Молодой человек невысокого роста, одетый в консервативного покроя костюм и болотного цвета рубашку, осторожно вышел из кабины лифта и, прислушавшись, остановился у обтянутой коричневым дерматином двери. Чуть повыше дверного глазка красовалась латунная табличка с цифрой «13». Наверняка хозяин квартиры был человеком небедным: импортный глазок, табличка, купленная не в «Хозтоварах», а сделанная народным умельцем, отливающие золотом гвоздики на новом дерматине…

Однако молодого человека в строгом костюме степень зажиточности хозяина не интересовала, его волновало другое: посмотрев на номер, гость в сердцах сплюнул:

— Тьфу ты, чертова дюжина!

Казалось, он колебался: люди, в том числе и молодые, вообще отличаются редкостной суеверностью. Когда здравомыслие все же победило, он надел тонкие резиновые перчатки наподобие хирургических и достал из кармана связку ключей и отмычек.

Внимательно осмотрев замок, гость на глазок подобрал один из ключей и, повозившись несколько мгновений, осторожно приоткрыл дверь.

Войдя в темный коридор, незваный гость осторожно позвал:

— Хозяева? У вас дверь незаперта.

В ответ — полная тишина: дома никого не было.

Стараясь не шуметь, он защелкнул замок, повернул выключатель, и в прихожей вспыхнул мягкий розовый свет.

Взгляд вошедшего невольно упал на броский настенный календарь с фотографией обнаженной девушки. Пальмы, роскошный белый лимузин, золотой песок Флориды, раскованность в каждом движении — мир, к которому хозяин квартиры, видимо, уже прикоснулся, но большинству советских людей совершенно недоступный.

Под изображением красовались четыре огромные цифры: «1982». Поперечная полоска с квадратным окошком, которое обычно устанавливается на дате, сообщала, что последний раз ее передвинули тринадцатого апреля.

— Тьфу ты, наваждение какое-то, — еще раз разозлился вошедший и резким жестом переместил окошко на число четырнадцать — таким нетерпеливым, будто хотел прожить этот день раньше…

Утопая по щиколотку в ворсе дивного заграничного ковра, молодой человек шагнул в комнату; обстановка свидетельствовала о немалом достатке, можно даже сказать, богатстве хозяина квартиры.

Пол и стены украшали дорогие ковры. Импортная мебель сверкала новенькой полировкой. В углу рядом с цветным телевизором стоял двухкассетный магнитофон «Шарп» — в Москве такое могут позволить себе только очень состоятельные люди — дипломаты, академики, космонавты да, пожалуй, еще фарцовщики, бомбящие «фирму», или, как принято называть подобных людей в блатном мире, «утюги».

Подойдя к серванту, молодой человек открыл дверцу бара, заставленного разнокалиберными бутылками с цветастыми иностранными этикетками. Покрутив в руках одну из них, он со вздохом поставил ее на место.

В кухне незваный гость взял одну из табуреток и вернулся в комнату. Он неторопливо, внимательно обследовал бельевые ящики и — как, впрочем, и ожидал — в одном из них под стопкой белоснежных простыней обнаружил деревянную шкатулку.

Высыпав из нее все содержимое на стол, довольно присвистнул.

На скатерти ровной стопочкой лежали четыре плотно перевязанные резинкой пачки купюр различного достоинства. Самые крупные сторублевые ассигнации первыми перекочевали во внутренний карман пиджака. Вслед за ними последовали остальные три упаковки — пятидесятки и четвертные. Несколько тяжелых золотых перстней с драгоценными камнями и массивная цепь с кулоном, аккуратно завернутые в носовой платок, также растворились в карманах грабителя.

Наконец дошла очередь до запечатанного почтового конверта. Разорвав его по краю, вор извлек на свет тоненькую пачку зеленых бумажек с изображением портретов мужчин в старомодных париках.

— Тен дол-ларс, — прочел он по-английски написанное слово и тут же обрадовался, — вот это пруха!

Уже направляясь к выходу, грабитель услышал за дверью какой-то шум и насторожился.

На лестничной площадке тихо переговаривались между собой мужчина и женщина. Затем в замке раздался характерный щелчок вставленного ключа.

Осторожно ступая, он прошел в спальню, судорожно обдумывая дальнейшие действия. И тут его взгляд упал на дверь маленькой кладовки. Войдя внутрь, незнакомец затаил дыхание.

А по квартире уже разносился переливчатый девичий смех, которому вторил любезный бархатистый мужской голос:

— Проходите, Анечка, располагайтесь, а я быстро соображу что-нибудь на закуску. Бар там, в комнате, сами выбирайте, что будете пить.

— Я предпочитаю шампанское, — кокетливо отозвалась девушка, звеня перебираемыми бутылками. — Сережа, да у вас такой выбор, что глаза разбегаются!

— Все что душе угодно, — радушно отозвался хозяин квартиры.

Стоя в тесной кладовке, молодой человек осмотрелся. Вокруг валялись какие-то тюки и пакеты с заграничными шмотками. Становилось понятно, чем зарабатывает себе на жизнь этот хлыщ.

«Интересно, — пронеслось в голове вора, — сколько мне здесь торчать? Может, по наглянке выйти и засветить этому фарцовщику в глаз, а потом ноги мои, ноги, унесите мою жопу. Вот и не верь после этого в приметы. Не хотелось же лезть в эту хату с номером тринадцать, так нет — повелся. Все-таки надо переждать, а то курица шухер поднимет», — решил он.

Тем временем из комнаты донесся звук ненавязчивой мелодии — если бы взломщик был меломаном, то наверняка определил бы последний суперхит популярной в интеллигентских кругах группы «Дженезис» «Мама».

В спальню вошел хозяин квартиры и позвал гостью:

— Анечка, идите сюда, я вам покажу джинсы.

Сквозь щель неплотно прикрытой двери кладовки молодой человек увидел, как девушка вошла на зов мужчины.

Более очаровательного создания грабителю еще не приходилось встречать за всю свою молодую жизнь. Она выглядела года на двадцать два, а то и меньше. Это была сама молодость, красота и свежесть, и все в ней, от длинных блестящих волос до маленьких босых ног, манило и будоражило воображение.

Чуть склонив голову набок и подняв с плеч длинные каштановые волосы, она сказала ангельским голосом:

— Ну, показывайте ваши джинсы.

— Вот, — мужчина достал из полиэтиленового пакета темно-синие брюки и протянул девушке.

Девушка прикинула их к своей стройной фигуре и спросила:

— Так сколько вы хотите за это?

— Двести пятьдесят рэ, — ответил фарцовщик и тут же добавил: — Но если вы примеряете их при мне, я скину полтинник.

На секунду задумавшись, прелестное создание одним движением сбросило с себя ситцевую юбку, обнажив пару стройных ног и беленькие трусики, и, присев на кровать, принялось натягивать джинсы.

— Ну как? — спросила она обращаясь к мужчине.

Тот, еще не успев переварить и осознать первое впечатление, сказал:

— Может, еще одни померяете? По-моему, эти великоваты. Вот, — он протянул собеседнице очередную упаковку, — эти будут в самый раз. И посмотрите вот эту кофточку, — мужчина вытащил из прикроватной тумбочки еще один сверток, — если и это вы наденете при мне, то отдаю вам брюки и ангорку за двести рублей.

Девушка замялась.

Ей было неловко, с одной стороны, а с другой — очень хотелось прикупить модных тряпок с такой, поистине огромной скидкой. Переборов естественное смущение, решила, что ничего с ней не случится, если она продемонстрирует этому сомнительному знакомому нижнее белье.

Стянув через голову блузку, она осталась в одних трусиках и бюстгальтере.

Замерев на месте, хозяин квартиры не мог отвести глаз от представшей его взору картины. Он тяжело дышал, бросая на девушку жадные взгляды. Наконец с придыханием в голосе мужчина произнес:

— Никогда еще я не встречал женщину, которую желал бы так страстно, как тебя. Хочешь, я все это тебе подарю? Только за один раз, а?

Говоря так, фарцовщик схватил ее за плечи, повалил несчастную на кровать, срывая с нее бюстгальтер и впиваясь своими ладонями в упругую грудь.

Девушка отчаянно отбивалась, беспрестанно повторяя:

— Сережа, вы что? Зачем? Не надо, я прошу вас! Прекратите, не нужны мне ваши вещи, отпустите меня! — Голос постепенно, но неотвратимо срывался в плач.

Не обращая внимания на слезы, фарцовщик уже стаскивал с себя брюки, обнажая похотливую плоть. Вцепившись в ткань трусиков, он с силой разорвал их, при этом твердя как безумный:

— Один только разик, только чуть-чуть. Вот увидишь, тебе понравится.

— Не-ет! — Девушка закричала, почувствовав, что не в силах дальше сопротивляться.

Незнакомец, стоя за дверью кладовки и от начала и до конца наблюдая развернувшуюся перед ним сцену, не выдержал и шагнул в спальню. Одним прыжком очутившись около обезумевшего насильника, он схватил того за волосы и сбросил с несчастной жертвы.

Мужчина попытался резко вскочить на ноги, однако ему мешали спущенные штаны, и он замешкался. Этого вполне хватило молодому человеку для того, чтобы нанести сокрушительный удар в челюсть.

Фарцовщику показалось, что на него свалился бетонный потолок: перед глазами поплыли фиолетовые круги, в голове появился нарастающий гул. Снося спиной прикроватную тумбочку, на которой стояла ваза для цветов, он отлетел к стене и медленно начал сползать на пол. Осколки разбившейся вазы посыпались на пол.

Девушка, пытаясь прикрыться остатками разорванного в клочья белья и часто-часто моргая длинными ресницами, уставилась на нежданного спасителя и спросила:

— Вы кто?

— Хрен в кожаном пальто, — буркнул в ответ молодой человек, — давай, цепляй манатки и вали отсюда. Это тоже можешь прихватить, — он указал на две пары джинсовых штанов и ангоровую кофту, — ты их честно заработала. Только на будущее вбей в свою смазливую башку: прежде чем вестись у какого-нибудь быка на поводке, пораскинь мозгами, если они у тебя не между ног.

Девушка не заставила себя просить дважды — вскочив с кровати, она подхватила одежду и принялась быстро натягивать ее на себя. Не забыв и обновки, которые едва не стоили ей душевной и физической травмы, она поспешно скрылась в полуоткрытой двери.

Грабитель собирался последовать ее примеру. Он уже повернулся к выходу, когда ощутил сзади какое-то движение — пришедший в себя фарцовщик, зажав в руке осколок стекла, набросился на обидчика и нанес ему удар по левой щеке.

Кровавая полоса наискосок — от виска до подбородка — навсегда оставила молодому вору память об этой встрече. В исступлении от дикой боли он наугад нанес несколько ударов противнику. Затем схватил хозяина квартиры за волосы и принялся методично колотить его головой об стену.

Наконец расслабив хватку, молодой человек наблюдал, как фарцовщик бесформенной массой расплылся по ковру — лицо хозяина квартиры стало похоже на сырой бифштекс.

Пнув лежащего ногой еще пару раз для профилактики, вор вышел из квартиры, прижимая к распоротой щеке тряпичную салфетку…

Впрочем, на этом история не закончилась — им пришлось встретиться еще раз, однако при других, более печальных обстоятельствах.

Последнее их свидание состоялось в зале суда, где в конце долгого заседания пожилой судья, пиджак которого украшали ветеранские орденские планки, монотонным голосом дочитал приговор: —…именем Союза Советских Социалистических Республик приговорить Фомина Валерия Николаевича, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, по статьям сто сорок четыре, часть вторая и сто восьмой, часть первая УК РСФСР, к десяти годам лишения свободы с конфискацией имущества и содержанием в колонии усиленного режима. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит…

— …Вниманию встречающих, на третий путь прибывает скорый поезд номер тридцать четыре Саратов — Москва, нумерация вагонов с головы поезда. Повторяю: на третий путь прибывает… — Монотонно-казенный голос диктора, искаженный громкоговорящей системой, резко врезался в гомон толпы, хаотично двигающейся по грязному перрону Павелецкого вокзала.

Скрипя тормозами и противно лязгая железом бамперов, запыленный темно-зеленый состав остановился у платформы. К открывшимся дверям вагонов тут же хлынул поток встречающих, сквозь который неистово рвались вновь прибывшие пассажиры, пробивая себе путь чемоданами, локтями и нецензурной бранью.

Что ж, типично московская картинка; Павелецкий вокзал к тысяча девятьсот девяносто четвертому году не изменился со времен Венечки Ерофеева и бессмертной поэмы «Москва — Петушки».

Дождавшись, пока схлынула первая волна сутолоки и проход в вагоне освободился от бесчисленных баулов, сумок и путешественников, на серый асфальт перрона сошел мужчина лет сорока.

Худощавый, среднего роста человек, одетый в потертую кожаную куртку темно-коричневого цвета; черные брюки несколько старомодного покроя резко контрастировали с рыжими стоптанными туфлями. Картину дополняла допотопная светло-серая кепка-блин, сдвинутая на затылок.

В нем можно было бы угадать обыкновенного туриста из российской глубинки, приехавшего поглазеть на диковинки современной столичной цивилизации, или же банального спекулянта, обыкновенного барыгу, если бы не выражение лица.

Огромный кадык, резко переходящий в скуластый подбородок с тонкой линией обветренных губ, строгий профиль и нависающие на глаза надбровные дуги — и все это обтянуто землистого цвета дубленой кожей, испещренной глубокими морщинами с изобилием бросающихся в глаза шрамов; один из них перечеркивал левую щеку, доходя до виска.

Сквозь прищуренные веки на привычную вокзальную суету смотрела пара маленьких черных зрачков-буравчиков, цепко выхватывающих самую суть предмета, не забывая при этом о мелочах, которые иногда могут значить куда больше того, что сразу бросается в глаза. И несмотря на играющую на устах легкую улыбку, обнажающую золотую фиксу в нижнем ряду зубов, глаза тем не менее все время оставались серьезными.

Неторопливой, слегка развязной походкой приезжий направился к зданию вокзала, на ходу прикуривая «беломорину» со смятым мундштуком и щурясь от яркого майского солнца; за спиной пассажира болтался бесформенный баул, напоминающий то ли допотопную спортивную сумку, то ли солдатский вещмешок — «сидор».

Не успел приехавший пройти и десяти шагов, как сзади его окликнули:

— Гражданин, задержитесь на минуту.

Голос принадлежал молодому сержанту в милицейской форме с перекинутой через плечо радиостанцией и болтающейся на ремне кобурой.

Повернувшись вполоборота к патрулю, мужчина недовольно протянул:

— Ну-у?

— Старший сержант Коваленко, — представился милиционер, прикладывая руку к лаковому козырьку и критически оглядывая фигуру приезжего, а затем потребовал: — Предъявите ваши документы.

Обладатель ярко-рыжих туфель неспешно достал из внутреннего кармана куртки прозрачный полиэтиленовый пакет и протянул его сержанту. Тот, в свою очередь, извлек из пакета документы и принялся внимательно их изучать, невнятно бормоча:

— Так, так, ага, справка об освобождении. Гражданин Фомин Валерий Николаевич? — Патрульный принялся лениво сравнивать лицо мужчины с изображением на фотокарточке в левом нижнем углу документа, скрепленном жирной фиолетовой печатью, и, не дожидаясь какого-либо ответа, продолжил чтение: — Осужден по статье сто сорок четыре, часть вторая, а также…

— Слушай, начальник, про мои подвиги ты можешь и молча читать, я уже наслушался, — голос обладателя справки об освобождении звучал на редкость недружелюбно, — или ты только вслух читать умеешь?

Второй патрульный, с короткоствольным автоматом наперевес, явственно почувствовал в интонации бывшего зека сквозившее пренебрежение и, криво ухмыльнувшись, обратился к своему коллеге:

— Слышь, Сеня, а по-моему, эта наглая уголовная рожа нарывается на неприятности? — В довесок к своим словам мент направил ствол автомата на Фомина. — Давай отведем его в отделение, научим вежливому обращению с представителями закона!

Представитель закона, к которому были обращены эти слова, казалось, не отреагировал на замечание приятеля, а с еще большим интересом углубился в изучение обыкновенной казенной справки.

Однако второй не унимался: выпятив грудь и поведя стволом автомата, он стал надвигаться на мужчину, нагло уставившись ему в глаза. Тот, в свою очередь, выдержав взгляд постового, скривился в пренебрежительной усмешке, ожидая дальнейшего развития событий. По всему было видно, что он не боится этого самодовольного стража порядка и всем своим видом подчеркивает это.

Последний факт, наверное, больше всего взбесил патрульного, и уже не владея полностью своими чувствами, он дал выход злобе:

— Чего скалишься, рожа? Пошел вперед, — он ткнул Фомина стволом в живот.

Не сделав и попытки сдвинуться с места, приезжий произнес:

— Ну ты, псина позорная, попридержи грабли, а то и пукалка твоя не поможет!

— Ах ты сука… — самообладание покинуло поганого мента окончательно, и он с силой нанес удар прикладом в лицо приезжего.

Приезжий увернулся от удара, отступив на шаг в сторону, и внезапно нанес резкий и точный хук в челюсть милиционеру. Патрульный покачнулся, явно не ожидая такого оборота событий, и, выронив оружие, нелепо шлепнулся на пятую точку.

Все произошло так стремительно, что сержант не успел отреагировать на событие, но эта сцена не осталась незамеченной со стороны прохожих. Вокруг места происшествия собралась небольшая толпа, сомкнувшись плотным кольцом, — большинство явно сочувствовало жертве ментовского произвола.

Наконец придя в себя, сержант выхватил из кобуры пистолет, передернул затвор и, наведя ствол на мужчину, нервно выкрикнул:

— Стоять! Стреляю без предупреждения!..

Как оказалось, жертва произвола и не пыталась бежать; скорчив на лице безразличную мину, мужчина уставился на сержанта, который переводил взгляд с сидящего на асфальте товарища, нелепо трясущего головой, на человека, повергшего его в нокаут.

— Ладно, начальник, — обратился Фомин к сержанту, — не гони волну, спрячь «дуру», никуда я не сбегу. А твой корешок сам напросился. Веди в кутузку. — Едва договорив, он протянул старшему патруля обе руки, для того чтобы тот защелкнул на них наручники.

Несмотря на кажущуюся покорность задержанного, сержант не решался убрать пистолет, хотя он ему и мешал надеть наручники. Тогда мент попытался проделать нехитрую манипуляцию одной рукой, однако по известному всем закону подлости наручники зацепились за складку одежды и с металлическим звоном упали на грязный заплеванный асфальт.

По толпе зевак пробежала волна веселья. И действительно, со стороны эта сцена больше походила на дешевую клоунскую репризу, чем на серьезную милицейскую операцию «по задержанию».

Не удержался от улыбки и сам задержанный, хотя, казалось, в его положении веселиться не от чего.

В этот момент сквозь кольцо любопытных протиснулись двое парней крепкого телосложения, с почти наголо обритыми затылками.

Один из них, метнув короткий взгляд в сторону задержанного, произнес низким, немного хрипловатым голосом:

— Сержант, опусти «волыну». Не ровен час, в прохожих дырок наделаешь, и придется тебе тогда сменить твой форменный клифт на спецовочку-телогреечку.

Закончив фразу, молодой человек сделал шаг в сторону милиционера. Однако нервы последнего были на последнем пределе, и он, направив ствол «Макарова» в сторону парней, истерично взвизгнул:

— Не подходи — убью!

Неизвестно, какой могла стать развязка печального инцидента, если бы мужчина, стоящий с протянутыми в сторону патрульного руками, не выкрикнул:

— Бур, стоять! — И, переходя на более покладистый тон, закончил: — Лучше подай мне «браслеты».

— Да ты что, пахан? Что б я, как последняя сука, надел на вора цацки…

Тот, кого уважительно назвали паханом, резко оборвал говорящего:

— Молкни! И делай что я говорю. — Затем, повернувшись к милиционеру, добавил: — Сержант, не менжуйся. Пошли в твой клоповник.

Тем временем окончательно пришел в себя второй патрульный. Сгоряча он хотел наброситься на задержанного — что для оскорбленного в лучших чувствах мента совершенно естественно, однако старший напарник остановил его: избить человека в присутствии многочисленных свидетелей было бы не только неразумно, но и непрофессионально.

Поняв, что конфликт приближается к развязке, толпа стала заметно редеть: никто из недавних наблюдателей не хотел подвизаться в качестве свидетеля задержания.

Когда же сержант предложил добровольцам проследовать в отделение для дачи показаний, вокруг вообще никого не осталось, не считая задержанного и двух недавно подошедших парней.

Не доходя какой-то сотни метров до милицейской дежурки, тот, которого Фомин назвал Буром, обратился к сержанту едва слышным шепотом:

— Слышь, командир, кому нужен этот цирк, давай замнем, внакладе не останешься.

Сержант, бросив косой взгляд в спину впереди идущего приятеля, задумался на какой-то миг и отрицательно качнул головой.

Однако Бур продолжал настаивать на своем:

— Отвалим вам ментовское полугодовое жалованье! — И, видя, что тот колеблется, назвал сумму: — Два лимона на двоих, лады?

— С ним договаривайся, — также шепотом ответил сержант, указав на напарника. Чувствовалось, что размер вознаграждения оказал свое магическое действие.

Ускорив шаг, бритоголовый догнал второго мента и, придержав его за рукав, сказал:

— Начальник, давай добазаримся…

— Убери руки, — резко ответил тот, — никаких базаров не будет. А то я вас в одну камеру упрячу.

Очевидно, с этим стражем порядка договориться не удастся. Слишком его разозлило недавнее унижение. Предложи они сейчас ему хоть сто миллионов, он и тогда не согласился бы отпустить задержанного Фомина.

Тот, в свою очередь, услышал обрывок фразы и, догадавшись, в чем суть разговора, строго бросил парню:

— Бур, кочумарь, это пес, и мозгов у него как у канарейки на хер намазано. С ним базарить — фонарь голимый.

Бур послушно умолк, слегка поотстав от мента.

Тем более что они уже входили в помещение линейного отделения милиции. Навстречу им поднялся невысокого роста усатый старший лейтенант с объемным брюшком и нарукавной повязкой «Дежурный».

— Ну что у тебя, Коваленко?

Старший патруля не успел ответить на вопрос, как в диалог вмешался его напарник:

— Этот уркаган, — он кивнул головой в сторону Фомина, — напал на сотрудника милиции.

По-видимому, репутация постового мента была хорошо известна начальству, так как дежурный прервал его:

— Я не с тобой разговариваю, Макарский. — Затем, повернувшись к сержанту Коваленко, спросил: — Что, действительно напал?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил более лояльный к пахану милиционер и, протягивая дежурному документы Фомина, добавил: — Вот справка об освобождении и маршрутный лист.

Усатый толстяк в милицейской форме небрежным жестом взял протянутые бумаги и положил их на стол. Затем, указав на задержанного, распорядился:

— В камеру его. Коваленко, к концу дежурства напишешь мне рапорт по всей форме. — Тут его взгляд остановился на двух стоящих в стороне крепких парнях. — А это кто? Свидетели?..

— Да какие свидетели, — встрял в разговор Макарский, — дружки задержанного. Взятку мне предлагали. Такие же уголовники.

Последняя фраза заставила лейтенанта внимательнее присмотреться к бритоголовым.

Их модная дорогая одежда, толстые золотые цепи на груди с распахнутыми воротами рубах, массивные перстни и характерные прически выдавали в молодых людях так называемых «новых русских». Он бы не удивился, если бы в кармане у одного из них зазвонил мобильный телефон — в Москве это теперь новинка и, как говорят коллеги-милиционеры, стоит страшных денег.

Единственное, в чем старлей не сомневался, так это в том, что взятку за своего товарища они выложили бы серьезную. Он даже представил себе десять пятидесятитысячных купюр, готовых перекочевать из их дорогих портмоне в его видавший виды бумажник.

Представил и, разумеется, улыбнулся столь приятным мыслям.

А может, задержанный им вовсе не товарищ — слишком велик контраст между с иголочки одетыми денди и этим провинциалом с классически уголовным прошлым в нелепых ярко-рыжих ботинках и допотопной серой кепке вроде тех, в которых ходили в шестидесятые герои Василия Макаровича Шукшина.

Однако многолетний опыт работы в органах, выработавший волчье чутье на возможную поживу, заставил лейтенанта принять решение.

— Значит, так, ты, Коваленко, с напарником отправляйтесь на дежурство, людей и так не хватает, а я с этим делом сам разберусь.

На лице Макарского отразилось явное недоумение: в милиции он работал недавно, поэтому профессиональный ход мысли старшего товарища остался для него загадкой; он понял из сказанного лишь то, что сейчас расправиться с обидчиком, к несчастью, не удастся. Поэтому, поигрывая желваками, он решил хотя бы отконвоировать задержанного в камеру.

Но более опытный Коваленко быстро сообразил, что к их возвращению уркагана скорей всего в отделении не окажется. Тяжело вздохнув, он направился к выходу, бросив в спину удаляющемуся напарнику:

— Давай быстрей. Одному мне, что ли, париться на жаре, — а в ушах колокольным боем отдавалось недавно сделанное ему деловое предложение: «Два миллиона! Два миллиона!»

Про себя он уже решил впредь попроситься в другую смену, только бы избавиться от этого напарника, придурка-альтруиста.

Дождавшись, когда они остались втроем, Бур обратился к приятелю:

— Музыкант, не в падлу, сходи позвони.

Тот, ни слова не говоря, развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь. Проводив товарища взглядом, оставшийся вплотную приблизился к дежурному:

— Начальник, разговор есть.

— Слушаю, — ответил старлей, пытаясь изобразить на своем лице полное недоумение по поводу предстоящей беседы.

— Давай замнем толковище. Сам посуди — человек только «откинулся», двенадцать лет — это ведь тебе не бутерброд с маслом. Жизнь изменилась, а он остался прежним. Нервы у него… Ну, передернул слегка, с кем не бывает. А этому сосунку, — он имел в виду Макарского, — мы оплатим попорченную вывеску.

Обладатель роскошных усов и не менее роскошного брюшка не перебивал говорившего. Больше всего его интересовала теперь сумма. Про себя он решил, что меньше чем на триста штук не согласится. И вдруг его как в прорубь бросили.

— Я думаю, на лимоне сойдемся? — Бур задвинул пробный шар.

—..?

Если бы не годы трудной и опасной службы, дежурный сделал бы обратное сальто, не сходя с места, а так как он был человек закаленный и к тому же настоящий профессионал своего дела, то лишь покраснел как вареный рак и стер со лба предательски выступившую испарину. Раздув щеки, старлей что-то невнятно пробормотал.

Бур воспринял это по-своему и, улыбнувшись, повысил ставки

— Ну не крахоборничай, старлей. Полтора миллиона — и расходимся краями.

В этот момент из дальнего конца коридора, где располагалось помещение для задержанных, послышался приглушенный шум.

На секунду прислушавшись, дежурный бросился туда, громко топоча подковками форменных сапог по покрытому линолеумом коридору. Бур поспешил за ним.

Перед ними предстала неприглядная картина: Макарский вырывался из рук держащих его товарищей, размахивая во все стороны резиновой дубинкой.

Напротив бушевавшего патрульного стоял Фомин с окровавленным лицом, даже не пытаясь уворачиваться от ударов, всем своим видом подчеркивая полное отсутствие страха и жгучую ненависть как к нападавшему, так и к его коллегам. На тонких губах недавнего зека играла пренебрежительная улыбка, однако глаза налились кровью и, казалось, пронзали насквозь все и вся.

— Прекратить! — заорал дежурный таким неожиданным фальцетом, что все обернулись и тупо уставились на него. — Макарский, ты отстраняешься от дежурства. Сдай оружие. О поведении, недостойном высокого звания сотрудника столичной милиции, завтра будет доложено начальнику. И лично я буду ходатайствовать о твоем увольнении.

По-видимому, угроза была реальной, так как присутствующие милиционеры, не удостоив даже взглядом распоясавшегося патрульного, разошлись по своим местам. А последний, растерянно озираясь по сторонам, только сейчас понял, насколько все серьезно. Нервным жестом отбросив дубинку, он развернулся и побрел по коридору в сторону дежурки.

Старший лейтенант, обернувшись к просителю, пробурчал:

— Забирай своего приятеля, — он указал на Фомина и добавил: — Туалет здесь, пусть умоется.

Дождавшись, пока старший товарищ смыл с лица кровь, Бур протянул ему белоснежный носовой платок. Фомин отмахнулся:

— Не надо, испачкаю.

— Да черт с ним, — возразил бритоголовый, — выброшу в помойку. А насчет этого мусора не переживай, Монах. Я ему сам швайку под ребро засуну.

— Ладно, ладно, разберемся, — ответил тот, кого назвали Монахом, — пойдем отсюда.

— Ты иди, пахан, а я собаке кость кину, — Бур имел в виду обещанную взятку.

Фомин тяжко вздохнул и вразвалочку направился к выходу, пробурчав себе под нос:

— Боже, что делается на свете. На этих блядей еще и «капусту» тратить. Бр-р-р-р…

— Что? — переспросил молодой человек, не расслышав сказанного Монахом.

Тот отозвался не поворачиваясь, лишь устало махнув рукой:

— Да ничего, это я так, про себя.

Проследовав за ссутулившейся фигурой пахана, который, миновав перегородку дежурной комнаты и даже не удостоив взглядом старшего лейтенанта, сидящего за массивным письменным столом, вышел на улицу, Бур подошел к казенной двери и, постучав, приоткрыл ее.

Толстяк старлей резво поднялся со своего места и, подойдя к посетителю, державшему в руке пачку ассигнаций, озираясь по сторонам, проворно перехватил протянутые деньги и спрятал в бездонный карман брюк.

Наблюдай за этой сценой кто-нибудь посторонний, ему сложно было бы заметить суть произведенной манипуляции — настолько быстро купюры сменили хозяина.

Выйдя из здания вокзала и оказавшись на Павелецкой площади, троица остановилась: Монах окинул взглядом открывшуюся панораму Садового кольца с его старинными зданиями и вечно перегруженной проезжей частью потоками снующих автомобилей; двое молодых друзей Фомина просто ждали, когда тот вдоволь насмотрится на то, чего не видел более двенадцати лет, а они просто не замечают из-за привычного течения жизни.

Наконец Монах обернулся к своим спутникам и, будто впервые их увидев, произнес:

— Ну вы и прикинулись, ни дать ни взять — фраера, — он покачал головой, сохраняя серьезное, можно даже сказать, строгое выражение, и только глаза смеялись, весело искрясь. — Можно подумать, что раздербанили жирного «утюга».

Бур, склонив голову, посмотрел на свою одежду, а затем, почувствовав в словах Фомина нотки юмора, сказал:

— Валера, все сильно изменилось, и «фарцы» больше нет. А «прикид мазевый» можно купить в любом бывшем продмаге, а ныне коммерческом магазине или, того круче, каком-нибудь супершопе. А жратва теперь для крутых только в супермаркетах продается, никак не ниже.

— Больно ты, Рома, заумно базлать стал: вроде и по-русски, а ни хрена не разберешь, феню, что ли, новую изобрел, потому как старую я куда лучше тебя знаю, — Фомин притворно сконфузился и дурашливо поскреб затылок: видимо, для откинувшегося вора в законе слова «супершоп» или «супермаркет» звучали столь же непривычно и диковинно, как для продавцов этих магазинов — блатные понятия «рамс» или «лепень».

— Это, пахан, не феня, — вмешался в разговор третий, которого Рома Бур называл Музыкантом, — сейчас такие закордонные словечки каждый младенец начинает говорить раньше, чем слово «мама».

— Ладно, Бог с ними, со словечками этими, — сказал Монах, оборачиваясь к товарищам, — сдается мне, что мы не с того начали. Ну, здорово, что ли…

Фомин протянул Музыканту руку для пожатия, но тот вместо этого крепко обнял пахана. То же повторилось и с Буром, который после теплого приветствия, слегка смутившись, произнес:

— Ты это, Валера, прости, что не успели раньше подъехать.

— Ладно, какой тут базар, — примирительно протянул Монах. — Чем сопли размазывать, поди лучше «мотор» подгони.

На лице Музыканта появилась довольная улыбка. Он многозначительным жестом извлек из кармана брелок с изображенным кругом, поделенным на три равных сектора, — фирменной эмблемой «Мерседес-Бенц» — и с гордостью вымолвил:

— У тебя теперь будет свой собственный мотор. И не фуфло какое-то жигулевское, а крутая тачка, да еще с личным шофером.

Последнее замечание явно не понравилось Монаху. Он вообще был противником какой-либо собственности, кроме общаковой.

На зоне ему часто приходилось слышать о том, что воры обзаводятся дорогими машинами, коттеджами, предметами роскоши. Только для себя он решил, что это не к лицу настоящему авторитету. Чем тратить столько денег на всякие безделушки, лучше отправить больше грева на зоны для братвы, пусть они лишний раз кайфанут, просто досыта пожрут или заплатят администрации ИТУ за перевод какого-нибудь подорвавшего здоровье блатного на «химию» или хотя бы на больничку.

Поэтому Фомин ответил Музыканту достаточно резко:

— С каких это пор вору положено персональное авто? Я вроде пока не президент и даже не министр. А ты что, между делом шестерить начал? Тогда нам не по пути.

Музыкант смешался. Он был готов услышать все что угодно, только не это — слово «шестерить» неприятно резануло его слух, и улыбка сама собой сползла с лица.

— Пахан, ты знаешь, я ни перед кем не шестерил, — голос говорящего звучал хоть и несколько приглушено, но с нескрываемым вызовом. Однако вовремя сообразив, что сейчас не время переть на рожон, попытался объяснить: — Да сейчас такой машиной никого не удивишь. Любой уважающий себя московский барыга ездит на «мерсе», «тойоте» или «БМВ», а потом, она явно лучше «запорожца», что ж мне теперь, на своих двоих шкандыбать, если я могу себе позволить что-то получше?

— Ладно, Музыка, — Монах назвал своего товарища по фамилии, как бывало лишь в минуты недовольства, — показывай свою тачку. В конце концов, это твое дело, на что тратить свое «лавэ».

До стоянки они дошли молча, каждый думал о своем.

Бур и Музыкант рассуждали примерно так: нельзя винить пахана за то, что многое для него непонятно, ведь он долго не был на свободе, но со временем все встанет на свои места.

Монах же, в свою очередь, размышлял над тем, что, пожалуй, не стоит рубить сплеча. Нужно осмотреться, войти в привычное русло жизни, а затем делать выводы.

Может, молодежь и права?

Действительно, зачем грызть горбушку, если можно намазать батон толстым слоем масла, да еще и с икрой в придачу. Однако что-то подсказывало ему: не все так просто, как видится на первый взгляд. Тем не менее он решил не спешить с выводами.

Ход его мыслей прервал резкий звук отключаемой сигнализации и последовавший за этим характерный щелчок центрального замка, открывающего двери. Только сейчас Фомин смог рассмотреть машину Музыканта.

Черный полированный кузов «мерседеса» отливал зеркальным блеском, поглощая в себя солнечные лучи, и лишь на лобовом стекле и немногочисленных хромированных деталях причудливо играли яркие блики.

Обойдя автомобиль сзади, Монах прочел надпись, сделанную на крышке багажника: «Мерседес-Бенц 300 SEC». А затем, обнаружив только две двери, он спросил, обращаясь к Музыканту:

— Что, на четыре дверцы «капусты» не хватило?

Тот искренне рассмеялся и снисходительно, но беззлобно парировал:

— Эх ты, Валера, деревня — да это же купе. Можно сказать, спортивная модель, почти последний писк моды, — чувствовалось, как сильно Музыкант влюблен в свою машину.

Не укрылось это и от Монаха, тревожно кольнуло.

Когда троица устроилась внутри комфортабельного салона, «мерс», лихо сорвавшись с места, так что недавнего зека с силой вдавило в кресло, выскочил на оживленную магистраль Садового кольца.

Свернув влево, по направлению к Октябрьской площади, Музыка обратился к сидящему рядом пахану:

— Ну что, домой?

— Нет, покатай меня по городу, — почти ласково произнес Монах, истосковался я по Москве. Хоть и называют ее большой деревней, все же люблю ее, родимую.

Сидя на заднем сиденье, Бур хотел возразить, сославшись на огромные пробки, однако быстро сообразил, что для Фомина это не имеет никакого значения, и лишь попросил Музыканта сделать музыку в салоне немного потише.

Из динамиков стереосистемы лилась ненавязчивая мелодия. За окном автомобиля проплывали московские улицы, погруженные в свою будничную суету. Это была не та столица, которую в свое время двадцатипятилетним пареньком покинул Валера Фомин, уже тогда вор в законе по кличке Монах, с отсидкой за плечами…

Фомин молча смотрел в окно, вспоминал, листал книгу жизни, и горечи в ней накопилось много больше, чем сладости…

Хотя — как сказать.

Свое прозвище, или, как говорят в лагерях, погоняло, он получил в колонии для несовершеннолетних преступников за скрытый характер, скромные потребности, а еще за то, что, сбыв краденое и отдав положенную сумму в воровской «общак», он большую часть денег оставлял в церквах в виде пожертвований, тратя на себя лишь жалкую толику средств.

В те далекие годы он ощущал себя молодым и здоровым человеком, который идет на преступление не ради личной корысти и амбиций, а подобно английскому средневековому герою Робин Гуду, стремящемуся сделать мир добрым и счастливым, «из принципа».

Но, попав на скамью подсудимых, Валера вдруг услышал о себе только то, что он вор, «антисоциальный элемент, нуждающийся в немедленной изоляции от общества». С тех пор его представления о мире, в котором он живет, претерпели серьезные изменения.

На «малолетку» он заехал юным блатным романтиком, скромным мальчонкой, пытавшимся видеть в людях только хорошее. А по прошествии двух лет, когда Фомину исполнилось восемнадцать и его перевели «на взросляк» (так как по приговору суда он получил четыре года лишения свободы, а на «малолетке» сидят до совершеннолетия, то оставшийся срок предстояло провести в одном из ИТУ), он преобразился в Монаха — хитрого и матерого уголовника, отрицательно настроенного не только к администрации колонии, но и к человечеству вообще.

И неизвестно, в кого бы мог превратиться новоиспеченный блатной, если бы не его отец.

Вор в законе, прошедший через одиночки, карцеры и БУРы, то есть бараки усиленного режима, колонии строгого и особого режима, «крытки» вплоть до печально известного «Белого Лебедя», где содержались «социально опасные преступники, воры в законе и авторитеты, резко отрицательно настроенные к режиму» (это — официальная формулировка), Фомин-старший не только не поддался «мусорской ломке», но смог сохранить в себе человечность.

В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Валерия Николаевича Фомина, «учитывая его исключительную социальную опасность» как постоянного нарушителя режима ИТК, перевели в колонию усиленного режима для совершеннолетних, где ему предстояло провести два года. Его отец, тоже вор, смог сделать так, что Монах, Фомин-младший, попал на ту зону, которую сам и «держал».

Встреча получилась довольно сдержанной.

Фомин-отец, вор по кличке Паук, неоднократно получал малявки с «малолетки», в которых сообщалось о том, как зарекомендовал себя его сын, и хотя отзывы оказались положительными с точки зрения воровской морали и «понятий», тем не менее ему самому хотелось убедиться в непредвзятости тамошнего «смотрящего».

Как только этапных спустили в зону после карантина, Монаха ввели в бытовку, где за старинным письменным столом восседал Паук.

В первый момент Валера не узнал отца: ввалившиеся щеки, слезящиеся глаза и непомерная худоба никак не соответствовали образу того человека, который запомнил сын: почему-то, кстати или некстати, вспомнилось, как когда-то учил его плавать на черноморском курорте, покупал мороженое и рассказывал интересные сказки.

Правда, тогда Валерику было чуть больше шести лет и с тех пор они не виделись…

Там, в бытовке, рядом с Пауком сидели еще двое мужчин, которые, улыбаясь, уставились на Монаха, просвечивая его, словно рентгеном, своим острым взглядом. Но это казалось пустяком по сравнению с тем, как смотрел на сына отец: его взгляд, подобно тяжкой бетонной плите, пригибал того к земле, в какой-то момент Монаху даже показалось, что если он не отведет глаз от лица пахана, то его или сплющит, как букашку, до состояния мокрого пятна, или просто лопнут глаза.

Впоследствии он неоднократно вспоминал эту сцену и по коже пробегала волна нервного напряжения. Никогда в будущем ему не приходилось испытывать ничего подобного. Что же это было? Может быть, страх? Но нет — бояться Фомин перестал давно. Тогда что? До сих пор он не находил ответа на этот вопрос.

Все же он тогда не отвел глаз, потому что знал — это может дать повод усомниться в его честности.

В душе оставшись довольным от первой встречи с сыном, которого не видел больше десяти лет, Паук встал и, подойдя, обнял того:

— Здорово, бродяга. Вот и ты выбрал для себя этот путь…

В ответ Монах не смог вымолвить ни слова, а лишь крепче прижал к себе щуплую фигуру отца.

Державшим зону блатным Фомин пришелся по сердцу. В общем и целом приняли его хорошо, и не потому, что он был сыном «смотрящего». К слову сказать, Паук не сделал бы для Валеры никакой скидки, окажись что не так.

Отталкивала от Валеры людей лишь излишняя жестокость.

Однажды, когда отряд вернулся с работ, один из «мужиков» по ошибке плюхнулся на кровать Монаха в грязной одежде.

Фомин подошел и зло уставился на него. «Мужик» поспешил встать, но на одеяле остались следы опилок.

— Что же ты, тварь, своим говном мне иконку обфоршмачил? — сквозь зубы процедил блатной.

— Извини, Монах, попутал, — попытался оправдаться тот, — я сейчас почищу. Да потом не пидер же я какой, чтобы тебя этим унизить.

— Был не пидер, — криво усмехнулся Валера и, не замахиваясь, ударил «мужика» под ребра так, что у того сперло дыхание и на глаза навернулись слезы.

Не останавливаясь на достигнутом, Фомин продолжал наносить удары, пока «мужик» не свалился с ног, обливаясь кровью.

Это избиение привлекло к себе внимание остальных зеков, и они плотным кольцом обступили чего-то не поделивших между собой осужденных. Никто не вмешивался до тех пор, пока Монах не начал расстегивать брюки, имея ясные намерения «опустить» обидчика, каковым он бесспорно того считал.

— За что-о-о? — взмолился «мужик».

Один из стоящих в стороне «петухов» проблеял:

— Правильно, правильно. Мы давно на этого красавчика глаз положили…

— Усохни, паскуда! — фраза прозвучала как удар хлыста.

Голос принадлежал Никите, «смотрящему» отряда. И хотя он не мог приказать Монаху, бывшему по статусу равным ему, так как принадлежал к свите пахана зоны, все же приблизился к Фомину и спросил:

— Объясни, Валера, братве, в чем виноват Шарик, — он назвал кличку «мужика», — и за что ты собираешься спустить его в «петушатник»?

Монах в резких выражениях рассказал о нанесенном оскорблении.

Однако Никита счел нужным вмешаться.

— Погоди, друг. Я считаю, что за это «опускать» грех. Если я не прав, пусть нас рассудят, — он обернулся к присутствующим.

Один из «отрицаловки», здоровенный детина по кличке Вакула, подал голос в защиту «мужика»:

— Никита прав. Ну дал ты ему по ушам, пусть постирает твою постель, а «марамоить» за это грех. Так можно всем трудягам гребни приделать.

По-видимому, слова двух авторитетных людей возымели свое действие, так как Монах оставил свою попытку и, повернувшись к окружающим, мрачно промолвил:

— Ладно, пусть будет так.

Произошедший инцидент не остался без внимания отца, и он приказал Фомину прийти.

Когда Монах вошел в бытовку, Паук предложил ему присесть, разлил в кружки чифирь и спокойно произнес:

— Что-то в тебе не так, Валера. Не пойму что. Вроде бы ты правильно живешь и с людьми ладить умеешь, но откуда в тебе столько злобы?

Сын попытался что-то возразить отцу, однако тот его прервал:

— Подожди, не перебивай. Придет время, я дам тебе слово, а пока слушай. Понимаешь, дело даже не в Шарике. Дело в тебе. Посмотри, какая вокруг жизнь: «мусора» давят со всех сторон, причем, заметь, на «мужика» не меньше, чем на блатного, да еще мы его гнобить будем, а на нем «промка», — Фомин-отец имел в виду промышленную зону, то есть место, где работали осужденные, — план, дома либо жена брюхатая да мамка старая, либо босяки мал мала меньше письма слезные шлют. Ну загонишь ты его в «петушатник», а план для «мусоров» — первое дело, поэтому они начнут болты закручивать…

Монах слушал, не перебивая, а отец продолжал:

— А из лидера какой работник, чем ты его в узде держать будешь, бояться ему больше нечего — ниже все равно «опускать» некуда, а это значит, что псы легавые нас с тобой на делянку погонят. Начнется поножовщина и беспредел. И поверь мне, система человека все равно сильнее. Половину переломают, а кто при своем останется, тех по крыткам раскидают. Вот тебе и шалман.

Монах, поняв, что отец завершил объяснение, понурив голову, тихо пробормотал:

— Отец, я, конечно, понимаю, что ты прав, только сидит во мне какая-то падла и грызет изнутри. Я никого, кроме блатных, за людей не считаю.

— Молод ты еще, многое до тебя не доходит.

Но запомни мои слова: люди делятся не на блатных и «мужиков», а на порядочных и негодяев — ментов и лидеров я не считаю, они для меня птицы одного полета. Может быть, ты неправильно представляешь себе воровскую идею? Вор в законе — это не только знатный шулер, марвихер, щипач или медвежатник, это в первую очередь тонкий знаток человеческих душ, своего рода священник. Ясно, что зона — не институт благородных девиц, но все же нельзя опускаться до состояния скотов, будь терпимее к окружающим, но и не спускай серьезных обид. Это очень тонкая грань, а тебе она кажется широким трактом. Подумай об этом. Весь принцип воровской идеи строится на строгих понятиях, большинство которых ты уже уяснил, но главное — порядочность, честность и справедливость. В следующий раз, прежде чем что-то сделать, ответь для себя на три вопроса: порядочен ли я, честен ли, справедлив ли? И если на все эти вопросы будет один ответ — да, — тогда вперед…

В просторном светлом кабинете, обставленном в соответствии с казенной административной строгостью, соответствующей большинству государственных учреждений бывшего Советского Союза, царила абсолютная тишина, изредка нарушаемая пронзительным скрипом старенького кресла и шелестом перекладываемых бумаг.

Виновником шума является хозяин — мужчина плотного телосложения с шевелюрой черных, как смоль, волос с легкой сединой на висках, лет около сорока, одетый в серый полосатый костюм, белоснежную рубашку и темно-коричневый галстук. На переносице — массивные очки в роговой оправе с толстыми линзами.

Под потолком, практически неподвижно, висели клубы сизого табачного дыма.

Слегка оперевшись ладонями о крышку стола, мужчина поднялся и медленно направился к окну, занавешенному дешевыми гардинами цвета недоспевшего абрикоса. Сразу стало заметно, что он не только грузен, но и высок, и широк в плечах.

Повозившись со шпингалетом, седоватый брюнет распахнул небольшую форточку. Вместе со свежим потоком воздуха в кабинет влетели звуки автомобильных клаксонов, шум моторов и многоголосие толпы прохожих, торопливо снующих по тротуарам Лубянки.

Засунув руки в карманы брюк, хозяин просторного кабинета со скучающим видом глазел на будничную суету. В этом положении его и застал почтительный стук в дверь, вслед за которым она приоткрылась и в проеме появилось лицо молоденькой секретарши.

— Олег Александрович, к вам майор Тимошин, — робко сообщила девушка.

— Пусть войдет, — бросил тот.

Через какой-то миг в кабинет вошел подтянутый мужчина, на вид немногим лет за тридцать, с зачесанными назад светлыми волосами.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил он, практически дойдя до середины комнаты.

— Входите, майор, — ответил Олег Александрович, усаживаясь за письменный стол и снимая при этом очки. — Что у вас?

Тимошин присел напротив полковника и положил перед ним серую папку из дешевого кожзаменителя с железной застежкой на боку.

— Здесь результаты предварительной проверки, а также рапорт службы наружного наблюдения, — майор слегка прихлопнул по лежащей на столе папке.

Водрузив очки на свое привычное место, хозяин кабинета аккуратно расстегнул застежку и углубился в чтение бумаг. Подчиненный не мешал ему, ожидая, пока тот все должным образом просмотрит.

Наконец полковник отодвинул от себя документы и в упор уставился на вновь пришедшего.

— Что вы можете добавить от себя?

— Честно говоря, я не верю в эту затею, но можно попробовать, — вздохнул Тимошин.

— Чем обоснуете свои сомнения? — спросил начальник после непродолжительной паузы.

— Понимаете, товарищ полковник, по имеющимся у нас данным, полученным из МУРа, этот человек никогда не шел на контакт с властями. Более того, у него ярко выраженная агрессивность против любых представителей закона. С другой стороны, до этого ему приходилось сталкиваться с дилетантами из милиции, с нашим ведомством он никогда не пересекался.

— Ну, это вы напрасно, майор, на милицию клевещете, среди них тоже попадаются профессионалы, — полковник притворно откашлялся, давая понять, что на этом тема исчерпана. Затем, пододвинув к собеседнику пепельницу и пачку сигарет «Ява>, спросил: — Вы предлагаете отказаться от разработки объекта?

Майор на секунду задумался, собираясь с мыслями, а затем ответил:

— В общем нет, попробовать, конечно же, стоит. В любом случае мы ничем не рискуем. Правда, придется ускорить процесс легализации информации, но у нас уже все готово. Да и ребята из отдела по борьбе с коррупцией и контрабандой готовы помочь.

— Ну-ну… — Олег Александрович забарабанил по крышке стола. — А какой из разработанных вариантов рекомендуете использовать?

— Я думаю, силой мы ничего не добьемся. Бояться этому человеку практически нечего — он не рвется в политику, не обладает какими-нибудь капиталами, тюрьма его не пугает. Единственно возможное, это вызвать его на откровенный разговор. Насколько реально все получится, сказать затрудняюсь.

— Хорошо, в принципе я… — телефонный звонок не позволил полковнику закончить фразу. Сняв трубку с одного из стоящих на небольшом столике аппаратов, он произнес: — Полковник Шароев, слушаю вас.

На том конце провода говорили долго, и, вероятно, услышанное являлось либо достаточно важной информацией, либо же звонило высокое начальство, только Шароев ни разу не перебил говорившего.

Наконец, прежде чем опустить трубку, он сказал:

— Хорошо, жду. — Повернувшись к подчиненному, полковник спросил: — На чем мы остановились? Ах да, точно. Я одобряю ваш план, действуйте. Только беседу с тем объектом я проведу сам, лично. Обеспечьте доставку гражданина, — он заглянул в одну из лежащих перед ним бумаг, освежая в памяти фамилию будущего оппонента, — Фомина завтра к двенадцати ноль-ноль.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — по-военному четко ответил Тимошин, быстро поднимаясь со стула, — разрешите идти?

— Идите, — ответил начальник.

Когда за майором закрылась дверь, Шароев прикурил сигарету и вновь склонился над документами.

Рано утром следующего дня майор Тимошин, стоя перед сбившейся в кучку группой сотрудников во внутреннем дворе управления Федеральной службы контрразведки, бывшем всесильном КГБ, подробно инструктировал подчиненных по поводу предстоящей операции.

Внимательно вглядываясь в лица, но не задерживаясь подолгу ни на ком из них, он говорил:

— Главное, запомните, чтобы не было никакой стрельбы, никакого шума. Работать надо аккуратно. Лишний шум равносилен провалу всей операции. Брать объект можно только в подъезде, ни в косм случае не на улице. Если обстоятельства не позволят все сделать тихо, в силу вступает «план бета». В машину сажать его без наручников и в полном сознании, ни в коем случае не бить. Особенно это касается тебя, Гусев, — майор пристально посмотрел на одного из сотрудников, выделяющегося своей крупной фигурой, — никаких объяснений шеф не поймет. Ну разве что реальная угроза для жизни. Хотя, думаю, до этого не дойдет. Все ясно?

— Все, все, — нестройным эхом ответили бывшие комитетчики, а ныне офицеры ФСК.

— Значит, так. Группа Гусева, используя маскировку, блокирует подъезд и подступы к нему. Твои люди, Сапронов, — Тимошин многозначительно посмотрел на лысого коротышку со спортивной сумкой, перекинутой через плечо, из которой торчал пламегаситель укороченной модификации автомата Калашникова, — перекрывают чердак и следят за окнами.

Сапронов отозвался неожиданно низким басом:

— Понятно.

— Если понятно, тогда по машинам, — приказал майор и, проходя к стоящей в нескольких метрах от него серой «волге» с частными номерами, на ходу бросил: — По дороге проверим радиостанцию. Поехали.

Через несколько минут из ворот внутреннего двора здания на Лубянке с небольшим интервалом выехали четыре различных автомобиля. В каждом из них находились три человека, не считая машины старшего, в которой, кроме него и водителя, разместились три оперативника…

Серебристый джип «мицубиси-паджеро» в сопровождении двух автомобилей «БМВ» третьей серии одинаково темно-синего цвета лихо затормозили у подъезда большого дома на Кутузовском проспекте.

Из серебристого внедорожника вылез представительный господин в белой сорочке и светло-бежевых брюках.

Вслед за ним поспешно спрыгнул на асфальт здоровенный детина, по стилю одежды очень напоминавший своего шефа. Детина, судя по его предупредительным жестам, а также беспрестанно бегающему взгляду, цепко выхватывающему малейшие движения окружающих, безусловно являлся телохранителем первого пассажира.

Почти у самого подъезда их обогнал еще один крепкий тип, проворно выскочивший из синего «БМВ», вплотную прижавшегося к «паджеро». Распахнув дверь подъезда, он сразу вошел в него, и лишь несколько секунд спустя в парадное проследовал господин, привычным жестом теребивший массивную золотую цепь.

Процессия остановилась у обтянутой стареньким, донельзя потертым дерматином двери четвертого этажа. С силой вдавив кнопку звонка, обладатель бежевых брюк слегка отошел назад, давая таким образом рассмотреть себя в дверной глазок.

Однако предусмотрительность оказалась излишней, трель еще не успела отзвенеть, как раздался щелчок отпираемого замка и на пороге появилась высокая фигура Бура.

Проходя мимо Романа, гость протянул тому руку для пожатия и сказал:

— Здорово, Бур. Познакомься, — он жестом указал на входящего вслед за ним громилу, — это Паша.

— Роман, — ладонь Бура утонула в огромной лапе охранника, протискивающегося в непомерно узкий для него дверной проем.

— Витек, останешься на площадке, — обратился господин ко второму своему телохранителю, с выражением полного безразличия на лице послушно застывшему у порога.

Из дальней комнаты навстречу прибывшим вышел Фомин.

На нем были темные брюки достаточно свободного покроя и светло-серая рубаха с короткими рукавами. На лице сияла улыбка.

Широко расставив руки, он принял в свои объятия гостя, похлопывая того по спине и при этом приговаривая:

— Здравствуй, Леша. Давно мы не виделись.

— Привет, пахан, — ответил он.

— Ну какой я тебе пахан? — попытался возразить Монах. — Мы ведь на «вольной», поэтому и «тереть» будем «от вольного».

— Как скажешь, — послушно согласился Леша, проходя за хозяином квартиры в комнату, где стоял роскошно накрытый стол.

Музыкант, приветливо улыбаясь вошедшим, обменялся с ними рукопожатием.

По глазам Фомина угадывалось, что он несказанно рад встрече со старым товарищем.

Когда произнесли необходимые в таких случаях слова взаимного приветствия и выпили первые тосты, за столом воцарилась домашняя обстановка.

Никто не чувствовал себя лишним или незначительным по сравнению с окружающими.

Один раз, правда, Монаху пришлось воспользоваться привилегированным правом хозяина в ответ на резкое замечание, сделанное Алексеем своему охраннику по поводу выпитой рюмки водки:

— Дюк, да тормозни ты. Чего пацана почем зря кошмаришь. — Он, улыбаясь, посмотрел на несколько сконфуженного Пашу. — Что для него эта мензурка? — Монах повертел в руке маленькую стограммовую рюмку. — Такого быка свалить — канистру чистого спирта надо. Пусть человек хоть немного отвяжется, а то небось держишь его на коротком поводке.

— Как скажешь, — вновь повторил сказанную ранее фразу Дюк, — «пахан сказал, значит, гуляй рванина!..».

Верзила не смог скрыть проступившую на устах довольную улыбку.

Когда две пол-литровые бутылки «Столичной» опустели, Дюк, обращаясь к Монаху, спросил:

— Ну, как тебе жизнь?

На лице Фомина не дрогнул ни один мускул, хотя, будь он менее сдержан, неминуемо скорчил бы похабную мину, вместо этого Монах ответил:

— Знаешь, друг, у меня такое ощущение, будто я попал в сучью зону. Вокруг столько «маромоек» и мусоров, совсем легко затеряться порядочному бродяге. Столько бардака и беспредела, что хочется обратно в лагерь. Все покупается и продается. Кругом голимое бычье. Как при этом не скурвиться, удивляюсь. Я себе думами в башке мозоль натер. Воистину говорили старые воры: что на зоне закон наш, воровской, а здесь, на воле, — мусорской. Загнобили людей, дай им волю, они бы всех подряд под шконки забили, лидеры позорные. Я не удивлюсь, если лет через пять в законники будут принимать, как раньше в партию, да требовать, чтобы исправно взносы платил.

При этих словах Дюк еле заметно вздрогнул, но быстро взят себя в руки. Вслух же он согласился с Монахом:

— Да, Валера, ты прав.

— А хуля мне не по делу базарить, — в голосе Фомина послышались нотки раздражения, — я же не биксота голимая, чтобы метлой не по делу махать, и понты колотить перед вами мне резона нет. Иногда кажется, лучше бы всю жизнь на зоне проторчать, чем в этой вольной параше говно разгребать. Думал, откинусь, поглазею на шлюх, отдохну да поживу как человек. А здесь вместо блядей «петухи» голимые, которых я в таком количестве за всю свою жизнь в лагерях да на пересылках не встречал. Тут недавно на меня какая-то задрота наехала, пытались пальцы гнуть, «бакланы». — И Фомин подробно рассказал Дюку о недавнем происшествии, связанном с расселением их коммунальной квартиры, на что тот лишь протяжно вздохнул.

— Ладно, проехали, — сказал Монах, посчитав тему исчерпанной, — лучше расскажи о себе. Чем живешь?

Собираясь ответить на вопрос, Дюк не торопясь раскурил толстую сигару.

— У меня бригада своя, — самодовольно произнес он, — дербаним потихонечку жирных клопов.

— Небось и банкиры есть? — Фомин вспомнил о недавнем разговоре со школьным товарищем и подумал: если Дюк делает «крышу» Гладышеву, вопрос можно легко уладить, призвав его людей поуважительней относиться к Валериному другу.

— Есть, — гордо ответил Леша и добавил: — Даже не один.

— Ну и как у «бобров» шкурки, не трескаются еще? — под «бобрами» блатные обычно подразумевают «сладких лохов», которых можно дерба-нить почем зря.

— Нет, мы своих финансистов как зеницу ока бережем, — произнес Дюк.

— А случаем нет среди них Гладышева? — поинтересовался Монах.

Задумавшись на несколько секунд, Дюк протянул:

— Насколько я помню, такого нет. А что, какая-то проблема? — он уставился на пахана.

— Да так, — отмахнулся авторитет.

Примерно через час общие темы были оговорены, и Дюк взял в руки принесенную с собой барсетку и достал оттуда увесистый пакет. Положив его на стол перед хозяином квартиры, пояснил:

— Здесь «грев» от братвы, прошу принять с поклоном от всех нас. Думаю, на первое время этого «воздуха» хватит. Тут ровно пятьдесят штук «зеленью».

Монах, даже не удостоив взглядом лежащие перед ним деньги, сдержанно поблагодарил:

— Передай и от меня поклон всей братве, а также от Артамона, который вместо меня остался «смотрящим», пока не подберут кого-нибудь помоложе из законников или честных фраеров.

Артамон, один из старейших воров в законе, стоял в первых рядах немногочисленной элиты преступного мира.

Услышав это имя из уст Монаха, с которым в свое время Дюку, или, как значилось в паспорте, Зеленцову Алексею Юрьевичу, довелось сидеть в одной зоне, выражение его лица приобрело еще большую почтительность.

Уже в те годы никто не сомневался в том, что Фомин станет вором в законе, чего Зеленцов никогда бы не смог достичь. Но что сам Артамон примет у него зону, чтобы Монах мог спокойно откинуться, — это вообще трудно было представить. Плюс ко всему поклон от Артамона братве, переданный через Монаха, наделял последнего чрезвычайными полномочиями.

Теперь Зеленцов смотрел на Фомина совершенно другими глазами. Старинный приятель неимоверно вырос в глазах Дюка. В какой-то момент Алексей даже подумал, не собрать ли больше денег, а то, не дай Бог, у Монаха сложится превратное впечатление о нем как о крахоборе и мелком жлобе.

Фомин же деньгам не придал никакого значения. Определить истинный эквивалент полученной суммы он затруднялся, так как раньше, двенадцать лет назад, о долларах и слыхом не слыхивали

Он мог ее охарактеризовать только одним словом — «много».

Пытаясь прочесть на непроницаемом лице Монаха хоть какую-то реакцию, Дюк оставил свою безуспешную попытку и обратился к товарищу с вопросом:

— Какие планы на будущее?

— Пока никаких, — неопределенно ответил Фомин, — есть кое-какие делишки. Вот подразберусь с ними, тогда и подумаю.

— А может, давай вместе пораскинем мозгами, — предложил Леша, — надеюсь, под солнцем места всем хватит.

— Может быть, — произнес Монах, не давая никакого определенного ответа. Он вообще не любил раздавать обещаний.

Прочувствовав серьезность возникшего диалога, Музыкант, выйдя из-за стола, многозначительно посмотрел на Бура, а затем, обращаясь к непонятливому телохранителю Дюка, сказал:

— Пойдем, друг, прогуляемся.

Тот, в свою очередь, кинув взгляд на своего босса и получив утвердительный ответ, поднявшись, последовал за свитой Монаха, дожевывая на ходу бутерброд.

Когда за ушедшими плотно затворилась дверь, Дюк спросил у собеседника:

— Валера, подумай серьезно над моим предложением. «Крышу» делать коммерсантам, конечно, неплохо, но есть дела и посерьезней.

— Что ты имеешь в виду? — равнодушно поинтересовался Фомин.

— «Белая леди», кокаин, героин, ЛСД, — одним духом выпалил Дюк.

Сначала Монах не поверил своим ушам. Переварив услышанное, он мгновенно сопоставил это с утренним разговором в кабинете на Лубянке.

Его лицо приобрело землистый оттенок. Глаза гневно смотрели на собеседника.

Цедя слова, как всегда случалось с ним в минуты крайнего раздражения, Фомин произнес:

— Леша, ты случаем сам это говно не вливаешь в себя? Или ты забыл, что разговариваешь с вором, а не с наркухой или барыганом?

— Между прочим, — возразил Зеленцов, — я такой же вор в законе, как и ты.

Тут уже удивлению Монаха не было предела, и он уже не пытался скрывать своих чувств:

— С каких это пор ты заделался законником? — Маленькие глазки авторитета злобно сверкали. — Кто же тебя «короновал»?

Дюк понял, что он забылся и не перед тем, кем надо, начал бахвалиться, но отступать было поздно, поэтому он, понизив голос, однако попытавшись сохранить на лице подобающее выражение, ответил:

— Давид, грузинский вор, Чилим из Баку и Пряха Ростовский.

— Про Давида я слышал, — медленно выговаривая слова, произнес Монах, — но дел его не знаю, может, он и авторитетный жиган. А вот об остальных впервые слышу. Кто может за них мазу потянуть? Где они сидели, какую зону держали? Кажи масть, Леша.

— Я не знаю, где они сидели, но только с ними считаются. У каждого из них фартовые бригады.

— А знаешь ли ты, Дюк, что вор в законе не может руководить бригадой? Жулик выше этого, он вне политики, а значит, не у власти в полном понимании этого слова. Его дело блюсти воровской закон, поддерживать дух воровской идеи и разводить краями рамсы.

— Знаю я все, — нетерпеливо ответил новоявленный законник, — не «шерстяной» же я и не «апельсин».

— Возможно, возможно, — задумчиво вымолвил Монах и добавил холодным тоном: — Я обязательно на первой же сходке подниму этот вопрос. Ставлю тебя в известность, пусть сходняк все решает.

— Я не против, — ответил Дюк, хотя и понимал, что от его согласия ничего не зависит.

На самом деле Зеленцов не был заинтересован в том, чтобы эту тему разгоняли среди старых воров. Свое высокое звание он приобрел за большие деньги и, по понятиям настоящих, патентованных авторитетов, какими безусловно являлись Монах и Артамон, являлся самым что ни на есть «апельсином» — вором-скороспелкой, или самозванцем, если рассматривать этот вопрос шире. Поэтому он надеялся убедить бывшего приятеля не касаться данного предмета, но как это сделать, ему пока оставалось непонятно.

Он даже чуть не предложил Фомину денег, но вовремя остановился.

А Монах продолжал задавать вопросы:

— Если тебе известен воровской закон, почему не принял у кого-нибудь из нас зону?

— Пойми, Валера, — попытался выдвинуть слабый аргумент в свою пользу Зеленцов, — ты долго отсутствовал и многого не знаешь.

— Ты так говоришь, будто я не в зоне торчал, а на Луне двенадцать лет продрушлял. Или на модном забугорном курорте… Может, я прохлопал хлеборезкой тот момент, когда законы поменялись, или не понял своим тупым кочаном, когда мне сказали, что жулику необязательно на нарах кочумать и по ШИЗ О свои почки с печенкой размазывать? Может, нам уже и менты братья родные?

Дюк, изобразив обиду, спросил:

— Зачем ты меня помоишь, как последнюю кумовскую паскуду или крысу?

— Если я в чем-то не прав, — произнес Монах, — я извинюсь. Пусть даже мне за это сходняк по ушам даст, только объясни мне, Леша, где моя ошибка? — И, не давая собеседнику ответить, продолжал: — Да, я согласен, жизнь изменилась, правда, мне пока тяжело понять, в какую сторону, но со временем я разберусь. Лишь одно я твердо знаю: если какие законы и изменились, то только мусорские, а никак не наши.

— Если я чем-то тебя обидел — извини, — примирительным тоном попытался закончить этот спор Дюк.

— Дело не во мне, — возразил Фомин, — здесь вопрос всей воровской идеи. Ладно, не будем собачиться, — закончил он, — время все расставит по местам. Только хочу сразу ответить на твое предложение. Мне небезразлично, каким путем приходят ко мне «филки», — под этим словом в криминальных кругах имеются в виду деньги. — Я никогда не возьму бабок с сутенера или педераста. Не нужно мне «лавья» и с наркоты. Тем более этим вопросом уже занялись мусора, и не простые орудовцы, а контора.

Дюк подскочил как ужаленный:

— Откуда ты знаешь?

На его лице отразился неприкрытый испуг.

— Сегодня утром меня приняли комитетчики, а потом их начальник битый час мне по ушам ездил, укатывал ссучиться, как скрипочку с бана на клык принять.

— А я тут при чем?

Фомин поморщился.

— Хотел, чтобы я под тебя ушатым примазался. Только фамилий он мне никаких не называл — это я сейчас понял, когда ты мне про весь марафет загружать стал. Так что будь на стреме, тебе уже, наверное, и хорошую хату в Лефортове со шконкой у решки выделили, чтобы по утрам балдоха в самую вывеску светила, но не грела. Секи фишку, корешок.

В комнате воцарилась абсолютная тишина.

Видя нервное состояние Дюка, явно желающего побыстрей убраться восвояси, Монах пришел ему на помощь:

— Ладно, друг. Давай еще по одной на посошок, и разбежались, а то у меня на сегодня пару «стрелок» набито.

Зеленцов пытался возразить, якобы приглашая Фомина к себе на дачу, но тот вежливо отказался, пообещав приехать в следующий раз. Так они и расстались.

За деревянным столом, уставленным запотевшими бутылками немецкого пива и небогатым ассортиментом закусок, преимущественно состоящих из соленых орешков, красной рыбы да батона финской колбасы «салями», расположилась небольшая компания.

Во главе сидел Заика, обернутый в белую простыню, выделяясь из общей массы своей тщедушной фигурой и едва наметившимся брюшком. Рядом с ним вольготно раскинулась белобрысая девица с наглой физиономией и достаточно пышными формами, то и дело налегавшая на пиво, но не забывая и о закусках.

С самого края примостился Вадим, близкий помощник и друг Ступнина, если у Заики вообще могли быть друзья. Стародубцев, прикрыв глаза, активно отдыхал, как он сам называл это состояние.

В комнату вошла миниатюрная брюнетка, на ходу набрасывая на себя простыню, такую же, как у всех присутствующих. Ей не сразу это удалось, и на миг взору предстала живописная картина, которая не могла оставить равнодушным ни одну особь мужского пола.

Невысокого роста девушка со стройными длинными ногами и крутыми бедрами. Упругая грудь настойчиво притягивала к себе взоры, рождая в голове буйные фантазии.

К этому надо прибавить грациозность поистине аристократичной осанки и почти ангельское личико с парой широко открытых глаз, в бездонной синеве которых, казалось, можно запросто утонуть.

На физиономии Заики появилось хищное выражение. Он приподнялся из-за стола и, обращаясь к вновь вошедшей девушке, сказал:

— Пойдем попаримся.

Та в ответ произнесла глубоким грудным голосом:

— Может быть — минут через пять? — В вопросе прозвучали просительные нотки. — Пивка хоть выпью да отдышусь.

— Потом отдышишься, — возразил Ступнин, увлекая за собой девушку, — я ведь вам не за отдых плачу, а за работу.

Та послушно проследовала вслед за Заикой, пытаясь скрыть подступившее отвращение.

Когда через несколько минут Вадим вошел в помещение с небольшим бассейном-лягушатником, его взору открылась неприглядная картина.

Согнувшись пополам и опираясь грудью о дерматиновое покрытие массажной кушетки, девушка, закусив простыню, пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания. По ее красивому лицу обильным потоком текли слезы.

Заика, стоя позади девушки, с силой заталкивал ей в анальное отверстие огромных размеров искусственный фаллос, при этом его уродливая физиономия выражала крайнее блаженство.

— Ну что же ты плачешь, красавица, — с придыханием, мерзким голосом вещал он, — что же ты не смеешься, а? Не до смеха тебе? А ты посмейся!

— Саша, ты что, башкой треснулся? — попытался вмешаться Вадим. — Ты же ей очко разорвешь.

— Я ей, сучке, посмеюсь надо мной, — не унимался Заика, — сиповка сраная!

— Да объясни ты, что у вас случилось? — Стародубцев резко развернул шефа за плечо, оторвав его от занимательного дела.

— Я с этой блядью повел себя по-человечески, — начал рассказывать Ступнин, — предложил взять в рот.

— Она что, отказалась? — спросил Вадим.

— Нет, — ответил Заика, — только когда я примостился, она стала как дура смеяться.

— Ну и что? — удивился Стародубцев.

— Что, не понимаешь, над чем она смеялась? — резко выпалил Ступнин. — Она ведь над размером моего члена смеялась.

Вадим ошалел вконец.

Он не мог предположить ничего подобного. Не в силах вымолвить ни слова, он тупо уставился на шефа.

— Нет, — резко выкрикнула жертва, освобождаясь от инструмента пытки, — я не над этим смеялась.

— А над чем? — Зло сверкая глазами, Заика был готов разорвать девушку пополам.

— Ты так смешно раздувал щеки, что…

Ступнин не дал ей договорить. Резко выбросив руку вперед, он кулаком ударил ее по лицу, опрокинув на пол. Изо рта несчастной потекла густая струйка крови, заливая мокрый кафельный пол.

От этой картины Заика осатанел и набросился на путану, пытаясь избить ее, лежащую на полу, ногами.

Однако Вадиму пришлось во второй раз за этот вечер вмешаться, и он без особых усилий оттащил патрона, высоко оторвав того от пола. Ступнин неистово размахивал руками и ногами, пытаясь дотянуться до жертвы. Он походил на истеричного ребенка, у которого забрали его любимую игрушку.

Донеся Заику до предбанника и усадив за стол, Вадим подал знак сидевшей там вульгарной девице, которая никак не отреагировала на крики подруги, выйти.

Подождав, пока затворилась дверь, он обратился к шефу:

— Тебе мало геморроя, Саша?

— Я не позволю, чтобы какая-то проститутка надо мной смеялась, — все еще находясь в состоянии нервного возбуждения, выпалил Ступнин.

— Плюнь ты на нее, — веско возразил Стародубцев, — не стоит из-за этого трепать себе нервы. Все, остынь. Вот выпей холодненького пивка, — он протянул боссу одну из запотевших бутылок.

— Ладно, хрен с ней, — согласился Заика, прикладываясь к стеклянному горлышку, — только этой твари не давай ни копейки.

— Ладно, ладно, — пообещал Вадим, как всегда, решая поступить по-своему.

Услышав звук открываемой двери, он обернулся и заметил на пороге девушек, поспешно проскочивших в раздевалку.

Последовав за ними, Стародубцев аккуратно прикрыл за собой дверь.

Не обращая внимания на мужчину, подруги торопливо натягивали на себя белье.

Вадим, достав из кармана портмоне, отсчитал четыре стодолларовые бумажки и протянул их девушкам, затем на секунду задумавшись, прибавил избитой Заикой девушке еще две купюры:

— Возьми, — просто сказал он.

Миниатюрная брюнетка несколько секунд колебалась. Ей хотелось бросить деньги в лицо обидчикам, но, вовремя сообразив, что этот мужчина ни при чем, а, наоборот, если бы не он, неизвестно, чем бы все кончилось, взяла доллары. Потупив взор, прикрыв ладонью припухший кровоподтек, она тихо прошептала:

— Спасибо.

— За такую доплату и я бы согласилась быть избитой, — встряла крашеная блондинка, скривив рот в наглой усмешке.

— Ладно, вали, — зло бросил ей Вадим, — а то я могу сейчас тебе устроить доплату. Только вряд ли ты этому сильно обрадуешься.

Надменно хмыкнув, та все же поспешила убраться подобру-поздорову.

Когда раздался резкий стук захлопнувшейся двери, ведущей из помещения бани на улицу, Стародубцев обратился к оставшейся девушке:

— Извини за эту непонятку.

В ответ она утвердительно кивнула головой, пытаясь изо всех сил подавить предательски навернувшиеся на глаза слезы.

— Как тебя зовут? — спросил Вадим.

— Алена, — ответила девушка.

— А меня Вадим, — запоздало представился мужчина, — давай как-нибудь увидимся?

— Не знаю, — неуверенно прошептала Алена.

— Оставь мне свой телефон, — предложил он, — я завтра тебе позвоню, и мы куда-нибудь сходим.

— Не знаю, — вновь повторила она.

Понимая причины ее нерешительности, Стародубцев не стал настаивать, хотя ему очень хотелось встретиться с ней еще раз. Почему, он и сам не знал, — хотелось и все. Провожая ее до парадного, он сказал:

— Шофер тебя отвезет. Если ты по дороге все-таки надумаешь, оставь номер ему, а он мне потом передаст, договорились?

Алена, в который раз за последние несколько минут, в ответ ничего не произнесла, лишь утвердительно кивнула головой.

Уже садясь в роскошный темно-серый «мерседес» шестисотой модели, она обернулась к Вадиму и, помедлив секунду, произнесла:

— Боюсь, завтра не получится, — слегка коснувшись ссадины на лице, она пояснила, — так быстро не пройдет. Позвони через пару дней, буду ждать.

Стоя на цементном пороге бани в резиновых тапочках, закутанный в легкую простыню, Стародубцев провожал глазами отъехавшую машину, габаритные огни которой быстро растворились в темноте майской ночи.

Впервые за многие годы, проведенные им рядом со Ступниным, он испытал чувство брезгливости к своему шефу.

Подумать только, такой, казалось, несущественный инцидент, каковым являлось в глазах Заики недавнее происшествие, может изменить отношения между давними приятелями.

Хотя, конечно, до полного разрыва отношений было еще далеко, однако случившееся явилось первым зернышком, брошенным в благодатную почву.

Прорастет оно или погибнет под воздействием различных причин, пока говорить рано. Дальнейшее определит время.

Незадолго до ночного телефонного звонка в квартире комитетчика Леша Дюк вернулся к себе на дачу. На пороге его встретила Светлана, уже несколько дней безвыездно жившая у Зеленцова и считавшая себя будущей хозяйкой поместья.

Впервые за все дни знакомства с Дюком она увидела его в таком дурном расположении духа — на нем просто лица не было.

Проскочив мимо девушки и даже не удостоив ее взглядом, он крикнул следовавшему за ним телохранителю:

— Паша, зайди ко мне.

«Бык» послушно выполнил приказ, проследовав за шефом в просторный кабинет.

Присев в мягкое кресло, он внимательно уставился на патрона — тот ходил взад-вперед по светло-зеленому ковру с длинным ворсом, не зная, с чего начать.

Наконец остановившись напротив подручного, он поинтересовался.

— Кто занимался вопросом с «ботаниками» из института Курчатова?

— Грыжа, — спокойно ответил Паша.

— Где он сейчас? — В вопросе звучали нетерпеливые нотки.

— Не знаю, — ответил охранник, — возможно, в спортзале. Грыжа обычно занимается в это время, если только он сегодня приехал…

— Так пойди и узнай, — выпалил Дюк. — Если его нет, пусть хоть из-под земли достанут! Быстро!

Не говоря ни слова, телохранитель отправился выполнять приказ и уже через несколько минут вернулся, введя в кабинет Зеленцова маленького крепыша.

Тот стоял перед шефом в одних спортивных трусах, источая терпкий запах пота, тело было покрыто обильной испариной.

— Грыжа, — бесцеремонно обратился Дюк к вошедшему, — кого в последнее время ты прикрутил под работу из этой богадельни?

— Из Курчатовского, что ли? — несмело поинтересовался полуодетый крепыш.

— Ну не из борделя же, — нервно выплюнул Зеленцов.

— Уже давно никого не прикручивал, — ни секунды не раздумывая, ответил Грыжа. — Пытался к одному подъехать, но пока все в нулевой стадии. Он, конечно, страшный жлоб и любит деньги, но слишком умен. Мне даже показалось, что он понимает, чего от него хотят. Пару раз я с ним созванивался и даже сумел всучить ему две сотни зеленых на затравку, но от него пока ничего не получал. Честное слово, никакой информации.

— А сообщал ты ему в открытую, что от него потребуется? — спросил Дюк.

Молодой человек слегка помялся, а затем сказал:

— Да, и он согласился. Только пытался выспросить, на какую же именно разведку ему придется пахать? — Лицо крепыша на мгновение озарила глуповатая улыбка. — Ну я ему и втолковал: существует, мол, некая коммерческая структура, заинтересованная в получении такого рода информации якобы для производства безотходной целлюлозы. Все по плану, как ты и учил. А этот хмырь начал задавать какие-то заумные вопросы. Сообразив, что я полный дуб во всем этом, он отстал.

— Да ты не просто дуб, — нервно процедил сквозь зубы Дюк, зло сверкая глазами, — ты уже спиленный дуб, которого скоро спустят по течению Москвы-реки. Урод ты конченый, вот кто.

Грыжа непонимающе уставился на своего пахана, продолжавшего лютовать:

— Ты своими тупыми мозгами чуть не провалил мне все дело. Этот твой жлоб скорей всего мусорской стукач…

—..?

Зеленцов не успел продолжить — его прервал громко зазвонивший телефон, к которому поспешно подскочил Паша. Выслушав чей-то короткий монолог, он положил трубку и обратился к Дюку:

— Леша, приехал Мокряков.

— Зачем?

— Говорит — по срочному.

— Пусть зайдет, — распорядился шеф и, повернувшись к Грыже, сказал: — Ты никуда не уходи. Еще понадобишься.

Проводив взглядом вышедших из комнаты подчиненных, Зеленцов задумался об ожидаемом посетителе.

Андрей Борисович Мокряков в свое время работал в ЦК партии и за несколько лет сменил много различных очень ответственных постов. Ему даже довелось побывать послом СССР то ли в Боливии, то ли в Венесуэле, Дюк точно не знал. Сотрудничал он и с учреждениями, связанными с атомной энергетикой, правда, непродолжительное время.

Их знакомство состоялось совсем недавно, года три назад, при довольно необычных обстоятельствах. В то время Зеленцов отдыхал на Черном море, в Ялте.

Как-то вечером, возвращаясь с приятелем в изрядном подпитии из кабака, что при гостинице «Ореанда», они услышали непонятный шум, доносившийся из близлежащих кустов. Заинтересовавшись, приятели, продравшись сквозь колючий кустарник, обнаружили, как четверо здоровенных бугаев с остервенением лупили хилого старикашку. Несчастный даже не мог перевести дух, не то чтобы дать сдачи. Одежду на нем порвали, разбитые вдребезги очки валялись тут же, отбрасывая лунные блики. Лицо превратилось в жалкое месиво из грязи и крови. Он то и дело падал, пытаясь что-то сказать, однако из горла вырывались лишь сдавленные стоны.

Один из молотивших его постоянно повторял:

— Я тебе покажу, гнида старая, как танцевать с моей девушкой. У тебя, старый козел, навсегда пропадет охота к танцам, пердун вонючий.

— Эй, босота, — выкрикнул Дюк в сторону озверевших мужиков, — вы что, хотите по «мокрой» статье загрузиться? Дед и так еле дышит.

Оставив старика, четверо недовольно обернулись на голос встрявшего не в свое дело прохожего.

— Вали своей дорогой, — угрожающе надвинулся на приятелей один из них.

— Закрой хлебало, баклан, — на этот раз в диалог вступил друг Дюка, — и вали огородами, пока я в твоей духовке резьбу не свернул. Нифель вонючий. Что же ты на бедного старикашку навалился, как пидер на парашу? Хочешь махач устроить, на меня рыпнись, я тебе, козляра, рога поотшибу на гоп-стоп.

Не вникая в смысл сказанного, местные хулиганы бросились на Зеленцова с приятелем. Однако те довольно легко справились с нападавшими.

Благодарность пострадавшего, оказавшегося не кем иным, как Мокряковым, не замедлила сказаться уже через несколько недель.

Именно с подачи Андрея Борисовича Дюк вышел и на наркотики, и на необходимые для их получения источники секретной информации.

Дальше дело техники.

Кого шантажом, кого запугиванием, а кого и просто элементарным подкупом люди Зеленцова заставили сотрудничать с ними интересующих лиц.

И потек зеленый ручеек, медленно превратившийся в речку.

Мокряков имел свой скромный процент от всех сделок, который Дюк честно платил бывшему партократу, а ныне пенсионеру.

(Знай, конечно, Алексей, к чему приведет это сотрудничество, он еще там, в Ялте, помог бы придушить этого безобидного на вид старикашку.)

Сейчас же, натянув на лицо дежурную улыбку, он приветливо встречал гостя:

— Здравствуйте, Андрей Борисович.

— Добрый день, Алексей, — скрипучим голосом произнес вошедший, — все здоровеете.

— Стараюсь, — радушно ответил Дюк и поспешно предложил: — Чай, кофе или, может, пообедаем?

— Спасибо, — вежливо отказался гость, — у меня к вам срочное дело.

— Слушаю вас, — ответил гостеприимный хозяин, усаживаясь в кресло напротив старика.

— Я сегодня виделся с нашим главным кормильцем, — так между собой подельники называли тех людей, которые снабжали их ценной информацией, — он мне сообщил пренеприятнейшее известие.

— Что, к нам едет ревизор? — не преминул Дюк блеснуть своим знанием русской классики.

— Хуже, гораздо хуже, молодой человек, — так Мокряков называл всех младше пятидесяти, — кто-то из ваших людей пытается завербовать комитетовского стукача. Нашему другу случайно удалось подслушать телефонный разговор между неким Переверзевым и определенно крупной фигурой ФСК. В кафе, куда наш приятель зашел опрокинуть стопарик с товарищами, вспомнив, что должен позвонить жене, он попросил знакомого администратора провести его в кабинет к телефону. Но вы же знаете, Алексей Юрьевич, практически везде в наших учреждениях существуют параллельные аппараты. Так вот, только он снял трубку, как в зале сделали то же самое. Сначала наш друг хотел отчитать негодяя, но узнал по голосу вышеозначенного товарища Переверзева, сообщившего некоему Олегу Александровичу о недавнем разговоре с каким-то Борисом, предлагавшим большие деньги за сотрудничество.

Дюк внимательно слушал рассказ старика, ни разу не перебив того.

Мокряков же, сделав небольшую, но эффектную паузу, продолжил:

— Может, конечно, ваши люди тут ни при чем, однако наш друг очень опасается за себя, так как этот Переверзев работает с ним в одном отделе и может доставить определенные неприятности.

— Спасибо, Андрей Борисович, — поблагодарил гостя Зеленцов, — передайте нашему кормильцу, пусть не волнуется. Мы незамедлительно примем надлежащие меры.

Догадавшись, что разговор окончен, Мокряков встал и, попрощавшись с хозяином особняка, с достоинством удалился.

Через несколько минут после ухода гостя в дверь протиснулся Паша.

— Что делать с Грыжей? — поинтересовался он.

— Зови его сюда, — распорядился Дюк.

Когда тот вошел в комнату и уставился на шефа глазами преданного пса, Зеленцов сказал:

— Слушай, — от прежнего злобного тона не осталось и следа, — у тебя есть единственный шанс вернуть мое доверие. Возьми с собой Кузьму и Андрюшу Костоправа и поезжай к твоему недавнему знакомому. Любыми путями вытряси из него всю информацию. Есть уверенность, что он «кумовской».

— Понял, — отозвался Грыжа, — а потом что с ним делать?

— В жопу его поцелуй, — оскалился Дюк и, переходя на серьезный тон, добавил: — Кончите его. Только далеко не везите, как бы не нарваться на мусоров. Если попадетесь в лапы легавым, лучше друг другу глотки перегрызите, но не давайтесь гадам живьем, тогда обещаю ваши семьи на всю жизнь обеспечить. Не дай вам Бог пожалеть свои шкуры, тогда на хате вам всем кранты. Понял?

— Да, — поспешил ответить коротышка.

Еще бы не понять! Смерть покажется блаженством по сравнению с тем, какие меры применит по отношению к ним Дюк…

Через час с небольшим Грыжа разговаривал с Переверзевым у кафе неподалеку от метро «Октябрьское поле».

— Дмитрий Степанович, — вежливо обратился крепыш к работнику института Курчатова, — у нас есть распоряжение директора нашей фирмы доставить вас для личной беседы.

— А к чему такая спешка? — удивленно спросил Переверзев.

— Просто шеф редко бывает в Москве, — обстоятельно объяснял Грыжа, — сейчас как раз такой момент, и он просит вас к нему приехать, если вы, конечно, не против. Он опасается, как бы у вас не сложилось превратное впечатление о нашей фирме. А то в прошлый раз вы меня расспрашивали о какой-то разведке. Чтобы развеять ваши сомнения, я и приехал за вами.

— Хорошо, — согласился тот и добавил: — Правда, мне необходимо позвонить жене. Я обещал в случае задержки непременно сообщить ей.

С этими словами Дмитрий Степанович неуверенно направился к кафе, однако коротышка взял его за рукав:

— У нас есть телефон в машине.

Поколебавшись несколько секунд, мужчина проследовал к открытой дверце белых «жигулей». Устроившись на переднем сиденье, он взял в руки трубку мобильного телефона. Однако все его попытки дозвониться до нужного абонента оказались тщетны — телефон не работал.

Тем временем автомобиль пересек проспект Жукова и свернул влево, минуя серое здание жилой двадцатипятиэтажной башни. Когда же машина въехала на тротуар Карамышевской набережной, Переверзев занервничал.

Обращаясь к сидящему за рулем Грыже, он спросил:

— Разве здесь есть какие-нибудь дачи?

Вместо ответа сзади на него накинули удавку из шелкового шнура. Когда в горло впилась веревка, его охватила неудержимая паника, и Переверзев инстинктивно попытался схватить ее — это ему не удалось. Тело свела конвульсивная судорога, в мозгу забилась единственная мысль: «Жить!..»

Вопреки ожиданиям петля на горле ослабла, но тут же последовал сокрушительный удар по голове. Переверзеву показалось, что внутри черепной коробки разорвался снаряд, после чего наступила полнейшая мгла.

Из бессознательного состояния его вывел низкий утробный голос:

— Кузя, может, ты его кончил? — Голос принадлежал высокому парню со зверским выражением на безобразном лице.

— Не ссы, Костоправ, — спокойно отозвался тот, которого назвали Кузей, — пульс есть, дышит, значит, сейчас очухается.

И как бы в доказательство этих слов лежащий на земле человек попытался пошевелиться, но не смог двинуть ни одним из затекших членов. Из груди жертвы вырвался сдавленный стон.

— Ну что я тебе говорил! — повернулся Кузя к приятелю, указав на Переверзева.

— Молкни, — зло бросил ему Грыжа, а затем, склонившись над полуживым человеком, ласково произнес: — Как самочувствие, Дмитрий Степанович?

В ответ тот лишь пошевелил губами, не в силах вымолвить ни слова. /

— Не сердитесь, что пришлось применить к вам подобные меры, — все тем же голосом вещал крепыш, — мы не сделаем вам больше ничего плохого, если вы честно расскажете, кто вы такой.

Облизнув языком пересохшие губы, лежащий на земле произнес.

— Вы все знаtте, кто я такой. Больше мне добавить нечего.

На круглом лице Грыжи появилась зловещая улыбка, и он спросил:

— А как насчет вашей работы на «комитет»?

— Какой комитет? — попытался изобразить полнейшее недоумение Дмитрий Степанович.

Грыжа, изо всех сил стараясь сдержать желание ударить допрашиваемого, уточнил:

— Ну хорошо, допустим, у вас вылетело из головы прежнее название пресловутого КГБ. Тогда поставим вопрос иначе: какое задание у вас от ФСК и что вам удалось узнать?

Видя, что Переверзев упорно молчит, плотно стиснув зубы, крепыш добавил:

— У вас есть шанс сохранить свою жизнь. Стоит все честно рассказать, и мы вас отпустим. В противном случае вам будет очень больно.

Дмитрий Степанович продолжал хранить молчание. Тогда, достав из-за пояса пистолет с глушителем, Грыжа зловеще выпалил:

— Если ты, мразь, будешь со мной играть в молчанку, я тебе твою слишком умную башку разнесу в щепки. Говори, сука!

Переверзев лишь плотнее сжал зубы, бешено вращая зрачками. Ему по-настоящему стало страшно, но именно этот животный страх и мешал ему говорить.

Грыжа, ничего не добившись угрозами, обернулся к Костоправу:

— Давай, Андрюша, твоя очередь. А ты, — старший посмотрел на стоящего несколько в сторонке Кузьму, — возьми кусок тряпки и сделай кляп.

Склонившись над жертвой, Кузьма плотно зажал Переверзеву рот с помощью носового платка. Тем временем Костоправ, вцепившись обеими руками в большой и указательный пальцы правой руки лежащего на земле мужчины, стал тянуть их в разные стороны, будто пытаясь разорвать.

Дмитрий Степанович пытался кричать, но боль вылилась наружу беззвучными потоками слез, обильно катившихся из широко раскрытых глаз жертвы.

— Будешь говорить, сучара? — упорно допытывался Грыжа.

В ответ — невнятное мычание.

— Да убери ты кляп, Кузьма, — распорядился Крепыш, обращаясь к своему подручному.

Но, как только Кузьма освободил рот Переверзева, окрестности прорезал душераздирающий вопль отчаянья и боли, оборвавшийся столь же внезапно, как и начался.

— Я тебе, падла, поору, — зло процедил Костоправ и принялся с удвоенной силой налегать на фаланги пальцев несчастного.

Вдруг Дмитрий Степанович, еще секунду назад отчаянно вращавший зрачками и извивавшийся, как змея, безуспешно пытаясь вырваться из-под тяжести навалившихся на него тел, неожиданно обмяк и, закатив к небу глаза, смолк.

— Что это с ним? — спросил удивленно Грыжа. — Кузьма, посмотри.

— По-моему, ему кранты, — ответил тот, пытаясь нащупать пульс на шее жертвы.

— Во бля, — выругался старший и обратился к своим подручным. — Значит, так, Дюку скажем, что он сознался в том, что стучит на «контору», но поскольку больше ничего не знал, мы его хлопнули. Все понятно?

— Не дурнее паровоза, — парировал Андрюша Костоправ, не хуже остальных понимая, какое наказание им уготовит пахан, если узнает, что этот лох-ученый скопытился раньше, чем заговорил.

— Если так, дуйте к машине, — распорядился Грыжа, снимая с предохранителя пистолет и наведя отверстие глушителя точно в лоб жертве.

Глухой щелчок выстрела совпал с треском проломившейся черепной коробки. Из образовавшегося отверстия брызнула кровь вперемешку с мозгами, испачкав спортивный костюм коротышки.

— Тьфу ты, — он сплюнул на остывающее тело и обстоятельно выругался, направляясь к ожидавшим его в машине подручным.

Как только за Грыжей захлопнулась дверца белых «жигулей», раздался пронзительный визг колес. В следующий миг габаритные огни автомобиля растворились в вечерних сумерках.

В офисе Стародубцева, обставленном хоть и уютно, но по-деловому, мелодично зазвенел телефон.

Сняв трубку, Вадим устало произнес:

— Слушаю.

В динамике послышался хриплый голос одного из руководителей среднего звена группировки Алика Бугринова по кличке Бугор:

— Вадим, это я, Алик, здорово, — поприветствовал звонивший своего непосредственного начальника.

— Привет, Бугор, — отозвался Стародубцев, рассматривая новый выпуск автомобильного каталога, — какие дела?

— Нужно посоветоваться, — осторожно повел Бугринов, — тут такое дело. Гладышева, банкира, помнишь?

— Ну, — односложно ответил Вадим.

— Так вот, от него какой-то бывший зек нам стрелку забил, — сказал Алик.

— А чего он хочет? — Стародубцев не придал серьезного значения услышанной информации и, ожидая ответ, лениво почесал себя за ухом.

Звонивший откашлялся в трубку и решил выложить все начистоту.

— Честно говоря, я не знаю.

— Ну так какого хрена звонишь, — разозлился шеф на своего подопечного, — поезжай на стрелку, все выясни и подгребай ко мне. А то взяли за моду по телефону языки чесать.

— Понял, — отозвался Бугор и поспешно повесил трубку, не дожидаясь очередного нагоняя.

Бугринов с двумя подручными, долговязым типом по кличке Дылда и крепко сбитым парнем с маленькой головкой, глубоко сидевшей между широкими плечами, по прозвищу Кубик, вошел в офис банкира.

Там за широким начальственным столом восседал сам Гладышев, а кресло для гостей занимал немолодой мужчина щуплого телосложения с перечеркивающим левую щеку глубоким шрамом. Из-под нахмуренных бровей на вошедших смотрела пара внимательных, пронзительных глаз.

Это был Монах.

Бугор, приблизившись к незнакомцу, протянул руку и представился:

— Здравствуй, Алик.

— Привет, — ответил Фомин, отвечая на рукопожатие, — меня зовут Валера.

Бугринов представил своих спутников и уселся на пододвинутый банкиром стул.

— Я вот по какому делу попросил вас подгрести на эту стрелку, — стал объяснять Монах, — хотя, возможно, это не мое дело и я не знаю всех тонкостей ваших отношений. — Тон говорящего был вежливым и обходительным, авторитет даже старался лишний раз не переходить на жаргон, пока в том не возникло необходимости.

Бугор внешне очень внимательно слушал Фомина, но про себя решил, что вопрос не стоит и выеденного яйца, зря подъезжали.

Между тем Монах продолжал:

— Так вот, прежде всего я хочу знать, кого вы представляете?

Алик с нескрываемым чувством превосходства посмотрел на собеседника и чуть ли не по слогам произнес:

— Мы представители заикинской группировки, — он сделал паузу, давая переварить сказанное, а затем продолжил: — Слышал, наверное?

— Нет, — честно ответил Фомин и пояснил: — Я очень долго отсутствовал и многого не слышал, но это ни в коем случае не умаляет ничьего достоинства, — вежливо закончил он.

Тогда Бугор задал встречный вопрос.

— А кого представляешь ты? — Он в упор посмотрел на авторитета, но, встретившись с парой колючих глаз, поспешно отвел взгляд в сторону.

— Я? — Фомин искренне удивился. — Я представляю самого себя.

— А ты кто? — встрял в разговор Дылда — один из спутников Буїринова.

— Ну понятно кто, — улыбаясь протянул Монах, — человек.

— Хэ! — хмыкнул Дылда и, поглядев на приятелей, закончил: — Так все мы люди. Я спрашиваю, кто ты «по понятиям»: бизнесмен или бандит?

— А если я не тот и не другой? — поинтересовался Фомин. — Что, третьей категории не существует?

— Слышь, Бугор, — на этот раз Дылда искал поддержки у старшего, — может, этот мужик нам просто мозги крутит, а?

— Заткнись, — зло выпалил Бугринов.

В словах этого странного собеседника явно ощущался подвох, но какой, он не мог разобраться.

Не желая ударить в грязь лицом, Бугор повторил вопрос своего подручного:

— Ты, Валера, не крути, а ответь, кто ты «по понятиям»? Не будем же мы тереть о чем-то с фраером.

— Я уже сказал, что я человек, — повторил Фомин, — для нормальных людей, которые рубят в понятиях, этого достаточно, но если вам этого мало, тогда что ж… Я действительно не фраер, — я вор в законе, мое погоняло Монах. Если любопытно, наведите справки.

На лицах присутствующих отразилось крайнее смущение и неловкость.

Но больше всех удивился банкир. Ему и в голову не приходило, что его бывший одноклассник и друг детства Валерка Фомин настоящий вор в законе.

Преодолев волну изумления, Бугор с уважением и как можно тактичнее осведомился:

— А какое дело у тебя к нам?

— Да это и не дело вовсе, а так — просьбочка, — ответил Монах, как бы и не замечая никакой перемены в поведении собеседников. — Этот человек, — Фомин указал на сидящего за столом Гладышева, — мой давний школьный друг, я к нему очень привязан, и мне не хотелось бы, чтобы его оскорбляли или относились к нему как к голимому лоху.

Бугор, все поняв, зло уставился на банкира, который подставил его под разбор, как считал Алик, с крутым авторитетом. Про себя он решил при случае припомнить это Гладышеву, однако внешне пытался ничем не выдать своих эмоций.

Но перемена настроений Бугринова не укрылась от проницательного взгляда Монаха, и он предостерег:

— Если, не дай Бог, с ним произойдет какая-нибудь неприятность, я буду рассматривать это как личное оскорбление, — Фомин нисколько не заботился на этот раз о дипломатичности своего тона, — поэтому мне придется разбираться с вашим паханом.

— Да никто его не трогает, — вяло запротестовал Бугор.

— Это так, на будущее, — Монах сделал многозначительную паузу, после чего, желая расставить все точки над «і», продолжил: — Заметь, Алик, я не вмешиваюсь в ваши деловые отношения. Больше того, если банкир кроит от вас капусту, дайте ему немного по ушам, но только в этом случае, и ни в каком другом. Все. Надеюсь, мы поняли друг друга? — Вор в законе испытующе посмотрел на пацана. — Если возникнет необходимость встретиться со мной еще раз, вот мой телефон. — Авторитет написал на клочке бумаги несколько цифр и протянул его Бугринову.

Тот, пряча бумажку в карман брюк, понял, что разговор окончен, поднялся со стула и протянул руку Монаху:

— До свидания.

— Пока, — отозвался Фомин и добавил: — Удачи.

Когда за ушедшими закрылась дверь, Гладышев вопросительно посмотрел на старого приятеля:

— Думаешь, на них подействовало?

— Посмотрим, — неопределенно ответил авторитет, разминая в пальцах «беломорину», — во всяком случае, беспредельничать они больше не станут.

— Знаешь, — уныло протянул банкир, — я боюсь, как бы эта беседа не возымела обратного действия.

— Не бзди, Игорек, — заверил товарища пахан, — ничего они тебе не сделают. А если почувствуешь малейший прессинг со стороны этого бычьего кодла, сразу звони мне, не стесняйся.

— Лады, — ответил Гладышев, провожая уходящего Фомина.

Не успела фигура Монаха раствориться в дверном проеме, ведущем на лестничную клетку, в душу бизнесмена закралось смутное беспокойство, однако он отнес его на счет своей излишней мнительности и поспешил вернуться к своим обычным делам.

Бугринов, садясь в свой темно-вишневый «СААБ-9000», был по-настоящему зол. Обернувшись к спутникам, он задал общий для всех вопрос:

— Никто не знает, сколько закроил этот коммерсюга? — в то, что кто-то может честно платить положенную дань, он не верил, искренне считая всех бизнесменов исключительно жлобами и шкурами.

— По-моему, — неторопливо повел Кубик, на протяжении всего разговора не промолвивший ни слова, — банкир все честно платит. Мы на него наводили наших аудиторов, и они все подтвердили. Его не в чем упрекнуть.

— Гнида, — выругался Алик в сторону Гладышева, — ладно, надо будет что-нибудь придумать.

— А зачем? — удивился Кубик. — Мне кажется, мы действительно всех наших бизнесменов слишком гнобим.

— У тебя забыли спросить, — огрызнулся Бугор, — и вообще заткнись, не твоего ума дело.

В этот момент автоматически уменьшился звук магнитолы, и они услышали звонок мобильного телефона.

Сняв трубку, Бугринов зло бросил:

— Слушаю.

Из динамика раздался спокойный голос Вадима, спросившего:

— Ну что, на встрече все прошло нормально?

— Да, — поспешно ответил Алик, приняв более покладистый тон, — порядок.

— Помощь не нужна? — поинтересовался Стародубцев.

— Нет, — сказал Бугор, обгоняя идущий впереди «жигуленок» и чуть не врезаясь в двигающуюся по встречной полосе «вольво», — сам разберусь.

— Тогда о’кей, — удовлетворенно произнес Вадим и дал отбой.

Пристроив трубку сотового телефона к магнитному держателю, Бугринов вновь обратился к своим спутникам, глазевшим от нечего делать по сторонам и высматривающим смазливых девах.

— Смотрите не проболтайтесь никому о сегодняшней стрелке, — в голосе прозвучали угрожающие нотки, — а с этим козлом-коммерсантом я сам разберусь. Дылда, — обратился Алик к долговязому, — ты знаешь, где он живет?

— Знаю, — отозвался длинный, — на Кутузовском.

— А охрана с ним ездит? — продолжал выяснять подробности Бугор.

— Да, — ответил Дылда, — водитель и еще один. Я как-то договорился с ним встретиться у его дома, так видел, но они из машины не выходят. По крайней мере в тот раз не вышли. Гладышев один вошел в подъезд. Я еще пошутил: нельзя, мол, быть таким беспечным, на что банкир ответил — если кто захочет его убрать, так и охрана не поможет.

— Это он правильно заметил, козляра вонючий, — зло оскалился Бугринов и распорядился: — Высадим Кубика и поедем со мной, покажешь дом этого барыги.

— Ладно, — буркнул Дылда, внутренне гордясь, что ему выпала честь поучаствовать в настоящем деле вместе со старшим.

В оперативной части Кунцевского РОВД второй час допрашивали Бугринова.

— Сознавайся, — допытывался молоденький следователь, — за что тебя хотели убить, как ты утверждаешь?

— Не знаю, — упрямо уходил от ответа Бугор.

— Так не бывает, — возразил допрашивавший. — Если не хочешь говорить, мы бросим тебя в камеру с этими быками и заткнем уши ватой. А все издержки спишем на острые углы и цементный пол. Эти рожи мы отпустим, а тебя отправим либо в реанимацию, либо прямиком на погост.

Такая перспектива Алика не прельщала. Он упорно пытался сопоставить все «за» и «против», проклиная себя, что обратился за помощью к ментам. Поняв бессмысленность дальнейшего запирательства, он решил все откровенно рассказать, опуская некоторые подробности.

Вот что он поведал в общих чертах:

— Я избил в подъезде дома на Кутузовском проспекте Гладышева Игоря Ивановича, руководствуясь мотивами личной мести. После этого меня схватили люди его так называемой «крыши», решившие со мной посчитаться. Руководит всей бригадой Заика, его настоящей фамилии я не знаю, но зовут его Александр Владимирович и живет он на улице Тверской, недалеко от гостиницы «Минск». Задержанные вами личности являются личной охраной преступного авторитета.

Выслушав его рассказ, следователь уныло протянул:

— Да, друг ситный, влип ты здорово. Кроме твоего заявления, у нас на них ничего нет. Информацию на Заику мы отправим в РУОП, а тобой займемся серьезно. На тебя заведено уголовное дело по факту нанесения тяжких телесных повреждений гражданину Гладышеву Игорю Ивановичу. Максимум, что я могу для тебя сделать, — это оформить явку с повинной и поскорее направить в «Матросскую тишину» или в Бутырку. Как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Но я же даю вам ценную информацию, — искренне изумился Бугринов, — а вы меня за это в Бутырку?

— Какую информацию, — устало вздохнул следователь, — все это и без тебя известно. И мы ведь не просто тебя в тюрьму сажаем, а укрываем от людей Заики. Посидишь маленько, а там, смотришь, тобой и заинтересуются люди из отдела по борьбе с оргпреступностью. Может, сразу и выйдешь. На этом все. Подпиши свои показания вот здесь, здесь и здесь, — следователь указал Бугру, где тому следует расписаться, и повернулся к вошедшему конвою, — можете забирать.

Спустя немногим более часа в одну из камер Бутырской тюрьмы ввели оправившегося после первого шока Алика. Его взору открылось до отказа набитое людьми помещение. На натянутых на уровне третьего яруса нар веревках сушилось белье. Почти сотня пар глаз уставилась на вошедшего.

Бугринов замер в нерешительности. Он много слышал о заключенных, но представить себя среди этого сброда не мог.

От сидящей у зарешеченного окна группы отделилась щуплая фигура невысокого паренька с хищным выражением на лице. Подойдя к вновь прибывшему, тот спросил:

— Первоход?

Бугор утвердительно кивнул.

— Понятно, — сквозь зубы процедил щуплый, — значит, без прописки пока.

— Почему, — возразил Алик, — у меня есть московская прописка.

Уголовники залились веселым смехом.

— Ну, пойдем к братве, — коротышка слегка подтолкнул Бугринова в спину, — расскажешь, что и как.

Бугра усадили за стол, где уже восседали человек десять таких же арестантов. Пожилой мужчина лет за пятьдесят с желтушного цвета кожей, впалыми щеками и смешно торчащими ушами обратился к Алику.

— Ну рассказывай, — вкрадчивым голосом предложил старик, — за что попал? Как звать-ве-личать?

Бугор невольно поежился под тяжелым взглядом собеседника и, не поднимая глаз, подробно изложил про избиение Гладышева, не забыв при этом представиться.

Внимательно выслушав говорящего, лопоухий старик задал неожиданный вопрос:

— А что ж ты, Алик, глазки-то отвел? Или косячки за тобой водятся?

— А что это такое? — Бугринов недоуменно уставился на старика.

— В попку не балуешься? На мусоров не работаешь? Подельников не сдавал?

При вопросе о мусорах Бугра прошиб холодный пот.

Он не предполагал, что участь его была решена сразу же, как только он назвал свою фамилию. Все остальное являлось лишь веселым представлением, слегка разнообразившим жизнь заключенных. Воровская почта работала исправно. Бугринов не успел еще переступить порог камеры, а о нем уже имелась персональная малявка от смотрящего тюрьмы с подробными инструкциями по поводу его дальнейшей судьбы.

— Нет, — Алик попытался ответить как можно убедительнее.

— Так говоришь, на сто восьмую тянешь, — как бы не в тему сказал старик.

— Не знаю, — откровенно сознался Бугринов.

— А сдается мне, Алик, ты перед вором в законе слово «пацан» опомоил. Или ты хотел вора набарать? Только я тебе скажу, пустая затея — очко разорвешь.

Сидящие за столом после этих слов громко зашумели. Потом щуплый, встречавший Бугра у дверей камеры, обратился к старику:

— Крапленый, хата не потерпит, чтобы какой-то паучина хаил честное имя вора, — на этих словах он огляделся по сторонам, ответом ему был монотонный гул, — хата требует загнать этого акробата под шконку. Так я говорю, братва?

— В петушатник козла, — выкрикнули несколько голосов почти одновременно.

В то же время чьи-то сильные руки крепко сжали пытавшегося вырваться Алика стальными объятиями. Куском мокрой простыни ему прочно связали ноги у щиколоток и запястья за спиной. Руки едва не выскакивали из плечевых суставов, вздернутые точно на дыбе. По лицу Бугра кто-то колотил огромным кулаком с методичностью маятника. Брюки вместе с нижним бельем, разорванные в клочья, валялись на полу. Прежде чем потерять сознание, он почувствовал нестерпимую боль в анусе.

Первой фразой, услышанной Бугриновым, когда он пришел в себя на полу у вонючей параши, стало произнесенное гундосым голосом предложение:

— Оклемалась, Аллочка? Привет сестричка, меня зовут Танечка, будем спать под одной шконкой.

Алика вырвало густой белой массой.

В заранее обусловленном доме отдыха на Клязьминском водохранилище Вадим встретил Заику.

Пройдя в снятый номер, обставленный в духе посткоммунизма, они расположились в видавших виды креслах с проваленными сиденьями.

Ступнин нервно раскурил сигарету, время от времени косясь в распахнутое окно. Перехватив его взгляд, Стародубцев успокаивающе произнес:

— Да не волнуйся ты, Саша, никто меня не видел, кроме сержанта.

— Какого сержанта? — встрепенулся Заика.

— Это я так, — улыбнулся Вадим, — шучу.

— Ну и время ты выбрал для шуток, — рассердился Ступнин, затягиваясь в очередной раз.

Стародубцев поднялся с неудобного кресла, прошелся по комнате и остановился у окна, залюбовавшись открывшимся видом.

Из задумчивости его вывел высокий, почти истерический голос Заики:

— …ты меня совсем не слушал? Я спрашиваю, что нам дальше делать?

— С кем? — переспросил Вадим.

— Да хотя бы с этим Монахом. По-моему, он стал влезать не в свои дела. Знаю я эту урлу — дай им палец, они руку по локоть откусят, — вещал Ступнин.

— Что ты предлагаешь?

— Надо его кончать, — вынес вердикт Заика, — займись этим.

— Нет, — за долгие годы совместной деятельности Вадим впервые возразил шефу.

— Что значит — нет? — искренне удивился Заика, уставившись на собеседника.

— А то и значит, что нет, — повторил Стародубцев. — Монаха нам упрекнуть не в чем. Он прав. Это наши мудаки обосрались перед ним, а мне лично он симпатичен.

— Значит, он тебе нравится, а я нет? — с обидой в голосе спросил Заика.

— Слушай, Саша, — спокойно проговорил Вадим, — не уподобляйся истеричной бабе. Я ведь тебе не жена, чтобы ты мог мне концерты закатывать. Если бы ты мне не подходил как деловой партнер, — он сделал ударение на последних двух словах, — мы давно разошлись бы как в море корабли.

— Ладно, — миролюбиво заключил Заика, — замяли.

— Лучше подумай, как пацанов из ментовки вытаскивать, — задумчиво произнес Стародубцев.

— Дюк обещал помочь, — уверенно ответил Ступнин.

— Насколько я знаю Дюка, он за спасибо ничего не делает. Сколько он запросил?

— У нас с ним свой расчет, — ответил Заика и тут же сообразил, что сболтнул лишнего.

— Какой? — не понял Стародубцев, вопросительно уставившись на шефа.

— Да так, — замялся тот, не зная, как вывернуться.

— Не хочешь — не говори, — пришел ему на помощь Вадим, — ты передо мной не отчитываешься.

Заика, обрадовавшись, что ему не пришлось ничего выдумывать, мысленно еще раз похвалил себя за удачный выбор помощника, не пытавшегося захватить власть и довольствующегося тем, что ему дают. Окажись он на месте Вадима, непременно воспользовался бы любым стечением обстоятельств, позволившим ему, Заике, прибрать все к своим рукам.

Собираясь уезжать, он спросил у помощника:

— Тебе что-нибудь надо?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Стародубцев. — Я брату позвонил, он знает это место и обещал скоро быть.

— А-а, — понимающе протянул Ступнин, — тогда пока.

— Пока, — отозвался Вадим, глядя, как за ушедшим закрылась дверь.

И действительно, примерно через тридцать минут во двор дома отдыха въехала желтая авто-машина такси. Из нее вышел Сергей Стародубцев и распахнул заднюю дверцу перед миниатюрной брюнеткой.

Кому больше обрадовался Вадим: своему выросшему за эти годы брату, превратившемуся из мальчика с комплексами в стройного юношу с широкими плечами и самоуверенной походкой, или же этой невысокого роста девушке с ужимками школьницы и умом умудренной опытом женщины, Вадим не знал. Иногда ему казалось, что Алена так же прочно входит в его жизнь, как и Сергей.

Прислонившись к дверному косяку своего временного жилища, он с широкой улыбкой встречал гостей.

Младший Стародубцев сдержанно поприветствовал брата, не задавая вопросов, по-деловому распаковывал вещи из привезенной спортивной сумки.

Алена же, напевая какую-то модную мелодию, суетилась около старого гостиничного стола, расставляя на нем захваченную с собой закуску.

Наблюдая эту сцену, Вадим впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым.

Покинув дом отдыха, Заика по телефону связался с человеком, которого никак не называл. Ни имени, ни фамилии, ни даже прозвища — просто «ты».

— Через сорок минут я хочу видеть тебя на новом месте, — под конец непродолжительного разговора сказал Ступнин, — я сейчас на другой тачке и один, поэтому подсядешь ко мне.

— Понял, — ответил голос из телефонной трубки.

Точно в назначенное время Заика подрулил к стоянке у здания цирка на Ленинских горах. Едва он заглушил двигатель, как распахнулась задняя дверца и на кожаную обивку сиденья опустился худощавый молодой человек в джинсовом костюме, с густой шевелюрой черных, как смоль, волос, в огромных солнцезащитных очках.

Ступнин от неожиданности вздрогнул, а молодой человек назидательно произнес:

— Сколько раз можно говорить, двери изнутри нужно закрывать.

— Я отвык ездить один, — пояснил Заика, — вот и забываю.

— А где твои ангелы-хранители?

— В мусоровку замели, — ответил владелец автомобиля и сразу перешел на другую тему: — Мне от тебя нужна услуга.

— Понимаю, — улыбнулся подсевший, — ты просто так со мной не встречаешься. Кто на этот раз?

— Вор в законе, — ответил Ступнин и, не дождавшись реакции собеседника, продолжил: — Адрес и фотографию получишь, как всегда, в телефонной будке сегодня, через… — Кинув взгляд на часы, встроенные в приборную панель, прикидывая, сколько времени ему понадобится для осуществления задуманного, закончил: — Через три с половиной часа. Держи аванс, — Заика протянул молодому человеку обычный полиэтиленовый пакет с изображенным на нем букетом роз, — здесь десять тысяч.

Оставив без внимания протянутую сумку, молодой человек спросил:

— Сколько человек охраны? На чем ездят?

— Насколько я знаю, — ответил неуверенно Ступнин, — охрана два человека, да и те не профессионалы, а бывшие уголовники, хотя пушки у них наверняка есть. А ездят они на трехсотом «мерсе»-купе черного цвета, номера сообщу через три часа, как условились.

— Хорошо, — ответил сидящий сзади и тут же выскочил из машины, прихватив с собой пакет.

Вечером того же дня Фомин во второй раз побывал в больнице у Гладышева, который до сих пор не приходил в сознание. Все указания Монаха исполнялись в точности.

Сейчас, в машине Музыканта, его одолевали грустные мысли. Совсем по-иному представлялось возвращение на свободу. Прошла лишь неполная неделя с тех пор, как он сошел на перрон Павелецкого вокзала, а уже столько всего навалилось.

Что же будет дальше? Сперва этот дурацкий наезд по поводу коммуналки, затем разговор с Аликом, избиение Игоря, да еще и «контора» приняла. Непонятный статус законника Дюка, с которым тоже придется разобраться, хотя вроде бы он правильно себя ведет, не беспредельничает, но кто знает? Ведь Дюк связался с наркотой, правда, по закону никто не может запретить другим зарабатывать свою копейку по своему усмотрению. Если наркотики не нравятся лично ему, Монаху, это еще ничего не значит.

Во всю эту серую безнадегу какое-то светлое разнообразие вносили близняшки. Вспомнив о них, Фомин ощутил незнакомое, какое-то трепетное чувство. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. И в то же время все сплелось в какой-то сложный клубок.

Он рассматривал сестер как одну целую личность и испытывал к ним больше, чем плотское желание.

В школьном возрасте ему безумно нравилась одна девочка. Она была отличница из примерной семьи, а он, что называется, дворовая шпана. Уже тогда он понял, его карта шестерка, притом не козырная. Свои чувства он мог проявлять лишь в подергивании ее за белокурые косички с вплетенными в них бантиками да в угрозе хорошей взбучки всем, кто осмелится ее обидеть.

Сейчас хотя ему и хотелось как можно чаще находиться рядом с сестрами, его одолевали сомнения. Во-первых, он никогда не сможет на них жениться, и даже не в силу того, что вор не имеет права иметь семью, просто жениться на двоих сразу физически невозможно, во-вторых, играла немаловажную роль огромная разница в возрасте, а в-третьих, он совершенно ничего не знал об их чувствах к нему.

Неожиданно для себя Монах набрал номер телефона сестер-близнецов. Спустя несколько секунд послышался веселый переливчатый голос одной из них:

— Да, слушаю вас внимательно, — сказала она.

— Привет, это Валера, — поздоровался Монах, жалея о своем порыве.

— А я тебя узнала, — весело отозвалась девушка. — Честно говоря, мы не думали, что ты позвонишь, — сказала она и поспешно добавила: — А теперь я очень рада, раз мы ошиблись. Ты догадался, кто из нас с тобой говорит?

— Нет, — улыбнулся Фомин, — но попробую с двух раз, идет?

На том конце провода раздался жизнерадостный смех и характерный щелчок, когда снимают трубку параллельного аппарата.

— Теперь можешь не угадывать, — прощебетала девушка, — Машка тоже к нам присоединилась.

— Привет, Маша, — поздоровался со второй сестрой Монах, — какие планы?

— Никаких, — почти в унисон отозвались близняшки.

— Может, тогда мы за вами заедем? — осторожно поинтересовался звонивший.

— Мы — это кто? — спросила более вдумчивая Маша.

— Как всегда, — ответил Фомин и перечислил: — Я, Саша и Рома.

— А они одни или тоже, как всегда, с путанками? — рассмеялась Даша.

— Одни-одни, — заверил девушек Монах, — хотя, если надо, подцепят эскорт.

— Нам все равно, — серьезно ответила одна из сестер, — приезжайте.

— Через часик будем, — пообещал Фомин и повесил трубку.

Когда авторитет сообщил своим спутникам дальнейшее направление их путешествия, Музыка, послушно кивнув головой, начал перестраиваться в левый ряд для разворота, а Бур с сарказмом в голосе заметил:

— Верно ты, пахан, стареешь. Не думал я, что ты способен дважды войти в одну и ту же гавань.

— Так если там не штормит, — в том же духе ответил Монах, — почему бы и нет.

— Никак барули старику по сердцу пришлись? — вставил свое слово Музыкант, обращаясь как бы к одному Буру и не принимая во внимание Фомина. — Смотри, Рома, не пришлось бы тебе потесниться там на заднем сиденье, уступая место для двух жучек.

— А что, — продолжал куражиться Бур, — я не против. У нас для своих места всегда хватало.

— Ша, братва, — притворно разозлился авторитет, — метлы на привязь. Чего зря порожняк гонять?

Все дружно рассмеялись. А Музыкант не унимался:

— Не, в натуре, пахан, правильные подружки. Только ты прикинь, как тебе придется вдвойне надрываться: «кишки» там, цветочки.

— А мы их к делу приспособим, — подал голос Рома, — запустим на толкучку стриптиз показывать, а тем временем у фраеров лопатники подергаем, пока они свои офонаревшие хлеборезки пораскрывают. Ну в крайнем случае к хипису приспособим.

— Я тебе приспособлю, — незло прервал говорящего Фомин, — так приспособлю, что балагас будешь через терку берлять.

— С тебя станется, — засмеялся Бур, и добавил для ясности: — Шутка, пахан.

Они еще раз громко заржали.

Проезжая мимо станции метро «Фили», Музыка резко затормозил.

— Ты чего встал? — не понял Монах.

— Сейчас, — отозвался Музыкант, вылезая из машины и откидывая свое сиденье, — Бур, пойдем со мной.

Роман послушно последовал за приятелем. Вернулись они через несколько минут, держа в руках по огромному букету темно-бордовых роз.

Залезая обратно в салон, приятели сунули цветы пахану. Тот, слегка опешив, с благодарностью произнес:

— Ну, вы даете. Спасибо, я бы сам не догадался. Осталось только клифт с бабочкой нацепить да лакированные колеса — и хоть под венец.

— Слушай, Валера, — начал Бур серьезным голосом, — мы тут посовещались. Может, снимем небольшую дачку за городом? У нас есть одна на примете. Недалеко от Дюка, да и денег не много просят, а домик приличный. Хозяйка-старушка живет за забором и готова приходить помогать по хозяйству, конечно, за дополнительную плату. Мы там все посмотрели. Два этажа, комнат шесть и кухня. Есть вода, газ, телефон, ну, в общем, ничем не хуже квартиры.

— Плюс к этому озеро чистое, — вставил Музыкант, — банька.

— Прямо райский уголок, — улыбнулся Монах, — замануха сильная, конечно. А мамка как же?

— И тетю Валю перевезем, — сказал Бур, пытаясь убедить пахана.

— А не в падлу мне, вору, — нерешительно возразил Фомин, которого, по правде сказать, прельщала данная перспектива, — тратить на это общаковые деньги?

— Еще чего, — искренне удивился Музыкант, — ты же не купить это собрался. А потом посмотри, как сейчас зажировали многие блатные. Хотя бы тот же Дюк.

— Дюк мне не указ, — резко бросил Монах.

— Я думаю, Артамон поддержал бы тебя, — вставил свое слово Бур, — да вот, кстати, вчера звонил Шило, обещал приехать с малявой от Артамона, тогда и узнаешь его отношение. А пока мы можем и на свою капусту раскрутиться.

— Ладно, придержи свои кровные, — Фомин решил принять предложение. — Я не против.

— Ништяк, — удовлетворенно высказался довольный Музыкант. — Сейчас за сестричками, а потом рванем сразу туда. Чего зря муму волынить?

Спустя несколько минут они, усадив в машину девушек, мчались по Рублевскому шоссе. Дорога не отняла много времени, и «мерс» въехал в распахнутые хозяйкой, которую Бур предупредил по телефону о своем приезде, ворота дачи.

Все оказалось именно так, как и рассказывали приятели Фомину. Аккуратно ухоженный чистый дворик, светлый деревянный дом с покатыми крышами, относительно новая мебель, не претендующая на роскошь, и маленького росточка, полная хозяйка лет под шестьдесят.

Монаху здесь очень понравилось. Его смутила только неосторожно брошенная хозяйкой фраза, относящаяся к сестрам:

— Я думаю, — обратилась она к Фомину, — вы останетесь довольны. Вот и дочкам вашим тут понравилось.

Авторитет, обернувшись к сестрам, тихо промолвил:

— Вот так вот.

Те, уловив в брошенной фразе грустные нотки, обернулись к бестактной пожилой женщине. Даша задиристо произнесла:

— Нам, конечно, понравилось. Только мы не дочки, а любовницы, — во всем ее облике сквозил неприкрытый вызов.

Опешившая старушка, часто моргая, уставилась на говорящую, а затем, справившись с внезапным потрясением, поспешила поправиться:

— Ну я и говорю… А какое мое стариковское дело? Извините, — она смущенно потупилась.

— Ничего, — пришел ей на помощь Монах, — девочки шутят.

Покончив с формальностями, Фомин с сестрами уселись на широкой веранде за небольшим столом. Бур с Музыкантом отправились в город за продуктами. Мать авторитета решили перевезти на следующий день.

Когда стих звук удаляющейся машины, Монах нежно уставился на близнят и тихо вымолвил:

— Откуда вы взялись на мою голову?

Даша, уткнувшись улыбающимся лицом в пахучий букет, смешно скосила на мужчину голубые глазки:

— Оттуда же, откуда берутся все девушки в жизни мужчин, — философски произнесла она.

Сестры догадывались, что Монаха гложут какие-то непонятные им сомнения. Решив внести ясность, в разговор вступила Маша:

— Валера, мы понимаем, ты человек серьезный, не какой-то малолетка. Если тебя беспокоит случившееся недавней ночью, то знай — мы уже достаточно взрослые, вполне отвечаем за свои поступки и пошли на все сознательно. Ты нам сразу понравился, — она сделала многозначительную паузу, давая возможность собеседнику осознать услышанное, — и представляем, в каком ты состоянии.

— Действительно, — пришла на помощь сестре Даша, — у нас так с детства. Мальчишки никогда не могли сделать выбор между нами. Вроде мы для всех одинаковые. А на самом деле это не так. Мы разные. Даже часто ссорились между собой из-за этого. Но теперь договорились: если будем с кем-нибудь знакомиться, то обязательно врозь. Просто тогда так получилось, — Даша имела в виду их знакомство.

Монах слушал это щебетание не перебивая. Ему было все равно, о чем они говорят, лишь бы не умолкали. Высокие грудные голоса сестер струились, подобно красивой музыке, проникая в самое сердце. Он невольно залюбовался их прелестными лицами, переводя взгляд то на одну, то на другую.

Между тем Даша продолжала:

— Можешь нам честно сказать, с кем из нас ты хотел бы встречаться. Мы не обидимся.

Перехватив устремленный на него вопросительный взгляд, Монах слегка замялся. Он предполагал, что такой вопрос может возникнуть, но не ожидал его так скоро. Собравшись с духом, он произнес:

— Честно говоря, я ни разу в жизни не объяснялся в любви, — казалось, что это говорит кто-то другой, настолько сказанное отличалось от привычных для него фраз, — но попробую… Короче, — отмахнулся он от незнакомых для него слов, перейдя на свою обычную манеру вести диалог, — я вам предлагаю жить вместе со мной, здесь и с этого дня. Если не хотите, я не обижусь, только скажите сразу и честно.

— Нам двоим? — переспросила изумленная Маша, как и ее сестра, не ожидавшая подобного предложения.

— Да, именно двоим, — Фомин честно посмотрел в глаза девушке, — а не кому-то в отдельности. Каждая из вас для меня лишь половинка, только вместе вы одно целое.

На лицах сестер застыло удивление. Не поняв их реакции, он продолжил:

— Я ни в чем не буду вас зажимать. Если встретите какого-нибудь мужчину, скажете честно. Я не мальчик, чтобы размазывать сопли по щекам. Прежде чем ответить, подумайте. Я вас не тороплю.

Сестры обменялись многозначительными взглядами. Даша, отложив в сторону букет, подошла к Монаху и обвила его шею руками, крепко прижавшись улыбающимся лицом к его перечеркнутой глубоким шрамом щеке.

— Как же ты думаешь нас мирить между собой? — дурашливо спросила она. — Ведь передеремся? Султан ты мой.

— Наш, — поправила сестру Маша, обнимая его с другой стороны и нежно прикасаясь горячими губами к его щетинистой коже.

Влекомый девушками, Фомин прошел в спальню. Сестры на ходу стаскивали с него одежду, в беспорядке разбрасывая ее по полу. Упав на широкую кровать, он привлек к себе сестер, ослепленный белизной их стройных тел.

Подобно тому, как сидящий на двух стульях сетовал на нехватку задниц, так и Монах ощущал в данный момент ничтожно малое количество рук. Впервые в жизни он понял, что такое объять необъятное. От этого страсть еще сильнее разгоралась в нем.

Фомин вдруг почувствовал себя спортсменом, который борется на выносливость с двумя соперницами. Его обуяла нестерпимая жажда победы. И тут в его голове отчетливо всплыла фраза из «Севильского цирюльника», которую он, обливаясь потом, пропел:

— Фигаро здесь, Фигаро там.

Сестры весело рассмеялись.

Наконец все трое удовлетворенно замерли. В этот момент послышался шум возвращающейся машины с приятелями.

Маша, с трудом приоткрыв глаза, довольно констатировала:

— Успели.

Монах, в свою очередь, заметил:

— Еще бы не успеть. С таким ускорением можно хоть перестройку делать, хоть за правду бороться. Правда, боюсь, что с вашими темпами можно не только меня, а и племенного быка свалить с копыт.

— Да, дяденька, — притворно детским голосом протянула Даша, — вы явно поторопились.

— Жадность, — в том же духе отозвался Фомин, — все она, проклятая. Никак неймется старикашке.

Между тем в доме послышались шаги, и на пороге появился Бур. Сестры громко взвизгнули, пытаясь прикрыться серым покрывалом. Вошедший поспешно отвернулся, а Монах назидательно сказал:

— Рома, тебя стучаться не учили?

— Не, пахан, — ответил Бур, — в нашем роду стукачей не было. Вставайте, мы пожрать привезли, — закончил он и тут же вышел из комнаты.

Когда Фомин появился на веранде, к нему обратился Музыкант:

— Шило звонил, сказал, что завтра приезжает. Велел тебе кланяться.

Эта фраза вернула Монаха с небес на грешную землю.

Борис Агеев, известный в блатном мире как Шило, последние два года занимался исключительно вопросами связи между авторитетными уголовниками да время от времени по просьбе некоторых воров в законе помогал казначеям на свободе собирать общак, то есть воровские кассы.

В эти кассы деньги поступали как от обычных воров-одиночек, по закону обязанных отдавать часть вырученных с кражи средств, так и от крупных криминальных авторитетов — паханов различных преступных группировок.

Расходовались собранные в общак деньги в основном на нужды заключенных, их семей, а также утративших возможность добывать средства к существованию преступным путем в связи с болезнью или инвалидностью бывших зеков, относящихся к так называемой «отрицаловке».

Иногда общаковые деньги переплывали в карманы чинов из МВД, оказывавших разного рода услуги по досрочному освобождению или закрытию тех или иных уголовных дел. То есть на отмазки.

В силу сложившегося за последние годы ужесточения мер против королей преступного мира, последние почти не занимались кражами и существовали за счет общака.

Услышав о приезде Шила, Монах вспомнил, что пора отправлять на зоны посылки. Обернувшись к Буру, авторитет произнес:

— Рома, надо съездить к Казначею. Узнаешь, как у него дела, и скажешь про грев для братвы, хотя, думаю, он и так не забыл. Кто еще не сдал «лавэ» в общак, поторопишь.

— Сделаю, — отозвался Бур, — не впервой.

Фомин знал, подручному ничего не надо повторять дважды, однако серьезность акции заставила его уточнить:

— Не забудь, завтра обязательно, после того как встретите Шило.

— Обижаешь, Валера. Не первый раз дачки собирать.

— Ладно, — успокоился авторитет, — лучше перебздеть, чем недобздеть.

Пока он говорил, на веранду вышла одна из сестер, расчесывая шелковистые волосы после принятого душа.

Монах тут же сменил тему, не желая говорить о делах в присутствии посторонних.

— Ну что, перекусим? — Он уселся за невысокий столик и, разорвав упаковку, влил в стакан с красным ободком пахнущий фруктами сок.

Девушка принялась деловито хлопотать с разнокалиберными обертками и упаковками, извлекая из них продукты и раскладывая по тарелкам. Через несколько секунд к ней присоединилась сестра. А спустя какое-то время все аппетитно жевали, поддерживая непринужденный разговор.

— Разрешите войти, товарищ полковник? — На пороге кабинета полковника Федеральной службы контрразведки Шароева Олега Александровича появилась подтянутая фигура Тимошина.

— Входите, — пригласил хозяин кабинета, отрываясь от чтения каких-то документов.

Присаживаясь к столу, Тимошин привычным жестом достал папку с блестящей металлической застежкой. И положил на стол перед начальником пухлую подшивку.

— Это отчет службы наружного наблюдения, — объяснил он содержимое страниц густого машинописного текста.

— Что сообщают топтуны? — вяло поинтересовался полковник, глядя на собеседника.

— За последние двое суток на даче у Зеленцова: произошло несколько встреч, — Тимошин принялся подробно пересказывать отчет, зная, что шеф просмотрит его чуть позже, — среди гостей были и Ступнин и Фомин.

При упоминании последней фамилии полковник явно удивился. Затем, встав из-за стола и неспешно прохаживаясь по кабинету, задумчиво произнес:

— Так-так, значит, наш недавний знакомый, Валерий Николаевич, все-таки нырнул в это болото? Непонятно как-то…

— А может, это просто дань их давней дружбе, — попытался высказать гипотезу майор, — обычная приятельская пирушка?

— Не похоже, — задумчиво сказал Шароев, — если вы правы, тогда при чем здесь Ступнин, или Заика, как будет угодно?

— По данным перехваченных телефонных разговоров, — казенным тоном сообщил майор, — Зеленцов сам вызвал Ступнина, приказав разыскать его некоему Стародубцеву. Все было проделано достаточно спешно, однако это не повод предполагать, будто Фомин тоже с ними в одной упряжке.

— Вы думаете, просто пересечение интересов? Так ведь? — быстро догадался полковник.

— Я не исключаю этого, — уклончиво ответил майор Тимошин.

Шароев вернулся на свое место и, достав из полупустой пачки сигарету, затянулся.

— Что ж, вполне возможно. А что этот Стародубцев? У нас есть на него материалы?

— Да, — ответил майор, вытаскивая из бездонной папки очередную подшивку. Пролистав несколько страниц, он прочел: — Стародубцев Вадим Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, москвич, холост, имеет на иждивении несовершеннолетнего брата Стародубцева Сергея Ивановича. В прошлом достаточно известный спортсмен, боксер. В расцвете своей спортивной карьеры бросил большой бокс и занялся тренерской работой. В то же время, по нашим сведениям, они близко сошлись со Ступниным. Совместно организовали преступную группу рэкетиров. На сегодняшний день контролируют несколько крупных предприятий, иностранных фирм и банков. — Отложив записи, майор продолжил: — По имеющейся у нас оперативной информации, Стародубцев вряд ли принимает участие в сделках с наркотиками. Больше того, мне кажется, он даже не подозревает о том, чем в действительности занимается его шеф на пару с Зеленцовым.

— Какова его роль в управлении группировкой? — спросил Шароев.

— По сути дела, он единолично заправляет всеми делами, связанными с рэкетом, хотя искренне считает Заику своим шефом, — выдал свою характеристику Тимошин.

— Значит, не честолюбив? — с присущей ему манерой разговаривать с самим собой, якобы не замечая собеседника, спросил полковник, сам же отвечая: — Не честолюбив. Какие у него слабые места?

— Пожалуй, таких нет. Выпивает, но никогда не злоупотребляет, — стал перечислять майор, — наркотики отвергает как бывший спортсмен, а женщины не являются для него болезненным раздражителем в отличие, скажем, от Сгупнина. Хотя есть кое-что, — говорящий сделал непродолжительную паузу, — он до беспамятства любит своего младшего брата, ради которого и спорт бросил, во всем пытаясь заменить ему родителей.

— Вот, — оживился Шароев, — а вы говорите, нет слабых мест. Они имеются у каждого, просто нужно их как следует поискать.

Полковник затушил в пепельнице окурок и, перейдя на другую тему, грустным голосом спросил у подчиненного:

— Получена какая-нибудь информация по делу убитого Переверзина?

Собеседник отрицательно покачал головой. Немного помолчав, полковник поинтересовался:

— Какие мысли у вас по поводу дальнейшего проведения операции?

— Я тут подумал, — начал Тимошин, — выхода на утечку информации из института Курчатова у нас нет, каналы поступления наркотиков нам неизвестны. Пока неизвестны. Остается только наблюдать за главными действующими лицами всей этой истории. Будем надеяться, это что-нибудь нам даст.

Шароев вновь нервно зашагал по кабинету. Движения его стали резкими, а лицо покрылось красными пятнами, как всегда, когда он сердился или нервничал. Приблизившись к собеседнику, он гневно спросил:

— А генералу прикажешь так же докладывать? Скажу, мол, майор Тимошин считает, что нужно подождать, а там посмотрим, куда кривая выведет. Так, по-твоему?

Майор угрюмо молчал, не пытаясь возражать шефу. Спустя несколько секунд, когда начальник немного успокоился, Тимошин предложил:

— Может, попробуем спровоцировать их?

— Каким образом? — не понял Шароев.

— Есть два варианта, — неторопливо проговорил майор, — во-первых, подсунуть им дезинформацию по всем возможным каналам через ответственных сотрудников интересующего их отдела института Курчатова. Во-вторых, попытаться вывести своих сотрудников на людей Зеленцова как потенциальных продавцов или покупателей наркотиков.

— Первый вариант понятен, — задумчиво сказал Шароев, — а со вторым поясни. Ведь нас интересуют не как таковые каналы поступления героина, а возможность уцепиться за эту ниточку, с тем чтобы понять, кто против нас работает. Каким образом, используя вторую версию плана, ты сможешь перекрыть утечку информации, ведь даже если они тебе и поверят, что маловероятно, к главным источникам никому из нас не подобраться.

— Можно использовать сразу оба плана параллельно, — высказал предположение Тимошин и принялся объяснять: — Во втором случае, если, конечно, удастся, мы сможем скомпрометировать кого-то из окружения Зеленцова. При удачном стечении обстоятельств можно даже кого-то из них задержать на тридцать суток, используя указ президента о борьбе с организованной преступностью. Наверняка кто-то начнет давать показания на своего хозяина, возможно, получится и вербовка. Тогда проще будет подступиться к Зеленцову. Пока же нам нечего им предъявить. А если он окажется в Лефортове, разговорить его — дело техники, не более того.

Шароев забарабанил пальцами по крышке стола, пытаясь обдумать услышанное. Наконец он произнес:

— Все не так просто, как ты думаешь, но попробовать стоит. Составь подробный план операции и принесешь мне, я подпишу. Только, смотри, аккуратно, иначе генерал с нас шкуру спустит и я не дослужу до пенсии.

— Постараюсь, — лаконично ответил Тимошин.

— Все, свободен, — сказал полковник, посмотрев на стрелки циферблата наручных часов.

Монах, обнажив торс, покрытый замысловатыми фиолетовыми татуировками, азартно колол дрова во дворе дачи, укладывая их в ровные поленницы.

Неожиданно за забором послышался шум приближающегося автомобиля. Оторвавшись от своего дела, Фомин утер ладонью пот, воткнул топор в чурбан и поднял голову: во двор через загодя распахнутые Буром ворота въезжал роскошный черный «мерс», сверкая на солнце новым лобовым стеклом.

Дверка открылась, и из машины вылез молодой парень, на вид — не больше двадцати пяти лет. Открытое смуглое лицо, темные брюки и такого же цвета футболка, светлые коротко остриженные волосы — такие люди, как правило, ничем не выделяются на московских улицах.

Раскинув в стороны руки, вновь прибывший искренне улыбнулся и направился к Монаху.

— Привет, пахан.

— Здорово, Шило, здорово, друг, — Фомин крепко прижал к себе гостя, похлопывая того по плечу.

— Вот удивительная картина, — Шило окинул взглядом высокую стопку нарубленных дров, недоуменно посмотрев на хозяина, — пахан трудится не по специальности. А мне сказали, здесь газ и горячая вода, — заметил гость, — «развели», значит?

— Все правильно, — улыбнулся авторитет, — у нас никто лажево не свистит. Просто я решил баньку истопить, погреть косточки, — объяснил вор предназначение дров. — Ну ладно, пойдем в дом, чего на жаре маяться. Девчонки сейчас стол накроют.

— Чьи девчонки, — не понял Шило, — этих, что ли, балбесов?

— Да как тебе сказать? — замялся Монах, следуя рядом с гостем по направлению к веранде. — Сложно понять наскоком.

— Ну понятно, понятно, — согласился собеседник, — наскоком хорошо только кассы брать, а тут, как я понял, моего скромного умишка маловато будет. — Говорящий откровенно дурачился.

Поднявшись на первую ступеньку, авторитет обернулся и уже серьезно произнес:

— Не гони гусей. Со временем все узнаешь. А пока познакомься, — пахан указал на сестер, поднявшихся навстречу гостю, — Даша и Маша, смотри не попутай. А это Боря, — на этот раз сказанное относилось к близняшкам, — прошу любить и жаловать.

— Первое необязательно, — пошутил Шило, — очень приятно.

Девушки вежливо улыбались, с интересом рассматривали гостя. Затем, решив, что смотрины окончены, принялись накрывать на стол.

В это время из двери, ведущей в дом, показалась щуплая фигурка пожилой женщины — по всему было видно, что она успела не только обосноваться на даче, но и познакомиться с девушками поближе.

Обращаясь к ней, Фомин спросил:

— Мама, ты помнишь Шило? Он несколько раз привозил тебе от меня весточки.

Всмотревшись в лицо молодого человека, старушка просияла:

— Как же, как же, Боря, — она назвала имя гостя, — очень вежливый молодой человек. Еще бы не помнить. Я хоть и старая, но склерозом не страдаю.

И гость, и хозяин улыбнулись, присели к накрытому столу.

— Ну, прошу отобедать чем Бог послал, — вор сделал приглашающий жест. — Угощайся…

После обеда мужчины направились в баньку, прихватив с собой несколько бутылок пива. То ли Фомин действительно постарался с дровами, то ли банька хорошо протопилась, но парок вышел отменный.

Рассевшись на полке, они с наслаждением хлестали друг друга березовыми вениками, дурачились, плескали на раскаленные камни пиво, а затем, фыркая и отдуваясь, попеременно окатили друг друга ледяной водой из деревянного ушата.

Развалясь в тесном предбаннике и потягивая из горлышка пиво, Монах спросил у Шила:

— Как здоровье Артамона? Как дела? Какие новости на зоне?

— Артемий велел тебе низко кланяться и передал малявку, — степенно ответил гость, доставая из внутреннего кармана висевших на примитивной вешалке брюк запечатанный серый конверт.

Неспешно взяв послание и распечатав его, авторитет углубился в чтение. При этом никто из присутствующих не проронил ни звука.

Дочитав до конца и засунув письмо обратно в конверт, Монах произнес:

— Значит, зону принял Вист. Я так и предполагал. Артамон пишет, что намечается крупная сходка, а место ты должен мне передать на словах, — говорящий не мигая посмотрел на Шило.

Тот, в свою очередь, ответил:

— Артемий просил меня обсудить этот вопрос с тобой и еще несколькими авторитетами. Я уже успел кое с кем переговорить, но им вроде бы все равно. — Борис вопросительно взглянул на пахана. — Что ты скажешь?

— Я думаю, правильно будет забить стрелку там, куда сможет подтянуться Артамон, да и те воры, которые сейчас висят. — Было видно, что данное решение родилось у него давно.

— Тогда надо лететь в Свердловск, или как он сейчас называется? — Шило на минуту задумался, силясь вспомнить новое название города. — Вспомнил, Екатеринбург. Артамона должны перевести туда. Можно ускорить этап и для остальных.

— Екатеринбург, так Екатеринбург, — согласно кивнул Монах, — мне до фонаря. Только сообщишь за пару дней до сходняка точное время и место.

— Естественно, — произнес Борис, подведя черту в обсуждении темы.

В предбаннике воцарилась тишина.

Первым нарушил молчание гость. Бросив мимолетный взгляд на опорожненную бутылку и поставив ее под стол, обернулся к Фомину:

— Я не знаю, что написал тебе Артемий, сам понимаешь, дело коня за дорогой пасти, только вот на словах он велел тебе еще передать: не жмись с бабками и обустройся поприличней, возможно, в скором времени тебе предстоит много всяких важных встреч. Еще он велел подтянуть человек десять бойцов для охраны. Кого — сам решай.

— Точно, — вставил свое веское слово Бур, — давно пора. Сейчас не конец семидесятых, когда шпанку нахрапом брали. Теперь у любого ссыкуна под клифтом «волына» болтается. Особенно после сегодняшнего.

Монах неодобрительно посмотрел на подручного — тот, видимо, уже пожалел о ненароком вылетевших словах.

Шило понимающе перехватил взгляд авторитета и спросил, обращаясь к Буру:

— А что случилось?

Рома понял, что напрасно затронул эту тему, и попытался отшутиться:

— В очереди за шаничками чуть не разорвали. Оборзели совсем…

— Ладно, Бур, говори, не съезжай с базара, — серьезно протянул Фомин, прикладываясь к горлышку бутылки с пивом, — давай, мечи дальше, раз не можешь метлу на привязи держать. Только покороче, а то парок стынет.

Поставив пивную бутыль на стол, сколоченный из дубовых досок, авторитет прошел в парилку. Прикрывая за собой дверь, он услышал, как Роман принялся обстоятельно пересказывать гостю утренние события, красочно живописуя подробности и пересыпая все крепкими словечками в адрес пассажиров вишневой «девятки»…

У фигурных металлических ворот особняка остановилось салатового цвета такси. Из него вылез низкорослый крепыш и направился к стеклянной сторожке.

Навстречу приехавшему вышел высокий парень в спортивном костюме, под которым отчетливо просматривались очертания бронежилета.

Из-под распахнутой полы куртки торчала рукоять пистолета, висящего в наплечной кобуре.

Когда прибывший оказался в ярком световом пятне от мощного прожектора и его не представляло труда рассмотреть, сурового вида охранник сразу расслабился и приветливо произнес:

— Здорово, Грыжа. А я думаю, кто это на моторе разъезжает в такое позднее время?

Не отвечая на приветствие, крепыш протиснулся в узкий зазор калитки и спросил:

— Шеф на месте?

— А куда ему деться? — сказал высокий парень. — Он как с этой Светкой начал жить, так вообще никуда ночью не выезжает. Если только с ней в кабак прокатиться, да и то редко.

— Окатыша не было? — Грыжа пристально посмотрел на охранника.

— Нет, — ответил тот, только сейчас заметив на лице приятеля странное выражение. — А что случилось? Ты чего без тачки или в ремонт загнал?

— Ага, загнал. И не скоро заберу назад, — отмахнулся коротышка, — ты лучше позвони Паше и скажи, что мне срочно нужен пахан.

Не задавая больше вопросов, охранник прошел в сторожку и набрал какой-то номер. Когда ему ответили, он попросил, не представляясь и не здороваясь:

— Позови Пашу, — на несколько минут воцарилось молчание, а затем звонивший произнес в трубку: — Паша, тут Грыжа приехал. Нет. Нет. Никого больше. На такси. Один. Хорошо.

Вернувшись к воротам, охранник бросил ожидающему:

— Дуй в бильярдную, знаешь где?

В ответ Грыжа молча кивнул и зашагал по дорожке, слегка размахивая кожаным чемоданчиком.

Несмотря на очень поздний час, двор особняка ярко освещался фонарями и юпитерами — почти как на телестудии.

Кое-где на столбах были установлены миниатюрные видеокамеры, замаскированные так, чтобы непосвященный не догадался об их присутствии.

Грыжа в числе немногих отлично знал, что за ним внимательно следят охранники Дюка, сидя у многочисленных мониторов в специально оборудованной для этого комнате. От этого его охватило неприятное чувство, как будто он вышел на многолюдную площадь совершенно обнаженным.

Дойдя до двери спортзала, крепыш выбросил недокуренную сигарету и вошел внутрь.

В комнате, куда вошел коротышка, стояло три зеленых бильярдных стола, за ними шла оживленная игра.

У одного из таких столов согнулся гигант Паша, примеряясь кием к очередному шару. Завидев вошедшего, он вполголоса обронил:

— Сейчас, подожди, — и наконец сделал резкий и точный удар, загнав толстый шар в боковую лузу.

— Паша, у меня срочно, — позвал Грыжа помощника Дюка, видя, что тот собирается продолжить партию.

Недовольно поморщившись, гигант передал кий одному из пацанов и прошел в соседнюю комнату, где, кроме небольшого стола и двух кресел, вдоль стен расположились всевозможные полки и шкафчики со спортивным инвентарем.

— Ну чего тебе? — спросил Паша, усаживаясь в кресло.

— Ты помнишь, мы должны были сегодня кинуть лоха на наркоту? Так вот…

Не закончив фразы, коротышка взгромоздил на стол кожаный кейс и, открыв крышку, продемонстрировал содержимое, сопровождая это все комментарием:

— А тот лох вовсе и не лохом оказался, не «бобром», а мусором.

На лице помощника Дюка отразилось неподдельное изумление. Однако он улыбнулся и протянул, глядя на пакетики с наркотиками:

— Мусор так мусор. Главное, товар у нас. И без всяких затрат.

— Да, — спокойно вымолвил Грыжа, внутренне закипая, но стараясь держать себя в руках, — если не считать Костоправа, Додика, Кузьмы, Рыжего и Миколы. В общем, это действительно низкая цена за эту «дурь», потому что можно было бы прибавить еще меня, Окатыша и его пацанов. Но, как видишь, обошлись малой кровью.

С лица гиганта медленно сползла улыбка. Округлив глаза, он спросил:

— Что, их замели?

— Да нет, — все тем же тоном ответил Грыжа, — их просто покрошили в мелкую капусту. Микола с Рыжим вообще ничего не успели понять, им опера по «маслине» в головы всадили. И если бы не Додик с Кузьмой, я бы сейчас не с тобой болтал, а принимал холодный душ в ментовском морге.

Паша обескураженно молчал, пытаясь переварить услышанное. Затем он вспомнил о чем-то и спросил:

— Подожди, а Окатыш где?

— Я сам очень хотел бы это знать, — отозвался коротышка, тяжело опускаясь на стул.

Забыв на миг, что в здании спортзала шеф строго-настрого запретил курить, Грыжа вытащил из кармана пачку «L&M», достал сигарету и глубоко затянулся.

Здоровяк даже не попытался его остановить, понимая, в каком тот находится состоянии.

Выпустив облако сизоватого табачного дыма,

Грыжа принялся в мельчайших подробностях пересказывать события минувшего дня.

Собеседник слушал его не перебивая, лишь однажды, дойдя до того места, когда во двор родильного дома въехал «мерседес» Додика, Паша спросил:

— А Окатыш что, так и не подъехал?

— Нет, — коротко ответил на вопрос Грыжа. — Может, его повязали раньше, а может, он просто зассал?

— Сука, — процедил сквозь зубы амбал и вышел из комнаты.

Вернулся, он с трубкой мобильного телефона в руках.

Дозвонившись до нужного абонента, громила произнес в мембрану микрофона:

— Окатыш, ты дома? — Выслушав короткий ответ, Паша продолжил: — Ну так вот, давай подъезжай сюда, все расскажешь. Не можешь? Машины нет, тогда я за тобой пришлю пацанов. Жди, — закончил разговор гигант и закрыл крышку на трубке.

— Ну, что он говорит? — обратился Грыжа к помощнику Дюка, направлявшемуся в сторону бильярдной.

Остановившись на полпути, Паша бросил:

— Подожди, сейчас расскажу. Русик, — обратился он к играющим за ближайшим столом, — давайте с Вовочкой, берите пацанов и привезите сюда Окатыша. В темпе.

Те положили на стол кий и молча отправились выполнять приказ. Здоровяк же вернулся в кресло и объяснил:

— Пересрал Окатыш. Нес какую-то ахинею, будто его то ли чуть не взяли, то ли чуть не убили — я толком не понял. Говорит, еле ноги унес. А про тебя с пацанами сказал, что вы в кутузке. Прогонял мне, вроде туда прибыл почти полк мусоров и даже с бронетранспортерами.

— А про танки он ничего не сказал? — зло сверкнул глазами Грыжа. — Ну бляденыш, я из него сам кишки выпущу, тварь серливая.

— Пойдем в дом, к Дюку, все ему расскажешь, — уныло предложил Паша, представляя себе реакцию шефа, когда тот узнает о случившемся…

Зеленцов, слушая, как Грыжа во второй раз за этот вечер пересказывает печальные события, произошедшие на Сосновой улице, ни одним жестом не выдал охватившего его волнения.

Сидя на мягком диване, он тупо уставился на говорящего, время от времени поправляя полу роскошного домашнего халата.

Когда говоривший наконец умолк, Дюк неторопливо поднялся со своего места и принялся размеренно вышагивать по комнате, храня выражение абсолютного спокойствия и хладнокровия.

Примостившись на подлокотник кресла, он спросил:

— Что предлагаешь делать с Окатышем?

— Кончать его, суку, паскуду, — резко высказался Грыжа.

— А с тобой что? — Зеленцов больше не скрывал своих чувств. Его лицо перекосила гримаса отчаянной злобы. — Я же тебя предупреждал, чтобы все обошлось без шума. Или ты думаешь, эти наркотики для меня дороже пятерых пацанов?

— Леша, если ты считаешь, что я тоже опаскудился, — тихо промолвил коротышка, — тогда кончай и меня. Или дай мне пистолет, я сам вышибу себе мозги.

— И будет у меня не пять трупов, а шесть, — мрачно констатировал Дюк, — так, по-твоему?

В комнате зависла томительная пауза, ее никто не спешил нарушить. Неожиданно прозвенел звонок телефона в кармане у Паши. Поднеся трубку к уху, он пробасил:

— Да.

— Паша, это Русик, — ответили на том конце, — Окатыш уже смылся. Его старуха говорит, спешно покидал в сумку шмотки и отвалил в неизвестном направлении. Что нам делать?

— Гандон, — выругался верзила в адрес сбежавшего, а потом отдал короткое распоряжение: — Возвращайтесь на базу.

— Что случилось? — спросил у помощника Дюк. — Кого ты так покрыл?

— Окатыш смылся, — сообщил громила и вопросительно уставился на шефа.

Зеленцов вновь принялся расхаживать по комнате. Внезапно он замер и сказал:

— Грыже теперь нужно уехать, лучше за границу. А Окатыша, если он где-нибудь объявится, — живьем зарыть в землю. Паша, — Дюк повернулся к помощнику, — кокаин передашь Заике, а деньги от продажи наркоты — семьям погибших пацанов…

Почти неделю Фомин не покидал пределов дачи, проводя все время в обществе Бура, матери и сестер-близняшек. Теперь вместе с ним круглосуточно находились телохранители, занявшие под жилье и спортзал две небольшие комнаты на первом этаже. Монаху с девушками пришлось перебраться на второй.

Дни напролет авторитет читал привезенные с собой книги, смотрел телевизор или резался в нарды с кем-нибудь из охранников.

Бур каждый день навещал в больнице Музыканта, который шел на поправку — врач той клиники действительно знал свое дело.

Иногда Роман заезжал навестить Гладышева.

Банкир в последние дни чувствовал себя все лучше и лучше. Он уже свободно мог передвигаться и есть нормальную пищу, а не то, что ему терли через терочку. Импортное лекарство, прописанное ему заведующим отделением реанимации, давало свои результаты.

Игорь отчаянно рвался домой — дел накопилось невпроворот. Однако врач пока отказывался его выписывать, зато во многом делал значительные послабления.

Теперь два раза в день в палате у Гладышева проходили деловые совещания с сотрудниками банка. Часто приходила жена с детьми, и они подолгу прогуливались по коридорам клиники — на улицу их не выпускали.

В одну из встреч между подручным Монаха и банкиром состоялся обстоятельный разговор. Узнав от Бура о случившемся с Музыкантом, банкир спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. В ответ Бур рассказал Гладышеву о головомойке от пахана за взятый «СААБ».

Выслушав, Игорь отозвался:

— Да, узнаю Валеру. Он всегда был скор на расправу. При встрече я ему обязательно скажу — нельзя воспринимать подарки друзей как долговую кабалу. Я никогда его ни о чем не просил, однако он сам знал, когда требовалась его помощь. Могу же и я хоть раз в жизни проявить инициативу.

— Ага, ты еще скажи ему, что я тебе тут натрепал, — в сердцах произнес Бур, — он мне тогда точно яйца оторвет.

— Кстати, — вспомнил Гладышев, — я вам еще две машины подобрал.

— Пахан все равно откажется, — категорично возразил Роман, — он до сих пор не знает, как быть с этим «СААБом». Если бы «мерс» не рвануло, думаю, он эту тачку вернул бы.

— Эту машину я подарил, и точка, — веско произнес банкир, — а по поводу остальных двух договоримся так: вы берете их у меня в долгосрочную аренду.

— Так, возможно, Валера и согласится, — предположил Бур.

— Ну вот и хорошо, — подвел итог разговора Гладышев.

Друг детства Фомина сдержал слово: спустя два дня после беседы в клинике в распоряжение Монаха поступили еще два автомобиля: черный «опель-омега» и белый «форд-скорпио».

Фомин согласился воспользоваться любезностью Гладышева, оговорив с банкиром конкретную сумму за прокат — разумеется, ничтожно малую, так сказать, символическую.

Часто «фордом» пользовались сестры. Двое телохранителей — один из них выполнял обязанности водителя — постоянно сопровождали близнят.

В тех редких случаях, когда девушки покидали Монаха, ему становилось особенно грустно. Как только белоснежный кузов исчезал за воротами, ему начинало казаться, что они больше не вернутся. Однако, едва раздавался приближающийся шум мотора «скорпио», опасения покидали Фомина, и он вновь становился веселым и спокойным.

Однажды Монаха навестил Дюк.

Разговор велся о ничего не значивших пустяках и ни разу не сворачивал в серьезное русло. В эти минуты Фомин прокручивал в голове старые вопросы, не дававшие ему покоя.

Пристально глядя на Зеленцова, авторитет пытался представить себе, как Дюк отдает распоряжение покончить с ним. Картина выходила на редкость призрачной и размытой.

Доверяя своей интуиции, Монах про себя решил, что его собеседник скорее всего не причастен к тем покушениям, хотя, узнав теперешние сучьи порядки, и не исключал до конца такой возможности.

Только однажды Фомин напрягся, когда сидящий напротив Дюк, выслушав рассказ о взорванном «мерседесе», предложил:

— Может, давай отдам тебе несколько пацанов для охраны?

Пахан внимательно, с подозрительностью уставился на приятеля. Однако удержавшись от колкостей, лишь произнес:

— Я не люблю доверять незнакомым людям. История Знает много случаев, когда телохранители убивали своих хозяев.

В прозвучавшей фразе скрывался намек на недоверие к Дюку. Тем не менее Зеленцов ничего не заметил или искусно скрыл это.

Дальше нехитрая беседа потекла в другом направлении. Пару раз Фомин попытался осторожно поинтересоваться личностью Заики, но ничего конкретного выяснить не смог. Ступнин так и остался для Монаха темной лошадкой.

Проводив гостя, авторитет устроился на жест-кой скамейке около дома, мучаясь все теми же вопросами. К нему подошла Даша (Монах уже научился их различать) и, пристроившись рядышком, поинтересовалась не без кокетства:

— Скажи, мы тебе не в тягость?

В ответ авторитет нежно прижал ее голову к своей груди, ничего не сказав.

Между тем Даша продолжала:

— Ты последнее время какой-то уставший, какой-то измотанный. Серьезные неприятности? — Она внимательно посмотрела на мужчину.

— Ты же знаешь, я не обсуждаю с вами дела, — спокойно ответил Монах, — это табу.

Едва говорящий произнес последнее слово, как на пороге веранды появилась Маша с трубкой радиотелефона в руках.

Подойдя к авторитету, она протянула ему телефон со словами:

— Валера, тебя Гладышев, — в последнее время сестры научились по голосам распознавать звонящих.

Взяв трубку, Монах отошел в сторонку, а затем произнес в микрофон:

— Привет, Игорь. Рад тебя слышать. Как самочувствие?

— Здорово, Валера, — ответил на приветствие банкир, — спасибо, все нормально. Вот выписываюсь сегодня, наконец-то удалось уломать врача.

— Думаешь — пора? — спросил Фомин товарища.

Звонивший, откашлявшись, произнес:

— Надоело валяться. Пора и за дела приниматься — накопилось так много, что подумать страшно. А то так можно всю жизнь проспать.

— Хозяин — барин, — поговоркой отозвался Монах, — будет время и желание, приезжай ко мне в гости на дачу. Попаримся в баньке, посидим с удочками. С девчонками тебя познакомлю. Да и мне любопытно взглянуть на твое семейство.

— Обязательно приеду, — пообещал Гладышев и закончил: — И ладно, не буду тебя задерживать.

— Ты меня не задерживаешь, — возразил авторитет.

— Ну как же, — рассмеялся в трубку банкир, — а девчонки, банька, удочки?

Фомин тоже улыбнулся, как будто звонивший мог видеть его лицо. Переложив радиотелефон в другую руку, он сказал:

— Ладно, выписывайся. Пока.

— До встречи, — отозвался Игорь и дал отбой.

Стоя у широкого, во всю стену, окна своего кабинета, Гладышев рассеянно смотрел во внутренний двор банка, где припарковалось несколько служебных автомобилей, в том числе и бронированных, предназначенных для транспортировки наличных денег.

Раскачиваясь на носках и засунув руки в карманы брюк, он о чем-то размышлял, смешно шевеля губами. Из задумчивости его вывел раздавшийся стук в дверь. Обернувшись вполоборота, Гладышев громко произнес:

— Входите.

На пороге кабинета возникла стройная фигурка секретарши. Одетая в строгий деловой костюм, с аккуратно зачесанными на затылок кудрявыми волосами, держа в руке прозрачную папку для бумаг, она прошла в глубину комнаты и остановилась у директорского стола.

— Игорь Иванович, — обратилась девушка к шефу, — я принесла вам кредитные договоры, о которых вы недавно спрашивали.

— Спасибо, Лена, — ответил Гладышев, улыбаясь, — оставьте у меня на столе. Я позже просмотрю.

Секретарша положила папку и обернулась к начальнику.

— Что-то еще? — спросил банкир.

— Да, — ответила девушка и немного смутилась, — вам недавно звонил Ступнин…

—..?

— …Сказал, что заедет к концу дня.

Лена, будучи не только секретарем, но и в некоторых вопросах доверенным лицом президента банка, знала, что Ступнин — это их «крыша», поэтому всегда с некоторым трепетом упоминала его фамилию. Ей всякий раз во время визитов Заики становилось не по себе от того, как Ступнин ее разглядывал, откровенно раздевая взглядом.

Иногда девушке казалось, что тот набросится на нее прямо в приемной. Она стремилась найти для себя дела вне приемной, если заранее знала о приходе Заики.

Догадываясь о ее страхах, Гладышев старался избавить свою помощницу от неприятных встреч. Поэтому и на этот раз, усаживаясь за широкий письменный стол, президент банка сказал:

— Пожалуй, на сегодня вы мне не нужны. Можете идти домой, только передайте кому-нибудь свои обязанности по части кофе и бутербродов.

— Хорошо, Игорь Иванович, — ответила девушка, изо всех сил стараясь не выдать охватившей ее радости, — до свидания.

— Всего доброго, Лена, — в ответ произнес Гладышев.

Раскрыв перед собой документы, он углубился в чтение, делая какие-то пометки в толстом еженедельнике красным маркером. Несколько раз звонил телефон, отрывая его от занятий. Бросив несколько фраз в телефонную трубку, Игорь опускал ее на рычаг и возвращался к деловым бумагам.

Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге возникла тщедушная фигурка Ступнина.

Войдя в кабинет, Заика с подчеркнутым превосходством важно прошествовал к столу. Пожав протянутую руку, он вольготно развалился в кресле, закинув ногу за ногу, и спросил:

— А где твоя молодая секретарша? Думал пригласить ее сегодня на ужин, а вместо нее какая-то обезьяна сидит. Выгнал, что ли? Наверное, не дала, да? — И Заика противно захихикал.

— Ушла домой, — ответил Гладышев, оставляя без внимания сальную шуточку гостя.

— Ну ладно, черт с ней, — сказал Ступнин, переходя к более серьезной теме, — мне нужна от тебя одна мелкая услуга.

Банкир нажал кнопку вызова приемной и, не дожидаясь ответа, произнес в микрофон:

— Я занят, ко мне никого не пускать и ни с кем не соединять. Да — и сделайте два кофе. — Затем, повернувшись в сторону собеседника, Игорь спросил: — Чем могу быть полезен?

Ступнин внимательно посмотрел на Гладышева и неторопливо произнес:

— Мне нужно открыть номерной счет в одном из швейцарских банков.

Банкир поджал губы.

— Хорошо.

— Только это дело должно остаться между нами, — запоздало предупредил Заика.

— Ну, насчет конфиденциальности не волнуйся, — заверил его Игорь, — а вот по поводу открытия номерного счета, возможно, возникнут некоторые сложности. Самый лучший вариант — лично поехать в Швейцарию и сделать все самому. Хотя, конечно, могу попробовать и я через своих многочисленных заграничных партнеров. Правда, получится несколько дороже.

— Да черт с ним, — высказался Ступнин, — пусть будет дороже.

— А какая же сумма? — осторожно поинтересовался банкир.

Заика замялся, обдумывая, говорить ли об этом Гладышеву, а потом, сообразив, что тот все равно узнает, сказал:

— Пять миллионов долларов.

Игорь присвистнул. Названная сумма превосходила все его ожидания, и он не скрывал этого.

— Да, с такой крутой цифрой у нас могут возникнуть серьезные осложнения, — неторопливо произнес он. — Многие президенты серьезных западных банков пытаются лично познакомиться с крупными вкладчиками и выяснить источник дохода. Это тебе не «совок», где всем все до фонаря. Хотя есть несколько банков, не задающих лишних вопросов, но они платят маленький процент.

Довольный произведенным эффектом, Заика с деланным безразличием в голосе ответил:

— Бог с ними, с процентами. Главное — перевести бабки, а остальное — мелочи. И чем скорее, тем лучше.

Гладышев задумался, прикидывая в уме, сколько времени может занять перевод денег.

Ступнин молча смотрел на банкира, не мешая ему размышлять. Наконец Игорь вымолвил:

— Полагаю, за неделю можно все устроить…

— Какую там неделю? — грубо прервал его Заика. — Максимум два дня. В конце концов, у тебя наверняка имеется такая сумма в активе, перекинь ее мне на счет, а я отдам тебе наличкой.

Но смотри, — Ступнин угрожающе посмотрел на собеседника, — если что не так, мои пацаны тебя на части разорвут.

— Саша, — спокойно ответил Гладышев, — мы с тобой не один день знакомы, не надо меня запугивать. Какой мне смысл нарываться на неприятности? Я сделаю все по-твоему. Единственное — действительно может возникнуть задержка по времени, но это уже от меня не зависит. Европейская банковская структура — хорошо отлаженный механизм, что-то изменить в нем мы просто не в силах. Я сегодня же свяжусь со Швейцарией, и завтра утром деньги уйдут. Можешь не сомневаться.

Удовлетворенный полученным обещанием, Заика криво усмехнулся, на этот раз уже более снисходительно:

— Я знал, к кому обратиться. Бабки тебе доставят через денечек, — пообещал он и добавил: — Хорошо бы использовать один из твоих броневиков.

— Какой разговор. Скажи, куда и когда подъехать, — охотно согласился Гладышев.

— А вообще-то не нужно, — с минуту поразмыслив, отказался от первоначального плана Заика, — мои пацаны сами доставят. Только надо сделать все так, чтобы даже они не догадались о содержимом чемоданов.

— Не доверяешь им, что ли? — Банкир удивленно уставился на Ступнина, вопросительно вздернув брови.

Тот нервно теребил огромный перстень на безымянном пальце левой руки.

— Почему не доверяю? — вопросом на вопрос ответил Заика. — Не хочу лишнего шума. Сам понимаешь — что знают трое, знает и свинья, — говорящий вольно перефразировал известную поговорку.

Гладышев улыбнулся, давая понять собеседнику, что ему в общем-то все равно. Вслух он произнес:

— Твое дело. Делай как лучше, тебе видней. В конце концов — мое дело маленькое. Сам понимаешь.

В этот момент открылась дверь, ведущая в приемную, и на пороге появилась женщина средних лет, подменившая отпущенную секретаршу, с подносом в руках. Поставив перед президентом банка и его гостем по чашечке дымящегося ароматного кофе и тарелку с бутербродами, она поспешно удалилась.

Сделав маленький глоток душистого напитка, Заика поморщился.

— У, е-мое, обжег язык, — поставив чашку на блюдце, он поднялся. — Ладно, я поеду. Спасибо за кофе, и не забудь о нашем разговоре.

— Не забуду, — пообещал Гладышев, также приподнимаясь со своего места и пожимая протянутую руку, — до встречи.

Уже в дверях Ступнин обернулся и с похабной улыбочкой произнес:

— А секретаршу я бы на твоем месте обязательно трахнул. У нее такая аппетитная задница…

— Одобряю, но у меня свои принципы, — серьезно ответил банкир.

— Но у меня-то их нет, — возразил Заика и пискляво захохотал, закрывая за собой дверь.

Когда шаги недавнего посетителя мягко растворились в ковролиновом покрытии коридора, Гладышев вернулся на свое место. Поставив локти на крышку стола, он устало обхватил ладонями голову и протяжно вздохнул.

— Вадим, Вадим, подойди, пожалуйста, — из ванной комнаты донесся призывный женский голос.

Вадим, развалившись на широкой кровати и подложив под голову мягкую подушку, углубился в чтение детектива — видимо, он нечасто отдыхал подобным образом и потому почти не отвлекался.

Раздавшийся окрик заставил его вздрогнуть от неожиданности. Отложив в сторону книгу в целлофановой обложке, он, нехотя опустив ноги на затертый казенный коврик, вышел из комнаты. Приоткрыв дверь ванной, Стародубцев просунул внутрь голову и ласково спросил:

— Алена, звала?

— Ага.

— И что?

— Вадик, — девушка высунула мокрую голову из-за прозрачной клеенчатой занавески, — потри мне, пожалуйста, спинку.

Взяв в руки намыленную мочалку, мужчина принялся аккуратно водить ею по бархатной коже спины, доходя до маленьких ямочек поясницы. Он любовался миниатюрной фигуркой подруги, не замечая, что водит рукой по упругим окружностям ягодиц.

— О-ля-ля, мужчинка, да вы немного увлеклись, — рассмеялась девушка, — сказать по правде, спина у меня несколько повыше.

Стародубцев тоже улыбнулся.

— Что-то я задумался, — произнес он, передавая Алене мочалку.

— Каким местом, позвольте поинтересоваться? — все в том же игривом тоне спросила она.

— Сейчас покажу, — Вадим принялся стаскивать с себя одежду.

Оставшись полностью обнаженным, он залез в глубокую ванну и обнял сзади за талию девушку, прижавшись к ней своей вздымающейся плотью. Его сильные руки медленно заскользили вверх по телу, пытаясь дотянуться до упругой груди.

Она под магическим действием мужской ласки вся затрепетала. Дыхание стало прерывистым. Выгнув спину, подобно дикой лесной кошке, Алена, прикрыв глаза, в порыве неудержимого желания все плотнее и плотнее прижималась к бедрам мужчины выпуклыми ягодицами.

Страстные телодвижения до такой степени возбудили мужчину, что он, не в силах больше сдерживаться, крепко обхватив ладонями таз подруги, с силой привлек ее к себе.

Из груди Алены вырвался страстный вздох. Слегка наклонившись вперед, она уперлась руками в стену ванной комнаты, облицованную светло-зеленым кафелем, и, влекомая движениями

Вадима, принялась мерно раскачиваться в такт сексуальной симфонии.

Из распылителя душа на разгоряченную спину девушки теплыми дождиком струились потоки воды. Мужчина все сильнее и сильнее впивался пальцами в округлость бедер, не прекращая безумной гонки.

Неожиданно он издал звериный рык, слившийся в едином порыве с громкими, протяжными стонами удовлетворенной подруги.

Повернувшись раскрасневшимся лицом к Вадиму, Алена прижалась своим мраморным бюстом к его груди и, улыбнувшись, слегка прикрыла глаза в сладкой истоме.

Так они стояли, подставив лица под ласкающие струи воды, не в силах пошевелиться или произнести хоть одно слово.

Обтеревшись огромным махровым полотенцем, Стародубцев вернулся в комнату и в изнеможении рухнул на кровать, широко раскинув руки.

Следом из ванной вышла девушка. Тряхнув влажными волосами, она произнесла:

— Ты теперь всегда будешь тереть мне спинку, — Алена опустилась на краешек кровати, — мне понравилось.

Вадим в ответ ласково посмотрел на подругу, ничего не сказав. Склонившись к нему, она нежно чмокнула его в губы и прошептала:

— А ведь правда говорят — с милым рай в шалаше.

— Кстати, по поводу шалаша, — встрепенулся Стародубцев, — думаю, мы достаточно насладились подмосковной природой, пора возвращаться в родную обитель. Честно говоря, мне до чертиков надоел этот дом отдыха. Недаром немцы говорят: «аль цу филь ист унгезунд».

— Вадик, ты же отлично знаешь, я не владею никакими языками мира, кроме русского, да и то с горем пополам, — дурашливо произнесла она, — переведи мне, пожалуйста.

— «Слишком много вредно», — ответил мужчина и, улыбнувшись, добавил: — Я, честно признаться, тоже не большой специалист в лингвистике. Так, нахватался несколько общих фраз, когда колесил по миру в поисках спортивного счастья.

И они рассмеялись сделанному признанию.

Вадим продолжил:

— Все, решено. Сегодня же перебираемся в Москву. Пойди сообщи эту новость Сергею, а то он затосковал последнее время без друзей и подруг.

— Без последних в особенности, — отозвалась Алена, приподнимаясь с кровати, — все правильно: мужская физиология. И ничего с этим не поделаешь, — тон девушки стал более серьезным, и она несколько сконфуженно добавила, отведя глаза от Стародубцева-старшего: — Я иногда ловлю на себе его жадные взгляды.

Дурачась, Вадим предложил:

— Так в чем дело, уважила бы пацана?

Словно натолкнувшись на невидимую преграду, она замерла посредине комнаты, бросив укоризненный взгляд на мужчину.

Слишком поздно поняв допущенную оплошность, Стародубцев легко соскочил с кровати и приблизился к подруге. У той по щекам текли горькие слезы обиды.

Высоко вздернув подбородок, она произнесла вызывающе дерзко:

— Прикажете обслужить? Ставка по тарифу.

— Прости, — он обнял ее за плечи, нежно привлекая к груди, — прости меня, дурака. Хотел пошутить, только и всего. У меня и в мыслях не было ничего такого, я просто забыл…

— Забыл что, — перебила его девушка, — то, что я была проституткой? Как кукушка подкладывает свои яйца в чужие гнезда, так и я, только с той разницей, что мне приходилось делать наоборот — свое гнездо под чужие яйца.

— Прекрати, — зло выкрикнул Вадим, — немедленно замолчи! Кому сказал! Если бы ты сама мне об этом не напомнила, я бы никогда и не вспомнил. И я уже не раз тебе объяснял, твое прошлое для меня не имеет никакого значения.

— А для меня, понимаешь ли, имеет, — возразила Алена. — Боже мой, какая я дура. Зачем, зачем я на это пошла?

Слезы сменились истерикой: она нервно затряслась в его руках. Сначала он пытался ее успокоить словами, но это не помогало. Тогда он хлестко ударил ее по щеке:

— Замолчи! — резко выкрикнул Вадим.

По-видимому, удар достиг предназначенной цели, так как она, подавив в себе рыдания, уставилась на мужчину, часто заморгав глазами.

— Пойди умойся, приведи себя в порядок и позови Сергея, — властно приказал Стародубцев. — И чтобы я больше не видел и не слышал подобных истерик. Для меня ты единственная любимая женщина, которая станет моей женой, — и больше никто. Поняла?

— Угу, — сквозь слезы улыбнулась Алена.

Через несколько минут девушка вышла в коридор, отправляясь в соседний номер, где жил Сергей.

Неожиданно до Стародубцева донесся дикий вопль: отчаянье, душевная боль и неописуемый ужас перемешались в этом крике с животным страхом.

Бросившись на голос, Вадим на пороге соседнего номера столкнулся с Аленой.

Ее лицо исказилось от страха — нижняя челюсть отвисла, глаза, бешено вращаясь, готовы вывалиться из орбит.

Схватив Алену за плечи, Вадим энергично затряс подругу, вопрошая:

— Что случилось?

— Там, — она указала на дверь только что покинутого номера, — там… Сергея убили…

Ворвавшись в комнату, Стародубцев увидел труп своего брата. Сергей лежал на кровати, до половины накрытый простыней. Его глаза были закрыты, а на запекшихся губах застыла блуждающая улыбка, как будто он крепко спал. Это казалось бы правдой, если бы не маленькое отверстие на лбу, чуть выше переносицы, по краям которого запеклась темная кровь.

Присев на постель рядом с братом, Вадим бессмысленно уставился на закоченевший труп, а затем, проведя ладонью по непослушным вихрам Сергея, тихо заплакал, судорожно сжимая кулаки…

Фомин посмотрел на часы, показывающие без четверти пять. Он вздохнул, хотел позвать Машу или Дашу, а лучше всего — обеих, но, вспомнив, что их нет на даче, вздохнул еще раз.

Легкий летний ветерок трепал приземистые деревья, вяло теребил молодую траву. Косые лучи заходящего солнца уже золотили верхушки высоких корабельных сосен, окрасив перистые облака в красно-багряный цвет. Птицы затянули свою вечернюю песню.

Монах откинулся на спинку плетеного кресла, стоящего посреди двора, и любовался закатом. К нему приблизился один из телохранителей.

Это был подвижный, сухой, но очень жилистый мужчина среднего роста, лет тридцати двух, с вечно улыбающимся лицом и походкой сытого тигра. Любую свободную минуту он тренировался, очерчивая в воздухе непонятные геометрические фигуры руками и ногами.

Вот и сейчас, обращаясь к Монаху, он вертел ладонями, как будто дирижировал оркестром.

— Валера, может, в нардишки срежемся?

— Не хочется что-то, Брюс, — лениво отозвался пахан.

— А что тогда?

— Вот искупаться сходить — это пожалуйста.

— Пойдем искупаемся, — согласно отозвался вечно улыбающийся мужчина, — водичка, кстати, в реке — как парное молоко.

— А тебе что, и в молоке доводилось поплавать? — усмехнулся Фомин.

— Так говорится, — отозвался Брюс, — народная поговорка.

Монах приподнялся, направляясь к воротам, и на ходу пробормотал:

— Ну, если народная, тоды ой!

Как только авторитет с телохранителем покинули пределы дачи, за их спинами заскользили две тени, держащиеся на почтительном расстоянии.

— Слушай, Дима, — произнес Фомин, оглядываясь назад, — никак не могу привыкнуть к тому, что меня постоянно пасут. Как будто мусорской надзор.

— Почему мусорской? — спокойно отозвался собеседник по кличке Брюс. — Это твоя личная охрана. Кстати, от мусоров они тоже отобьются, если понадобится. Им до фени, кого глушить, главное, чтобы тебя никто не беспокоил.

— Ну шли бы тогда рядом, что ли? — недовольно произнес Монах.

— Нет. Сзади обзор лучше, да и ты их не станешь разговорами отрывать от дела, — спокойно улыбнулся телохранитель.

— А что — очень отвлекаю? — удивился Фомин.

— Всякое бывает.

Какое-то время они шли молча, слушая, как заливается соловей да хрустит под ногами осыпавшаяся хвоя. Затем Фомин произнес:

— Ну хорошо, допустим, от прямого наезда они меня уберегут, а снайпер если? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Тогда вилы. Тушите свет, сливайте воду, так?

Брюс только высокомерно ухмыльнулся, а вслух произнес:

— Пахан, да ты меня вообще за лопуха держишь. Я же не фуцин драный, тоже котелок на плечах имею, а не только граблями размахивать могу. Ты видел, что нас было десять человек? — Говорящий вопросительно уставился на авторитета.

Тот, в свою очередь, утвердительно кивнул головой.

— Ну да…

А собеседник продолжил:

— Я с тобой, — Брюс начал загибать пальцы, перечисляя всех охранников, — двое сзади идут, еще двое остались на даче, еще два пацана уехали с твоими девчонками — итого получается семь. А где еще трое? — И он гордо пояснил: — Вот как раз эти трое и дежурят по очереди в гнездах.

— Что еще за гнезда такие, — удивился Монах, — на дерево, что ли, забрались?

— Правильно, — улыбнулся телохранитель, — не в бровь, а в глаз попал. Мы когда приехали, первым делом осмотрелись. В первую очередь я поставил себя на место снайпера, откуда лучше всего произвести выстрел? Оказалось, таких мест не так уж и много: во-первых, пара очень высоких сосен, во-вторых, два соседских чердака, а в-третьих, просто из стоящего или движущегося автомобиля. Исходя из всего этого, мы и оборудовали гнездо. В нем по очереди сидят наши снайпера, сменяясь через каждые два часа, причем каждый из них мастер спорта по стрельбе. Я их нашел в ЦСКА, когда там тренировался.

— Ну ты и профессор, — восхищенно заметил Фомин, — все предусмотрел.

Брюс тяжело вздохнул, и впервые за весь вечер улыбка сползла с его лица.

— Всего предусмотреть нельзя, к сожалению, — констатировал он прискорбный факт, — потому как у киллера всегда найдется больше возможностей, чем у телохранителя, пусть даже самого тренированного и опытного. Между прочим, на основании проведенных исследований, даже охрана президента любой страны гарантирует только тридцать процентов безопасности, не более того. Что же говорить о нас, мне даже людей не хватает. Я уж молчу про техническое оснащение. Да и пацаны, которых я подобрал вместе с Удавкой, работают прежде всего не из-за денег, а потому, что они фанаты своего дела. Если кто-то из них заикнется, что ему не хватает «лавья», я того сразу выгоню.

— Но не забывай, — вставил авторитет, — люди, которые не могут прокормить свою семью, обязательно начнут искать выход из положения. Кто-то может предложить и больше?

Брюс открыто посмотрел в глаза Фомину и честно сказал:

— Конечно же, может. Само собой… Жизнь — аукцион. Всегда найдется человек, готовый заплатить больше или просто пообещать…

— И что?

— Поэтому я строю взаимоотношения только на человеческой порядочности, а не на голой выгоде. Ты ведь тоже, нуждаясь в деньгах, не станешь получать с откровенного пидара или сутенера? Правильно?

— Еще бы, — ответил Монах, — мне проще пойти украсть, чем опускаться до состояния такой блевотины. Но я живу по понятиям, как понимаешь, а по каким законам существуют твои пацаны?

— У них тоже есть свои понятия, — резонно заметил Брюс, — кстати сказать, их все больше начинает сносить в блатной крен, хотя никто из них не сидел. Твое влияние, — рассмеялся телохранитель.

Фомин тоже весело улыбнулся, а потом как бы вскользь заметил:

— Это неплохо, если только весь их интерес построен не на мальчишеском азарте да на блатной романтике. Скажу прямо, — Монах уставился своим тяжелым взглядом в глаза собеседника, — мне было бы спокойней, если бы рядом находились не просто голимые профессионалы, а настоящие блатюки. Потому что, по моему глубокому убеждению, только единые духом люди готовы разделить между собой все — и радость, и горе. Больше того, если бы вы с Удавкой не топтали в свое время зону и не берляли балагас из общего корыта, не зюкали бы на балдоху в решку — я бы лучше сам взял в руки «волыну», чем доверять чуждым мне людям.

— Спасибо, пахан, — в сердцах произнес Брюс.

Они уже вышли к реке. На ходу скидывая с себя одежду, авторитет вошел в теплую воду, постоял с секунду, привыкая к температуре, а затем нырнул, разбрасывая вокруг мириады брызг.

Телохранитель последовал за ним, рассекая мощными гребками зеркальную гладь водоема. Вместе они переплыли реку туда и обратно, благо в этом месте она была неширокой.

Вернувшись на берег, Монах лениво растянулся на пустынном пляже, уткнувшись лицом в теплый песок и раскинув руки. Нежное закатное солнце уже не грело спину, а лишь лениво рассеивало по земле ровный мягкий свет, пробиваясь сквозь рваные розовые облака. Однако ласковый ветерок еще хранил в себе остатки полуденного зноя, приятно овевая лежащую на берегу фигуру.

— Дима, — позвал Фомин стоящего рядом охранника, — скажи, а девчонки скоро приедут?

— Должны уже прибыть, — отозвался Брюс, посмотрев на часы, — пацаны звонили час назад, сказали, что выезжают. Но знаешь, какие в это время пробки, небось застряли где-нибудь.

— Вполне возможно, — в голосе Монаха послышалось волнение.

Уловив в тоне Фомина беспокойство, Дима поспешил заверить пахана:

— Да ты не волнуйся, Валера, все будет хорошо. Пацаны там надежные и не дадут девушек в обиду.

Авторитет рассмеялся:

— Да я просто соскучился за день, вот и спрашиваю.

— Оно-то и понятно… — кивнул Брюс. — Я бы тоже соскучился…

Поднимаясь на ноги, Монах, низко склонив голову, принялся стряхивать с татуированного живота налипшие песчинки.

Бросив мимолетный взгляд на собеседника, он произнес:

— Ладно, пора возвращаться, а то скоро совсем стемнеет.

Подхватив одежду, Фомин с Брюсом неторопливо побрели в сторону дачи, медленно растворяясь в наступающих сумерках. Безмолвными тенями за ними неотступно следовали личные телохранители, прощупывая окрестности профессиональными взглядами.

С запада неумолимо приближалась ночь, чернильным пятном обволакивая вечернее небо…

Белоснежный красавец «форд-скорпио» на огромной скорости пересек Кольцевую автодорогу и въехал на Рублевское шоссе.

В салоне автомобиля сидели четверо: передние сиденья занимали двое угрюмого вида молодых людей, беспрестанно вертевших своими коротко стриженными затылками; сзади, откинувшись на мягкую спинку, устроились сестры-близнецы, наслаждавшиеся громкой музыкой и прохладой работающего кондиционера.

Неожиданно музыка оборвалась — парень, сидевший за баранкой, выключил магнитофон и обратился к товарищу:

— Менты, что ли, впереди? Я их здесь раньше никогда не видел.

— Наверное, пост новый установили или на угон ловят кого-то, — отозвался второй, внимательно вглядываясь в сумрачную даль. — А может, решили подзаработать? Не знаешь разве этих шакалов, им бы только урвать побольше и пожирнее.

— Я приторможу, обязательно ведь остановят, тачка приметная — значит, и копейку пожирней можно урвать.

— Вот-вот, — согласился второй. — Пахан нас с девочками давно уже ждет. Времени мало, нельзя заставлять его волноваться.

Сбавив скорость, «форд» медленно приближался к неожиданному посту.

Их тут же обогнала синяя «тойота», водитель которой или не заметил, или не придал значения милицейскому пикету. К удивлению пассажиров белого автомобиля, инспектора не обратили никакого внимания на промчавшегося лихача, подняв полосатый жезл перед «фордом» и приказывая остановиться.

Сидящий за рулем парень припарковался у обочины. Не покидая своего кресла, он открыл окно и протянул документы неторопливо приближающемуся милиционеру.

Вальяжный представитель закона в лейтенантских погонах, с автоматом, перекинутым через плечо, взял в руки водительское удостоверение и пристально уставился на шофера. К нему присоединились еще двое автоматчиков в бронежилетах, надетых поверх мундиров.

Один из мусоров, сразу же направив на сидящих сзади девушек резкий луч карманного фонаря, принялся нагло пялиться на молоденьких пассажирок, скривив рот в похабной усмешке.

Даша, щурясь от яркого света, на миг ослепившего ее, недовольно высказалась:

— Может, уже достаточно наглазелся?

— На такие смазливые мордочки не грех и поглазеть, — дерзкий тон подчеркивал, что поганый мент чувствует себя полноправным хозяином положения и никого не боится.

— Сержант, ты полегче на поворотах, — угрожающе произнес сидящий рядом с водителем парень, — со своими дамами так разговаривай.

По-видимому, блюститель порядка не привык к такому обращению. Наклонившись, он протянул:

— Попрошу всех выйти из машины.

Пассажиры неохотно покинули уютный салон «форда» и замерли в ожидании.

— Оружие, наркотики или еще что-нибудь имеется? — зло сверкая глазами, спросил уязвленный милиционер.

— Ничего не разрешенного или запрещенного законом в машине и у нас с собой нет, — почти протокольной фразой отозвался молодой человек, до этого управлявший роскошным автомобилем.

— Оружие есть? — повторил автоматчик, конкретизируя вопрос.

— Есть, — ответил тот же парень и веско добавил, — с разрешением, естественно.

— Попрошу предъявить, — на этот раз голос принадлежал старшему из подошедших.

Угрюмые охранники медленно вытащили из наплечной кобуры пистолеты Макарова, опустив стволы вниз, и добавили к ним бланки разрешений.

Взяв из рук парней оружие и бумажки, автоматчики принялись внимательно читать текст документов, сличая номера на рамах с цифрами, жирно пропечатанными на скрепленных печатями листках.

Наконец один из них обратился к старшему по званию, указывая на какую-то печать:

— Что-то мне не нравится вот это смазанное место. Позови кого-нибудь, пусть сверятся с картотекой.

Сжимая в ладонях техпаспорт и права одного из парней, лейтенант громко выкрикнул в сторону стоящей у противоположной обочины патрульной машины:

— Семенов, Пинский, идите сюда.

К «форду» вразвалочку приближались двое крепкого телосложения мужчин в гражданской одежде.

Подойдя вплотную к стоящей группе, они вопросительно уставились на старшего.

— Надо перепроверить по картотеке вот эти стволы, — лейтенант протянул одному из сотрудников пистолеты, аккуратно взяв их из рук автоматчиков. — Подозрительно что-то.

Тот, засунув оружие за пояс, не спешил выполнять приказ. Вместо этого он окинул мерзким взором одну из сестер, причмокнув от удовольствия языком.

— И трахает же кто-то тебя, а?

Даша, на которую смотрел зарвавшийся нахал, высокомерно ответила:

— Да уж понятно, что трахает, но только не такая поросячья рожа, как ты.

Опешив от неожиданного ответа, охранники, придя в себя, бросились на наглеца, осмелившегося позволить себе такую пошлость.

Резко взметнувшаяся нога одного из парней взвилась в воздух, достигая цели. Наглый тип, дерзко обратившийся к девчонке пахана, оторвался от земли и, сверкнув подошвами обуви, гулко шлепнулся на спину, ударившись головой об асфальт. Из разбитого рта потекла тоненькая струйка крови, стекая в придорожную пыль обочины.

Однако, несмотря на полную неожиданность нанесенного удара, автоматчики, казалось, только этого и ждали. Один из них, передернув затвор, отпрыгнул в сторону, наведя ствол на телохранителей.

Второй вместе с подоспевшим лейтенантом обрушил шквал мощнейших ударов на молодого человека, водителя «форда». Парень хотел отскочить в сторону и заслониться от нападавших, но, споткнувшись о придорожный камень, упал на землю, нелепо растянувшись во весь рост.

Неожиданно в лица охранников брызнула струя слезоточивого газа — разъедая слизистую оболочку носа и глаз, она будто заползала в мозг, нестерпимой болью пронзая помутневшее сознание молодых людей.

Один из них, обхватив лицо руками, принялся наносить беспорядочные удары направо и налево, пытаясь вслепую дотянуться до кого-нибудь из нападавших. В отчаянном порыве он рванулся к державшему их на прицеле автоматчику, и его стопа со всего маху налетела на голень мента. Раздался неприятный хруст ломающейся кости, слившийся воедино с отчаянным криком боли.

Падая на спину, милиционер рефлективно нажал на спусковой крючок — звук автоматной очереди глухим раскатом долетел до вековых сосен и вернулся зеркальным эхом, поднимая в воздух сонных птиц с насиженных гнезд.

Огненный шквал ударил в грудь парня, опрокидывая его навзничь, к ногам застывших от изумления и страха девушек. Его грудь мгновенно обагрилась кровью, брызнувшей из развороченного пулями тела.

Глядя на неподвижное тело охранника, сестры давились слезами, не в силах даже закричать. Они просто стояли и плакали.

Второй автоматчик и сотрудник в гражданской одежде пытались скрутить отчаянно сопротивляющегося второго парня. К ним на помощь подскочил лейтенант, сжимая в руках шелковый шнур.

Зайдя сзади, он накинул импровизированную удавку на шею телохранителя и, уперев колено тому в спину, принялся душить.

Молодой человек, издавая утробный хрип, пытался поймать ртом воздух, его лицо налилось кровью, приобретая буровато-синий оттенок; глаза выкатились из орбит, удивленно уставившись на этот жестокий мир; язык неестественно вывалился изо рта; с отвисшей губы тонкой струйкой стекала тягучая слюна. Ноги жертвы поначалу энергично двигались, пытаясь найти твердую опору для толчка, но постепенно эти судороги все затихали, а потом и вовсе прекратились.

— Готов, — произнес автоматчик, — все, пора отваливать.

Лейтенант сразу же ослабил хватку и опустил труп на землю. Только сейчас он вспомнил о девушках, которые, остолбенев от увиденного, безвольно опустив руки, стояли, не в силах пошевелиться.

— Телок — в машину, — принялся энергично распоряжаться лейтенант, — трупы оттащите в лес, и по-быстрому дергаем отсюда.

— А я? — раздался голос милиционера, лежащего на траве со сломанной ногой. — А меня?

— И тебя в машину, куда же тебя денешь, — вымученно сказал лейтенант и добавил, криво усмехнувшись: — А может, тебя добить, чтобы не мучился, и тоже с ними в лес?

Подчиненные принялись поспешно выполнять приказы старшего. Через несколько минут небольшая поляна опустела: убитых спрятали в близлежащем лесочке, привалив ветками; девушек заперли в тесном отсеке милицейского «УАЗа», единственное окно которого было забрано стальной решеткой; двое в гражданском устроили раненого на заднем сиденье «форда». Лейтенант сел за руль «воронка» и бросил примостившемуся рядом автоматчику:

— Закрывай дверь, поехали.

Держась на расстоянии в несколько метров друг от друга, автомобили выехали на Кольцевую дорогу, направляясь в сторону Ленинского проспекта. Добравшись до Можайского шоссе, кортеж свернул направо и, проехав с километр, остановился у обочины.

Сестры, сидя в тесной клетушке отсека для арестантов, до сих пор не могли понять, что же с ними все-таки произошло.

И почему милиционеры ведут себя так странно?

Они опасливо переглядывались друг с другом, изредка пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь узкое зарешеченное оконце.

Неожиданно дверца распахнулась и в проеме возникла фигура того самого лейтенанта, но уже без формы. Он успел переодеться и теперь стоял в синем спортивном костюме и белых кроссовках.

— Выходите, — грубо распорядился он, — прибыли, дальше поедем с комфортом.

Девушки послушно выбрались из машины, недоуменно озираясь по сторонам.

Первой пришла в себя Маша. Пристально посмотрев на мужчину, она спросила:

— Где мы, куда вы нас привезли?

— Пока еще никуда, — лениво отозвался лейтенант и жестом приказал пересесть в стоящий позади милицейского «УАЗа» микроавтобус «фольксваген-каравелла».

— Я никуда не пойду, — упрямо заявила Маша, — пока не скажете нам, кто вы и что вам нужно. Если вы из милиции, предъявите удостоверение.

К лейтенанту приблизился один из помощников, слышавший последнее требование девушки.

Грубо взяв за руку, он силой потащил ее к микроавтобусу, бросив на ходу:

— Сейчас я тебе предъявлю документ, он у меня в штанах вниз головой висит, правда, без печати, но для тебя и так сойдет.

Воспользовавшись тем, что все внимание приковано к сестре, Даша рванулась в сторону проезжающих автомобилей, истошно завопив:

— Помогите! Ну кто-нибудь, помоги…

Она не успела крикнуть еще раз — огромная ладонь зажала ей рот, и чьи-то сильные руки, оторвав девушку от асфальта, потащили к машине. Когда сопротивлявшуюся изо всех сил Дашу вталкивали в салон, она впилась зубами в волосатую кисть.

Мужчина, отдергивая руку, вскрикнул и наградил пленницу пинком под зад.

Даше показалось, что в нее на полном ходу врезался грузовик — саднящая боль в ягодице сменилась полным затмением, очертания предметов расплылись в темные круги.

Придя в себя, она увидела обращенный на нее сочувственный взгляд сестры.

— Нам от них не убежать, — обреченно произнесла Маша.

Сидящий впереди мужчина, по-видимому, услышал эту фразу, так как, похабно оскалившись, заметил:

— Точно. Бежать вам некуда, поэтому сидите и не дергайтесь.

— Ты, мразь… — Даша в негодовании силилась вспомнить какое-нибудь из словечек, услышанных из уст Монаха. — Баклан ты конченый, петушила… — наконец выдавила из себя девушка, но на этом ее словарный запас по части блатных ругательств иссяк, и она продолжила нормальным языком: — Подонок! Негодяй! Если Монах узнает, он тебя в канализацию спустит.

— Лучше заткнись, — зло пробурчал один из похитителей, — пока зубы целы. Вы очень похожи с сестричкой, но я могу тебя избавить от этого тяжкого бремени, если не захлопнешь пасть, поняла?

Даше очень хотелось сказать что-нибудь дерзкое, но она благоразумно промолчала, с ненавистью глядя на мужчину.

В это время «фольксваген» свернул с трассы и въехал в поселок Баковка, высвечивая фарами узкую полоску асфальта. Наконец микроавтобус замер у одного из домов частного сектора, погасив свет и заглушив двигатель.

Сидящий впереди мужчина, обернувшись, произнес:

— Не дай вам Бог раскрыть свои глотки — пришибу на месте. Понятно?

Сестры молчали, никак не реагируя. Однако похититель не успокоился и повторил, угрожающе надвигаясь на девушек:

— Вам понятно?

— Понятно, — отозвалась Маша, не выдержав психологического давления собеседника.

Сестер ввели в старенький дом, сложенный из толстых бревен, и заперли в одной из комнат с заколоченным окном.

Оказавшись в незнакомом месте, сестры осмотрелись, но ничего особого не увидели: старенькая панцирная кровать с тощим матрацем и единственной подушкой без наволочки, колченогий стол и два деревянных стула — вот и вся нехитрая обстановка.

А в соседней комнате бывший «лейтенант» пересказывал подробности происшедшего высокому мужчине с приятным, располагающим к себе лицом.

В заключение рассказчик заметил:

— Телки с гонором, боюсь, как бы не сбежали. Может, их слегка закошмарить?

— Я тебе закошмарю, — грубо прервал его высокий мужчина, — но не дай Бог сбегут, сразу спрошу с тебя. Ясно?

— Ясно, — грустно протянул «лейтенант», а затем оживился: — Но трахнуть-то их можно? Вадим, в натуре, с них ведь не убудет?

Лицо Вадима стало злым, глаза жестко посмотрели на собеседника, он процедил, растягивая слова:

— Если кто-нибудь хоть пальцем тронет сестер, я тому своими руками яйца вырву, причем в прямом смысле слова. Уяснил, Андрон?

— Угу, — угрюмо ответил тот, слегка наклонив голову.

— Ну, иди…

Кинув еще раз на бойца строгий взгляд, Стародубцев вышел из дома и направился к стоящей во дворе машине. Предупредительный телохранитель, без которого Вадим в последнее время нигде не появлялся, услужливо распахнул дверцу «БМВ».

Усевшись на заднее сиденье, Стародубцев достал из кармана трубку сотового телефона и набрал номер. В динамике послышался грубоватый бас:

— Алло! Кто говорит?

— Добрый вечер, — поздоровался Вадим…

На редкость болезненный удар в левую лопатку и последовавшее за ним забвение — вот все, что отпечаталось в мозгу молодого человека.

Открыв глаза, Сеня уставился на обеспокоенные лица трех мужчин, губы которых что-то шептали, но что именно — он не мог разобрать.

Неожиданно слух вернулся к нему, как будто кто-то вытащил из его ушей звуконепроницаемые пробки.

Уверенный голос, принадлежащий одному из окруживших его людей, произнес:

— Очнулся, значит, будет жить.

— Думаешь?

— Да сам посмотри.

— Да, ты прав, по-видимому, это лекарство подействовало, — веско заметил второй, — вот и хорошо… Ну что, нам пора, пошли.

— А он не загнется после нашего ухода? — осторожно поинтересовался третий.

— Можешь не волноваться, — успокоил его второй, — он проспал почти девятнадцать часов и проснулся без укола, следовательно, его жизнь вне опасности.

— Ну хорошо, убедил, — согласно произнес третий и вслед за товарищами направился к выходу.

Только сейчас в голове раненого стала проясняться картина происшедшего.

В его памяти отчетливо всплыл живописный сюжет: звездное небо отражается в зеркальной поверхности реки; сзади в него стреляет Заика, а Сеня пытается уклониться от пуль, решившись на отчаянный прыжок в воду; один из выстрелов все-таки достигает цели и больно ранит его в плечо; ткнувшись лицом во влажный прибрежный песок, бегущий теряет сознание от болевого шока…

Но откуда взялись эти странные незнакомцы, которые, подобно небесным ангелам, спустившимся на землю, вернули его к жизни, и что это за комната, где он теперь лежал, глядя в потрескавшуюся, пожелтевшую побелку потолка?

Попробовав пошевелиться, Сеня с удовольствием почувствовал, что тело послушно его воле. Медленно приподнявшись с мягкого ложа, человек прошелся по комнате, осторожно ступая по паркетному полу, как будто заново учился ходить.

Обследовав жилище, Сеня обнаружил, что находится в однокомнатной квартире с небольшим коридором и достаточно просторной кухней. На столе лежала лаконичная, но довольно странная в этой ситуации записка:

«Еда в холодильнике. Будете уходить, захлопните дверь».

Открыв дверцу небольшого холодильника, молодой человек обнаружил в нем вареную курицу, два сырых яйца и батон хлеба.

Несколько минут назад, когда он только приподнялся с кровати, Сеня даже не предполагал, до какой степени ему хочется есть. Он стремительно набросился на пищу, жадно запихивая в рот куски холодной курицы.

Утолив первый приступ голода, киллер подошел к окну. В вечернем сумраке он рассмотрел какую-то дорогу, освещенную электрическими фонарями. Сеня прикинул на глаз, что находится примерно на уровне шестнадцатого этажа, поскольку проезжающие под ним машины казались игрушечными и ненастоящими.

Пройдя в ванную комнату, киллер критически осмотрел себя в зеркало — на него глянуло очень небритое, измученное лицо с впалыми глазами, обтянутое желтушного цвета сухой кожей.

Отвинтив кран, Сеня подставил голову под струю освежающей холодной воды. Слегка взбодрившись, он вышел в коридор и выключил за собой свет. В следующую минуту молодой человек покидал пределы гостеприимной квартиры, захлопнув за собой дверь.

Кто были эти трое?

Каким образом он тут оказался?

Что с ним будет дальше?

Сеня и не пытался ответить на эти вопросы — они казались неразрешимыми…

Долго он не мог понять, где находится, пока не увидел горящую на стене многоэтажки надпись «Сабурово». Постепенно к нему вернулось чувство полной ориентации и позволило определить дальнейшее направление.

Выйдя на Каширское шоссе, он проголосовал, пытаясь привлечь кого-нибудь из таксистов. Поток машин был достаточно редким, и водители проносящихся мимо автомобилей, по-видимому, не желали подсаживать попутчиков или не нуждались в дополнительном заработке.

Наконец рядом с молодым человеком притормозил допотопный четыреста седьмой «москвич», ветеран автосвалки.

Сидящий за рулем пожилой мужчина в лихо заломленной на затылок кепке и с орденскими планками, приколотыми к старенькому пиджаку, перегибаясь через пассажирское сиденье, спросил:

— Куда тебе, сынок?

— На Чичерина, — ответил Сеня.

— Это где ж такая улица? — удивился ветеран, скорчив недоуменную физиономию и смешно почесывая себя за ухом.

— В Бабушкине, — молодой человек, переминаясь с ноги на ногу, просительно уставился на частника. — За ценой не постою, — поспешил добавить он.

— Ну тыщ шестьдесят дашь? — Старик вопросительно уставился на потенциального клиента. — По нонешним временам — немного.

— Договорились, — согласно кивнул Сеня и полез устраиваться на неудобном сиденье «москвича».

Мерно покачиваясь в салоне автомобиля, молодой человек погрузился в раздумья, не обращая внимания на старческий треп временного попутчика. К счастью, водитель и не требовал к себе какого-то особого внимания, а болтал больше по привычке.

Мысли Сени вернулись к недавним событиям. Прокручивая в голове ситуацию, он вспомнил, как совсем недавно так же ехал со своим товарищем на встречу с Заикой. Всплыла в памяти фраза, сказанная товарищем: «…никогда не вернусь в эту страну. Хватит, потоптал грешную российскую землю…»

«Да уж, действительно оттоптался, — чуть ли не вслух размышлял киллер, вновь и вновь прокручивая недавнюю ситуацию, — теперь будет червей кормить, вместо того чтобы нежиться под яркими лучами австралийского солнца. Я, между прочим, и сам чуть не оказался в таком же положении, если бы не… А кстати, кто они — эти нежданные спасители? Друзья, враги?.. Нет только не враги… Может, просто случайные прохожие? Хотя в наше время вряд ли кто решится помочь раненому, в крайнем случае вызовут милицию. Да и в случайность я давно не верю. Возможно — они враги Заики? Заика… — при воспоминании о Ступнине лицо молодого человека приобрело злобное выражение. — Заика… тварь, негодяй, сучара! Надо с ним разобраться. Сволота продажная — на моем горбу хотел в рай въехать да меня же и кончить! Вадима на Монаха натравил… Монах? Да ведь они друг другу глотки перегрызут из-за Заики и никогда не узнают, что к чему! Надо срочно связаться с Вадимом и выложить все начистоту».

Последняя мысль заставила молодого человека вздрогнуть.

Он непонимающе осмотрелся по сторонам и сообразил, что сидит в старом автомобиле, водитель которого монотонно вещает:

— …вот я и говорю, что надо разогнать всю эту свору, этих дерьмократов, этих бандитов, тогда нормальным людям будет проще…

Недослушав, чем будет проще и какую свору нужно разгонять, Сеня прервал собеседника.

— Батя, извини, потом расскажешь, мне срочно надо позвонить! — обратился пассажир к старику. — Где телефон?

— Телефон-то найти не проблема, — спокойно отозвался ветеран. — А вот жетоны у тебя есть?

— Нет, — обескураженно ответил молодой человек, — я даже не знаю, где их брать.

Не отрываясь от баранки, водитель полез в карман и, порывшись в нем, протянул собеседнику пластиковый кружок.

— Считай, тебе повезло, — довольно произнес дедок, — я думал, все использовал, когда бабке звонил, а оказалось, один затерялся.

Даже не сделав попытки поблагодарить старика, Сеня взял жетон и сказал:

— Отец, останови около телефона.

К этому времени «москвич» миновал проспект Андропова и оказался в районе метро «Автозаводская».

Аккуратно припарковав машину у обочины, частник кивнул в сторону жилого дома, около которого стояли телефонные будки:

— Вон автомат.

Выскочив из автомобиля, Сеня стремительно подбежал к телефону и набрал мобильный номер Стародубцева, нервно вслушиваясь в длинные гудки…

Монах больше не скрывал беспокойства — нервно вышагивая по скрипучему полу открытой веранды, он то и дело бросал встревоженный взгляд на светящийся циферблат наручных часов.

Все сроки миновали, а сестры так и не приехали и не позвонили, почему задерживаются. Мысли безумной чередой проносились в голове авторитета, и одна страшнее другой. Фомин не находил себе места, терзаясь вопросом: что могло случиться?

С ним в комнате находились Бур и Брюс, внимательно следившие за перемещениями пахана. Наконец Бур не выдержал и сказал:

— Валера, брось ты дергаться. Ну, может, заехали куда или подружек встретили? — Видимо, говорящий сам не верил своим словам, но тем не менее он продолжал: — Дело-то молодое, ну подумаешь, забурились куда-нибудь, а телефона под руками нет.

— Можно и пацанов попросить позвонить, — возразил Фомин. — Да ведь они не безмозглые курицы, понимают, что я волнуюсь. Наверняка что-нибудь случилось!

— А вдруг в дороге поломались? — вяло предположил Брюс и сам же опроверг свою догадку: — Нет пацаны не глупые, бросили бы машину и добрались на моторе.

— То-то и оно, — протянул пахан, опускаясь на табурет, и в который раз за вечер посмотрел на часы.

Телефонный звонок врезался в наступившую тишину.

Бур неторопливо взял трубку и, глядя, как пахан подался всем корпусом к аппарату, произнес:

— Алло! Кто говорит?

— Добрый вечер, — поздоровался Вадим, — пригласи к телефону Монаха.

— Валера — это тебя, — Роман передал трубку авторитету, застыв на месте и превращаясь в слух.

Откашлявшись, Фомин сумрачным голосом произнес:

— Слушаю.

— Не перебивай и ни в коем случае не произноси вслух моего имени, если хочешь увидеть своих телок целыми и невредимыми, — раздался из динамика властный голос Стародубцева, — усек?

— Подожди, — пробурчал Монах и взглядом приказал приятелям удалиться.

Когда Бур с Брюсом вышли, плотно прикрыв за собой дверь, Фомин произнес в трубку злобным голосом:

— Послушай, сиповка сраная, если хоть воло-сок упадет с их голов, я разорву твое очко на немецкий крест! Ты понял, педрило?

— А ты меня на «понял» не бери, — в тон собеседнику ответил Вадим, — я ведь уже пуганый и терять мне больше нечего. Но тебе в отличие от меня есть о чем беспокоиться.

— Слушай сюда, паскудная бычара, — глаза авторитета метали молнии, а морщинистое лицо исказила злобная гримаса, — если через час Маша и Даша не появятся на моей даче, я выколю на твоем петушином сердце бубновую масть, «короля всех мастей». Бля буду, но тебя, козла вонючего, заставлю сожрать твои собственные яйца! На кого мазу тянешь, поганая дешевка? Решил выступить по беспределу, да? Таких чертей, как ты, на моей зоне «гребни» враз под шконку загоняли. Запомни, поганый баклан, что ты не на того прикуп сбил и это твой бок. Поэтому пасти тебе шалман на Химкинском кладбище.

— Все? — спокойно переспросил Стародубцев, когда Монах замолчал. — А теперь послушай меня. Может, ты и прав, может, мне действительно скоро придется гнить в могиле, но я вперед себя отправлю твоих телок, чтобы не скучно было. Если же захочешь сохранить им их молодые жизни, обязательно приезжай на развилку Можайского шоссе. Но учти, если с тобой окажется хоть один из твоих псов, завтра можешь смело заказывать для красю-чек деревянные сарафаны.

Фомин угрюмо молчал, обдумывая услышанное. Судя по тону, собеседник не собирался шутить и непременно приведет в исполнение угрозу, если не заполучит его, Монаха — Валерия Николаевича Фомина.

Судорожно сжимая трубку, авторитет произнес:

— Жди меня через полчаса, я выезжаю. Но за-руби на своем распрекрасном носу: если девчонок не отпустят, братва разорвет тебя на мелкие куски, как цирковая обезьяна газету.

— Я сдержу слово, — просто ответил Вадим, — можешь не переживать.

Какое-то время авторитет еще прижимал к уху трубку, отзывающуюся короткими гудками, а затем медленно опустил ее.

Подойдя к столу, Монах вырвал из лежащего на нем блокнота полосатый листок и написал коротенькую записку. Свернув ее в несколько раз, он громко выкрикнул:

— Рома, иди сюда.

Мгновенно распахнулась дверь, и на пороге появился Бур, вопросительно глядя на Фомина. Он догадался, что ночной звонок имеет какое-то отношение к исчезновению сестер, и был готов по первому зову пахана броситься хоть в адское пекло.

— Что?

— Вот послушай… — вместо ожидаемого призыва к действию Рома совершенно неожиданно услышал: — Бур, дай мне слово жулика, что не прочитаешь эту записку до утра и то только в том случае, если ни я, ни мои девчонки не вернемся. Если же сестры приедут, ты эту малявку, не читая, сожжешь.

— Пахан, а ты?

— Не ссы, братэлло, прорвемся, — улыбнулся Монах и добавил: — Ну а если не доведется свидеться, пригрей сестер, как своих собственных.

— Пахан, да ты что? — Глаза подручного недоуменно округлились. — О чем ты мне трешь…

— Рома, — на редкость сурово прервал его Фомин, — дай слово.

Рома сконфуженно молчал.

— Ну?!

— На пидера отвечу! Вот он слышит, — Бур указал на стоящего в сторонке Брюса, — сукой буду, клянусь!

Монах пристально посмотрел на товарища и улыбнулся, поворачиваясь к выходу.

— Ты куда, Валера? — спросил Брюс. — А как же мы?

— Кочумарьте, браточки, — ответил авторитет, а затем, секунду поразмыслив, добавил: — Хотя до дороги меня подбросьте, а там я сам доберусь.

Бур поспешно направился к зеленому «СААБу», и через минуту автомобиль выехал за ворота.

Сеня набрал номер — в динамике телефонной трубки раздался щелчок, и Сеня узнал голос Стародубцева:

— Алло…

— Вадим, ты скорее всего меня не знаешь, — торопливо проговорил молодой человек, боясь, как бы на том конце провода не положили трубку, не дослушав его, — но у меня есть что тебе сказать.

— Кто ты такой? — спросил Стародубцев. — Что тебе надо?

— От тебя мне не нужно ничего, — коротко ответил Сеня, — просто я знаю, что у тебя недавно убили брата и ты готов наделать много глупостей. Я хочу тебя предостеречь…

Вадим перебил неизвестного собеседника, задав неожиданный вопрос:

— Тебя попросил позвонить мне Монах?

— Нет, — ответил звонивший и от неожиданно охватившего его волнения переложил трубку в другую руку. — Монах здесь ни при чем. Поэтому я и звоню, а иначе никогда не стал бы этого делать. Поверь мне… Я знаю, кто приказал убить парня.

Стародубцев долго молчал, обдумывая услышанное, — это меняло все. Его так и подмывало бросить трубку или наговорить Бог знает чего, но он сдержался и только спросил:

— Если ты действительно что-то знаешь, приезжай ко мне, а если решил ваньку повалять, положи трубку и больше не звони. В любом случае я не поверю ничему сказанному, пока не увижу тебя и не смогу убедиться, что ты не человек Монаха.

Сеня не знал, что ответить.

Ему было необходимо подумать, прежде чем решиться на какие-то меры. Он представил себе, что доказать вину Заики можно только одним способом — лицом к лицу и в присутствии Вадима.

С другой стороны, молодой человек понимал, что ждет его, когда Стародубцев узнает, кто именно нажал на спусковой крючок.

Сеню охватил животный страх, и он уже был готов повесить трубку, но вдруг на него как будто что-то нашло: ему стала абсолютно безразлична собственная судьба. В конце концов, что его держит в этой жизни? Родных у него нет, друзей тоже, а есть только деньги, много денег, которые он заработал на чьем-то горе.

Бывают минуты, когда человек переосмысливает свою жизнь, смотрит на нее по-другому, меняясь не только в собственных глазах, но и в глазах окружающих. Обычно люди называют такие поступки безумством.

В жизни Сени наступила именно такая минута, и он решительно произнес:

— Говори адрес, я подъеду.

Помедлив, Стародубцев продиктовал адрес.

— Буду через час, — пообещал молодой человек, опуская трубку на рычаг, и поспешно вернулся к ожидающему его автомобилю.

Усаживаясь на сиденье и захлопывая за собой дверь, он почти приказал пожилому водителю:

— Все изменилось. Давай, батя, дуй на развилку Можайского шоссе, да притопи, старик — мне некогда.

Не договорив фразу, он достал из кармана несколько смятых купюр и протянул их ветерану:

— Держи — это тебе.

На секунду оторвавшись от дороги, престарелый извозчик едва не выпустил из рук баранку — на ладони пассажира лежало несколько стодолларовых банковских билетов.

Резко затормозив, он дрожащими руками взял деньги и пересчитал вслух:

— Один, два, три… семь! — Вопросительно уставившись на сидящего рядом, он повторил: — Семь! Семь стольников! Да за что же?

— Бери, дед, — грустно улыбнулся молодой человек, — они тебе нужнее, чем мне.

Круто развернувшись, «москвич» резво, насколько позволял его преклонный возраст, понесся по освещенной придорожными фонарями трассе, увозя в неизвестность щедрого пассажира.

На развилке Можайского шоссе Монаха поджидали двое молодых парней. Когда Фомин вышел из такси, к нему приблизился один из них и молча указал рукой на стоящую чуть в стороне белую «девятку».

Авторитет проследовал за провожатыми и, усаживаясь в автомобиль, позволил завязать себе глаза повязкой из плотной ткани.

Машина сорвалась с места, увозя пахана в неизвестном направлении.

Сидя на заднем сиденье, Монах пытался определить направление, но, по-видимому, парни получили на этот счет надлежащие инструкции и минут десять петляли по ночным улицам, прежде чем вырулить на финишную прямую.

Всю дорогу пассажиры «девятки» упорно молчали. Только один раз Фомин расслышал, как сидящий рядом с водителем молодой человек позвонил по мобильному телефону и произнес всего одну фразу:

— У нас все чисто, проверил, он действительно один приехал.

Сидя с завязанными глазами, Монах размышлял о том, что же произойдет дальше.

Он не понимал, чем вызвана такая ненависть Стародубцева к нему, Фомину, что он готов рискнуть даже собственной безопасностью, лишь бы разделаться с авторитетом.

Неужели недавние покушения — его рук дело? А впрочем, чему удивляться?

Сегодня люди готовы вцепиться в глотку друг другу из-за всякой мелочи, а он, Фомин, влез в их внутренние дела с банкиром. Конечно, Гладышев — вот что заставило Заику возненавидеть его, Монаха. Ну а Стародубцев просто выполняет приказ своего шефа.

«Ничего, — пронеслось в голове у авторитета, — я еще успею вцепиться кому-нибудь в глотку, прежде чем покинуть этот мир».

При мысли о предстоящей борьбе за жизнь Монах осторожно потрогал языком лежащее за щекой стальное лезвие.

Неожиданно машина остановилась, и Фомин ощутил, как чьи-то крепкие руки ловко прощупали его одежду в поисках оружия, а затем вытолкнули его из салона автомобиля, сдергивая с глаз повязку.

Монах осмотрелся.

Он обнаружил, что стоит посреди просторного двора старенького бревенчатого дома, обнесенного со всех сторон высоким забором. Он увидел пылающие злорадством и ненавистью глаза Стародубцева, за спиной которого маячили фигуры нескольких бойцов.

— Ты меня зенками не буравь, — сквозь зубы процедил пахан, обращаясь к Вадиму, — где девчонки?

Неторопливо обернувшись к одному из подручных, Стародубцев приказал:

— Андрон, телок приведи!

Недавний «лейтенант», выслушав распоряжение, скрылся на пороге дома и через минуту вернулся в сопровождении сестер, одна из них отчаянно вырывалась из крепких объятий похитителя, пытаясь лягнуть того по ноге.

Вдруг ее взгляд встретился с глазами Монаха, и она, больно саданув своего стража по голени, вырвалась и бросилась на шею к авторитету.

— Валера! Валерочка! Как же так? — Она крепко прижималась к его груди, теребя короткий ежик волос любимого. — Значит, они тебя через нас достали? Зачем ты приехал? Ну зачем? — Последний вопрос заглушили рыдания, и девушка, вздрагивая всем телом, заплакала, не в силах больше скрывать своих слез.

Монах принялся гладить ее светлые волосы, успокаивая нетвердым голосом:

— Ну перестань, Даша, перестань. Все нормально. Все обойдется.

В этот момент к Фомину подошла Маша и, обняв его за шею, уткнулась в плечо. Как ни странно, у нее не было слез, только глухие всхлипывания вырывались из девичьей груди.

Обнимая сестер, Монах повернулся к стоящему тут же Стародубцеву и суровым голосом сказал:

— Ты обещал отпустить их. Сдержи слово.

— А я и не отказываюсь, — ответил Вадим и бросил кому-то из своих людей: — Отвезете девчонок туда, куда они скажут.

От группы охранников отделились двое и, подойдя к близняшкам, взяли их за руки, пытаясь оторвать от авторитета.

Но Даша, вырвавшись, крикнула:

— Пошли вон, сволочи, подонки! Не трогайте меня, я никуда не поеду!

Фомин, приподняв девушку за подбородок, внимательно посмотрел ей в глаза и проникновенным голосом произнес:

— Вы должны уехать. Нам предстоит мужской разговор, и вам при этом присутствовать нельзя.

— Знаю я ваши разговоры, — выпалила Даша, — но без тебя никуда не поеду.

— Перестань, — кратко приказал Фомин, — поедешь! Если нет, я попрошу их, чтобы они вас связали и увезли силой.

— А ты? — спросила Маша. — А ты приедешь?

Монах на какой-то миг смутился, потупив взор, и тихо прошептал:

— Да, обязательно приеду. Вот поговорим — и приеду. Честное слово!

Девушки отстранились от мужчины, заглядывая ему в глаза. Затем они повернулись и уныло побрели за сопровождающими, но на полпути Даша остановилась, придержав за руку сестру, и, вновь бросив взгляд на авторитета, сказала:

— Помни — ты дал слово!

В ответ Монах лишь кивнул головой, отворачиваясь в сторону…

Когда габаритные огни отъезжающего автомобиля растворились в чернильной мгле, Фомин повернулся к Стародубцеву.

— Вот видишь, мразь, пришлось из-за тебя слово воровское нарушить. Ну давай, базлай, или ты меня сразу рвать собрался?

— Нет, это слишком мягко за то, что ты сделал, — грустно ответил Вадим.

У него в голове еще стояла душераздирающая сцена расставания с сестрами. Невольно он восхищался выдержкой и смелостью авторитета, который не задумываясь принес себя в жертву для спасения девушек, а ведь они, по сути дела, были ему никто.

Вадим спросил себя, а смог бы и он вот так же, не колеблясь ни минуты, пожертвовать собой ради любимой?

В конце концов, на свете много женщин, а каждый дорожит только своей шкурой. Решился бы он на такой отчаянный шаг?

Однозначно ответить на этот вопрос он не мог.

Из раздумий Стародубцева вывел спокойный голос Монаха.

— Интересно, — Фомин скривился в пренебрежительной улыбке, — что же я такого сделал, что ты так люто хочешь моей смерти? Неужели всему виной мое заступничество за школьного приятеля, который в силу сложившихся обстоятельств оказался вашим банкиром? Ну так знай — я ни на грош не жалею о случившемся. Мне только больно, что порядочные люди гниют в этой сучьей зоне.

— При чем здесь банкир? — отмахнулся Вадим. Его глаза вдруг недобро заблестели, лицо налилось кровью, и он с ненавистью продолжил: — Ты убил моего брата! Зачем ты это сделал? Ответь мне честно, и я дам тебе спокойно умереть.

Монах стушевался. Он не мог понять, о чем говорит собеседник.

— Брата? — как-то глуповато переспросил он. — Я не убивал твоего брата, и никто из моих людей этого не делал. Да зачем мне убивать вообще чьего бы то ни было родственника? Я никогда не опускался до уровня беспредела и скотства. Если бы я считал тебя своим врагом, то убил бы тебя, а не твоего брата.

Но Стародубцев больше не слушал Фомина. Перед его глазами, как наяву, встала картина: Сергей лежит на кровати в комнате дома отдыха с дыркой во лбу; Сережа в красном гробу с нанесенным на лицо гримом, а могильщики уже спешат заколотить гроб.

Взгляд Вадима подернулся пеленой, и он перестал осознавать, где находится и что делает.

Резким движением Стародубцев выдернул из наплечной кобуры пистолет и передернул затвор…

— Внимание! — в маленьком наушнике портативной радиостанции раздался предупреждающий голос старшего. — Снайперам действовать по обстановке. Ситуация критическая.

В перекрестье оптического прицела ВСС уже больше десяти минут находился покатый затылок Стародубцева. Сидящий на чердаке соседнего дома снайпер в камуфлированной форме и с причудливой раскраской на лице начал плавное движение указательным пальцем, лежащим на спусковом крючке.

По опыту он знал: через мгновение из ствола винтовки вырвется маленькое пламя, затем раздастся глухой щелчок бесшумного выстрела, а спустя долю секунды голова, просматриваемая сквозь прицел, исчезнет, переместившись на полтора метра вниз, окрашивая пыльную площадку двора алой кровью.

Вдруг послышался нарастающий гул мотора, и около забора дома, где вот-вот могла развернуться кровавая драма, затормозил автомобиль.

Из подъехавшей машины вылез молодой человек в черного цвета брюках и такой же футболке с растрепавшейся шевелюрой смоляных волос. Вслед за ним появились двое парней, с полчаса назад встречавшие Монаха на развилке Можайского шоссе.

Сидящий на чердаке снайпер увидел, как опустилась рука интересующего его объекта, сжимавшая пистолет, только что наведенный на Фомина. Палец на спусковом крючке снайперской винтовки послушно расслабился.

— Внимание! — вновь раздался в наушниках голос старшего. — Предварительная готовность! Удерживать объекты на прицеле, но огня не открывать!..

Стародубцев, опустив ствол пистолета, с любопытством уставился на прибывшего.

— Ну?

Сеня, подойдя к Вадиму, произнес:

— Это я тебе звонил. Я знаю, кто убил твоего брата Сережу.

— Я тоже знаю, — медленно ответил Стародубцев, прищурившись и коротким кивком головы указав на Монаха: — Вот он.

— Нет, — молодой человек отрицательно покачал головой. — Он здесь ни при чем.

Фомин, ничего не понимая, переводил взгляд с одного на другого, пытаясь разобраться, что же в конце концов происходит.

— Тогда кто? — спросил Вадим. — Или ты приехал сказать, что это не он, а того, кто действительно виноват, мол, ищите сами? Так, что ли?

— Нет, — во второй раз повторил Сеня и, глядя прямо в глаза собеседнику, тихо сказал: — Твоего брата убил я по приказу Заики.

Лицо Стародубцева перекосилось от услышанного, и он, побагровев, переспросил:

— Заики? Ты? И ты так спокойно об этом говоришь, будто ждешь от меня Нобелевской премии?

Человек в черном молчал, открыто глядя на Вадима.

Тот продолжал задавать вопросы:

— Как ты докажешь, что это правда, что ты не один из людей Монаха, поспешившего подставиться за своего пахана?

— Привези Заику, я скажу ему это в глаза, — ответил Сеня.

Стародубцев пренебрежительно рассмеялся и коротко бросил:

— Твое слово против слова Заики для меня ничего не значит. Эх ты, молодой герой, придумал бы что получше.

Молодой человек задумался, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, а затем попросил:

— Дай мне телефон, но только такой, чтобы ты мог все слышать, и я позвоню Заике. Он считает меня мертвым, потому что сам в меня стрелял. Кстати, он мне сообщил, что хочет навести тебя на Монаха, так как две мои попытки разделаться с ним, — говорящий указал на авторитета, — не удались.

— Хорошо, — кивнул Вадим и обернулся к одному из своих подручных, — принесите из дома радиотелефон.

Через минуту Сеня набирал номер Ступнина, а Стародубцев приник к динамику параллельного аппарата.

После продолжительных гудков на другом конце провода послышался сонный голос Заики:

— Да, — недовольно сказал он, — кому там не спится?

— Здорово, Саша, — поприветствовал молодой человек недавнего заказчика. — Это Сеня. Узнал?

Мгновение в динамике слышалось только мерное сопение опешившего Ступнина.

Затем писклявый голос протянул:

— Сеня, а как же… ты где? Подожди, какой Сеня? — наверняка Заике показалось, будто он еще спит и ему снится сон.

Киллер развеял его иллюзии:

— Тот самый Сеня, который по твоему заказу застрелил брата Вадима, чтобы ты мог спокойно натравить его на Монаха, как цепного пса. Тот самый Сеня, которого ты пытался убить в Строгино. Но, на мое счастье, ложкой ты владеешь лучше, чем пистолетом. А теперь слушай сюда, — интонации в голосе молодого человека приобрели угрожающий оттенок. — Я специально вернулся с того света за тобой, поэтому собирайся.

— Что ты намерен предпринять? — в вопросе прозвучал неприкрытый испуг.

— Я свяжусь с Вадимом и все ему расскажу, — ответил киллер.

Неожиданно для всех Заика рассмеялся и противным голосом произнес в трубку:

— Сеня, не валяй дурака. Запомни, если ты действительно решишься на это, тебе придется убеждать Стародубцева лично, а не по телефону, то есть рисковать своей шкурой. Да и я никогда не признаюсь в том, что приказал кончить того щенка, — говорящий перевел дух и продолжил, пытаясь говорить более убедительно. — Давай договоримся так: завтра я оставлю в камере хранения на Киевском вокзале кейс с сотней штук «зелени»; ты берешь деньги, и мы с тобой расстаемся навсегда. Номер ячейки сообщу потом. Идет?

Стародубцев взглядом приказал прекратить разговор. Сеня с готовностью положил трубку.

Какое-то время все молча смотрели друг на друга. Каждый по-своему осмысливал происходящее.

В голове у Вадима мелькнула странная мысль — в нем просыпалось подсознательное уважение к этим людям, готовым рисковать своей жизнью ради жизни других.

Ну, Монах понятно — тут ведь любовь. Хотя Стародубцев опять спросил себя: а смог бы и он так? Из-за любимой женщины отдать самое ценное — жизнь? На свете много женщин, а жизнь одна. Пока ответа на этот вопрос он не нашел.

Вслух же Стародубцев мрачно произнес, обращаясь к человеку в черном:

— С Монахом все ясно, а ты зачем полез в петлю? Если на что-то надеешься, вынужден тебя разочаровать — милости не жди.

Сеня устало посмотрел в глаза собеседнику и промолвил:

— Не в твоей власти казнить меня или миловать. Только я могу решить для себя — жить мне или умереть. Свой приговор я уже давно подписал и без промедления привел бы в действие, если бы не эта мразь.

Услышав сказанное, Вадим как-то весь ссутулился, сжался, как будто став меньше ростом, и сказал, обернувшись к Фомину:

— Монах, прости меня, я был не прав, — Стародубцеву казалось, что это говорит не он, совсем не те слова произносил он еще несколько минут назад. — Ты выполнишь данное тобой обещание и вернешься к девчонкам. Тебя немедленно отвезут.

Авторитет, презрительно уставившись на Вадима, презрительно сказал:

— Мы с тобой не в том возрасте и не в том положении, чтобы, как нашкодившие школьники, просить прощения. — Неожиданно голос пахана стал резким и злым. — Я тебя не смогу простить при всем моем желании. Но даже если это когда-нибудь и случится, тебя не простят мои друзья. Они попытаются тебя достать — рано или поздно, но это произойдет.

Низко склонив голову, Стародубцев ответил:

— Пусть будет так. Только дай мне время разобраться с этим негодяем. У меня больше причин разделаться с ним, чем у любого из вас.

— Хорошо, — хладнокровно бросил Монах, направляясь к ожидавшему его автомобилю.

Неожиданно Фомин замер на полдороге и порывисто вернулся назад. Вплотную приблизившись к Вадиму, прошептал очень тихо, чтобы мог расслышать только он:

— Нам будет тесно под одним небом. Вот тебе мой совет — уезжай, и подальше. Вообще из страны уезжай. Я обещаю, что никогда не стану тебя искать. Послушай добрый совет злейшего врага.

В ответ Стародубцев устало кивнул головой, не произнеся ни слова.

Окинув собеседника острым, как сталь клинка, взглядом, Монах круто развернулся и зашагал в сторону калитки. В следующую секунду хлопнула закрывшаяся дверь белой «девятки», и автомобиль растаял в ночной тьме…

Над Москвой еще поднималась розовая утренняя заря, а Зеленцов уже проснулся.

Он лежал на широкой двуспальной кровати, пытаясь заснуть вновь, однако это ему никак не удавалось. Спросонья Леша Дюк силился сообразить, что же его так рано разбудило, наконец к нему вернулась способность здраво мыслить, и он вспомнил, что накануне вечером договорился с Заикой о встрече.

Ступнин сообщил Зеленцову, что собрал деньги, которые им предстояло сегодня поделить.

От этой мысли Дюк несколько приободрился и тихо, стараясь не разбудить спящую рядом девушку, встал с мягкой теплой постели. Натягивая спортивные брюки, он представил, как пересчитывает тугие пачки долларов, и лицо его освети-лось радостной улыбкой. Он направился в сторону ванной комнаты, насвистывая незамысловатую мелодию.

Проходя мимо спальни его помощника-гиганта, Дюк приоткрыл дверь и громко крикнул:

— Подъем!

Паша сонно зашевелился на кровати и натянул на голову одеяло, переворачиваясь на другой бок.

Тогда Зеленцов, вплотную подойдя к изголовью, резким движением сорвал со спящего покров и повторил:

— Подъем! Хватит дрыхнуть!

Громила, с трудом приоткрыв глаза, с недоумением уставился на шефа, а затем посмотрел на стоящие на тумбочке часы-будильник.

— Ты чего, Лелик, обалдел? Время только шесть утра, дай поспать еще, — с этими словами здоровяк попытался натянуть на себя одеяло.

Однако Дюк не отставал и в третий раз крикнул:

— Подъем! Так всю жизнь проспишь. А как гласит народная поговорка — кто рано встает, тому Бог дает! Хватить друшлять, пойдем в бассейн поплаваем.

Паша, убедившись окончательно, что поспать больше не удастся, лениво приподнялся на локте и, протяжно зевнув, ответил:

— Ладно, сейчас встаю.

Зеленцов не стал дожидаться, когда помощник встанет. Направляясь дальше по коридору, где в самом конце располагалась ванная комната, он вновь представил себе пачки баксов и улыбнулся…

Примерно через час, сидя на жесткой кушетке в спортзале, Дюк, обращаясь к помощнику, спросил: — Случаем Заика не звонил?

— Да откуда я знаю, — угрюмо ответил Паша, — я ведь позже тебя проснулся.

— Точно, — вспомнил Зеленцов, — тогда придется ему звякнуть. Он обещал сегодня капусту привезти.

Паша понимающе улыбнулся.

— Я-то думаю, какая муха тебя укусила? Оказывается, все дело в «лавэ». — Он по-лошадиному заржал, а затем продолжил уже более серьезно: — Хорошо хоть, ты не каждый день от Заики деньги получаешь, а то будил бы меня ни свет ни заря.

— Я думаю, ты бы не очень расстроился, если недосып компенсировать круглой суммой, а? — Глаза Дюка лукаво заблестели.

— Ну, в общем, да, — ответил гигант и вновь рассмеялся. — По такому поводу можно хоть всю ночь не спать!..

— Что ты и делаешь, только по другим поводам, из-за блядей, — бросил Леша.

— А как же без них…

Зеленцов, достав из кармана трубку радиотелефона, набрал номер Ступнина и принялся мысленно отсчитывать длинные гудки.

— Что-то никто не подходит, — удивленно сообщил он.

— Дрыхнет, наверное, — предположил Паша, — время-то еще раннее. Не думаю, чтобы Заика слыл жаворонком.

— Нет, что-то здесь не так, — Дюк явно беспокоился. — Он действительно любит поспать, но еще ни разу не случалось, чтобы не подходил так долго к телефону.

Сладко потянувшись, громила вяло возразил:

— Может, с телками вчера всю ночь куролесил, а под утро сломался?

— Он мне вечером звонил, — сообщил Зеленцов. — Сказал, что ложится спать, и никаких бля-док у него вроде бы не намечалось. Вообще в последнее время он мне перестал нравиться, как бы не собрался ноги сделать за бугор.

— Да брось ты, Леша, — возразил подручный, — кишка у него тонка тебя кинуть да еще и смыться за бугор. Он наверняка больше потеряет, решившись на это. Ну какие там бабки?

Бросив на Пашу пристальный взгляд, Дюк веско произнес:

— Пять лимонов «зелени». Это, по-твоему, мало?

Гигант удивленно присвистнул, названная сумма произвела на него впечатление.

— Так давай подскочим к нему? — предложил он, вопросительно уставившись на шефа.

Дюк молча обдумывал ситуацию. С одной стороны, не хотелось обижать компаньона недоверием, а с другой — риск потерять такие деньги. Он принял однозначное решение.

— Позавтракаем и съездим, — категорично заключил Зеленцов, пружинисто направляясь к выходу из спортивного комплекса.

Спустя несколько часов Дюк с помощником стояли у порога квартиры Ступнина. В третий раз нажав кнопку звонка на видеодомофоне и не получив никакого ответа, Зеленцов обратился к приятелю:

— Странно, никто не отзывается и охраны нет, а машина во дворе стоит.

— Может, он на какой-нибудь другой уехал? — предположил Паша и по инерции нажал на ручку двери.

К удивлению обоих, квартира оказалась незаперта.

На миг застыв в темном коридоре, Дюк решительно шагнул внутрь и, нащупав выключатель, зажег свет.

Открывшаяся взору картина повергла его в шок: на дорогом персидском ковре ничком лежал Заика, под головой его расплылось огромное пятно уже успевшей засохнуть крови; а в дальнем конце коридора, прислонившись спиной к оклеенной мягкими обоями стене, сидел незнакомый молодой человек с огромной дыркой в голове на уровне виска; тут же валялся брошенный пистолет с глушителем.

Мгновенно оценив ситуацию, Дюк отпрянул от трупа и приказал подручному:

— Ничего не трогай руками. Надо аккуратно осмотреть квартиру, хотя его, — он брезгливо указал рукой на остывшее тело Заики, — наверняка из-за денег замочили, и искать здесь нечего.

Но тем не менее и Дюк, и Паша принялись внимательно изучать комнаты в поисках какого-нибудь кейса или «дипломата», используя носовые платки вместо перчаток, чтобы не оставлять за собой отпечатков.

Как и предполагал Зеленцов, денег в квартире не было.

Спустившись на первый этаж, они вышли из подъезда и уселись в поджидавшую их автомашину, храня гробовое молчание.

Вдруг Дюк вспомнил о чем-то и потянулся к трубке телефона. Он набрал номер и стал дожидаться ответа.

На прикроватной тумбочке в спальне Стародубцева мелодично зазвенел телефон. Открыв глаза, Вадим непонимающе оглянулся, и только через какую-то секунду до него дошло, что надо снять трубку.

— Да, — сонным голосом произнес он.

Из динамика раздался на редкость взволнованный голос Зеленцова:

— Привет, Вадим. Это Леша Дюк. Нам нужно срочно увидеться.

Стародубцев не сразу понял, чего от него хочет звонивший, но, отогнав от себя остатки сна, ответил:

— Подъезжай ко мне. Адрес знаешь?

— Знаю, — ответил Дюк и дал отбой.

Тем временем на своей половине кровати зашевелилась проснувшаяся Алена.

С трудом разлепив заспанные веки, она посмотрела на мужчину и спросила:

— Что, кто-то приедет?

— Спи, — ответил девушке Вадим, погладив ее по голове. — Дюк зачем-то захотел со мной увидеться, сейчас подскочит.

Отбросив в сторону одеяло, встала и отправилась в ванную приводить себя в порядок, бросив на ходу:

— Надо чайник поставить. Не будешь же ты встречать гостей в передней?

Посмотрев вслед удаляющейся Алене, Вадим улыбнулся, ощутив прилив нежности к любимой женщине.

Именно она помогла пережить Стародубцеву потерю брата, благодаря ей он не чувствовал себя одиноким. Ведь, по сути дела, у него никого, кроме нее, теперь уже не осталось…

Через полчаса или меньше один из телохранителей Вадима впустил в квартиру Дюка с гориллообразным помощником Пашей.

Поздоровавшись в прихожей, они прошли на кухню к накрытому Аленой столу.

Отодвинув от себя чашку с дымящимся кофе, Зеленцов сразу перешел к делу.

— Ты в курсе, что Заику грохнули? — на одном дыхании выпалил он.

Лицо Вадима оставалось непроницаемым. Он сделал маленький глоток обжигающего напитка и спокойно ответил:

— Знаю, — голос звучал уверенно и твердо, — это я его пришил, паскуду.

— Ты? — Дюк не мог скрыть удивления. — Но за что?

Помедлив секунду, Стародубцев посмотрел на собеседника ничего не выражающим взглядом и с ненавистью процедил:

— Он убил моего брата.

Получив краткий, но исчерпывающий ответ, Зеленцов какое-то время молчал, обдумывая услышанное. Он не верил своим ушам.

— Ты приехал, чтобы сообщить мне об этом? — между тем осведомился Вадим.

— Ну, в общем, да, — ответил Дюк и тут же добавил: — Но не только за этим. Заика должен был мне сегодня отдать деньги за наркоту — пять миллионов долларов.

На этот раз удивился Стародубцев. Едва не подпрыгнув на стуле, он переспросил:

— Пять лимонов?

— Да, — подтвердил Зеленцов. — А ты что, не знал?

Вадим попытался взять себя в руки, но ему это не удалось.

Выпучив глаза на собеседника, он сказал:

— Я первый раз от тебя слышу, что этот негодяй к тому же занимался наркотиками. Я даже не догадывался об этом.

— Ну ладно, хрен с ним, с Заикой. — Дюк нетерпеливо подходил к главному. — Ты лучше скажи, куда делись деньги?

Вадима начинала злить эта сцена, и он, не скрывая раздражения, резко ответил:

— А мне откуда знать? Ты имел с ним дела, вот и соображай, куда он их зажучил, я здесь ни при чем.

Зеленцов криво усмехнулся, в упор глядя на хозяина квартиры. Достав из кармана пачку сигарет, он неторопливо прикурил и немного погодя произнес:

— Послушай меня, друг. Ну хорошо, ты пришил Заику и взял власть в бригаде в свои руки. Я согласен рассматривать тебя как нового компаньона и даже раздербанить с тобой доляху, но пойми, дела с крысятничества не начинают. Поэтому давай распилим бабки, а дальше посмотрим, устраиваем мы друг друга или нет.

— Дюк, — голос Стародубцева звучал твердо и непреклонно, — мне нечего с тобой делить. Я никогда не связывался с наркотой и не собираюсь. Больше того, — он сделал паузу, давая собеседнику понять смысл сказанного, — я уеду из страны, потому что… Он замялся, не зная, как продолжить, не посвящая малознакомого человека в события прошлой ночи, а затем просто сказал: — Потому что я так решил. И запомни — я не брал ни одной копейки, мне не принадлежащей. Ты говоришь о такой сумме, какую я никогда не видел в глаза. Сейчас я начинаю понимать, что Заика использовал меня как неразумного котенка, давая лишь полакать из мисочки молока и убеждая, что это и есть сметана.

— Лирику оставим на потом, — перебил говорящего Дюк, — верни мне деньги, Вадим. Иначе ты не доедешь ни до какой заграницы.

Услышав в словах собеседника неприкрытую угрозу, Вадим поднялся из-за стола и обернулся к своим телохранителям, внимательно следившим за разговором.

— Проводите гостей, — лаконично приказал он.

Охранники вплотную приблизились к пришедшим.

Поняв, что ему указывают на дверь, Зеленцов неторопливо поднялся и обратился к своему подручному:

— Пошли, Паша, нам здесь не рады и не хотят нас понять. Что ж, придется действовать иначе. — Конец фразы он договорил уже на пороге квартиры, а потом обернулся в сторону Вадима: — Смотри, не встали бы эти деньги у тебя поперек горла.

Ничего не ответив, Стародубцев устало опустился на стул. Когда за незваными гостями захлопнулась дверь, к нему приблизилась Алена. Проведя рукой по коротко стриженным волосам мужчины, она положила его голову к себе на грудь.

— Не переживай, — просто сказала девушка, — все будет хорошо.

Обняв ее за талию, Вадим грустно посмотрел ей в глаза.

— Может, ты и права. Устал я, не мое это дело. Только поздно я это понял.

— Лучше поздно, чем никогда, — философски заметила Алена. — А ты действительно собираешься уехать или сказал это для красного словца?

— Собирался, — вздохнул Стародубцев, — но теперь не знаю, как и поступить. Начинается война — это точно. Дюк не тот человек, который просто так разбрасывается угрозами. В этой ситуации я не могу оставить людей на разрыв.

— Неужели нет такой личности, которая могла бы все это предотвратить или хотя бы взять на себя бригаду?

Сперва Вадим отрицательно качнул головой, а потом, словно о чем-то вспомнив, отстранился от Алены и в раздумье зашагал по кухне.

Наконец он принял решение и, улыбнувшись девушке, произнес:

— Есть один рискованный выход. Но все зависит от здравомыслия одного человека.

— Кого? — с беспокойством спросила Алена.

Не отвечая на вопрос, Стародубцев вплотную приблизился к любимой и, заглянув в ее бездонные голубые глаза, проникновенным голосом сказал:

— Обещай, что послушаешься меня?

— Я не знаю, — неуверенно произнесла Алена.

— Обещай же мне! — настойчиво потребовал Стародубцев.

Девушка замялась, не решаясь ответить утвердительно, однако, заметив требовательный взгляд Вадима, сдалась:

— Ну хорошо.

Стародубцев, казалось, только этого и ждал. Переведя дух, он достал из кармана кожаное портмоне.

— Здесь кредитные карточки на мое имя, а это мой паспорт. Возьми, — Вадим протянул девушке содержимое кошелька. — Немедленно отправляйся в Шереметьево и купи два билета до Будапешта на ближайший рейс. После этого отправляйся в мой офис и возьми в сейфе деньги, код сейфового замка «R 50289». Там двести тридцать тысяч долларов и около десяти тысяч немецких марок. Положишь всю сумму на свой счет в любом крупном банке, затем сними номер в «Шеротеле» и жди меня там. Если я не приеду ко времени регистрации на рейс, то улетай одна.

— Нет, — в глазах Алены заблестели слезы, — я не уеду без тебя…

Вадим строго посмотрел на девушку и сказал:

— Ты мне дала слово. Выполни его, пожалуйста, — голос Стародубцева смягчился, и он обнял подругу. — Не волнуйся, со мной ничего не случится. А если даже что-нибудь и произойдет, то я сам этого хотел. Все, отправляйся немедленно. Да, и ни на шаг не отпускай от себя охрану до тех пор, пока не пересечешь паспортный контроль.

Наблюдая за поспешными сборами Алены, Вадим во второй раз за это утро восхитился ее неженской стойкостью и ощутил прилив нежности к этой с виду хрупкой и беззащитной, но такой сильной девушке.

Отдав необходимые распоряжения круглосуточно дежурившей внизу охране, Стародубцев закрылся в спальне и набрал номер телефона.

— Ну, что скажешь? — Зеленцов резко обернулся к своему помощнику. — Как нам теперь вернуть наши деньги?

— Не знаю, — угрюмо отозвался Паша, нервно почесываясь, — но то, что Заику из-за бабок мочконули, — это факт.

Дюк поморщился как от зубной боли, бросив на собеседника презрительный взгляд.

— Да ни хрена это не факт, — резко выпалил Зеленцов, — скорей всего Вадим не врет и действительно замочил Заику из-за брата — только и всего. Я, между прочим, проверил через своих мусоров и узнал: тип, находившийся в квартире покойного Шурика, профессиональный киллер. Значит, Заика нанимает киллера, чтобы убрать младшего Стародубцева, хотя на фига это ему понадобилось, мне неизвестно, а затем Вадим берет киллера, и тут опять-таки непонятка — как он это сделал… Ну ладно, — продолжил строить догадки Дюк, — берет киллера и колет того до самой жопы. Ну а дальше все очень просто: приезжают к сонному Сашке, тепленьким поднимают того с кровати, и плюх — дыра во лбу; следом за Заикой отправляют и киллера. Но где тогда деньги?

— А может, Ступнин не успел их собрать? — вяло предположил гигант. — Не стал бы он держать такое «лавье» дома.

— Ты не знал Заику, — возразил помощнику Дюк, — он был способен на все. Вполне возможно, он решил свалить с капустой, но ему просто помешали.

— Так что же нам делать? — Паша недоуменно уставился на шефа.

Зеленцов по своему обыкновению прошелся по комнате, теребя толстый жгут золотой цепи, и задумчиво произнес:

— Начнем войну с Вадимом. Я не хочу, чтобы мои угрозы зависали в воздухе. Я не дешевый фраер. Не найдем бабок, значит, подожмем под себя его бизнесменов. В любом случае своего не упустим.

— Но ведь ты сам говоришь, что Стародубцев здесь ни при чем, — удивился здоровяк, — зачем тогда на него наезжать?

— А затем, — глубоко посаженные глаза Дюка сверкнули недобрым огоньком. — Я не собираюсь бросать слова на ветер и никому не позволю залезть к себе в карман. Тем более теперь, после смерти Заики, наверняка в их бригаде начнется разброд. Здесь-то мы их и прихлопнем. Скажи кому-нибудь из пацанов, пусть начинают собирать сведения о всех более-менее крупных коммерсантах, которые раньше работали под Заикой.

— Ладно, — согласился Паша, — скажу, а что дальше?

— А дальше устроим маленький прессинг с фейерверком. Кое-кого придется кончить для острастки, а остальным объясним: если они не хотят последовать за покойниками, пусть платят нам бабки.

— Но это же беспредел, — попытался возразить помощник.

Зеленцов грубо его оборвал, одарив уничижительным взглядом:

— Это не беспредел — это настоящая война. И никто никогда не сможет мне доказать, что я не прав. Я хочу вернуть свое, а каким образом — это мое личное дело.

Их диалог прервал звонок телефона, стоящего на массивном письменном столе в кабинете Зеленцова. Хозяин особняка снял трубку и произнес:

— Алло, слушаю.

В динамике раздался приветливый голос Фомина:

— Здорово, Леха.

— Привет, Валера, — дружелюбно отозвался Дюк, — рад тебя слышать. Какие дела?

Монах прокашлялся в трубку и ответил:

— У меня все более-менее нормально, а у тебя как?

— Спасибо, — степенно отозвался Зеленцов, — тоже ничего.

Покончив с официальной частью, Дюк с нетерпением ждал, что скажет ему звонивший. Он понимал, Фомин не просто решил поболтать со старым товарищем, у него наверняка есть какое-то дело.

Зеленцову не терпелось узнать, что же заставило Монаха позвонить ему, но, строго следуя укоренившейся традиции, Дюк не проявлял открыто своего любопытства — это в их среде считалось признаком «дурного воспитания».

Авторитет и сам понял — пора переходить к делу, поэтому он как можно спокойнее произнес:

— Леха, ты не мог бы подскочить ко мне на дачу, я тут недалеко от тебя?

— Какой базар, — с готовностью отозвался Дюк, — я же был у тебя, знаю где твоя хибара, минут через двадцать жди, — пообещал он.

— Ну все, — закончил разговор Монах, — до встречи…

Зеленцов услышал в динамике короткие гудки отбоя и, в свою очередь, положил трубку на рычаг.

В точно назначенное время серебристый джип въехал в распахнутые охраной ворота дачи Фомина.

Авторитет сам встречал гостя во дворе. Отдавая дань укоренившейся традиции, они обнялись, дружески похлопывая друг друга по плечам.

После приветствий Монах провел Дюка в комнату. Там стоял накрытый к обеду стол.

Разглядывая деликатесы, разложенные на белоснежной скатерти, Зеленцов улыбаясь спросил:

— Что, у кого-то праздник, а я не знал?

— Да нет, — ответил Фомин тоном скромного, но радушного хозяина. — Это так, чтобы нам нескучно базарить было.

Они присели за стол, и Монах, разлив в рюмки водку из запотевшей поллитровой бутылки с надписью «Столичная», произнес:

— Ну, давай выпьем за тех, кто сейчас у хозяина, пусть им веселей живется.

— Давай, — поддержал тост Дюк, поднимая рюмку и одним движением опрокидывая ее в рот.

Удовлетворенно крякнув, они закусили солеными огурчиками, приятно захрустевшими на зубах.

Посчитав, что приличия гостеприимства соблюдены, Монах перешел к главному.

— Я вот по какому поводу хочу с тобой перетереть. Мне рассказали, что у тебя возникли какие-то проблемы с Вадимом Стародубцевым. Это правда? — Авторитет пристально уставился на собеседника.

Зеленцов, доставая из кармана пачку сигарет, задумался.

Он не был готов к такому повороту разговора, и ему требовалось время, чтобы подготовить ответ. Наконец, натянуто улыбнувшись, Дюк произнес:

— Да, действительно, это так. Не знал, что тебе и об этом известно. Если не секрет, откуда?

— Какие от старых корешей могут быть секреты, — поспешно ответил Фомин, — мне об этом рассказал сам Вадим.

Зеленцов на миг опешил, чего-чего, а такого оборота событий он никак не предполагал.

Монах, поняв ход его мыслей, неторопливо продолжил:

— Ты, наверное, не в курсе того, что между нами произошло? Так вот, этот гаденыш, — пахан умышленно отозвался о Стародубцеве неуважительно, — встал у меня поперек дороги, и я посоветовал ему раствориться.

Далее Фомин пересказал приятелю события прошедших суток, делая особый акцент на непорядочность Вадима по отношению к нему, к законнику Монаху.

Когда рассказчик дошел до похищения сестер, Дюк не выдержал и зло выпалил:

— Сука!

Впрочем, вор-авторитет, никак не отреагировав на реплику, посвящал Зеленцова в дальнейшие подробности случившегося.

Закончил свое повествование Монах так:

— Хотя он и оказался по отношению ко мне негодяем, я все же ему верю, он не брал этих денег. Тем более что Бур, принимая бригаду, имел возможность убедиться — никто из старших не знал о твоей с Заикой деятельности. Значит, Ступнин кроил от своих, как последняя крыса, и наверняка хотел швырнуть и тебя. Но получается, что даже мертвый он смог сбить прикуп на своего бывшего корефана.

Выслушав длинную речь Фомина, Дюк пытался понять, к чему тот клонит, и вдруг до него дошло: раз бригада теперь в руках у Бура, а значит, и Монаха, он ничего не сможет получить. И если он все-таки решится на боевые действия, ему придется воевать с Монахом. Такой оборот событий Зеленцова не устраивал, но и терять пять миллионов долларов он не собирался.

— Значит, говоришь, Вадим не брал этих денег? — угрюмо спросил Дюк. — Но тогда кто их взял? Я же не могу позволить, чтобы меня кинули как последнего лоха?

Фомин тяжело вздохнул.

— Я думаю, надо искать счета Заики или тех людей, с кем он имел дело. Бур тебе в этом поможет.

— Послушай, Валера, — нетерпеливо перебил говорящего Зеленцов, — мне не помощь нужна, а «лавэ».

— Так что ты предлагаешь? — Голос пахана стал твердым, а глаза жесткими. Хочешь, чтобы я сейчас достал из кармана пять лимонов баксов и выложил перед тобой? Может, ты думаешь, что сам я взял эти бабки?

— Нет, — поспешно ответил Дюк, — но раз Бур принял дела от Вадима, значит, тем самым он принял на себя и все его долги. Я не прошу лишнего. Моя доля составляла ровно половину. Вот пусть Бур и отдаст мне доляху, а «капуста» со временем найдется…

— Когда найдется, тогда и поговорим на эту тему, — зло прервал говорящего Монах, — а пока нечего зря метлой махать. Или ты не веришь моему слову?

Зеленцов не выдержал тяжелого взгляда пахана и отвернулся. Фомин продолжал:

— Что-то я тебя не пойму, Лелик. Ты же всегда считался нормальным пацаном, или у тебя совсем от этих денег крыша съехала? Ты мне делаешь предъяву? Хорошо, — Фомин потянулся за папиросой, — на днях состоится сходняк, вот и пусть нас с тобой рассудят люди.

При упоминании о предстоящей сходке Дюк внутренне сжался, втянул голову в плечи, но вдруг какая-то непонятная, неведомая сила заставила его необдуманно высказать:

— До фонаря мне вся эта ваша сходка.

После этих слов Зеленцову действительно все стало безразлично, кроме потерянных денег.

— Наша? — зловеще переспросил Монах, недобро нахмурившись.

Его лицо стало непроницаемым, взгляд приобрел суровое выражение, а глаза сузились, превратившись в две маленькие щелочки.

Приподнявшись из-за стола, Фомин брезгливо посмотрел на Дюка и сквозь зубы процедил:

— Мне не о чем с тобой базлать. Ты скурвившаяся тварь, а не блатной. Для тебя понятия воровской чести не существует, потому что ты ничего в жизни, кроме барыша, не ценишь. С этой минуты ты для меня только барыга, лох и сука.

По коже Дюка пробежал холодный озноб. Он испугался за свою жизнь.

Монах, будто прочитав его мысли, пренебрежительно сказал:

— Да не трясись ты, как последний пидер под шконкой! Ты пока мой гость, а я не шерсть голимая, чтобы забывать о «понятиях». Иди, — пахан властно указал Зеленцову на дверь, — но запомни, после сходки любой порядочный блатной посчитает за счастье воткнуть острую пику в твое поганое нутро.

Дюк торопливо поднялся и, не оглядываясь, поспешил к ожидавшей его машине. Сорвавшись с места, джип покинул просторный двор дачи, устремляясь в сторону Рублевского шоссе.

Фосфоресцирующие стрелки часов показывали половину двенадцатого ночи. Разметавшись на подушках и сбив на пол одеяло, Рома так мощно храпел, что ложечка, оставленная в пустом граненом стакане с недопитым чаем на прикроватной тумбочке, слегка позвякивала, выбивая ритмичный такт.

Дверь в спальню резко распахнулась, и в комнату влетел Музыкант.

— Гражданин подследственный, на выход с вещами, — Музыка нетерпеливо дернул приятеля за руку, — пришла ксива от прокурора, обещают тебе полную загрузку, годочков эдак на пятнадцать…

Бур, давно уже отвыкший от подобного обращения, подскочил как ужаленный и недоуменно уставился на приятеля, часто моргая маленькими сонными глазами.

Сообразив что к чему, Бур угрюмо пробасил:

— Типун тебе на язык, пустомеля.

Музыкант засмеялся и, слегка похлопав друга по плечу, произнес:

— Не обижайся, я пошутил. Хватит друшлять, пошли поберляем, нас в самолете не кормили, у них хавчика не было.

— Тебе бы только жрать, — проговорил Бур, натягивая спортивное трико. — А пахан прилетел? — запоздало поинтересовался он.

— Спохватилась девка о целке перед пятым абортом, — Музыка явно пребывал в хорошем настроении. — Прилетел, ты что думал, мы его одного оставим? Внизу за столом сидит, тебя ждет.

Спустившись на просторную веранду, где по обыкновению девчонки накрывали стол под руководством матери Фомина, Бур с улыбкой подошел к Монаху и обнял того так, будто они расставались не на три дня, а на целую вечность.

Авторитет придирчиво осмотрел Бура и укоризненно покачал головой:

— Да, друг, так ты долго не протянешь. Нужно иногда отдыхать, не то раньше времени придется примерять тебе деревянный макинтош. Что-нибудь случилось?

— Да, — лицо Романа приобрело грустное выражение, — вчера завалили трех наших коммерсантов. Практически в одно и то же время. Я так мыслю, это дело рук Дюка.

При упоминании о Зеленцове Монах помрачнел. Присев к столу, пахан сурово произнес:

— На сходке я поднял этот вопрос. Оказалось, никто не знает такого вора. Дюк — «апельсин», и разбор с ним состоится соответственный. Решено дать ему по ушам. Все единогласно приговорили его к смерти, а выполнить поручили мне. Так что независимо от того, кто разрывает наших бизнесменов, Дюку не жить. Можешь хоть из танка расстрелять его малину.

— Легко сказать — расстрелять, — Бур изо всех сил старался говорить спокойно. — У него бригада не меньше нашей, а мне людей под пули из-за какой-то мрази подставлять неохота.

Монах глубокомысленно кивнул:

— Правильно смекаешь, Бур, — людей надо беречь, но зря перебиваешь. Я еще не закончил. Поручи это дело Брюсу, у него есть несколько толковых пацанов, которые сами скумекают что к чему. А остальное дело техники. Только когда Дюка уберут, не забудь отправить пацанов куда-нибудь подальше от Москвы.

— Не дурак, — спокойно ответил Роман, — сам все понимаю.

— Ну вот и хорошо, что понимаешь, а сейчас давай перекусим, и спать. Устал я за эти дни, — Монах взял кусок хлеба и склонился над дымящейся тарелкой с ароматными щами.

За столом воцарилась тишина, изредка нарушаемая стуком ложек да позвякиванием стеклянных стаканов.

Через полчаса многочисленная компания разбрелась по своим комнатам, и дом погрузился в сонную тишину под убаюкивающий шум начавшегося дождя.

Перед высокими деревянными воротами дачи остановилась черная «волга» с торчащими усами антенны. Открылась дверца, и из машины вышел высокий дородный мужчина в светло-сером костюме, белой рубашке, с темным галстуком. Неторопливой походкой он направился к воротам.

Из приоткрытой калитки показалась невысокая фигура молодого человека в синих джинсах и плотно облегающей тренированный торс черной майке с замысловатым рисунком на груди.

Вопросительно уставившись на мужчину, охранник вежливо поинтересовался:

— Простите, вы к кому?

— Могу ли я увидеть Фомина Валерия Николаевича? — осведомился посетитель.

Парень придирчивым взглядом окинул высокую фигуру визитера и перевел взгляд на поджидавшую того черную «волгу», где за баранкой безмолвно застыл шофер. Распахнув пошире калитку, молодой человек слегка отстранился, приглашая гостя войти.

Переступая невысокий порог, человек осмотрелся: его цепкий взгляд наверняка не упускал ни единой мелочи. К огромному удивлению, он не увидел ничего, указывающего на состоятельность живущего здесь человека. Скромный, опрятный дворик; невысокое строение баньки; кусты и газоны, наверняка незнакомые с ножницами садовника; и дом — не такой уж маленький, но и не дворец, какие любят выстраивать для себя нынешние хозяева жизни. Мужчине даже показалось, что он напрасно сюда приехал.

Неожиданно голос, прозвучавший рядом, заставил его вздрогнуть.

— Добрый вечер. Вы меня спрашивали? — Монах, спустившись по ступенькам крыльца, приблизился к прибывшему.

Их взгляды встретились, Фомин узнал в посетителе недавнего знакомого и расплылся в широкой улыбке.

— Ба-а, гражданин полковник, — иронично протянул авторитет, — каким ветром вас сюда занесло? У вас ордер с собой, или вы приехали осведомиться о моем здоровье, после того как ваши псы мне чуть печенку не разорвали?

— Здравствуйте, Валерий Николаевич, — пропуская мимо ушей очевидную колкость, приветствовал Монаха Шароев, — может, пригласите войти? Я к вам с неофициальным дружественным визитом.

Авторитет, продолжая саркастически улыбаться, ответил в том же тоне:

— Что-то я не припомню, чтобы мы с вами были на дружеской ноге. Или у меня с мозгами беда, или вы на радостях чего-то перепутали?

— Бросьте паясничать, Фомин, — полковник серьезно посмотрел на пахана, — я достаточно хорошо изучил ваш характер и, поверьте мне, не собираюсь делать вам никаких сомнительных предложений. Хотя, как говаривали в Одессе ваши братья-уголовники, имею вам нечто предложить.

— Ну раз так, милости прошу, — Монах широким жестом указал на веранду, — гостям в этом доме рады, даже непрошеным.

Пропустив полковника вперед, авторитет последовал за ним.

Когда они уселись в старенькие плетеные кресла, Шароев во второй раз профессиональным взглядом окинул скудную обстановку дачи, будто опасаясь подвоха: подслушивающих устройств, камер скрытого наблюдения — мало ли чего можно ожидать от этого уркагана!.. Обстановка дома не поражала роскошью.

Как бы читая его мысли, Монах прокомментировал:

— Да, именно так живут воры в законе. Правда, не все. Некоторые, прожигая за «хозяином» жизнь, — несомненно, авторитет имел в виду начальников ИТУ, — обустраиваются менее комфортно, но это издержки нашей профессии. — Пахан бросил на собеседника вопросительный взгляд: — Надеюсь, вы не станете отрицать, что вор — тоже профессия?

— Я приехал не обсуждать с вами вопросы профессиональной ориентации, — резко возразил Шароев. Его начал немного раздражать ироничный тон хозяина, однако, сдержав эмоции, полковник спокойно продолжил: — У меня к вам деловое предложение. Попрошу выслушать серьезно. И обещайте мне, что независимо от результатов нашей беседы все останется между нами?

Монах окинул гостя презрительным взглядом и сухо ответил:

— Я никогда не шел ни на какие сделки с властями. По вашему мнению, что-то может заставить меня изменить принципам?

— В данный момент я не представитель власти, а частное лицо, — веско объяснил Шароев, ожидая реакции Фомина.

Однако авторитет молчал.

Поняв, что ему не удастся заручиться словом Монаха, полковник решил перейти к главному.

— Мне скоро пятьдесят, — издалека повел незваный гость, — почти тридцать лет я отдал службе в органах контрразведки. За все эти годы я не нажил ничего, кроме язвы и повышенного давления. От государства мне ждать нечего, если не считать почетной грамоты или юбилейной медали. Проводив меня на покой, мне выделят нищенскую пенсию. А я еще не слишком стар, и мне очень хочется пожить в свое удовольствие. Да и двум дочерям нужно приготовить какое-нибудь приданое.

— Что-то я не пойму вас, гражданин начальник, — удивленно произнес Фомин, — вы приехали поплакаться на свою жизнь? Тогда вам не ко мне. У меня просто кличка Монах, на самом деле я не священник. Хотите, подскажу хорошего попа, он вам и грехи отпустит, и душу облегчит?

— Не ерничайте, — слегка обиделся Шароев, — и не перебивайте, дослушайте до конца. Я, может, впервые в жизни позволил себе произнести вслух то, о чем раньше не смел и думать.

— Хорошо, — согласился авторитет, — я не стану вас перебивать, продолжайте.

Полковник извлек из кармана пачку «Явы» и зажигалку. Зажав в зубах желтый фильтр, он глубоко затянулся.

— Так вот. Сегодня в моих руках есть ценная информация, которая сможет вас заинтересовать. Я бы сам ею с радостью воспользовался, но это не в моих силах. — Сделав небольшую паузу, Шароев пристально посмотрел на собеседника, как бы подготавливая того к дальнейшему сообщению. — Вчера утром мы арестовали Зеленцова по обвинению в шпионаже и измене Родине, сейчас он сидит в Лефортове. Нам удалось отследить все его банковские счета, но получить по ним деньги мы не в состоянии. Для этого понадобится не один месяц, а то и год. Вам же с вашими возможностями не составит большого труда все это провернуть. Для этого понадобится только хороший финансист и некоторая сумма на взятки банковским чиновникам. За передачу этой информации я прошу сто тысяч долларов. Это составит меньше трех процентов от общей суммы. Согласитесь, не так много.

Услышав такое неожиданное предложение, Монах настолько поразился, что с трудом смог взять себя в руки. Он спросил:

— А какие у меня гарантии, что ваши счета не окажутся фуфловыми? К тому же я не миллионер, чтобы достать вам из кармана такую сумму.

Шароев не спеша затушил в массивной стеклянной пепельнице недокуренную сигарету и произнес:

— Я уже думал об этом и готов пойти на риск. Вы мне проавансируете, скажем, десять тысяч, а остальное отдадите после того, как получите всю сумму или большую часть. Идет?

Монах задумался.

Дюк все равно битая карта, пусть хоть его деньги послужат на благо воровской общине. Предложение действительно казалось заманчивым, очевидно, на него стоило согласиться. Однако просто так отдавать десять штук баксов Фомину не хотелось. И не потому, что он был прижимистым или жадным, просто одна мысль о том, что на его деньги будет жировать «кум», приводила Монаха в бешенство.

Поразмыслив еще какое-то время, авторитет серьезно произнес:

— Я готов вам выдать аванс и обещаю полностью с вами рассчитаться после получения всей суммы, только этого мало.

— Что же вам еще? — удивился Шароев.

— Я хочу, чтобы вы выпустили на свободу Зеленцова, — ответ прозвучал твердо и непреклонно.

Полковник пристально посмотрел на собеседника, пытаясь угадать ход его мыслей. Это ему не удалось, и он спросил, не скрывая любопытства:

— Зачем вам понадобился Дюк?

Монах улыбнулся, обнажив золотую фиксу, насмешливо произнес:

— Я же у вас не спрашиваю, зачем вам деньги. Считайте это основным условием нашей сделки.

— Ну что ж, — протянул Шароев, — значит, мы договорились. Зеленцова отпустят завтра утром — это я вам гарантирую.

— Хорошо, — удовлетворенно ухмыльнулся Фомин, — деньги получите немедленно.

Авторитет поднялся со своего места и прошел в дом.

Он вернулся через пару минут в сопровождении Брюса, который нес бумажный пакет с деньгами.

Телохранитель протянул посетителю конверт и сказал:

— Пересчитайте, здесь ровно десять тысяч «зелени».

— Я вам верю, — ответил полковник, пряча доллары во внутренний карман пиджака и направляясь к выходу.

Фомин последовал за ним:

— Запомните этого пацана, его зовут Дима. В следующую встречу, если она, конечно, состоится, оставшуюся сумму передаст вам он.

Полковник согласно кивнул головой и направился к калитке.

В эту секунду ворота распахнулись, и во двор въехал стального цвета «мерседес», из остановившегося неподалеку от собеседников роскошного автомобиля выпорхнули сестры и порывисто бросились к Монаху, но замерли на полдороге, будто натолкнувшись на невидимую преграду.

Удивленные взгляды девушек устремились на полковника, который, в свою очередь, растерянно смотрел на близнят.

Первой пришла в себя Маша. Сделав шаг в направлении Шароева, она ангельским голоском спросила:

— Папа, что ты здесь делаешь? Разве вы знакомы с Валерой?

Ошеломленный Монах напоминал театрального мима, так часто сменялись выражения его лица: сначала — шок, затем — полное непонимание происходящего, переходящее в гнев…

Но авторитет не был бы авторитетом, если бы не сумел взять себя в руки: он громко расхохотался, схватившись за живот, после чего выразительно посмотрел на очумевшего полковника и произнес:

— Папаша, да мы с вами родственнички. Вот это «рамс», вот это «косяк» на вашу седую голову.

Веселость авторитета передалась девушкам — они сперва неуверенно, а затем все сильнее и сильнее принялись звонко смеяться, потешаясь над неожиданным обстоятельством.

Один только полковник не разделял общего веселья. Он будто врос в землю, бешено вращая глазами. Наконец к нему вернулся дар речи:

— Как, неужели вы живете с ним? — Шароев указал на Фомина. — Почему я об этом не знал? Ах да… — он хлопнул себя ладонью по лбу, как бы что-то вспомнив. — Мне же докладывали, что Монах живет с какими-то сестрами-близнецами, но я и мысли не мог допустить, что это вы. Но как такое могло случиться?

— Вы имеете в виду, как такие правильные и хорошо воспитанные девушки, да притом — такие молоденькие, могли повестись на такого старого пердуна, как я, к тому же уголовника с красочным послужным списком? Не зря говорят, любовь зла, полюбишь и козла, а я, слава Богу, не козел.

Не найдя, что ответить, Шароев резко повернулся и направился в сторону поджидавшей его машины, бросив на ходу:

— Могли бы и дома иногда появляться, мать волнуется…

Окончания фразы Монах не расслышал. Провожая глазами удаляющуюся фигуру полковника, авторитет в который раз за последний месяц искренне удивился превратностям насмешницы-судьбы.

В голове пахана вновь возникло множество вопросов, но, как и прежде, он не находил ответа ни на один из них.

Обняв за талии сестер, Фомин двинулся в сторону дома, увлекая их за собой.

Зеленцов искренне удивился, что полковник сдержал свое слово. Он выходил за ворота следственного изолятора в Лефортове, щурясь на яркое весеннее солнце, которое, как казалось Дюку, радуется вместе с ним.

Окидывая взглядом небольшую площадку для стоянки автомобилей, Зеленцов не понимал, почему его никто не встречает.

«Ну, Паша, — пронеслось в его голове, — я тебе задам жару, небо с овчинку покажется. Небось опять проспал, идиот. Ладно, Бог с ним, главное, я на свободе, а остальное все блевотина. Сейчас в баньку, потом со Светкой залезу в бассейн и отдрючу ее по полной программе. Кстати, пора с ней подвязывать — как ни хороша биксота, а все одно и то же — та же херня, только другим боком».

Мысли Зеленцова были прерваны звуком резко затормозившего автомобиля. Обернувшись на шум, Дюк увидел в нескольких метрах позади себя мягкие обтекающие линии светло-серого «бимера» третьей серии.

В следующую секунду на солнце блеснул хромированный ствол пистолета, и прозвучал громкий выстрел, звучным эхом отразившийся от вековых стен тюрьмы.

Отброшенный мощным ударом пули, Дюк нелепо растянулся на проезжей части, широко раскинув руки и уставившись затуманенным взором в бездонную синеву столичного неба.

К месту свершившейся казни стекались любопытные прохожие; они не подозревали, что разыгравшаяся трагедия — закономерный конец беспредельного негодяя, приговоренного к смерти воровской сходкой…

Фомин, ощущая неловкость в непривычной обстановке банковского офиса, скромно примостился на краю мягкого кресла.

Напротив авторитета расположился Гладышев — привычно развалившись на комфортных подушках кожаного дивана, он доброжелательно смотрел в глаза школьному товарищу.

Наконец банкир не выдержал затянувшегося молчания и произнес:

— Значит, будем работать вместе?

Монах в ответ улыбнулся:

— Пусть трактор работает — он железный, а у нас с тобой — дешевое сотрудничество, хотя это слово мне тоже не нравится.

— Разве дело в названии, — поспешил на помощь приятелю Гладышев, — главное, что между нами нормальные отношения.

— Вот с них и начнем, — улыбнулся пахан. — Мне надо, чтобы ты помог снять с нескольких счетов кое-какое «лавэ». — Заметив недоуменное выражение собеседника, он пояснил: — Ну деньги, деньги…

Банкир наморщил лоб.

Видя, что просьба несколько насторожила товарища, Монах произнес:

— Что-то около четырех лимонов «зелени», которые раньше принадлежали одному голимому гандону, а теперь обогреют братву.

Гладышев понятливо кивнул и ответил:

— Мое дело — финансы, а все, что не входит в этот узкий круг, меня мало волнует. Как при коммунистах: партия сказала — комсомол ответил «есть». Я сделаю все, что в моих силах, оставь мне номера банковских счетов, остальное пусть тебя не заботит.

Пахан довольно улыбнулся и, приподнявшись с мягкого сиденья, крепко пожал школьному товарищу руку, собираясь уходить.

Банкир остановил Фомина.

— Валера, погоди, у меня для тебя кое-что есть.

Монах вопросительно посмотрел на собеседника, не в силах догадаться, что тот еще хочет ему сообщить.

А Гладышев неторопливо сказал:

— Как ты знаешь, раньше я работал под «крышей» Заики… — он помолчал. — Незадолго до своей смерти он обратился ко мне с просьбой перевести пять миллионов долларов в один из швейцарских банков. Я ему ничего не обещал, зная, что с этим могут возникнуть проблемы. Так вот, они действительно возникли, и сейчас все эти деньги болтаются на моем балансе. Я считаю, будет правильно, если эта сумма перейдет к тебе.

Сказать, что авторитет удивился, значило ничего не сказать. Он был просто обескуражен: добывая всю жизнь крохи, рискуя при этом не только свободой, но и жизнью, Фомин, наверное, даже и не подозревал, что в природе существуют такие фантастические суммы.

События последних дней стали для него как гром среди ясного неба: такие непомерно огромные деньги переходили в пользу воровского общака…

— Знаешь, с такими бабками впору заказывать у портного деревянный клифт… — только и сумел выдавить из себя вор.

Следующая фраза банкира заставила Монаха удивиться больше, чем все слышимое ранее:

— Не волнуйся, все будет нормально… С тобой ничего не случится…