Подобно молнии, разрывающей тьму, вспыхнула книга «Хроники ведьм. Песнь колдуньи» — дебют писательницы Мирей Кальмель, мастерицы «приготовить» фэнтези погорячее по своему фирменному рецепту. Не успел читатель выйти из одного эмоционального шока, как талантливая француженка сразу же повергла его в следующий: вышел в свет роман «Хроники ведьм. Наследство колдуньи», который вы держите в руках.

Впрочем, это потрясение было ожидаемым. И желаемым всеми, кто по-хорошему «запал» на «Хроники ведьм».

Борьба между злом и добром разгорелась с невероятной силой. Дьявол принимает облик людей, люди проявляют мистическую самоотверженность, бессмертные становятся смертными… Черты классического исторического романа в нужный момент берут верх. Мирей Кальмель глубоко погружает заинтересованного читателя в пучину страстей средневековья.

Внезапно вы ощущаете холод крепостных стен на острове Родос… Вместе с героями книги присутствуете на аудиенции у Великого магистра могущественного рыцарского ордена госпитальеров, а после нелегкого путешествия по морю высаживаетесь на побережье Фракции. С отрядом воинов, на одеянии которых выделяются кресты, сопровождаете плененного принца, наследника султана Османской империи.

Это сплав невероятных приключений, который переносит героев романа из настоящего в прошлое, из мира людей на Великие Земли и волшебный остров Авалон.

А противостоять приходится не только смертоносной стали клинка, но и чудовищной силе злых фей и гарпий.

В этой безжалостной схватке на пути к цели — разгадке древнего пророчества — смертным героям помогает всепобеждающая сила любви, идеалы мужества и чести.

Вы держите в руках увлекательный мультижанровый роман. В нем и крутой замес фэнтези, и горячая любовная мелодрама, и стилистика приключенческого романа, и глубоководное плавание по историческим эпохам.

Свежеприготовленный продукт с творческой кухни Мирей Кальмель понравится и тем, кто любит литературный микс, и тем, кто предпочитает смаковать каждое блюдо в отдельности. Увлекательного вам путешествия!

Создавая вторую книгу, я думаю о них — о тех, кто не унывает, старается улыбаться вопреки всему и проявлять сочувствие, даже когда смерть уже стоит на пороге, о героических персонажах моей настоящей жизни.

Хочу, чтобы роман был достоин своих героев — исполненным веры и надежды, уверенности в том, что нам многое под силу изменить, побуждающим бороться и идти к цели.

Жерсанда написала письмо пятнадцатого февраля 1484 года. В замок Бати, находящийся в Руайане, оно попало двадцать пятого февраля.

Альгонда свернула послание матери и спрятала в сундук, в котором с момента своего приезда в замок хранила личные вещи, благо их было совсем немного. Их с Филиппиной де Сассенаж комнаты сообщались посредством резной деревянной двери и имели все возможные удобства, включая смежные со спальнями маленькие уборные, спланированные архитектором в специальных выступах в стене, под которыми находилась сточная канава. Юная госпожа засыпала Альгонду подарками — платьями из тончайших тканей, дорогими притираниями и прочими дамскими безделушками — под предлогом, что ее горничная должна выглядеть достойно всегда и всюду. Альгонда понимала, что все эти знаки особого расположения госпожи к своей служанке, избыточные и неуместные с точки зрения любого представителя дворянского сословия, преследовали только одну цель: поскорее заставить ее забыть Матье и тот факт, что они расстались по воле юной дочери барона. Ни разу в разговоре ни служанка, ни ее госпожа не вспомнили о расстроившейся свадьбе и о нападении ястреба. Обстоятельства изменились. Жизнь изменилась. Филиппина легко «перевернула страницу», чего нельзя было сказать о служанке.

Альгонда провела рукой по своему выступающему животу. В последнее время она заметно поправилась. За столом она заставляла себя есть как можно больше, а потом, уединившись, вызывала у себя рвоту, — чтобы никто не заподозрил неладное, пока ее чрево не извергнет из себя этот «плод». Ждать оставалось недолго: этой ночью на небе должна была появиться полная луна. Шесть месяцев назад по приказу Мелюзины Альгонда отдалась барону Жаку де Сассенажу, дабы защитить себя от яда волшебной змеи, отравлявшего ее кровь. Однако девушка понимала, что долго скрывать от своей госпожи правду она не сможет. До этих пор ей это удавалось. Единственное, чего Филиппина требовала от Альгонды — это постоянно находиться с ней рядом. Юная дочь барона даже задумала возвысить свою горничную. Когда она спросила у отца, как это сделать, тот расхохотался. Сидония же дала совет: «Если Альгонда так вам дорога, представляйте ее всем как даму благородного происхождения». С этого дня Альгонде пришлось играть роль дальней родственницы барона. Его придворным и гостям замка девушку представляли не иначе как Альгонду де Сассенаж.

— Обман раскроется в первый же вечер, — предупредила Альгонда свою госпожу. Филиппина с восторгом наблюдала, как горничная надевает роскошное платье.

— Мои придворные ничего не заподозрят. Они решат, что твоя сдержанность и немногословие проистекают от скромности, вот и все! Чтобы сойти за благородную даму, достаточно богатого наряда, а ты сейчас выглядишь как принцесса!

Альгонда сомневалась в своих силах до тех пор, пока сын одного из вассалов Жака де Сассенажа не стал за ней ухаживать, заявив во всеуслышание, что очарован ее прелестью. С тех пор она с легкостью исполняла навязанную ей роль. Ведь в ее жилах текла кровь фей…

Джем снова обрел вкус к жизни. Разумеется, он оставался пленником без надежды на освобождение, разумеется, сир де Монтуазон ходил за ним по пятам, и все же у него появилась возможность скакать во весь опор по обширным долинам и крутым склонам местных гор. Вчера утром он обставил Филибера де Монтуазона, к слову, отличного наездника: скакун принца легко перепрыгнул через бурный ручей, в то время как лошадь госпитальера остановилась у воды как вкопанная. За то время, что ушло у Филибера де Монтуазона на переправу, Джем успел насладиться хотя бы иллюзией свободы.

Подстегивая коня, он несся вперед и вперед, а ветер доносил до него полные ярости окрики его цербера. Не сбавляя скорости, принц пересек установленные шевалье границы территории, на которой ему дозволялось прогуливаться, из одного лишь желания его позлить. Остановившись на вершине холма, он полной грудью вдыхал напоенный ароматами цветов воздух и смотрел на поднимавшееся из долины облако тумана, скрывавшее владения барона Жака де Сассенажа. Он знал, что уединение не продлится долго: дробный стук лошадиных копыт по граниту приближался. С сожалением Джем повернул своего коня и направил его навстречу мечущему громы и молнии Филиберу де Монтуазону. Предотвращая упрек, он позволил себе утонченную роскошь — посмотрел на шевалье с презрением.

— Выезжать на прогулку с вами для меня — сущее наказание. Когда вы, наконец, научитесь за мной поспевать?

Не дожидаясь ответа, он снова пустил свою лошадь галопом. Они вместе промчались через несколько небольших долин и лесков — плечо к плечу, презирая все препятствия и время от времени обмениваясь полными ненависти взглядами, пока наконец не достигли крепости Рошешинар — настоящего орлиного гнезда, возведенного на скале с обрывистыми склонами и обнесенного высокой стеной. Филибер де Монтуазон первым спрыгнул с коня и тотчас же устремился в донжон, где жил вместе со своими товарищами по ордену. Джем упивался своей победой. Он долго ждал случая досадить шевалье — по правде говоря, с той кровавой ночи в Поэ-Лавале. С того момента как он узнал о предательстве Мунии.

Джем отвел своего скакуна в конюшню, обошел вокруг квадратного здания крепости и оказался во внутреннем дворике, в который выходила дверь караульного помещения. Там его дожидались верные товарищи и спутники — Авар, Насух и Хушанг. Через несколько дней после того, как турки переехали в Рошешинар, великий приор Оверни Ги де Бланшфор подарил каждому коня и вернул оружие — их кривые сабли, получив которые, они сразу же вернулись к ежедневным тренировкам ради поддержания боевой формы. Вот и сейчас сподвижники принца Джема сражались друг с другом с таким ожесточением и сноровкой, что человек, с ними не знакомый, мог бы подумать, что это настоящий бой. Увидев Джема, они моментально опустили сабли. Смеясь и вытирая блестевший на лбу под тюрбаном пот, они слушали рассказ принца о том, как он заставил злиться Филибера де Монтуазона, который, к слову, в этот день больше не показывался.

В одно мгновение мысли перенесли Альгонду на пять месяцев назад, в Сассенаж, в освещенное голубоватым светом жилище колдуньи.

— Кто вы? — спросила она у пожилой женщины.

— Единственная, кто знает правду. Всю правду. Но, думаю, тебе нужны доказательства…

На глазах у изумленной девушки она распрямила свой согбенный годами стан, превратившись в волшебно красивую женщину без возраста. Все в ней дышало добротой.

— Презина… — пробормотала Альгонда, которая не сомневалась теперь, что ее догадка верна. — Мать Мелюзины…

— Плантины, и Мелиоры! Да, я — Презина, покаравшая своих трех дочерей за то, что они заперли в горе своего отца, шотландского короля Элинаса, которого я любила!

Фея подала Альгонде руку. Та схватилась за нее без страха, и исходивший от Презмны свет озарил и ее. Контуры окружающих предметов стали расплывчатыми. Перед глазами Альгонды появилась иная картина — укрытое зеленью плато в окружении высоких гор с заснеженными вершинами. Она почувствовала аромат цветов и теплое прикосновение ветра к своей щеке.

— Это происходит с нами по-настоящему?

— Конечно, Альгонда! Идем!

Альгонда последовала за феей. Они остановились у кромки скалистого обрыва. Перед ними расстилался пейзаж такой красоты, что у девушки перехватило дыхание.

В самом сердце долины, орошаемой семью реками, стоял город. Всюду возвышались башни причудливой формы, у прочих строений крыши были либо остроконечные, либо плоские, соединенные между собой переходами, либо в форме отражающих свет хрустальных куполов. Все в городе было необычайной, ослепительной белизны. Бесспорно, ничего красивее Альгонде в жизни видеть не приходилось.

— Этот город — душа Высоких Земель, Альгонда. Здесь берут начало семь волшебных рек. Через невидимые врата их воды извергаются в твой мир. В давние времена люди проходили через эти врата случайно, заблудившись в тумане, который часто возникал в тех местах, где пространство и время искривлялись.

— Пространство и время искривлялись… — повторила Альгонда озадаченно. — Простите меня, Презина, но это…

— Ты права, моя девочка, это непросто объяснить и понять. Проще говоря, существуют миры, невидимые человеческому глазу, — параллельные миры, которые располагаются во времени так близко друг к другу, что иногда соприкасаются.

— Как листья дерева, положенные один на другой?

— В некотором роде.

Девушка кивнула. Разумеется, услышанное казалось невероятным, однако она ни на мгновение не усомнилась в том, что все сказанное феей — правда.

— Зачем вы привели меня сюда?

— Ты видишь в этом городе жизнь?

— Наверняка кто-то живет там, в этих прекрасных дворцах.

— Они пусты. И в округе нет ни животных, ни птиц. Ничего. Этот город мертв. Все, что ты видишь, Альгонда, запечатлено в моей памяти.

— Но город кажется таким настоящим…

— В этом и состоит магия воспоминаний — воссоздавать иллюзию того, чего уже нет.

Презина взмахнула рукой, и пейзаж пропал. Они снова вернулись в ее ветхую хижину.

— Давай присядем!

Они сели за стол друг напротив друга.

— Белым городом управляла сила Древнейших. Сила, зиждущаяся на равновесии между злом и добром, которую они черпали из источника чистейшей энергии. И вот однажды то, посредством чего эта энергия направлялась в мир, было украдено. Со временем Древнейшие, которые до сих пор казались бессмертными, стали слабеть и умирать. Каждый раз, когда кто-то из них угасал, одни врата закрывались. Скоро их осталась всего пара: первые врата — те, через которые можно было попасть на остров Авалон, и вторые, которыми пользовались реже, — в Броселианде[5]. Из Древнейших в живых остался лишь один — Мерлин. Как раз в это время в твоем мире Мелюзина поплатилась за свою жестокость: супруг прогнал ее от себя, и комната ее была замурована.

— Я никогда не доверяла ей, — сказала Альгонда.

— И правильно делала. Ибо Мелюзина не смирилась с наказанием. Равно как и Мелиора, охраняемая соколом, и заключенная в Арагоне Плантина. Тем более что со временем все мои дочери осознали: вопреки всему они стареют. Очень медленно, но неумолимо.

— Теперь мне понятно, почему Мелюзина выглядит такой старой… Хотя она заверила меня, что бессмертна.

— Это обман, милая моя Альгонда! Обман, с помощью которого она хотела вернее подчинить тебя себе. На самом деле вовсе не бессмертия желали лишиться мои дочери, они хотят победить смерть! И единственная возможность для них — освободиться от проклятия и вернуться в Высокие Земли, где они снова станут бессмертными.

— Вот как? — воскликнула Альгонда, ощутив, как в душе нарастает гнев. Стало быть, ее обманывали с самого начала!

— Несколько столетий назад к Моргане, королеве Высоких Земель, явилась прорицательница. У нее было видение, которое она описала в следующих словах: «Силы трех над злом восторжествуют. Елена родит от анатолийского принца дитя, покрытое волосами. Этот ребенок и завоюет Высокие Земли». Моргана чуть с ума не сошла от злости и ревности, поскольку уверилась — этими «тремя» могли быть только три мои дочери. Она не допускала даже мысли, что ее трон перейдет к другому. А между тем Мерлин отказывался дать ей дитя, о котором она так мечтала и которое помогло бы ей установить свое господство в обоих мирах — в Высоких Землях, которые к тому времени уже умирали, и в мире людей. Она освободила трех гарпий, потребовав, чтобы они взамен убили Мелиору, Плантину и Мелюзину. Первой гарпии, что бы там тебе ни рассказывали, удалось справиться с Мелиорой. Однако источающая зло душа моей дочери выжила, поскольку была заключена в сознании ястреба. Не ты управляла этой птицей, моя девочка, это была еще одна иллюзия. Это Мелиора, дабы приблизить час исполнения пророчества, направляла в нужное ей русло твои мысли.

Презина встала. Из висящего над очагом котелка доносилось бульканье. Фея подняла крышку, помешала суп и продолжила свой рассказ:

— Исполнив обещанное, первая гарпия вернулась на Авалон, чтобы уведомить об этом Моргану. Она не знала, что смерть успела забрать королеву, а Мерлин устроил ей ловушку. Гарпия не успела и глазом моргнуть, как оказалась в заточении, откуда никак не могла предупредить об опасности своих сестер. Но Мерлину, чувствовавшему себя обязанным защитить Высокие Земли от алчности моих дочерей, этого показалось мало. Он запер, на этот раз уже сознательно, единственные врата, о которых знали мои дочери, — на Авалоне. Пока Мерлин не решается окончательно покинуть Англию, покровителем которой он стал с приходом к власти короля Артура. Поскольку остались еще одни, последние, врата, он временами путешествует между нашими мирами и в лесу Броселианд обучает жриц-друидов. Их служение — потомственное, знания и умения передаются от матери к дочери, и живут они под покровительством магических сил.

— А что было с вами? — спросила Альгонда, в то время как Презина подбросила в котел щепотку соли.

Фея зачерпнула немного бульона деревянной ложкой с длинной ручкой, подула на дымящуюся жидкость, попробовала ее кончиками губ, и только потом ответила:

— Я покинула Авалон одновременно с гарпиями. Мне была невыносима мысль, что пророчество сбудется и мои дочери снова обретут силу и власть. Альгонда, постарайся меня понять! Любовь всегда была для меня превыше всего на свете, и какой ужас я испытала, когда стало очевидно, что я породила чудовищ! Какие чувства я могла испытать, узнав, что мои дочери рано или поздно освободятся от бремени наказания и превратят Высокие Земли в королевство зла? Я решила сделать все возможное, чтобы этому помешать.

Презина накрыла котел крышкой и вернулась к столу.

— Я старалась понять, возможно ли по-иному истолковать слова провидицы. Старалась веками! Когда же их истинный смысл мне открылся, я отправилась в Броселианд и поделилась своими догадками с Мерлином. У нас был общий интерес. Вот почему он даровал мне то, в чем столько времени отказывал Моргане, — сына.

Альгонда нахмурилась. Презина не дала ей времени задать вопрос, который уже крутился на языке. Фея ласково погладила девушку по щеке, взгляд ее был полон нежности.

— Твой отец родился от нашего союза.

Сердце Альгонды на мгновение замерло в груди. Подозрения ее матери оправдались!

— Но если так, я должна быть бессмертной, и мой отец тоже! — воскликнула она с удивлением, в то время как пальцы ее рук переплелись с пальцами феи.

В глазах Презины появилась печаль.

— Если бы твой отец не старел, как все смертные, мои дочери узнали бы о моем присутствии, и все наши планы были бы обречены на провал. Поэтому я решила лишить его бессмертия. Однажды вечером, когда он снова пришел ко мне с вопросом, правда ли, что я — его мать (а я не могла открыть ему правду), я напоила его волшебным зельем. Это имело последствия, которых я не предвидела: характер моего сына сильно изменился. Что было дальше, тебе, увы, известно, — с грустью заключила она.

На какое-то время в комнате стало тихо — то была дань общим воспоминаниям. Дочь ощущала боль потери, мать терзало чувство вины. Однако Альгонда понимала, что сейчас не время горевать о прошлом. Она хотела получить ответы на все свои вопросы, чтобы знать, как ей защитить себя и своих любимых.

— Забудем об этом. Расскажите мне лучше, что произошло с Плантиной! — решительно попросила она.

Презина вздохнула:

— Плантина… Самая страшная из троицы. Как и я, наделенная даром изменять внешность. Более тонкий стратег, чем Мелиора, она убедила гарпию, которая пришла, чтобы отнять у нее жизнь, в том, что они вместе будут править Высокими Землями. Гарпия угодила в ловушку. Теперь она живет в заточении в Арагоне вместо моей дочери.

— Вы хотите сказать, что Плантина свободна? Где же она тогда? — встрепенулась Альгонда.

Лицо Презины омрачилось.

— Тот, кто побеждает гарпию, получает ее магическую силу и… ее уродство.

По телу Альгонды пробежала дрожь. Смутные подозрения стали очевидностью.

— Благой Иисусе… Марта! Значит, Марта — это на самом деле Плантина! Но что стало с третьей гарпией? Той, что явилась убить Мелюзину?

Обойдя деревянный стол, Презина присела на табурет. Было очевидно, что эта часть истории огорчает ее больше всего.

— Она сумела обернуть дело в свою пользу, уж можешь мне поверить! Едва узнав, что гарпии покинули Авалон, чтобы найти и убить трех сестер, Мелюзина принялась искать в ручьях, прудах и в море волшебную змею, поскольку знала: только укус этой крылатой твари для гарпии смертелен. Наконец на Востоке ей удалось найти то, что искала. Она унесла с собой ее яйцо, высидела его и воспитала змею так, чтобы та ее оберегала. Когда Плантина, обретшая новые способности, прибыла в Сассенаж, то узнала, что третьей гарпии пока еще не удалось придумать, как подобраться к Мелюзине, избежав ядовитых зубов змеи. Приняв облик той, кого она победила в Арагоне, Плантина нашла гарпию и убедила ее, что вместе им удастся справиться с чудовищем и уничтожить Мелюзину. Они спустились в крипту, причем Плантина, разумеется, не забыла спрятаться за спиной сообщницы. Случилось то, что должно было случиться. Крылатая змея убила настоящую гарпию, последнюю из трех, а Плантина осталась в Сассенаже, чтобы дождаться, когда родятся те, о ком говорилось в пророчестве — ты и Елена.

— Но почему Мелюзина не освободилась от наказания, ведь у Плантины это получилось? — удивилась Альгонда. Ей было горько сознавать, как долго она жила в обмане.

— Плантине удалось выйти из-под заклятия только потому, что на ее месте осталась та, другая. Мелюзине, чтобы освободиться, придется сделать то же самое. Зачем бы, как думаешь, она просила тебя съесть часть яйца, как не для того, чтобы магические способности, которые ты получила, остались с тобой навсегда? Она желает, чтобы ты заняла ее место в Фюроне, Альгонда. Ты бы согласилась принести эту жертву, если бы знала правду?

Альгонда ощутила, как ее захлестывает горячая волна гнева. Теперь все стало понятно. Мелюзина обманывала ее с самой их первой встречи. Она так стукнула кулачком по столу что расставленные на кем миски и ложки подпрыгнули.

— Долго же ей придется ждать! Мне — освобождать ее? Никогда! Что бы Марта со мной ни делала, этого не будет!

Презина кивнула.

— Я не думаю, что Плантина станет помогать сестре. Хотя они и кажутся союзниками, Плантина не собирается делить с Мелюзиной трон в Высоких Землях. Но убить сестру своими руками она не может. К ней перешли не только пагубные способности второй гарпии, но и ее слабости. Теперь Плантина уязвима для яда волшебной змеи, и пока та охраняет Мелюзину, она бессильна. Поэтому она дожидается, когда ты освободишь Мелюзину, чтобы потом от нее избавиться. Мелюзина тоже это знает и, я полагаю, успела придумать свой план избавления от сестры-соперницы. Теперь ты понимаешь, как ты важна для них? Только женщина их крови может выжить после укуса волшебной змеи и тем самым освободить их обеих!

— Никогда этого не будет! — повторила Альгонда, вскакивая со скамьи.

Презина подошла к ней и ласково взяла ее за руки. Они обе были печальны.

— Тебе нужно быть готовой к худшему, Альгонда. Мелюзина и Плантина будут безжалостны, поскольку у них нет выбора. Каков бы ни был исход их войны, той, кто выйдет победительницей, придется изыскать способ вернуться в Высокие Земли, чтобы вновь обрести вечную молодость и вечную красоту.

В сердце Альгонды родилось новое чувство. Она высвободилась и, отступив на шаг, посмотрела на свою прародительницу с упреком:

— Почему вы или Мерлин не убили их, чтобы пророчество не исполнилось?

Презина ответила со вздохом:

— Мне понятен твой гнев, Альгонда! Но только ты одна, благодаря существовавшей между вами связи, можешь сделать ястреба уязвимым для стрел. Я это знаю, ведь я не раз пыталась его убить. И у меня ничего не вышло, а мои дочери почувствовали неладное. Укус змеи превратит меня в соляную статую, если я рискну спуститься в крипту к Мелюзине, а с Плантиной справиться у меня уже не хватит сил. Мерлин, конечно, мог бы справиться с ними обеими, но это вызвало бы слишком сильные потрясения в этом мире. Поэтому нам всем остается только ждать.

— Ждать чего? — сердито спросила Альгонда. Она не видела выхода из расставленной сестрами-злодейками ловушки и потому начала в ярости мерить шагами земляной пол хижины.

Опершись о край стола, Презина смотрела на нее и грустно улыбалась.

— Ждать рождения твоей дочки, которую ты зачала от Матье и которая питалась твоей силой и ядом крылатой твари, послушной Мелюзине.

Альгонда замерла на месте и с недоумением посмотрела на Презину.

— Моей дочки?

Презина кивнула. Руки Альгонды легли на едва выступающий животик. Она знала… Не отдавая себе в этом отчета, знала! Ярость пропала так же стремительно, как и разгорелась. Презина между тем продолжала говорить:

— Ее сила будет огромной, и я уверена, что она справится с Мелюзиной и Плантиной, и с твоим миром при этом не случится ничего страшного. И все же мне бы хотелось, чтобы Мерлин поддержал нас. Увы, вскоре после рождения твоего отца волшебный источник Барантон[6] иссяк. Последние волшебные врата закрылись, и я не знаю, жив ли Мерлин или нет. Однако я знаю, что существует еще один переход между двумя мирами, который был известен только Древнейшим. И то, что Мерлин не воспользовался им, чтобы вернуться в этот мир, означает одно — случилось нечто ужасное, что ему помешало. Нечто, связанное с пророчеством.

Брови Альгонды сошлись.

— Я не понимаю…

Презина подвела ее к стенному шкафу, открыла дверцу и вынула флакон из синего стекла, покрытый субстанцией, напоминающей серебряные кружева.

— Подойди и взгляни, — позвала она Альгонду, опуская флакон на стол. В главном городе Высоких Земель над источником энергии, о котором я тебе рассказывала, стоял стол из толстого хрусталя с отверстием посредине столешницы. Обратная ее сторона была искусно огранена таким образом, чтобы лучи энергии сходились в одной точке и потом рассеивались в направлении трех флаконов пирамидальной формы, таких, как этот.

— И что было в этих флаконах? — перебила ее Альгонда, сгорая от любопытства.

— Мощнейший эликсир жизни, сила которого благодаря чистой магии возрастала многократно. Им питались все жители города. Так что можешь представить, какую ценность представляют собой эти сосуды…

— А этот…

— Ты хочешь спросить, полон ли он? Да.

Альгонда почувствовала гордость от того, что ей довелось попробовать этот эликсир. Презина же продолжала говорить:

— В то время как задняя поверхность хрустальной столешницы использовалась так, как я рассказала, передняя ее поверхность тоже имела свое назначение. В ней заключалась память Высоких Земель, история Древнейших с момента их прихода в мир. Чтобы ее прочесть, достаточно было снять серебряное кружево с пирамидальных флаконов и наложить на специально начертанный для этих целей на столе рисунок. Кроме прочего, собранное в единое целое серебряное кружево становилось картой, на которой были отмечены все врата, через которые сообщались наши два мира.

— И старинный проход тоже?

— Да. Но, как я уже сказала, стол и флаконы кто-то похитил. Сотни лет я искала флаконы и нашла их. Два других сейчас в надежных руках. Но по сей день я не знаю, где спрятан стол и не разбит ли он за эти долгие годы. И все же я верю, что пророчество исполнится. Сын Елены станет королем Высоких Земель. Для нас же единственным способом вернуться в этот благословенный край остается найти стол-карту.

— Ваши дочери знают все то, что вы мне рассказали? Что врата в Авалоне закрылись?

— Нет. Если бы они знали, то не стали бы сидеть сложа руки в Сассенаже, а искали бы, как и я в свое время, утерянные артефакты.

У Альгонды на лбу появилась морщинка тревоги. Она повертела пирамидальный флакон в руках. И вдруг ее осенило:

— «Силы трех над злом восторжествуют»… Речь идет о силе трех флаконов! Несчастье, постигшее Высокие Земли и помешавшее Мерлину вернуться…

— Я тоже так думаю, Альгонда. А значит, нужно вернуть стол и флаконы на место. Возвратить Высоким Землям их память и короля. Вот почему я решила открыться тебе и поговорить с тобой. Я хочу помочь тебе расстроить злокозненные планы моих дочерей, которые, как в свое время Моргана, и как мы с Мерлином, истолковали пророчество неверно.

— А что мне делать с черным яйцом?

Презина взяла со стола пирамидальный флакон.

— Об этом не волнуйся. Я дам тебе немного эликсира, чтобы уничтожить таящееся в нем зло: Оно не причинит вреда ни тебе с дочкой, ни ребенку Елены, которого Мелюзина хотела твоими руками уничтожить, приказав тебе смолоть яйцо в порошок. Но ты должна постоянно быть начеку! Плантина, а вернее Марта, как она сейчас себя называет, не должна ничего заподозрить. Все теперь зависит только от тебя.

Из взгляды встретились. Альгонда сделала глубокий вдох. Она единственная может спасти оба мира… И тех, кого любит. В это мгновение девушка поняла, что выбора у нее нет. Чего бы это ни стоило, предстоит исполнить то, что предначертано.

— Что я должна сделать? — спросила она.

Альгонда встала и оделась потеплее. Накинув на плечи накидку с меховой подбивкой, взяла под мышку деревянный ящичек и открыла дверной замок. После ее переезда из Сассенажа в Бати Марта словно бы не замечала ее, по крайней мере, так казалось. Она не отходила от Сидонии, тяжело переносившей беременность и почти не встававшей с кровати. Если бы Альгонда не знала об истинных намерениях гарпии, она бы могла поверить, что та утратила к ней интерес.

Освещая себе путь ручным подсвечником и прислушиваясь к каждому шороху, девушка прошла по коридору к двойной мраморной лестнице. В огромном замке в этот час было тихо, любой шум она бы сразу услышала, но и немало было мест, где ее могла подстерегать Марта. На полпути к нижнему пролету лестницы Альгонда остановилась. Однако оборачиваться не стала. Шорох платья… Послышалось ли ей или это..? Сердце ее забилось чаще. Марта следовала за ней, она в этом не сомневалась. Невзирая на то, что теперь Альгонда знала: в интересах гарпии сохранить ей жизнь, она задрожала. Ускорив шаг, она постаралась взять себя в руки. Нужно было устроить так, чтобы гарпия убедилась — приказ Мелюзины исполнен в точности: яйцо спрятано в надежном месте, где оно будет сохнуть в течение трех лунных месяцев. «Ради своей безопасности, ради безопасности Матье и нашей дочки я должна сделать это!» — подбадривала себя Альгонда.

Оставив свечу на стоящем у стены столике, она вышла из замка, обошла его справа и проникла во внутренний двор, а оттуда, пройдя между мастерскими и сараями, направилась к парку. Конечно, возьми она лошадь, подаренную Филиппиной, она бы выиграла время, но тогда пришлось бы разбудить мальчика-конюха, чтобы тот ее оседлал, и о ее ночной эскападе узнали бы в замке. Никто, кроме Марты, не должен знать! Между низкими постройками свистел ветер. Альгонда прижала ящичек к груди, чтобы поплотнее запахнуть полы своей накидки. Где-то слева залаяла собака, разбудив остальных обитателей псарни. Накинув капюшон и опустив голову, Альгонда бросилась бежать, чтобы скорее укрыться под сенью деревьев.

К северу от первого двора, примерно в четверти лье от замка, находилась заброшенная голубятня высотой в шесть этажей, периметр которой был практически равен общему периметру их с матерью комнат в донжоне замка Сассенаж. Здесь давно никто не бывал. Вокруг голубятни успел разрастись кустарник, искореженная дверь едва держалась на проржавевших петлях. Лучше места не придумать… Альгонда подбежала к постройке, по пути перепрыгивая через кустики. Ей пришлось высоко поднять юбку, и бедра ее тускло светились в темноте. Когда до башенки оставалась пара шагов, ее вдруг охватили сомнения. По словам Презины, Марта, как и гарпия, от которой она переняла и способности, и пороки, в ночь полнолуния испытывала потребность насытиться девичьим телом. Получила ли она желаемое прежде, чем пошла за ней, Альгондой? Рискнет ли Марта принудить ее к участию в своем сатанинском шабаше? К Альгонде вдруг вернулся страх, с которым она, казалось бы, распрощалась, когда выехала за ворота замка Сассенаж. Как защитить себя, если это случится?

Стараясь побороть панику, она вошла в темную голубятню. Примерно треть крыши давно лишилась черепицы, и хотя сквозь отверстия в помещение проникало немного света, двигаться все равно приходилось на ощупь. Счастье, что Альгонда успела побывать здесь раньше. Она подошла к винтовой лестнице, располагавшейся в центре комнаты, и стала быстро подниматься. Оказавшись на верхнем этаже, она услышала шум внизу. Сердце девушки сжималось от страха, когда она сняла туфли и пошла по дощатому полу круглого помещения. Из центра веером расходились деревянные лестницы, по которым можно было добраться до стен голубятни. В двух шагах от Альгонды взлетела птица, заставив ее вздрогнуть всем телом. Она тихо охнула и ускорила шаг, направляясь туда, где в слабом свете луны, проникавшем сквозь дыры в крыше, виднелась выемка в стене. Ее Альгонда приготовила заранее, вынув из кладки большой камень. Поместив ящичек в углубление, она подобрала с пола пучок соломы и быстро прикрыла его, потом надела туфли и присела на корточки в нескольких дюймах от винтовой лестницы. Кто-то поднимался по ступеням. Альгонда была ни жива ни мертва от страха. Бежать ей было некуда. Да и что могла знать Презина об истинных намерениях гарпии? Все, о чем она поведала Альгонде — не более чем догадки. Вся в черном, с надвинутым на глаза капюшоном, Марта сошла с лестницы, осмотрелась, принюхалась.

«Пропала! — подумала Альгонда. — Я пропала!»

Она сжалась в комок, повинуясь инстинкту самосохранения. Марта безошибочно направилась к той самой стене, скрюченными пальцами вырвала из углубления солому и достала ящичек. Альгонда не знала, что и думать. Гарпия просто не могла не видеть ее, не чувствовать ее присутствия, ведь мимоходом она почти коснулась ее! Она прошла так близко! Почему же она делает вид, что Альгонды здесь нет? Марта открыла крышку, проверила содержимое ящичка и вернула его на место. Ее ногти царапнули пол в паре дюймов от пальцев Альгонды, собирая солому, которой она старательно замаскировала ящик. Потом гарпия повернулась, внимательным взглядом окинула все лестницы и стала спускаться. Альгонда осталась сидеть неподвижно, не зная, радоваться ей или огорчаться. Что все это могло означать?

Внизу заскрипели дверные петли. Марта ушла прочь. Или хотела заставить ее поверить, что ушла. Альгонда по-прежнему старалась даже не дышать, пока в уме ее проносились самые безумные предположения.

Откуда-то на середину помещения выбежала мышка и направилась туда, где притаилась Альгонда, по пути собирая принесенные ветром семена каких-то растений. Временами она вставала на задние лапки, сгрызала зерно и снова принималась искать еду. Скоро она подбежала к девушке, которая, наблюдая за передвижениями зверька, понемногу успокоилась. И только когда мышка ткнулась мордочкой ей в ногу, потом отбежала, осмотрелась и снова ударилась о туфель в том же самом месте, девушка поняла: она не видит ее, как не увидела гарпия несколькими минутами ранее. После третьей попытки и третьего столкновения с невидимым препятствием маленький грызун скрылся в темноте.

Альгонда медленно вытянула руку и не поверила своим глазам. Сквозь ткань платья и собственную плоть, ставшие совершенно прозрачными, она увидела сову. Та сидела на нижней потолочной балке и моргала. Невидимая! Она стала невидимой!

Альгонда встала. Эта новоприобретенная способность и радовала ее, и вселяла тревогу. Как такое возможно? Она порылась в памяти, но не вспомнила ничего, чем могла бы ее объяснить. А может, она появилась благодаря эликсиру жизни из Высоких Земель, который она вылила себе на живот? Или это проснулась кровь волшебниц, струившаяся по ее венам? Если так, что послужило причиной этого пробуждения? Пережитый ужас? Ведь никогда раньше Альгонда не испытывала подобного. Быть может, инстинкт самосохранения разбудил магические способности, которые дремали в ней?

К коже постепенно возвращался ее естественный цвет, в ткани уже различались отдельные нити. Вероятнее всего, догадка Альгонды оказалась верна. И вдруг у девушки закружилась голова. Низ живота свело болью. Альгонда легла на загаженный птичьим пометом пол. Противоестественные роды и только что пережитое удивительное перевоплощение лишили ее последних сил. Она сделала все, что требовалось, — это главное. Но какие еще сюрпризы преподнесет ей ее волшебная кровь? Не говоря уже о том, что в ней, бесспорно, есть что-то и от демона… Такого, как Плантина-Марта или Мелюзина. Теперь, когда Альгонда встретилась с феей, настоящей феей, она не могла думать о сестрах-колдуньях по-другому. И все же ей удастся избежать их козней, Альгонда была в этом уверена, но каким же долгим и трудным казался ей в это мгновение путь, ведущий к этой цели! Настороженно прислушиваясь, она отдалась усталости, буквально пригвоздившей ее к дощатому полу. Мыслями она унеслась в Сассенаж, как поступала всякий раз, когда ей требовалось утешение и поддержка. В этот час замок, где прошло ее детство, был погружен во мрак. Она себе представила лицо Матье. Склонилась над его черными кудрями. Он лежал, натянув одеяло до самого подбородка, так, что изуродованное ястребом лицо было видно в профиль. Шрам, протянувшийся от правого века к виску, все еще был очень рельефным, но уже не таким страшным, как раньше.

В душе Матье, похоже, царил покой, какой он обретал только забываясь сном. И все же она знала, что это не так. Матье страдал. Как и она сама. И даже еще больше. Тоска по любимому разбудила в душе Альгонды печаль. Почему ей казалось таким необходимым знать, где он прятался много недель после их разрыва, случившегося пять месяцев назад? Почему она не могла спокойно дожидаться вестей о нем, как подсказывала ей интуиция?

Устроившись на новом месте, в Бати, она искала его мысленно, пока не нашла. Он, в измазанной кровью рубашке, находился в окружении разбойников в самой чаще густого леса. Однако вместо того, чтобы прикончить, чего она на мгновение испугалась, они подхватили раненого и отвели в свой лагерь. Матье жил с ними, пока не поправился, а потом сказал предводителю банды, что еще не готов к ним присоединиться. Альгонда узнала его собеседника. Это был Виллон, один из мальчишек, с которым они играли в детстве. Виллон пропал весной, и все решили, что он погиб. Он разрешил Матье уйти в обмен на обещание, что он не выдаст их прево[7]. Отныне он был их должником. И когда-нибудь час расплаты настанет… На этот счет у Альгонды сомнений не было. Но она была бессильна что-либо изменить. Оставалось только смириться с тем, что их с Матье судьбы соединятся, только когда все закончится. Так надо и ради блага ребенка, которого она носила под сердцем.

Альгонда в который раз прогнала печальные мысли. Когда рядом была Филиппина, все ее горести забывались. Госпожа же не желала расставаться с ней ни на минуту. Но достаточно ли сильна ее привязанность, чтобы после родов она доверила свое дитя Альгонде, а не кому-либо другому? Твердой уверенности у Альгонды не было, но она не знала, существует ли средство, которое поможет еще больше расположить к себе дочь барона. Средство или, быть может, сила… Сердце ее противилось тому, чего желало ее тело. Она принадлежала Матье, и даже мысль о том, что ее будет ласкать другой или другая, казалась ей предательством худшим, чем то, что она совершила в объятиях барона Жака.

Будь что будет! Впереди Альгонду ждала череда развлечений. К празднествам она, по правде говоря, уже привыкла, они доставляли ей удовольствие. Турецкий принц живет в нескольких лье от их замка. Не отчаиваться и ждать — вот все, что требуется!

Через три четверти часа, почти окоченев от холода, Альгонда спустилась по лестнице на первый этаж голубятни. Теперь она была уверена, что гарпия отправилась на поиски другой жертвы, и радовалась той маленькой победе, которую одержала благодаря собственным магическим способностям.

Филиппина провела кончиком пальца по губам Альгонды. Девушка не шелохнулась — так глубок был ее сон. Вернувшись к себе в спальню, Альгонда разделась и сразу упала на постель.

— Почему я так к тебе привязана? — спросила себя мадемуазель де Сассенаж, наклоняясь еще ниже, чтобы коснуться губами ее губ.

То ли вздох, то ли стон вырвался из груди Альгонды. В поцелуе было больше страсти, чем это дозволительно. Филиппина испугалась и отступила на шаг. Нельзя, чтобы она проснулась! Ни в коем случае! Она боялась этого волнения, терзавшего ей сердце и низ живота. В Альгонде было столько грации и утонченного изящества, что рядом с ней меркли самые знатные дамы в округе, за исключением разве что Сидонии.

С той самой минуты, когда они вместе с Альгондой сидели на берегу Фюрона и, если бы не явление Мелюзины, наверняка бы поцеловались, Филиппина желала ее с каждым днем все сильнее. Это стало ее навязчивой идеей. Ей хотелось осыпать Альгонду подарками, дать ей еще больше привилегий, но она сдерживала свои порывы. «Служанка! Эта девушка — всего лишь служанка, а ты — ее госпожа! По-другому быть не может! Ты не можешь сделать ее дворянкой, не можешь дать ей положение в обществе, которого она не достойна!» Но уже через минуту, увидев Альгонду в красивом наряде и драгоценностях, которые она заставляла ее надевать, Филиппина начинала искать доказательства обратного.

Временами она даже спрашивала себя, кто из них настоящая госпожа, а кто — рабыня. В замке не было мужчины, к которому она испытывала бы столь сильное влечение. Стоило ей отвергнуть очередного поклонника, заявив ему, что она еще не готова к супружеству, как тот неизменно обращал свое внимание на Альгонду. Та всегда находила возможность, не обижая, пресечь ухаживания, и все же Филиппина была уверена: даже когда правда станет известна, найдется не один высокородный сеньор, который захочет взять ее горничную в жены. И одна эта мысль уже сводила ее с ума. Альгонда принадлежала ей и только ей! Она ввела ее в свой мир, дабы, вкусив его удовольствий, Альгонда уже не смогла довольствоваться прежним образом жизни.

Тогда почему теперь она не осмеливается сделать решительный шаг? Ведь, проснувшись на рассвете и ощутив, что все тело горит огнем, которое разожгли в нем сладострастные сновидения, она решила прийти сюда… И даже прошла через коридор, потому что Альгонда по непонятной причине заперла дверь между их спальнями…

Дрожа от волнения, мадемуазель де Сассенаж вернулась к кровати и приподняла одеяло. Альгонда лежала на спине, чуть согнув одну ногу и откинув другую, безотчетно являя себя всю жадному взгляду своей юной госпожи. Дыхание Филиппины участилось, когда она взяла подсвечник и поочередно осветила тяжелые крепкие груди, нежность кожи которых так хотелось ощутить пальцами, и талию, по ее мнению, чуть полноватую. Наверное, это оттого, что здесь, в Бати, Альгонда стала есть слишком много… Однако Филиппина желала ее так сильно, что готова была примириться с мелкими несовершенствами. Рука с подсвечником опустилась еще ниже. Когда показался покрытый пушком лобок, у Филиппины закружилась голова.

Девушка с трудом перевела дыхание. Как долго сможет она сопротивляться желанию, обжигавшему ее плоть там, между бедрами? Что, если Альгонда проснется? Задрав сорочку, она зажала свободную руку между ног и медленно погрузила ее туда, где уже давно было влажно и жарко. Филиппина закусила губу, чтобы не застонать, и стояла какое-то время, чуть раскачиваясь, в умирающем свете свечи, продолжая ласкать взглядом такое желанное тело, которого она по-прежнему запрещала себе касаться. С ручного подсвечника, дрожащего в ее судорожно сжатых пальцах, капал обжигающе горячий воск.

Несколько капель упали в пупок спящей. Альгонда вздрогнула и, борясь со сном, открыла глаза. Прочла в глазах стоящей у постели Филиппины обуревавшее ее вожделение. Все ее существо откликнулось на этот призыв.

Филиппина стыдилась своего желания, с которым больше не было сил бороться, и то, что Альгонда застала ее «на месте преступления», возбуждало еще больше. Достигнув пика сладострастия, она запрокинула голову, с губ сорвался глухой хрип. Подсвечник выпал из руки, и свеча моментально потухла.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, в окружившей их темноте Альгонда схватила Филиппину за руку и притянула к себе.

Альмейда еще спала, когда Джем проснулся и потянулся. Ночь показалась ему слишком короткой, припухшие веки не хотели открываться. Совсем как в детстве, когда брат, получая нездоровое удовольствие, говорил ему на ночь, что прикажет отрубить ему голову, сны его были мучительны и мрачны. Во сне Джем вернулся в самое начало войны. Он ехал на коне по главной улице Бурсы, в Анатолии. Время от времени принц отхаркивал кровь и мокроту, потому что в горле образовался абсцесс. Не желая внимать голосу осторожности, вопреки советам докторов, невзирая на снедавший его жар, Джем настоял на том, чтобы возглавить свою армию. И вот, когда конь его шел шагом, поскольку всадник едва держался в седле, из толпы наперерез бросилась какая-то старуха и уцепилась за ногу принца. Несмотря на слабость, Джем натянул поводья. Женщина протянула ему флакон синего стекла в оправе из переплетенных серебряных нитей, похожей на кружево.

— Сделай глоток, принц! Несколько капель этого эликсира, и ты будешь здоров! Всего несколько капель! Остаток сохрани. Он спасет тебя в тот день, когда яд отравит твое тело.

— Кому нужно травить меня? Или ты сама задумала это сделать? — спросил он хриплым голосом, поскольку горло болело немилосердно.

— Твоему брату, Баязиду.

Глаза у старухи были такие же голубые, как и у него самого. И он решился. Сняв с пояса кошелек, спросил:

— Сколько ты за него хочешь, колдунья?

— Я отдам его в обмен на обещание. Тебе оно ничего не будет стоить, но для меня бесценно.

— Говори!

— Посмотри на этот флакон. Доводилось ли тебе видеть подобный?

Джем покачал головой в знак отрицания.

— Не расставайся с ним никогда, где бы ты ни был и что бы ни делал, даже когда в нем не останется ни капли. Придет день, и я приду за ним. И в этот день, если ты вернешь мне флакон, к тебе вернется твой трон.

Джем дал старухе свое слово. Он сделал глоток из флакона, и уже через пару секунд горло перестало болеть, а жар прошел. Джем подстегнул коня, оставляя старуху позади. С тех пор, верный обещанию, он хранил флакон в ларце, который прятал в одном из своих сундуков, поскольку события последующих лет показали, насколько права была колдунья. Баязид не раз пытался его убить, и Джем не сомневался, что однажды брату это удастся.

Молодой принц потер лоб. Ему было не по себе. Чем навеян этот сон? Внезапно, он сам не знал почему, но ему захотелось прикоснуться к флакону — реальному, осязаемому доказательству того, что эликсир может еще его спасти.

Он встал. Альмейда вздохнула во сне. Перевернувшись, она обняла руками подушку. В свете пламени, все еще пылавшего в очаге, Джем неслышными шагами прошел в глубину комнаты. За двойной бархатной занавесью, украшенной гербами хозяина этого замка, стояла дюжина больших, обитых кожей и окованных железом сундуков. Прямо над ними на стене имелось небольшое окно. Джем аккуратно приоткрыл внутренний ставень. Белый слепящий свет заставил его смежить веки. Он моментально понял, откуда исходит свет. Ночью выпал снег. Однако в настоящий момент это мало его заботило. Принц поднял крышку сундука и присел перед ним на корточки. Уверенной рукой он стал раздвигать роскошные рубашки, расшитые золотом халаты и украшенные драгоценными камнями тюрбаны. С каждой секундой беспокойство его нарастало. Последние вещи, которые, как он думал, закрывали собой ларец, он просто вышвырнул из сундука на пол. Ничего. Задыхаясь от волнения, он пытался убедить себя, что попросту ошибся сундуком. Он перерыл один за другим все свои кофры, прежде чем смирился с очевидным: ларец, в котором хранился флакон с драгоценным эликсиром, пропал.

Первое, что он почувствовал, был гнев. Он вскочил на ноги, подбежал к кровати и стал трясти Альмейду так яростно, что молодая женщина, проснувшись, вскрикнула от боли.

Джем ударил ее по щеке, после чего схватил за запястья и дернул вверх, заставляя приподняться так, чтобы он мог видеть ее лицо.

— Говори, куда ты его дела? Говори, или я перережу тебе горло!

Гречанка, в лице которой не было ни кровинки, разрыдалась. Высвободив одну руку, Джем снова ударил женщину, уверенный в ее виновности. Кто, если не она, мог свободно проникнуть в его комнату? Он швырнул женщину обратно на кровать и выхватил из-под, матраса изогнутый кинжал с инкрустированной бриллиантами ручкой, который всегда хранил в этом месте.

— Пощади меня, господин! Я ничего не знаю, клянусь тебе! Пощади! — взмолилась Альмейда.

Снедаемый гневом, он не хотел ничего слышать. Повалив жену на спину, Джем оседлал ее и приставил лезвие к ее шее.

— Говори! Приказываю тебе! Где ларец, который ты у меня украла? Куда ты его дела?

— Это не я, мой господин! Да поразит меня Всемогущий Аллах своей молнией, если я вру! Я ничего у тебя не крала!

Джем посмотрел в ее испуганные глаза. В них был только страх, но не ложь. С трудом переводя дыхание, он убрал кинжал и сел на край постели. Прикосновение босых ног к холодному каменному полу помогло ему овладеть собой. Пока гречанка приходила в чувство, лежа на постели и прижимая руки к груди, Джем искал объяснение случившемуся.

Если не считать своеобразной формы и цвета, этот флакон по своей ценности не мог сравниться с украшениями, которых было не счесть в его сундуках. Он представлял ценность только для него одного. Вор должен был знать, что представляет собой эликсир. Но ведь никто, кроме Хушанга, который был с ним рядом, когда появилась колдунья, даже не знал о его существовании! И следует ли из этого, что его верный товарищ продался врагу? Одна эта мысль причинила Джему ужасную боль. Хушанг — брат, друг… Дрогнет ли его рука, когда он нальет в бокал принца яд? Джем постарался найти ему оправдание, но не смог. Вопреки всему в памяти его всплыли моменты, когда, рискуя своей жизнью, Хушанг спасал его от верной смерти.

Хушанг — предатель? Джем не мог об этом даже помыслить. Он повернулся к гречанке — недвижимой, дрожащей. Схватив стеганое одеяло, он накинул его ей на живот.

— Все позади, тебе больше нечего бояться.

Она привстала, успокоенная звуком его голоса и его жестами, завернулась в одеяло и встала рядом с ним на колени.

— Хочешь, я помассирую тебе плечи? — спросила она, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

— Я хочу найти вора. Ты поможешь мне сделать это?

Она кивнула.

— Ни для кого не делай исключений — ни для моих жен, ни для моих товарищей, ни для женщин моих товарищей. Ни для кого, слышишь?

— Что мне искать, мой господин?

Джем описал ларец и флакон, а потом добавил:

— Когда найдешь флакон, не прикасайся к нему. Просто приди и скажи мне. Никто не должен знать, слышишь? Никто не должен знать, что именно ты ищешь!

— Я поняла. Я предпочту умереть, лишь бы не разочаровать тебя!

Джем погладил ее по щеке. С растрепавшимися волосами, осунувшаяся, она выглядела очень трогательно в своем порыве преданности.

— Ради этого не стоит умирать. Вполне вероятно, вор уже избавился от флакона или продал его. Если найти его не получится, постарайся осторожно узнать, может быть, кто-то видел флакон или слышал о нем. Я хочу знать. Я должен знать! А пока оставь меня. Мне нужно побыть одному.

Она схватила свое одеяние, надела его, соскочила на пол и покинула комнату на цыпочках.

Джем с нажимом погладил рукоятку кинжала. Кто бы ни был этот вор, он сам с ним поквитается. Но пока придется скрыть беспокойство и стараться выглядеть, как обычно. Он спрятал оружие обратно под матрас, на уровне подушек, и проследовал в свою туалетную комнату, где обычно производил омовение. Холодок пробежал по телу под рубашкой. Он помочился в специально для этих целей устроенный в полу желоб, промыл его небольшим количеством воды и вернулся погреться к очагу.

Что ж, предстояло смириться с бесповоротной потерей эликсира. В памяти всплыл их с Ги де Бланшфором разговор, на мгновение отвлекая его от мыслей о воре. Если Жак де Сассенаж и вправду столь влиятелен, как утверждает великой приор, будет полезно превратить его в союзника, который сможет в нужную минуту замолвить за него слово перед Анной де Божё. И лучшее средство для достижения этой цели — очаровать его дочь. Разумеется, чтобы с ней сблизиться, ему придется обвести вокруг пальца брата девушки и Филибера де Монтуазона. Однако принц прекрасно отдавал себе отчет в том, что его шарма и красоты достаточно, чтобы девушка сама стала искать с ним встреч, и ее окружению в таком случае нечего будет поставить ему в вину. Да и Ги де Бланшфор не сможет обвинить его в интриганстве. Джему была ненавистна мысль, что придется предать доверие великого приора Оверни и нарушить его планы, но отныне у него не было другого выхода. В качестве утешения он сказал себе, что воплощение в жизнь этого плана станет лучшей местью Филиберу де Монтуазону.

В остальном будет лучше положиться на волю случая… Предатель, конечно же, понимает, что рано или поздно Джем заметит пропажу флакона с эликсиром. Значит, он настолько уверен в себе и в эффективности своей «маскировки», что все равно решил рискнуть? Он снова подумал о Хушанге.

И тут же усилием воли прогнал эту мысль. Уже то, что он сам решительно отрицал возможность измены с его стороны, было лучшим доказательством: у его самого верного друга и спутника было все, чтобы стать идеальным предателем.

Он ударил кулаком по каминному колпаку. Может, так даже лучше? Если ему суждено умереть, то уж лучше от руки человека, столько раз спасавшего его от смерти?

«Нет!» — кричал ему внутренний голос.

Нет. Он не хочет умирать. Только не таким вот образом!

И Хушанг это знал лучше, чем кто бы то ни было. Джем мечтал умереть с саблей в руке, в крови и запахе битвы. А не как крыса… Он вернулся от камина к кровати и позвонил в колокольчик, который лежал у изголовья. Через минуту в комнату вошел один из его слуг и склонился в ритуальном поклоне.

— Открой ставни.

Слуга поспешил подойти к окну.

— Пусть мне приготовят ванну и позовут брадобрея, — приказал Джем.

Если уж умирать, то смертью храбрых, будучи чистым и с подстриженной бородой. Прислужник вышел. Принц встал у окна, из которого открывался прекрасный вид на долину, и протер запотевшее стекло. На улице бушевала метель. Хлопья снега падали так густо, что ничего другого просто не было видно. У Джема снова сжалось сердце. Он будет думать только о своем будущем. Только о нем. А оно непременно приведет его в Бати. И улыбнется ему устами этой Филиппины… Какое удовольствие он испытает, когда отнимет невесту у Филибера де Монтуазона! Охота, праздник, любовь! Вот о чем ему нужно думать…

И все же с губ сорвался тяжелый вздох. Пока бушует зима, перемены в его жизни пленника и затворника не наступят. В такой день и в такую погоду барон Жак де Сассенаж не приедет, чтобы пригласить его на охоту.

Задолго до того как великий приор сообщил Филиберу де Монтуазону, что Джем отныне может свободно перемещаться по землям Барашима Альманя и Жака де Сассенажа, у госпитальера часто возникало желание избавиться от этой «обузы». Он помнил, о чем условился с султаном Баязидом в его дворце в Топкапи в тот день, когда госпитальеры вели переговоры об условиях содержания принца, но в данный момент Джем не представлял особой опасности. Убить его означало лишить орден значительной ренты, а все побережье Средиземного моря — возможности свободно торговать, ведь Баязид открыл свои воды для европейских кораблей. Предполагалось, что Филибер де Монтуазон вмешается только в случае крайней необходимости. А его ненависть по отношению к этому турку такой крайностью не являлась.

И все же его снедало желание прикончить принца. Он устал от его насмешек, интриг, бесконечных провокаций и попыток его унизить. Последняя его выходка на прогулке до сих пор отравляла ему кровь. Если добавить к этому унижение, которому его подвергла Филиппина…

Словом, в эту ночь Филибер де Монтуазон не сомкнул глаз. Огонь снедал его чресла и сердце, огнем горели его сжатые кулаки. Он бы многое отдал, чтобы провести эту ночь с шлюхой, а лучше с двумя или тремя. Ему хотелось напиться, а потом упасть под стол, терзая женский корсет и глубоко вонзая свой член в чью-то податливую плоть. Хотелось оказаться в гостеприимном и опасном тепле таверны, а вместо этого приходилось ловить на себе взгляды жен Джема, обещающие все земные радости. Теперь же он освободился от возложенных на него султаном обязательств и мог отправиться в любой ближайший вертеп.

Эта перспектива придала ему сил встать и сдвинуть ставню. Невидимое небо без конца извергало из своего чрева снежинки. Если судить по толстому слою снега на закраине окна, дороги стали непроходимыми. Ярость и фрустрация — вот чувства, которые он сейчас испытывал. Эту зиму ему предстоит провести в Рошешинаре! Стать пленником этой крепости, пленником разбушевавшейся стихии! До сегодняшнего дня он не думал, что это может случиться на самом деле. Опустив руку, он погладил свой член через ткань брюк и представил, как его охватывают женские губы. Если не считать мусульманок, которых чертовы турки приберегали для себя, в замке было мало женщин, с которыми он мог бы развлечься, но и те в этот час наверняка ублажали Барашима Альманя. Он поморщился. В другое время одна мысль об этих уродливых девках отбила бы у него всякое желание. Но сейчас он был готов довольствоваться любой из них. Да, ему придется довольствоваться страшненькой служанкой, пока Филиппина де Сассенаж получает удовольствие в объятиях своей горничной, маленькая потаскушка! С каким удовольствием он однажды вонзится в нее! Пускай она кричит, пускай отбивается! Пощады не будет. Он насытится ею, утолит дикий плотский голод, который она сама же у него пробудила!

Когда он пришел к Сидонии с просьбой убедить супруга отдать за него Филиппину, поговорить удалось только с Мартой. По словам горничной его бывшей любовницы, дочь барона наслаждалась любовными утехами со своей служанкой, которую теперь представляла всем как знатную даму — Альгонду де Сассенаж! Филибер де Монтуазон не забыл девушку, которая завороженно слушала его рассказы о дальних странах. Если не получится с госпожой, он всегда сможет уложить под себя служанку, как только представится такая возможность. А вполне возможно, ему перепадет двойное удовольствие. Черт возьми! Как приятно будет поиметь служанку, наряженную дворянкой, чья кожа к тому же хранит аромат его возлюбленной Филиппины! Пальцы сжались на гульфике. Тысяча чертей, как он ее хочет! Не могло быть и речи о том, чтобы появиться перед товарищами в таком состоянии. Голод уже мучил его. Голод обычный и голод плотский… Он повернулся к окну и открыл раму, невзирая на метель. Расстегнув гульфик, он схватил пригоршню снега и прижал к причинному месту.

Через несколько минут он спустился к своим людям с выражением безмятежного спокойствия на лице. Холод сделал свое дело, притушив огонь плоти, и теперь он был готов довольствоваться хорошей едой. Гуго де Люирье и остальные ждали его за столом в караульном помещении донжона. Лейтенант поспешил подняться.

— Где ты пропадал все это время, де Люирье? Я уж думал, что пираты отправили тебя на корм рыбам! — приветствовал товарища Филибер де Монтуазон и дружески хлопнул его по плечу. Вот уже много лет их связывала крепкая дружба, а потому иерархические различия были давно забыты.

— Вот уж нет! Эти псы давно обходят стороной суда с нашим флагом!

— Когда ты приехал? Не сегодня же утром, в такую метель?

— Я приехал, когда было уже темно. Этот бесовский снегопад застал меня в таком месте, где негде было укрыться. Пришлось ехать дальше, и, черт побери, я уже думал, что окочурюсь под самой крепостной стеной!

— Виноват, господин капитан! Я стоял в карауле у подъемной решетки ворот, но ветер свистел так, что я не слышал, как вы кричите по ту сторону стены! — воскликнул кто-то из солдат. Пареньку от силы было лет двадцать.

— Ты не виноват, мой мальчик, на твоем месте я и сам бы ни черта не услышал и не увидел. Мне повезло, что кто-то из караульных подошел к воротам помочиться. Я просунул руку сквозь решетку и схватил его за полу. От страха юнец заорал, как сумасшедший! Вот тогда-то нас и услышали! — де Люирье со смехом дернул за торчащее ухо одного молодого солдата.

Тот захохотал вместе со всеми, а Гуго де Люирье снова присел за стол, чтобы доесть свой завтрак.

— Ты доложил о прибытии великому приору? — спросил у него Филибер де Монтуазон, устраиваясь рядом на лавке.

— Нет еще. Сперва я хотел переговорить с тобой с глазу на глаз.

Филибер де Монтуазон нахмурился. Гуго де Люирье должен был вернуться во Францию добрых два месяца назад. Он хорошо знал своего лейтенанта, а потому не сомневался: если тот так задержался в пути, значит, на то были серьезные причины. Филибер де Монтуазон кивнул в знак согласия. Они одновременно взяли по ломтю хлеба, намазали его тягучим медом и отправили в рот.

«Всему свое время», — подумалось Филиберу де Монтуазону. Возможно, день окажется не таким уж скучным и серым, как он полагал.

Альгонда проснулась с ощущением тяжести в низу живота и затуманенным сознанием. Потянувшись, она задела рукой что-то нежное и теплое. Сердце быстрее забилось в груди. Она повернула голову. Неужели это все-таки был не сон? Рядом, в белом свете утра, проникавшего в комнату через щель в ставнях, спала Филиппина. Прядь волос упала на высокий лоб, губы приоткрылись… Альгонда ощутила новый прилив желания. Закрыв глаза, она попыталась вспомнить, что предшествовало моменту, когда они с Филиппиной оказались вместе в кровати, но в памяти, похоже, не сохранилось ничего, кроме звука дыхания Марты там, в голубятне. Неужели, вернувшись после ночной эскапады, она забыла запереть дверь своей комнаты? Или Филиппина поджидала ее возвращения? У Альгонды никак не получалось отделить сон от реальности. Единственное, о чем она помнила, это наслаждение, которое они подарили друг другу, опьяненные — одна — радостью открытия ранее неизвестного источника удовольствия, другая — тем, что ушла боль, терзавшая ее тело. Альгонда отвернулась и бесшумно соскочила с кровати. Она уже стояла на полу, когда тонкие пальцы попытались сжать ее руку.

— Не уходи… — пробормотала Филиппина.

Альгонда пренебрегла просьбой и деликатно оттолкнула ручку своей госпожи. Пальцы Филиппины замерли на белой простыне. Она пребывала в полусне, а потому не стала настаивать. Огонь в камине погас, и по комнате распространился едкий запах дыма. В спальне стало очень холодно, но Альгонду это не смутило. Обнаженная, она прошла в свою уборную, отодвинула заслонку над маленьким отверстием в выступе стены и только потом вспомнила, что использовала всю воду, когда убирала за собой ночью. Выход был только один — отправиться в покои Филиппины. Дверь между их комнатами по-прежнему была заперта на два оборота, и ключ торчал в замке — доказательство того, что юная госпожа пришла к ней в спальню по общему коридору. При мысли об этом Альгонда испытала недовольство. Сетовала она и на себя за то, что поддалась искушению. Не забудется ли удовольствие, которое дарил ей Матье, если она и впредь будет делить ложе с Филиппиной? Альгонда не хотела этого, не хотела предавать эту часть любимого, которая осталась в ней. Она вздохнула. Слишком поздно жалеть о том, что случилось…

Она вошла в комнату своей госпожи, мимоходом отдергивая занавеси на окнах, чтобы впустить резкий утренний свет. В комнате, отведенной специально для купания, стоял большой чан с водой, а рядом с ним — несколько ведер. Не раздумывая, Альгонда, черпая воду горстями, стала обмывать свое тело. Холодная вода взбодрила ее. Если даже Филиппина застанет ее за этим занятием, не страшно. Сегодня утром мадемуазель де Сассенаж подождет. Почувствовав себя лучше, Альгонда обтерла тело полотенцем и надела чистую рубашку Филиппины. Только после этого она занялась привычными утренними делами. В камине, под котелком, скоро пожирая мелкие поленца, запылал яркий огонь. Альгонда вылила в котелок оставшуюся воду, бросила горсть листьев мяты и, оставив воду греться, вернулась к себе в комнату, чтобы одеться.

Филиппина уже проснулась и сидела на кровати, опершись о деревянное изголовье. Руки девушка скрестила на груди с торчащими сосками, брови ее были нахмурены, губы обиженно надуты.

— Почему ты от меня ушла? Что такого срочного тебе надо было сделать? Твоя главная забота — ухаживать за мной! А я замерзла как ледышка! — сердито начала выговаривать Филиппина.

Альгонда по-прежнему молча подошла к очагу, присела, уложила горкой несколько маленьких поленьев и принялась раздувать угли в надежде вернуть их к жизни. Она дула, пока не показались первые слабенькие язычки пламени. Филиппина же не желала успокаиваться:

— Ну вот, из-за тебя я простужусь!

— А я — из-за тебя, можешь мне поверить. Укройся получше! — бросила Альгонда через плечо.

Лицо Филиппины покраснело от гнева.

— Как ты смеешь говорить со мной таким тоном? Забыла, что ты — моя служанка?

Альгонда со вздохом воткнула в угли несколько тонких лучинок, которые тут же с треском вспыхнули, и встала. Прищурившись, она остановилась у изножья кровати и посмотрела возмущенной Филиппине прямо в глаза.

— Вот уже шесть месяцев, как ты делаешь все, чтобы меня погубить. Дело сделано: я сама себя не узнаю. И не вздумай меня в этом упрекать. Ты имеешь то, что заслуживаешь, — меня.

Не сказала бы, что ты так уж стараешься мне угодить, — пробормотала по-прежнему недовольным тоном ее юная госпожа.

Но во взгляде ее уже не было злости, лицо утратило высокомерное выражение. Филиппина словно дожидалась, чтобы кто-то поставил ее на место.

Ты самая капризная, самая тираничная, самая невыносимая из дам, на которых ты заставляешь меня быть похожей, Елена, но, на мое несчастье, ты — и самая красивая, самая чувственная, самая…

— Замерзшая! Иди ко мне! — перебила ее Филиппина и с умоляющей улыбкой протянула к Альгонде руки.

Альгонда только покачала головой. Отныне разве не должна она полностью подчиниться воле своей госпожи?

«Так будет, пока она не повстречает принца Джема», утешила себя она. Потом он займет ее место, научит Филиппину новым играм, откроет ей другие источники плотских удовольствий…

— Иди же! И сними сейчас же мою сорочку, не помню, чтобы я тебе ее дарила!

Альгонда подчинилась, обошла кровать и легла под одеяло. Холодные ноги мадемуазель де Сассенаж тут же прижались к ее ногам.

— Ты и вправду вся дрожишь, глупышка! На улице выпал снег. Разве ты не слышала, что зимой тот, кто не умеет защищать себя от холода, умирает? Повернись-ка, я разотру тебе лопатки!

Филиппина подчинилась без споров, открыв взору Альгонды изгибы своей алебастрово-белой спины. Та накрыла ее простыней до самой макушки (ночной чепец с Филиппины, как и с самой Альгонды, слетел во время их постельной схватки), села на постели, не забыв набросить на плечи одеяло, и стала с силой растирать своей госпоже спину.

— Ай! Ай-я-яй! Я не просила тереть так сильно! Ты сдираешь с меня кожу!

— Перестань ныть и терпи, а то буду тереть еще сильнее!

— Ты должна меня слушаться! Хватит! — приказала Филиппина.

Альгонда и на этот раз не подчинилась, даже наоборот — оседлала чресла своей госпожи. Как Филиппина ни вырывалась, как ни пыталась достать до безобразницы руками — все напрасно.

— Думаешь, легко будет сбросить меня, когда ты сама научила меня сидеть в седле? — со смехом спросила у нее Альгонда.

— Я прикажу тебя высечь, я посажу тебя на кол, я брошу тебя в костер! — задыхаясь, продолжала выкрикивать угрозы Филиппина. Спина у нее теперь горела огнем.

Наконец Альгонда пересела обратно на кровать. Филиппина, извиваясь как уж, сбросила с себя стеснявшую движения простыню и, растрепанная, мечущая громы и молнии, уставилась на Альгонду.

— Ведьма! Я вся горю! Я задыхаюсь!

— Разве не этого ты хотела, моя госпожа? — насмешливо спросила у нее Альгонда, садясь по-турецки.

Филиппина бросилась на нее.

— Нет! Нет! Нет! — повторяла она до тех пор, пока не столкнула Альгонду с кровати на ковер, чтобы накрыть ее тело своим телом.

Взгляды их встретились. В нескольких шагах в камине разгорался огонь.

— Я хочу тебя. Будь я проклята, Альгонда, но я хочу тебя! — повторила Филиппина, ища губами губы Альгонды.

Та отвела голову.

— Вода для вашего утреннего туалета кипит.

— И я тоже!

— Она загасит огонь!

— Ты тоже!

— У вас на все вопросы готов ответ?

— Перестанешь ты когда-нибудь мне перечить?

Альгонда обняла свою юную госпожу за талию.

— Я никогда не буду принадлежать тебе, Елена!

— Ты уже принадлежишь мне!

Их перепалка утонула в поцелуе.

Альгонда легонько провела пальцами по животу Филиппины и тут же ощутила, как пробуждается желание в собственном лоне. Слишком долго! Слишком долго ее тело жило без ласки, чтобы не ответить на этот призыв! Она уже была готова отдаться порыву страсти, когда Филиппина вдруг выпрямилась и уселась на ковер, раздвинув бедра и глядя на Альгонду широко раскрытыми глазами.

— Твой живот! Там что-то шевельнулось, я почувствовала! И вот снова! — Девушка, задыхаясь от внезапного удивления, указала пальцем на то место на животе своей служанки, на котором только что появился и исчез маленький бугорок.

Альгонда освободилась от черного яйца, а потому у нее больше не было причин скрывать правду. Она сказала со вздохом:

— Вот что бывает с теми, кто гуляет далеко от дома!

Филиппина посмотрела на нее с недоумением.

— Матье… — пояснила Альгонда.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да. Разве ты ничего про это не слышала?

Филиппина закусила губу.

— По-правде говоря, сегодня ночью я кое-что узнала, но про остальное…

Она осторожно провела ладонью по животу Альгонды.

— Это больно?

— Нет, даже приятно.

— Ты давно знаешь?

— Трудно сказать. Когда у меня перестала идти кровь, я заподозрила неладное. Но не все беременности заканчиваются рождением ребенка. Я решила подождать, что будет.

Филиппина побледнела. Она вдруг осознала всю сложность и двусмысленность ситуации. Рука ее, которая продолжала гладить животик Альгонды, задрожала.

— Тебе нужно найти мужа. Быстро!

— И кого же ты предложишь мне в мужья? Конюха или баронского сына? — игриво поинтересовалась Альгонда, которая намеревалась извлечь выгоду из этого, казалось бы, безвыходного положения, в которое ее поставила госпожа.

Филиппина встала и подошла к камину. Было очевидно, что новость притушила пламя ее страсти. Ей стало холодно. Схватив кочергу, она стала переворачивать угли, в то же время пытаясь совладать со своим волнением.

— У этого ребенка будет только один отец — тот, кто его зачал, Елена, — нарочито небрежным тоном сказала Альгонда, вставая и присаживаясь на край кровати.

— Он тебя больше не любит, разве ты забыла?

— Время сделает свое дело. Он вернется ко мне.

— НЕТ! — взвилась Филиппина, живо оборачиваясь. Лицо ее исказила гримаса ужаса.

Пальцы Филиппины впились в деревянную рукоятку кочерги, а ее раскаленный кончик она, словно оружие, направила на Альгонду. Та нахмурила брови. Как далеко готова зайти Филиппина, чтобы оставить ее при себе? Нужно было это выяснить.

— Ты можешь заклеймить меня, только это ничего не изменит. Я принадлежу ему, я никогда это от тебя не скрывала, — бесстрашно заявила она.

Скрипнули зубы. На долю секунды в прекрасных чертах Филиппины вырисовалось уродство Мелюзины. В жилах юной наследницы рода де Сассенажей проснулась капля крови ее прапрабабки, однако Альгонду это не испугало. Подчиняясь демону внутри себя, Филиппина, словно сумасшедшая, накинулась на нее. Альгонда даже не шевельнулась. Юная дочь барона повалила ее на спину. Обжигающе горячее железо, готовое пронзить ее живот, остановилось меньше чем в дюйме от пупка, так что Альгонда ощутила исходящее от него тепло. Однако она не дала страху возобладать над собой. Воспоминания о том, что случилось там, в голубятне, помогли ей в этом. Она не умела управлять своей способностью становиться невидимой. Как сможет она оправдаться перед Филиппиной, если это произойдет сейчас? Она раскинула руки и закрыла глаза. Что должно случиться, случится…

Ее поведение Филиппина истолковала как безразличие. Ее бешенство превратилось в неумолимую жестокость.

— Зачем мне клеймить тебя? Лучше я вставлю этот прут туда, где побывал Матье, и дело разом решится!

— Тогда я точно умру. Не думаю, что этого ты добиваешься.

— Ты выйдешь за того, кого выберу я. Он будет подчиняться мне, как и ты, и разрешит наслаждаться тобой, сколько мне захочется. И ты подчинишься! Или вы вместе с ребенком умрете! — холодно изрекла Филиппина.

Теперь между ними не осталось никаких неясностей. Матье рядом с Альгондой места не было. Ни раньше, ни теперь. Презина оказалась права: и Филиппина, и Марта — обе хотели, чтобы он сгинул. Если бы Матье вздумал последовать за Альгондой, они бы нашли способ от него избавиться. Конечно, там, в Сассенаже, с Матье тоже могло случиться несчастье, и Альгонде пришлось смириться с мыслью, что их расставание спасло ее любимому жизнь. И все же она не собиралась отказываться от него, и еще меньше — потворствовать эгоистическим желаниям своей госпожи. Альгонда открыла глаза и посмотрела на Филиппину.

— Я не выйду ни за дворянина, ни за конюха, — твердо и уверенно сказала она.

Филиппина чуть опустила раскаленный конец кочерги, и он соприкоснулся с кожей. Мужественно превозмогая боль, Альгонда сжала зубы, чтобы не закричать. Запах паленой кожи… Дочь барона несколько секунд упивалась ощущением власти, которую ей давало положение госпожи, потом подняла кочергу. В душе ее происходила борьба: с одной стороны, она была готова спокойно смотреть, как Альгонда страдает от боли, лишь бы только девушка всегда оставалась в полном ее распоряжении, а с другой — Филиппина старалась прогнать от себя воспоминания о той дуэли в аббатстве, когда двое претендентов на ее сердце чуть не убили друг друга. Сегодня, как и тогда, в Сен-Жюс де Клэ, побеждало ощущение собственной виновности. Она пыталась об этом не думать. Разве можно это сравнивать? Альгонда родилась, чтобы повиноваться.

— Я вправе решать — жить тебе или умереть! — выкрикнула она, словно желала сама себя в том уверить.

Но маска бессердечной непреклонности уже трещала по швам. Филиппина устыдилась своей жестокости. Альгонда почувствовала перемену. У Филиппины не хватит решительности осуществить свои угрозы. Пришло время действовать.

— А еще ты вправе любить меня за то, кто я есть и какая я есть, Елена! Никто не пытается тебе в этом помешать, если не считать твоей глупой гордыни. Тот случай в аббатстве разве не послужил тебе уроком? Разве ты до сих пор не поняла, что можно по своей воле умереть за кого-то? Пронзи меня раскаленным прутом, прикажи насадить на кол, как того проклятого ястреба, и смотри, как я буду умирать, если тебе так хочется, но добьешься только одного — потеряешь меня!

— И ты готова умереть? — Губы Филиппины изогнулись в насмешливой улыбке.

— Смерть станет для меня освобождением. Разве ты знаешь, в какой муке я живу ночи и дни? Что я разрываюсь между любовью к нему и к тебе? Разрываюсь между желанием вернуться к нему и остаться рядом с тобой, как верная собака, с которой ты привыкла играть? Если завтра ты охладеешь ко мне, Елена де Сассенаж, что со мной будет? Мне останется только оплакивать мои чувства к тебе и терпеть ненависть остальных служанок, которые не упустят случая отыграться на мне за все те привилегии, которыми я сейчас пользуюсь. Ты получаешь удовольствие, издеваясь надо мной, как это нередко бывает с людьми твоего ранга, но не жди, что я при этом стану целовать тебе ноги!

Их взгляды скрестились. И вдруг кочерга отлетела в сторону. Ударившись о стену, она соскользнула на сундук Альгонды, а оттуда с глухим стуком упала на пол. Филиппина обняла Альгонду и разрыдалась.

— Я не хотела! Не хотела сделать тебе больно! Я не понимаю, что со мной, почему я так жестоко обошлась с тобой! — пробормотала она, всхлипывая.

Альгонда замерла. Сейчас или никогда! Она должна заставить дочь барона прислушиваться к своим советам. Должна уже потому, что из них двоих оказалась более сильной. Филиппина должна повиноваться ей. От этого зависит будущее.

— Знаешь ли ты, почему Матье бежал? Раны и то, что из-за них случилось, здесь ни при чем. Он ушел, потому что твой отец уложил меня к себе в постель, совсем как ты сегодня, и я не оттолкнула его, хотя все это было мне отвратительно!

Филиппина села на постели — осунувшаяся, заплаканная.

— Мой отец сделал это?

— Ты думала, он лучше других? Он взял то, что ему принадлежит. Воспользовался своим правом сеньора. Ты бы обрадовалась, если бы мужчина, которого ты не любишь, принудил тебя к близости? Разумеется, нет! Ты бы стала кричать, что тебя изнасиловали, и обидчик поплатился бы жизнью за твою поруганную честь! Матье ушел, чтобы не дать волю своему гневу, иначе он рано или поздно нарушил бы закон и отомстил за меня. Он оставил меня, чтобы избежать соблазна убить своего господина. Наше главное различие, Елена, состоит в том, что я родилась в низшем сословии. Мои горести никого не волнуют. Я — ничто. Ничто! Тварь бессловесная, обреченная пресмыкаться перед тобой и исполнять все твои капризы! Такова жизнь. Мне надо бы ненавидеть тебя. Я же тебя люблю. Но никто не заставит меня отказаться от Матье и чувств, которые я к нему испытываю.

Во взгляде Альгонды было столько решимости и благородства, что Филиппина почувствовала презрение к себе самой. Она посмотрела на красную отметину на животе у Альгонды, и щеки ее стали такими же пунцовыми, как ожог. Она понурила голову, обуреваемая раскаянием.

— Я не знала об этом! Ты права, отец повел себя недостойно перед лицом Господа! Ты не заслужила того, что он и я с тобой сделали!

Альгонда взяла ее за руку. Пальцы у Филиппины были ледяные, несмотря на то, что только что держали нагретую кочергу. Она поднесла их к своим губам.

— Забудем об этом, согласна? Изменить все равно ничего нельзя. Но если когда-нибудь ты усомнишься во мне, вспомни, что тебе предрекла Мелюзина. В самых страшных испытаниях я одна буду тебе верна. Клянусь, Елена, что так и будет! Я всем сердцем клянусь быть верной тебе!

Филиппина кивнула.

— Ты простишь меня?

— А ты — меня?

— За что же мне тебя прощать?

— Я не стану выходить замуж и оставлю моего ребенка, невзирая на осуждение и сплетни, потому что мне хочется верить — однажды, когда ты уже не будешь во мне нуждаться, Матье раскроет для меня свои объятия. Если ты сможешь оставить мне эту надежду, я буду принадлежать тебе душой и телом, так, как ты того захочешь.

Филиппина легла на кровать с ней рядом, не сводя глаз с ожога, по которому снова прошла еле заметная глазу волна.

— Никто не посмеет плохо говорить о тебе и об этом ребенке, Альгонда! А если кто-то попробует, то будет отвечать передо мной!

— Я не прошу о такой милости, моя госпожа! Я прошу, чтобы ты позволила нам, мне и Матье, жить, как мы всегда жили — как маленькие люди, на которых никто не обращает внимания.

— Если ты так хочешь, обещаю, что так и будет, Альгонда! Гореть мне в адском пламени, если нарушу обещание!

Альгонда повернулась и обняла ее. Их лбы соприкоснулись, потом — губы. Сначала нежно, потом — так, что захватило дыхание.

За последние полгода в жизни юного рыцаря Ангеррана де Сассенажа произошло множество событий.

На борту судна, которое следовало из Эг-Морта к Родосу, как они и договаривались с лейтенантом Гуго де Люирье, он присматривал за египтянкой, приговоренной принцем Джемом к смерти за измену. До сих пор потенциальному убийце, неразличимому в толпе остальных янычар, не представилось случая исполнить приказание своего господина: Муния почти не выходила из каюты, предоставленной в ее распоряжение капитаном. На ночь она запирала дверь на два поворота ключа и баррикадировала изнутри мебелью. Любой, кому удалось бы справиться с замком, наткнулся бы на это препятствие. Ссылаясь на нехватку места и собственный нелюдимый характер, Ангерран стал стелить на ночь свой матрац под лестницей, ведущей на палубу и располагавшейся недалеко от каюты Мунии. Сон у юноши был чуткий — он просыпался при малейшем шорохе, и это, должно быть, отбило у убийцы охоту предпринять ночную вылазку. Из-за обычной для осени непогоды плавание затянулось, и все же два месяца спустя без особых приключений (красно-белый флаг госпитальеров вызывал уважение даже у морских разбойников) они достигли цели.

Двенадцатого ноября 1483 года в полдень впередсмотрящий крикнул, что по левому борту — Родос. Ангерран за все время путешествия старался избегать общения с другими пассажирами, как франками, так и турками. Когда же мимо проходила красавица-египтянка, он просто кивал в знак приветствия, не более. Муния смотрела на него с тем же отстраненным безразличием, что и на остальных. Этот маневр своей целью имел ввести в заблуждение ее врагов: принц Джем ни в коем случае не должен узнать, что Ги де Бланшфор нарушил данное ему слово позволить убийце неверной жены сделать свое дело. Великий приор Оверни поступил так не из милости, а потому, что Муния заявила о своем желании принять христианство. Отныне он не мог отдать ее на растерзание туркам, не нарушив при этом святые заповеди своей веры. Ангерран явился как раз вовремя, чтобы вызволить Гуго де Люирье из дипломатического тупика.

И юный шевалье де Сассенаж был этому очень рад.

Когда его охватывала ностальгия и начинали одолевать воспоминания об Альгонде, которую он в очередной раз уступил Матье накануне их свадьбы, или о Филиппине, которая своим приданым и своим именем могла бы узаконить его статус бастарда, он заставлял себя думать о светло-карих глазах Мунии. Он любовался необычной красотой этой черноволосой женщины, с наслаждением вдыхал ее запах с нотками мускуса и… придумывал тысячу доводов, почему ему нужно охранять ее, помимо тех, которые ему сообщил Гуго де Люирье. Ему хотелось знать, почему и при каких обстоятельствах она предала своего супруга, однако он и без этого находил для ее поступка множество причин уже просто потому, что никаких других занятий у него не имелось. А Ангеррану не хотелось давать волю тоске по Сассенажу, тем более что впереди его наверняка ждало славное будущее рыцаря…

Когда до Родоса, этого хранителя морей, оставалось несколько кабельтовых, он понял, что у убийцы осталось совсем мало времени и ему придется действовать. Гуго де Люирье находился с товарищами на носу корабля — они наблюдали за маневрами галеры под генуэзским флагом. Полагая, что теперь она в безопасности, Муния вышла на палубу и, презрев всякую осторожность, приблизилась к лееру, чтобы полюбоваться сопровождавшей судно стаей дельфинов. Ангерран присел на моток троса, прислонившись спиной к мачте. С этого места он прекрасно видел и группу янычар, игравших в шашки, и молодую женщину, которая наклонилась над бортом, чтобы лучше видеть. Хватило бы небольшого толчка, чтобы она упала за борт. Но указать ей на опасность он не мог, поскольку тем самым нарушил бы свою анонимность. Сердце Ангеррана забилось быстрее, поскольку он осознавал риск ситуации, и все же он остался на месте, сосредоточив все внимание на тюрбанах. Один из янычар вдруг отделился от группы, причем так стремительно, что Ангерран вскочил. Турок пробирался среди такелажа, гибкий и бесшумный, как змея. Он столь искусно прятался за окружающими предметами, что, не прислушайся Ангерран к своему внутреннему голосу, он бы ничего не заметил. Ангерран последовал за турком, но так, чтобы его маневр не углядели беззаботно смеющиеся товарищи, которые, не показывая вида, тоже следили за перемещениями будущего палача.

И только когда в руке янычара, успевшего вплотную подойти к Мунии, блеснуло лезвие кинжала, он бросился вперед так стремительно, словно от этого зависела его собственная жизнь. Турок что-то выкрикнул на своем языке, но Ангерран перекрыл его слова своим криком. Муния вздрогнула и повернулась. Увидев готового к последнему броску янычара, она нашла в себе силы для бегства. Мгновение — и турок хватает ее, прижимает спиной к лееру и уже заносит руку, чтобы вонзить нож. Еще мгновение — и меч Ангеррана отсекает эту сжимающую оружие руку.

На носу судна началась паника: матросы подняли по тревоге госпитальеров, и те поспешили вмешаться. Однако Ангерран понимал, что расслабляться не время: турок знал, что больше не жилец, и эта уверенность прибавила ему ярости и сил. Из раны на руке хлестала кровь. Он ударил обрубком Мунию по лицу, чтобы заставить разжать руки, которыми она вцепилась в веревку, обрамлявшую бортик, и увлечь за собой в своем падении. Она закричала, теряя сознание от страха, но пальцев не разжала. Ангерран действовал по наитию: попытайся он ударить турка мечом, то мог бы задеть молодую женщину, на которую тот налег всем своим телом, поэтому шевалье де Сассенаж выхватил кинжал, запрыгнул противнику на спину, чтобы одной рукой схватить за голову, а второй — перерезать ему горло. Он наносил удары вслепую, попадая то в лицо, то в грудь, а турок пытался сбросить его с себя, не выпуская при этом Мунию. Наконец Ангеррану удалось обхватить ногами корпус янычара. Свободной рукой он потянул за тюрбан, заставляя его приподнять подбородок. Этого оказалось достаточно, чтобы его нож скользнул в брешь между бородой и грудью. С отвратительным бульканьем кровь хлынула на уже испачканное лицо египтянки. Ангерран спрыгнул и оттянул турка назад, чтобы он не упал на женщину, а потом уронил труп в красную лужу. Все было кончено. Муния — спасена. Не помня себя от пережитого ужаса, она бросилась к Ангеррану в объятия и стала его благодарить. Подоспевший Гуго де Люирье обнял Мунию за плечи и помог спотыкающейся девушке спуститься в каюту. На судне воцарилась тишина. Турки приблизились к своему товарищу, истекающему кровью на палубе. Руки и ноги его до сих пор подергивались, глаза закатились.

— Я увидел у него в руке кинжал, у меня не было выбора, — сказал им Ангерран в ответ на полные черной ярости взгляды, обращенные к нему, и пошел прочь.

Шевалье де Сассенаж отмыл от крови меч, нож, руки и лицо, а потом вернулся в то место под лестницей, где хранились его вещи, чтобы переодеться в чистое. Покончив с этим, вышел на палубу и, опершись о борт, стал ждать высадки. Он планировал сойти с корабля первым, как ему настоятельно советовал Гуго де Люирье. Пока моряки пришвартовывали судно, Ангерран рассматривал крепостную стену с огромными башнями по углам, окружавшую город. Прямо перед ним, у входа в порт, высилась башня Найяк. Чуть позади вздымалась гора с плоской вершиной, укрытой оливковыми рощами. Небо было затянуто тучами, но теплый ветер нес от берега ароматы специй и сладкий запах цветов. Душу Ангеррана переполняла гордость оттого, что первое в своей жизни важное поручение он исполнил с блеском.

Улыбаясь своим мыслям, он перекинул через плечо мешок с личными вещами и спустился по трапу на причал. Оттуда широкая улица привела его в самое сердце города. По обе стороны ее располагались многочисленные постоялые дворы, напоминая путешественникам о том, что все торговые пути Средиземноморья, шла ли речь о продаже пряностей и тканей или кораблей и галер, проходили через Родос.

Ангерран остановился в заведении, которое ему порекомендовал Гуго де Люирье. Хозяйке было сказано, что он пока еще не знает, как долго задержится на острове. Постояльца такого высокого ранга, естественно, не стали селить в общей спальне, располагавшейся на нижнем этаже. Ангерран получил в свое распоряжение отдельную комнату с уборной, за которую плата взималась вперед на целую неделю, по понедельникам. Заведение выглядело вполне приличным, и все же юноша поспешил вынуть с помощью ножа несколько планок паркета возле ножки кровати и спрятать в этом тайнике все имевшееся у него золото. На этом процветающем острове многие богатые банкиры из Генуи и Венеции имели свои кассы. При необходимости Ангеррану не составило бы труда получить звонкую монету в обмен на верительные грамоты, щедро выданные ему бароном Жаком де Сассенажем.

Ангерран запер окно своей комнаты во избежание нежелательных проникновений и улегся на постель, чтобы дать своему телу заслуженный отдых. На корабле он порядком измучился от качки и теперь мечтал поскорее забыть о связанных с плаванием неприятных ощущениях. Засыпая, он вспомнил о том, как улыбалась ему благодарная египтянка. Юноша тешил себя надеждой, что их пути еще пересекутся.

Чуть свет Ангеррана навестил Гуго де Люирье и вручил ему внушительную сумму в обмен на молчание.

— Когда меня примет Пьер д’Обюссон[8]? — спросил Ангерран, для которого эта аудиенция значила больше, чем полученные деньги.

— Скоро, друг мой, очень скоро. Вы должны понимать, что Великий магистр очень занят. Будь я на вашем месте, я бы не стал тратить время на ожидание. Меч, подобный вашему, не должен ржаветь без дела, к тому же люди вашего ранга могут позволить себе обойтись без рекомендаций. Почему бы вам не поступить на один из наших кораблей? Наши моряки охраняют подступы к ближнему Востоку и к Египту от пиратов и защищают европейцев, которые торгуют с Османской империей.

— Потом, вполне возможно, я так и сделаю. Если таковы будут пожелания Великого магистра, — заупрямился Ангерран.

— Как пожелаете. С вами мы больше не увидимся, поскольку завтра же я отплываю назад во Францию, — со вздохом сказал Гуго де Люирье, вставая со стула.

Ангерран проводил его к двери. Воспоминания о египтянке не давали ему покоя.

— Еще один вопрос: как она?

Гуго де Люирье нахмурился и окинул юношу недобрым взглядом.

— Муния полностью оправилась от потрясения, могу вас в этом заверить. Сейчас она в полной безопасности в монастыре, где готовится принять крещение. Не советую вам пытаться ее найти. Турки до сих пор в городе, ждут судна, которое доставит их в Анатолию. Они могли установить за вами слежку, чтобы вы привели их к ней. Благодаря вам она до сих пор жива. Вы, конечно же, не захотите подвергать ее новой опасности?

В любезных словах и тоне гостя ощущалась некая напряженность, отчего Ангеррану стало не по себе. Однако аргументация госпитальера была безупречна.

— Разумеется, нет! — не без сожаления признал он.

Посетитель удалился.

На следующее утро Ангерран явился во дворец Великого магистра и заявил, что дело его не терпит отлагательств. Пьер д’Обюссон отсутствовал, однако юноше предложили дождаться его возвращения, но без всяких гарантий. Ангерран просидел в приемной до полудня, прежде чем предстать перед этим высоким и крепко сложенным мужчиной, железной рукой управляющим христианским сообществом Средиземноморья. Время свое Пьер д’Обюссон ценил дорого. Когда Ангерран вошел, Великий магистр сидел за письменным столом. Запечатав письмо своей печатью, он посмотрел на посетителя.

— Добро пожаловать на Родос, шевалье! Мне сообщили, что вы желаете поговорить со мной о деле исключительной важности.

— Вы, разумеется, знаете, что принц Джем приказал убить одну из своих жен, египтянку, и что убийца предпринял попытку выполнить приказ, когда судно уже входило в порт Родоса.

Пьер д’Обюссон нахмурился.

Это мне известно. Но каким дьявольским образом вы оказались замешаны в эту историю? Она, по-моему, хранится в строжайшем секрете!

— Я был на борту того судна. Вы отдали руку этой дамы сиру Люирье?

Она признательна ему и желает выйти за него замуж тотчас же после крещения. Но я не понимаю, каким образом это касается вас, шевалье.

— Нас обоих обманули, мессир. Вас — когда рассказали о деянии, которое совершил другой, меня — когда обещали, что мои заслуги получат признание.

— Вы хотите сказать, что не Гуго де Люирье спас египтянке жизнь?

— Я утверждаю это! Кинжал, который перерезал горло тому янычару, висит у меня на поясе.

Пьер д’Обюссон кивнул в знак понимания.

— Вижу. И вы ожидаете получить заслуженную награду, не так ли? Это справедливо.

— Вы неверно истолковали мои слова, мессир. На Родос я прибыл с единственной целью — отдать мое имя и меч на службу ордену. На то, что этот негодяй де Люирье обманул мое доверие, я мог бы закрыть глаза. Но он силой принуждает девушку к браку, и с этим я мириться не могу!

Д’Обюссон с задумчивым видом потер подбородок.

— Какие цели он преследует, желая этого брака? У дамы нет приданого.

— Понятия не имею. Но я вмешиваюсь в это дело прежде всего потому, что эта молодая женщина сама попросила меня об этом. Разрешите ли вы мне покинуть остров, если я решу увезти ее с собой?

— Почему бы я должен вам это запретить?

— Потому что мы уедем сегодня же вечером, до того как она будет крещена.

— В таком случае вы увезете с собой рабыню.

— Она принадлежит Гуго де Люирье?

— Не совсем так. Предполагается, что после обряда крещения она станет свободной.

— Значит, позволю себе допустить, что, оставаясь мусульманкой, Муния является собственностью ордена.

Д’Обюссон кивнул. На губах его играла легкая улыбка. Ангерран отстегнул от пояса кошелек, полученный из рук Гуго де Люирье в день прибытия на Родос, и положил на стол.

— Если этих денег не хватит, чтобы выкупить ее, у меня при себе верительные грамоты, любезно предоставленные в мое распоряжение моим родственником, бароном Жаком де Сассенажем.

Д’Обюссон посмотрел на юношу, и в глазах его блеснул странный огонек.

— Вы обещаете, что там, куда вы ее отвезете, египтянка будет крещена?

— Клянусь Господом, так оно и будет.

Великий магистр отодвинул от себя кошелек.

— Заберите деньги и отвезите эту даму в надежное место. Когда дело будет сделано, дайте мне знать. Доблесть и мужество нынче редки, поэтому в ближайшем будущем, раз таковы были ваши планы, я буду счастлив принять вас в наши ряды.

Пьер д’Обюссон проводил Ангеррана до дверей своего кабинета. Вполне довольный таким поворотом дела, юноша отправился к управляющему портом узнать, какое судно готовится первым покинуть Родос. Им оказался шебек[9], путь которого лежал в Геную. Он заплатил за себя и за Мунию, после чего отправился в монастырь с охранным свидетельством, подписанным самим Великим магистром. Довести Мунию до порта оказалось делом несложным. Когда же они добрались до башни Найяк, дорогу преградил Гуго де Люирье. Судя по всему, кто-то из конторы управляющего портом или из монастыря успел поставить его в известность.

— Ты много себе позволяешь, Сассенаж! Эта женщина принадлежит мне! — рявкнул он.

Заслонив собой Мунию, Ангерран взялся за эфес меча.

— У меня при себе купчая, которая свидетельствует об обратном.

Глубоко посаженные глаза Гуго де Люирье сузились.

— Христиан не продают, как рабов!

— Я передумала! Я решила остаться в своей вере! — сказала Муния из-за плеча Ангеррана.

Услышав это, Гуго де Люирье рассвирепел.

— Проклятая сучка! Ты, похоже, забыла, что я для тебя сделал! Ты поплатишься за свою неблагодарность, это я тебе обещаю! Солдаты!

Порт был совсем рядом, поэтому вокруг бесконечно сновали люди, безразличные к их ссоре. Двое госпитальеров, которые несли караул у башни Найяк, поспешили на зов, словно только того и ждали. Ангерран передал им документ, удостоверяющий его права на Мунию.

— С бумагами все в порядке! Вы и ваша рабыня можете подняться на борт, — заключил один из солдат с видимым сожалением.

— Не может быть! Кто подписал? — задохнулся от ярости Гуго де Люирье.

— Подписано самим Великим магистром!

Лейтенант словно окаменел. Судя по всему, он и мысли не допускал, что Ангерран может до такой степени тщательно подготовить пути к отступлению. Но если противник заручился поддержкой Пьера д’Обюссона… Тут он был бессилен. Ангерран, смерив его презрительным взглядом, направился к воротам, увлекая за собой Мунию.

— Мы еще встретимся, Сассенаж! Клянусь, ты и твоя шлюха дорого заплатите мне за это оскорбление!

— Подавись своей клятвой! — смеясь, выкрикнула Муния и стала взбираться по сходням.

Невзирая на плохую погоду, которая мешала им подняться на палубу все время, пока они плыли, молодая женщина по-прежнему пребывала в прекрасном настроении. Наотрез отказавшись рассказывать о себе, Муния засыпала Ангеррана вопросами о его стране, о привычках и нравах дворянства, о жизни при дворе. Она жаждала знать все о человеке, который дважды спас ее от верной смерти и ничего не требует взамен. Что до Ангеррана, то он твердо решил, что станет вести себя с дамой подчеркнуто сдержанно и уважительно, дабы она поняла, насколько они с Гуго де Люирье не похожи. Ситуация, в которую попала Муния, казалась неясной и запутанной, и юноша был бы рад прояснить для себя некоторые важные моменты.

На второй день пути он задал ей свой первый вопрос:

— Когда вы жили в гареме плененного принца, слышали ли вы что-нибудь, что могло бы объяснить, почему сир де Люирье так торопился вступить с вами в брак?

— Нет. Я впервые увидела лейтенанта, когда госпитальеры назначили его моим сопровождающим. Мне сразу стало понятно, что я нравлюсь ему. И я была до такой степени неосторожна, что дала ему понять, что и он мне небезразличен. Я опасалась за свою жизнь, и мне стыдно признаться, но тогда я решила, что, если удастся привязать его к себе, я буду в большей безопасности. Если бы я только знала, в какую ловушку попаду, то никогда бы даже не взглянула на него!

— Не думаю, что его страсть к вам — единственная причина такой настойчивости, Муния. Не слишком знатный дворянин, отрекающийся от сана, чтобы дать наследников своему роду, старается жениться на даме, которая принесет ему, помимо детей, богатство и вес в обществе, но уж никак не на бывшей рабыне без приданого и связей. Если предположить, что Гуго де Люирье желал таким образом скрыть от всех свои порочные наклонности, то для их удовлетворения он мог бы посещать продажных женщин, которых этим не удивишь. Сочетаясь с вами браком, он рассчитывал получить выгоду. Что-то очень важное для него или для человека, которому он служит. Я в этом уверен! Хорошо бы узнать, кто его хозяин… Баязид? Быть может, турецкий султан хочет знать, в каких условиях в действительности содержат его брата-пленника? Или кто-то другой, кто является Джему не врагом, а другом? На Родосе только и разговоров, что о принце! В любом трактире и в любой лавке, куда ни зайди! Правда, часто люди говорят намеками и шепотом, но складывается впечатление, что у Джема намного больше приверженцев, чем можно было предположить. Многие знатные сеньоры мечтают о новых крестовых походах, в то время как д’Обюссон делает все, чтобы сохранить мир, который способствует процветанию ордена.

Муния на мгновение опустила глаза, и Ангерран подумал, что истинные мотивы де Люирье ей прекрасно известны. Подтверждая его догадку, молодая женщина сказала, пожимая плечами:

— Мой отец — высокопоставленный сановник-мамелюк[10] и близкий друг султана Кейт-бея. Сыновья Джема, его мать и первая жена находятся под защитой султана в Каире. Возможно, Баязид думает, что через меня сможет до них добраться. Их смерть стала бы для Джема огромным ударом, не говоря уже о том, что принц мог бы подумать, будто Кейт-бей его предал.

— Это возможно. И все же, если так обстоит дело, ваше крещение и брак с христианином могли бы помешать осуществлению этого плана. Сомневаюсь, что ваш отец раскроет объятия дочери-христианке!

— Вы не представляете, Ангерран, насколько понимающим может быть мой отец, — тихо сказала Муния, с нежностью обращая взгляд на юношу.

Он отвел взгляд, поскольку вспомнил о данной Великому магистру клятве. Если он сдержит слово, Муния бесповоротно лишится семьи. Став христианкой, как сможет она распорядиться свободой? Не рискует ли она окончить свои дни в каком-нибудь притоне, как многие до нее? Умереть продажной девкой или рабыней? Судьбы женщин, которых десятками скупали госпитальеры, вдруг представились ему во всей своей жестокой очевидности. Он понял теперь, почему д’Обюссон согласился на брак Мунии с де Люирье. А может, де Люирье, какими извращенными бы ни были его наклонности, и правда любит ее? Любит настолько сильно, что готов был дать бывшей рабыне свое имя и дворянское звание, спасти от жизни куда более ужасной, чем участь своей супруги? Что, если, руководствуясь высочайшими принципами, он, Ангерран де Сассенаж, только все испортил?

Словно желая заставить его еще острее ощутить свою вину, Муния глубоко вздохнула и сказала:

— Забудьте обо всем об этом, Ангерран. Я хочу насладиться отсрочкой приговора, которую вы мне подарили.

Юноша встрепенулся.

— О какой отсрочке вы говорите?

Она прямо взглянула ему в глаза.

— Неужели вы не понимаете, шевалье? Двое желают мне смерти, христианин и турок. Какого бы бога я ни молила о защите, рано или поздно они меня отыщут и убьют. Такова моя судьба. Вас не окажется рядом, чтобы спасти меня.

Ангерран не смог ответить, настолько сильным было его волнение. Наступило молчание. Еще долго они сидели рядом, но мысли их затерялись в океане бесконечности.

В течение трех дней во Франции бушевал снежный буран. С севера на юг и с запада на восток ветер гнал над землей дождь, снег и град величиной с голубиное яйцо. Даже побережье, казалось, разрывалось под беспощадными ударами волн. Можно было подумать, что это Всевышний решил отомстить людям за какую-то обиду, избрав жестокую стихию своим оружием.

Когда все успокоилось, на города и деревни Дофине опустилась свинцовая тишина. Люди и звери наравне оказались в снежном плену, избежать которого удалось лить одной природе. Робкое солнце выглянуло из-за низких туч, и вот уже некоторые храбрецы решились ступить на снег… Жизнь понемногу вступала в свои права. Люди выходили на порог, потягивались и, уперев руки в бока и жмурясь от яркой белизны окружающего пейзажа, оглядывались по сторонам. Укутанные до самых глаз дети, которым смелости было не занимать, высыпали из домов, чтобы вдоволь изваляться в снегу. Взрослые наполняли снегом ведра и заносили в дом, где он таял — это избавляло от необходимости доставать воду из колодцев. Словом, в стране прочно обосновалась зима. Стоило сойти с порога, чтобы тут же провалиться по колено в снег. Когда пространство перед домами было кое-как расчищено, жизнь потекла в замедленном ритме. Люди как могли экономили пищу и дрова и с большим усердием просили Господа, всепрощающего и милосердного, ниспослать маленьким людям силу продержаться до весны.

Первые дни весны принесли с собой оттепель, хотя многим уже стало казаться, что жизнь остановилась и природе не выбраться из расставленной зимой ловушки.

В Бати, через неделю после похорон Клодин, крестили маленького Клода. Сидония очень тяжело переживала смерть девочки, и это стало одной из причин, подвигнувших ее отказаться от кормилицы. Частые кормления младенца отсрочили ее полное выздоровление. Она очень редко покидала свои покои. Жак много времени проводил у супруги, они часами беседовали. Вместе они приняли важное решение: как только Сидония будет в состоянии совершить поездку, они отправятся в Сен-Жюс де Клэ и заберут домой дочерей барона от первого брака. Филиппину эта новость очень обрадовала. Надежда встретиться в скором времени с сестрой Альбрантой, с которой, верная обещанию, она постоянно переписывалась, смягчила ее печаль по умершей сестре.

В замке снова стали устраивать празднества, сначала скромные, потом более шумные. И снова жизнь дочери барона наполнилась смехом и проказами.

Альгонда по-прежнему занимала почетное место в свите Филиппины, в этом отношении ничего не изменилось. В шумной атмосфере праздника молодая женщина искала забытье. Ее преследовало одно-единственное воспоминание: она отпускает руку крошки Клодин на верхней площадке лестницы. Альгонда считала, что это стало причиной несчастья. Она обязана была удержать девочку, помешать ей спуститься по ступенькам. «Ты должна была не ждать, а действовать! Действовать! Действовать! Действовать!» — кричала ей совесть. Если она, Альгонда, не справилась с такой пустяшной и в то же время такой важной ситуацией, где ей взять силы и мудрость, чтобы спасти целый мир? Надеяться на какое-то чудо? Она укоряла себя за то, что не догадалась, не предусмотрела, не почувствовала опасность. Разве не обладала она даром предвидения? Ну почему эта сцена не явилась ей заранее, как многие другие, совсем не важные? Почему? Неужели было нужно, чтобы Клодин умерла из-за нее? Это было так несправедливо, что Альгонда отказывалась в это верить, не могла с этим смириться. Чтобы наказать себя, хотя никто даже не думал упрекать ее в том, что случилось, она сознательно лишила себя удовольствия переноситься мыслями в Сассенаж, чтобы видеть родных и любимых.

«Если я не могу вмешиваться в ход событий, то лучше и вовсе ничего не знать!» — лгала себе Альгонда.

Лошадь неслась галопом, унося Филиппину к спасительным стенам Бати. Девушка еще раз оглянулась и очень удивилась, осознав, что турок прекратил преследование. Она натянула поводья, желая дать успокоиться не только лошади, но и своему сердцу. Скакун ее был весь в пене, и Филиппина понимала, что и сама выглядит не лучшим образом. Нечего было и думать о том, чтобы появиться перед своей свитой, сидя в седле «по-мужски». Однако именно такую позицию она заняла, хоть и была в платье, как только поняла, что принц заметил ее там, в лесу. Внутренняя поверхность бедер, непривычная к соприкосновению с седлом, нестерпимо саднила.

Она вытерла лоб ладошкой. Головной убор съехал в сторону, платье помялось и запылилось. Прямо перед ней, на холме, опоясанном высохшим рвом, высились башни замка. До него было чуть меньше одного лье. Из узких окон свисали, хлопая на ветру, длинные знамена. Дорога, по которой она только что ехала, извиваясь, поднималась к огромному восьмиугольному замку. Ворота с подъемной решеткой вели во внутренний двор. Как обычно, бесконечная череда повозок, мулов и людей проходила перед стражниками и вливалась в ворота, дабы обеспечить обитателей Бати всем необходимым для сытой и веселой жизни. Филиппина понимала: ни в коем случае нельзя появляться в замке в таком виде!

Она съехала с дороги и направила лошадь шагом под сень деревьев. От неудобного положения и бешенной скачки у нее отчаянно кололо под ребром. Филиппина с трудом переводила дыхание. Девушка остановила коня под буком с густой кроной и попыталась слезть с седла. Движения ее с непривычки были неловкими и неуверенными. Запутавшись в юбках, она соскользнула вниз и повисла, зацепившись каблуком за стремя, а руками — за повод. Лошадь не поняла, чего от нее добивается хозяйка, и стала крутиться на месте. Филиппине наконец удалось высвободить ногу, и она упала попой на камень, думая только о том, что может теперь оказаться затоптанной. Однако ничего такого не случилось. Словно бы ощущая всю неловкость ситуации, лошадь ласково прикоснулась губами к ее шее, а потом потерлась о нее ноздрями. Филиппина улыбнулась, представив кислые лица своих поклонников, окажись они сейчас здесь и увидь ее.

Страх уже прошел. О происшествии у источника ей напоминало только разбитое усталостью тело и смятая одежда. Девушка встала, отряхнула с платья пыль и, оставив лошадь мирно пастись в двух шагах от бука, спряталась меж выступающих корней старого дерева. Широкий шероховатый ствол его был слегка вогнут, — возможно, когда-то в это место попала молния. Это похожее на старый шрам углубление стало для нее отличным укрытием, где можно было спокойно привести себя в порядок.

Время от времени со стороны замка доносились обрывки разговоров челяди и бродячих торговцев, обсуждавших свои повседневные дела, а иногда — громкий хохот стражников, кудахтанье ее придворных дам и высокопарные речи кавалеров, сопровождавших их в прогулках по саду. В замке царило веселье: все радовались более длинным дням и пробуждению природы. Беззаботностью полнились все сердца, но только не сердце Филиппины.

Подняв юбку до самой шеи, она вытерла ею лицо. Потом как могла разгладила сбившееся платье, поправила эннен. Оставалось только завести за ухо выбившуюся из косы прядь, чтобы создать иллюзию, будто прогулка была обычной и спокойной. Филиппина обхватила руками ушибленные ягодицы и прислонилась спиной к дереву. Между ног слишком сильно болело, чтобы прямо сейчас сесть в седло, пусть даже и боком, «по-женски».

Над головой девушки трепетали на ветру листья, и временами их шелест и щебет воробьев заглушали все остальные звуки. Филиппина закрыла глаза. Как бы ей хотелось, чтобы Альгонда была здесь, рядом! Можно было бы рассказать ей о взволновавшем ее юную госпожу происшествии… Филиппина вздохнула. Ее горничная располнела, стала такой неповоротливой и почти не выходила из своей комнаты. У Альгонды едва хватало сил помочь ей по утрам одеться. Повитуха, которая пришла ее осмотреть, сказала, что ребенок может родиться раньше времени, и Филиппине приходилось с этим считаться. Но сейчас мысли ее были заняты не Альгондой. Перед ее мысленным взором снова появилось лицо этого турка, и видение это было таким ярким, почти осязаемым! Успокоившись, она стала искать ответы на тысячу обуревавших ее вопросов. Почему он прекратил гнаться за ней, хотя она наверняка стала нежелательным свидетелем их схватки и последующего примирения? Узнал ли он ее? Это было маловероятно, поскольку сама она видела его впервые в жизни.

К источнику она приехала без всякого умысла, просто чтобы напоить лошадь. Это были земли ее отца, и бояться Филиппине, казалось бы, было нечего. Вот уже две недели она получала удовольствие от одиночества. Невзирая на оживление в замке, вызванное приходом весны, и бесконечные праздники, Филиппина скучала. Она заставила умолкнуть сплетников, зашептавшихся было о беременности Альгонды, предоставив им в виде новости ложное объяснение. Это оказалось легко.

В качестве посредника она избрала красивую и добросердечную Катрин де Бальмонт, которая не отличалась любовью к злословию, а была склонна скорее всех и вся жалеть. Ей Филиппина поведала в личной беседе, что Альгонда была замужем за мелкопоместным дворянином из окрестностей Лиона и что дитя, которое она носит, зачато в брачную ночь. К несчастью, молодой муж спустя неделю после свадебных торжеств погиб на охоте при трагических обстоятельствах. Испугавшись огромного дикого кабана, лошадь сбросила его на землю. У бедняги не было возможности спастись от клыков дикого животного. Он умер в таких ужасных муках, что Альгонда отказывалась даже вспоминать об этом. Чтобы развеять ее горе, Филиппина и пригласила молодую женщину в Бати, а чтобы никто не стал ее расспрашивать, они всем соврали. Увы, оказалось, что Альгонда беременна, и пришло время открыть правду, хотя обеих эта мысль страшила — рассказать означало оживить мучительные воспоминания.

Катрин де Бальмонт прекрасно справилась со своей миссией: поплакав от души над страданиями Альгонды, она рассказала всем новость с таким состраданием, что никто не осмелился поставить под сомнение ее искренность.

Честь Альгонды по-прежнему оставалась незапятнанной, а потому она продолжала появляться при дворе своей юной госпожи, пока боли в области живота не приковали ее к постели и, к огромному разочарованию Филиппины, положили конец их плотским утехам. С тех пор ничто не радовало мадемуазель де Сассенаж. Она находила невыносимыми жонглеров, менестрелей, игры, приемы, разговоры, даже лица своих придворных. И только улыбки и лепет подрастающего малыша Клода делали ее счастливее.

Со стороны дороги донесся топот копыт. Кто-то скакал от леса, того самого, где находился источник. Сердце Филиппины забилось быстрее. Неужели турок все-таки решил преследовать ее до самого Бати? В таком случае он без труда узнает ее лошадь, хорошо заметную со стороны дороги. Страх, смешанный со странным возбуждением, снова сжал ее сердце — то же чувство она испытала, когда принц выехал на опушку со своим компаньоном, а она едва успела укрыться за кустами. Оно усилилось, когда их сабли скрестились. Она чуть не лишилась чувств при мысли, что они сейчас убьют друг друга у нее на глазах…

Стук копыт смолк, а потом послышался снова, причем более медленный и четкий. Судя по всему, незнакомец приближался к ее укрытию в надежде застать ее врасплох. У подножия бука скрипнули камешки. Филиппина вжалась всем телом в изгиб ствола. Что он с ней сделает? Она ведь ему не враг! Она так ему и скажет! Он показался ей таким эмоциональным, таким…

К дереву явно кто-то шел. И, судя по всему, это был мужчина. Сердце забилось в груди Филиппины, когда она вспомнила, что там, на дороге, она убегала от принца, но в душе все равно желала, чтобы он ее догнал. Не смотреть на него, казаться испуганной, хрупкой и смиренной…

Он поймет, что один его вид так взволновал ее, что она, как и там, на поляне, не может шевельнуть ни рукой, ни ногой…

Низко висящая ветка скользнула в сторону.

— Счастлив вас приветствовать, Елена!

Она вздрогнула. Этот голос… Филибер де Монтуазон! Он склонился в поклоне, а когда выпрямился, то на лице его Филиппина прочла плотоядное удовлетворение. Он прекрасно понимал, что отрезал ей все пути к спасению.

— Я ждал этой минуты много дней и спрашивал себя, когда же вы, дорогая моя, наконец дадите мне шанс!

— Что вы хотите сказать? — пробормотала она, стараясь подавить панику и вцепляясь дрожащими пальцами в кору дерева.

Филибер де Монтуазон широко улыбнулся. С тех пор как он совершенно случайно узнал, что Филиппина в одиночестве совершает конные прогулки по землям своего отца, причем в одно и то же время, то решил за ней следить. Если бы Джем со своими махинациями не помешал ему, он бы овладел ею еще там, на опушке. Вместо этого ему пришлось последовать за Хушангом в надежде его убить, но турок оказался искусным наездником и хитрецом каких мало. Он легко оторвался от преследователя, и де Монтуазону пришлось вернуться. Он стал свидетелем того, как Джем съехал с дороги, ведущей в Бати, и направился в Рошешинар. Обеспокоенный судьбой Филиппины, он решил убедиться, что принц ее не прикончил как нежелательного свидетеля. Очевидно, ничего подобного не случилось. Тем лучше, он сумеет обратить ситуацию себе на пользу…

Он сделал шаг по направлению к девушке. Филиппина замерла в ужасе.

— Вы преступаете пределы приличий, мессир!

— Да неужели? — глумливо спросил он, прижимаясь к ней всем телом.

Она хотела было закричать, но он успел закрыть ей рот ладонью. А второй рукой поймал ее запястья и завел их ей за спину.

— Попалась, моя красавица! И не говори, что тебе не хочется! Я знаю, что твоя горничная больше не в состоянии тебя удовлетворять!

Филиппина попыталась вырваться. Теперь его намерения ей стали ясны. Однако тело ее было зажато, словно в тисках, между стволом дерева и массивным мужским телом. Своей рукой он почти полностью перекрыл ей дыхание. У Филиппины закружилась голова. Она пошатнулась.

Он убрал пальцы, чтобы она смогла вдохнуть.

— Ты принадлежишь мне, Елена де Сассенаж! Разве не этого ты хотела там, в монастырском саду? Ты хотела соблазнить меня и погубить! И не пытайся оправдываться, что это был простой каприз! Сумасшедшее желание, которое ты разожгла во мне, не дает мне спать по ночам!

И с этими словами он обнял ее и уложил меж корней бука, накрыв своим телом.

К Филиппине вернулись силы. Она принялась извиваться и отбиваться, пока он торопливо поднимал ее юбки и раздвигал и без того истерзанные бедра.

— Мой отец вас повесит! Братья изрубят на куски! Помогите! — надрывалась она в надежде, что ее услышит кто-то из замковой челяди.

Филибер де Монтуазон заглушил ее возмущение поцелуем. Заведя ей руки за голову, он проник в нее одним жестким толчком. Глаза Филиппины наполнились слезами боли и ярости. Он остановился, приподнялся и посмотрел ей в глаза.

— Ты будешь наслаждаться мной! Сегодня или завтра, какая разница? Но ты будешь моей, Елена, потому что я стану твоим супругом!

— Никогда!

— Тот, кто бесчестит девушку, должен на ней жениться! Таков обычай. А fortiōri[13], если ты дашь мне наследника, а я, можешь мне поверить, моя прелесть, приложу все усилия, чтобы это случилось!

Вместо ответа она плюнула ему в лицо, а потом, поверженная, отвернулась.

В дверь постучали, и Альгонда подняла глаза от своего вышивания. Носить тридцать фунтов, которые она набрала за время беременности, оказалось очень тяжело. Живот часто болел, поэтому она решила, что лучше будет ограничить себя в движениях. Дни стали казаться длинными, ведь навестить ее приходили лишь Катрин де Бальмонт и Филиппина. Однако Альгонда и не думала жаловаться. Она ведь простая служанка, не так ли? Другую на ее месте заставили бы работать, невзирая на беременность, что не раз заканчивалось гибелью не только ребенка, но и матери. Оставалось только благословлять привязанность к ней Филиппины.

— Войдите! — сказала Альгонда. Она была уверена, что увидит милое личико Катрин.

Порог переступил Жак де Сассенаж.

— Сиди, Альгонда! — приказал он, увидев, что она пытается встать, так как челяди не дозволялось сидеть в присутствии господина.

Барон тщательно закрыл, за собой дверь и сел в кресло напротив Альгонды. Это был первый раз после отъезда из Сассенажа, когда они оказались наедине.

— Чем могу служить вам, мессир? — спросила молодая женщина с вежливой улыбкой.

Он помотал головой.

— Просто скажи мне правду. Это мой ребенок?

Альгонда поглубже устроилась меж перьевых подушек, которыми обложила себя со всех сторон, и погладила свой выступающий живот.

— Не думаю. Нет. Я согрешила с Матье.

— И все же я чувствую себя виноватым. Не отрицай! Судя по всему, он узнал, что ты была со мной. Иначе ни за что бы не разорвал вашу помолвку.

Альгонда пожала плечами.

— Сделанного не воротишь, мессир. Ни вы, ни я не можем ничего изменить.

— Это правда, — согласился он.

Вынув из рукава пузатый кошелек, барон положил его на столик, на котором стояла корзинка с рукоделием.

— Моя дочка готова прибегнуть к любым уловкам, лишь бы ты оставалась при ней. Я все это вижу, но соглашаюсь. И я уважаю твое решение не выходить замуж. Однако это не мешает мне глубоко сожалеть о горе, которое я тебе причинил. Я хочу искупить его деньгами.

— В этом нет нужды, мессир. Вы были вольны сделать то, что сделали, и я на вас за это не сержусь.

Уголки губ барона Жака приподнялись в циничной улыбке.

— Ты не такая, как другие, Альгонда! Ни одной другой служанке, путь даже разодетой в шелка, не удалось бы обмануть моих вассалов! В замке только и разговоров, что о твоей грации, твоем остроумии и очаровании! У меня справляются о твоем здоровье, и никто не ставит под сомнение ни твой ранг, ни наше родство, ни тем более эту путаную историю про твое вдовство. Если бы я не знал правду, признаюсь, я бы и сам в нее поверил. Даже сейчас, несмотря на полноту, которая искажает твои черты, ты выглядишь куда более горделивой и величественной, чем большинство дам самых благородных кровей!

— Я просто научилась подражать их манерам. И у меня была лучшая из советчиц! — возразила на это Альгонда. Она не понимала, к чему ведет барон.

Какое-то время он молча рассматривал ее, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. Альгонда смутилась и отвела глаза.

— Госпожа Сидония на меня не сердится? Я бы не хотела вызвать ее гнев.

Он только устало отмахнулся.

— Моя жена видит в твоем возвышении лишь прихоть Филиппины. Разве сама она не возвысила, в некотором роде, Марту, даровав ей столько привилегий?

— Вы опасаетесь, что я имею на вашу дочь такое же влияние, как Марта на Сидонию?

Он улыбнулся с искренней теплотой.

— Никто и никогда не заблуждался по поводу Марты. Она зла по своей природе, я это знаю. И все это знают.

— Я пытался надавить на Сидонию и заставить расстаться с Мартой, но она так испугалась одной этой мысли, что мне пришлось отказаться от своего намерения, — признался барон со вздохом. — Видишь, Альгонда, о чем я тебе рассказываю? Разве уже это не говорит о твоей исключительности?

— Это говорит о том, что вы мне доверяете, и для меня это — большая честь, мессир.

Барон Жак встал, подошел к креслу Альгонды и склонился над ней, чтобы ласково погладить по щеке.

— Оставь у себя этот кошелек — я не хочу, чтобы твое дитя в чем-то нуждалось. Я корю себя за то, что лишил его отца, не говоря уже о том, что, возможно, сам его и породил.

И он легко коснулся губами ее губ.

— Я не говорил тебе об этом раньше, но там, в Сассенаже, мне много раз снилась Мелюзина.

Сердце Альгонды замерло в груди. Барон отстранился и нежно посмотрел на молодую женщину.

— У нее было твое лицо. Ты прекрасна, как фея. Очень жаль, что не осталось ни одного портрета, чтобы проверить. Если бы я верил в легенды, Альгонда, я бы сказал, что кто-то украл портрет из ее комнаты, чтобы скрыть, что ты — ее новое воплощение. Но ведь фей не бывает, не так ли?

Она выдержала его взгляд, хотя сердце билось как сумасшедшее. Лицо барона де Сассенажа излучало благожелательность.

— Ты служанка, но знай, что я прослежу, чтобы никто и никогда тебя не обидел.

— И я буду вечно вам за это благодарна, мессир!

Он с лукавой улыбкой покачал головой.

— Вечно? Думаю, это самое подходящее слово. Доброго вам дня, сударыня Альгонда! — добавил он и быстрыми шагами направился к двери, оставляя ее во власти смущения и треволнений.

После разговора с Альгондой у Жака де Сассенажа стало легче на душе. Во взгляде ее он прочел ответ на вопрос, который с некоторых пор снова не давал ему покоя. Впервые он задался им, когда они с Сидонией повздорили из-за Марты. В тот день он заявил, что намерен избавиться от Марты, на что супруга сухо ответила, что с горничной своей ни за что не расстанется и покинет замок барона вместе с нею. Он попытался настоять на своем, но Сидония разрыдалась и стала умолять простить ее и смириться с этим ее капризом.

— Страшные несчастья обрушатся на нашу семью, если вы станете упорствовать! — сказала она тогда.

— То бишь вы готовы признать, что эта женщина — сам дьявол во плоти! — в раздражении бросил он.

— Во имя любви ко мне, умоляю вас, Жак, оставьте при мне Марту! Это Мелюзина приказала мне взять ее к себе, она и вам сказала бы то же самое!

Барон вышел, хлопнув дверью. Столкнувшись в коридоре с Мартой, которая как раз поднималась из кухни с отваром вербены, он смерил ее полным ненависти взглядом. Жаль, что он не знает за ней никаких очевидных грехов, иначе прево давно бы приказал отстегать ее кнутом на рыночной площади! Надо же, он ничего не может поставить ей в упрек, кроме разве что безупречного служения его супруге, внимательного отношения к маленькому Клоду и… постоянного присутствия рядом с Сидонией. Постоянного и неотступного. Отвратительного из-за ее уродства и напускной самоотверженности. Когда сбросит она, наконец, свою маску? Обнажит свою мрачную сущность? Перестанет притворяться? Жак не хотел терять Сидонию, и все же постоянно ожидал подвоха со стороны ее горничной. Вероятнее всего, мысли о ней и навеяли на него тот странный сон, после которого он отпер проклятую комнату. И этот портрет Мелюзины, установленный над камином… Который потом так таинственно исчез, оставив на пыльной стене свои очертания, словно доказательство того, что он все-таки существовал…

Мелюзина. Альгонда. Тревожный взгляд молодой женщины выдал ее. Альгонда знала! Знала, что похожа на фею. Теперь это подозрение превратилось в уверенность. Альгонда и спрятала этот портрет. Можно притвориться дамой благородных кровей, говорить и вести себя как дворянка, и все же есть нечто, передаваемое только с кровью — то, что неподвластно времени и является истинным отличием представителей высшего сословия. Жаку де Сассенажу приходилось признать: дух Мелюзины воплотился в теле Альгонды, и он поддался чарам, как и его предок Раймонден задолго до него. Какова бы ни была причина его внезапной плотской тяги к девушке, она была как-то связана с навязчивым присутствием Марты рядом с Сидонией. Осознать эту связь означало сделать первый шаг к освобождению его любимой супруги от ярма, навязанного ей Мартой.

Барон направился в свои апартаменты. В этот полуденный час Сидония наверняка забылась легким сном, чтобы ближе к вечеру, отдохнув и набравшись сил, появиться во всем своем величии и красе перед придворными рука об руку с супругом. Жак передал свои обязанности сеньора старшему сыну и теперь почти не вникал в тонкости его отношений с вассалами. Он решил немного отдохнуть от дел. Решил набраться сил, предчувствуя, что они ему понадобятся.

Он осторожно толкнул дверь и вошел в темную комнату, куда из-за задернутых занавесей проникал единственный тоненький луч света. Как он и предполагал, Сидония лежала на застеленной стеганым одеялом кровати. Глаза ее были закрыты, дыхание ровное. Он желал ее как ни одну другую женщину и без колебания отдал бы жизнь, лишь бы узнать тайну, скрывавшуюся, он это чувствовал, за ее страхом. Тайну Марты… Он осторожно убрал выбившуюся из прически прядь со лба супруги.

От этого простого прикосновения губы Сидонии дрогнули и она ласково улыбнулась. Он склонился и поцеловал ее. Теперь Сидония по-настоящему проснулась и, обняв его за шею, притянула к себе. По вечерам, как только в спальне гасла свеча, они отдавались желаниям и никак не могли насытиться друг другом, но в светлое время суток их отношениями правила бесконечная нежность. Жак лег на кровать, чтобы жена могла прижаться к нему всем телом.

— Уже поздно? — спросила она.

— Вовсе нет. Я решил, что нам пора съездить в Сен-Жюс де Клэ. Я очень хочу увидеть своих дочерей. После этой дурацкой дуэли, смерти крошки Клодин и рождения

нашего Клода мы совсем забыли о них. Вы поедете со мной? Отныне вы — моя супруга, и аббатисе придется с этим смириться.

— Когда вы желаете выехать?

— Завтра.

Сидония приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

— Мы заберем их домой? Вы обещали!

— Я хочу, чтобы они сделали свой выбор. Мне все же не хочется расстраивать преподобную мать, забирая их из аббатства вот так, без предупреждения и особых причин.

Лицо Сидонии омрачилось.

— То зло, которое она причинила Елене, не является для вас веской причиной?

Жак ответил со вздохом:

— Зло — это слишком сильно сказано, и наказание моя дочь заслужила, вы должны это признать.

Щеки Сидонии залил румянец гнева.

— Значит, вы все-таки считаете, что она нарочно стравила между собой этих дворян?

Жак привстал, чтобы поцеловать ее в сжатые от ярости губы. Сам он едва заметно улыбался.

— Не будем ссориться, мое счастье! Я не могу отрицать очевидного. Моя дочь — своенравная девица, которая искусно пользуется своими чарами, чтобы кружить голову поклонникам, и получает удовольствие, глядя, как они изнывают от любви. Поэтому не трудно предположить, что она решила испытать свои силы на тех двоих несчастных…

Сидония на мгновение задумалась над его словами, а потом в смущении опустила голову.

— Похоже, мне придется признать вашу правоту. Вы не сердитесь на меня за то, что я ее защищала?

— Боже правый, конечно нет! — воскликнул барон, прижимая ее к себе.

Сидония потерлась щекой о его подбородок.

— Я очень хочу, чтобы любовь, истинная любовь, которая пришла ко мне, нашла дорогу и к ее сердцу!

— Я дал вам свое слово, моя дорогая, и не нарушу обещания. Елена выйдет замуж за того, кого выберет сама. И ее сестры тоже. Надеюсь только, что у них достаточно хороший вкус, чтобы влюбиться в богатого и знатного кавалера. Я даже знаю двоих-троих таких и готов помочь им с выбором! — со смехом добавил он.

Когда барон вышел, озадаченная Альгонда долго обдумывала его слова, а потом уснула, не в силах сопротивляться непреодолимой усталости, которая в последние несколько недель все чаще на нее наваливалась. Проснулась она от резкого звука: стукнула внутренняя дверь, соединяющая ее комнату с апартаментами Филиппины. Альгонда даже не успела повернуть голову — юная госпожа уже стояла перед ней, заплаканная и скрежещущая зубами от ярости. Филиппина упала на колени, уткнулась лицом в юбку Альгонды и, заикаясь, проговорила:

— Свинья! Палач! Как мне плохо! Плохо и больно! Никогда я за него не выйду! Лучше убить себя! Ненавижу его, ненавижу, ненавижу!

Пальцы девушки комкали шелк платья Альгонды, которая встряхнула головой, чтобы прогнать остатки сна. Желая успокоить свою госпожу, она легонько провела рукой по ее растрепанным волосам — очевидно, Филиппина не слишком аккуратно сняла с себя головной убор.

— Кто так тебя разгневал? О ком ты говоришь? О сеньоре де Мелле?

Ответом ей было неразборчивое бормотание Филиппины, еще глубже спрятавшей лицо в складках ее платья. Альгонда наклонилась так низко, насколько ей позволял выступающий живот, и приподняла Филиппине подбородок.

— Повтори, прошу тебя, я не услышала.

— Он принудил меня! Этот хряк принудил меня, и сейчас, пока я тут, он уже у моего отца и надеется, что меня теперь отдадут за него!

— Да о ком речь, в конце концов? — переспросила Альгонда, с тревогой всматриваясь в лицо Филиппины.

— Филибер де Монтуазон! — безжизненным голосом произнесла Филиппина.

Альгонда на мгновение потеряла дар мыслить здраво. «Это невозможно! — кричал в ее сознании голос фей. — Пророчество должно сбыться!»

— Рассказывай! — приказала она.

Филиппина не утаила от нее ничего. Альгонда узнала и о неожиданной встрече с турками в лесу, о погоне, о том, как Филибер де Монтуазон осуществил свой давно задуманный, отвратительный и бесчестный план.

— Тот турок знает, кто ты? — спросила Альгонда.

Судя по тому, какими словами Филиппина описывала принца, вопреки не слишком благоприятным обстоятельствам, при которых произошла их первая встреча, он ей очень понравился, причем с первого взгляда. Филибер же де Монтуазон со своими кознями и настойчивостью стал досадным препятствием на пути осуществления предначертанного.

— Господи, какой ужас! — в отчаянии воскликнула Филиппина. — Альгонда, что со мной будет, если отец отдаст меня этому чудовищу?

— Его женой ты не станешь, — уверенно заявила Альгонда.

— Не стану?

— Нет.

— Но что, если я от него забеременею? — с дрожью в голосе спросила Филиппина.

— Еще слишком рано думать об этом, к тому же я знаю способ помочь этому горю.

Филиппина украдкой посмотрела на огромный живот Альгонды. Ее сомнения были понятны.

— Я желала этого ребенка, Елена. Поэтому не стала ничего предпринимать, но в твоем случае мы примем меры завтра же!

В потухшем взгляде Филиппины блеснул огонек надежды и тут же угас.

— Но как сможешь ты мне помочь, когда ты сама едва ходишь?

— Доверься мне.

— Пусть так. Но для моего отца не будет иметь значения, забеременела я или нет. Я теперь обесчещена.

Альгонда улыбнулась.

— Вас видели вместе, Филибера де Монтуазона и тебя?

— Он проводил меня до двери моей комнаты, распустив хвост, как петух, перед моими кавалерами! Сейчас все, я уверена, уже обсуждают дату нашей свадьбы. Готова поклясться, что это так! Если бы ты видела, какими глазами на нас смотрел сеньор де Мелль. Ты бы не сомневалась! — пожаловалась Филиппина, задыхаясь от сжавшего горло спазма — ярость буквально душила ее.

Альгонда ненадолго задумалась. У нее появилась идея. Идея, которая, когда придет время, послужит осуществлению всех ее надежд.

— Думаю, моя госпожа, что нам, конечно, придется потрудиться, но эту грязную свинью де Монтуазона мы оставим с носом!

Теперь Альгонда точно знала, что и как нужно делать. — Причем помогут нам хитрость и ложь, которыми он и сам не брезгует ради достижения своих целей, — заключила она с улыбкой.

Жак де Сассенаж сжал кулаки. Ему очень хотелось сорвать на посетителе свой гнев, к примеру, ударив его в нос, но он сдерживался.

Когда он, поддавшись порыву чувственности, начал ласкать Сидонию, отвечавшую ему пылко и нетерпеливо, Марта постучала в дверь и объявила, что Филибер де Монтуазон настойчиво просит аудиенции по делу крайне важному и не терпящему отлагательства. Жак с сожалением застегнул штаны и, оставив свою супругу изнывать от неудовлетворенного желания, направился в свой кабинет. Шевалье дожидался его в приемной.

И что же он услышал? Очередную просьбу выдать за него Филиппину! Этому мелкопоместному дворянчику, похоже, наглости не занимать! Жак де Сассенаж всерьез рассердился.

— Я уже не раз высказывал вам свое мнение, шевалье! Так вот, оно не изменилось! — резко сказал он и направился было к двери, давая понять, что аудиенция окончена.

— Проверьте, чтобы дверь была заперта, барон. Я бы не хотел, чтобы о том, что я хочу вам рассказать, сегодня же узнал весь замок.

Эти слова Филибера де Монтуазона заставили барона Жака остановиться. Посетитель» между тем без приглашения уселся на стул.

Жак нахмурился. Хамство де Монтуазона начинало действовать ему на нервы. Скрестив руки на могучей груди, он сказал, стараясь сохранить хотя бы видимость любезности:

— Говорите, и постарайтесь быть кратким!

Филибер де Монтуазон пожал плечами.

— Вы наверняка знаете, что ваша дочь уже несколько дней выезжает на прогулку в одиночестве.

Жак молчал. Он продолжал стоять у двери, постукивая туфлей по паркету, что выдавало его нетерпение.

— На самом деле она встречалась со мной.

— Неужели? — насмешливо спросил барон.

Филибер де Монтуазон снял с пояса кошелек, вынул из него брошь и положил ее на маленький столик.

— Вот доказательство. Вы не станете отрицать, что подарили ей это украшение.

Жак де Сассенаж вздрогнул. Слова де Монтуазона встревожили его. Он приблизился к столику и взял брошь в руки. Узнать чудный изумруд, вокруг которого обвилась усыпанная бриллиантами саламандра, не составило труда. Филиппина не расставалась с драгоценностью никогда. Что еще задумала эта девчонка?

Филибер встал, обошел письменный стол, ножки которого были выполнены в виде фигуры женщины со змеиным хвостом, и постарался принять сконфуженный вид.

— Я готов ответить за то, что произошло сегодня…

Жак вперил в него злой взгляд.

— А что, собственно, произошло?

Филибер де Монтуазон опустил глаза. Он успел увидеть, как задрожали у барона руки, и теперь наслаждался своей победой.

— Она лишилась девственности, — ровным голосом ответил он.

Кулак Жака взлетел вверх и ударил Филибера де Монтуазона по лицу с такой силой, что тот отлетел назад и ударился поясницей об угол стола, так что вместо одного удара де Монтуазону пришлось получить два. Барон не дал ему времени прийти в себя. Выше де Монтуазона на голову, более крепкий и сильный, он бросился на противника и распластал его по столешнице из черешневого дерева, не обращая внимания на рассыпавшиеся во все стороны листы бумаги, перья и чернильницы. Одной рукой барон схватил его за горло, а другой выхватил из ножен кинжал и приставил его к шее де Монтуазона в том месте, где билась жилка.

— Дерьмо! Я тебя…

Не обращая внимания на усиливающуюся боль в позвоночнике и текущую из носа кровь, Филибер де Монтуазон заставил себя насмешливо усмехнуться.

— Не делайте глупостей, мой друг! Вы прекрасно понимаете, мы должны поладить. Кто теперь захочет взять ее, такую, в жены?

Челюсти Жака сжались. В висках стучала кровь, и приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не вонзить нож в эту ненавистную шею.

— Где она? — крикнул он, не разжимая пальцев.

— Боясь вашего гнева, она укрылась в своей спальне.

— Отец… Господи, что здесь происходит?

Вопрос слетел с прелестных уст Филиппины, которая только что вошла в отцовский кабинет.

Жак был так занят своими мыслями, что не услышал стука. Он с сожалением отпустил де Монтуазона и повернулся к дочери. Прекрасная в своем голубом платье, расшитом звездами из золотых нитей, с белым энненом на заплетенных в косы волосах, слегка подкрашенная, Филиппина излучала спокойствие и уверенность, что совсем не вязалось с недавним признанием Филибера де Монтуазона. Она посмотрела сперва па шевалье, из носа которого на камзол с изображением креста святого Иоанна капала кровь, а потом, с упреком, — на отца.

— Так вы благодарите моего спасителя?

Не смущаясь изумлением, ясно читавшемся на лицах обоих мужчин, она приблизилась к громко шмыгающему носом Филиберу де Монтуазону и протянула ему носовой платок. Тот схватил его и зажал ноздрю, из которой текла кровь.

— Я очень признательна вам за деликатность, мессир, но что такого вы рассказали моему отцу, чтобы заставить его такое с вами сотворить? Я понимаю, что поступила плохо, но теперь я повинна еще и в вашей боли!

Сделав вид, что не замечает подозрительности во взгляде отца, обескураженного таким красноречием, она подошла к нему и взяла его за руки.

— Отец, вам надлежит немедленно извиниться перед шевалье! В том, что случилось, виновата я и только я!

— Значит, ты признаешь, что ездила к нему на свидания?

Филиппина, подготовленная Альгондой к вопросам такого сорта, кивнула.

— Увы! Три дня назад, возвращаясь с прогулки, я встретилась с шевалье, который как раз направлялся в замок. Он был настолько любезен, что предложил проводить меня и, что совершенно естественно, прогуляться вместе на следующий день. Возможно, вы не догадывались об этом, отец, но, невзирая на атмосферу праздника, в которой я живу в Бати, я все равно терзалась муками совести из-за той дуэли в Сен-Жюс де Клэ. И я согласилась.

— Ну вот, я вам не соврал! — поспешил подтвердить Филибер де Монтуазон, который заподозрил было, что девушка собирается сыграть с ним очередную злую шутку.

Жак нетерпеливо махнул рукой, приказывая ему замолчать.

— Продолжай! — сказал он дочери.

Филиппина улыбалась так безмятежно, что он уже совершенно успокоился.

— Сегодня я решила пустить лошадь галопом и, невзирая на протесты сира де Монтуазона, села на лошадь, как он.

Жак де Сассенаж удивился:

— По-мужски? В юбке?

Филиппина понурила голову.

— Именно так. Глупая, я не знала, чем это может закончиться, и поняла свою ошибку, только когда ударила лошадь в бока. Но было уже слишком поздно. Мне было так неудобно, что я не смотрела вперед, а потому не заметила низкой ветки перед собой. Она ударила меня в грудь, и я упала, зацепившись каблуком за стремя. Если бы мессира де Монтуазона не было рядом и он не остановил бы мою лошадь, не высвободил меня и не уложил под буком, чтобы я пришла в себя, думаю, я могла бы погибнуть.

Филибер де Монтуазон торжествовал. Версия событий, изложенная Филиппиной, представляла его в еще более выгодном свете. Вероятно, девица все-таки смирилась с участью, которую он ей уготовил. Кровотечение остановилось, и если бы не неприятное покалывание в ногах, он чувствовал бы себя абсолютно довольным.

— Так значит, вот как все было? — запинаясь, проговорил барон с вопросительной интонацией.

Филиппина снова опустила глаза, как если бы опасалась укоров.

— Увы, да! Я хотела сразу рассказать вам все, но шевалье не согласился под тем предлогом, что я буду опозорена, если все узнают, что я езжу верхом не так, как положено даме моего ранга. В знак признательности я преподнесла ему свою брошь, ваш подарок. Он проводил меня в замок, но одежда моя была так измята, а волосы так растрепались, что все смотрели на нас озадаченно. И шевалье решил взять всю ответственность за мой каприз на себя.

Жак де Сассенаж кивнул головой и вперил полный ярости взгляд в Филибера де Монтуазона. Тот нахмурился, услышав этот рассказ, столь непохожий на его собственный.

— Шевалье обесчестил тебя?

Филиппина прижала руки к сердцу, как если бы одна мысль об этом ужасала ее.

— Боже праведный, отец, разве вы настолько не уважаете шевалье, чтобы допустить подобные подозрения?

— Признаться, я не смогу ответить на этот вопрос однозначно!

Тон его был ледяным. Филибер де Монтуазон вскочил на ноги. Глаза его полыхали злостью.

— Она лжет, чтобы пощадить вас! Это глупо, Елена! Я уже сказал вам, вы будете моей. Я так решил!

Филиппина с сокрушенным видом покачала головой, но спокойно выдержала его взгляд.

— Вы не раз говорили мне об этом, мессир, и я обещала вам подумать, тем более что случившееся сегодня так много говорит о вашей порядочности и прекрасных манерах, но ложью вы ничего не добьетесь. Сама я лгать категорически отказываюсь.

Она повернула к отцу свое ясное личико и с невинной улыбкой продолжала:

— Неловкое падение с лошади вряд ли можно считать серьезным ударом по репутации, отец. И если вы соблаговолите меня простить, обещаю, что впредь буду осмотрительнее.

Жак де Сассенаж заботливо обнял дочь за плечи. Шевалье понял, что возражать бессмысленно.

— Забудем об этом! А пока возвращайся к своим придворным, — посоветовал он, провожая Филиппину к двери.

— Вы присоединитесь к нам, Филибер? — спросила девушка, оглядываясь.

— Боюсь, это невозможно. Шевалье как раз намеревался покинуть замок, и я хочу проводить его, чтобы извиниться за свое поведение, — вместо де Монтуазона ответил ей Жак и открыл дверь.

— Что ж, желаю вам провести приятный вечер, мессир! — весело бросила Филиппина и выскользнула в коридор.

Подлец получил по заслугам!

Как только дверь закрылась, бледный от ярости Жак де Сассенаж подошел к Филиберу де Монтуазону и, взявшись за рукоять своего меча, сказал:

— Еще одно слово — и я насажу вас на меч. Сам я скажу только одно: убирайтесь!

Филибер де Монтуазон, стараясь не хромать, не оглядываясь вышел из комнаты. Подумать только, чертовка Филиппина обставила его! Оставалось только надеяться, что она забеременеет.

— Теперь вы все знаете. Если отец узнает правду, я пропала. Если мой живот начнет расти — тоже. Но я готова на все, лишь бы не выходить за это чудовище! Вы мне поможете? — спросила Филиппина у Сидонии. Она сидела напротив мачехи на маленьком табурете. Марта только что вышла, оставив их наедине.

Сидония со своей горничной находились в уборной баронессы. Марта только закончила причесывать свою госпожу, когда в дверь постучала Филиппина и попросила выслушать ее. Теперь они обе сидели в этой элегантно декорированной комнате с зеркалами во всю стену, заключенными в роскошные рамы с изображениями русалок, пребывая одна — в отчаянии, вторая — в глубоком раздумье.

Сидония с сочувствием пожала девушке руку.

— На мое молчание ты можешь рассчитывать. Хотя я думаю, что твой отец скорее бы вытряс душу из этой скотины, чем отдал бы тебя ему в жены. Я прекрасно тебя понимаю. Если Жак узнает, что ты потеряла девственность, то он может в спешке начать искать тебе мужа. И горе тебе, если его избранник возьмет тебя в жены ради приданого! Значит, мы должны что-то предпринять. И быстро. Тебе очень больно?

Филиппина поморщилась.

— Честно говоря, ощущения такие, словно он до сих пор во мне. Знали бы вы, как я злюсь на себя за то, что позволила вот так застать себя врасплох! Ведь если бы я…

Слезы, которые она так долго сдерживала, чтобы не выдать своих истинных чувств и не испортить придуманный Альгондой план, снова навернулись на глаза. Сидония погладила девушку по щеке.

— Постарайся больше об этом не думать. А пока давай решим, что предпринять, чтобы ты никогда больше не подверглась такому испытанию. У Марты в таких делах большой опыт. Она приготовит тебе настой, чтобы предупредить возможную беременность.

Филиппина побледнела.

— Не слишком ли рискованно посвящать ее в это дело?

— Ты не любишь ее, я знаю, но Марта преданна мне и сохранит любую тайну, которую я ей доверю. А пока возвращайся к своей свите. Несмотря на боль, ты должна вести себя как обычно, явиться перед ними такой, какой только что предстала перед своим отцом, — красивой, веселой и беззаботной. Ты прекрасно знаешь, какая это страшная сила — слухи. Своим невозмутимым видом ты должна развеять все подозрения, если они у кого-то появились.

— Но все видели, как мы вернулись в замок вместе. Я — в помятом платье, с растрепанной прической…

Сидония передернула плечами.

— Ты упала с лошади, а шевалье де Монтуазон, случайно проезжавший мимо, чтобы навестить твоего отца, любезно помог тебе подняться и сопроводил до замка. И краснеть тебе не за что! К тому же, пока Великий магистр ордена не принял решение о снятии с него сана, Филибер де Монтуазон в глазах общества остается монахом. Сегодня вечером Марта приготовит зелье и принесет тебе. Наверняка после него тебе станет нехорошо. Я скажусь больной, чтобы заставить твоего отца отложить на пару дней поездку в Сен-Жюс де Клэ. Хотя, быть может, ты не хочешь ехать?

Лицо Филиппины просветлело.

— Наоборот! Я очень хочу увидеться с моими младшими сестрами и с сестрой Альбрантой!

— Раз так, решено! Постарайся только поскорее поправиться. На Троицу в городе Романс состоится рыцарский турнир в честь заключения брака Луизы де Клермон и Антуана де Моншеню. Твой отец только что сообщил мне эту новость. Нашу семью пригласили на праздник, а твои братья будут участвовать в турнире. Я хочу, чтобы Жак взял с собой всех своих дочерей, потому что в Романсе наверняка соберутся все девицы на выданье и все молодые дворяне провинции. И среди них, возможно…

Филиппина опустила глаза и покраснела. Ее смущение не укрылось от внимательного взгляда Сидонии. Она пальчиком приподняла девушке подбородок и заглянула в ее светлые глаза.

— Может, ты все-таки о чем-то забыла мне рассказать?

— Я его видела. Того турка… В лесу. Это из-за него я спешилась возле большого бука, — дрожащим голосом призналась Филиппина.

— Принца Джема?

Филиппина кивнула, и на лице ее отразилось сразу столько противоречивых эмоций, что Сидония рассмеялась.

— Ни слова больше! Постарайся поскорее забыть его. Христианки не выходят замуж за мусульман!

Когда до Рошешинара оставалось несколько лье, Джем заставил себя забыть испуганное лицо женщины, которую преследовал в лесу. Осталось только воспоминание о ее головокружительной, несравненной красоте — словно шлейф духов, оставленный после себя прошествовавшей мимо прекрасной дамой. Он даже чуть было не забыл, что ему предстоит рассказать своему тюремщику правдоподобную историю о гибели Хушанга. Реальность настигла его возле потерны, у подножия импозантной многоугольной башни, обрамленной башнями меньшего размера и цилиндрической формы, из расположенных горизонтальными рядами многочисленных бойниц которых торчали орудия. Когда Джем проезжал через барбакан[14], один из стражников с удивлением спросил у него, где же Хушанг. Сохраняя каменное выражение лица, принц не удостоил солдата ответом. Джем поспешил подняться по крутому склону и, проехав через маленький внутренний дворик, оказался у круглого донжона, в котором размещался гарнизон замка. Он спрыгнул с коня и передал его конюхам расположенной неподалеку конюшни. Быстрыми шагами он поднялся по вырубленным в камне ступеням, которые привели его к прямоугольному жилому зданию. Хозяин замка, Барашим Альмань, отвел госпитальерам несколько просторных спален и парадных залов в западной части дома. В распоряжение Джема и его компаньонов было отдано восточное крыло, терраса которого нависала над защищавшей замок пропастью. Только вот кухней и помещениями первого этажа христианам и мусульманам приходилось пользоваться совместно.

Не позаботившись уведомить о мнимой смерти лучшего друга своих компаньонов, Джем по узким ступенькам поднялся во внешнюю башню, где располагался рабочий кабинет Ги де Бланшфора. Он знал, что в это время дня великий приор Оверни наверняка разбирает почту.

Ги де Бланшфор машинальным жестом разгладил свою подстриженную клином бородку, такую же, как у Джема, и встал ему навстречу. Было очевидно, что он не ожидал этого визита. Свой рассказ о трагической гибели Хушанга принц закончил, стоя у маленького окна и глядя невидящим взглядом на гору Мюзан. Ги де Бланшфор дружески приобнял его за плечи. Джем вышел из состояния задумчивости. Воспоминание о незнакомке продолжало его преследовать.

— Я разделяю вашу печаль, Зизим. Позволите ли вы мне отслужить по Хушангу заупокойную мессу?

Джем с удивлением воззрился на него.

— Сомневаюсь, что это придется по нраву вашим людям. Мои же будут молиться Аллаху.

Ги де Бланшфор не сдался.

— А что бы сказала ваша мать?

Ласковое лицо Сисек-Хатун возникло на мгновение перед глазами Джема. Здесь, в Рошешинаре, он ни разу не получил от нее новостей. И ни от кого другого. Госпитальеры сочли необходимым скрывать его местонахождение. И пока им это удавалось. Джем понурил голову.

— Она бы сказала, что в Царстве Всевышнего бедняк равен богачу, а мусульманин — христианину. Пускай будет месса, если это вам угодно. Я приду. Приду один, разумеется, но приду.

Принц отстранился немного и поклонился.

— С вашего позволения, великий приор, я удаляюсь. Я должен сообщить грустное известие своим и показать доктору поврежденное плечо. Эта ноющая боль оживляет воспоминания о том, что я не смог спасти друга. Брата…

Ги де Бланшфор ни на мгновение не усомнился, что душевная боль и страдания принцы наигранны.

Филиберу де Монтуазону долгий обратный путь тоже предоставил достаточно времени, чтобы перейти из состояния гнева к горькой задумчивости. Сначала все мысли его были о Филиппине, но потом вернулись к принцу Джему. Он уловил лишь несколько слов из их с Хушангом разговора, спрятавшись в кустарнике за поворотом дороги, по которой впоследствии ускакал Хушанг. Как будто бы было произнесено имя Мунии, однако он не был полностью уверен. Пусть даже Джему стало известно, что она не умерла, но зачем отправлять одного из самых верных своих воинов убивать египтянку? За поспешным отъездом Хушанга, бесспорно, скрывалось нечто иное. Но что? Если верить Гуго де Люирье, красавица Муния оказалась хитрой интриганкой. Быть может, перед тем как выдать госпитальерам планы супруга, она похитила у него и увезла с собой нечто ценное? Или принц считает, что она способна продать его сыновей Баязиду?

Подъехав к донжону, Филибер де Монтуазон принял решение. Могло статься, что Гуго де Люирье, сам того не зная, владел ключом к этой загадке, и до того, как сообщить великому приору о хитрости Джема, стоит поговорить с лейтенантом и проверить эту версию. Он прошел через сводчатую дверь в высокой стене и оказался в караульном помещении. В ответ на его вопрос солдаты ответили, что Гуго де Люирье уехал из замка в близлежащую деревню. Это его совсем не удивило. В поселении, помимо церкви, кладбища и домика священника, окруженных скромными жилищами местных жителей, имелась таверна, такая же унылая, как и ее постоянные посетители. И все же Гуго де Люирье часто отправлялся туда, чтобы немного развеяться. Окна в таверне, располагавшейся на холме, выходили в долину, и там приятнее было поиграть в карты и выпить пива, чем в зале освещенного факелами донжона. Разумеется, что и зелени в пределах замка было маловато, а скалы казались такими же облезлыми и черными, как и стены Рошешинара. На них даже трава не росла.

Филибер вернулся в конюшню за своей лошадью, которую, к счастью, еще не успели расседлать. Таверна ничем не отличалась от окружавших ее приземистых домов с крышами из кровельного сланца, если не считать вывески с названием — «Сухая глотка», раскачивавшейся под порывами сильного ветра над сводчатой дверью. Филибер де Монтуазон привязал коня к металлической скобе у входа рядом с тремя другими лошадьми, выдававшими присутствие в заведении его приятелей. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее ногой и оказался в скромно обставленном зале с глинобитным полом. Из мебели здесь имелся шкаф, заставленный под завязку глиняными кубками и кувшинчиками, и несколько столов и лавок. У одного стола клевали носом двое стариков, пришедших убить время и вспомнить о былом. Филибер де Монтуазон подошел к окну, возле которого устроились за столом Гуго де Люирье, Бертран Гранжан и Абеляр Вари, прибывшие вместе с ним девять месяцев назад в Рошешинар.

— Ну что, набегался за своей красавицей? — весело приветствовал его лейтенант.

Филибер не ответил на реплику. Заказав апатичному краснолицему хозяину заведения пинту пива, он присел за стол.

— Есть новости, мессир? — задал вопрос Гранжан. Рука его застыла над деревянным стаканчиком для игры в кости.

Филибер де Монтуазон кивнул. Дождавшись, пока трактирщик принесет пиво, он рассказал о побеге Хушанга и выводах, к которым пришел. Гуго де Люирье погрузился в раздумья. Ловкость, с которой египтянка и ее сообщник обвели его вокруг пальца, глубоко уязвила его гордость. Стоило этим двоим покинуть Родос, как Гуго де Люирье призвали к Великому магистру ордена госпитальеров. Пьер д’Обюссон обвинил его во лжи и потребовал объяснений. Гуго де Люирье упрямо придерживался своей версии событий. Ангеррана он постарался представить плутом и обманщиком, к которому никогда не питал доверия. Он даже приписал ему свои собственные планы по поводу детей Джема. И все же он не мог сказать с уверенностью, что Пьер д’Обюссон ему поверил. Когда же Гуго де Люирье попросил разрешения преследовать Ангеррана де Сассенажа, Великий магистр ответил отказом и заявил, что у него есть срочное письмо к Ги де Бланшфору, а поскольку осенью на Средиземном море часто случаются штормы, он предпочел бы, чтобы Гуго де Люирье отправился во Францию немедленно.

«Что до этого шевалье де Сассенажа, он уже далеко, и нам нет до него дела, — сказал Пьер д’Обюссон. — Как и всем христианам на мусульманской земле, ему придется преодолеть много трудностей, не говоря уже о том, чтобы обмануть Кейт-бея!»

И Гуго де Люирье вернулся во Францию. Дел у него здесь никаких не было, зато времени поразмышлять о причинах провала своих планов — предостаточно. Пока трое его товарищей в задумчивости созерцали пейзаж за окном, он старался вспомнить что-нибудь, что могло бы объяснить отъезд турка.

— Ты ничего необычного не заметил среди вещей Мунии на корабле? — спросил у него Филибер де Монтуазон, нарушая молчание.

— Ничего. Обычные женские безделушки. В монастыре — то же самое. Поверь мне, на корабле, в качку, и когда она пыталась вырваться, я много раз разбрасывал ее вещи по всей каюте… — с усмешкой сказал он и вдруг запнулся. Он кое-что вспомнил.

— Что ты вспомнил? — спросил Вари, правильно истолковав эту паузу в рассказе.

— Странный флакон. Она рассматривала его в последнюю нашу встречу. Это было в монастыре, куда я поместил ее под надзор настоятельницы, моей кузины. Заплатив приличную сумму, я добился, чтобы ей запретили общаться с другими монахинями на то время, пока она будет готовиться к крещению. Она спала в уединенной келье, в которую я в любое время мог войти через потайную дверь. В тот вечер она сидела на соломенном матрасе. Мое появление оказалось для нее неожиданностью. Увидев меня, она сразу спрятала флакон в рукав, вскочила на ноги, отступила в глубь комнаты, а потом бросилась ко мне с мольбами оставить ее в покое. Я только что получил от Великого магистра разрешение на ней жениться, поскольку, как ты, Филибер, должен вернуться в наследное имение и оставить потомство. План казался мне идеальным. Баязид дорого заплатил бы за эту дрянную девку и за сведения, где и с кем находятся сыновья Джема.

Он сделал глоток, чтобы промочить горло, и продолжал рассказывать:

— Когда я объявил ей о нашем грядущем бракосочетании, египтянка превратилась в фурию и мне пришлось как следует ее проучить. Теперь я вспоминаю, что, когда я уложил ее под себя, флакона у нее в рукаве уже не было.

— Почему он показался тебе странным? — спросил Филибер де Монтуазон.

Гуго де Люирье сдвинул брови, пытаясь в подробностях вспомнить ту сцену.

— Он был ярко-синего цвета, пирамидальной формы и имел любопытную оправу. Могло показаться, что он обернут в тонкую серебристую паутину. Муния с любопытством его рассматривала, поворачивая в пальцах так, чтобы на него падал свет от лампы.

— И тебе не захотелось рассмотреть его поближе?

— Этой сучке удалось отвлечь мое внимание. За дверью раздался шорох. Наверное, кто-то из монахинь услышал ее крики. Я надел штаны и поспешил уйти. На следующий день Ангерран де Сассенаж увез ее, — со вздохом закончил Гуго де Люирье.

Филибер де Монтуазон постучал пальцами по столу. Губы его сжались.

— Думаю, пришло время мне увидеться с этим моим сынком и его спутницей. Будет полезно узнать правду об этой истории, а они наверняка смогут нас просветить. Кроме того, когда парень окажется в наших руках, мне будет легче заставить Жака де Сассенажа и страстную Сидонию благосклонно взглянуть на мое желание с ними породниться, даже если мой план не сработает.

— А что будет с девкой? — спросил Гуго де Люирье, жадно прищуриваясь.

Филибер де Монтуазон улыбнулся своей обычной жестокой улыбкой.

— Когда она все расскажет, ты ее получишь и сделаешь с ней все, что захочешь. Догоните Хушанга и следуйте за ним. Но помните, он очень умен и хитер. Заподозрив погоню, он от вас избавится.

— А как быть с Ги де Бланшфором? — спросил Абеляр Вари.

— Сомневаюсь, что Джем сказал ему правду. Я придумаю причину, которая якобы вынуждает вас покинуть Рошешинар. Я слишком уважаю великого приора, чтобы скомпрометировать его нашими планами. Не говоря уже о том, что флакон может оказаться пустой безделушкой и дело вовсе не в нем. Если по следам турка пойдет еще кто-то, кроме нас, мы никогда не узнаем правды. Нет! Ни Джем, ни Ги де Бланшфор не должны знать то, что знаем мы!

«Я слишком переутомилась!» — подумала Альгонда и подхватила обеими руками живот.

Она сделала все, что от нее зависело, чтобы буквально за несколько минут переодеть и причесать Филиппину.

«Нужно потерпеть еще немного, — сказала она себе. — Еще несколько дней, и дитя родится доношенным. И тогда с ним уже точно не случится никакой беды…»

Согласно указаниям Мелюзины, оправившись после родов, Альгонде предстояло перетереть в порошок яйцо, которое она спрятала на старой голубятне. Эликсир Древнейших лишил его пагубной силы, поэтому она сможет без страха съесть половину порошка и продемонстрировать Марте свою притворную покорность. Все шло так, как было задумано. У нее, Альгонды, нет повода волноваться…

Молодая женщина буквально рухнула в свое кресло. Низ живота обжигало болью. Она едва удержалась, чтобы не закричать, и перенеслась мыслями к Филиппине, которая до сих пор не вернулась. Прошло несколько минут. Альгонда знала, что в это время Франсин, одна из служанок, обычно приносит ей бульон. Снедаемая завистью и злостью, она старалась не смотреть на Альгонду. Как и остальная челядь, она старалась выглядеть услужливой только в присутствии Филиппины, в остальное же время давала Альгонде почувствовать всю силу своей ненависти, растущей день ото дня. И Альгонда ни на нее, ни на других не сердилась. Разве не считала она сама несправедливыми привилегии, которые даровала Марте Сидония? Господи, как же далеки теперь казались те дни… На глаза молодой женщине навернулись слезы, однако она приложила все усилия, чтобы не заплакать. Ребенок опустился в ее лоне, и нижняя часть живота словно бы потяжелела еще больше. Альгонда ощущала себя некрасивой и неловкой в этом корсете из лишнего веса, который к тому же делал ее до крайности уязвимой. Если бы кому-нибудь пришло в голову с ней разделаться, то это не составило бы большого труда, до того ее движения стали неуверенными, да и давались с трудом.

Альгонда медленно, с усилием приподняла ноги и положила их на обитый тканью табурет. Боль в низу живота усилилась.

Альгонда сжала зубы. Если повезет, скоро боль успокоится. Осталось потерпеть всего неделю! Всего неделю, и ребенок родится здоровым и вовремя. Она попыталась унестись мыслями из неповоротливого тела, чтобы найти успокоение в созерцании своих близких в Сассенаже, но не смогла увидеть их лица, уловить мысли. Создавалось впечатление, что дочь закрывала их от нее, словно сама она питалась мыслями и эмоциями тех, кого Альгонда так любила… Жерсанда, по своему обыкновению, довольно часто писала дочери письма, полные добрых и ободряющих слов, но о Матье из них Альгонда узнавала совсем мало. И лишь в одном своем послании ее мать намекнула, что юноша много времени проводит с Фанеттой, их общей подругой детства. Но насколько они стали близки? Альгонда прекрасно знала, что Фанетта всегда была влюблена в Матье. Нужно было быть слепой, чтобы этого не увидеть. Что, если девушка решила воспользоваться отсутствием Альгонды, чтобы очаровать Матье? Альгонда терзалась ревностью, и в то же самое время пыталась убедить себя, что предпочла бы узнать, что Матье женился на другой, чем что он стал лесным разбойником. И в том, и в другом случае он был бы для нее потерян. Но, быть может, не навсегда? Однажды они обязательно встретятся, но когда этот день придет? Не получится ли так, что они проживут друг без друга лучшие годы своей жизни?

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошла Франсин. Она поставила серебряный поднос на столик возле кресла так же неосторожно, как обычно. Маневр был рассчитан верно: несколько ложек бульона пролились на кусок сладкого пирога с сушеными фруктами. Мелкая месть! Одно слово Филиппине, и Франсин бы строго наказали. Однако она чувствовала, что Альгонда не станет жаловаться. Так и случилось: Альгонда, как обычно, сделала вид, что ничего не заметила. В здешнем мире у нее остались только враги. Альгонда знала, что сильна духом, однако временами ей начинало казаться, что бремя, которое она взвалила на свои плечи, слишком тяжело. Она подождала, пока Франсин выйдет, и заставила себя поесть. Боль повторялась с равными интервалами, отбивая аппетит.

Она доедала последний кусок своего мокрого от супа пирога, когда дверь открылась. Новый посетитель даже не дал себе труда постучать. Альгонда машинально повернула голову и подавилась недожеванным куском, увидев, что в комнату вошла Марта и заперла за собой дверь.

— Ты решила облегчить мне жизнь, удавившись? — насмешливо спросила гарпия, подходя ближе, пока Альгонда пыталась восстановить дыхательный ритм.

Молодая женщина не смогла ответить. Кашель только усилил боль в животе. Вопреки всем ожиданиям, Марта налила в кубок воды и с несвойственным ей сочувствием подала его Альгонде. Потом уселась без приглашения в кресло, с которого не так давно встал Жак де Сассенаж, и обхватила узловатыми пальцами свои колени, худые до такой степени, что это было видно, несмотря на толстую ткань ее строго черного платья. Глаза ее уставились на Альгонду, чье лицо покраснело, а на глаза навернулись слезы. Несколько минут длился этот странный тет-а-тет, пока молодая женщина наконец не нашла в себе силы выпрямиться и посмотреть ей в глаза.

— Ну вот, теперь ты такая же уродливая, как и я, — язвительно заметила гарпия, доставая из кошеля, висевшего у нее на поясе, два маленьких закрытых пробками флакона цилиндрической формы.

Она покатала их по открытой ладони. Ногти у нее были длинные и некрасиво загнутые.

— Что вам угодно? — спросила Альгонда и снова закашлялась.

Злой взгляд гарпии не давал ей расслабиться, поверить в это наигранное сострадание.

Губы Марты растянулись в едкой улыбке:

— Ты играешь в опасные игры, Альгонда.

Молодая женщина сказала себе, что не поддастся страху. Марта не знает правды, просто не может знать. Но почему она в этом настолько уверена? Сообщал ли ей эту уверенность ее собственный инстинкт выживания или же жизненная сила ее еще не рожденной дочери? Боль в животе прошла. Альгонда почувствовала себя более сильной.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать, — сказала она, пожимая плечами.

— Ты только что помогла Елене. Филибер де Монтуазон покинул замок, поджав хвост. Но я не могу понять, почему ты решила, что ей нужно уведомить Сидонию и об изнасиловании, и о его возможных последствиях.

— Чтобы предупредить эти последствия. Неужели, по-вашему, в моем состоянии я смогла бы ей помочь? — попыталась защищаться Альгонда.

Неужели эта демоница угадала ее истинные намерения?

— Это хороший аргумент, не спорю, — со вздохом сказала гарпия и снова принялась поигрывать флаконами из черного стекла.

Потом Марта встала и подошла к Альгонде так близко, чтобы та смогла дотянуться до флакона, который она ей протягивала.

— Что это?

— Настой, который Елена должна принимать, начиная с сегодняшнего вечера. Он помешает зачатию, а если она уже зачала, то плод выйдет.

— Вы уверены, что это подействует?

— А разве я заинтересована в обратном?

— Разумеется, нет. Я передам ей настой, — пообещала Альгонда и положила флакон в кошелек на поясе.

Каков же был ее ужас, когда, подняв глаза, она увидела, что ноздри гарпии как бы прилипли к носовой перегородке. Бежать, причем как можно дальше, зажав руками уши — вот что советовала Презина. Однако еще до того, как Альгонда попыталась пошевелиться, с полураскрытых губ слетел колдовской звук, пресекший в корне любую попытку мятежа. Альгонда сидела и смотрела, как Марта открывает второй флакон и протягивает ей яд.

— Это лучший для меня способ удостовериться в его действенности, не так ли? — сказал жестокий голос у Альгонды в голове. «Нет!» — кричало сердце молодой женщины. «Я должна побороть колдовство!»

Гарпия не произнесла ни слова. Изо рта ее проистекал все тот же звук, тихий и чарующий. Опустошающий. Заставляющий поверить в иллюзорное, чтобы вернее погубить… Альгонда задрожала. Под натянутой кожей живота, словно бы ощутив опасность, ее дитя стало яростно барахтаться.

— Пей! — приказал голос.

Альгонда, завороженная, протянула руку. Пальцы ее сжали флакон.

— Пей, Альгонда! Этот ребенок должен быть мне послушен. Разве ты не чувствуешь, с какой свирепой силой он уже тебя терзает? Разве не хочешь поскорее избавиться от этой боли? Пей.

Рука Альгонды дрожала. Любая на ее месте давно бы уже подчинилась. Она поняла это по тому, как от удивления разошлись брови на переносице Марты. Бороться! Спасти свою дочь! Марта присела рядом с молодой женщиной и положила руку ей на живот. Огненная стрела пронзила Альгонду, в то время как пение стало еще более одуряющим. От него, казалось, разрывалась голова. И вдруг Альгонде показалось, что разум ее, память и волю — все поглотила Марта. На лице гарпии отразилось удовольствие от того, что Альгонда испугана и обессилена. Отняв у нее надежду, Марта сочла, что хитрить больше не имеет смысла.

— Открывая тебе правду, Презине нужно было бы подумать, что рано или поздно я прочту твои мысли и узнаю, что вы замыслили. Ты погибла, Альгонда. И твоя дочка тоже. Вы либо обе умрете, либо будете принадлежать мне! Пей!

Молодая женщина на этот раз уже не сопротивлялась, Она поднесла флакон к губам и выпила с таким видом, с каким приговоренный поднимается на эшафот.

Расположенная в маленькой бухточке на юго-западном побережье Сардинии, рыбачья деревня Мюртас грелась в теплых лучах весеннего солнца. Вернувшись на берег, загорелые рыбаки раскладывали на циновках из утесника или прямо на прибрежном песке попавшуюся в сети рыбу. Невдалеке от мола, куда приходили за рыбой матери семейств, торговцы овощами расставляли свои горшки с оливковым маслом и высокие корзины, полные апельсинов, лимонов и сезонных овощей, выращиваемых в долинах. Мунии нравилось приходить сюда за покупками. Она с удовольствием подставляла лицо мелким брызгам, долетавшим с моря. Когда она проходила мимо, многие оборачивались ей вслед, настолько ее необычная красота и горделивая стать контрастировали со скромным поношенным платьем. Но египтянку скромность ее наряда совершенно не смущала. Она была намного счастливее теперь, в бедности, чем в те времена, когда жила в роскоши.

Муния подошла к повозке торговца, взяла арбуз и взвесила его на руке, желая убедиться в правильности своего выбора. Через несколько минут она купила за сущие гроши пять прекрасных рыб-дорад, задыхавшихся в рыбацкой сети. Это означало, что сегодня их с Ангерраном ждет вкусный ужин. Молодая женщина протянула торговцу несколько монет и улыбнулась. Обычно она приходила на рынок раз в неделю, и этот старик-торговец всегда с удовольствием угощал ее горстью спелых оливок. Муния взяла одну своими красивыми полными губами. На вкус оливка оказалась превосходной. Остальные она завернула в полотняный плат и положила в корзину.

Приветливо кивнув нескольким знакомым, она покинула шумное столпотворение продавцов и покупателей. Пройдя через деревню, насчитывавшую два десятка скромных домов, она стала подниматься по тропинке, которая вела к вершине скалы, туда, откуда открывался прекрасный вид на море.

Шли месяцы, и жизнь молодой четы постепенно устраивалась. Ангеррану, естественно, хотелось бы жить, не отказывая Мунии ни в чем, однако та понимала, что в таком случае деньги быстро закончатся, а ведь им предстоит еще долгое путешествие в Египет. Разумеется, Ангерран мог бы поступить на службу к какому-нибудь местному вельможе, однако в таком случае ему пришлось бы рассказать, кто он и откуда, и рано или поздно весть о нем дошла бы до госпитальеров. Муния предположила, что Гуго де Люирье отказался от мыслей о мести, но Ангерран ничего не желал слышать. Он успел оценить хитрость и подлость де Люирье, а потому предпочитал соблюдать осторожность. Сойдя на сушу в порту, они пошли пешком вдоль берега, пока не нашли эту рыбачью деревеньку, укрывшуюся в уютной бухте. Местные жители встретили чужаков настороженно, но скоро привыкли, и только старики продолжали проявлять по отношению к чете осторожность и сдержанность.

В деревне Муния и Ангерран сняли комнату в доме, который находился на отшибе. Хозяйка, вдова испанского моряка, обремененная стайкой крикливых и бедно одетых детей, зарабатывала на хлеб плетением корзин и изготовлением украшений из ракушек. Свои поделки она отвозила на ослике в город, располагавшийся на расстоянии дня пути, и продавала на местном рынке. По прошествии нескольких недель между ними установились самые сердечные отношения. С Ангерраном, понимавшим по-испански, она на первых порах говорила на этом языке, но уже через несколько месяцев оба ее постояльца благодаря ее урокам бегло заговорили по-сардски.

Дружба Ангеррана и Мунии с Линой крепла день ото дня. Однажды днем, когда женщины вместе полировали ракушки кусками высушенной кожи угря, египтянка рассказала доброй женщине, почему они вынуждены скрываться. Лина со вздохом кивнула:

— Бывают дни, когда и сам Господь устает помогать нам, людям…

Так она обычно говорила, чтобы утешить себя перед лицом неизбежности. Она больше никогда не заговаривала со своими постояльцами об их делах, но стала к ним относиться с еще большей симпатией.

Невзирая на то, что хорошо сохранившиеся развалины старинной сторожевой башни защищали хижину Лины от ревущих ветров, во время каждого шторма она, казалось, была готова сорваться с фундамента и улететь. Со дня приезда Мунии и Ангеррана сильные бури случались уже пять раз. В такой день повторялся один и тот же ритуал: взрослые обитатели хижины прижимались друг к другу под старыми одеялами, окружив теплом сбившуюся посередине стайку детей. Так было спокойнее: даже если ветром сорвет крышу, то никто из мальчишек не пострадает. Чтобы отвлечь детей, Ангерран рассказывал им о снегах Веркора, которые они никогда не увидят, о свисающих с деревьев сосульках, о том, что, когда выдыхаешь воздух в морозный день, изо рта выходит пар, о волках, которые бродят зимой возле крестьянских домов. В такие минуты собственные невзгоды казались маленьким сардинцам не такими страшными, потому что в самую лютую зиму в этих местах не бывало так холодно, чтобы кто-нибудь замерз до смерти.

Впервые увидев домишко Лины, Ангерран удивился — он был построен среди руин старинной башни. Лина рассказала, что это заброшенное место отцу ее мужа за особые услуги подарил сам вице-король. Свекор Лины обосновался на Сардинии, построил этот дом и женился на местной жительнице, которая, правда, в скором времени скончалась, но так и не смог поладить с соседями. Он тоже рано умер, и его единственный сын Хуан унаследовал вместе с домом недоверие, которое жители деревни питали к его отцу. Один только отец Лины ему помогал. Они стали компаньонами. Так они и познакомились. Хуан и Лина поженились, у них родилось шестеро детей. А потом, в прекрасный летний день, они с тестем ушли в море и не вернулись. Лина в одночасье лишилась и супруга, и отца. Мать ее умерла, когда Лина была совсем маленькой, родственников у нее не было, однако она нашла в себе силы жить дальше. Всем в округе было прекрасно известно, что пираты промышляют у этих берегов, прячась в маленьких бухтах, куда можно было попасть только по морю. Хуан был не первым рыбаком, кто не вернулся домой. Его и отца Лины пираты либо отправили на корм рыбам, либо силой увезли с собой, поскольку их опыт рыбаков мог пригодиться в открытом море. Она знала, что в любом случае никогда больше их не увидит.

Повесив корзину на согнутую руку, Муния энергичным шагом стала взбираться вверх по узкой тропинке. Она уже была на середине пути, когда морской бриз донес до нее стук молотка. Сердце ее тотчас же забилось в груди, следуя этому глухому и четкому ритму.

Две ночи назад ветер так завывал и раскачивал хижину, словно все-таки решился разнести ее в клочья. Кусок крыши оторвался и улетел, и скудные пожитки Лины насквозь промочило дождем. Мало того — в мокрой стене образовалась большая трещина. Кое-как успокоив перепуганных детей, они втроем стали молиться, чтобы буря поскорее ушла, не успев причинить новые разрушения, и чтобы все они остались живыми и невредимыми. Прошло несколько часов, и над успокоившимся морем, на чисто умытом небе заблистали звезды. Успокоившись, они кое-как собрали тряпками воду и подремали до рассвета. Как только небо на востоке порозовело, Ангерран отправился в город, чтобы купить досок. Для Мунии было невыносимо больно расстаться с ним даже на несколько часов. Поэтому можно представить, какое она испытала облегчение, когда наутро после тревожной ночи (трещина образовалась как раз возле их постели, и Муния долго не могла заснуть и слушала шум прибоя) она отправилась на рынок и на полпути встретила своего суженого. За Ангерраном следовал ослик, нагруженный досками. Супруг поцеловал ее, и у Мунии снова стало легко на душе. Скорее всего, Ангерран разгрузил ослика и сразу взялся за работу.

Тихонько напевая, Муния ускорила шаг, когда навстречу ей вдруг вылетел Энрико, самый младший из сыновей Лины. Мальчик размахивал руками и кричал:

— Муния, Муния, поднимайся скорее! Скоре-е-е!

Сердце молодой женщины сжалось. Стука молотка уже не было слышно. Неужели Ангерран упал с крыши? За последние месяцы юноше пришлось освоить азы нескольких ремесел, и все же она знала, что увереннее он обращается с мечом, чем с рубанком.

Когда же она подбежала к мальчику, страхи ее рассеялись. Личико у Энрико было серьезным, но радостным.

— Идем скорее! — повторил он еще несколько раз, а потом схватил ее за руку и потащил за собой.

— Да что такое случилось? — с притворным недовольством спросила Муния. — Разве ты не видишь, что я несу тяжелую корзину?

— Брось ее тут, я покажу тебе что-то получше! — уверил ее мальчик и снова потянул за руку.

Молодая женщина расхохоталась. Если уж Энрико не соблазнился даже арбузом, который обожал, значит, случилось и правда нечто значительное. Оставлять корзину на дороге она все же не захотела, но постаралась идти побыстрее. На все ее расспросы мальчик отвечать упрямо отказывался. Наконец они вышли на вершину скалы. Увидев в первый раз этот пустынный пейзаж, Муния была поражена. Но теперь она привыкла к обитателям домика, притулившегося к остаткам башни, как и привыкла любоваться причудливым рисунком руин на фоне протянувшегося до самого горизонта лазурного неба.

— Нам туда! — заявил Энрико, указывая пальцем на то место, где начинался спуск в бухту.

В нескольких шагах от старой башни некогда находилась лестница, но эрозия сделала свое дело, и теперь обтесанные каменные ступени были практически неразличимы.

Муния с сомнением покачала головой, но все же обошла остатки старинной стены. Ослик, которого Ангерран привязал к колышку в тени постройки, при их приближении повел ушами. Доски лежали на земле, рядом со стеной, трещину на которой юноша уже успел заделать. Значит, он начал работу, а потом что-то или кто-то его отвлек…

— Они все там, внизу!

Молодая женщина спросила удивленно:

— Даже твоя мать?

Энрико кивнул. Он широко улыбался, глаза блестели от удовольствия. Было видно, что ему очень хочется что-то сказать, но он сдерживается.

Молодая женщина вошла в дом, поставила корзину на стол и только после этого дала горящему нетерпением мальчугану себя увести.

И снова застучал молоток… Мунии не терпелось узнать, что происходит. Энрике стал спускаться с такой быстротой, что молодая женщина испугалась. Идти по стершимся ступеням было очень трудно. Даже Лина не решалась пользоваться этой дорогой, чтобы сойти к морю. Что же такого могло случиться, чтобы все семейство, позабыв о риске, отправилось вниз? Цепляясь за выступающие из земли камни и пучки травы, путаясь в юбке, Муния спускалась медленно и постоянно прислушивалась. Помимо стука, теперь ставшего более различимым, она услышала радостные восклицания и обрывки разговора. Она старалась смотреть под ноги, а потому сперва не видела ничего, кроме маленького клочка пляжа, окруженного скалами и омываемого пенистой волной.

И только когда она ступила на песок, все стало ясно.

Этой ночью о прибрежные рифы разбился корабль, и течение принесло в маленькую бухту его обломки. Прибой увлек за собой все, в чем содержалось хоть немного воздуха, и те предметы, которые могут удерживаться на воде. Некоторые разбились о скалы, по кое-что чудом уцелело. Так, на берег вынесло сундук, из которого торчал кусок мокрой ткани, и с дюжину маленьких бочонков. Ангерран, рядом с которым столпились дети и Лина, как раз пытался вскрыть один бочонок.

— Мы с Паоло спустились, чтобы насобирать ракушек на обед, и нашли это! — с гордостью рассказал удивленной Мунии маленький Энрико. — Наверное, это Мадонна послала нам подарок!

Мальчик схватил молодую женщину за руку и потащил по уединенному маленькому пляжу. Там пахло разложившейся рыбой. Вполне возможно, что в уцелевших бочонках хранились запасы пищи моряков. Мунии оставалось сделать еще несколько шагов, когда топорик Ангеррана пробил бочонок, измазанный чем-то жирным, и этот жир начинал понемногу плавиться на солнце. Окружив мать, мальчишки, дрожа от нетерпения, ждали, когда же выяснится, что в бочонках. Муния увидела, как все вдруг стали морщиться. Из отверстия посыпалась черная пыль, ветер подхватил ее и понес над пляжем. Все расчихались, а Энрике расхохотался, не понимая, что могло приключиться разом с братьями, матерью и Ангерраном.

Муния, Лина и Ангерран сразу поняли, какой шанс им посылает судьба. Юноша не мешкая бросился в воду и стал подгонять к берегу другие бочонки, до сих пор раскачивающиеся на волнах между двумя огромными камнями.

— Помогайте! — позвал он старших мальчиков.

Скоро все пятеро уже плескались рядом с ним, стараясь схватить драгоценную добычу. Энрико обогнал Мунию и бросился помогать братьям, высунув от усердия язык. Египтянка подошла ко вскрытому бочонку, сунула палец в отверстие, а потом поднесла к губам.

— Черный перец! Это перец! Мы богаты, Лина! — воскликнула Муния и обняла добр, женщину за плечи. Лина оросилась в ее объятия.

Этой ночью, как и накануне, Матье спал плохо. В окрестностях Сассенажа было жарко, стояла удушливая духота. Юноша перевернулся на бок осторожно, чтобы не разбудить младшего брата, с которым делил кровать. Луи лежал на спине, широко открыв рот, и громко храпел. Матье улыбнулся. Он тысячу раз щипал его, чтобы хоть ненадолго в комнате стало тихо, а то и бросал в рот пойманных на лету мух — но все было бесполезно. Ему захотелось размять пальцы рук, как раньше, но он вовремя спохватился. Днем ему удавалось забыться, во многом благодаря постоянному присутствию рядом Фанетты. Но с наступлением темноты перед глазами снова вставало лицо Альгонды. Вот и сейчас он внезапно проснулся с мыслями о ней и о младенце, которого она, сияя от счастья, протягивала ему навстречу. Помнил он и то, чем закончился этот сон: Альгонду и ребенка уносила в своих когтях отвратительная Марта. Неужели этот кошмар никогда не кончится? Матье долго лежал и смотрел, как шевелятся во сне губы брата, пытаясь забыть тревожное сновидение, но страх, что стоит ему закрыть глаза, и оно снова оживет, мешал ему заснуть. Отчаявшись найти успокоение в сне, он соскочил с кровати, обошел ложе отца, натянул брэ и вышел в ночь. Во дворе, утонувшем в густой тени замка Сассенаж, было пусто. Медленным шагом, потягиваясь на ходу, чтобы размять спину, он обошел донжон. Через несколько часов он снова встанет у печи, и пройдет еще один день. Как и каждую ночь, когда бессонница выгоняла его на улицу, вскоре он оказался у дома кузнеца. Здесь Матье остановился. Был ли это зов оружия? Или жажда крови? Жажда мести? Избавится ли он когда-нибудь от этого наваждения? «Не раньше, чем барон и эта дрянь заплатят за оскорбление!» — повторил в который раз голос мщения внутри него. И все же Матье знал, что до сих пор всей душой любит Альгонду, что совсем его не радовало.

В тишине раздался лязг металла. Матье замер от неожиданности, навострив уши. Звук исходил из дома кузнеца. Юноша отступил в тень. Дверь дома открылась. Набросив на плечи накидку, Фанетта переступила порог. Волосы девушки были покрыты ночным чепцом, в руке она держала кувшин. Она остановилась и зевнула, прикрыв рот ладошкой, хотя сейчас ее никто не мог видеть. Матье улыбнулся.

— Перед кем ты манерничаешь? Перед летучими мышами? — насмешливо спросил он, выступая из тени.

Девушка вздрогнула и прижала пальцы к губам, чтобы не вскрикнуть от испуга и удивления. Юноша поспешил сказать:

— Чш-ш-ш! Стража услышит! Это я, Матье!

Фанетта рефлекторным движением запахнула на груди полы накидки.

— Ты почему здесь?

— Не спится. А ты?

Она показала кувшинчик.

— В доме не оказалось воды, а пить хочется.

— Можно я тебя провожу?

Фанетта посмотрела в ту сторону, где обычно прохаживались дозорные. Никого… Скорее всего, они давно спят. Значит, их с Матье никто не увидит.

Ничего не ответив, она направилась к колодцу, который располагался совсем близко от их дома. Матье последовал за ней. Наполненное водой ведро стояло на перилах, на уровне пояса. Повернувшись к Матье спиной, она зачерпнула из него своим кувшином. Было очевидно, что эта неожиданная близость и темнота смущают девушку.

Матье тоже вдруг стало не по себе. Живя в лесу, он делил постель с молодой потаскушкой, удовлетворявшей плотские потребности его товарищей-разбойников, но, вернувшись в Сассенаж, ни разу не спал с женщиной. Слишком живы были воспоминания о том, как хорошо ему было с Альгондой. К Фанетте же он всегда относился бережно и с уважением. Все же этой ночью, когда все вокруг дышало весной, гульфик его вздулся под напором взбудораженной плоти.

Голова вдруг пошла кругом… Не осознавая, что делает, Матье приблизился к девушке и сказал охрипшим голосом:

— Фанетта…

Сердце девушки сильно забилось в груди.

— Отойди! Я могу тебя забрызгать.

Матье прижался к ней и ласково накрыл ладонью ее пальцы, сжимавшие ручку глиняного кувшина.

— Позволь мне…

Она замерла в нерешительности. Что он имеет в виду? Движение руки, помогающей ей поднять наполненный до краев кувшин, или прикосновение губ, которое она ощущает на своей шее?

— Прошу тебя, Матье! — взмолилась Фанетта. От волнения в горле у нее еще сильнее пересохло.

Матье помог ей поставить кувшин рядом с ведром и повернул к себе лицом.

— Не нужно…

Она хотела было оттолкнуть его, но он с силой прижался губами к ее губам. Фанетта отшатнулась, зацепив локтем кувшин, который с глухим стуком упал на землю и разбился. Этот звук помог Фанетте прийти в себя. Она решительно оттолкнула от себя юношу и перевела дух.

— Я хочу тебя, Альгонда! Здесь, сейчас! — задыхаясь, прошептал Матье. Он сгорал от желания. Ночь же скрыла от его затуманенных вожделением глаз черты девушки.

Фанетта задохнулась от возмущения. Альгонда! Снова Альгонда! Какая же она дуреха! А ведь за последние несколько месяцев она успела уверовать, что по-настоящему нравится Матье! На самом же деле он проводил с ней время, чтобы развеяться и поскорее забыть ту, другую! Велико же было удивление Матье, когда, приблизившись снова к девушке, вместо поцелуя он получил пощечину. Удар был настолько силен, что он отступил назад. Он сказал «Альгонда», или ему это только послышалось? Фанетта расплакалась. Вышло так, что Матье загородил ей дорогу к дому, поэтому она побежала к арке, через которую можно было попасть на соколиный двор.

Кровь застучала у Матье в висках, прилила к низу живота. Он так и не понял, за что получил пощечину. Решив, что прелестница просто решила заманить его в более тихий уголок, он последовал за девушкой. Они оба бежали босиком по утоптанной земле, поэтому звуки шагов были едва слышны. Да и кому было их услышать? Матье завернул за угол. Найти Фанетту не составило труда: совсем рядом слышались тихие всхлипывания. Он решил, что все дело в смущении и стыдливости. «Девственницы всегда ломаются и жеманятся, когда приходит момент расстаться с невинностью», — убеждала его потаскушка, с которой он развлекался там, в лесу. Вспомнив о том, как у них все было с Альгондой в первый раз, на реке, Матье ужасно разозлился. Альгонда не только не пыталась оттолкнуть его, она уступила сразу и поощряла его! А теперь эти слезы Фанетты… Она правда испугалась или просто хочет обмануть его, прикинуться девственницей, а на самом деле только и мечтает ему отдаться? Кто знает, может, барон уложил к себе в кровать и ее тоже? Эти мрачные мысли только подстегнули его желание. Сжав кулаки, он наклонился над Фанеттой. Девушка стояла на коленях, прижавшись спиной к каменной стене, и дрожала от гнева и досады. Тень в этом месте была самой густой. Их никто не увидит.

— Поди прочь! Ты меня совсем не любишь! — заикаясь и вытирая слезы, сказала она.

Эти слова озадачили Матье, и все же не изменили его намерений: опустившись на колени с ней рядом, он одной рукой закрыл девушке рот, чтобы она не закричала, а другой повалил набок.

— Ты почти голая под накидкой и хочешь, чтобы я поверил, что ты вышла среди ночи во двор за водой? А на самом деле? Барон давно уехал… Так к кому ты шла, Фанетта? Говори! Признайся, ты видела, что по ночам я брожу вокруг вашего дома! Признайся, ты вышла, чтобы соблазнить меня!

За это время он успел развести девушке ноги и вставить между ними колено, чтобы она не успела сжать их, пока он расстегивает штаны. Фанетта изо всех сил заколотила его кулаками по спине. Гнев придал ей сил, и она изловчилась больно укусить ладонь, зажимавшую ей рот. Матье отдернул руку.

— Как ты смеешь так со мной обращаться, калека несчастный! — воскликнула она. — Или ты думаешь, что все женщины только по тебе и сохнут? Ненавижу тебя! Если ты надругаешься надо мной, клянусь, я тебя убью! Богом клянусь!

Он выпрямился, готовый войти в нее. Тонкий луч лунного света упал на искаженное лицо девушки. Никогда прежде он не видел на нем такой ненависти и решимости. Его собственная решимость пошатнулась. Криво усмехнувшись, он с горечью проговорил:

— Месть… Знала бы ты, Фанетта, как тяжело нести эту ношу!

— Куда хуже быть опозоренной и жить с этим!

В наступившей тишине они смотрели друг другу в глаза. Вокруг не слышалось ни звука. Похоже, стражники в Сассенаже не могли пожаловаться на плохой сон. Соколов их крики тоже не разбудили. Матье перекатился на бок.

— Прости меня.

Фанетта в ответ промолчала. Подобрав под себя ноги, она прижалась подбородком к коленям, завернулась в накидку и оперлась спиной о стену, отделявшую соколиный двор от общего. Ночной чепец соскользнул во время схватки, рыжие волосы рассыпались по плечам. Матье сел с ней рядом и прижался затылком к каменной кладке. Ему было невыносимо стыдно. Где-то вдалеке закричала ночная птица, и, услышав этот звук, они оба инстинктивно вздрогнули.

— Раньше ты бы ни за что такого не сделал, — сказала она.

Раньше… До нападения ястреба. До отъезда Альгонды. До того случая с Мартой. До его обучения у сира Дюма. До встречи с лесными разбойниками. Матье взял Фанетту за руку. Она не стала противиться. Даже наоборот. Их пальцы крепко переплелись.

— Того Матье, что был раньше, давно нет, Фанетта. И твоей любовью, твоим терпением этого не изменишь. Я долго пытался стать прежним. Но никогда не смогу…

— Ты пришел не из-за меня, верно? Ты хочешь получить меч, выкованный моим отцом. Зачем?

Лгать? Изворачиваться? Нет!

— Чтобы убить барона, — со вздохом признался Матье.

— Из-за Альгонды?

Он не ответил.

— Я — девственница, Матье. Прошу тебя, верь мне.

— Я тебе верю.

Он сказал это искренне. Девушка улыбнулась, хотя он и не мог видеть ее лица. Несмотря на то, что только что между ними произошло, а может и из-за этого, она получила от него нечто особенное, очень ценное, — доверие.

— Ты до сих пор ее любишь? — спросила Фанетта.

— Я ее всегда любил.

— И готов ради нее умереть от руки палача?

Матье невесело усмехнулся. Не это ли сказала ему сама Альгонда в тот день, когда расстроилась их свадьба?

— И я не смогу помочь тебе ее разлюбить, ведь так?

Он сжал ее пальцы — сильно, до боли, а потом помотал головой, не найдя в себе мужества произнести это вслух.

— Мне нужно время, чтобы смириться с этим. Дай мне немного времени, хорошо? А потом ты на мне женишься. Однажды утром я проснусь и пойму, что ты ушел и забрал с собой свой меч. Может, ты дашь мне сына и мы вместе с ним будем тебя оплакивать, а может и нет. Это неважно. Мне просто нужно свыкнуться с мыслью, что ты не будешь со мной. Мне уже сейчас надо к этому привыкать. Ты понимаешь?

— Зачем тебе это? Почему ты решила меня простить?

Фанетта встала. Было очевидно, что взволнована она не меньше, чем сам Матье. Дрожащими руками она разгладила и надела чепец, заправила под него свои растрепанные волосы и сказала прежде, чем раствориться в ночной темноте:

— Не обманывай себя, Матье. Я не простила тебя. Наоборот. Я хочу дать тебе шанс отомстить, хотя тебя за это и повесят. Что бы там ни говорили, женщины не слишком отличаются от мужчин. Вот и я лучше стану жить воспоминаниями о тебе, чем отдам тебя ей живым и невредимым. Потому что я люблю тебя. И никогда не полюблю другого.

Услышав этот приговор, Матье закрыл глаза. Когда он открыл их, Фанетты рядом уже не оказалось.

И все-таки он приехал! Джем в роскошном парадном одеянии, извлеченном по такому случаю из сундука, приосанившись, внимал любезным речам Жака де Сассенажа, который наконец-то прибыл в Рошешинар.

Разумеется, они уже виделись. Не прошло и пары дней после приезда принца в замок, как сосед приехал, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, но после короткой беседы удалился, сопровождаемый Ги де Бланшфором. Подобное поведение свидетельствовало больше о любопытстве, нежели об уважении. Подумать только! Мусульманин на французской земле! Человек, чей отец доставил христианскому миру столько неприятностей! Джем прекрасно понял подоплеку происходящего. Он хорошо знал людей. С проявлениями любопытства он сталкивался на любом празднике, куда его приглашали, и успел к этому привыкнуть. Однако сегодня он превзошел сам себя. Не в силах позабыть образ прекрасной незнакомки, он решил использовать все свое обаяние и понравиться барону и добиться таким образом, чтобы распахнулись двери, ранее для него закрытые.

Гостя принц поджидал, сидя, вопреки своему обыкновению, в невысоком кресле. При виде барона он встал. «Буду вести себя с ним как с равным, — решил он. — Пусть он знает, что я умею приспосабливаться к чужим нравам и обычаям!»

— Я глубоко тронут вашим вниманием, барон! Я наслышан о красоте ваших земель и о вашем великодушии и щедрости. Мсье де Бланшфор рассказал мне о вас столько хорошего, что это не вам пристало склоняться передо мной, а мне перед вами!

Жак де Сассенаж не верил своим ушам. Произношение у принца было прекрасным, говорил он с легкостью человека, прекрасно владеющего чужим языком. Во время первой встречи принц не вызвал у него особого интереса. Он тогда все еще пребывал во власти гнева: подумать только, изгнанный султан все-таки поселился у него под самым носом, хотя в свое время он отверг просьбу Ги де Бланшфора предоставить в его распоряжение замок Сассенаж. К последнему он и приехал, чтобы выразить свое неудовольствие, и уехал успокоенный, но судьба турка-изгнанника была ему все так же безразлична. Он едва запомнил лицо мужчины, сидящего на ковре в окружении слишком оголенных женщин. В тот день принц показался ему чуть ли не самим сатаной во плоти. Сегодня же ему против воли пришлось признаться самому себе, что обаяния этому турку было не занимать.

— Мне говорили, что искусством стихосложения вы владеете столь же умело, как и оружием! — с улыбкой сказал он. — Это правда?

Джем провел по своей заостренной бородке рукой, на которой сияло множество перстней. В ясных ярко-голубых глазах его сверкнуло лукавство:

— Право же, когда тебе делают такой комплимент, было бы глупо разубеждать собеседника! Вы не против выйти на террасу? Оттуда открывается прекрасный вид на ваши владения, и я не устаю им любоваться!

Принц элегантным жестом пригласил Жака де Сассенажа выйти из комнаты, и тот не замедлил пройти через сводчатый дверной проем, оказавшись на террасе. Они вместе приблизились к каменной балюстраде и оперлись о перила. Вид на окрестности был действительно прекрасным, и Жак с удовольствием обвел хозяйским взглядом огромные леса и долины рек, простиравшиеся до замка Бати в Руайане.

— Каждый день я созерцаю ваши владения, сосед, и, признаюсь, испытываю горячее желание в них поохотиться. Быть может, мне удастся загнать какого-нибудь дикого зверя. Такого же дикого, каким, наперекор моей воле, являюсь я, живущий здесь, словно в клетке!

Жак вздрогнул. В этих словах принца не улавливалось ни грусти, ни горечи. Просто признание очевидности, неоспоримой и безжалостной. Он обернулся и посмотрел на гордый и красивый профиль этого человека. Джем же, не моргая, хотя дневной свет был очень ярок, смотрел вдаль.

— Что сказал бы поэт, подобный вам, при виде такой красоты? — спросил барон.

— Он бы сравнил лазурь неба с драгоценным камнем, в котором соединились воедино золото и голубизна, воспел прозрачное сияние рек и родников и таинственную тишь лесистых склонов и закончил бы свое произведение надеждой, что весна в этот край еще вернется.

— А вы сами что бы сказали, принц?

Джем улыбнулся собеседнику.

— Мое сердце ждет весны. Я во всем вижу знак, что она не за горами…

Жак де Сассенаж, сам того не желая, подпал под очарование заморского гостя-пленника.

— Не хотите ли завтра составить мне компанию? Мой ловчий прислал сказать, что обнаружил оленя, чьи рога станут исключительным трофеем. Я с удовольствием послушаю, как вы расскажете об этой охоте дамам и кавалерам из моей свиты.

Глаза Джема заблестели. Он наклонил голову и прижал руку к сердцу в знак признательности, а потом снова повернулся и стал смотреть на далекие леса, наслаждаясь первым дуновением ветра победы и взаимопонимания.

Джем, галантный кавалер и очаровательный собеседник, лавировал между придворными барона, однако никак не мог найти ту, что искал. Участники охоты с триумфом вернулись в замок Бати. Во главе процессии шли шестеро слуг и несли на носилках убитого оленя. Жак с удовольствием представил принца своей свите, не уставая нахваливать его храбрость и милосердие, проявленное к умирающему животному.

— Тем, кто считает, что турки — дикари, просто не посчастливилось повстречаться с этим турком! — без конца повторял хозяин дома, похлопывая своего иностранного гостя по плечу.

Сеньоры и дамы окружили Джема, расточая ему похвалы и улыбки. Принц же испытывал в этот момент двойственные чувства: с одной стороны, он никогда раньше так остро не ощущал себя животным, вызывающим всеобщее любопытство, а с другой — о, как же было лестно ловить восхищенные взгляды и слушать восхваления!

И все же больше всего его мысли занимала она — таинственная беглянка. Та самая, которую он увидел в лесу, недалеко от замка барона. Джем был уверен, что найдет ее в Бати. Однако ни в зале для приемов, ни в музыкальной комнате, своим великолепием напомнивших ему его прежнее обиталище, он не увидел знакомого лица. Справиться о прекрасной незнакомке у Жака де Сассенажа он не отваживался, поскольку тогда пришлось бы сослаться на события, о которых говорить не хотелось. Поразмыслив, Джем решил, что ни о чем спрашивать не будет.

Обитатели замка и гости переходили из залы в залу, и всюду их сопровождала музыка. Столы изобиловали изысканными яствами и винами, все оживленно беседовали и смеялись. Джем даже представить не мог, что барон де Сассенаж содержит такой роскошный двор. Оказавшись в Бати, можно было подумать, что находишься в замке принца крови. Однажды он вместе с отцом побывал у своего двоюродного брата, венгерского короля, но даже там подобной роскоши он не увидел.

«Значит, все, что рассказывал о Жаке де Сассенаже Ги де Бланшфор — это правда! Наш сосед действительно влиятелен и богат, — думал Джем. — Что ж, тем ценнее для меня будет его доброе расположение!» Вместе с тем первоначальный план, состоявший в том, чтобы соблазнить дочь барона, Филиппину, теперь казался ему невыполнимым. И виной тому была незнакомка. Джем влюбился в нее без памяти. Он осознавал это всем своим существом. Расставание с Хушангом, угроза отравления, ставшая как никогда явственной после исчезновения волшебного эликсира, — все отошло на второй план. Ночью, неуловимая и желанная, она являлась ему в сновидениях, но и днем он не переставая думал о ней.

От раздумий Джема отвлек нарастающий шепот. Все смотрели в сторону двойной лестницы, которая, судя по всему, вела к личным апартаментам владельцев замка. По ней спускалась дама редкой красоты, которую подчеркивали не столько роскошь ее одеяний и сияние драгоценностей, сколько уродство и мрачная мина ее служанки. Последняя уставилась на Джема своими хищными глазами, которые, казалось, хотели проникнуть ему в душу. Хозяин же дома поспешил взять принца за руку и подвести к лестнице.

— Принц Джем, позвольте представить вам мою супругу, Сидонию де Сассенаж!

Прижав руку к сердцу, Джем поклонился даме на восточный манер.

— Глядя на вас, мадам, я чувствую себя чертополохом, взирающим на розу! Своими жалкими колючими ветвями я лишаю вас частички света, который льется с небес только ради того, чтобы все узрели вашу несравненную красоту!

— Если не найдется чертополоха, чтобы уберечь ее от врагов, роза умрет, принц Джем! — ответила Сидония, награждая собеседника своей самой очаровательной улыбкой.

— Если ваш супруг не против, я предложу вам руку… — И Джем подал ей руку, как это было в обычае у французских кавалеров.

— Почту за честь! — таков был ответ Сидонии, легко коснувшейся пальцами рукава его одеяния из переливчатого шелка.

Жак де Сассенаж засмеялся. Жаль, что он так долго откладывал знакомство с турецким принцем! Потому что, вопреки всему и вся, этот человек ему определенно нравился.

Альгонда металась в бреду.

На рассвете она проснулась, чтобы взять на руки плачущую Элору. Молодую женщину отчаянно тошнило. Девочка успокоилась, ощутив прикосновение матери, но от груди отказалась. Альгонда всполошилась. Знахарка, исполнявшая в замке и обязанности повитухи, поспешила подойти и, взяв на указательный палец каплю материнского молока, попробовала его на вкус, после чего приподняла подол ночной рубашки Альгонды и осмотрела ее.

— У вас началось заражение. Я могу вам помочь, но придется несколько дней провести в кровати. Девочку будет кормить кормилица! — Таков был ее вердикт.

Альгонда скрепя сердце позволила другой женщине заботиться о малышке. Она была уверена, что зелье, которое ее заставила выпить Марта, превратилось в яд, когда смешалось с ее отравленной ядом вивера кровью. Половые органы распухли, из них сочился гной. Альгонда изо всех сил сопротивлялась недугу. Все усилия знахарки оказались тщетны — у молодой женщины начался жар. Несколько часов спустя в комнату вошла Филиппина, которой сообщили о том, что ее горничной стало хуже. Рубашка Альгонды была мокрой от пота, сама же бедняжка стучала зубами от озноба. Восковая бледность и бессвязная речь молодой женщины испугали дочь барона, и она наотрез отказалась уходить.

Наступил полдень. Медленно тянулись минуты, а Филиппина все молилась, с отчаянием осознавая, что Альгонде, несмотря на все старания знахарки, становится все хуже.

— Может быть, есть еще какое-нибудь средство? — снова и снова спрашивала она у целительницы, когда та подходила к кровати, чтобы послушать пульс молодой женщины.

— Я вам уже говорила, мадемуазель Елена! Я делаю все, что могу, но ее жизнь теперь в руках Божьих. Нам остается только ждать. Если Альгонда переживет эту ночь, кто знает, может, она и поправится…

Филиппина разразилась рыданиями.

— Скажите, что она не умрет! Прошу вас, умоляю! — всхлипывала девушка.

Знахарка, пожилая женщина с искривленными болезнью ногами, обошла кровать. Она много лет жила в замке и в свое время помогала появиться на свет всем детям Жанны де Коммье, а потому была привязана к ним сильнее, чем того требовал долг целительницы. Неудивительно, что смерть маленькой Клодин очень ее огорчила. И хотя она не понимала, почему Филиппина так убивается из-за заболевшей служанки, горе юной госпожи разрывало ей сердце. Она обняла девушку и прижала к своей большой груди.

— Вам нужно отвлечься, дитя мое! Сегодня ваш отец привез с охоты оленя с рогами, какие нечасто увидишь.

И говорят, что стрела этого турка угодила зверю прямо в лоб. Он там, внизу. Думаю, на него стоит взглянуть. Альгонде вы ничем не поможете, так может, спуститесь и посмотрите?

— На оленя? — запинаясь, спросила Филиппина.

— Да нет же! Олень давно на кухне. На принца Джема!

Филиппина вздрогнула. До нее наконец дошел смысл слов старой знахарки. Она высвободилась из ее объятий и смахнула с кончика носа слезу.

— Принц здесь?

— Ну конечно, я вам про то и говорю! Умойтесь, отдохните и спускайтесь! А я присмотрю за Альгондой. Мне все равно нужно еще постирать ее белье.

И знахарка ласково ущипнула девушку за щеку.

— А потом расскажете, каков он собой…

Не оставляя Филиппине времени воспротивиться, она обняла ее за плечи, подвела к двери между комнатами, ласково, но настойчиво втолкнула в смежную спальню и закрыла за ее спиной дверь.

Когда пришел ее черед садиться в карету, Филиппина оступилась и чуть не упала — до такой степени она была утомлена. Сидония уже заняла свое место на сиденье. От Луи, который подал сестре руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам крыльца, не укрылась ее бледность и слабость.

— Не понимаю, почему ты так убиваешься по этой служанке и сидишь у ее постели! Если бы мое слово что-то в этом доме значило, я бы навел порядок, уж можешь мне поверить! — зло проговорил он, наклоняясь к сестре.

Во дворе было пусто, если не считать солдат и сира Дюма, которые уже сидели на лошадях, двух лакеев, поджидавших своих господ у подножия лестницы, и возницы с поводьями в руках. У Филиппины похолодело в душе. Неужели мало бед свалилось на нее в последние пару дней, чтобы выслушивать еще и укоры Луи? Но не успела она придумать достойный ответ, как послышался ледяной голос внезапно появившегося у них за спиной отца:

— Придется подождать, пока я умру, сын!

Луи опустил глаза. Было ясно — он не рассчитывал, что его слова прозвучат так громко в тишине пустынного двора и тем более будут услышаны отцом.

— Прошу вас простить меня, отец! Но и вы не станете отрицать, что такое внимание Филиппины к служанке не только неуместно, но и оскорбительно для наших гостей…

— У наших гостей нет причин сомневаться в том, что Альгонда достойна внимания и заботы своей патронессы. А тот, кто заронит в их умы сомнение, будет немедленно наказан, — добавил барон и отвернулся, посчитав разговор законченным.

Угроза была ясна. Луи не стал настаивать. Он отказался ехать в аббатство, заявив, что после завтрака отправится в Рошешинар. Вчера вечером принц Джем любезно пригласил его сыграть с ним в шахматы.

Старший сын барона очень сожалел, что Филиппина, сказавшись больной, накануне вечером не вышла к гостям, среди которых был и турецкий принц. Он не решался заявить прямо, но успел за утро несколько раз намекнуть сестре об этом, однако та предпочла сделать вид, что не понимает его намеков.

Филиппина устроилась на сиденье рядом с Сидонией. Она не решилась вступить в разговор между отцом и братом. Девушка была твердо намерена спасти Альгонду, однако силы ее были на исходе.

Жак де Сассенаж отказался от идеи сопровождать экипаж верхом ради возможности спокойно разговаривать с женой и дочерью. Он был очень высок, и чтобы войти в карету, ему пришлось согнуться. Наконец дверца закрылась, и Луи пожелал им приятной поездки.

Карета проехала через несколько внутренних двориков и выкатилась на дорогу, ведущую в Бурн. Какое-то время Филиппина смотрела в окошко на поля, укрытые туманом, который восходящее солнце окрасило в нежные розовые тона. У нее не осталось сил даже на молитвы. Еще немного, и девушка бы заснула, если бы отец вдруг не поинтересовался у нее, как себя чувствует Альгонда.

— Она бредит и у нее сильный жар. Но я надеюсь, что эликсир сестры Альбранты сможет ее спасти, — еле вороная языком, ответила Филиппина.

Жак де Сассенаж покачал головой, словно отгоняя от себя тревожные мысли.

— Вот и хорошо! Альгонда — девушка крепкая. Она поправится, я уверен. Я хотел бы, чтобы ты вместе с сестрами поехала на турнир в Романс. Там ты сможешь увидеть, на что способны кавалеры, которые добиваются твоей благосклонности. Поведение и манеры Филибера де Монтуазона не произвели на меня благоприятного впечатления. И если завтра, паче чаяния, со мной случится несчастье, твой брат не задумываясь выдаст тебя за него!

У Филиппины замерло сердце.

— Как это понимать?

— Эймар де Гроле случайно услышал их разговор в один из дней, когда шевалье приезжал в Бати. Филибер де Монтуазон убеждал Луи поспособствовать вашей свадьбе, а твой брат заявил, что единственное препятствие к этому — мое несогласие и то… что я до сих пор жив.

— Уж лучше я в таком случае выйду за Эймара де Гроле! — с недовольной гримаской сказала Филиппина и спрятала в ладошке зевок.

Последовала долгая пауза, и Филиппине вдруг пришло в голову, что отец, пожалуй, был бы вполне доволен таким поворотом событий. Однако барон Жак не стал настаивать. Он очень любил свою старшую дочь и понимал, что счастливее она будет замужем за сверстником, нежели чем за мужчиной его лет, каким бы крепким, щедрым и благородным он ни был. И все же он счел нужным продолжить разговор на ту же тему:

— Может, стоит присмотреться к Лорану де Бомону? Он молод, горяч и занимает сейчас высокое положение при дворе. Вы встречались этой осенью. Ты разве не рада была его видеть? Юноша написал тебе несколько писем… Я прав?

Филиппина передернула плечами. В последний раз они с де Бомоном виделись в Блуа. Отец отправился туда, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю Карлу VIII и заверить в своей преданности регентшу, Анну де Божё. С собой он взял старшую дочь и сына. В то время, когда произошла дуэль с де Монтуазоном у стен аббатства Сен-Жюс де Клэ, Лоран де Бомон был пажом дофина Карла, теперь же он был одним из приближенных юного короля. Разумеется, де Бомон был более выгодной партией, чем Филибер де Монтуазон, но разве не заявила ему Филиппина, что никогда не выйдет за него замуж, будь он даже самим королем? Что до его бесконечных писем, то она решила на них не отвечать. Вокруг нее постоянно вилось достаточное количество женихов, поэтому Филиппина легко игнорировала тех, с кем она видеться не желала.

— Он мне не нравится, — ответила она не слишком весело.

Жак де Сассенаж вздохнул. Что огорчало его больше — размолвка с сыном или болезнь Альгонды? Признание горничной, что у нее с бароном была связь, в свое время поразило Филиппину, однако она была уверена, что отец действительно очень привязан к этой девушке.

От Сидонии, которая до поры до времени не вмешивалась в разговор, не укрылось волнение мужа, и она поспешила сказать примирительно:

— Супруг мой, разве вы не понимаете, что все мы огорчены болезнью Альгонды, а Филиппина — особенно? Давайте не будем расстраивать ее еще сильнее. Пускай отдохнет немного!

Жак с нежностью улыбнулся жене.

— Вы правы, дорогая. Но подумай над моими словами, Елена. Никто не знает, что готовит нам будущее. И если ты будешь и дальше откладывать выбор супруга, может статься, что меня не окажется рядом, чтобы тебя защитить.

— Обещаю, отец, я подумаю, — заверила его Филиппина и подавила зевок.

Невзирая на неудобства и мрачные мысли, девушка засыпала на ходу.

Сидония обняла ее за плечи, и Филиппина, перестав бороться со сном, позволила себя убаюкать.

— Вы чем-то озабочены, дорогая Жерсанда? — спросил мэтр Жанисс. Он остановился у стола и положил свой черпак рядом с тарелкой домоправительницы. Та почти не притронулась к своему завтраку.

В отсутствие сеньоров жизнь в замке Сассенаж тянулась непривычно медленно. Сказать по правде, с той поры как его обожаемая малиновка упорхнула, повар тосковал. В замке, конечно, осталась еще молодежь, например Матье и Фанетта, но за последние несколько месяцев эта парочка так сблизилась, что смотреть на них ему было скорее больно, ведь в самых приятных его воспоминаниях рядом с сыном пекаря всегда была Альгонда. Удовольствие ему доставляло только общение с Жерсандой, на которой он до сих пор втайне мечтал жениться, однако пока не находил в себе смелости сделать ей предложение.

В сердечных делах он был очень робок.

Жерсанда поставила на стол стакан, полный молока. Оно просто не шло в горло. А ведь она так любила молоко, что могла в один присест выпить целый кувшин!

— Уж не больны ли вы? Может, мне сходить за знахаркой? — не сдавался повар, не на шутку встревоженный ее отсутствующим видом.

Домоправительница накрыла его руку своей пухлой ладошкой.

— Я не больна, славный мой Жанисс! Со мной все в порядке. Просто сегодня утром мне вдруг стало очень тревожно. Я чувствую, что нужна Альгонде. И, если уж говорить начистоту, я очень за нее беспокоюсь.

— Плохие новости из Бати?

Жерсанда отрицательно покачала головой. Она никому ничего не рассказывала о жизни Альгонды в Руайане. Ее дочь пожелала, чтобы никто в Сассенаже не узнал ни о ее беременности, ни о том, какие привилегии даровала ей Филиппина. Как ей теперь объяснить мэтру Жаниссу, что на сердце у нее с каждой минутой становится все тяжелее, словно оно — песочные часы, которые забыли вовремя перевернуть и время которых сочтено?

Жанисс заходил по кухне, по старой привычке потирая руки. В нескольких шагах от него, под впечатляющей батареей кастрюль, развешанных вдоль белых, слегка закопченных стен, два его помощника-поваренка, зевая, сдирали шкуру с зайцев, которых сокольничий принес на рассвете. Мэтр Жанисс рассчитывал подать их на обед.

Вот уже несколько недель он обдумывал свой план. Может наконец пришло время претворить его в жизнь? Повар остановился перед Жерсандой, уперся кулаками в широкие бока и откашлялся.

— Почему бы нам не поехать туда вместе?

Жерсанда посмотрела на нее с удивлением:

— Куда — «туда»?

— В Бати, конечно! Разве кто-то может запретить матери навестить свою дочку? А управительнице замка — рассказать хозяину, как идут дела в его владениях?

Жерсанда никогда прежде не выезжала из Сассенажа. Не сказать, что Руайан был далеко, всего два дня пути на повозке медленным шагом, и все же…

— Ехать без охраны было бы глупо. И кто будет делать за нас нашу работу здесь, в Сассенаже?

Мэтр Жанисс взял ее руки в свои и легонько их пожал.

— Жерсанда, дорогая, если подумать, забот у нас сейчас не так уж много. И ведь речь идет о нескольких днях! Приедем в Бати, удостоверимся, что все в порядке, и сразу вернемся. А чтобы не бояться в дороге бандитов, возьмем с собой Матье!

— Вот уж нет! — решительно возразила Жерсанда.

Мэтр Жанисс рассердился.

— Значит, по-вашему, пусть он женится на Фанетте? Не то чтобы она мне не нравилась, но все-таки… Жерсанда, вы, как и я, знаете, что он ее не любит! Нужно дать парню шанс! Устроить все так, чтобы гордость его не пострадала. Жерсанда, дорогая, я и сам весь извелся! Я тоже тоскую по моей малиновке! С тех пор как она уехала, я, как старый петух, последние перья потерял!

На голове у него и правда осталось несколько тонких прядей, которые он собирал под шнурок. Первый раз увидев его с такой прической, Жерсанда прыснула, но сегодня ей было не до смеха. Чувство долга призывало ее остаться, сердце же кричало — поезжай! Но там, в Бати, что ее ждет? А что, если Альгонда больна? Ведь она не знахарка и не разбирается в зельях и травах. Придется ли ей хоронить дочь, если случится самое страшное?

И вдруг лицо мэтра Жанисса просияло.

— Я придумал! — вскричал он с улыбкой. — Мы немедленно едем! Немедленно!

Жерсанда покачала головой. Ей в голову тоже пришла идея. Знахарка… вот кто поможет ей принять верное решение. Ведь вполне может случиться, что ее предчувствия ниспосланы ей именно для того, чтобы спасти Альгонду! Что, если Матье увидит ее сейчас, когда Альгонда готовится произвести на свет их дочь, и простит? Быть может, это их шанс перебороть злой рок? Ведь судьба человека во многом зависит от решений, которые он сам принимает… Разве не это сказала ей Альгонда перед отъездом?

— Если хотите мое мнение, Матье лучше не знать, зачем мы едем. Он, балбес, может отказаться ехать с нами, — с невеселой усмешкой сказал повар.

Жерсанда с недоумением уставилась на него. Мэтр Жанисс даже покраснел от смущения.

— И что же мы придумаем в свое оправдание? Соврем? Мэтр Жанисс заложил руки за спину и уставился вниз, якобы на свои башмаки, которых из-за выступающего живота все равно не мог видеть, а потом стал переминаться с ноги на ногу, как ребенок, пойманный на шалости.

— Можно и соврать, а можно и правдой обойтись… Нужно подумать… Сейчас-сейчас…

Вид у него был такой забавный, что Жерсанда на мгновение забыла о своей тревоге и засмеялась.

— Ну же, мэтр Жанисс, признавайтесь, что пришло вам на ум?

Он наморщил нос, потом пожевал губами и наконец обернулся к поварятам, которые стояли достаточно далеко, чтобы не слышать, но слишком близко, чтобы догадаться о сути происходящего.

— Спускайтесь-ка оба в погреб и ждите, пока я вас не позову! — крикнул он.

Пока он смотрел, как мальчишки спускаются по лестнице, Жерсанда успела упереть руки в бока.

— Ну, какую хитрость вы придумали?

Жанисс судорожно сглотнул. И надо же, чтобы в горле так пересохло! Он схватил со стола забытый стакан молока и залпом осушил его. Сейчас или никогда! Он выпятил грудь и призвал на помощь всю свою храбрость.

— Мы скажем ему, что собираемся пожениться!

Так вот в чем все дело! Долго же он не мог решиться… Жерсанда подумала, что стоит немного над ним подшутить. Поправляя свой чепец, она сказала:

— Он ни за что не поверит.

— Это еще почему? — Щеки мэтра Жанисса от возмущения стали как маков цвет.

— Эта хитрость шита белыми нитками!

Мэтр Жанисс сунул руки под фартук, закрывавший его круглый живот, и стал снова ожесточенно тереть ладони друг о друга. По правде говоря, он и сам полагал, что такой толстяк вряд ли может понравиться женщине… И Жерсанда, конечно, права…

— Это все виновата моя прожорливость! Но я могу за себя взяться, и тогда…

Когда Жерсанде стало ясно, что мэтр Жанисс превратно истолковал ее слова, она снова засмеялась, а потом ласково похлопала ладошкой по его животу.

— Я вовсе не о вашей полноте, славный мой Жанисс! Мне очень даже нравится ваш животик!

Повар снова заулыбался.

— Вот как?

— Я хотела сказать, что Матье не поверит, что мы тащим его в Бати только потому, что вы хотите сделать мне предложение… Придется сказать, что вы уже предложили мне выйти за вас замуж…

Повар кивнул, глаза его сияли.

— Ну конечно!

— А раз я согласилась, нам нужно испросить позволения на брак у барона!

— Именно!

— А нетерпение наше таково, что мы не можем ждать, пока наше послание дойдет до сеньора и он напишет нам свой ответ!

— Собственно, так оно и есть!

— Значит, Матье едет с нами как возница и защитник, и без него у нас ничего не получится. Так?

— Это я и хотел вам предложить!

— Думаю, теперь он согласится.

Жерсанда кивнула, повернулась и прошествовала к двери. Мэтр Жанисс на мгновение потерял дар речи от изумления, а потом воскликнул:

— И это все, что вы хотите мне сказать?

Жерсанда усмехнулась, повернулась к нему и сказала:

— А разве этого мало?

— Это значит, что вы уходите и оставляете меня, чтобы…

— Чтобы собрать свои вещи, пока вы будете уговаривать этого чертенка Матье!

Лицо повара просияло улыбкой.

— А как же ваш ответ?

Жерсанда наградила повара нежным взглядом. Тут же кто-то сзади захлопал его по спине: любопытные поварята догадались, что в кухне должно произойти что-то интересное, а потому задержались на лестнице. Жанисс повернулся к ним.

— Вы что тут забыли? Разве я не приказал вам дожидаться в погребе?

— Не ругайте их, суженый мой! Они прибежали нас поздравить! — лукаво заметила Жерсанда и вышла из кухни.

За спиной послышались ликующие крики: «Ура жениху и невесте!», и на сердце у нее стало чуть веселее.

Когда в кабинете аббатисы ему поведали всю правду, Жак де Сассенаж не знал, смеяться ему или плакать, карать или благодарить, отвергать или соглашаться. Взгляд его метался между преподобной матерью, чопорной и величественной, и Сидонией, на лице которой отразились душевные терзания. Она разрывалась между искренней привязанностью к Жанне и любовью к нему, своему супругу. Вид у него был печальный, ум и душа пребывали в смятении. На смену ужасу, который он испытал, когда понял — Сидония знала, что его первая супруга жива, но не сказала ему, пришло осознание истинного положения вещей и того, что Жанна уже не та, что прежде. Время от времени он поглядывал на нее, поскольку бедняжку тоже поместили в кабинет.

Едва он успел оторвать ее от себя, Жанна, которая до этого покрывала его шею и лицо поцелуями, вдруг снова изошла на крик, а потом забилась в конвульсиях. Сестра Альбранта, сбежавшая по лестнице вслед за своей подопечной, приказала барону:

— Держите ее! Ради любви к ней, держите ее крепко!

Он подчинился. Рефлекторно. Глаза Жанны казались невидящими. Это были глаза сумасшедшей. Он обнял ее и прижал спиной к своей груди так, чтобы Альбранта получила доступ к ее лицу, на котором в этот миг отражались все горести этого мира. Монахиня быстро достала из своего мешочка флакон с маковой настойкой и после нескольких неудачных попыток наконец заставила Жанну сделать пару глотков.

Прижавшись затылком к стене, совершенно обессиленная, Жанна де Коммье дремала теперь в низком кресле у окна — умиротворенная, хрупкая. Прекрасная в своей невинности и чистоте…

Жак отвернулся. Ему хотелось рвать и метать.

— Я не знаю, что всколыхнуло в ней воспоминания, сир Жак, но, как вы сами видите, потрясение было слишком сильным, и пока я не могу сказать, каковы могут быть его последствия. Возможно, она очнется исцеленной… Либо мы потеряем ее навсегда, — проговорила сестра Альбранта, ломая руки.

— Полагаю, вам очень трудно понять мотивы, которые нами двигали. Мы решили держать случившееся в тайне, но ни в коей мере не хотели причинить вам зло. Наоборот, мы вас щадили.

— Я понимаю, мадам. Однако не могу вас простить. Вы опустились до богохульства! Как и я, когда женился во второй раз.

Аббатиса презрительно усмехнулась:

— Я сама несу свой крест, мессир! Оставьте мне и Сидонии право самостоятельно влачить бремя своих грехов!

Сидония стояла и смотрела в окно. Она не стала отвечать на выпад барона. Она потеряла все, сомнений в этом быть не могло. Страдание ее было глубоко, и все же где-то в глубине души она испытала облегчение. Услышав слова Жака, она вздрогнула:

— С этим мне еще предстоит разобраться. И я это сделаю… в свое время. А пока, сестра Альбранта, прошу вас, скажите мне откровенно и честно, что я могу сделать, чтобы помочь Жанне?

— Уезжайте! Заберите с собой дочерей, как и было условлено, и никому ничего не рассказывайте.

Совет возмутил Жака де Сассенажа.

— Это невозможно! Мои дети имеют право знать правду!

Сидония повернула голову и посмотрела на него. Спокойная и покорная, она осмелилась подать голос:

— Не важно, что вы думаете обо мне, Жак. Сегодня вы должны принять то же решение, что и я в свое время. Если бы Жанна выздоровела, я бы не стала вступать с вами в связь. И вы бы сразу узнали о ее исцелении, узнали от меня и ни от кого другого. Но подумайте сами…

— Замолчите! — с болью проговорил он.

Но Сидония не могла молчать. Она подошла и взяла его руки в свои. К ее огромному облегчению, он не отнял рук.

— Зачем оживлять надежду, которая, быть может, родилась мертвой? Через несколько дней или несколько недель, если захочет Господь, Жанна вернется к вам, а я уеду. А пока нужно последовать совету сестры Альбранты. Здесь за ней будут ухаживать и заботиться наилучшим образом. Примиритесь и ждите!

Видя, как презрительно аббатиса кривит губы, и опасаясь, что в любой момент она может вмешаться в разговор с новыми обвинениями в адрес Сидонии, сестра Альбранта поспешила привести еще один аргумент:

— Я оставила мою дорогую Елену в комнате для больных. Она очень огорчена болезнью Альгонды. Не думаю, что нужно отягощать ее новым несчастьем. Заклинаю вас, барон, поверьте мне и сделайте так, как я говорю!

Жак вздохнул и сказал:

— Если так нужно… Хорошо, мы будем жить как прежде и не станем менять наши планы, пока все не прояснится. Возвращайтесь к моим дочерям, Сидония, и проследите за погрузкой их вещей, которые уже должны быть собраны. Потом мы уедем. Надеюсь, это послужит во благо. Что до Елены, сестра, то она приехала просить вас о помощи.

— Вы сможете ей помочь?

Альбранта переминалась с ноги на ногу. Подаренный колдуньей эликсир как никогда был нужен ей самой, чтобы лечить Жанну. Но разве может она оставить Елену один на один с ее отчаянием? Тем более что будет достаточно нескольких капель…

— Елена получит то, за чем приехала, — решилась она наконец. И добавила: — Прошу вас, барон, отнесите Жанну в ее комнату и уложите в кровать!

Не глядя на Сидонию, он поспешил исполнить просьбу монахини. Взволнованный близостью той, кого никогда не переставал любить, он с бесконечной нежностью взял свою первую супругу на руки. Жанна инстинктивно обняла его руками за шею. Со слезами на глазах Жак переступил порог и вышел за дверь, которую сестра Альбранта поспешила перед ним распахнуть. Сидония вышла за ним следом. Но на лестничной площадке остановилась и с грустью стала смотреть, как он поднимается по ступеням, прижимая свою ношу к груди.

— Жак… Любимый мой! — проговорила Жанна, все еще пребывая в полубессознательном состоянии.

— Я здесь, любовь моя. Я твой навсегда! — ответил барон и поцеловал ее в лоб.

На глаза Сидонии навернулись слезы. Подошла аббатиса и сказала злорадно:

— Знаете, что меня во всем этом больше всего радует? Что бы ни случилось дальше, но ваше царствование закончилось!

Впереди показалась опушка. Жерсанда остановилась и посмотрела на домик знахарки, который почти слился с окружающим пейзажем, — до такой степени его сложенные из бревен стены поросли мхом и диким виноградом.

Из трубы на крыше шел дым, наполняя воздух в этот день, двадцать второго мая 1484 года, каким-то острым необычным ароматом, в котором тем не менее угадывались нотки цветов и зелени. Собравшись с духом, она подошла к трухлявой двери и постучала. Несколько секунд — и чуть сгорбленная знахарка выглянула из-за приоткрытой двери.

— Это вы, Жерсанда? За вами никто не следит? — спросила она.

Управительница замка де Сассенаж помотала головой, и дверь распахнулась настежь.

— Что-то нехорошее случилось с малышкой? — спросила Презина, как только они оказались в доме, где никто не мог их подслушать.

Жерсанда тихо охнула.

— Вы тоже это почувствовали…

— Да. На рассвете.

— Значит, она и вправду умирает! — в отчаянии проговорила Жерсанда и опустилась на скамейку.

Презина, по-прежнему пребывающая в обличье пожилой женщины, присела рядом и взяла ее руки в свои.

И тотчас же живительное тепло запульсировало в жилах управительницы. Однако на сердце у Жерсанды по-прежнему было тяжело.

— Вы можете ей помочь? — спросила она.

— К сожалению, сейчас — нет. Марта бродит вокруг нее и сразу почувствует мое присутствие. Ночью я сделаю все, чтобы она продержалась до вашего приезда.

— Но откуда… — начала было Жерсанда, которая не успела сказать знахарке ни слова о своих планах.

— Я читаю ваши мысли так же, как и мысли Альгонды. Мы одной крови, Жерсанда, пусть вы и не обладаете особой магической силой. Поезжайте как можно скорее!

Знахарка встала, подошла к шкафчику и вынула флакон из синего стекла, оправленный в серебряное кружево.

— Не знаю, в чем причина, но сейчас в ней борются добро и зло. И только этот эликсир может вернуть Альгонду к жизни. Доверяю его вам. Пускай выпьет содержимое флакона целиком.

— А ребенок? Не опасно ли это для ребенка?

Презина улыбнулась ей с нежностью.

— Не беспокойтесь о ней. Элора уже появилась на свет. Жерсанда вздрогнула от удивления.

— Так рано? Во имя всего святого, умоляю, скажите, она…

— Девочка полностью здорова и благополучна… если не считать того, что она унаследовала кровь многих поколений фей… Ее жизненная сила уже очень велика. Я чувствую это.

— Тогда и Марта это чувствует!

— Марта не может ничего знать о том, что предначертано Элоре. Пусть это вас не заботит. И поезжайте по большой дороге. Если разбойники решат на вас напасть, увидев Матье, они оставят вас в покое.

— Матье — один против целой шайки? Не думаю, что они испугаются.

Презина потрепала ее по щеке.

— Он не будет один. Я об этом позабочусь. К тому же разбойники никогда не трогают своих.

— Что вы хотите сказать? — удивилась Жерсанда.

— Это правда. Матье — их должник, и, когда придет время, они этот долг с него взыщут.

Жерсанда в недоумении покачала головой.

— Матье и разбойники? Поверить не могу!

— Значит, не верьте ничему, Жерсанда. Но помните, что он окажется в опасности, если приблизится к Альгонде. Пускай свершится то, что предначертано.

— Но ведь если он увидит малышку…

Презина вздохнула.

— Лишь бы Альгонда осталась жива! Остальное образуется. А теперь идите!

Жерсанда схватила флакон и встала.

— Еще одно слово! — остановила ее Презина. — Никто, особенно Марта, не должны видеть этого флакона. Он представляет огромную ценность даже когда опустеет, и вы должны вернуть его мне.

— Так может, перелить эликсир в другую емкость, не такую ценную?

— К сожалению, в таком случае он утратит свою силу, а сейчас ценна каждая капелька! Храните его как зеницу ока! Как собственную жизнь и жизнь той, кого он должен спасти!

Презина проводила Жерсанду до порога. Та вышла и торопливым шагом направилась к замку, испытывая и облегчение, и тревогу от груза ответственности, который отныне ей предстояло нести на своих плечах.

Возвращение домой было странным. Филиппина, к которой вернулась надежда, радостно вслушивалась в болтовню сестер, но отец и Сидония не обменялись ни единым словом. Они даже ни разу не посмотрели друг на друга, словно после серьезной ссоры. Быть может, припадок безумной обитательницы аббатства произвел на них такое тяжелое впечатление? Когда Филиппина заговорила об этом, они оба, казалось, смутились, и Сидония поспешила переменить тему и завела разговор о рыцарском турнире в Романсе. Странная поездка, что и говорить… Спрыгнув с подножки кареты во дворе замка, Филиппина бросилась в комнату Альгонды, страшась, что та могла умереть в ее отсутствие.

Горничная ослабела еще сильнее и выглядела хуже, чем на рассвете. Было очевидно, что ей очень плохо. Священник, пришедший, чтобы ее соборовать, предложил позвать к постели умирающей экзорциста: стоило капле освященного масла упасть на лоб молодой женщины, как она задрожала и выгнулась дугой на кровати. С той минуты никто не осмеливался переступать порог ее комнаты. Было решено ждать возвращения барона. Малышка Элора плакала не переставая. Кормилице не удавалось ее успокоить, и если бы не постоянное присутствие в комнате Марты, она бы тоже убежала, поскольку была уверена: и мать, и дочь одержимы дьяволом.

Филиппина выслушала все опасения челяди и священника и рассердилась. Приказав перенести колыбель малышки в спальню Альгонды, она вслед за слугами вошла в комнату, а когда те вышли, заперла за ними дверь. И в ту же секунду Элора перестала плакать.

Филиппине пришлось надавить пальцами Альгонде на щеки, чтобы заставить ее открыть рот. Девушка вылила ей на язык немного эликсира, который сестра Альбранта отлила в маленький глиняный флакон и передала ей с указаниями, как его следует применять. Склонившись над лицом Альгонды, изо рта которой исходил неприятный запах разложения, она со страхом и надеждой ждала первых признаков действия эликсира. Сжимая в руке руку своей наперсницы, подруги и любовницы, она шептала во вновь установившейся тишине слова любви, рвущиеся у нее из сердца.

Филиппина запрокинула голову, чтобы лучше рассмотреть строгий силуэт замка Рошешинар, возвышавшегося на скале. До него оставалось несколько туазов по извилистой каменистой тропинке, по которой ее осмотрительная лошадка двигалась шагом. В сопровождении брата и его друзей она чувствовала себя пленницей. Что-то несомненно произошло. Она не знала, что именно, но после их возвращения из Сен-Жюс де Клэ в замке Бати установилась странная атмосфера. Филиппине хотелось думать, что причиной тому чудесное исцеление Альгонды, однако удивительная связь, существовавшая между нею, Альгондой и маленькой Элорой, словно бы мешала ей рассказать кому-нибудь о том голубом свете. «Нет, — думала Филиппина, — дело в чем-то другом!»

Очнувшись, Альгонда почувствовала себя лучше, и все же пока не могла покинуть постель. Стоило ей поставить ноги на пол, как начинала кружиться голова и она теряла сознание. Знахарка заявила, что ей нужно полежать еще какое-то время, чтобы окончательно поправиться. Элора отказалась брать грудь кормилицы, поэтому было решено оставить ее с матерью. Филиппина тоже хотела побыть с ними, но отец потребовал, чтобы она выехала на прогулку, а вдогонку резким тоном, какого она прежде никогда от него не слышала, настоятельно порекомендовал как можно скорее подыскать себе супруга.

Сегодня утром, едва она окончила завтракать, Луи, старший из братьев, заявил, что они вместе едут в Рошешинар навестить принца Джема. Филиппина видела его хитрости насквозь: он желал выдать ее за Филибера де Монтуазона, с которым, несомненно, заключил какую-то грязную сделку. Однако если Луи полагает, что ему удастся ее принудить к этому браку, он заблуждается. Теперь, когда Альгонда оказалась вне опасности, Филиппина была решительно настроена держаться как можно дальше от этого негодяя.

Она прищурилась. Солнечный свет бил в глаза.

— Мы почти на месте, сестричка! — медоточивым голосом проговорил Луи, поравнявшись с ней.

Она улыбнулась ему так же лицемерно, едва сдерживаясь, чтобы не влепить пощечину. Отец прав, ей нужно поторопиться. Луи терпеть ее не может, она была в этом уверена. Он, который без конца залазил под юбку к служанкам и укладывал их под себя, не обращая внимания, хочет того женщина или нет, не мог понять ее привязанности к Альгонде. С Филибером де Монтуазоном они одного поля ягоды… Что же мог пообещать ему шевалье в обмен на этот брак? Филиппине не хотелось даже думать об этом, тем более что они уже въехали в ворота замка и миновали караульное помещение. Она почувствовала, что сердце забилось быстрее. Ее решение, сама ее жизнь зависит теперь от Джема. Она уже осознала, какого рода чувство питает к нему со дня той бешеной лесной погони. Пока Альгонда была при смерти, у девушки не было времени думать о себе, но теперь чувства нахлынули на нее с новой силой. Ей предстоит в считанные мгновения открыть принцу их природу, если она хочет избежать его сабли.

Преодолев последний отрезок резко уходящей вверх тропинки, они спешились возле конюшни. Опираясь на руку брата, Филиппина поднялась по ступеням крутой лестницы, ведущей к жилым помещениям.

На террасе апартаментов принца Джема в этот послеобеденный час было солнечно и жарко. Последовав примеру его жен, сидевших на некотором удалении от мужчин под навесом и занятых какой-то восточной игрой, Филиппина отказалась от принесенного специально для нее кресла и опустилась на роскошный ковер, который разложили прямо на мощенном плиткой полу, выбрав место, куда не попадали прямые лучи солнца. Единственная женщина в компании мужчин, турков и французов, отныне составлявших ближайший круг общения принца Джема, она была подобна прекрасному цветку. Она быстро обрела в этом обществе свое место и находила подобное времяпрепровождение вполне приятным. Напрасно Филибер де Монтуазон не спускает с нее ревнивого взгляда! Напрасно Луи расхваливает на все лады мужские достоинства шевалье, вызывая циничный смех его товарищей! В присутствии турецкого принца достоинства остальных мужчин, реальные и мнимые, меркли. Не показывая своих истинных чувств, Джем принимал участие в этой игре и не упускал случая блеснуть остроумием и своим поэтическом талантом. Каждая фраза его была уместной, каждое отступление от темы — обоснованным и интересным. Позади гостей, выстроившись полукругом, стояли рабы и в ритме мелодии, наигрываемой слепым музыкантом, взмахивали пальмовыми опахалами, дабы хоть как-то смягчить влажную духоту воздуха. Невзирая на жару, Филиппина всякий раз заливалась румянцем, стоило ей случайно или намеренно посмотреть на ухоженные руки принца. Тогда она торопливо подносила к губам чашку с горьковатым чаем, которым их потчевали.

Сегодня разговор крутился вокруг самых банальных вещей. Было ясно, что встреча организована с единственной целью навязать дочери барона де Сассенажа общество Филибера. В отместку за этот сговор Филиппина не давала ему слова сказать. Каждый раз, стоило Филиберу де Монтуазону открыть рот, как она ловко меняла тему разговора.

Джем получал огромное удовольствие, наблюдая, как она унижает его противника. По мере того как он узнавал Филиппику ближе, девушка казалась ему все более обворожительной и неприступной, дерзкой и остроумной. Перед ним открывались все новые грани ее нрава и души, обнажая живой ум, который был под стать ее изысканной красоте.

Однако наступил момент, когда терпению Филибера де Монтуазона пришел конец. Он шепнул что-то на ухо Луи, и оба они встали. Юный сеньор де Сассенаж с почтительным поклоном обратился к принцу:

— Принц Джем, позвольте на несколько минут лишить вас общества Елены. Шевалье желает поговорить с ней наедине, и у меня нет причин возражать, разве только это доставит неудовольствие вам.

Разумеется, Джему такой поворот событий очень не понравился, однако он не мог вмешиваться. Поэтому он кивнул и коснулся рукой своей аккуратно подстриженной бородки.

Филибер де Монтуазон подал Филиппине затянутую в перчатку руку, чтобы помочь подняться. Меньше всего на свете ей хотелось снова оказаться наедине с этим негодяем. Может ли она рассчитывать на брата, если шевалье затянет ее в темный угол и снова изнасилует? Судя по поведению Луи, он вряд ли станет вмешиваться. И потом, разве не лучшее средство принудить ее к браку — это застать «на месте преступления» и заявить потом отцу, что это случилось с ее согласия?

— Я не слишком хорошо себя чувствую, мессир! Быть может, выберем другое время для беседы? — попыталась было возразить Филиппина, прикасаясь рукой ко лбу.

— Поверьте, в прохладной комнате вам сразу станет лучше, — заверил ее Филибер де Монтуазон с нарочитой галантностью.

Выбора не было: девушка оперлась дрожащей рукой о руку человека, которого всей душой ненавидела, и встала.

Луи оказался между нею и принцем, а потому Филиппина не видела, как Джем кивнул Анвару, своему молочному брату, после чего тот встал и неслышными шагами покинул террасу.

Рука Филиппины оказалась словно в тисках, взгляд же Филибера де Монтуазона был ледяным и решительным.

— Не вздумайте сопротивляться, моя милая. Следуйте за мной! — прошептал он.

Девушка обернулась и посмотрела на брата.

— Вы составите нам компанию, Луи?

— Обидеть шевалье недоверием означало бы обидеть Всевышнего, сестра моя!

Ги де Бланшфор, до этого с улыбкой наблюдавший за происходящим, добавил наставительно:

— В этих стенах вы в безопасности, мадемуазель Елена! Позвольте шевалье показать вам красоты этого замка, с виду такого сурового!

Это был сговор. Сговор с целью погубить ее навсегда! Не чувствуя под собой ног от ужаса, Филиппина последовала за де Монтуазоном. С террасы до нее донесся громкий смех принца Джема.

— Сюда! Вниз по лестнице! — сказал Филибер де Монтуазон, властно подталкивая девушку к винтовой лестнице, которая вела к одной из башен замка. Они только что вышли из апартаментов принца, казавшихся совершенно безлюдными.

На лестнице Филиппина поскользнулась и больно ударилась локтем о каменную стену, пытаясь удержаться. Да тут можно и шею сломать! Все, с нее хватит! Сила была на стороне шевалье, и все же она, уязвленная его наглостью, повернулась кругом и заявила:

— Вы слишком много себе позволяете, мессир! Дальше я не пойду! Как вы смеете меня…

Он ударил ее по щеке, да так сильно, что Филиппина ударилась спиной о стену и на мгновение перестала дышать.

— Спускайтесь! — последовал приказ.

Она поспешила подчиниться. Однако не успела она сделать десяток шагов, как он схватил ее за воротник, чтобы не дать убежать.

— Теперь по коридору налево!

Коридор этот соединял два здания и был темным, без единого окна, однако шевалье не забыл прихватить по пути подсвечник с горящей свечой.

— Куда вы меня ведете?

Он криво усмехнулся вместо ответа. Филиппина злилась все больше. Нет, она не позволит еще раз надругаться над своим телом! Ни за что! Она толкнула дверь, перед которой оказалась, и вошла в маленькую комнату, оказавшуюся часовней. В центре ее, под распятием, располагался алтарь, освещенный мягким светом пары дюжин свечей. Неужели они решили принудить ее сочетаться с Филибером де Монтуазоном против ее воли? Она ощутила сильный запах ладана. Повернувшись к подпиравшему дверь спиной Филиберу, она спросила со злостью:

— Чего вы от меня хотите?

— Чтобы вы перестали меня провоцировать, — ответил он с вселяющим тревогу спокойствием.

Такого ответа Филиппина не ожидала.

— Я? Я провоцирую вас? Разве вы забыли, что сделали со мной в лесу? Наглости вам не занимать, шевалье!

Он презрительно усмехнулся.

— Вы вынудили меня так с вами поступить. Если бы это зависело только от меня, я бы вас отвел не в часовню, а в свою спальню! Но, быть может, именно этого вам и хотелось? Чтобы я овладел вами в темном углу, как какой- нибудь потаскушкой?

Разъяренная Филиппина бросилась на него, умирая от желания расцарапать это мерзкое лицо. Он легко поймал девушку за запястья и завел их ей за спину, а потом прижал ее к себе. Так же, как и в лесу, под буком… Она с ужасом поняла, какую глупость совершила. Но на этот раз за спиной у нее не было дерева, стесняющего ее в движениях.

— Перестань дергаться и тереться о мои брэ, или я за себя не ручаюсь! — насмешливо проговорил он, в то время как Филиппина, напрягая все силы, пыталась освободиться. Уловив в его голосе нешуточную угрозу, она замерла и попыталась перевести дыхание.

— Я вас ненавижу! — выпалила, сверкая глазами, Филиппина.

— Это не помешает тебе выйти за меня замуж. Мы с Луи уже обо всем условились.

Филтшпина встрепенулась.

— Мнение Луи ничего не значит. Только мой отец может дать согласие на брак, а за вас он не отдаст меня никогда!

— Должен признать, ты тогда ловко все устроила! Даже позаботилась принять зелье, чтобы не забеременеть!

У Филиппины замерло сердце.

— Откуда вам это известно?

— Это не важно. Барон сделает, как ты захочешь. Ты станешь моей женой.

— Никогда!

— Ты выйдешь за меня, или Альгонда умрет.

Она вздрогнула. Шевалье улыбнулся.

— Как видишь, я знаю о твоих противоестественных любовных пристрастиях! В замке нашелся человек, готовый за небольшие деньги рассказать о тебе всю правду!

Филиппина зарделась от ярости.

— Что вы сделали с Альгондой?

— Не приписывайте мне чужих заслуг, я не настолько жесток, как вы полагаете. Я знаю, что после родов она была при смерти, но я тут ни при чем. Я просто сделал так, чтобы она подольше не могла выздороветь — пары капель яда в день, секрет приготовления которого я привез с Востока, для этого вполне хватает. Твоей горничной сразу станет лучше, как только она перестанет его принимать. А до тех пор она — в моей власти. Одна лишняя капля — и она умрет, причем завтра же!

У Филиппины заболело сердце. Так вот почему Альгонда не поправляется! Негодяй де Монтуазон подкупил кого-то из служанок, и та постоянно подливает Альгонде яд!

— Как вы могли? Ведь ваш долг — спасать жизни! Вы не достойны быть в рядах ордена!

— И это — еще одна причина поскорее распрощаться с монашеским саном!

Она промолчала.

— Я буду приезжать в Бати вместе с принцем Джемом, а ты сделаешь так, чтобы твой отец поверил, будто я нравлюсь тебе все больше и больше.

— Вы недооцениваете моего отца. Он не попадется на эту уловку!

— Вы ошибаетесь! Участие в турнире в Романсе для меня — возможность доказать, чего я стою. Женщины непостоянны, гласит народная мудрость. И тебе, моя красавица, придется постараться, чтобы он тебе поверил.

— И вы перестанете отравлять мою горничную?

— Разумеется. Если ты пообещаешь, что сделаешь все, о чем я сказал. Здесь, в этой часовне, перед лицом Господа!

Настолько ли сильна ее любовь к Альгонде, чтобы совершить ради нее клятвопреступление? Лицо Джема промелькнуло у нее перед глазами. Только его, его одного желает она видеть своим супругом! Но ведь он — мусульманин! Решится ли он сменить веру, чтобы быть с ней? Она не была в этом уверена. Значит, нужно выиграть время. Да-да, выиграть время, даже если придется опуститься до богохульства.

— Ваша взяла, Филибер. Я выйду за вас замуж. Но не надейтесь, что мой отец легко переменит свое решение.

Я не знаю, в чем причина, но он терпеть вас не может, и так было и раньше, еще до того, как вы начали за мной ухаживать. Может пройти много месяцев, прежде чем наша помолвка состоится.

Он отпустил ее руки, удовлетворенный ответом.

— Мне достаточно вашего слова. Я подожду. Но если ожидание затянется, я буду приходить и задирать вам юбку, когда захочу.

Она вздрогнула, услышав такую угрозу.

— Сегодня можете не бояться, я обещал вашему брату, что не притронусь к вам.

Он открыл дверь и позволил ей выйти. В узком коридоре было очень темно, и все же Филиппина успела увидеть тень, поспешно удалявшуюся в сторону лестницы. На человеке, следившем за ними, был тюрбан — это было ясно по очертаниям его головы. У Филиппины сразу стало легче на душе: кто бы ни был этот человек, принц Джем узнает о том, что только что произошло.

— Хвала Создателю, приехали! Наконец-то! Мальчик мой, ты довез-таки нас до места! — шумно обрадовался сидящий в повозке мэтр Жанисс.

Дорога устремлялась к неприступным барбаканам, под которыми открывался проезд между высокими стенами, окружавшими со всех сторон замок Бати. Мэтр Жанисс, который только что, закрыв глаза ладонями от солнца, рассматривал замок, дернул сидящего на облучке с поводьями в руках Матье за шапку так, что натянул ее ему на глаза.

Матье за время поездки уже успел привыкнуть к этой шутке и молча поправил шапку. Пальцы у него занемели и слушались плохо. Он устал править, устал от противоречивых эмоций и мыслей. Когда мэтр Жанисс попросил отвезти их с Жерсандой в Бати, он наотрез отказался. Но Жаниссу удалось уговорить кузнеца дать юноше меч с тем, чтобы он мог охранять их в дороге. Узнав об этом, Матье смирился. Разве можно упускать такой случай? Убивать барона в его собственном доме, если поразмыслить, не самая лучшая задумка, но ведь теперь, когда меч у него, можно в любой момент убежать в лес, к разбойникам! Но и от этой идеи он отказался, поскольку глубоко уважал Жерсанду и ее суженого. Тогда он решил, что встретится в Бати с Альгондой и расскажет о том, что обручился с дочкой кузнеца. Матье был уверен, что обрадуется, увидев ее слезы. Горькая месть… Однако чем ближе они подъезжали к замку, тем сильнее ему хотелось обнять ее. Когда повозка переезжала через подъемный мост, сердце его забилось так сильно, что вспотели руки. Он поспешил вытереть их о штаны, чтобы не выпустить поводья из бычьей кожи.

Сидящая рядом Жерсанда улыбалась. У нее на поясе, утопая в складках широкой юбки и в ее обширных телесах, не замеченный никем, в полотняном мешочке покачивался флакон с эликсиром Презины. Они ехали два дня, и обе ночи провели в тавернах с хорошей охраной. Когда она уснула в конюшне, на соломе, рядом с такими же не слишком обеспеченными постояльцами, как они с Жаниссом и Матье, во сне ей явилась Презина, прозрачная, словно облако тумана, и в то же время реальная настолько, что Жерсанда уловила присущий ей запах свежей листвы и трав. Как и обещала, фея оберегала их в пути и, насколько это было возможно из-за постоянного присутствия рядом Марты, присматривала за Альгондой.

— Нужно спешить! — посоветовала фея. — Ребенок пока еще удерживает ее в этом мире, но она очень слаба и, если вы с эликсиром не поспеете вовремя, может снова впасть в забытье. И тогда ничто не сможет ей помочь.

Едва лишь петух начал чистить перья, Жерсанда разбудила своих спутников и потребовала, чтобы они скорее продолжили путь и затемно прибыли в Бати.

На душе у нее стало легче.

Полусидя на постели и опершись спиной о подушки — положение, в котором удобно было кормить Элору грудью, — Альгонда растроганно наблюдала за малышкой. Пальцем она легонько пощекотала крошечную ручку новорожденной и невольно залюбовалась ее красивыми тонкими ноготками. Инстинктивно пальцы ребенка сомкнулись вокруг пальца матери с силой, неожиданной для такой крошки. Элора была так мала, что помещалась на согнутой руке матери, и только одна Альгонда ощущала таящуюся в ней силу.

Обе они должны были умереть. Вместе. Альгонда знала, что это дочь вернула ее к жизни и до сих пор поддерживала в ней силы. Руководил ли ею инстинкт самосохранения? Неужели младенец понял, что его выживание зависит от жизни матери? Или это был результат любви и взаимопонимания — настолько сильных, что мать и дочь уже не могли, существовать друг без друга? Колыбель стояла рядом с кроватью Альгонды, но Элору укладывали туда только на ночь. На протяжении дня она лежала на животе матери, поверх ночной сорочки, прижав голову к тому месту под левой грудью, где хорошо прослушивалось биение сердца. Если Альгонда переворачивалась, малышка начинала плакать. Матери приходилось снова укладывать дитя под свою налитую молоком грудь, и Элора тут же успокаивалась.

Кроме Франсин, служанки, приносившей ей еду, и Филиппины, до недавнего времени покидавшей ее комнату только ночью, Альгонду никто не навещал, поэтому у нее было много времени, чтобы обдумать случившееся. Она была уверена, что зелье Марты разбудило в ней остатки яда вивера. Но при рождении дитя было окутано светом, значит, зло, которым гарпия хотела его отметить, его не коснулось. Как не коснулось оно и самой Альгонды. Не было сомнений, что разлучить ее с Элорой после родов было огромной ошибкой, но можно ли было за это осуждать повитуху, желавшую оградить слабенького ребенка от болезни, подтачивавшей здоровье матери? Да и сама Альгонда не стала против этого возражать. Даже после того, как Филиппина заявила, что это эликсир сестры Альбранты исцелил ее, Альгонда продолжала верить — чудо исцеления произошло только потому, что ей вернули ее девочку. И она больше не хотела с ней расставаться. Что до ее нынешнего недомогания, то она до сих пор не находила ему объяснения. Повитуха сказала, что раны ее зажили. Молодая женщина несколько раз в день принимала настоянную на железе воду, которая давно должна была поставить ее на ноги, однако даже встать, чтобы помочиться, она не могла, — такая слабость была во всем теле. О том, чтобы ходить, речи быть не могло, поскольку ноги почти не слушались. Словно бы она сама отказывалась возвращаться к привычной жизни. Выходить из этой комнаты. Видеть Марту. Что она предпримет, узнав, что ее чары не сработали и Альгонда с Элорой не будут ей подчиняться? Убьет обеих? Быть может, именно поэтому Альгонда не торопится поправляться? Она сама не знала ответа на этот вопрос.

И все же сегодня она чувствовала себя лучше.

Прошлой ночью к ней явилась Презина в своей призрачной ипостаси.

— Твоя мать скоро приедет и привезет тебе эликсир Древнейших. Ты должна жить, Альгонда! Так нужно!

— Марта этого не допустит. Она знает правду. О вас, обо мне и об Элоре. Все потеряно.

Презина приложила свою призрачную руку к ее лбу.

— Вспомни то видение из будущего, о котором ты мне рассказывала. Ты, стоящая на носу лодки с плоским дном…

И Альгонда вспомнила. Вспомнила все до мельчайших подробностей — плеск весел у себя за спиной, запах озерной воды и бархатистый туман, расступающийся перед ее раскинутыми крестообразно руками… И из просвета в тумане на нее изливается свет… Она увидела Матье, постаревшего, со шрамом от раны, которую нанес ему ястреб.

А ведь, когда видение посетило ее впервые, на сына хлебодара ястреб еще не напал…

— Ты должна верить в свою судьбу, Альгонда! Она — единственная истина в этом мире! — сказала фея и исчезла.

С той самой минуты к Альгонде вернулись уверенность и покой.

Элора выпустила ее палец. Она уснула во время кормления и теперь ничем не отличалась от любого другого младенца. Легкая улыбка коснулась губ Альгонды. Презина не решилась бы отправлять флакон в Бати, ставший логовом Марты, если бы не была уверена, что эликсир уравновесит силы в этом мире.

Она погладила дочь по золотистым волосам, осторожно вынула у нее из ротика сосок и уложила ее поудобнее.

— Ты почему такой хмурый, а, Матье? Ты же стал отцом! — ткнув юношу локтем в бок, спросил мэтр Жанисс.

Что-то пробурчав себе под нос, Матье собрался было пригубить кружку с пивом, но она предательски задрожала у него в руке. Ничего не ответив собеседнику, он стал пить. Две девицы из челяди, усадив их за стол и подав им пива, уселись в дальнем углу и, хихикая, стали обсуждать приезжих.

Как только повозка прибыла на задний двор, Филиппина отвела мужчин в комнату позади кухни, пообещав позвать их, как только Альгонда примет чудодейственное средство. Жерсанду она увела с собой. Матье же оставалось только ждать объяснения с Альгондой, желательно подальше от посторонних глаз и ушей. Но нужен ли вообще ему этот разговор? У Альгонды родился ребенок. «Твой ребенок», — так сказала Филиппина. «Отец ребенка — ты, Матье», — подтвердила Жерсанда. Но, кто знает, ведь Альгонда могла зачать его и от барона? Он никак не мог перестать об этом думать. Иначе почему Альгонда ничего ему не сказала? Разумеется, они расстались не по-доброму. Он разорвал помолвку, отменил свадьбу, но… Ребенок! Разве может он не думать о ребенке?

Мэтр Жанисс в третий раз своей полной рукой схватился за кувшин и налил в свою кружку добрую пинту.

В горле пересохло и сильно хотелось есть. Повысив голос, он обратился к девицам:

— Вы что, не слышали приказания своей хозяйки? Немедленно дайте нам бульона! И побольше! Так она сама сказала! Или мне самому сходить на кухню и взять?

Едва дверь приоткрылась, как его носа коснулся аромат жаркого. Настоящий гурман, он в нетерпении облизнул губы.

— Задний окорок косули в брусничной подливке!

Закрыв глаза, мэтр Жанисс продолжал принюхиваться.

— Голуби на вертеле… Фламбеиз мирабели… Хм-м-м… Суфле… Пирог с шампиньонами… Клянусь богом, я отведаю всего понемногу! А ты что скажешь?

Не услышав ответа, он повернулся к поглощенному ревнивыми мыслями Матье и снова насел на него:

— И долго ты собираешься дуться?

Матье покосился на своего спутника.

— А я не дуюсь. Я думаю.

— О чем же это, черт возьми, ты думаешь? Или ты больше не любишь мою малиновку?

— Сейчас дело не в этом, мэтр Жанисс…

— По мне, так именно в этом! Фанетта, конечно, хорошая девушка, но, как мужчина мужчине… Как бы это сказать… Это как сравнивать омлет с… с… — Он задумался. — С паштетом из трюфелей!

Сравнение вышло таким забавным, что Матье невольно улыбнулся.

— Ну вот, ты же и сам понимаешь! Вы помиритесь, поженитесь и будете растить малышку…

Мэтр Жанисс прищелкнул языком.

— …И поскорее, а то нам надо возвращаться! В этом доме честных людей принято морить голодом! Эй, вы, тали! — крикнул он в сторону двери и привстал на лавке.

Как бы мэтр Жанисс не кричал, поварята были слишком далеко и не слышали его. Но стоило ему сесть, как появилась служанка с супницей и двумя мисками. Следом за ней вторая внесла на блюде порядочный кусок жареного окорока, еще дымящийся.

Сердце Альгонды подпрыгнуло от радости, когда порог комнаты переступила ее мать. Мгновение — и Жерсанда уже сидела на краешке постели и обнимала маленькую Элору. Филиппина заперла за собой дверь и передала им слова Филибера де Монтуазона.

— Мне пришлось уступить, мадам Жерсанда. Но вы уверены, что эликсир нейтрализует действие яда?

— Думаю, да.

— Тогда не будем медлить! — решила Филиппина.

Жерсанда уложила Элору в колыбельку, повернулась к молодым женщинам спиной и, приподняв юбки, вынула из мешочка пирамидальный флакон. Когда она протянула его Альгонде, у Филиппины округлились глаза от изумления.

— Погодите, Жерсанда! Можно мне посмотреть на флакон?

Мать с дочкой переглянулись. Альгонда кивнула, и Жерсанда передала дочери барона флакон из синего стекла. Та повертела его в руках.

— Он очень похож на тот, что я однажды видела в руках сестры Альбранты. Именно из него она налила лекарство, которое излечило тебя от жара, Альгонда!

— Наверняка это совпадение. Знахарка из Сассенажа рассказала мне, что этот эликсир сохраняет свои свойства только в таких вот синих флаконах, — сказала Альгонда и откупорила бутылочку со снадобьем.

Теперь она знала, кому Презина передала на хранение второй флакон. И сразу же об этом пожалела: если гарпия снова проникнет в ее сознание, то узнает и эту тайну. Решив пока не думать о неприятном, она поднесла горлышко к губам и залпом выпила горькую жидкость.

Заброшенная пустынь находилась в самом сердце леса Кульм. Там было тихо и пустынно — именно такое место Жак де Сассенаж и искал. Звук шагов по плиточному растрескавшемуся полу эхом отдавался под низкими позеленевшими сводами святилища, поэтому, вздумай кто-то пойти за ними следом, они бы об этом сразу же узнали. Напряжение, которое сводило ему плечи с того самого разговора с Мартой, чуть отпустило. Барон Жак еще раз выглянул в коридор, дабы убедиться, что там никого нет, затем закрыл за собой массивную, обитую гвоздями дверь. Они оказались в маленькой комнатушке без окон — одной из трех, которые сохранили жилой вид, в отличие от остальных помещений, за многие годы колонизованных насекомыми и растительностью. Местные жители наведывались сюда крайне редко, если не считать воров и разбойников. Поэтому, если в окрестностях случались ограбления или вооруженные нападения, Прево со своими людьми в первую очередь заглядывал сюда.

Прево и порекомендовал Жаку де Сассенажу это место, когда проблема с волками была улажена. «Про эту пустынь давно забыли и Бог, и дьявол!» — были его слова. Барон Жак именно в таком месте и нуждался.

Он остановился в мигающем свете фонаря, который Прево отвязал от своего седла и передал ему перед тем, как уехать обратно в деревню. Барон зажег его и пригласил своего младшего сына Франсуа и друга Эймара де Гроле проследовать за ним в полуразрушенное здание пустыни.

Оба его спутника с серьезными лицами ожидали, когда же он заговорит. Эймар де Гроле стоял, прислонившись спиной к стене, чуть согнув ноги и упираясь в поросший мхом пол подошвами сапог. Руки он скрестил на груди. Франсуа присел на старый деревянный табурет, сплошь источенный жуками. Рядом с ним валялся древний, набитый соломой матрас, в котором подрастал выводок крошечных мышат.

— Вы наверняка спрашиваете себя, что мне взбрело в голову и зачем я привез вас сюда, — начал Жак, устремляя взгляд на облупленное распятие, висевшее на ржавом гвозде на стене, прямо над головой его сына.

От этого распятия расходилось звездами тончайшее кружево огромной паутины, протянувшейся через весь сводчатый потолок.

— Наверняка с вами, друг мой, приключилась какая-то неприятная история, — отозвался Эймар.

Жак кивнул.

— Хуже и быть не может. В моем доме поселился дьявол.

Франсуа вздрогнул.

— Что вы такое говорите, отец?

— Правду, сын. Я сражался с ним, а потому знаю, каков он и на что способен.

Эймар нахмурился, и густые прямые брови его сошлись в одну темную черту. Он промолчал. Барон Жак был его закадычным другом, поэтому он ни на мгновение не усомнился ни в его храбрости, ни в том, что он пребывает в здравом уме.

Франсуа переводил испуганный взгляд с отца на его друга и обратно. Жак подошел к нему и погладил по плечу.

— Все, о чем я вам сейчас расскажу, должно оставаться тайной. Кроме вас никто не должен это знать.

Франсуа поднял голову и посмотрел на отца. Он был белый как полотно.

— И даже Луи?

— Особенно Луи.

— Но ведь он — старший, — возразил Франсуа. Он не чувствовал в себе достаточной силы, чтобы сразиться с дьяволом, даже если отец его об этом попросит.

Жак вздохнул и сказал:

— Луи слишком резкий и бескомпромиссный. Он не смог бы смириться с существующим положением вещей, если бы узнал правду. И наверняка постарался бы, не сообщая мне, что-то предпринять, поставив под угрозу нас всех.

— Даже если сам дьявол перешел тебе дорогу, Жак, ты можешь на меня рассчитывать! — сказал Эймар де Гроле, ударяя себя кулаком в грудь.

Барон поблагодарил его невеселой улыбкой и снова обратился к сыну:

— Ты помнишь свою мать?

— Почему ты спрашиваешь, отец? При чем тут она?

Жак сделал пару шагов назад, чтобы лучше видеть лица обоих своих собеседников. Он прекрасно знал, что Эймар боготворил Жанну де Коммье, но, узнав о том, что они с Жаком любят друг друга, отступился и стал для нее верным другом.

— Нам врали. Все эти годы! И то была страшная ложь!

— Что ты этим хочешь сказать, Жак? — спросил Эймар, у которого при упоминании о Жанне, как обычно, чаще забилось сердце.

Жак на секунду закрыл глаза. Здесь, в месте, освященном многолетними молитвами монахов, услышит ли его дьявол и покарает ли за признание, которое он собирается сделать? Нет! Дьявол остался в Бати и плетет там свои интриги, а ему предстоит найти средство обезопасить от них себя и родных. Голос его понизился до шепота, веки же оставались полуприкрытыми, когда он начал свой рассказ:

— Твоя мать до сих пор жива, Франсуа.

Юноша вздрогнул всем телом. Стул, источенный жуками и избыточной влажностью, не выдержал: ножка отломилась, и Франсуа повалился спиной на пол. Пока он вставал, ругаясь себе под нос, Эймар де Гроле с волнением смотрел в глаза своему другу Жаку.

— Ты хочешь сказать, что это она одержима дьяволом?

Жак печально покачал головой.

— Нет, но от прежней Жанны в ней ничего не осталось. Она сошла с ума.

Пока сын отряхивал брэ от пыли и потирал ушибленное о выступающие края плитки место, досадуя на себя за неловкость и совершенно сбитый с толку словами отца, Жак де Сассенаж рассказал ему и Эймару о событиях последних дней.

— Перестань немедленно, или меня стошнит! — со смехом вскричала Жерсанда и увлекла дочь обратно к кровати.

Она присела на край постели, чтобы отдышаться. С таким весом и после таких треволнений у любого голова пойдет кругом!

Альгонда уселась рядом с матерью. Филиппина так и осталась сидеть на прежнем месте и с изумлением смотрела на кружащихся по комнате мать и дочь. Эффективность эликсира была просто поразительной!

— Сейчас не время хворать, милая моя матушка! — проговорила Альгонда и звонко чмокнула мать в пухлую щеку. — Я словно снова на свет родилась!

— Я вижу, вижу, моя малиновка! Господи, как же я этому рада!

Она с улыбкой обняла девушек за плечи. Но в это мгновение проснулась и заплакала маленькая Элора, нарушая чудесным образом установившееся между тремя женщинами взаимопонимание.

Альгонда вскочила на ноги и подошла к колыбели. Рядом на стене висел роскошный обюссонский гобелен, на котором были изображены рыцарь и дама его сердца.

— Прелесть моя! — пропела она, беря девочку на руки и прижимая к груди.

Элора сразу же затихла. Сердце Альгонды радостно застучало. При желании она с легкостью вспоминала белый прекрасный город и голубоватый свет, который, она была в том уверена, исцелит все ее душевные раны, даже самые застарелые. Все страхи ее волшебным образом испарились. Она не знала, каким образом обведет вокруг пальца Марту, как спасет от нее себя и свое дитя, как добьется исполнения пророчества, но одно было ясно: у нее все получится.

— Ой-ля-ля! Что скажет мэтр Жанисс, когда увидит меня растрепанной? — проговорила Жерсанда у нее за спиной.

Альгонда повернулась и с радостным удивлением воззрилась на мать.

— Мэтр Жанисс приехал с тобой?

Щеки управительницы замка зарделись.

— Ты должна знать, Альгонда! Мы собираемся пожениться. Конечно, если барон позволит.

— Какая замечательная новость, Жерсанда! — воскликнула Филиппина и коснулась ее рукава своей холеной ручкой.

— Похоже, она всех радует, — почти извиняющимся тоном отозвалась управительница, увидев, каким счастьем светится лицо дочери.

— Ты же знаешь, я люблю его как отца! Позови его, пускай посмотрит на маленькую Элору! Наверное, он тоже волнуется! — предложила Альгонда и подошла к окну, скрытому за задернутыми занавесями.

— Не покажешься же ты ему в таком виде! — с упреком сказала ее мать. — Ты ведь в одной рубашке!

Альгонда совсем забыла, что раздета.

— Ты права, пойду приведу себя в порядок. Мне давно пора занять свое настоящее место в этом доме!

— Дело в том, что мы приехали не одни… — проговорила Жерсанда, кусая губы.

При виде виноватого лица матери Альгонда остановилась и посмотрела на нее вопросительно.

— Матье тоже здесь, — сказала Жерсанда. Ситуация была неловкой, и ей хотелось поскорее объясниться с дочкой.

У Альгонды задрожали руки. Матье… Ее Матье!

— Он знает об Элоре. Я сама ему сказала! — вступила в разговор Филиппина.

У Альгонды подкосились ноги — поступок ее юной госпожи знаменовал собой большие перемены. Она присела на обитый камчатной тканью табурет, так, чтобы видеть обеих женщин, и прислонилась спиной к стене. Жерсанда и Филиппина смотрели на нее с одинаковой нежностью.

— Я не все рассказывала тебе в письмах и, по правде говоря, не знаю, почему он согласился ехать с нами, — сказала Жерсанда, которой не хотелось, чтобы Альгонда тешила себя надеждами, грозившими обернуться большим разочарованием.

Альгонда с беспокойством посмотрела на мать. Жерсанда продолжала, нервно теребя подол своего платья:

— В последнее время они с Фанеттой всегда были вместе…

Альгонда опустила голову. Она перестала качать Элору, но даже не заметила этого.

Филиппина пожала плечами:

— Теперь, когда родился ребенок, хотела бы я посмотреть, как эта Фанетта его удержит! Он женится на тебе, Альгонда. Я об этом позабочусь.

Раньше Филиппина клялась, что не допустит, чтобы они с Матье были вместе, теперь же… Такая перемена удивила Альгонду, однако она не стала ни о чем спрашивать. Судя по всему, причиной было чувство, которое ее юная госпожа питала к принцу Джему. И все же Альгонда не могла допустить, чтобы Матье взял ее в жены по принуждению. Не этого она хотела… А еще была Марта. Если даже Филиппина позволит им с Матье быть вместе, что предпримет гарпия на этот раз, чтобы их разлучить? Альгонда не забыла, что по своей воле отказалась от Матье, чтобы его спасти. Она и сейчас была готова принести эту жертву. Невзирая на появление на свет Элоры… Ради Элоры!

— Не нужно, мадемуазель Елена! — сказала она и с ласковой улыбкой посмотрела по очереди на дочь барона и на мать.

— Ты не хочешь? — удивилась Филиппина.

— Нет. Мы должны уметь позволять тем, кого мы любим, самим решать свою судьбу. Иметь право выбора так же ценно, как и быть свободным. Не хочу, чтобы Матье его лишили.

Филиппина опустила глаза. Щечки ее порозовели — она осознала всю справедливость слов своей наперсницы. Быть может, в этих словах крылся даже укор… Однако она не обиделась. Она его заслужила. Опустив глаза, Филиппина стала разглаживать ладошкой подол своего желтого платья из переливчатого шелка, измявшийся во время, обратной дороги. На нее вдруг навалилась усталость. День подходил к концу, и он принес достаточно треволнений. Филиппина подняла свой чуть курносый носик и сказала:

— Я сделаю так, как ты захочешь, Альгонда! Знай, на этот раз я не стану препятствовать, даже если ты захочешь вернуться в Сассенаж, если тебе там будет лучше…

Альгонда улыбнулась. Действительно, ее госпожа сильно переменилась.

— Пока еще рано говорить об этом, мадемуазель Елена. Подождем сначала, что скажет мне Матье при встрече!

Она встала, передала Элору матери, которая к этому времени успела поправить свои косы. О том, чтобы появиться перед хозяевами растрепанной, и это вдобавок к измятому и запыленному в дороге платью, не могло быть и речи.

— Покачай ее немного, мамочка! Мадемуазель Елена, прошу вас в первый и последний раз, помогите мне одеться! В одиночку я с корсетом не справлюсь!

От удивления Филиппина часто-часто заморгала.

— Я? Но ведь…

Альгонда засмеялась и, подмигнув, сказала:

— Если сир де Монтуазон не врет, только Франсин может каждый день кормить меня ядом. И я очень хочу посмотреть, какое у нее будет лицо, когда я встречу ее одетой и здоровой!

Эта мысль пришлась Филиппине по душе. Качаясь от усталости, она все же встала с кровати, оставив Жерсанду шептать ласковые слова на ушко своей крошечной внучке. Говоря себе, что Луи пришел бы в ярость, узнав, что она собирается сделать, Филиппина последовала за Альгондой в ее уборную. Но стоило у них за спинами упасть толстой бархатной занавеси, как в награду за покладистость она получила страстный и сладкий поцелуй.

В сердце старинного полуразрушенного эрмитажа снова воцарилась тишина. Жак де Сассенаж стоял, слушая глухой стук собственного сердца и глядя на друга и сына, опустивших головы в глубоком раздумье. Он прокашлялся и отошел от двери, к которой прижимался спиной. От волнения он вспотел, но теперь ему вдруг стало холодно. Его спутники не шелохнулись. Мыслями он снова вернулся в прошлое, ставшее сейчас тяжким бременем. Последние четыре дня он только и делал, что предавался воспоминаниям. Многое стало понятно, многое открылось с новой стороны, многие маски упали, многие недомолвки Марты обрели смысл. Не столько события последних дней, о которых он только что рассказал сыну и Эймару, сколько его собственные догадки и выводы, стоившие ему немало трудов, занимали его мысли.

— Знайте, что до сегодняшнего дня я, как и вы, пребывал в сомнениях, не знал, что мне делать, — сказал он, подойдя к ним поближе.

Эймар де Гроле и Франсуа невольно сделали то же самое, чтобы лучше слышать, и теперь они втроем стояли возле ниши, в которую сын барона поставил фонарь. В нем по-прежнему горела восковая свеча, наполняя комнату едва слышным запахом дыма и меда. Жак положил руки им на плечи так, что вместе они образовали треугольник. Сын и друг внимательно смотрели ему в глаза и ждали. Эймар де Гроле, который никогда не сдавался без борьбы, спросил:

— Ты не думал передать это дело в епархию?

Жак отрицательно помотал головой.

— Я слишком хорошо знаю их обычаи. Пока суд да дело, эта дьяволица пепла от них не оставит! С колдуньей такой силы я еще не сталкивался. На моих глазах сквозная рана у нее в горле заросла, а сама она в это время смеялась надо мной! Нет, церковники с ней не справятся. Если бы она их боялась, то не ходила бы на мессы. Порог церкви она переступает безбоязненно.

— Если так, мы пропали, — перекрестившись дрожащей рукой, сказал Франсуа.

— Я так не думаю, — отозвался барон Жак.

Он убрал руки с плеч своих спутников.

— Если бы она хотела нам навредить, то давно бы уже сделала это. Она сама мне об этом сказала. Она дожидается какого-то события. Чего-то, что связано с Жанной, Еленой и Альгондой.

— А я думал, в деле замешана Сидония, — проговорил, поднимая глаза на отца, Франсуа.

— Сидонию она просто использовала, чтобы отвлечь внимание от своей истинной цели. Она — невинная жертва чужих интриг и, без сомнения, пленница ведьмы. Верь мне, сын! Я денно и нощно обдумывал то, что случилось, старался вспомнить прошлое и понять. И на сегодняшний день я знаю, почему Жанну постигло такое ужасное несчастье!

Жак раздавил между указательным и большим пальцами паучка, который упал со своей паутины и повис на тончайшей ниточке, щекоча ему нос. Эймар и Франсуа не спускали с него внимательных глаз. Его серьезность и суть разговора пугали и завораживали их.

— Помнишь ли ты, Эймар, те моменты, когда Жанна словно бы теряла контакт с происходящим вокруг, погружаясь в какие-то тревожные мысли?

Барон де Брессье кивнул. Это была одна из характерных особенностей Жанны де Коммье, делавшая ее такой желанной! Эти внезапные минуты забытья, беспричинные и не связанные ни с каким определенным событием, делали ее удивительно ранимой. Длилось это забытье обычно недолго: приходилось повторить вопрос или фразу, и вот уже Жанна снова прислушивается к разговору, но улыбается смущенно, словно в чем-то провинилась. Она никогда не извинялась, но осеняла себя крестным знамением. Каждый раз.

— В первые годы брака я ни о чем не волновался. Почти всегда Жанна светилась радостью и была ко всем очень добра. Рождение Луи и твое, Франсуа, казалось, положило конец этим странностям, в последнее время принявшим форму ночных кошмаров, о которых она отказывалась мне рассказывать. Когда же Жанна забеременела Еленой, все началось снова и даже усилилось. Не проходило и ночи, чтобы моя жена не проснулась с криком, прижимая руки к животу, и успокаивалась только в моих объятиях.

— Я помню. В те времена она выглядела нездоровой и усталой. Она рассказала тебе, что ей снилось? — спросил взволнованный Эймар.

— Однажды она решилась и сказала, что ее мучают не кошмары, а видения будущего, — со вздохом сказал Жак.

— Как… Как это бывает у колдуний? — запинаясь, спросил Франсуа.

— Твоя мать не была колдуньей. Она была очень набожной и исповедовалась каждый раз, когда у нее случались эти видения. Аббат Мансье, с которым я три дня назад имел долгую беседу с глазу на глаз, прекрасно это помнит. Он считает ее умершей, а потому решился нарушить тайну исповеди и рассказал, что в свое время был поражен тем, насколько верными оказались ее предчувствия. Насколько ему было известно, все они сбылись. Жанна предсказала смерть одного из наших соседей на охоте, эпидемию, роды раньше срока. Она предвидела не только смерти, страдания и другие гадости, но и моменты счастья, неожиданного и нечаянного. Аббат Мансье убеждал Жанну, что ее умение предвосхищать события — Божий дар, хотя другой бы на его месте отправил ее на костер.

— Но при чем здесь Марта? — снова перебил отца взволнованный Франсуа. Прежде он о матери ничего подобного не слышал.

— За несколько недель до того, как твоя сестра появилась на свет, наша повитуха умерла перед запертыми воротами замка, с наружной стороны крепостной стены. Тело нашли стражники на рассвете. Они ничего не слышали, но по широко распахнутым глазам бедной женщины и по ее испуганному выражению лица было ясно, что перед смертью она чего-то страшно испугалась. Аббат Мансье рассказал мне, что в ту же ночь у Жанны было новое видение. Она сказала, что дорогу повитухе перешел дьявол и она умерла от ужаса.

Франсуа дрожал, потирая предплечья. Жак, всецело пребывавший во власти своих воспоминаний, этого не заметил.

— В тот же вечер в замок явилась другая повитуха, которую я в свое время прогнал из-за ее редкостного уродства. Прежде она много лет безупречно служила нашему семейству. Вернувшись, она сказала, что не держит зла, и старалась не попадаться лишний раз мне на глаза. Жанну, как мне показалось, ее присутствие в замке смущало, но я не переменил решения, сказав себе, что бедная женщина не виновата в том, что родилась такой некрасивой. Сказать по правде, Жанна была так слаба, что я опасался потерять и новорожденного, и ее саму.

— А Марта? — не отступался Франсуа.

— У дьявола много лиц, сын мой! Накануне родов Жанна разрыдалась и с силой, какой я от нее не ожидал, вцепилась в мою сорочку. «Ради любви ко мне, Жак, дорогой, прогони ее, прогони, или я умру! За этим она вернулась! Отхочет отомстить!» — умоляла она меня. И я уступил, так моя супруга была напугана. Я приказал выставить повитуху за ворота. Ты, наверное, помнишь эту историю. Ты тогда гостил в Бати.

— И поспешил привезти другую повитуху, ту, что жила в соседней сеньории! — кивнул барон де Брессье.

— К Жанне вернулся покой, по крайней мере, пока твоя сестра не появилась на свет. Я предложил назвать малышку Елена, и Жанна, услышав это, взвыла, как волчица, у которой отнимают потомство. Крик ее был мало похож на человеческий, и в нем было столько боли, что я испугался, не сошла ли она с ума. Думаю, те, кто его слышали из челяди, да и сами стены замка, его не забыли.

Эймар де Гроле на секунду закрыл глаза. На сердце у него стало еще тяжелее. Он прекрасно помнил этот крик.

В ту минуту он прогуливался по саду, ожидая, когда сможет поздравить Жанну с рождением малыша.

— На этот раз я уже не мог делать вид, что ничего не происходит. Я хотел знать правду. Я расспрашивал Жанну до тех пор, пока она не призналась, почему не хочет, чтобы твоя сестра, Франсуа, носила это имя. Она рассказала мне о видении, посещавшем ее каждую ночь с тех пор, как прежнюю повитуху нашли мертвой.

Барон Жак умолк под грузом вины, которую ощутил снова, стоило всколыхнуться давним воспоминаниям. Столько лет прошло! Его ли вина, что он о многом забыл? Ведь он не верил и сотой доле того, что она рассказывала… Да и потом, мог ли он что-то изменить? Жак прочистил горло, жалея, что не прихватил с собой несколько добрых пинт пива, чтобы промочить пересохшее горло.

Но увидев, как серьезно на него смотрят его спутники, какое волнение написано на бледном лице сына, он продолжал:

— «Елена нужна дьяволу! — сказала мне Жанна. — Ему нужно ее лоно, чтобы воцариться в этом мире. Знаю, это кажется тебе сумасшествием, но я в своем уме, Жак. Просто я — другая. Я вижу то, что будет. Чего пока нет, но что обязательно свершится. Наследника дьяволу родит Елена, и будет он так волосат, так страшен, что она захочет спрятать от всех своего первенца. Наша дочь отдаст его Мелюзине, чтобы расстроить планы дьявола. Знай, Жак, он все время бродит рядом с нами! И так будет до тех пор, пока не наступит урочный час. Помоги мне избавить нас от него, помоги обмануть дьявола!» Она так умоляла меня и так плакала, что я уступил, пребывая в уверенности, что аптекарь найдет способ ее исцелить. Тогда ее речи казались мне такими невероятными и странными, что я и мысли не допускал, что это правда. Елена стала Филиппиной, а Жанна снова повеселела. Последующие беременности прошли благополучно, и я совсем забыл эту историю, тем более что Жанна никогда о ней больше не вспоминала. Не рассказывала она мне и о новых своих видениях. Думаю, она поняла, что я ей не поверил.

— А кто бы поверил? — вздыхая, поддержал Эймар старого друга.

Жак покачал головой.

— Прошло шесть лет. Однажды утром, которое ничем не отличалось от любого другого, после завтрака моя супруга взяла мою руку и прижала ее к своему сердцу. Лицо у нее было очень печальное. Она посмотрела мне в глаза и сказала, что хочет попросить меня об одолжении. «Если со мной что-то случится, пообещайте мне, что отдадите наших дочерей, и в особенности Филиппину, на воспитание в Сен-Жюс де Клэ». «Чего вы боитесь, моя дорогая?» — спросил я у нее. Но она только грустно улыбнулась в ответ. «Пообещайте мне, Жак. Это важно». И я обещал. На следующее утро она уехала в аббатство, и в лесу на нее напали. Прево сказал, что это были разбойники. На самом же деле все подстроила Марта.

— Вы думаете, что моя мать заранее знала, что с ней случится? — вздрогнув, спросил Франсуа, который никак не мог согреться. Ему казалось, что на стене растет тень дьявола по мере того, как в фонаре угасает свет свечи.

Жак кивнул:

— Я в этом уверен.

— Почему же тогда она не осталась в замке, где с ней ничего бы не случилось? Зачем поехала в Сен-Жюс де Клэ?

— Этого я не знаю.

Ответ на этот вопрос, несомненно, таился в исковерканной памяти Жанны. Не смог бы он ответить и на вопрос, что толкнуло его вернуть своей старшей дочери имя Елена как раз тогда, когда девушка достигла брачного возраста. Узнает ли он об этом когда-нибудь?

— Ты полагаешь, что Жанна узнала дьявола в Марте? — спросил Эймар.

Жак оперся плечом о стену и невесело усмехнулся.

— Думаю, это случилось довольно давно. Жанна искренне любила Сидонию. Узнав о смерти ее супруга, который, как нам было известно, спустил все свое состояние на тяжбы с соседями, мы отправились к Сидонии с соболезнованиями. Я помню, как Жанна отшатнулась, когда хозяйка дома представила нам Марту, свою наперсницу.

Я тогда решил, что на мою супругу произвело отталкивающее впечатление редкостное уродство этой женщины. Когда же Жанна предложила кузине переехать в Сассенаж, я был очень удивлен. Слова сорвались у нее с губ прежде, чем она успела понять, что говорит. А ведь право решать такие вещи принадлежит мне! Но я согласился без возражений. В Сассенаж мы наведывались редко, а Сидонию со дня на день могли прогнать с ее земель. Тем более что она со слезами на глазах сообщила нам о своей беременности. Я видел, как обрадовалась Жанна, когда я не стал возражать против переезда. Но мне бы, конечно, нужно было расспросить ее о мотивах этого поступка. Но Сидония с радостью согласилась, и больше мы с Жанной об этом не заговаривали.

— Все дело в Мелюзине, верно? — спросил заинтригованный Эймар.

— В последние дни я тоже пришел к такому же выводу.

— Я ничего не понимаю, отец! — возразил Франсуа.

— Если верить видению матери, Елена доверит дитя дьявола заботам Мелюзины, чтобы спасти мир. Быть может, она думала, что, отправив Марту в Сассенаж, она поможет Мелюзине справиться со злом прежде, чем пагубное семя попадет в лоно ее дочери.

— Судя по всему, она заблуждалась! Ведь Мелюзину никто так и не увидел! Хуже того: Марта как была дьяволицей, так ею и осталась! — с сожалением сказал Франсуа.

Впервые за время, проведенное в этой полуразрушенной келье, Жак де Сассенаж улыбнулся.

— Ты ошибаешься. Мелюзина дала о себе знать.

Глаза у Франсуа и Эймара округлились от изумления.

— Мелюзина дважды появлялась в Сассенаже, и Марте об этом ничего не известно. Мне она приказала открыть ее комнату, а Сидонии — построить подземелье под замком Ля Рошетт. А вот и доказательство! — И он извлек из своего кошеля застывшую слезу, ту самую, которую подобрал на берегу подземного озера.

— И это еще не все, — добавил он, глядя, как камешек переходит из рук в руки. — Раз в этом пророчестве важную роль должна сыграть именно Мелюзина, я перерыл семейные архивы в нашей библиотеке, пытаясь узнать о ней побольше. Наконец в письме, адресованном Раймонденом, супругом Мелюзины, своему наследнику, я нашел рисунок. Разумеется, портрет не слишком точный, но мои подозрения подтвердились: Альгонда похожа на нее как две капли воды! Если видение Жанны правдиво, ребенка Елены отдадут Альгонде. И мне кажется, что именно так оно и будет, ведь моя дочь уже сейчас не мыслит жизни без своей горничной.

От удивления его спутники лишились дара речи. Жак кивнул, подтверждая свои слова.

— Еще я думаю, что Жанна знала, от кого забеременеет ее дочь. Знала дьявола в лицо!

— Но откуда? Насколько мне известно, в видениях появляются образы, но не имена! — возразил Эймар.

— Если ей случалось прежде видеть этого человека, она узнала бы его в кошмарных видениях рядом со своей дочерью, достигшей детородного возраста!

— Неужели это Филибер де Монтуазон? — поразился Франсуа.

На мгновение в комнате стало тихо.

— Но каким образом…

Жак предвосхитил вопрос своего лучшего друга:

— Это случилось в Сассенаже. Мы приехали по приглашению Сидонии через месяц после ее переезда. Мне пришлось почти сразу же уехать, нужно было встретиться с одним из моих вассалов, и я оставил Жанну в замке одну. Когда я вернулся, она была сама не своя от беспокойства. И очень торопилась вернуться домой. Я решил, что все дело в разлуке с детьми, но теперь мне ясно — для нее было непереносимо постоянное присутствие Марты.

Я уверен, что именно в это посещение Сассенажа она и увидела Филибера де Монтуазона.

— Шевалье де Монтуазона? В Сассенаже? Как он мог там оказаться? — спросил Франсуа.

— В то время он был любовником Сидонии. От него она родила Ангеррана.

И снова все замолчали. Каждый обдумывал услышанное, взвешивал достоверность фактов. Скоро Жак заговорил снова. Поделившись с другом и сыном частью своего бремени, он почувствовал себя лучше.

— Мне хочется верить, что Жанне удалось найти способ изменить ход событий. Быть может, у нее было еще видение, и оно заставило ее пойти навстречу своей судьбе. Пока ее рассудок затуманен, Марте не о чем беспокоиться. Наверное, поэтому она и оставила Жанну в живых. Если же к моей супруге вернется память, она окажется в опасности. И мы все вместе с ней.

— Что, по-твоему, нам нужно предпринять? — спросил Эймар, горделиво выпячивая грудь.

— Делать вид, что мы исполняем все, чего хочет от нас Марта. Демонстрировать полнейшее послушание. Я знаю, что Луи в сговоре с Филибером де Монтуазоном. Ты, Франсуа, притворишься, что полностью разделяешь мнение брата насчет замужества Филиппины, и будешь обо всем мне рассказывать.

— Неужели вы считаете, что Луи заодно с дьяволом? — запинаясь, спросил Франсуа, для которого старший брат был примером во всем.

— Конечно нет. Он злится на твою сестру и ждет не дождется, когда станет полноправным хозяином вместо меня. Будет нелишне при удобном случае поставить его на место. Елена будет спасена, или, если беременность все же наступит, мы дадим Альгонде шанс исполнить свое предназначение, удалив их обеих, ее и Филиппину, от Марты. И существует только один способ это сделать, Эймар! Отдать за тебя мою дочь. Согласен ли ты жениться на ней после того, что только что услышал?

Эймар по-братски пожал ему руку.

— Я ценю твое доверие, друг мой, и сумею оправдать его, ты это знаешь. Но захочет ли Елена такого мужа?

— Сейчас, разумеется, не захочет. Но вспомни, как мы сражались с тобой и нашим королем Людовиком[15]! Зайти в тыл противнику и ударить, когда он уже считает себя победителем, ударить без всякой пощады!

Эймар кивнул.

— А что будет с Жанной?

— Если я снова поеду в Сен-Жюс де Клэ, Марта заподозрит неладное. И в этом случае только ты сможешь мне помочь! Как только сестра Альбранта решит, что Жанну можно перевозить, ты заберешь ее и спрячешь. Я знаю, что тебе не составит труда найти для нее подходящее убежище. Потом мы вместе решим, как нам быть дальше. С Божьей помощью…

— Господь нам поможет, отец! — подхватил Франсуа, охваченный внезапным воодушевлением.

Жак де Сассенаж погладил его по волнистым волосам.

— Я тоже в это верю, мой сын! Царство дьявола не наступит!

Направляясь к кухне, где она часом ранее оставила Матье и мэтра Жанисса, Филиппина думала о том, что в очередной раз рискует своим пренебрежением к приличиям вызвать неудовольствие отца и брата. Что ж, чему быть, того не миновать… Если Луи снова станет к ней придираться, она напомнит ему, как грубо с ней обошелся Филибер де Монтуазон. Ради Альгонды она была готова на многое. В такой момент думать о протоколе? Увольте…

И все же перспектива, что эти двое, Альгонда и Матье, останутся наедине, ее совсем не радовала. Хотя нет, Жерсанда не расстанется с малышкой Элорой и исполнит при дочери роль дуэньи… Эта мысль вызвала на устах Филиппины улыбку. Как раз в это мгновение она поравнялась со служанкой, согнувшейся под тяжестью корзины с грязным бельем. Бедняжка решила, что эта улыбка предназначается ей, и поклонилась так низко, что чуть было не растеряла свою поклажу. Филиппина едва заметила ее присутствие. Она повернула за угол и оказалась в узком, плохо освещенном коридоре, в который выходили двери комнат прислуги. В этом коридоре ей случалось бывать, но в комнатах — никогда. Когда она проходила мимо последней двери, почти у самой кухни, та вдруг приоткрылась. В коридор, задним ходом и согнувшись почти пополам, вышел слуга. За его шею цеплялась какая-то женщина, но самой ее не было видно. Филиппина прижалась к стене в темном углу, чтобы эти двое случайно ее не задели.

— Останься… Я хочу еще… — проговорила женщина.

Мужчина продолжал отступать в коридор и наклонялся все ниже, чтобы освободиться от ее хватки. Попутно он завязывал свои брэ. Проход он загораживал спиной, поэтому увидеть госпожу его возлюбленная не могла никак.

— Сегодня ночью в сарайчике! Ночью, обещаю! Да отпусти же меня, ненасытная! Если твой муж нас поймает, насадит меня на вертел, как цыпленка! — отвечал он.

— Такого сластолюбивого пройдоху, как ты, не грех и подрумянить! — захихикала молодая женщина.

Мужчина оторвал руки от своей шеи и втолкнул женщину обратно в спальню.

— Это еще надо посмотреть, кто из нас охочее до амуров! — пробурчал он.

Он поцеловал любовницу в губы, с трудом закрыл дверь и, дабы убедиться, что она не откроет ее, чтобы снова попытаться втащить его внутрь, подпер дверь спиной.

— Эта сучка так на мне скакала, что стерла моего дружка чуть не в кровь! — пожаловался он в темноту и стал запихивать свое мужское достоинство обратно в штаны.

И только когда он собрался было отойти от двери, которая, на его счастье, так и осталась закрытой, он увидел Филиппину. Сцена, при которой ей невольно довелось присутствовать, скорее позабавила ее, чем рассердила.

— Чего уставилась? Тоже хочешь? — выпалил слуга раньше, чем успел рассмотреть платье и лицо девушки. Да и разве мог он предположить, что в таком месте встретится с кем-то из господ?

— Простите меня, мадемуазель! — забормотал он с перекошенным от страха лицом. — Я принял вас за горничную… Нет, нет, я не то хотел сказать… Так ошибиться невозможно… Хотя в темноте…

Прежде чем Филиппина успела сказать слово, он повалился на колени в уверенности, что розог ему теперь не избежать. Глядя на нее перепутанными глазами и ломая руки, он взмолился:

— Я — негодяй, мадемуазель, но я не заслужил порку! Умоляю, сжальтесь…

Филиппина и не собиралась его наказывать. Если рыцарь ордена Святого Иоанна отнесся к ней с таким неуважением, что взять с серва[16]?

— Встань! — приказала она с улыбкой. — Я ничего не слышала.

Он согнулся в поклоне, сложив руки над головой и стукнувшись лбом о пол. Филиппина смутилась. Однако слуга перегородил ей дорогу, поэтому нужно было дождаться, когда он встанет.

— Да вознаградит вас Господь за вашу доброту, мадемуазель! Ваш брат собственноручно высек бы меня, а потом отдал бы палачу…

Кровь быстрее побежала в жилах Филиппины. Теперь она вспомнила, где видела этого малого.

— Ты — ливрейный лакей Луи, верно? — спросила она у слуги, который встал и начал пятиться назад, прижимаясь к стене и даже втянув живот, чтобы занимать в пространстве как можно меньше места.

Тот задрожал, осознав, что сболтнул лишнего. Неужели только смерть под розгами и научит его меньше болтать языком? Однако у него в голове промелькнула и другая мысль. Он знал, до каких низких вещей опускаются хозяева, когда им хочется развлечься. Не для того ли, чтобы найти повод покарать кого-нибудь из слуг, явилась сюда Филиппина де Сассенаж?

— Вы правы, мадемуазель. Вы выдадите меня?

Девушка передернула плечами.

— Я не имею желания оказывать брату услугу. Успокойся наконец, тебе ничего не угрожает. Лучше скажи, доводилось тебе слышать в разговорах твоего господина что-нибудь обо мне?

Лакей Луи медлил с ответом. Можно ли довериться этой девчонке? Не похоже, чтобы она над ним насмехалась или хитрила, но кто разберет этих женщин… Ему доводилось видеть, как наказывали служанок за потерянный гребешок или плохо заштопанную юбку.

— Когда я переступаю порог господских комнат, то становлюсь глухим и немым, мадемуазель, — извиняющимся тоном проговорил он.

— Будем считать, что я тоже на время оглохла, оказавшись в этом коридоре. Луи доставляет мне неприятности, а, как ты сам только что сказал, от таких, как он, можно ждать всего. Разве ты не хочешь мне помочь?

Он выпятил грудь. Что ж, если так, то отказываться было бы невежливо… К тому же ходили слухи, что крошка Альгонда снискала у своей госпожи нечто большее, чем привязанность. Стараясь не смотреть на обещающие тысячу наслаждений формы Филиппины, он тем не менее подумал, что со временем может получить нечто большее, чем слова благодарности, от дамы, которая не воротит нос при виде торчащего из штанов детородного органа. Итак, решение было принято: он согнулся в поклоне и, прижав руку к сердцу, сказал:

— Если при мне будет сказано что-то, что я рискну услышать, я ненадолго перестану быть глухим, мадемуазель Филиппина!

— И ты мне расскажешь?

— С условием, что мсье Луи никогда про это не узнает…

— Разумеется. Более того — я тебя награжу.

Лакей готов был заранее рассыпаться в благодарностях за будущую щедрость хозяйки, но с трудом сдержал свою алчную натуру.

— Ваше прощение для меня — наивысшая награда!

Филиппина засмеялась.

— Значит, мы договорились! Будешь пересказывать мне все разговоры, в которых будет упоминаться мое имя.

— Но как это сделать, чтобы не возбудить подозрений?

— Ты умеешь обводить вокруг пальца мужей, значит, обманешь и моего брата! Или нет?

Он кивнул и улыбнулся, показав отсутствие нескольких передних зубов.

— А теперь иди. Ты и так задержался. Я огорчусь, если Луи прикажет вырвать тебе язык!

Лакей не заставил просить себя дважды: ноги в руки, он пустился бежать, думая о том, что пара ударов хлыстом по мускулистым плечам ему все равно обеспечены.

Они долго ехали по горной дороге и, несмотря на продиктованные усталостью остановки и ночи, проведенные либо под открытым небом, либо под защитой древних руин, которых на Сардинии было множество, очень устали.

— Теперь уже близко, — сказала Лина, останавливая ослика. Впереди на дороге, обрамленной столетними оливами, в вечерних сумерках она заприметила облако пыли.

Она не приняла помощи Ангеррана, который хотел вместо нее вести ослика, и шла рядом с повозкой, то погоняя животное длинной палкой из каштанового дерева, то натягивая узду, чтобы его остановить.

«Будем вести его по очереди, и дети тоже», — объявила она перед отъездом с той спокойной уверенностью и твердостью в голосе, которые отличали ее соотечественниц.

В своем привычном черном простом вдовьем платье, веревочных сандалиях, с волосами, собранными в узел и покрытыми темным платком, который она завязывала под подбородком, черноглазая и чернобровая, она шла размеренным спокойным шагом. Муния легко спрыгнула с повозки и подбежала к Лине, а за ней по пятам — Ангерран. Дети остались сидеть в повозке, прислонившись спиной к ценному грузу — бочонкам, тщательно замотанным ветошью, чтобы запах специй не распространился дальше, чем следовало, и не привлек мародеров. Самые маленькие спали, те, что постарше, играли в шашки.

— Мы будем на месте до наступления темноты. Посмотрите на то облако пыли, там, впереди. Наверняка это солдаты на лошадях. С тех пор как остров попал под владычество испанцев, они бродят по дорогам, как хищники. Но с каким невидимым врагом они сражаются — неизвестно. Зато нам шагу не дают ступить и нас же грабят!

Лина повернула голову и сказала детям:

— Когда солдаты подъедут близко, разбудите малышей, да порезче, чтобы они заплакали!

— Но зачем? — поразилась Муния.

— В нашем мире горе и нищета привлекают куда меньше взглядов, чем достаток и радость. Не смотри на них и перебирай четки!

Ангерран услышал слова Лины, обращенные к детям, и понял, что и ему пора действовать. Он поспешил спрятаться в зарослях можжевельника, росшего между дорогой и лесом из пробкового дуба, который по мере их продвижения вперед становился все реже. За время пути ему уже не раз доводилось прибегать к этому маневру, ведь в таком случае, если бы кто-то вздумал напасть на женщин и детей, эффект неожиданности сыграл бы ему на руку.

Лина отвела ослика на обочину, чтобы освободить дорогу, но постаралась, чтобы это не выглядело так, словно они решили в этом месте остановиться. Она не ошиблась: солдат было восемь, все — в мундирах армии вице-короля. Но, судя по всему, у них были более важные дела. Кавалькада галопом промчалась мимо, покрыв путешественников пылью и чуть не задев бортик повозки. Тревога оказалась ложной.

— Едем! — скомандовала Лина и потянула ослика за уздечку, вытирая слезящиеся от пыли глаза и прочищая горло. Рядом пошла Муния, тоже пытаясь откашляться.

Ангерран подождал, пока облако пыли, окружавшее всадников, не исчезло, бегом догнал повозку и уселся в кузов между мальчиками, которые ехали, болтая ногами. Самый старший протянул ему дорожную флягу. Юноша залпом выпил остаток воды, сел поудобнее и приобнял маленького Энрике.

Альгонда не знала, в какое именно блюдо Франсин подлила яд, а поэтому не притронулась к своему ужину. Теперь они с Жерсандой умирали от голода.

— Лучше бы мы сами спустились в кухню! — сказала она, прислушиваясь к урчанию в собственном желудке.

Элору, приникшую к материнской груди, эти звуки, казалось, совсем не беспокоили. Она сосала, сдавливая грудь своими маленькими пальчиками.

— Ничего страшного, с большим аппетитом поедим позже, — отозвалась Жерсанда, которая с умилением созерцала эту картину.

— Думаю, они придут еще не скоро. Насколько я знаю Матье, он наверняка заставит себя упрашивать, — со вздохом сказала молодая женщина.

— Не хочу, чтобы ты питала иллюзии на его счет, Альгонда. Он знал тебя служанкой, теперь ты — дама. Не думаю, чтобы это ему понравилось.

— Разве я в этом виновата?

Жерсанда покачала головой. Она переплела свои косы и уложила из в аккуратную прическу.

— Конечно нет. Но если добавить к этому остальные обстоятельства… Ты сама знаешь, как я хочу, чтобы вы поженились, моя малиновка, но я понимаю и то, что это сделает тебя более уязвимой по отношению к гарпии.

Альгонда посмотрела в глаза матери своими светло-зелеными, цвета лесного мха, глазами.

— Я это знаю, мама. Но еще я знаю, что не смогу еще раз его потерять. Я так по нему скучаю!

— Что ж, будем надеяться на лучшее…

Не успела Жерсанда договорить, как дверь открылась и вошла Филиппина, а вслед за ней двое мужчин.

— Вот и мы! Не поверишь, Альгонда, эта парочка так напилась, что пришлось звать слуг и окунать их головой в ведро с холодной водой! Потом еще полчаса они сушили одежду у огня! — Филиппина закончила свой рассказ улыбкой и отошла в сторону, пропуская вперед гостей.

Мэтр Жанисс уже понял, что юная госпожа на них совсем не сердится. Выпятив грудь колесом, он раскинул руки и шагнул к креслам, в которых сидели Альгонда с матерью.

— Разрази меня молния, какая хорошенькая плюшечка у тебя на руках, Альгонда! Так бы и съел!

И он по очереди поцеловал обеих женщин и малышку Элору.

Пока мэтр Жанисс трепал за щечку свою малиновку и, присев на корточки, любовался младенцем, Филиппина подошла ближе. Молодая женщина очень устала. Решив, что ее роль в этом деле сыграна, она опустилась в кресло.

Матье остался стоять на пороге. Он ощущал себя не в своей тарелке, хотя Альгонда несколько раз украдкой улыбнулась ему поверх лысеющей макушки мэтра Жанисса.

Она осталась такой же, какой он запомнил ее там, у реки, в прошлом году. Он представлял ее располневшей в пору беременности, но оказалось, что она, наоборот, исхудала. Наверняка из-за этой странной болезни…

Да, это была она! Так же нежно, как и раньше, она смотрела на него, так же доверчиво протягивала ему руку… Это она! И он никогда не переставал ее любить. Господи, как же он ее любит!

Но что делает его Альгонда в этой роскошной комнате с позолотой на резной мебели, блестящим паркетным полом, яркими цветными гобеленами на стенах, серебряными подсвечниками и изящной фаянсовой посудой на столике у кровати!

Его смущение и нерешительность расстроили Альгонду, и взгляд ее затуманился.

— Подойди! — взмолилась она. — Пожалуйста!

Мэтр Жанисс заметил, что его малиновка, как и Жерсанда, перестала улыбаться. Не поднимаясь, он обернулся и спросил удивленно:

— Ты что прилип к этому порогу, Матье?

Взгляды всех присутствующих теперь обратились к юноше, и столько надежды было в этих взглядах, что он почувствовал себя загнанным в ловушку. «Только не так! — успел он подумать. — Это должно быть не так! Так я не хочу!»

Рука Альгонды упала на подлокотник. В полной тишине Матье повернулся и скрылся с глаз, в который раз ища спасения в бегстве.

Ангерран сам не знал, откуда пришло чувство опасности. Ему вдруг стало холодно, причем этот холод становился сильнее с каждой секундой, камни вокруг вдруг озарились странным светом, а женщины у входа в хижину, которая теперь была так близко, что он слышал испуганные голоса, хоть и не мог разобрать слов, вдруг повели себя странно. В следующую минуту ослик боднул его головой, потом укусил за плечо. Ангерран обернулся и увидел их. Танцующих на фоне полной луны. Среагировал рефлекторно — отступил в сторону, пропуская ослика вперед, чтобы тот смог подняться по тропинке к хижине. Словно там, наверху, только и можно было найти спасение… Потом вынул меч и встал наизготовку.

Иллюзорное оружие, бесполезная борьба… Но другого оружия у него не было. К тому же Ангеррану казалось, что, не решись он сражаться, легион полупрозрачных хохочущих духов набросится на него со всех сторон и собьет с ног. Если настал его час, шевалье де Сассенаж умрет стоя, как подобает воину! Он не видел, как Катарина вошла в дом, расстроенная тем, что не сумела вовремя его предупредить, и уверенная, что теперь участь его решена. Не видел, как бежит к нему по склону Муния. Он сражался, пронзая мечом свистящие серые тени, которые даже не думали прекращать свою пляску. Ослик, бросившийся с тяжелым грузом наверх, по самой короткой дороге, в обход тропинки, споткнулся, сломал коленный сустав, упал и закричал от страха перед этой поистине дантовской смертью. Ничего этого Ангерран не видел.

А Муния — видела. Она еще успела бы вернуться, найти спасение в стенах дома… Однако она не вняла голосу разума, потому что его заглушили другие, более сильные голоса. Мертвые звали ее. «Я их слышу!» — повторяла она про себя, перепрыгивая через камни и рискуя при каждом шаге свернуть себе шею. Молодая женщина не помнила себя от волнения. «Я их слышу! Они не глумятся над нами, нет! Они страдают! Господи, как они страдают!» До Ангеррана оставалось несколько туазов.

И вот она увидела его перед собой — задыхающегося, вертящегося вокруг собственной оси и размахивающего мечом. Благо, как раз в это время он повернулся, чтобы отогнать от плеча вертлявую ледяную тень, и увидел ее. И только тогда испугался. Не за себя, а за нее. Забыв о себе, он бросился к ней, чтобы защитить.

«Поговорить! Я должна с ними поговорить! Этого они хотят! Чтобы с ними поговорили, чтобы их выслушали!» Эта уверенность снизошла на нее, когда они с Ангерраном обнялись и прижались друг к другу. Над головой у них в сумасшедшем танце кружились духи.

Во взгляде Мунии он прочел, как сильно она его любит.

— Не надо! — прошептала она, едва переводя дыхание, — Не надо с ними сражаться!

Он разжал пальцы, и меч упал на камни, подпрыгнул и замер. Словно позабыв о духах, он поцеловал ее так крепко, как только мог, — чтобы любимая не увидела смерти, пришедшей за ними.

Если она и удивилась, то ненадолго. А вот со слезами справиться не смогла. Мать и мэтр Жанисс смотрели на Альгонду с сочувствием.

— Бедная моя крошка! Надо же, каким болваном оказался этот Матье! А я как мог старался его подготовить! — пожаловался мэтр Жанисс, пожимая молодой женщине руки.

Этого Альгонде хватило, чтобы взять себя в руки.

— Все образуется, добрый мой Жанисс! Все образуется! — всхлипывая, проговорила она.

— Этого и следовало ожидать! Черт побери, пускай его найдут, и я прикажу его выпороть! — топнув ножкой, заявила Филиппина.

Своим поступком Матье поставил под сомнение ее авторитет, и на этот раз она была полна решимости его за это наказать.

Альгонда, которая знала, как тяжело бывает сделать выбор, когда тебя раздирают противоречивые чувства, с упреком посмотрела на свою госпожу.

— Если так, надеюсь, его никогда не найдут!

— Но ведь…

— Ведь он ничего плохого не сделал! Разве я не просила, чтобы его оставили в покое!

Филиппина нахмурилась, вздернула подбородок, глаза ее метали молнии. Как смеет Альгонда разговаривать с ней таким тоном в присутствии посторонних!

— Он не смеет так с тобой обращаться! И со мной тоже! Хочу тебе напомнить, что в этом доме хозяйка — я, и могу решать, кого наказывать, а кого — миловать!

Элора насытилась, и Альгонда передала ее Жерсанде, которая до поры до времени предпочитала хранить молчание.

— Уложи ее в кроватку, хорошо?

Жерсанда кивнула. Взгляд, которым они обменялись, сделал ненужными слова. Жанисс, огорченный таким поворотом событий, встал и, неловко переминаясь с ноги на ногу, стал пятиться к двери. Если Филиппина рассердится, то вполне может припомнить ему сегодняшнее происшествие на кухне, да и Жерсанда не останется в стороне… Альгонда встала и посмотрела в глаза своей госпоже. Она тоже была разгневана.

— Хочу спросить у вас, мадемуазель Елена, хотите ли вы отдать меня тому, кого я люблю, или навсегда оставить при себе?

Удивленная уверенностью и новой силой, которой лучилась ее горничная, мадемуазель де Сассенаж уселась поглубже в кресле, и пальцы ее, вцепившиеся в подлокотники, задрожали.

— Прости меня, — пробормотала она. — Поверь, я хотела…

Этого Альгонде оказалось достаточно. Она повернулась и твердым шагом направилась к двери.

— Куда ты? — виноватым голосом окликнула ее Филиппина.

— Прогуляюсь. Я столько дней провела взаперти!

Подавив желание броситься за ней следом, Филиппина осталась сидеть в кресле. По правде говоря, резкость и высокомерие Альгонды зародили в ее душе страх. Неужели причиной всему эликсир, привезенный Жерсандой из Сассенажа? Однако, какой бы ни была причина, она была уверена: Альгонда переменилась.

Муния вся превратилась в страдание. В их страдание. Она ощущала во всем теле уколы раскаленных игл, мучилась от долгой агонии, предшествующей их глупой бесполезной смерти. Холмистая равнина вокруг них была алой от крови. Они отчаянно сражались. Но с кем? Столько чужеземцев приходило на эту землю, чтобы покорить ее… Были ли среди этих духов духи нурагов, этих гигантов из народов моря, о которых с таким уважением рассказывала Лина, или духи других народов, еще более древних? Этого она не знала, но они отвечали ей на языке фараонов, забытом со времен арабского вторжения, на том языке, которому с младенчества обучала Мунию ее мать, наследница угасшей династии, чтобы дитя ее не утратило наследия своих предков. Сейчас она знала только, что они понимают ее, читают в ее мыслях послания любви и мира, которые не могли сорваться с ее губ, запечатанных поцелуем.

И вдруг перед глазами у молодой женщины возникло видение. Она резким движением вырвалась из объятий Ангеррана.

— Идем! — приказала она, хватая его за руку.

Сильный и леденящий кровь ветер, вызванный бесконечным кружением духов у них над головами, поднял клубы пыли. Они оказались в эпицентре маленького смерча, который медленно сужался, хлеща их по ногам и спинам мелкими белыми камешками, обрывками вереска и пахучих трав.

Если бы не этот оглушающий свист ветра, Ангерран сказал бы ей, что они пленники, однако он не стал сопротивляться, когда Муния потянула его за собой. Он думал, что вопреки всему она хочет попытаться вернуться в хижину. Но, к его огромному удивлению, она с невиданной для такого хрупкого женского тела силой преодолела барьер из пыли и поспешила по склону холма вниз, к могиле.

Матье остановился только на пороге двери, ведущей прочь из замка. Потерявшись в лабиринте коридоров, он бежал и бежал, пока не нашел узкую лестницу. По ней он и спустился. Ему хотелось убежать отсюда и ничего больше. Ему не хватало воздуха. Увидев перед собой усеянное звездами небо, он с трудом перевел дух. Вокруг, казалось, не было ни души. То был час вечерней мессы. До него донесся приглушенный смех: совсем близко, в саду, в зарослях кустарника кто-то занимался любовью, в то время как в часовне, витражные окна которой виднелись над деревьями, запели церковный гимн.

Матье осмотрелся. Если обойти замок с восточной стороны, можно оказаться у конюшен и забрать спрятанный в повоаке меч. Тогда он сможет уйти. И он уйдет! Непременно уйдет! И все же, вместо того чтобы отправиться на конюшню, он присел на прохладную каменную ступеньку, уперся локтями в колени и положил подбородок на скрещенные ладони. Если честно, у него не хватило сил и смелости уйти. Луна висела в небе, полная и круглая, как грудь, которую он успел заметить в вырезе платья, как головка младенца, к ней приникшего. И воспоминание об этом связывало его по рукам и ногам.

Он смотрел на ночное светило и с удовольствием вдыхал свежий воздух, не зная, что на изуродованном шрамом лице его медленно появляется растроганная улыбка.

Они перемещались вместе с ними, не отставая ни на шаг. Ангерран не понимал, почему ничего не происходит. Они перестали атаковать, едва его меч оказался на земле. Может, демоны решили с ними поиграть? Почему Муния хочет войти в могилу гигантов и ведет его за собой, сжимая его руку с такой силой, что ему, сильному молодому мужчине, кажется, будто вот-вот захрустят кости?

Они вошли в длинный узкий каменный коридор, уходящий под землю. Несколько торопливых шагов — и мрачная тишина пришла на смену демоническому вою ветра.

Ангерран постарался остановить Мунию. Она обернулась и посмотрела в темноту у него за спиной.

— Нужно идти вперед, — сказала она.

— Почему? Оттуда они и появились!

Она прижалась к нему.

— Доверься мне! Прошу тебя, Ангерран! Нам нельзя останавливаться. Потом я все тебе объясню.

Он попытался найти весомый аргумент в свою пользу, но в голосе Мунии была такая уверенность, что он сдался.

Обе створки входной двери были широко распахнуты. Альгонда вышла на порог и сразу же узнала широкие плечи и курчавые волосы своего суженого. Сердце застучало у нее в груди. Он не ушел! Значит, не все еще потеряно! Она понимала, что нужно сдержать себя и позволить ситуации разрешиться самой. Чтобы ничего не испортить…

Он почувствовал ее присутствие. Возможно, просто ощутил запах ее кожи, который, вопреки всему, не изменился. Его принесло легкое дуновение ночного ветра. Даже если его малиновке вздумалось строить из себя знатную даму, она все равно будет пахнуть свежей мятой, как дикарка, которой она навсегда останется в душе.

Она присела рядом, на ту же ступеньку, оставив между ними расстояние примерно с локоть. Не смотреть на него.

Не торопить события. Просто ждать. Они теперь одни под взглядом луны. Позволить ночи поглотить их…

Голубоватое свечение настигло их — души возвращались в усыпальницу. На этот раз это происходило в полной тишине. Они держались на расстоянии — серые облачка на фоне стен, ни на мгновение не прекращающие своего движения. Ангерран перестал бояться. К нему пришла твердая уверенность, что их с Мунией ведет судьба.

Зала, в которой они остановились, имела округлую форму. От нее через равные промежутки лучами расходились коридоры, теряясь в полной темноте. И только в одном месте стена была сплошной.

— Это здесь!

Муния указала пальцем на стелу, возвышающуюся в центре комнаты. Она была высотой в полтора туаза.

— Сейчас! — сказала она, выпустила руку Ангеррана и подошла к стеле.

Там молодая женщина провела рукой по небольшому углублению пирамидальной формы, располагавшемуся в десяти дюймах у нее над головой. От вершины треугольника начиналась бороздка, которая разделяла верхушку каменной стелы на две хорошо различимых половины. По бороздке скользил луч лунного света, проникший в подземный зал сквозь сводчатый потолок.

Ангерран подошел ближе. Он до сих пор не понимал, что происходит. Создавалось впечатление, что Мунию сюда привели сами духи умерших.

— Чего они хотят от нас? — спросил он, наблюдая, как духи окружают стелу, от которой во все стороны тоже расходились в форме звезды высеченные в каменном полу желобки.

Муния не ответила. Она подняла юбку и отстегнула от пояса маленький полотняный мешочек. Сердце в груди Ангеррана забилось быстрее. Неужели это происходит наяву?

Словно подтверждая его догадку, зал наполнился песней, похожей на пение воды в источнике. Звуки полились со всех сторон, стоило молодой женщине поднять над головой флакон, украденный в свое время у принца Джема.

Их локти соприкоснулись. Простая оплошность? Ни он, ни она не были в этом уверены, но как только это случилось, оба повернули головы и посмотрели друг на друга.

— Ты оказалась далеко от дома, малиновка, — сказал он и улыбнулся.

— Я всюду дома, если ты рядом.

Спасибо мэтру Жаниссу за это, — отозвался Матье; и, как и раньше, надул щеки и подмигнул, подражая славному повару.

Она улыбнулась. Он обнял ее за плечи. Она не отстранилась.

Как думаешь, у нас с тобой есть шанс?

Слезы мелким дождем полились из глаз Альгонды. Дадут ли им этот шанс? «Да!» — кричала ее душа. «Да!» — кричало сердце. Она знала, что именно для того, чтобы справиться со всеми бедами, ее и наделили силой Древнейших. И все же, захваченная бурей чувств и переживаний, она молчала.

— Мне было плохо без тебя, малиновка! Но во мне до сих пор живет ненависть.

Он поднял ей подбородок и задержался взглядом на дорожках слез, катившихся по щекам. Подавил в себе желание стереть их поцелуем.

— Я всегда буду сомневаться. Ну, в том, что я отец Элоры.

— А я — нет.

Он кивнул. Похоже, этого ответа ему было достаточно.

— Но что будет делать дама, которой ты тут стала, со мной, сервом?

Альгонда кусала губы. Сейчас или никогда.

— Я не стала дамой, Матье. Я родилась феей, и Мелюзина, навязавшая мне свою волю, не имеет к этому никакого отношения.

Муния вынула из пирамидального флакона пробку и вставила его в углубление, казалось бы, специально для него и выточенное в камне. Потом обернулась к Ангеррану.

— Подойди!

Несколько шагов — и он встал рядом с Мунией, спиной к стеле. По мере того как лунный свет освещал содержимое флакона, духи превращались в высокие силуэты. Пение зазвучало громче. Пальцы Мунии и Ангеррана переплелись. Оба давно перестали мерзнуть, а теперь, когда от камня у них за спиной вдруг начало исходить тепло, им стало жарко. По щекам молодой женщины текли слезы. Именно эта комната привиделась ей, когда она подбежала к Ангеррану. Похожая была изображена на карте, которую показывал ее отец. Ей было предначертано попасть сюда! Сама судьба побудила ее украсть эту маленькую синюю пирамидку! Ее, египтянку, наследницу фараонов, чтобы она помогла душам гигантов перейти наконец в загробный мир. С гордостью и любовью смотрела она на них, освещенных лунным светом, который проходил сквозь синее стекло и серебряные арабески оправы, рисуя на стенах странные символы. Ангерран еще сильнее сжал ее пальцы. Он тоже видел, как тени превращаются в силуэты людей.

Сначала оформились тела, потом — лица. Женщины и мужчины… Такие рослые, с такими высокими лбами, что Ангеррану приходилось поднимать голову, чтобы встретиться с ними взглядом. И тогда, следуя примеру Мунии, он опустился на колени. Он боялся их там, на равнине, а ведь они были преисполнены одной лишь любовью… И ему было ужасно стыдно за то, что он обнажил против них свой меч.

Матье встал, стоило Альгонде произнести несколько первых слов, впервые упомянуть о Марте.

— Здесь мы не останемся! — тихо и серьезно проговорил он, подавляя в себе чувство беспокойства.

Он бегом увлек ее за собой в сад, подальше от замка, туда, где деревья росли так густо, что заросли кустарника терялись в их тени. Туда, где никто не мог их подслушать. Он понял — то, что предстоит рассказать Альгонде, навеки соединит их судьбы. И не хотел, чтобы у этого события были свидетели. Даже такие, как луна…

Альгонда присела рядом с Матье у корней огромного дуба и все ему рассказала. Все — начиная со своего падения в Фюрон и кончая ласками Филиппины, не забыв упомянуть и о своей связи с ястребом. Альгонда ничего от него не скрыла. Она хотела, чтобы он был волен в своем выборе. Волен любить ее, принимая ее природу, ее бремя, ее душевные раны и надежды. Волен ненавидеть за прошлые поступки, плотские забавы, дурные побуждения. Волен остаться или уйти. Когда молодая женщина наконец замолчала и опустила голову ему на плечо, она почувствовала себя освобожденной. И более сильной. Что бы ни случилось. Более сильной, что бы он ни решил…

Потому что это было самое ценное доказательство любви, которое она могла ему предоставить.

По мере того как флакон наполнялся лунным светом, исходящее от него свечение становилось гуще, интенсивнее, и им пришлось прищуриться, чтобы увидеть, что перевоплощенные гиганты кивками указывают им на стену, в которой не было прохода. На ней отражалась та грань флакона, на которой не было серебряной кружевной оправы.

— Идем! — снова приказала Муния и повела Ангеррана за собой.

Они встали лицом к стене. Муния приподнялась на носочки, точно так же, как только что делала это, когда вставляла флакон, и сильно надавила на выступ, находящийся как раз в центре треугольного отражения. Стена скользнула в сторону, открыв ход во вторую комнату. Там находился дольмен — алтарь, окруженный прозрачным водяным зеркалом. «Священный источник!» — подумал Ангерран. Муния сбросила одежды и улыбнулась ему, безмолвно предлагая последовать ее примеру. Глядя на нее, можно было подумать, что она одержима какой-то потусторонней силой, но он давно уже перестал бояться. Пусть происходящее и выходило за рамки объяснимого, Ангерран понимал, что они, сами того не зная, поступали так, как было им предначертано судьбой с тех самых пор, как возник этот мир.

Его мужской орган напрягся, когда Муния, перейдя через бассейн, легла на каменный алтарь и раскрыла бедра.

— Жанисс обрадуется, если мы сыграем две свадьбы в один день! — прошептал Матье.

Сердце чуть не выпрыгнуло у Альгонды из груди.

— Значит, ты все-таки хочешь, чтобы мы были вместе? — спросила она с дрожью в голосе и слезами благодарности на глазах.

— Я хочу, чтобы мы были вместе втроем, — поправил ее Матье, чтобы через мгновение прильнуть к ее губам губами и уложить на спину меж дубовых корней.

В большом зале в то самое мгновение, когда Ангерран вошел в Мунию, случилось очередное чудо. Светящиеся эфемерные тела гигантов взорвались и превратились в мириады огней, затмив лунный свет, а потом устремились к вершине стелы и влились в открытый пирамидальный флакон. Потом все стихло. В подземелье слышались только вздохи мужчины и женщины, любивших друг друга на каменном алтаре, окруженном священной водой. Ночь спрятала их от всего остального мира. Чернильно-черную тьму разрывал только синеватый свет от стелы, который проникал в комнату и обрывался у бедер Ангеррана. Если бы они увидели то, что случилось в большой зале, то, конечно же, спросили бы себя, почему души гигантов, которые, как думала Муния, искали успокоения, предпочли раствориться в эликсире, который в отраженном лунном свете продолжал светиться.

Но, чтобы задаться таким вопросом, Ангерран и Муния, так же как и Матье и Альгонда, должны были бы знать, что эта ночь принадлежит не им. Она целиком и полностью посвящена пророчеству и силе трех.

Джем так волновался, что никак не мог заснуть. И еще меньше — дать желаемое Альмейде, которую ему в конце концов пришлось прогнать со своего ложа.

— Это из-за этой девчонки, Елены! — вспыхнула гречанка, оскорбленная тем, что он не отвечает на ее настойчивые ласки.

— Замолчи! Ты сама не знаешь, что говоришь! — возразил Джем, но без особой убежденности в голосе.

Альмейда встала на колени на постели — обнаженная, с тяжелыми грудями, отбросив простыни, под которыми только что изнывала от неудовлетворенного желания.

Джем лежал на спине, заложив руки за голову. Он даже не взглянул на нее.

— Она — христианка, и к тому же невеста этого пса де Монтуазона! Понимаешь ли ты, чем рискуешь?

— Замолчи! Я устал от тебя!

— Ты не осмелишься сказать, что она не нравится тебе! Все время, пока она была здесь, ты ласкал ее взглядом!

На этот раз Джем рассердился. Неужели, вместо того чтобы предаваться сладким мечтам, он должен терпеть нападки ревнивой женщины? Однако он понимал, что получил по заслугам. Нельзя было позволять Альмейде верховодить остальными его супругами, которых он ее стараниями почти никогда не видел. Взгляд Джема стал жестким. Настало время навести порядок.

— Молчи, или я сам тебя выпорю!

Гречанка умолкла. Она знала, до каких пределов простирается ее свобода. И знала принца, потому что любила его. Он был готов привести угрозу в исполнение. Значит, если такая малость вызывает такое возмущение, она все поняла правильно. Зизим, ее дорогой Зизим подпал под чары этой белокожей франкской женщины!

— Как пожелаешь, принц, но я тебя предупредила. Есть леса, в которых запрещено охотиться мусульманам…

Однако он, похоже, даже не услышал ее. Альмейда встала и ушла, горделивая и статная. Способна ли она отомстить, если он покинет ее? Да, бесспорно. И все же Джем был уверен, что, в отличие от Мунии, она его не предаст. Слишком силен в Альмейде страх потерять его навсегда. Нет, не о себе, а о Елене ему надо волноваться…

Сердце Джема сжалось. Анвар пересказал ему часть разговора между мадемуазель де Сассенаж и Филибером де Монтуазоном, и теперь он знал, в какую она угодила ловушку. Гнев Альмейды — ничто в сравнении с опасностью, которую представлял для Елены сговор ее брата с шевалье.

Близился рассвет. В конце концов Джем встал с кровати — разбитый, с темными кругами под глазами. Он считал часы, пока не взошло солнце. Приедет ли она на свидание, о котором они условились?

К Филиппине сон тоже не шел очень долго.

Когда Альгонда ушла, Жерсанда в сопровождении мэтра Жанисса, которому пришлось признаться в неприглядном поведении — до такой степени от него несло спиртным, — спустилась в кухню, чтобы поесть и заодно спросить, не видел ли кто-нибудь ее дочь. Жаниссу, наказанному ее ворчанием и запахами из кухни, пришлось дожидаться ее в коридоре. Там он спрашивал у всех, кто проходил мимо, не встречалась ли им его малиновка. Ответ был один: в это время все сеньоры уже в постелях. Те же, кому он имел несчастье напомнить о том, что Альгонда вовсе не знатная дама, а служанка, криво улыбались и советовали больше не заговаривать об этом вслух. Поужинав, Жерсанда поднялась наверх, в спальню к дочери. Одна. А Жанисса отправили спать в повозку, которая осталась на конюшне.

После ужина Филиппина первым делом вошла в комнату своей горничной. Элора спала, Жерсанда зевала. Мадемуазель де Сассенаж посидела немного с ней, но Альгонда не соизволила вернуться, и ей пришлось пройти в свою спальню. Там ее ожидала еще одна неожиданность: никто не пришел, чтобы приготовить ей постель и помочь раздеться. Филиппина подумала, что Франсин вернулась к своим привычным обязанностям, раз Альгонда поправилась и встала с кровати. Однако сил ждать, когда придет Альгонда и разденет ее, у Филиппины не было, и она упала на кровать, как была, одетая и причесанная. И только когда ее щека коснулась подушки, она вспомнила о свидании с Джемом. Остаток ночи Филиппина в крайнем волнении придумывала, как избавиться от надзора Луи, когда настанет час встречи с принцем.

Когда рассвет окрасил небо в кроваво-красные тона, она провалилась в сон.

Спонтанность и порыв — вот слова, наиболее точно описывающие настроение принца Джема, когда он мчал галопом по лесным тропинкам, старательно объезжая кусты и низко растущие ветки. Эта своеобразная гимнастика обостряла все его чувства. На небольшом расстоянии за ним скакал Насух. Он с трудом выдерживал темп, заданный его повелителем. «И все же, — подумал Джем, — Насух — прекрасный наездник!» И он улыбнулся ветру. Любовь подарила ему крылья. Он ощущал себя орлом, парящим над вершинами, высоко-высоко над миром, и с презрением взирающим на озабоченно снующих взад и вперед людей. Свободен! Впервые за многие годы он упивался этим чувством. Каждый час, минуту, секунду все, что его окружало, приобретало новые краски, словно горевший в нем внутренний свет освещал все и вся. Земля и небо смешались, поглощенные бешенной скачкой. Зелень леса казалась ему сочнее, голубизна неба — глубже, желтые и красные россыпи цветов — ярче. Даже запахи, вернувшиеся к истомленной жарой земле после короткой ночной грозы, — и те представлялись более насыщенными. Это было не ощущение счастья — нет. Счастье — это приманка, которой он научился остерегаться. Счастье — это удержать в руках совершенный исключительный момент. В противном случае оно будет неполным. И таковым останется, пока он не увидит Елену де Сассенаж и не убедится, что их чувства взаимны.

Припав грудью к лошадиной гриве, он ударил своего коня пятками, хотя знал, что быстрее он скакать не в состоянии. Не важно! Он получал острое удовольствие от возможности поглощать время и расстояния. Тридцатого мая Джем-воин, Джем — свергнутый султан, Джем — пленник был Зизим своей матери, и только. Принц-поэт с сердцем, переполненным чувствами, которых так давно не испытывал.

Если бы было можно, Филиппина с радостью подняла бы юбки и села на коня «по-мужски». В женском седле, устроенном так, чтобы дама не мяла платье, она не могла мчаться так быстро, как хотела. Дождется ли ее Джем, если она опоздает? Следом за ней, с наигранно рассеянным видом посматривая по сторонам, скакала Альгонда. Они не застали Луи в замке, а потому обе были настороже. Они могли столкнуться в любую минуту. Между дорогой, ведущей в Рошешинар, и дорогой на Бурн распростерлось лесное море. Разумеется, Филиппина попыталась выяснить, где брат, но его лакей, тот самый, которой накануне согласился шпионить в ее пользу, ничем не смог ей помочь. Луи куда-то уехал, едва рассвело. И это правда — его лошади не было в стойле. Их вылазка оказалась под угрозой срыва. Филиппина и Альгонда условились ехать медленно, делая вид, что прогуливаются. Если мимо проходили или проезжали крестьяне, жители окрестных деревень, мадемуазель де Сассенаж приветливо им улыбалась.

Солнце встало в зенит. Полдень. Джем прибыл на условленное место вовремя. Осмотрев поляну, пришел к выводу, что она пуста. Она не приедет? Кольнуло в сердце. Совладав с нетерпением, он спрыгнул с утомленного коня. Скакун заржал, поднимая губы, и Джем выпустил из рук повод. Животное, узнав место, безошибочно направилось к журчащему неподалеку источнику.

Прекрасным галопом подскакал Насух на рыжем коне. Мгновение — и он тоже спрыгнул с седла.

— Здесь вы с Хушангом попрощались? — спросил он и хлопнул лошадь по крупу, давая понять, что пока она может отдохнуть.

Джем кивнул. Он сгорал от нетерпения, и в то же время воспоминания о Хушанге разбудили в его сердце тревогу. Из соображений безопасности турки никогда не заговаривали о нем в Рошешинаре.

— Пока никаких вестей.

— Но как он может дать о себе знать?

Джем сцепил руки за спиной и, чтобы успокоиться, стал мерить шагами узкое пространство поляны. Птицы, затихшие при появлении людей, запели снова.

— Временами мне начинает казаться, что это его путешествие — не слишком хорошая задумка. Если Муния приняла христианство, она может сейчас находиться где угодно. И вовсе не обязательно в Египте, где он намерен ее искать.

Насух улыбнулся, открывая два ряда белых зубов, которые по контрасту с кожей казались просто ослепительными.

— Она должна отправиться туда, если хочет навредить тебе, Зизим! Ну же, друг мой, мой повелитель, сегодня тебе не пристало грустить! Слушай!

Сердце подпрыгнуло у Джема в груди. Он спонтанно схватил руку Насуха и пожал ее, и тот быстро отошел к лошадям. На поляну выехали два иноходца.

— Это он! — прошептала Филиппина. Она чуть было не упала с седла, увидев между деревьями фигуру мужчины в тюрбане.

Она посмотрела на Альгонду.

— Как я выгляжу?

Альгонда готова была расхохотаться, но сдержалась.

— Вы бледны, моя госпожа!

Филиппина натянула поводья и стала искать что-то глазами на земле, под копытами своей лошади.

— Боже мой, Альгонда, найди ветку крапивы и потри мне щеки! Быстро!

Альгонда поравнялась со своей молодой госпожой и с нежностью посмотрела на нее.

— Не надо никакой крапивы! Ущипни себя за щеки, если хочешь, чтобы они порозовели, но, если спросишь меня, я скажу, что лучше оставить все как есть. Ты волнуешься, и это волнение тебе очень даже к лицу! Я прекрасно знаю, до какой степени это может свести с ума того, кто тебя любит! Иди к нему! Он сгорает от нетерпения!

— Ты так думаешь? — с дрожью в голосе спросила Филиппина и украдкой посмотрела в сторону поляны.

Джема там уже не было.

Вместо ответа Альгонда ударила кобылку своей хозяйки по крупу.

Все было таким же, как и ночью: длинный коридор, комната с расходящимися от нее во все стороны коридорами, стела. Однако пришлось признать очевидное: в нурагу, а оттуда — в гробницу гигантов они спускались не наяву, а во сне. Войдя в зияющее отверстие, служившее входом в башню, они увидели полотно паутины, протянувшееся от стены к стене. Им пришлось прорвать его, чтобы двинуться дальше. Пока обрывки паутины догорали, обожженные огнем факела, они дошли до центра могилы. Пауки сотнями разбегались в разные стороны. Если бы они побывали здесь вчера, то наверняка бы повредили паутину. Муния не знала, что и думать.

Она провела пальцем по стене — ни выступов, ни других признаков присутствия механизмов, которые могли бы привести ее в движение. Значит, и тайной комнаты тоже нет… Как нет и пирамидального углубления в монолите, касавшегося вершиной сводчатого потолка с отверстием посередине. На граните не было видно никаких символов.

— У вас есть объяснение тому, что с нами приключилось, Катарина? — спросил Ангерран, потирая черную щетину, успевшую отрасти за время путешествия по Сардинии.

До этих пор сардинянка не произнесла ни слова. Она смотрела на них своими черными глазами, наблюдала за их движениями по комнате, за тем, как они переговариваются и обмениваются воспоминаниями. Ее подозрительность передалась Лине, и она отказалась спускаться с ними в нурагу. Катарина же прихватила с собой распятие и теперь сжимала его в руках.

— Никакого.

Муния посмотрела налево, потом направо. И наконец снова повернулась к стеле.

— Все выглядит именно так, как во сне! И в то же время по-другому! Существуют ли еще такие же строения?

Катарина усмехнулась.

— Их сотни. Разве вы их не видели по дороге?

С того момента как они вошли в гробницу, сардинянка смотрела на них насмешливо и высокомерно, и это раздражало Мунию, однако она решила не показывать этого.

— Видели. А внутри они все устроены одинаково?

Катарина передернула плечами.

— Откуда мне знать? До сегодняшнего дня мне не доводилось осквернять могилу. И, поверьте, если бы я не опасалась, что в вас вселился дьявол и теперь шутит со мной, я бы не решилась сюда прийти.

Ангеррану ее слова пришлись не по душе.

— Только не говорите, что вам кажется, будто мы одержимы демонами!

— Я этого и не говорю.

Он обиделся.

— Нам что, позволить замуровать себя живыми в этой комнате, чтобы доказать обратное?

— Ну, если вы сами этого хотите… — холодно отозвалась сардинянка.

Смех Мунии прокатился по комнате, разряжая обстановку. Приблизив факел к стеле, она обнаружила выгравированное на ней изображение пирамиды в центре овала. Оно было едва заметно, а потому не бросилось в глаза при поверхностном осмотре.

— Хватит нас обманывать!

Муния, вытирая подолом платья пыль с пола, подбежала к Катарине, которая поспешила преградить ей дорогу к выходу.

— Уверена, вам известно, что с нами случилось. Ни Бог, ни дьявол тут ни при чем. Все дело в секрете, который вы храните старательнее, чем своих коз!

Катарина даже не моргнула. Удивленный уверенностью, прозвучавшей в словах супруги, Ангерран тоже подошел к сардинянке.

— Хорошо, — сказала Муния. — Чтобы вы могли нам довериться, нужно рассказать вам всю правду!

Она передала факел Ангеррану, отошла в сторону, вынула из-под юбки флакон из синего стекла и на ладони протянула его Катарине.

— Пророчество… Это — ключ к пророчеству.

От удивления Катарина уронила деревянное распятие в тысячелетнюю пыль.

Они снова пошли вперед, не осмеливаясь ни смотреть друг на друга, ни даже соприкоснуться рукавами, чтобы снова не наброситься друг на друга. Чтобы не случилось непоправимое… Этого нельзя было допустить. Джем отстранился первым. Он был не в Анатолии, и это — не одна из его жен. Он не мог уложить ее на траву, как рабыню, уступая своим желаниям. Своей любви. Здесь все было не так просто. Откашлявшись, чтобы голос не прозвучал хрипло, он взял Филиппину за руку и повел обратно к поляне, где их дожидались Насух и Альгонда. Чтобы они сдерживали их своим присутствием…

Филиппина была так взволнована, что, если бы Джем не предложил ей опереться на его руку, она бы не смогла идти — так у нее кружилась голова. Тишина, нарушаемая трелями и чириканьем птиц, а также голосами их спутников, показалась ей полной невысказанных обещаний. Сердце ее забилось в нетерпении.

— Это мгновение так прекрасно, принц, что я не хочу, чтобы оно закончилось!

— Прошу, называйте меня Зизим.

— Зизим! — повторила она и украдкой посмотрела на него — впервые с той минуты, как они обменялись поцелуем.

— Так мать называла меня в детстве. Это имя приятно моему сердцу, как вам — имя Елена. Так зовут меня самые близкие люди.

Она вздрогнула.

— И ваши супруги тоже?

Он улыбнулся уголками губ и погладил ее дрожащие пальчики. Этот укол ревности, порожденный переменой в их отношениях, делал чувства еще более сильными.

— Не терзайтесь из-за них, Елена. В моей стране это обычай — иметь гарем.

— Но Господь этого не одобряет.

Он подошел к ближайшему дереву и оперся о него спиной. Филиппина присела на плоский камень, и ее юбка раскинулась веером. Ярко-зеленые листья папоротника только подчеркивали ее цвет.

— Вы их любите? — спросила она, догадавшись, что он не хочет говорить о различиях в их культурах.

— Моя мать — гречанка. Она красива особой, высокомерной красотой, но старость смягчила ее черты и убелила волосы. Думаю, отец по-настоящему любил только ее.

— А вы? Кого вы предпочитаете остальным? Альмейду? Она пожирает вас глазами. Когда она вчера смотрела на меня, то в глазах ее блестела сталь! — не сдавалась Филиппина.

Он долго смотрел на нее, пожирая глазами каждую перемену в выражении ее обеспокоенного лица. Ямочка на правой щеке, крохотная естественная родинка на скуле, слегка вздернутый носик, волнистая прядь, выбившаяся из-под головного убора… Ему не хотелось ничего скрывать от нее — единственной на этой враждебной земле, с чьей помощью он возродился к жизни. Но и не хотелось торопить события.

— Альмейда ничего для меня не значит. Моя первая жена сейчас в Египте. Она уже родила мне двоих сыновей. Они под защитой султана, но я все равно очень за нее боюсь. Боюсь за них. И очень скучаю.

Филиппина опустила голову. Признание, словно кинжал, вонзилось ей в сердце, однако она предпочитала Альмейде воспоминание о женщине, с которой он никогда больше не увидится.

Джем отошел от дерева и присел у ее ног, чтобы взять ее белоснежную ручку в свою руку.

— Я не хочу делать вас своей женой, Елена! Разочарование. Или облегчение? Сердце Филиппины не могло решить. Она отвернулась.

— Кто же я тогда для вас?

— Единственная в этом мире, ради кого я отрекусь даже от своего бога, если вы попросите!

Она закрыла глаза. Сон ли это или явь? «Слишком рано! — подумалось ей. — Еще слишком рано!»

— Даже если вы станете христианином, шевалье де Монтуазон и мой брат Луи не откажутся от своего мерзкого плана.

Он вздохнул.

— Даже если избавиться от обоих, это нам не поможет. Давайте повременим, прекрасная моя Елена. Вы согласны? Я найду способ разрушить их планы. Но для этого мне нужно защитить себя от своего брата, султана. Мне нужно вернуть назад эликсир, который спас вашу Альгонду.

Филиппина посмотрела на него, но на этот раз на лице ее было написано огорчение.

— Я с радостью отдала бы его вам, но она выпила все до капли!

Он стиснул зубы, смиряясь с неизбежным.

— Значит, все потеряно. Если у меня не будет этого эликсира, рано или поздно я умру.

Его отчаяние уязвило Филиппину в самое сердце.

— Откажитесь от своей веры, Джем! Вы перестанете быть опасны для Баязида, и он забудет про вас…

Он покачал головой.

— Я поговорю об этом с великим приором. Но позднее. Не хочу, чтобы он связал воедино мое знакомство с вами и эту просьбу. Он желает вашего брака с Филибером де Монтуазоном, к которому искренне привязан. Если он догадается о моих чувствах к вам, он станет нам мешать.

И он взмахнул рукой, словно нанося удар невидимому врагу.

— Аллах велик! Он не позволит мне умереть, прежде чем я избавлю вас от этого мерзавца!

Филиппина вдруг оживилась, вспомнив о сестре Альбранте.

— Бог на нашей стороне, Зизим! Я знаю место, где находится другой флакон, такой же, как тот, о котором вы мне рассказали!

Джем побледнел:

— Еще один, говорите вы? Такой же? Это точно?

Она кивнула.

— И эликсир в нем имеет такие же свойства.

— Два флакона… — повторил Джем, не зная, сомневаться ему или надеяться.

Филиппина схватила его за руки и сжала их.

— Он хранится у монахини аббатства, в котором я воспитывалась после смерти матери. Завтра же я поеду к ней и спрошу, откуда он у нее. Если она откажется мне его дать, я отправлю Альгонду в Сассенаж, чтобы она попросила помощи у местной знахарки. Разве вы не говорили, что вам его дала то ли колдунья, то ли знахарка? Некоторые тайны пересекают границы…

— Например, любовь.

— Да, и любовь, Зизим!

Она погладила его по лицу и снова удивилась тому, насколько мягкая у него борода. Он заглянул в ее глаза. Впервые со дня своего пленения он ни о чем не жалел. Ни о том, что покинул свою страну, ни о коварстве госпитальеров, ни о долгом пути, который они заставили его пройти. Не будь всего этого, он бы не оказался здесь, рядом с этой женщиной, от которой зависела его жизнь.

С женщиной, для которой он был рожден. Он отстранился от нее, хотя и умирал от желания обнять, и выпрямился во весь рост, горделивый, уверенный в себе.

— Каждый день я буду приходить сюда, когда солнце встанет в зенит. Вне зависимости от того, сможете вы прийти ко мне или нет. Я буду вас ждать.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

— Время не стоит на месте. Вам пора возвращаться.

От высокомерия Катарины не осталось следа. Она переменилась в лице, руки задрожали. Ей пришлось присесть на камень, в незапамятные времена наверняка служивший алтарем. Такие стояли напротив каждого коридора, ведущего в отдельную усыпальницу. Во время погребальных церемоний на эти алтари возлагали дары. Они были вытесаны из гранита, как и стела в центральном зале, и сегодня представляли собой не более чем обиталище насекомых.

В свете факела, который Ангерран вставил в расщелину в стене, Катарина вертела в руках пирамидальный флакон, любуясь красотой синего стекла. В глазах у нее стояли слезы волнения. Мунии не терпелось расспросить ее, однако она сдержала свой порыв и отошла к мужу. Оба, затаив дыхание, ждали, когда она совладает с волнением, в которое ее поверг их рассказ о карте и о цели их поездки. Наконец Катарина обратила к ним взгляд своих черных глаз. В них не было ни цинизма, ни страха. Только огромное уважение. И это больше, чем что бы то ни было, удивило супругов. Не думая о том, что пыль испачкает ей юбку, Муния встала на колени рядом с сардинянкой и накрыла флакон ладонью. Этот жест красноречивей любых слов сказал Катарине, что она может им доверять и они сумеют сохранить секрет.

— Мне нужно знать, Катарина! Я родилась в стране пирамид, в тайны которых никто не проник. Мне нужно понять! Что это за пророчество?

На выразительном лице Катарины появилась улыбка — первая искренняя улыбка с момента их встречи.

— Это длинная история, дети мои! Она восходит ко временам царствования гигантов. Они мне ее и поведали. Я слышу их голоса с детства и говорю с ними.

— Я тоже вчера говорила с ними! — сказала Муния.

— Знаю, моя крошка. Теперь я это знаю.

Сардинянка отдала Мунии флакон и покачала головой.

Волосы ее, как обычно, были собраны в узел высоко на затылке, скреплены шпилькой и покрыты черным платком, который она снимала только перед сном. Она набрала в грудь побольше воздуха, машинально вытерла ладони о фартук, как поступала каждый раз перед началом трудной работы.

— Я расскажу вам о них в свой черед. Начну я со своей бабушки. На острове все ее знали и уважали. И не только за мудрость, но и за ту силу, которую я от нее унаследовала. Она жила на краю деревни, напротив церкви, и по вечерам садилась у окна и смотрела, как мимо проходят процессии умерших, словно и они спешили на мессу. Когда я в первый раз их увидела, то не подумала даже, что в этом есть что-то особенное. И только когда я поняла, что мать моя их не видит, стало ясно, что мы с бабушкой не похожи на остальных людей. Я стала приходить к бабушке чаще, и она многое мне объясняла, учила меня. Думаю, она знала, что я стану ее преемницей.

— Но что это за пророчество? — не выдержал Ангерран. Катарина сердито посмотрела на него. Он понял, что придется подождать, и присел на прямоугольный камень рядом с алтарем.

— Но скоро мне надоело смотреть, как мертвые двигаются туда и назад бесцельно. Тени — они и есть тени, что в этом интересного? И рассказывали они мне самые обычные вещи. Как-то я сказала об этом бабушке. Она рассердилась. Я получила от Господа такой дар, а теперь привередничаю! Значит, я просто его не достойна! Она запретила мне приходить в свой дом, поскольку я не оправдала оказанной мне чести. Я обиделась и ничего не ответила. Тем более я не стала ни о чем рассказывать своей матери, потому что она часто освобождала меня от работы по дому, когда я навещала бабушку. Эти свободные часы я проводила теперь не у бабушки в доме, а на улице. Я гуляла по окрестностям и однажды набрела на эту нурагу.

Лицо Катарины омрачилось грустью.

— Мне так понравилось играть в этом месте, что я не заметила, как день угас и на небе появилась полная луна. Холод я ощутила в тот самый миг, когда услышала глумливый, как мне показалось, смех. Не помня себя от страха, я бросилась бежать вверх по холму, туда, где еще днем заприметила хижину. Остановилась я только у двери и оглянулась.

— И вы их увидели, как и мы с Ангерраном вчера вечером! — вздрогнув, сказала Муния.

— Да. И эти духи не двигались торжественной безмятежной процессией, нет! Они кричали и беспорядочно носились в ночной темноте, словно бы пребывая во власти какой-то злой ненасытной силы, которая жаждала заполучить еще больше душ, чтобы мучить их еще сильнее. Я вбежала в хижину, заперла дверь и стала ждать. Я ждала всю ночь, не сводя глаз с отверстий в стенах, в крыше, ожидая, что они вот-вот ворвутся и унесут меня с собой. Но ничего подобного не случилось. Когда утром я отправилась домой, то нашла ее. Она умерла от страха, когда увидела domus des janas. Моя бабушка… Думаю, это мертвые сказали ей, где меня искать. Она поняла, в какой я опасности, и пошла навстречу демонам, чтобы спасти меня. Она пожертвовала собой ради меня.

В подземелье стало тихо, но тишина эта была тяжелой.

— Почему же вы поселились здесь после ее смерти?

Катарина невесело усмехнулась.

— Думаете, у меня был выбор? Глупая, я побежала к матери и все ей рассказала. Они с дядей нашли тело и послали за кюре, чтобы он меня исповедовал. До похорон меня оставили в покое. Но на следующий день мать собрала мои вещи и выставила меня за дверь. Оказалось, что совет деревни постановил меня изгнать. Моя бабушка запрещала кому бы то ни было подходить к нураге в полнолуние. Она знала. И могла бы сказать об этом мне. Думаю, ей нужно было меня предупредить. Но послушалась бы я, если бы она мне и сказала?

— Вы могли бы поселиться в другой деревне!

Катарина покачала головой.

— Нигде я бы не обрела покоя. Участь того, кто обладает таким даром, как у меня — одиночество, я уже тогда это понимала. В память о бабушке я стала жить в этой хижине. А еще потому, что не смогла бы жить среди людей, будучи обремененной чувством вины за ее смерть. Я живу тут одна вот уже двадцать восемь лет.

Ангерран потер подбородок, нахмурился. Он явно был озадачен.

— Но почему духи не забрали вас? Ни камни, ни ставни их не остановят, раз они могут проникать сквозь эти стены! — И он обвел рукой усыпальницу.

— Потому что они дожидались вас!

Муния и Ангерран в волнении переглянулись.

— Сначала мне казалось, что они просто играют со мной. Я каждый раз ждала, что не переживу ночи, так они бесновались и кружили вокруг хижины. С рассветом их пляска прекращалась, а я падала с ног обессиленная, и в голове у меня теснились непонятные слова и картины, одни невероятнее других. Шли месяцы, и я поняла, что они не причинят мне вреда. В деревне люди тоже это поняли. Меня стали бояться, уважать, поручили пасти коз и время от времени давали овощи и зерно. Родственники снова открыли для меня двери своих домов. Теперь я могла бы вернуться жить в деревню, но на смену страху пришло любопытство. Я смастерила ставни на окна, чтобы защититься от ветра и дождя, обустроила эту хижину. И, как и бабушка до меня, стала помогать общаться с мертвыми тем, кто этого желал.

— А как же гиганты? — спросила Муния, вставая. От долгого стояния на коленях спина и ноги у нее болели.

— Они сердились оттого, что никто их не слушал.

В этом мире они столкнулись со многими горестями. Их потомков вырезали, воспоминания о них уничтожили, священные источники осквернили кровопролитными сражениями. Край, который они некогда так любили, позабыл песнь, в которой зарождался. Я не сразу научилась их понимать. Это случилось постепенно, благодаря видениям, которые сопровождались пояснениями на их языке.

Между камнями, разбуженный притопыванием Мунии, скользнул уж толщиной со сжатый кулак Ангеррана.

Молодая женщина даже не заметила змею, как не замечала и покалывания в ногах.

— Они говорят на языке фараонов, — заметила она.

— Вернее, это фараоны унаследовали их язык. Он зародился у истоков этого мира. Задолго до того, как он стал таким, каким мы привыкли его видеть. Духи поведали мне, что в незапамятные времена существовал один-единственный континент, со всех сторон окруженный морем.

— Один-единственный континент? Катарина, этого не может быть! — с возмущением возразил Ангерран.

— Но так было. И жили на нем огромного размера люди и звери. Земли, на которых они обретались, были огромны. Я видела их в своих видениях. И могу описать, если хотите.

— Почему бы тогда не сказать, что и драконы там водились! — поддел ее скептически настроенный Ангерран.

Катарина отвернулась от него и продолжила свой рассказ, обращаясь теперь уже только к Мунии, упивающейся ее словами:

— Гиганты были мудры и справедливы, и города их процветали, но до тех пор, пока с неба не посыпались, выжигая все живое, раскаленные камни. Континент распался на множество осколков, изолировав друг от друга тех, кто на них находился. Первая цивилизация угасла в снегах. Вторая зародилась в огне, на развалинах первой. И так продолжалось двести пятьдесят миллионов лет, пока наконец земли не объединились снова в единый континент, за исключением одного острова на востоке, который закрывал вид на море.

— Не хочу вас обидеть, Катарина, но вы хотя бы представляете себе, сколько это — двести пятьдесят миллионов лет? — Ангерран был так возмущен, что вскочил на ноги.

Эта женщина наверняка сумасшедшая, а он ее слушает! И он заходил вперед-назад по комнате. От сквозняка мирно горевшее пламя факела заколебалось, и на стенах усыпальницы заплясали причудливые тени. Катарина не удостоила его реплику своим вниманием.

— Так вот, я говорила об острове. Там не было страшных зверей, и самые мудрые из гигантов поселились на нем. Через несколько тысяч лет их цивилизация достигла своего апогея, но этот прямоугольный остров постепенно несло все ближе и ближе к континенту, пока они наконец не слились снова. На протяжении сотни миллионов лет на континенте было тихо, но потом лицо земли еще раз переменилось и стало таким, каким мы его видим сегодня. Ангерран остановился прямо перед ней и выпалил:

— Все это абсурдно! Ни о чем таком не говорится в пресвятой Библии! Ни о чем! За двадцать восемь лет одиночества вы утратили разум, Катарина!

— Она говорит правду! — вмешалась Муния. — Многое из того, о чем она рассказывает, было отображено на карте моего отца.

Ангерран остолбенел, услышав это. Катарина же приосанилась и продолжала:

— Когда снова пришли сильные холода, огромные злые животные вымерли, потому что не находили себе пищи, а вместе с ними и три четверти цивилизации. Когда наступило потепление, возникла новая раса людей. Раса, которая ничего не знала о древнем мире и не обладала его знаниями. Гигантов к тому времени оставалось очень мало, и они продолжали вырождаться. Однако память мудрейших еще жила на континенте. Здесь и там те, кто передавал ее потомкам, оставили свидетельства своего пребывания — нураги, пирамиды, храмы, менгиры. Все эти постройки — хранители одних и тех же воспоминаний.

Воспоминаний об этом острове и силах, населявших его во времена его расцвета — двести пятьдесят миллионов лет назад. Об острове, которому не было подобных, занимавшем почти полностью все внутреннее море, благословенном острове богов, который вошел в легенды и вдохновлял самого Платона…

— Что вы знаете про Платона, вы, простая пастушка? — вспыхнул Ангерран.

Катарина вздернула подбородок.

— Я, конечно, не умею читать и писать, но знания мои огромны, потому что я получила их из первоисточника, и податели их сочли меня достойной их сохранять!

Пристыженный Ангерран поспешил извиниться.

— Я не хотел вас обидеть, Катарина! Прошу, продолжайте!

— Задолго до того как первый фараон взошел на трон Египта, гигантов оставалось всего несколько сотен в этом несовершенном мире. Однако люди их уважали и искали у них знаний. Образовалось два клана. Представители одного не желали унижать себя совокуплением с коренными жителями земель, на которых обретались. Представители второго, наоборот, видели в этом единственный способ спасения от вырождения. Первый клан пристал к нашим берегам и построил здесь свои нураги. Прошли века, и здешние гиганты ушли в небытие. А представители второго клана, пусть и утратившие через смешение кровей и вырождение большую часть наследия своих предков, изменили лицо Египта. Играя на тщеславии, фараоны использовали гигантов в своих низких целях. Став наемниками правителей Египта, шардана, как их называли местные жители, начали проливать кровь. Не желая смириться с такой низостью, небольшая часть гигантов покинула Египет, перебралась через море и обосновалась на этом острове, обнаружив на нем останки, напоминавшие им о величии их предков. Остров стал называться Сардинией. Однако им не удалось возродить свою цивилизацию в ее былом блеске. Она стала легендой, которую и записал Платон, — закончила Катарина и с гордостью посмотрела на Ангеррана.

— А пророчество? — осмелился напомнить он.

— Теперь я расскажу о нем. Но прежде несколько слов о том, что представлял собой древний остров, именуемый Высокими Землями. Так же назывался и белый город, на нем построенный. В центре этого города брали начало волшебные реки, но они, направляемые сильнейшей магией, стремились не к морю, а в иные, священные и невидимые земли. На вершине одной из башен города, в помещении под хрустальным куполом, похожим очертаниями на эту вот комнату, Древнейшие собирались вокруг стеклянной карты, на которой были установлены три пирамидальных флакона. Флаконы эти давали Древнейшим возможность возрождаться снова и снова. Увы, однажды карта и магические сосуды были украдены Морлатом, одним из Древнейших, разум которого поглотило желание завоевывать и властвовать. Совершив это преступление, он затаился и сто лет ждал, пока город вымрет, чтобы вернуться туда. Он не предвидел, что реки, посредством одной из которых он бежал в иной мир, исчезнут вместе с Древнейшими. Возвращаться Морлату пришлось по морю, благо при нем была карта, на которой было указано последнее местоположение острова. На корабль Морлата напали пираты. Он был очень силен, и все же испугался. Карта и флаконы попали в руки к пиратам, и следы их были утеряны. В мире еще жили гиганты, но они уже не могли вернуться в Высокие Земли. Из поколения в поколение искали они путь туда, но окончили свои дни здесь, и тем сильнее были их страдания, что черная душа Морлата нашла обратный путь и воцарилась в легендарном городе.

Муния кусала губы. Мысли теснились в голове. Все, о чем рассказывала Катарина, находило отклик у нее в памяти. Духи гигантов поведали ей ту же самую историю. Вспомнилась карта отца. Она была начертана на пергаменте. Отец полагал, что владеет оригиналом, но теперь Муния знала — это всего лишь копия. В душе ее зародилось сомнение. Почему отец, никогда прежде не опускавшийся до такой низости, обыскал багаж принца Джема во время пребывания последнего в Каире? И только обнаружив в одном из сундуков ларчик с флаконом, он рассказал ей о карте и этих пирамидальных сосудах…

Чуть позже, когда она плакала, узнав, что ей предстоит пожертвовать свободой и войти в гарем Джема, отец сказал, что синие флаконы нужны для того, чтобы попасть в новый неведомый мир. Откуда он узнал, как выглядят эти флаконы? На карте они были изображены схематично, в виде треугольников! Предположим, он не счел нужным объяснять ей эти детали, но почему он сам не выкрал флакон, вместо того чтобы заставлять ее, единственную свою дочь, выйти замуж за нелюбимого, да еще требовать, чтобы она, презрев все опасности, при первой же возможности завладела флаконом и привезла его в Египет? Может, он решил, что принцу известно местонахождение двух других флаконов и он расскажет об этом Мунии? Если так, почему он умолчал об этом? Все это было странно. До этой минуты Муния глубоко чтила отца и из уважения к нему, а также из любопытства, которое пробудила в ней эта карта, делала то, что ей было приказано и не задавалась вопросами. Однако теперь недомолвки человека, которого она любила, омрачили ее помыслы. Мать ее была прямой наследницей последнего фараона. Не поэтому ли отец на ней женился? Чтобы она научила его их языку, ревниво передающегося из поколения в поколение в царской семье, тому самому, который этой ночью помог ей понять духов гигантов, а им — понять, кто она такая…

Горько думать, что родной человек использовал тебя… Но Муния гордо вздернула подбородок и сказала:

— Мы должны найти этот остров, Катарина!

— Это — ваша судьба, — кивнула сардинянка, вставая с камня.

Настал тот главный момент, к которому хотела подготовить ее бабка. Она одернула юбку, переплела пальцы рук, сделала глубокий вдох и торжественным голосом произнесла:

— На острове ждут, скорее, не вас, а ребенка, которого вы зачали сегодня ночью. Он отправится в Высокие Земли не один. Их будет трое. И у каждого будет священный флакон, вместилище силы Древнейших. С помощью трех флаконов из синего стекла в оправе из кружева, сплетенного из серебряной нити, Высокие Земли, оскверненные Морлатом, будут спасены. Если они достигнут своей цели, один станет королем, вторая — королевой, а третий пробудит источник и вернет белому городу его былое величие. Вот что пророчат гиганты все двадцать восемь лет, которые я говорю с ними! Вот почему вы здесь оказались!

Условившись обо всем с Эймаром де Гроле, Жак де Сассенаж в сопровождении младшего сына вернулся в Бати. Была уже ночь, когда они спрыгнули с коней на своей конюшне. Вокруг было тихо, и единственным источником света оставалась луна.

— Иди ложись, сын! Я сам разбужу конюха, — сказал барон Франсуа, который зевал во весь рот.

— Это было бы неуважением к вам, отец! — возразил сын, которому не хотелось признаваться в своей слабости.

Жак ласково потрепал его по плечу.

— Иди, говорю я тебе, мне совсем не хочется спать. Франсуа с минуту постоял в нерешительности, потом повернулся и направился к замку. Ему не хотелось расстраивать отца еще больше.

Жак привязал поводья к специальному кольцу, вошел в конюшню и уверенной поступью направился в тот ее угол, где рассчитывал найти спящего на соломенном матрасе конюха — рыжеволосого паренька, от которого пахло похлеще, чем от лошадей. Из темноты послышалось покашливание, и кто-то нерешительно проговорил:

— Это вы, господин?

Жак повернулся на каблуках. Голос доносился от повозки, мимо которой он только что прошел. Он был знакомый, и все же сразу узнать говорившего он не смог. Инстинктивно схватившись за рукоять меча, он всмотрелся в темноту. Из кузова повозки неловко выбрался мужчина.

— Кто ты? — спросил барон, хотя по очертаниям фигуры уже стало ясно, что это не конюх.

— Это я, Жанисс! Жанисс из Сассенажа!

— Мэтр Жанисс? Но что вы, черт побери, здесь делаете? Почесывая одной рукой свой округлый живот, а второй потирая заспанные глаза, повар зевнул во весь рот, а потом неуверенным шагом приблизился к барону.

— Я вас дожидался, — сказал он так, как если бы это была самая обычная вещь в мире.

Жак де Сассенаж отлично знал, что мэтр Жанисс — сама простота, да и ситуация была забавной. В такой неприятный момент все это было словно бальзам на сердце. Он снисходительно улыбнулся и сказал:

— Но сейчас не самое подходящее время для жалоб и просьб!

— Почему бы и нет, если дело важное? — Мэтр Жанисс снова зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот.

Жак посмотрел на повара с улыбкой, в то время как менее снисходительный господин устроил бы ему хорошую взбучку за такое непочтение. У барона стало легче на душе. Разговор с Жаниссом поможет ему отвлечься, забыть о том, что в замке он снова попадет под иго Марты.

— Будь по вашему! — сказал он. — Раз уж вы дали себе труд приехать в такую даль, дайте мне пару минут, я разбужу конюха, а потом мы поговорим.

— Конечно, ступайте! — Жанисс снисходительно махнул рукой, а сам прислонился всем телом к борту повозки.

«Можно подумать, это я — слуга, а он — господин!» — усмехнулся про себя барон Жак. Если бы он не был сейчас обременен куда более важными заботами, он бы отчитал Жанисса за дерзость. Хотя бы для вида, поскольку славный повар никогда не давал повода сомневаться в своей преданности, и невозможно было предположить, будто он осознанно проявил неуважение к своему господину.

Когда он потряс рыжего конюха за плечо, тот пробурчал что-то неразборчивое и перевернулся на другой бок, но потом вскочил на ноги как ужаленный — узнал голос барона. Жаку ничего не пришлось говорить: растрепанный, с соломинками, вдавившимися в щеки, конюх бросился к лошадям и стал снимать с них упряжь. Жак вернулся к мэтру Жаниссу. Тот дремал возле телеги, голова его мерно покачивалась. Заслышав шаги барона, он встрепенулся, с трудом отстранился от опоры, дождался, когда тот подойдет ближе, и предложил пройтись.

— Когда двигаешься, спать хочется меньше, — с прежним забавным апломбом заявил повар, полагая, что барона, как и его самого, клонит в сон.

Они были одни, если не считать конюха, но тому хотелось спать, и он спешил закончить свою работу. Жак подстроил шаг под походку Жанисса, который еле-еле волочил ноги, и с удовлетворением отметил про себя, что на душе у него стало легче и спокойнее. Они отошли от конюшни, и запах лошадиного пота сменился сладким ароматом сирени, в изобилии росшей вдоль аллеи, которая вела к саду. Там, в кроне высоких каштанов, среди их цветов-свечей, таились соловьи, наполняя ночь пением столь же прекрасным, как и благоухание цветов.

— Я хотел поговорить о Жерсанде, господин барон! — наконец решился Жанисс. Сладкие запахи в саду почему-то напоминали ему о горячих оладьях.

— Вот как…

— Малиновку нашу теперь не травят, и она выйдет замуж. Почему бы и нам не пожениться?

Жак де Сассенаж повернулся и посмотрел на повара. Он явно был озадачен услышанным.

— Боюсь, мой славный Жанисс, я не уловил вашу мысль!

Жанисс, голодный и сонный, неверно понял слова барона. Уперев руки в бока, он преградил ему путь. Упрекать барона означало вызвать его гнев и было чревато наказанием, но сдержаться было превыше его сил:

— А вот этого я не понимаю! Нас, конечно, тоже можно забить до смерти, как эту бедную девушку прошлой ночью! Что ж, на то мы и слуги! Но ведь мы с Жерсандой, господин барон, никогда вас не подводили! Почему же вы не хотите нас поженить?

Жак де Сассенаж нахмурился.

— Кого это забили до смерти в мое отсутствие?

— Да откуда же мне знать? Служанку, по-моему. Матье видел, как лакей закапывал труп в саду. Но я говорил о другом…

— Матье тоже здесь?

Решительно, дело принимало не тот оборот, на который рассчитывал мэтр Жанисс!

Только теперь Жанисс окончательно проснулся. Наморщив нос, он с сомнением посмотрел на барона и спросил:

— Не хочу вас обидеть, господин барон, да и под хлыст попадать неохота, но скажите, а вы, часом, не шутите со мной?

— Похоже, что я шучу? — сурово отозвался барон, чтобы напомнить ему о необходимости быть более вежливым.

Повар некоторое время переминался с ноги на ногу, размышляя о том, что эта морщинка на лбу у барона свидетельствует, скорее, о неудовольствии, чем о веселом расположении духа. Опустив глаза и теребя себя за пальцы, как мальчишка, пойманный на шалости, он проговорил:

— Прошу прощения, мессир! Я забылся! Но я так давно, ее жду, мою Жерсанду!

Жак де Сассенаж, растроганный, но и не до конца успокоившийся, похлопал его по плечу.

— Вы поженитесь с ней, так и быть! Но раз уж нам обоим не спится, я хотел бы услышать всю историю целиком!

— До последней мелочи?

— Так подробно, как вы, Жанисс, мне ее никто не сумеет рассказать!

Во Франции принята система оценок по 20-балльной шкале. При этом высшая оценка, как правило, — 18 баллов. Считается, что 20 может получить лишь Господь Бог, а 19 — господин учитель. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

Средневековый высокий конусообразный головной убор с длинной прозрачной вуалью.

Орден госпитальеров (Иоаннитов) — старейший из известных двенадцати монашеско-рыцарских орденов Средневековья.

Анна Французская, известная под именем Анны де Боже (1461–1522) — регентша Франции в период малолетства своего брата, Карла VIII. Старшая дочь Людовика XI, короля Франции, и Шарлотты Савойской. (Примем, пер.)

Броселианд — сказочный лес, прототипом которого стал самый большом лесной массив Бретани лес Пемпон. Броселианд известен в первую очередь как место действий средневековых легенд о короле Артуре. (Примеч. пер.)

Источник в Броселианде. (Прим. пер.)

Во Франции XI–XVIII вв. королевский чиновник, обладавший до XV в. в подведомственном ему административно-судебном округе судебном, фискальной и военной властью, с XV в. выполнял лишь судебные функции.

Пьер д'Обюссон (1476–1503) — Великий магистр, глава ордена госпитальеров.

Легкое трехмачтовое парусно-весельное судно. (Примеч. пер.)

Воин личной гвардии египетских султанов, набиравшейся из рабов тюркского и кавказского происхождения, впоследствии захватившей власть и превратившейся в высший слой господствующего класса. (Примеч. пер.)

Трос, веревка, канат для подъема парусов, сигнальных флагов и т. п. (Примеч. пер.)

Короткие узкие мужские штаны в средневековой Франции.

«Исходя из более весомого»; тем более; и подавно (лат.). (Примеч. пер.)

Башня, вынесенная за периметр стен крепости, охраняющая подступы к мосту или воротам. (Примеч. пер.)

Речь идет о Людовике XI, отце Карла VIII. (Примеч. пер.)

Servus — раб (лат.) — в средневековой Западной Европе категория феодально зависимых крестьян, наиболее ограниченных в правах.

Domus de Janas (сард.) — букв, «дом ведьм» или «дом фей» — тип доисторической камерной гробницы, существовавший в древнем Средиземноморье, в основном на Сардинии, откуда и происходит название. (Примеч. пер.)

Юдикаты — наследственные феодальные владения, на которые остров Сардиния делился с X века до завоевания Арагоном в начале XV века. По византийской традиции, унаследованной от Африканского экзархата, верховный правитель именовался юдексом (iudex), что переводится как «судья». (Примеч. пер.)