. В пакете пузырьки темного стекла и липкая чайная ложка. Настойки, мази, пакетик с чем-то вроде чая. Знакомые надписи на этикетках — эти лекарства Мэри просила меня купить, думала, что они могут прервать беременность.

На меня навалилась ужасная тяжесть, острое чувство, что Мэри в опасности. Я отвела Пита к Линетт и принялась гонять по улицам, выкрикивая ее имя. На север доехала до самой гостиницы, на запад — до самого шоссе. Мэри крепкая девочка, она могла оказаться где угодно. Взмокшая, вся в слезах, уже потерявшая надежду, я вернулась и снова осмотрела дом сверху донизу, включая чердак и подвал. Вышла на улицу. Что-то подтолкнуло меня к оврагу за домом, в заросли кустов и бурьяна, завалы старых досок, камней и мусора. Раздвинув ветки, я содрогнулась: Мэри скорчилась на дне, ее рвало. На ней была моя старая майка «Я рыбак, вот и вру».

Я закричала. Выбежала Линетт в пижаме.

— Вызови врачей, — сказала я.

В 10.00 Мэри доставили в госпиталь и промыли желудок. В 11.03 у нее отказали почки. В 11.09 объявили о ее смерти.

Добравшись до дома, я нашла номер тети Эсты рядом с телефоном в гостевой комнате. Известие о смерти Мэри ее ошеломило.

— Вы что, совсем из ума выжили? — кричала я. — Вы что, не знали, что эти лекарства могут ее убить?

Эста призналась, что, вообще-то, ничего о травах не знает. Что ее ремесло, вообще-то, таэквондо. Что информацию о травах и настойках она нашла, вообще-то, в старом справочнике, валявшемся у нее дома. Что она хотела только помочь своей племяннице.

Я сказала, что могу организовать транспортировку тела Мэри на Филиппины, и Эста пообещала, что будет сопровождать гроб из Манилы в провинцию Илокос, даже если ей придется объясняться с родителями Мэри.

— Это все моя вина, я им так и скажу, — вздыхала она. — Я несу за это полную ответственность.

Я попросила Эсту рассказать мне все, что она знает о Мэри. Около часа она рассказывала, откуда взялась эта девочка, как она попала в Штаты и стала другой женой моего мужа.

Мэри принадлежала к народу ифугао, трудолюбивым, патриархальным земледельцам. Ифугао известны великолепными рисовыми посадками-террасами на склонах Лусонских гор. Их семья была одной из беднейших в деревне, они жили в основном за счет небольшого бататового поля на склоне холма. Батат да жалкие гроши, которые они выручали от продажи кур для ритуальных жертвоприношений, — вот и все семейные доходы. Родители хотели выдать Мэри замуж за младшего сына более состоятельной семьи, когда ей исполнится двенадцать лет.

Незадолго до своего двенадцатого дня рождения Мэри подружилась со студенткой из Беркли, которая приехала в поселок изучать микроэкономику на примере местных крестьян. Мэри упросила студентку, дочку министра, подвезти ее до Манилы, где у Мэри был какой-то дальний родственник. Студентка высадила Мэри возле почты, как та хотела. Но никакой родственник ее не встретил, и девочка осталась на улице, попрошайничала вместе с другими беспризорными детьми. Мэри была крепкая и сообразительная, она быстро научилась добывать еду в мусорных ящиках за ресторанами. И ни разу не пыталась послать весточку родителям.

Через два года кто-то познакомил ее с Вильямом Простом, американским предпринимателем. Прост сказал ей, что он помогает бедным девушкам найти счастье и защиту в Штатах. Узнав, что он занимается знакомствами по переписке, Мэри испугалась — ей приходилось слышать о девушках, которых продали без их ведома в публичный дом, — но Прост убедил ее, что он не продает девушек, просто устраивает знакомства.

— Никто тебя не покупает, глупышка, — рассмеялся он. — Мужчины платят за честь встретить такую девушку. Все вполне законно, даже романтично.

Прост дал ей подходящее христианское имя, поселил в тесной квартирке над прачечной с четырьмя другими девушками и дал им денег на текущие расходы. Мэри была благодарна ему за еду и крышу над головой.

Так, несмотря на жесткие законы общества ифугао и суровую патриархальную узду, Мэри сбежала в Манилу и стала одной из КЛИТ-девушек Проста — променяла свой родной язык на английский, позировала в целомудренной белой кофточке для его каталога. Она завысила свой возраст, и Прост сделал вид, что верит ей. Фото провисело в сети две недели, и она получила свое первое предложение — от «известного американского сценариста». Он засыпал ее письмами по электронной почте, присылал ей фотографии своего дома (моего дома!) и копии газетных рецензий на его пьесу «Черный». Соседка по комнате помогла ей перевести письма — они были очаровательны и поэтичны. Но Мэри почему-то испугалась и решила совсем оставить это предприятие. Девушки набросились на нее, уговаривая рискнуть. Говорили, что мистер Тисдейл выглядит симпатичным мужчиной, а ее никто не заставляет сразу выходить за него замуж, ее только встретиться просят! Что, от нее убудет, что ли?

Как только Мэри оказалась в Америке, Роджер сказал, что у нее нет другого выхода, кроме брака с ним. Напел ей, что она будет жить как принцесса, ни в чем не будет нуждаться. Мэри колебалась. Тогда Роджер сменил тактику. Заявил, что ее действия незаконны и что в Америке есть тюрьмы специально для таких девиц, как она. Мэри верила каждому его слову и рассудила, что из двух зол надо выбрать меньшее. Она убеждала себя, что ей очень нравится бледный американец, оставляющий ее в одиночестве по целым дням, а то и неделям. В конце концов Мэри начала даже любить его. Он позволил ей завести кошку. Обещал отправить в школу. Мэри хотела стать медсестрой.

Я даже не пытаюсь описать, что сейчас со мной происходит. Чудовищное отвращение к махинациям Роджера, ужас и боль смерти Мэри, горечь вины — ведь я тоже не уберегла ее. Почему я не заметила появления этих трав, не следила за домом? Почему мне взбрела в голову мысль, что я могу учить жизни эту юную филиппинку? Как будто мой собственный брак и поступки достойны восхищения и подражания! Как будто я могла распорядиться ее жизнью лучше, чем своей собственной!

Не спала двадцать шесть часов, мерещатся мухи на стенах.

На сегодня все.

В.

Только что ушел отец Ли. Вчера ночью я ему позвонила, разбудила его жену (она, кажется, разозлилась). Отец Ли ночевал на кушетке в гостиной. Утром отвел Пита в школу. Он утешал и поддерживал меня, готовил мне чай, молился вместе со мной и молился за меня, когда я смогла наконец уснуть. Я все рассказала ему о Роджере, Мэри, моем отце — полностью, без утайки. И он ни разу не осудил меня, не пристыдил, не обвинил ни в чем. Он слушал меня с открытым сердцем и, когда рассказ был кончен, взял меня за руку и помог мне молиться. О чем я просила Господа? Чтобы он дал мне силы встретить новый день, стать хорошей матерью моему сыну, молиться за Мэри, не мучаясь чувством вины. Я просила у Господа сил, чтобы перенести все трудности — болезнь и будущую смерть отца, развод с Роджером — и начать новую жизнь одинокой женщины.

Отец Ли хотел, чтобы я попросила у Господа сил простить Роджера, но к этому я пока не готова.

На сегодня все.

В.

В семь утра позвонила Линетт — напомнить мне о «Шоу семейных реликвий».

— Надо прийти туда не позже девяти, если мы хотим, чтобы наши вещи оценили.

Я даже глаза не могла разлепить. Выбраться из постели не было никаких сил, но Линетт мертвого подняла бы.

— Пошли, Вэл, тебе нужно проветриться. Кертис присмотрит за мальчиками. И вообще, разве ты не хочешь узнать, сколько стоит твоя статуэтка?

Я подняла Пита, накормила его холодным рулетом и наложила новый макияж поверх старого.

Как и следовало ожидать, зал был набит битком, было жарко и душно. Четыре видеокамеры были установлены над четырьмя столами для оценки реликвий. Мы с Линетт выбрали стол, к которому тянулась самая короткая очередь. За ним восседала седая коренастая женщина, представленная как Салли, одетая в ярко-красную блузку, длинную черную юбку и громоздкие бежевые ботинки, которые производители пытаются (безуспешно) выдать за кроссовки. Через час и пять минут подошла очередь Линетт. Она поставила коробку с сервизом на стол. Салли быстро осмотрела чашки, поднося их к самому носу, и порылась в маленьком справочнике, потом махнула камере. Объектив повернулся к ней.

— Линетт, вы говорите, что этот сервиз — подарок вашей бабушки, да?

— Да, это подарок маминой мамы, — сказала Линетт. — На свадьбу.

— А вы знаете, как он у нее оказался?

— Хм, думаю, она тоже получила его от матери. — Голос у нее стал писклявым, почти кукольным, словно она попала на ток-шоу.

Наверно, Линетт догадывалась (как и я, впрочем), что старый сервиз ее бабушки чего-нибудь стоит.

— Ну, что же, Линетт, ваш свадебный подарок — прекрасный образец подглазурной кобальтовой росписи «голубого фарфора». Такие сервизы начали производить в начале XIX века, и они оставались популярными в течение примерно ста лет. Считается, что этот стиль изобрел Джозайя Веджвуд. Линетт, вы что-нибудь слышали о фарфоре Веджвуда?

— Да, да, конечно… — Горячо кивая, Линетт стрельнула в меня безумным от счастья взглядом.

— Линетт, видимо, вам будет интересно, что продукция «голубого фарфора» выполнена в технике трафаретной печати, — загудела Салли монотонно-поучительным голосом. — На фарфор наносили краски с использованием летучих реагентов, чаще всего аммиака. Ранневикторианский «голубой фарфор», который мы видим на этом столе, принадлежит к одной из первых партий, выпущенных компанией. Исходя из приблизительных схем, мы можем предположить, что этот сервиз выпущен в 1835—1850-х годах. Линетт, хотите узнать, сколько стоит подарок вашей бабушки?

— Да, конечно!

— Линетт, «голубой фарфор», который она вам подарила, имеет оценочную стоимость двести тысяч долларов.

Линетт подскочила, прижав руки к груди.

— Боже мой! Боже мой! — восклицала она, размазывая слезы радости. — Большое, большое спасибо!

— Пожалуйста, Линетт. Всего доброго. — Салли жестом пригласила меня сесть за стол. — Как вас зовут?

Я прокашлялась.

— Вэлери Райан.

Как бы так повернуть голову, чтобы пропал двойной подбородок?..

— Ну, Вэлери, давайте посмотрим, что вы нам принесли.

Камера настроилась на меня, пока я вытаскивала из спортивной сумки ковбоя. Салли тоже придвинулась ближе и надела очки.

— Расскажите мне об этой вещи, Вэлери.

— Мне его подарили на день рождения. Это бронзовая статуэтка, и мне сказали, что она передавалась в семье из поколения в поколение. Я думаю, что когда-то она принадлежала Франклину и Элеоноре Рузвельт как подарок английской королевы.

Салли повертела ковбоя в руках, провела по нему указательным пальцем. Я беспечно смотрела на нее, предвкушая выручку.

— Что ж, Вэлери, это, конечно, интересная вещь, — начала она. — Вы говорите, это подарок?

— Да, подарок от… В общем, подарок.

Салли посмотрела на меня поверх очков.

— Вэлери, вы слышали что-нибудь о Фредерике Ремингтоне?

Я медленно кивнула. Господи, неужели Роджер подарил мне статуэтку Ремингтона?

— Вэлери, Фредерик Ремингтон родился в Нью-Йорке в 1861 году, — затянула она. — Его рисунки, картины и бронзовое литье изображали сцены из жизни американских первопроходцев. Вэлери, этот ковбой — пример стиля ремингтон. Полагаю, он был изготовлен около 1975 года.

Я подумала, что она хочет сказать 1875, но перебивать не стала.

— Если бы статуэтка была бронзовой, она стоила бы примерно тысячу долларов, может быть, больше. Однако это раскрашенный гипс, Вэлери, очень симпатичный пример статуэтки из раскрашенного гипса. Поскольку вещь в приличном состоянии, я могу определить ее стоимость примерно в тридцать пять долларов.

— Сколько, простите? Тридцать пять долларов?

Салли повернулась к оператору и жестом приказала прекратить съемку.

— Вэлери, такие вещи, как ваша, профессионалы называют китч.

— Как?

— Дешевая безвкусица, Вэлери. — Она сковырнула ногтем чешуйку краски внизу статуэтки, и там показался белый гипс. — Извините, Вэлери.

Толстенький старичок, стоявший позади меня в очереди, сдавленно хихикнул. Все остальные делали вид, что не слышали оценки Салли.

— Спасибо.

Я поднялась, сгребла гипсового ковбоя и швырнула его в пустую урну. И была просто счастлива слышать, как у него с грохотом отлетела голова.

На сегодня все.

В.

Наконец начала приходить в себя. Сподвиглась даже на уборку дома. Было очень приятно упаковывать вещи Роджера. Я прислушивалась к себе — ни малейшего сожаления, ни тени тоски или грусти. Заклеивая коробки широким скотчем и надписывая каждую «Р. Тисдейл», я чувствовала только удовлетворение: наконец-то! Как хорошо, что я не взяла себе его фамилию!

На сегодня все.

В.

Все утро просидела с Омаром Слаадком. По законам нашего штата Роджер может быть признан виновным без отягчающих обстоятельств по статье «преступная половая связь», если он вступал в сексуальные контакты с девушкой моложе шестнадцати лет. Но Мэри, естественно, не может дать показания, и будет трудно доказать, что у них были интимные отношения. Практически невозможно, если не было свидетелей. Так как Роджер вряд ли устраивал шоу «лишение невинности», похоже, настал мой черед отступить.

На сегодня все.

В.

Приснился кошмар о Роджере. Будто он сидит на краю кровати с алой розой в руках. Когда я протянула руку к цветку, роза обернулась вороной. Она вцепилась острым клювом мне в пальцы мертвой хваткой. Боль была невыносимая. Я пыталась сбросить ее с руки — бесполезно. Проснулась вся взмокшая, в слезах, не могла уснуть до четырех утра. Сейчас чувствую себя совершенно разбитой и выгляжу соответственно. Но придется, видимо, собрать себя по запчастям. У Пита в школе карнавал, и меня записали в помощники как «туалетного ассистента». Понятия не имею, что это такое, но, судя по моей теперешней внешности и психическому состоянию, это как раз для меня.

На сегодня все.

В.

В сферу деятельности «туалетного ассистента» входил самый настоящий кафельный туалет и, кроме него, ведро с гороховыми погремушками. Унитазы любезно презентовала одна из шишек, жена владельца сантехнической фирмы. Главное — никаких параноидальных заключений о том, почему меня выбрали на эту роль.

На сегодня все.

В.

Ехали с Питом по проспекту, вдруг позади раздался гудок полицейской машины. Я была уверена, что это за мной (у меня был сломан поворотник), но, когда отъехала к обочине, полицейские пронеслись мимо и повернули к автостоянке. Рядом с ней была «скорая» и еще одна полицейская машина.

Проезжая мимо, я заметила на тротуаре старика: он лежал лицом вниз и не двигался. Над ним склонились врачи.

— Что там случилось, мама? — спросил Пит.

— Не знаю, солнышко. — Я откинулась назад и взяла его за руку. — Не знаю.

Пит долго молчал, а потом спросил:

— Мама, что такое смерть?

Мальчик мой! Я была совсем не готова к этому вопросу.

— Понимаешь, лапа, этого никто точно не знает, — начала я.

После понятий души и духа я коротко описала ему представления о смерти в разных культурах и цивилизациях, у египтян например. Рассказала о небесной жизни, о реинкарнации, о жизненном круговороте. Напомнила о нашей золотой рыбке и попугае.

— Хотя мы не можем точно представить себе, что значит быть мертвым, многие совершенно уверены, что это не конец, а начало. Начало новой, другой жизни.

Таким ответом на детский вопрос не всякая мать может похвастаться, а ведь я даже не готовилась! В зеркале заднего вида белело его личико. Пит выглядел смущенным.

— Ты чего, маленький?

— Я думал, это когда ты чего-то должен бояться. Дедушка Геракла ему сказал: «не сметь так разговаривать».

— Сметь? А я думала, ты спрашиваешь, что значит смерть.

— Про это я уже все знаю, — сообщил он. — Это когда сердце останавливается. Мам, поставь мою кассету, а?

На сегодня все.

В.

Если задаться вопросом, на что годится Бен Мерфи или, точнее, годится ли он в мужья, то я знаю ответ.

Поехали с Питом в центр посмотреть выступление местной группы «Чудесное общество Мерлина» (Пит очень заинтересовался рыцарскими временами, с тех пор как посмотрел взятый в прокате мультик «Мальчик при дворе короля Артура»). Группа выступала во дворе библиотеки. Мне и раньше случалось видеть их в городе — разношерстная компания. Их можно, конечно, на нашем безрыбье назвать артистами, но на деле это просто отвратительные кривляки. Первого мая они трясли на улицах тамбуринами с полосками цветной бумаги, некоторые жонглировали гороховыми погремушками. Ни у кого не было больше двух. Так и я могу.

Шоу началось с появления шута, который толкался и гримасничал, стараясь завести публику. Запрыгал вокруг малыша, нетвердо стоявшего на кривых ножках. Малыш разревелся, мать унесла его. Потом сорвал с дамы изящную и довольно дорогую соломенную шляпку (я узнала эту шляпку, она была в витрине бутика). Шут пустил шляпку по улице, ее почти сразу сплющил чей-то грязный мопед. Наконец этот разрушитель убрался и появились музыканты с колокольчиками, деревянными флейтами и струнными.

И тут я увидела Бена. На нем было оранжевое трико, пышная белая блуза и огромные зеленые шаровары с бархатными подтяжками. На ногах остроносые атласные башмаки, на голове венок из вялых нарциссов. Бен танцевал какую-то замысловатую джигу за руку с полной, светловолосой девушкой, очень проворной для своих габаритов. После нескольких шумных кругов эта парочка начала двигаться в нашем направлении. Бен, похоже, меня не заметил. Я уткнулась в сумку и не поднимала головы до конца представления. Если бы не Пит, я вообще ушла бы, но он был в восторге от этой группы и хотел познакомиться с шутом, когда все закончилось. Я сказала ему, что мы должны забрать джип с автостоянки, иначе нас оштрафуют. Как хорошо, что он еще мал и не способен сообразить, что контролеры на автостоянках по выходным не работают!

Я думаю, Бен Мерфи для меня не лучший вариант.

На сегодня все.

В.

В городе пропала женщина.

Статья была на второй странице газеты; странно, что ее не разместили на первой, — у нас в городе никто еще не пропадал, разве что какой-нибудь турист напьется и заплутает в лесу. На второй странице обычно размещались некрологи, сообщения о ДТП, о правонарушениях в нетрезвом состоянии и потерявшихся животных (прошлым летом от кого-то сбежал страус). Еще больше удивляешься нашим газетчикам, взглянув на первую страницу: «Закрыт китайский ресторан», «В семьдесят три года бабушка окончила среднюю школу», «Муниципалитет утвердил проект торгового центра», «Открылись бассейны».

А на второй странице рассказ о тридцативосьмилетней женщине, которую никто не видел после утренней пробежки в парке. Когда она не появилась на работе, начальник позвонил ей домой. Волновалась и соседка по комнате. Зои Хейс была добросовестной во всем, что касалось дела. Кроме того, у нее был неизменный распорядок дня: бег с 6.30 до 7.40, потом душ и переодевание, а в 8.30 она уже сидела за столом в рентгенологическом отделении местной больницы.

— На нее это не похоже — вот так просто взять и исчезнуть, — сказала соседка журналисту. — Ничего не понимаю.

Была и фотография: темные волосы стянуты сзади в хвост, широко расставленные глаза, тоже темные, небольшой рот открывает ряд ровных, белых зубов. Улыбка казалась натянутой, словно в угоду назойливому фотографу.

На сегодня все.

В.

Зои Хейс переместилась на первую страницу. Заголовок: «Полиция не исключает похищения или убийства». Прилетел из Нью-Мексико отец женщины, отставной военный. Поисковые группы — друзья, соседи, коллеги-врачи, члены спорт-клуба — осматривают все дороги, прочесывают парк, окрестности Медного озера, ноле за аэропортом и дальше, до Кесуэл-фермы. Разбрасывают листовки, рассылают по цепочке электронные письма (я получила сегодня такое и тут же переслала его всем знакомым, живущим в городе). Вечером в парке была общая молитва о Зои Хейс.

Эта незнакомая женщина из головы у меня не идет.

Роджер не идет из головы тоже. Меня просто убивает мысль, что он может выйти сухим из воды после всех своих мерзостей просто потому, что у меня нет свидетелей его связи с Мэри.

На сегодня все.

В.

Полезно иногда почувствовать себя ничтожеством, да? Сущей мелочью, на которую даже смотреть не стоит? Вспомни, некоторые буддисты годами упражняются в смирении. Это очень способствует самосовершенствованию. По крайней мере, я старалась внушить себе эту мысль после сегодняшнего происшествия в классе Пита.

Поскольку у Пита день рождения весной, он отмечает его вместе с другими ребятами, родившимися в марте — апреле. Я напекла уйму разных печений и пирожных, намешала розового лимонада, упаковала это все в коробку и пакеты из-под молока и отвезла к нему в класс. Было приятно: наконец-то я сделала что-то как настоящая мать, со знанием дела!

Две мамы других «весенних» ребятишек тоже пришли. Обе принадлежали к шишкам, каждый год перечисляющим деньги Музею искусств — не из любви к искусству, а потому что ежегодная благотворительная кампания привлекала журналистов. Это как членство в местном клубе — хороший предлог купить новое платье.

Я поставила коробку с пирожными на стол и пододвинула к ним.

— Добрый день, — сказала я самым благожелательным тоном, в душе их презирая.

Одна бросила взгляд на коробку, но ничего не сказала. Другая даже не посмотрела в мою сторону и не переставала трещать:

— Ну, я ему и говорю: «Не можешь разложить все по полочкам, забудь об этом».

Я стояла, как идиотка, и размышляла, стоит ли еще раз предложить пирожные или уйти оттуда. Постояла-постояла и пошла.

Полицейская собака нашла грязный белый носок с эмблемой клуба — может быть, он принадлежал Зои Хейс, а может, и нет.

На сегодня все.

В.

Плохие новости: носок принадлежал действительно Зои Хейс.

Ее отец объявил награду в сто тысяч долларов за информацию, влекущую за собой арест и осуждение виновного или виновных в исчезновении его дочери. Местная полиция связалась с ФБР — и хорошо сделала, уж ФБР-то должно разобраться. Утренняя газета сообщает, что этот случай, видимо, имеет отношение к серии убийств в Нью-Йорке. К лонг-айлендскому убийце-клеточнику — этот псих держал женщин в собачьих клетках. Даже думать об этом не хочу.

На сегодня все.

В.

Никаких новых сведений, зато туча слухов. Один из самых тревожных, который я слышала, — Зои Хейс лежит в Дампстерской больнице, подключенная к аппарату искусственной жизнедеятельности. Встречаются просто чудовищные выдумки на эту тему. Я слышала, как Геракл громким шепотом сообщил Питу, что пропавшую тетю врачи оживляют в больнице, но она без головы. У Пита глаза округлились от ужаса. Я твержу ему, что это бред сумасшедших, но у самой до сих пор мороз по коже.

В такие моменты я вспоминаю, как спокойно жила, когда в доме был еще один взрослый. Нет, «спокойно», конечно, не то слово. И «взрослый», может быть, не то слово. Но я не могу сказать, что без Роджера чувствую себя в доме так же надежно и безопасно. Он вскакивал от любого шума по ночам — под кроватью с его стороны лежал лом; чуть что, он хватал его и шел разбираться. Теперь это моя обязанность — и сон перестал быть таким глубоким. Я вообще не уверена, что сплю по ночам, — скорее, блуждаю на границе между сном и явью, где собственные мысли легко принять за сны. Когда звонит будильник, я не чувствую себя отдохнувшей, только опустошенной. Хотела записать эти сны, но вспоминаются только какие-то бессвязные обрывки, детали, которые не удается собрать воедино.

Омару удалось добиться ареста Роджера за двоеженство. Родители тут же внесли залог, и его выпустили. Слушание по этому делу состоится в течение двух недель. Вряд ли он попадет в тюрьму.

Мама хочет, чтобы я рассказала Питу об аресте его отца.

— Просто скажи ему, что его отец плохой человек, который совершил плохой поступок, — сказала она утром по телефону.

Мама считает, что я должна приложить все усилия для разрыва связи между ними и тем самым отсечь Роджера навсегда от нашей жизни как злокачественную опухоль, которой он и был на самом деле. Слова повисли в воздухе.

Сейчас мы стараемся быть осторожными в выражениях, но чем больше мы осторожничаем, тем чаще попадаем в словесные ловушки. Например, на прошлой неделе мама перебирала всех знакомых женщин, которые ищут работу, и я спросила ее, не думает ли она заняться тем же.

— Шутишь, что ли? — рассмеялась она. — Отец тут же умер бы! — И быстро поправилась. — То есть, я хотела сказать, рехнулся бы.

Мама любит говорить, что она не суеверна, но мы обе знаем: это неправда. Стоит ей сказать, что у папы был хороший день, как она тут же ищет деревянную поверхность и стучит по ней, даже если для этого надо перейти в другую комнату. Несколько дней назад она вставила новые батарейки в часы с кукушкой, которые подарили папе на пятидесятилетие. Наверное, она считает: пока часы ходят, папа будет жить.

Я ее понимаю. С тех пор как папе поставили диагноз «рак простаты», я бросаю монетки во все благотворительные кружки — на раковые исследования, на почку ребенку, ждущему трансплантанта, и т. д. Конечно, я знаю, что между папиным здоровьем и этими пожертвованиями нет никакой видимой связи, но ничем больше не могу себе помочь.

На сегодня все.

В.

История Зои Хейс постепенно сходит с газетной шапки. Она все еще остается на первой странице, но размеры статей сжимаются с каждым днем — новостей никаких. Теперь статьи о Зои размещают внизу, фото уже не печатают. Поисковые партии осмотрели местность, следователи ФБР отбыли восвояси.

Единственный вопрос, ни разу не затронутый газетами: если Зои Хейс похитили, то похититель должен быть сейчас где-то в городе? И если ее убили, значит, убийца среди нас?

На сегодня все.

В.

Мне приснился сон о Зои Хейс. Точнее, я видела это не во сне, а словно глядя на происходящее откуда-то сверху. Она была в птичьей клетке вроде тех, что продаются в Рамсторе только для украшения интерьера, — любая нормальная птица продолбала бы себе путь на волю в момент. Клетка раскачивалась вперед-назад, а Зои прыгала с одной жердочки на другую, как канарейка. Запрыгнув повыше, она улыбнулась. Внизу клетки была свалена в кучу одежда, которую она, по-видимому, носила в больнице: белый халат, пара светлых туфель на мягкой подошве и папка. К папке был приколот зажимом рентгеновский снимок. Я довольно хорошо видела его — это был снимок птичьего крыла. Я поняла, что крыло было сломано, и в то же время была почему-то уверена, что оно срастается. Внизу снимка сверкающими красными буквами была надпись: «АБИЛИН».

Я проснулась в 3.00, хватая ртом воздух и пытаясь понять этот безумный сон. Кто-то запер Зои в клетку? Она сломала руку? С нее сорвали халат? Она улыбалась, потому что умерла и отправилась в лучший мир?

В сегодняшней газете полиция не высказывала больших надежд на новые улики и раскрытие этого дела. Напечатали обращение отца Зои: «Если кто-нибудь знает или предполагает хоть что-то о местонахождении моей дочери, я хочу поговорить с ним. Даже если это ничем не подтвержденная догадка, мне нужно услышать ее. Я не теряю надежды». Думаю, надо ему позвонить.

На сегодня все.

В.

Проснувшись утром, я передумала. Отец Зои Хейс и без меня, наверное, наслушался всяких безумных предположений и мрачных догадок. Но когда я рассказала об этом сновидении маме, она уверяла, что мне надо обязательно ему позвонить. Оказывается (я и не подозревала!), когда я была маленькая, они с папой замечали за мной экстрасенсорные способности.

— Мам, ты шутишь.

— Нет, Вэлери, я совершенно серьезно. Помню, тебе было года три-четыре, ты дремала в кроватке, а потом вдруг проснулась и сказала: «Дедина машина разобьется!» Звонко, как колокольчик. Как сейчас помню, на тебе была красная курточка, рубашка в красно-белую полоску и такие же брючки. И точно, в тот же день «форд» твоего деда разбился.

Я сказала, что это вряд ли можно назвать вещим сном, да и машина у дедушки была небось старым драндулетом.

— Нет, это определенно что-то значило. «Форд» был совсем новый! У него на стекле была наклейка производителя. Мы думали, тебе приснилось что-то смешное. Но когда дед врезался, никто не смеялся, это уж точно.

Мама помолчала.

— Был еще один случай…

— Расскажи.

— Тебе было шесть, вы с сестрами только что пришли из школы и собрались перекусить на кухне. Насколько я помню, шоколадным мороженым и глазированным печеньем — немаловажная деталь! Я читала газету, а ты, по-моему, заглянула мне через плечо. Там было фото Маргарет Роллинз, директора компании «Питомник и ландшафтный дизайн», рядом с объявлением о ее презентации в Клубе садоводов.

— И что?

— Ты ткнула пальцем в фотографию и сказала: «Эта тетя умерла». Я сказала тебе, что сама была на этой презентации в клубе и Маргарет Роллинз жива-здорова, без всякого сомнения. Но ты уперлась — хоть тресни. Все повторяла: «Нет, мама, она умерла». И что ты думаешь? На следующий день в газете напечатали некролог — Маргарет Роллинз скончалась от сердечного приступа на западной автостоянке. В сорок шесть лет. Я подсчитала, что она была мертва минут двадцать, когда ты объявила об этом на кухне.

У меня побежали мурашки по рукам и спине.

— Почему вы мне никогда ничего не говорили?

— Ну, мы не хотели зацикливаться на этом. Рассказали все отцу Кинкэйду, ты его помнишь?

— Смутно. — В памяти всплыла фигура, похожая на большую белую картофелину, которой не помешал бы лифчик.

— Хороший человек, но, на мой взгляд, чересчур бескомпромиссный. Послушать его, так мы все отправляемся в ад стройными рядами. — Мама вздохнула. — Тем не менее мы ему рассказали о твоих странностях, и он расставил все по своим местам. Сказал, что будущее ведомо только Богу, а нам надо забыть об этих случаях, не поддаваться дьявольским искушениям.

— Ты в это действительно веришь?

— Вовсе нет. Просто мы не хотели, чтобы ты выросла, считая себя ясновидящей. И не придавали этим случаям особенного значения, тем более что их было-то раз-два и обчелся. Насколько я знаю, видение о Маргарет Роллинз было последним.

— До сегодняшнего дня, — отозвалась я.

— Да.

— А может, и нет. Может, это просто обычный сон.

— Возможно. Но, по-моему, ты все равно должна позвонить, Вэл. Как подумаешь, что переживает сейчас этот бедный старик… кошмар наяву. Мы по сравнению с ним просто счастливые люди, скажу я тебе.

Мы попрощались, я положила трубку и села за компьютер. Нашла сайт poiskzoi.com и послала электронное письмо:

«Я очень сочувствую вам и переживаю из-за пропажи вашей дочери. Дело в том, что я видела ее во сне. Она была в птичьей клетке, прыгала с одной жердочки на другую…» Чем больше и подробнее становилось письмо, тем нелепее оно мне казалось. «Я не считаю себя ясновидящей, но недавно выяснилось, что в детстве предсказала два события, — так говорит моя мать. Это она убедила меня сообщить вам о сновидении. Я молю Бога, чтобы вы нашли свою дочь как можно скорее, чтобы она была живой и здоровой. Если у вас есть вопросы, не стесняйтесь, пишите мне на адрес vryan61@hotmail.com».

Затаив дыхание, я нажала на кнопку «Отправить». До этого момента я была всего лишь одним из зрителей, одной из тысяч горожан, читающих в газетах о Зои Хейс и сочувствующих ее семье на расстоянии. Но, нажав на кнопку мыши, я стала участником драмы. Теперь мой сон — часть ее истории, даже если он ничего не значит, даже если ее отец не откликнется. Теперь я связана с этой женщиной.

Вряд ли это ощущение мне нравится.

Проверила почту. С сайта пришел ответ на мое письмо. Стандартная формальность: «спасибо» — и все такое. Думаю, мой сон никто не примет всерьез. Немного полегчало.

На сегодня все.

В.

При отсутствии других свидетелей и доказательств Роджера вряд ли признают виновным в изнасиловании, разве что в двоеженстве. Омар сказал, что адвокат Роджера считается лучшим специалистом по защите в области уголовного права на Среднем Западе.

С другой стороны, Омар считает, что развод, скорее всего, пройдет гладко. Он практически гарантирует получение полного содержания для Пита и большей части имущества — всей сокрытой Роджером собственности, дома и половины средств, указанных им при даче показаний. Я счастлива это слышать. Но меня просто убивает одна мысль: неужели Роджер вывернется, даже не получив срока?

На сегодня все.

В.

Когда зазвонил телефон, я копалась в гараже. Бросилась в дом и схватила трубку. Я запыхалась. Надо было проверить АОН!

— Привет, малыш. О-о-о, да ты еле дышишь! Надеюсь, я ни от чего тебя не оторвал? — раздалось глухое хихиканье.

— Эдди, что тебе от меня надо?

— Эй, ты чего? Я думал, ты хоть немного рада меня слышать.

— Ошибаешься. Ты вел себя не лучшим образом, когда мы в последний раз виделись в машине, да и раньше, у меня дома.

— С чего ты взяла? — рассмеялся он. — Насколько я помню, тебе всегда нравилась показная грубость. «Я обожаю, когда на меня набрасываются, сгребают в охапку! Когда берут насильно! Я обожаю решительных мужчин!» — тянул он фальцетом. — Это были твои слова, милая, не мои.

Я чуть по лбу себя не стукнула. Эдди не врал. Как-то раз я действительно призналась в чем-то подобном — немного выпила и здорово завелась.

— Но в тот раз была другая ситуация.

Повисло долгое молчание.

— Прости, — наконец сказал он. — Я не хотел тебя ничем обидеть. Я тебя люблю, Вэл.

— Ладно, Эдди, — сказала я, избегая ответного признания. — Слушай, мне пора. У меня там смесь стоит для мороженого.

— Нет! Подожди! Мне нужно с тобой поговорить. Слушай, мы с Пэтти разошлись.

— Опять? — Я вздохнула.

— Теперь это серьезно. И, я думаю, правильно. Это было мое решение. Но… не знаю. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— Не стоит, Эдди.

— Ну пожалуйста. Мне нужно просто увидеть тебя. Клянусь, я тебя пальцем не трону.

И я согласилась. Сказала, что заеду завтра по дороге из клуба. Идиотка.

На сегодня все.

В.

Пит заболел гриппом. Проснулся — жар и плохое самочувствие, в школу не пошел. Я пролистала список определителя назад, нашла новый номер Эдди. Вместо его хриплого голоса в трубке раздался электронный: «Пожалуйста, оставьте сообщение». Сказала, что у Пита грипп и нам придется отложить встречу.

У Пита жар, он в ужасном состоянии, но отказывается от лекарств. Предлагала и сироп, и жевательные таблетки, и пластинки вроде сахарной ваты, которые мгновенно растворяются. Со вкусом вишни, грейпфрута, жевательной резинки. Просила, уговаривала, обещала награду. Когда это не помогло, я решила напугать его, о чем впоследствии пожалела («Если ты это не выпьешь, тебя положат в больницу и будут делать уколы!»), но он только сжимал губы и отворачивался. У меня мелькнула мысль, не попал ли он в какую-нибудь секту, — его отказ от лекарств кажется осознанным глубоким убеждением. Привязать бы его к кровати и сунуть в рот ложку с лекарством. Жалко, что Пит сегодня заболел, его класс идет на экскурсию в пожарную часть. Я купила ему игру «Калах» — он мечтал о ней с тех пор, как поиграл у Геракла на дне рождения. Хотела подарить, но он явно не в состоянии играть сейчас. Запихнула под кровать.

Господи, я терпеть не могу, когда ребенок болеет! В голову лезут самые жуткие мысли, даже если это по всем признакам самая обычная инфекция.

Он спит целых четыре часа. Уже почти обед. Попробую разбудить…

Вернулась. Пит не просыпается. Меня расстроила одна вещь: когда я вошла в комнату, он приподнялся на локте и заморгал — лицо горит, глаза блестящие. Ясно было, что он совсем сонный, уставился куда-то мне через плечо.

— Папа? Ты вернулся домой?

— Нет, солнышко, это мама. Ты спишь, тебе сон приснился.

Он счастливо улыбнулся (не просыпаясь) и сказал:

— Папочка, как хорошо, что ты вернулся! Я знал, что ты вернешься… — плюхнулся на подушку, пробормотал еще что-то (я не разобрала) и задвигал губами, словно сосал соску.

Я позвонила маме, ярой стороннице моего решения отсечь Роджера (так называемую «опухоль») от нашей с Питом жизни. К сожалению, она в этот момент давала папе очередную горсть таблеток и не могла оторваться.

Пусть ребенок спит, решила я. Когда проснется, посмотрим, будет ли он говорить об отце. Интересно: бодрствуя, Пит никогда не упоминает о Роджере, только во сне, даже таком бредовом. Роджер, кстати, тоже часто говорил во сне самые нежные и трогательные вещи своим нудным голосом. Вроде: «Ты потрясающая женщина» или «Что бы я без тебя делал?», «Я тебя так люблю». Конечно, он мог обращаться к кому-нибудь из своих пассий. Но я почему-то всегда верила, что он говорит со мной, говорит то, на что у него не было повода или смелости сказать днем.

На сегодня все.

В.

Принтер сломался, Пит болеет и отказывается от лекарств. Он проспал почти весь день, пока я оплачивала счета и подсчитывала остаток на чековой книжке. Теперь у меня там 7947 долларов. В среднем за месяц я трачу:

Пит встал с постели, но температура еще держится, поэтому сегодня мы опять привязаны к дому. Кевин был так любезен, что сам заехал и забрал сломанный принтер. Я пригласила его на кофе, и мы прикончили полкоробки печенья с карамелью. Потом он встал и по-мальчишески потянулся.

— Можно зайти в ванную?

— Конечно. Первая дверь направо.

Я принялась мыть тарелки.

Пит выглянул из коридора.

— Мама, что это жужжит?

Никакого жужжания не было слышно. Пит показал на дверь ванной.

— Послушай.

Со стороны ванной в самом деле доносился какой-то механический шум. Я подумала, что это, наверное, туалет. Или кондиционер, например. Тут Кевин вышел из ванной и, увидев нас обоих в коридоре, смутился.

— Привет, это мой сын, Питер, — весело сказала я, пытаясь сгладить неловкость.

— Премного обязан. — Кевин вытер мокрую руку о шорты и протянул ее Питу. — Я собираюсь починить мамин ксерокс. Тебе нравится чинить вещи?

— Да. — Пит кивнул и заулыбался. — Я починил велик, когда у него отвалилось колесо. А еще разобрал радио, а потом опять собрал.

— Правда? Здорово как. А я тут собрал игрушечного мальчика.

Вряд ли Кевин старался таким образом произвести на меня впечатление. Похоже, он и правда увлекся разговором. Потом он мне говорил, что любит детей, они такие забавные и непосредственные. Когда ему нужна, как он это называет, «детотерапия», он едет в гости к своей сестре в Детройт.

— У них с мужем два мальчика и девочка. Эти микроорганизмы считают, что я самый клевый парень на свете, ведь я знаю, кто такой Пикачу.

— Эй, я тоже знаю, кто такой Пикачу! Это такой желтый Покемон с электрическим хвостом.

Кевин улыбнулся и щелкнул меня по носу:

— Ну, тогда ты, наверное, самая клевая девчонка на свете!

— Наверно.

Я позвонила Эдди, сказала, что хочу договориться на пятницу, Пит к тому времени наверняка встанет на ноги. Эдди предложил заехать ко мне, но я быстро сказала, что это не лучшая мысль. Прежде чем позвонить, я закрыла все шторы, двери и окна.

Проверила электронную почту. Похоже, слухи о моем разводе дошли до медцентра, — на меня вдруг посыпались письма от тамошних социальных работников и секретарей. Каждый интересуется, не нала ли я духом («Нисколько», — наврала я), и волнуется за Пита. Адрес и телефонный номер медцентра внизу каждого письма напоминает мне о бывшей начальнице Кэденс и о сценках, которые я про себя разыгрывала. Не один раз, а довольно часто: на деловых встречах, у нее в кабинете, даже на торжественных церемониях, где я принимала кончик скатерти за салфетку и стаскивала скатерть со стола вместе с приборами, вазами и прочим. Во мне проснулась мазохистка. Представляю себе торжествующую мину Кэденс, когда она услышит, что мой брак — то есть вся моя жизнь — разлетелся вдребезги. В самых мрачных своих фантазиях я валялась в ногах у Кэденс, умоляя ее о работе. О любой работе! Она берет меня девочкой на побегушках, и я целыми днями ношусь с ее поручениями. Ползаю рядом с ее ротвейлерами, собираю за ними дерьмо совочком.

Отец Зои Хейс не откликнулся. Видимо, не воспринял мое письмо всерьез. И прекрасно. Я рада, что написала ему. Если бы Зои действительно каким-то образом нашли в птичьей клетке, я бы просто локти кусала, что скрыла свой сон. Поиски теперь сошли на нет. Первые пару недель они были очень энергичными — расклеивали листовки, местность прочесывали полицейские с собаками. Теперь уже посрывали желтые бумажные ленты, обернутые вокруг деревьев, и листовки с заборов. В газете никаких репортажей, ни строчки, вообще ничего. На сегодняшний день единственный след пропавшей женщины — клубный носок. В парках все меньше спортсменок, даже с собаками по вечерам гуляют только мужчины.

На сегодня все.

В.

Пит пока сидит дома, бесится от скуки, но я устала быть массовиком-затейником. Таков уж мой сыночек — совершенно не умеет себя занять, и мое терпение обычно лопается после седьмой партии в «Старую деву» (которую меня из соображений политкорректности заставили переименовать в «Неудачницу»). Через недельку-другую Пит едет в лагерь, и мы оба в восторге от этого. Может, я смогу снова вернуться к работе?

На сегодня все.

В.

На улице сыро, сеет мелкий дождик. У меня болит голова. Хотела составить резюме, но зачем это нужно, если принтера все равно нет? Или я просто тяну резину?

Позвонила Эдди уточнить место и время рандеву. Предложила ему встретиться в публичной библиотеке (слово «публичная» было ключевым). Он сказал, что немного нездоров и не может выйти из дому. Кроме того, наедине нам будет удобнее. Встречаемся у него в квартире.

На сегодня все.

В.

Утром еле вытащила себя из постели и критически изучила в зеркале собственное лицо. Глаза в разводах вчерашней туши, волосы тусклые и бесцветные, как вода после стирки. На мне старая Роджерова футболка и панталоны, которые неплохо сидели два года назад. Сейчас эластичный пояс врезался в живот и оставил на нем уродливые красные отметины. Предплечья и бедра трясутся, как холодец, в подбородке можно запросто спрятать набитый косяк.

Я догадываюсь, что прибавила в весе по сравнению с прошлым летом, но не знаю точно сколько — ни за что не хочу взвешиваться. Чтобы убедиться в росте объема талии, достаточно просто взглянуть на этикетку от белья. Теперь оно на размер больше, и, кажется, это не предел. Почему я все время то худею, то толстею, никогда не оставаясь в одной и той же хорошей форме? Врач говорит, я, скорее всего, набрала вес из-за прозака, но вряд ли это могло случиться так быстро. Мне было ясно, что я жирею, хотя раньше это как-то не беспокоило: побочный эффект от лекарств, и все.

Но сегодня я хочу быть стройной и привлекательной, это обрюзгшее тело никуда не годится. Сегодня мы встречаемся с Эдди, и, хотя я вовсе не стремлюсь переспать с ним, мне просто необходимо выглядеть привлекательно. Эдди тут ни при чем, просто мое детство прошло в доме, где косметика была привычнее тапочек. Выйти из дому без макияжа было немыслимо. Помню первое, что я услышала от сестры через шесть часов после рождения Пита. Не успев толком опомниться от радости и лошадиной дозы лекарств, я увидела в дверях Терезу, она сказала:

— Ты что, губы накрасить не можешь? Страшная как смерть!

Мама согласно кивнула, порылась в сумочке и выудила оттуда блестящий тюбик.

— Будешь хорошо выглядеть, быстрее поправишься! — И бросила тюбик мне на колени…

Я открыла шкафчик в поисках средств, способных изменить меня к лучшему. Нашла Препарейшн-Аш (средство от геморроя, купленное после прочтения статьи о том, как оно исключительно освежает кожу лица). Говорите после этого, что между задницей и головой нет ничего общего! Ни разу не решилась испробовать это снадобье. Шесть карандашей для губ «Мейбеллин», прихваченных в супермаркете просто под настроение. Компрессы для кожи вокруг глаз — выглядят и пахнут, как огуречные ломтики. Двенадцать тонов крем-пудры, от светло-фарфорового до умеренно-бежевого, — ни один из них не соответствует цвету моей кожи, которая на сегодняшний день приобрела желтоватый оттенок мочевины. Флакончик с маслом для тела (купила вообще непонятно зачем, какое-то затмение нашло). Захлопнула шкафчик и полезла под душ.

Несмотря на жару, надела черную блузку с рукавами в три четверти (чтобы скрыть телеса выше локтей) и единственные приличные брюки, тоже черные, с молнией сбоку. Собрала волосы назад, наложила естественные румяна, накрасила губы. Пихнула в рот пару кусков рулета и запила диетической колой.

Отвезла в школу Пита и Геракла, кроя про себя на чем свет стоит стройненьких молодых мамаш с плоским животом и длинными ногами, потом покатила к центру. По пути туда я перебрала все возможные и невозможные причины внезапного желания Эдди встретиться со мной:

Позвонил Кевин. Принтер готов. Пока добиралась до жилого комплекса, где он обитает, жутко вспотела, даже макияж поплыл (на прошлой неделе в джипе сломался кондиционер, у меня не было денег починить его). Поднялась в разболтанном лифте на второй этаж, прошла узкий коридор, пропитанный запахом еды из разных кухонь.

Квартира Кевина оказалась в самом конце: 2Б. Он весело поздоровался со мной и пригласил зайти. Я отнекивалась, сказала, что времени у меня немного.

— Да ладно тебе, дай парню развлечься, — шутливо настаивал он. — Мы тут не избалованы женским обществом. Ну пожалуйста! Ты мне окажешь неслыханную честь.

Он склонился в шуточном поклоне и взмахнул рукой. Квартира благоухала, словно в День благодарения, и выглядела точь-в-точь как я себе ее представляла: сплошная свалка сломанной техники. Компьютеры с вывороченными внутренностями, разобранные факсы, сломанные настольные копиры, кипы технических журналов и всяких инструкций, баллоны со сжатым воздухом для очистки от пыли, мотки проводов и проволоки. Если бы у меня был такой кавардак, я бы, как минимум, извинилась за него, но Кевин ничуть не смущался. Ходил босиком — ступни нежные, без мозолей. Как у ребенка.

— Попробуй, — сказал он, осторожно опуская на стол старый алюминиевый противень, закрытый фольгой. — Я сам испек. Это рецепт моей мамы.

Фольга приоткрылась, Кевин поддел вилкой кусочек и поднес мне ко рту. Я вдруг застеснялась. Такой трогательный жест! Как хорошо иногда для разнообразия пообщаться с милым, симпатичным человеком!

Приоткрыла рот, и он аккуратно вложил туда вилку с пирогом.

— Восхитительно! — сказала я. — Потрясающе.

— Я знаю.

Кевин просиял, потянулся за другой вилкой, и мы вместе принялись за пирог.

Минуты через две он отлучился, и теперь я отчетливо услышала: жужжит. Из ванной, точно из ванной. Что он там может делать такого? Бреется? Сверлит дырки в стене? Пользуется вибратором? Но зачем? И каким образом? Через десять секунд послышался шум воды в унитазе и одновременно в раковине — Кевин мыл руки. Я схватила какой-то компьютерный журнал и сделала вид, будто листаю его.

— Слушай, пока не забыл. У меня есть кое-что для Пита.

Он притащил хозяйственную сумку из комнаты, которую планировщик задумывал как гостиную. Заглянула внутрь — разрозненные детали конструкторов, радиолампы, запчасти, вскрытый электронный органайзер. Сверху лежали пластиковые очки и набор маленьких отверток.

— Я это закупаю по дешевке у поставщиков, использую как компоненты, — пояснил Кевин. — Питу, наверно, понравится возиться с ними.

— Спасибо! Я знаю, он будет в восторге. — Любопытство мучило меня, как двухлетнего ребенка. — Слушай, Кевин, я тут хотела спросить… пару раз, когда ты, ну, в общем, отлучался, я слышала из ванной какое-то жужжание. Это такое электронное устройство, что-то вроде, ну… я не знаю… компьютера или как там его… не могу, просто жутко интересно.

— У меня искусственный сфинктер, Вэлери.

Господи!

— Кевин, прости ради бога, это не мое дело. Ради бога, забудь этот идиотский вопрос! О Господи, какая же я идиотка! — Краска залила мне щеки, медленно спускалась по шее.

— Не надо, не надо глупостей. — Он сел рядом и улыбнулся: — Это честный, прямой вопрос, я его совершенно не стесняюсь. Я так и думал, что ты спросишь, когда мы поближе познакомимся. — Кевин рассказал, что ему повредило прямую кишку, — несчастный случай в университетском общежитии, что-то связанное с пистолетом его соседа по комнате. — Вот почему я вылетел из Мичигана в туманной юности. В кожу вокруг ануса вживили специальную манжетку, она сокращается автоматически, но это занимает минут десять. Довольно долго, поэтому я применяю электрический насос. Десять минут — целая вечность, если в гостиной тебя ждет симпатичная женщина! — Кевин подмигнул мне.

Я понимаю, что могу показаться черствой, но у меня ни малейшего желания нет ходить на свидания с обладателем искусственной задницы.

На сегодня все.

В.

Отправилась в фитнес-клуб сжечь калории Кевинова картофельного пирога и наткнулась на Невероятно Стройную Анну Флетчер — ее сын Эли в одной группе с Питом по «Тигренку». Мы с Анной познакомились одиннадцать лет назад в библиотеке, где я проводила семинар по управлению стрессом. Весила она тогда фунтов двести, не меньше. Несколько лет я наблюдала, как она борется с весом: месяц или два ходит тощая, как борзая, потом опять растолстеет до складок на спине. Сейчас она носит двенадцатый размер, оставаясь в такой форме уже лет пять-шесть.

Наверно, села на новую жидкую диету или пошла на операцию по усечению желудка — радикальная мера, конечно, но не стоит сбрасывать ее со счетов. Я бы сама с удовольствием срезала мерзкий жир хоть кухонным ножом! Я готова была рассмотреть все варианты, мне нужно узнать, как Анна сбросила эти килограммы. Ну, я и спросила у нее.

Она огляделась по сторонам и потянула меня в уголок.

— Ну, что, ты совсем пала духом? — Она почти шептала. — До ручки дошла?

Вопрос из репертуара «Анонимных алкоголиков». Анна, должно быть, использует двенадцатишаговую программу. Так, посмотрим. Недавно я голыми руками изорвала белье «Секрет Виктории» — эластичный пояс мешал кровообращению. Влезла в мусорное ведро за половинкой «Кит-Ката», которую Геракл туда сунул. Таскала зефирины из коробок, а потом врала Питу, что это бракованная партия.

— Похоже, что да, — сказала я ей.

Анна сочувственно кивнула.

— Слушай, я испробовала все диеты, известные человечеству. «Похудеть быстро», «Дженни Крэйг», «Система правильного питания», «Низкоуглеводная», «Безуглеводная» — это самые основные. Ела капустный суп, пока он из ушей не полез. Я столько времени проводила в Клубе по снижению веса, что могла бы работать там, если бы не была такой жирной! А взвешивания! Чего я только не делала, чтобы весы показали на пару унций меньше! Снимала пояс, обручальное кольцо… Господи, даже тампон вытащила однажды! Ни одна диета мне не помогла. Не было длительного эффекта. Есть только один настоящий рецепт для снижения веса.

Затаив дыхание, я смотрела в ее симпатичное лицо.

— Воздержание.

— Что?.. Ты перестала заниматься сексом? — в ужасе воскликнула я.

— Да нет, это не то воздержание! — рассмеялась Анна. — Я воздерживалась от пищи, которая мне слишком нравилась: от шоколада, пирожных, печенья там… шоколадного рулета… Ну, ты поняла.

Еще бы!

— Уже шесть лет я не ем ничего подобного, даже торт на собственный день рождения!

Я смотрела на нее во все глаза.

— Ты наверняка шутишь.

— Это чудо. — Она безмятежно улыбалась. — Но ты знаешь, программа анонимной борьбы с лишним весом именно это и обещает — чудо. Говорят, она работает, если ты работаешь на нее.

Меня охватила паника. Я поняла, что уперлась в Окончательное Решение моей Большой Весовой Проблемы, но расстаться навсегда с любимой едой — это даже представить страшно!

На сегодня все.

В.

— Ты видела сегодняшнюю газету? — Мамин голос, она сильно запыхалась. — Видела?

— Не, мам, я еще сплю.

— Зои Хейс жива-здорова, приехала в Техас и выступает в цирке! Воздушной гимнасткой на трапеции!

На часах семь пятьдесят три.

— Ничего себе. Так она не умерла?

— Нет-нет-нет, она жива, Вэлери. И все как тебе приснилось! Ты же это предсказала, солнышко, ты что, не понимаешь?

— Почему, мам?

— Ну, помнишь: жердочки, клетка? Прыгала с жердочки на жердочку? И что было написано на рентгеновском снимке? Там была надпись: «Абилин». Ведь ее там и нашли! Абилин, Техас! Ее положили в больницу со сломанной рукой! Помнишь сломанное крыло? Ну, понимаешь?

Я вскочила и прямо в пижаме помчалась к почтовому ящику. Заголовок: «ЗОИ ХЕЙС НАЙДЕНА ЖИВОЙ В ТЕХАСЕ». Через шесть абзацев: «Детективы доверились сообщению, полученному м-ром Хейсом по электронной почте от одной местной жительницы. Она описала ему сон, оказавшийся вещим, который направил поиски детективов в район Абилина. «Мы рассматривали любую информацию, попадавшую на рабочий стол, — говорит детектив Авила, — какой бы невероятной она ни была. Это сообщение оказалось просто готовым рецептом». Хейс доставили в городской госпиталь Абилина для лечения сломанного запястья, там ее опознали при заполнении бланков в травмпункте. Повреждение было получено во время репетиции номера на трапеции. Полиция не раскрывает имя женщины, приславшей сообщение. Представитель семьи Хейс заявил, что человек, предоставивший информацию, имеет право на объявленную денежную награду».

Потом позвонил детектив, мужчина по имени Майкл Авила. Сказал, что хочет заехать и задать несколько вопросов, «просто чтобы закруглить следствие». Что, если я каким-то образом замешана в этом деле? Неужели полиция думает, что мне все известно о превращении Зои Хейс из рентгеновского техника в цирковую артистку? Кровь отхлынула от лица и прилила вниз, к ногам. Мне стало зябко. Надо было успокоиться. Поискала таблетки в аптечном ящике, но там была только валерьянка. Вспомнила, что сунула одну штуку в кармашек сумочки. Проглотила, не запивая.

Попросила Линетт забрать Пита на ночь.

— Что случилось? У тебя голос дрожит!

У Линетт упорядоченная, размеренная жизнь, ничего из ряда вон выходящего. Сил не было сообщать ей, что я та самая неизвестная женщина, которая навела полицию на след Зои Хейс.

— Слушай, я просто устала, вот и все. Хочу отдохнуть немного.

— Конечно, конечно, — закивала она. — Много ли надо одинокой матери, чтобы остервозиться? (Совершенно неестественное слово в ее благообразной речи.) Мы с радостью возьмем Пита, я заеду к вам вместе с Гераклом. Слушай! Ты читала? Зои Хейс нашлась! Живая!

— Да, я знаю.

Линетт и Геракл появились на пороге практически одновременно с детективом Авилой. Линетт подняла бровь, словно хотела сказать: «Так вот почему ты хочешь выпроводить Пита на ночь!» Я решила выложить все напрямик.

— Линетт, это детектив Авила. Он приехал задать мне несколько вопросов. — Она улыбнулась мне с добродушной насмешкой, а я шепнула за спиной детектива: — Я тебе потом расскажу.

Линетт кивнула и весело заворковала:

— Ну-ка, пошли, ребятки! Кто хочет приготовить хрустящий рис?

Майкл Авила напомнил мне того здоровенного рыжего ведущего кулинарной программы с лексиконом таксиста и внешностью ирландского бога. Минут пятнадцать мы проговорили о деле Зои Хейс. Да, мне действительно приснилось все это. Нет, я никогда не считала себя ясновидящей. Нет, я никому не рассказывала об этом сне, кроме мамы. Еще час мы проболтали обо всем на свете, кроме дела Зои Хейс. Я пыталась представить, каким может быть наш с ним ребенок.

Потом он пошел в ванную. Никакого жужжания, слава богу.

— Ну, ладно, — сказал он, направляясь к двери. — Мне пора. Вам наверняка не терпится поужинать с мужем и сыном.

Одарил меня чем-то вроде полувопросительной улыбки.

— Я сейчас в процессе развода. Жду со дня на день.

— Правда?

«У него словно гора с плеч свалилась», — подумала я. Но, может, мне только кажется.

— Послушайте, Вэлери, я буду вам очень благодарен, если мы некоторое время будем на связи. На случай, если у меня появятся другие вопросы. И если вы захотите что-нибудь сказать, позвоните мне по сотовому, двадцать четыре-семь.

Он протянул визитку. Я провела пальцем по выпуклым буквам на ней, и в голову вдруг пришло — непроизвольно, будто икание: Вэл Авила. Звучит неплохо. С ним я поменяла бы фамилию.

Понимаю, что надеяться не на что.

В девять вечера на ступеньках стояли репортер с оператором. В прессу каким-то образом (скорее всего, от мамы) просочилось мое имя. Зато теперь был предлог позвонить Майклу Авиле — спросить, могу ли я давать интервью.

— Конечно. Почему бы и нет? — Он помолчал, словно хотел что-то сказать, но не решился. — Ну, ладно, номер мой у вас есть, звоните, если я буду вам нужен.

— А у вас есть мой… Номер, я хотела сказать. Ну, если я буду вам нужна.

Он не ответил, и я почувствовала себя круглой дурой.

К десяти вечера я по-прежнему была круглой дурой, только теперь знаменитой. Сенсационное сообщение в вечерних газетах. «Вещий сон местной жительницы привел полицию к Зои Хейс… Оставайтесь с нами».

Никак не дойду до «Анонимного собрания переедающих». Может, на следующей неделе.

На сегодня все.

В.

Почти каждый день на первой странице появляются новые сообщения по поводу Зои Хейс, вытесняя обычные летние новости: «Засуха может погубить урожай», «Супермаркет закрывается на ремонт», «Деревенская ярмарка собрала сотни людей»…

Зои Хейс не общается с прессой, никто из ее семьи не дает интервью. Юрист семьи Хейс сообщил, что денежная награда оформляется на меня. Сперва я не хотела принимать ее — казалось, это что-то вроде подачки, да и потом, ведь женщина жива-здорова. Но мама убедила меня, что нужно согласиться. Сегодня пришла выписка по банковскому счету. Мама права. Я решила, что после оплаты счетов отложу небольшую сумму на всякий случай, а остальное потрачу на какую-нибудь благотворительность. Если, конечно, это остальное останется.

На сегодня все.

В.

Я боюсь жить одна в доме. Подумываю завести сторожевую собаку. Может быть, лучше просто этот дом продать. Проблема в том, что мы живем в лучшем районе города и других домов здесь не продается. Разве что дом Миллера, но он без подвала, а я не хочу жить в доме без подвала. Если торнадо налетит, куда мы денемся?

Неделями не могу нормально заснуть. Психиатр посоветовал новое успокоительное, но я не хочу больше глотать таблетки. Мама говорит, что я буду чувствовать себя прекрасно, как только закончится развод.

На сегодня все.

В.

Снова звонят Вэлери Райан, ясновидящей. На этот раз из передачи «Доброе утро, Америка». Недавно звонили из «Чикаго трибьюн», журнала «Пипл» и «Шоу сегодня». Но идее, эта внезапная известность должна приводить меня в восторг (или, как минимум, забавлять), но на деле все наоборот. Излишнее внимание неприятно. Выступления на ТВ совершенно не интересуют меня, и даже не потому, что я там буду выглядеть фунтов на пятьдесят полнее. Просто хочется, чтобы люди оставили меня в покое.

Позвонил Роджер, спросил:

— Если ты такая ясновидящая, ну-ка предскажи, как мы будем развлекаться с подружкой сегодня ночью?

Объявилась и бывшая начальница Кэденс Брэдли (она же Стервозная Амазонка). Я-то наивно думала, что она хочет меня поздравить.

— Я слышала, ты теперь знаменитость.

Кэденс подчеркивала, что узнала обо мне не из газет и не по телевизору, а только из разговоров сотрудников. Она из тех, кто гордится своей непричастностью к массовой культуре, неуязвимостью для ее влияния. Она не смотрит телевизор, не слушает радио (кроме национальных каналов) и не ходит в кино (только на фильмы «не для всех»). Кажется, она единственная в городе не подписывается на местную газету.

— Как дела, Кэденс? — спросила я.

— Я звоню проконтролировать, чтобы ты не упоминала о своей причастности к медицинскому центру, — отчеканила она. — Мы не желаем, чтобы наша организация ассоциировалась с твоими… паранормальными явлениями.

На сегодня все.

В.

Звонила женщина, у которой в июле 1993-го пропал муж. Она искала, как могла, даже размещала его фото на молочных пакетах и обращалась к предсказательнице, которую откопала в «арабской деревне» Орландского парка-музея.

— Колдунья уверена, что Фред стал жертвой самовозгорания, — рассказывала женщина, — но я думаю, что он просто сбежал, бросил меня.

Еще она сказала, что прочитала обо мне в газете и что я ее последняя надежда. Я объяснила, что не считаю себя ясновидящей. Хотя со мной и происходят подобные вещи, я не могу вызывать вещие сны произвольно, как по команде. Она все-таки уговорила меня записать ее номер и долго благодарила.

Потом позвонил еще кто-то и спросил, не помогу ли я обнаружить шахматный кубок, который он потерял.

На сегодня все.

В.

Утром была встреча с Омаром Слаадком. Официально Роджер не будет признан виновным в двоеженстве и изнасиловании несовершеннолетней. Улик слишком мало.

— Безнадежно, — сказал измотанный Омар. — Он как тефлоновая сковородка, ничего не липнет.

Правда, есть и хорошие новости: имущество Роджера, которое он скрыл, практически у меня в кармане, так же как и полное содержание Пита.

— Вы теперь героиня, — сказал Омар. — Женщина, которая нашла Зои Хейс!

На сегодня все.

В.

Кончено. Трухлявая семейная лодка наконец потонула. Роджер Тисдейл и Вэлери Райан в соответствии с законами штата, постановлением судьи Гарри Мендельсона теперь официально и довольно бесславно разведены.

Утром по почте пришли бумаги. Я-то думала, такие послания доставляются федеральной или курьерской почтой, ну хотя бы заказным письмом, — какая-то значительность должна быть! Вместо этого конверт просто сунули в ящик вместе со счетом за электричество, церковным «листком новостей» и каталогом женского белья.

Свидетельство о расторжении брака вместе с имущественным соглашением. Конец супружеской жизни сводится к четырнадцати листам бумаги и паре ложечек чернильного порошка. Имущественное соглашение оговаривало распределение собственности. Я получала дом вместе с меблировкой плюс джип, телевизор с большим экраном, компьютер и половину наших общих сбережений. Роджер получал свой автомобиль, дом на Черном озере, два акра заросшей бурьяном земли за городом, которую мы когда-то купили, но ни разу не обрабатывали, сломанную байдарку, два других телевизора и ноутбук. Все, что я принесла в семью (мамино столовое серебро, коллекция звукозаписей), теперь снова принадлежит только мне. Все, что Роджер принес в семью (кухонный комбайн, стерео, мерзкая деревянная маска в гостиной и еще более мерзкая деревянная вагина, вырезанная из пня), теперь, слава богу, снова принадлежит только ему.

Я пробежала глазами документ в поисках «гильотины». Так Омар называл пункт, отбирающий у Роджера скрытое под присягой имущество. «Гильотина» нашлась в середине последней страницы. «Обе стороны показали под присягой, что он/она дали исчерпывающую и достоверную информацию об имуществе, которым каждый из них владеет в данный момент, включая наличные деньги, акции, облигации, предметы искусства, драгоценные металлы и другие ценности стоимостью более 1000 долларов. В случае искажения любой из сторон информации о вышеупомянутой собственности суд присуждает скрытое имущество целиком и полностью другой стороне».

Другими словами, лжец теряет все.

Ловкий Омар вписал этот пункт в соглашение после того, как Роджер показал под присягой, что не имеет ничего, кроме нашей совместной собственности, счета в банке и нескольких ценных бумаг. Беспечный Роджер, уверенный, что мне не придет в голову выяснять истинные размеры его состояния, согласился после едва заметных колебаний.

Омар звонил полчаса назад. В понедельник мы вместе встречаемся с Либби Тейлор, чтобы еще раз пересмотреть ее досье на Роджера. Омар объяснил, что он уполномочил Либби продолжать расследование после просмотра ее первого отчета.

— У меня есть веские основания предполагать, что Роджер занимается также посредническим бизнесом через скрытые банковские счета, — объяснил он. — Я хочу убедиться, что мы ничего не пропустили.

Мне не очень-то нравится, что Омар дает Либби распоряжения без моего согласия. Учитывая его и ее гонорар, я не буду вылезать из долгов до конца дней своих. Омар уверял меня, что его «гильотинный» пункт надежен, как скала, но, боюсь, я не разделяю его уверенности.

На сегодня все.

В.

Детектив Авила, на этот раз в качестве «зовите-меня-Майкл», сегодня позвонил.

— У вас есть вопросы по делу Зои Хейс? — поинтересовалась я.

— На самом деле нет.

Во мне радостно дрогнуло предчувствие.

— Ну и что же вы тогда имеете в виду?

— Я думаю, что мы могли бы выпить кофе где-нибудь. Познакомиться поближе.

— Да, неплохо было бы.

— Вы свободны в субботу вечером?

Изо всех сил стараясь не выдать свое нетерпение, я сказала ему, что перезвоню. Якобы нужно проверить ежедневник на предмет свиданий. Было немного совестно прибегать к такой избитой уловке, но я дочь своей мамы, которая всю жизнь меня наставляла: «Это не должно быть слишком просто!»

На сегодня все.

В.

Сегодня впервые посетила анонимное собрание переедающих. Такое чувство, будто меня пригласили в тайное общество, — немного чудное, но в общем прикольное. Пока я не уверена, что хочу вступить в него. Во-первых, они считают навязчивое желание поесть заболеванием. Неужели я действительно больна? Или это просто дурная привычка? И кстати, как насчет воздержания? Я что, в самом деле хочу отказаться от сладкого? Когда собрание закончилось, Анна вложила брошюру мне в руку и сказала, что надеется увидеть меня еще раз на следующей неделе. Я ответила, что мне нужно время переварить услышанное.

Ближе к вечеру без всякого предупреждения материализовался Роджер (Пит, слава богу, ушел гулять с Джемсоном, своим новым скаутским другом). Подъехал на новом серебристом «Lexus SUB» с новой подружкой на переднем сиденье — забрать стерео и компакт-диски. Я думала, что подружка останется в машине, но она открыла дверцу еще до того, как затих двигатель.

— Вы, должно быть, Роджерова бывшая. Я Келия, с Гавайских. — Нежный молодой голос с южным выговором, навязчиво-небрежно протянутая рука. — Очень рада. — Жест в сторону цветов вдоль центральной дорожки. — Просто обожаю красоту и порядок. А розы! Великолепно! — Она наклонилась и покачала рукой пышный бутон. — А мои, наверно, поели японские жуки. Так жалко!

Прямые светлые волосы с золотистыми бликами — до пояса. Никакого макияжа, да он ей и не нужен. Безупречно ровная, смугло-загорелая кожа. Карие глаза с бахромой темных ресниц, губы розовые и полные. Словно расщедрившись, природа наградила ее еще и ямочками на щеках. На девушке были шорты до колен цвета хаки, со множеством карманов и нашивок. Даже через эту мешковатую одежду видны были великолепные формы ягодиц. На груди топик размером с носовой платок, удерживаемый двумя шнурочками. Розовые шлепанцы на смуглых ступнях, розовый педикюр, два кольца на большом пальце ноги. Над левой лодыжкой татуировка — дельфин. Двадцать два, ну, может, двадцать три года. Казалось, она живет на морском побережье, а не в маленьком городке посреди континента.

Роджер направился прямиком к дому. Он выглядел довольным и счастливым, на нем были мешковатые шорты вроде девушкиных, адидасовская майка и модные сандалии.

— Милая, я на минутку, — проворковал он. — Может, вы пока познакомитесь?

Мне было нечего сказать. Хотелось броситься в дом, но неприятно было оказаться там наедине с Роджером. «Девушка с серфинга» продолжала болтать, не замечая вопиющей неловкости ситуации. Я узнала, что она работает инструктором по йоге, обожает соевое молоко с ванилью, в прошлом году сломала большой палец на ноге, когда каталась на сноуборде, любит стирать белье в машине, с полпинка сдала вступительные, однажды ходила на свидание с Фредди Принцем-младшим, изучает тантрический секс, собирает коллекцию игрушечных троллей, не считает себя феминисткой и хочет переехать в Калифорнию. Она рассказала, что познакомилась с Роджером в спортивном магазине — выбирала себе в мужском отделе трусы-боксеры, и Роджер попросил подобрать пару и ему. Он парень простой, провел руками от промежности к бедрам и поинтересовался: «Как вы думаете, какой у меня размер?»

Девушка продолжала болтать, пока Роджер переносил стерео и коробку с компакт-дисками из дома в машину. Один из дисков он бросил в мою сторону, тот шлепнулся в траву у меня под ногами.

— Этот можешь оставить себе.

Я взглянула на диск. Это был альбом Брюса Спрингстина, который я как-то подарила Роджеру на День отца.

— Он мне все равно никогда не нравился. — Роджер захлопнул заднюю дверцу. — Он такой… старый. Пойдем, дорогая, кино начинается через двадцать минут.

Он положил ладонь ей на поясницу и мягко потянул за руку.

— Ты знаешь, Родж, — манерно протянула девица, окинув меня взглядом, — ты был прав. Она и правда выглядит не лучше моей мамы. В самом деле!

Роджер тоже окинул меня взглядом и прищурился:

— Примечательное сравнение, да? Разве что твоя мама не позволяет себе так распускаться. — Он прижал девицу к себе и жадно поцеловал; скользнул рукой по нашивкам на ее шортах и демонстративно уставился на меня. — Кусай теперь локти, — прошипел он.

Девица засмеялась и шутливо хлопнула его по руке на шортах.

— Поехали, милый, — хихикала она, — оставь ее, пусть рвет на себе волосы.

— С удовольствием, — отозвался Роджер. — Я всю жизнь об этом мечтал.

Я отвернулась и пошла к дому, давясь ненавистью. Только одна мысль утешала меня в этот момент: «гильотинный» пункт.

На сегодня все.

В.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.