1.0. [17.09.2016]
Отработав пятнадцать лет на поликлиническом приеме и в больнице, я считал, что знаю жизнь, но, перейдя семь лет назад на «Скорую помощь», понял, что прежде только догадывался об окружающей жизни. Нет, разумеется, я и прежде не в вольных струях эфира парил, и прежде лечил битых пьяных людей, но лишь «скорая помощь» предоставила возможность составить понимание массовости жителей этого дна.
Субботний вечер, десять часов. У шестидесятилетней выпивающей женщины тяжелый инфаркт миокарда. Надо везти больную, но я не могу найти человека, который помог бы снести носилки вниз. Жильцы дома без звонка и стука входят в квартиру (иные в майках, иные босиком), даже высказывают сочувствие заболевшей: «Все путем, бабуля, все будет гуд-хорошо!» — но ни одному я не могу доверить нести носилки, потому что и самих себя они носят с трудом. Поиски мои оказались безуспешными — во всем подъезде пятиэтажного дома не было ни одного трезвого мужчины. Как всегда, выручили женщины.
А вот другая сценка.
Мужчина увидел из окна, как двое парней копают картошку в его огороде, и он вышел защитить свое добро. Один из парней замахнулся тяжелой палкой, и у людей, ожидавших автобуса в двадцати шагах от огорода, не было сомнений, что парень раскроит череп хозяину огорода.
Но этого не случилось. Потому что мужчина вдруг схватился за сердце, захрипел и упал. И умер. А огородные грабители, прихватив мешок, спокойно удалились. Куда? До закрытия винного магазина оставался еще целый час. Значит, можно успеть продать мешок картошки и купить бутылку. То есть получается, за мешок картошки… человеческая жизнь.
А бывает — и за стакан. Дочь этим стаканом тыкнула свою собутыльницу-мать за то, что та оказалась проворнее и первой опрокинула в рот последний стакан бормотухи.
Да, у пьяниц и алкоголиков свой мир, свои законы, своя нравственность. Вот пьющая семья: пятидесятилетняя женщина, ее двадцатишестилетняя дочь и их двадцативосьмилетний сожитель. Молодые не вычеркивают из своего содружества пожилую женщину только потому, что она — единственный из них работающий человек.
Только не надо понимать, что все они маются, страдают, считают себя отверженными. Нет, отверженные, в их понимании, те, кто не пьет. Они же, как правило, веселы, агрессивны, склонны даже и подшутить над врачом, приехавшим на вызов.
Помню, склонился над сидящим на стуле мужчиной, чтоб перевязать разбитый его лоб. Пока мои руки были заняты бинтом, мужчина потрогал мой халат — достаточно ли он чист, потом наклонился и шумно вычистил свой нос в полу халата. И какие же озорные глаза были у него при этом!
Но я сейчас о другом. Не раз удивлялся, что эти люди нередко живут в хороших квартирах, в то время как многие их трезвые сограждане в условиях гораздо худших. И я спрашивал, каким образом они получили жилье? «А дети на что?» — отвечали мне. «Но где же дети?» И снова в ответ: «А интернаты на что?»
Как-то был на вызове у знакомого директора школы. Пока ждали действия лекарств, разговорились. «Что самое трудное в моей работе?» — спрашивал он. Я гадал. Нежелание детей учиться? Раннее половое созревание? Наконец, сообразил — неблагополучные дети. «Да, главная забота, — сказал он, — некуда девать детей, чьи родители лишены родительских прав. Не хватает мест в детских домах и интернатах. Их мало, не успеваем строить. Да и лишение родительских прав — это самая крайняя мера. Хоть и пьянчуги, но иной раз, смотришь, покормят ребенка, оденут. Лиши их прав — и это с них снимается. Днем мы таких детей покормим в школе, а вечером? Как и где они спят? Не знаете?»
Нет, знаю, езжу по вызовам, вижу…
Вот семеро малолетних детей. Они голодны. Их мать ушла по своим делам и два дня не появляется. Соседка купила детям два батона. Старшие честно разделили их на семь частей, и одну часть скормили младшему, груднику. Теперь он кричит от болей в животе.
Двенадцатилетний мальчик в пустой квартире. Мебель — только койки и табуретки. Правда, телевизор есть и работает. Десять часов вечера. «А где мама?» — «Она четвертый день у дяди Коли». — «А где сестра?» — «Она еще не пришла». Сестра состоит на учете в инспекции по делам несовершеннолетних — ей семнадцать лет, не учится и не работает, вечерами ошивается у гостиниц. «А ты ужинал?» — «Нет». Потому что в квартире поесть совсем ничего нет. Он позавтракал после второго урока, пообедал после четвертого в школе, бесплатно. Это все.
Хороший мальчик, вежливый, охотно отвечает на вопросы, не смотрит на взрослых исподлобья, привычно ожидая от них неприятностей. И учится, что удивительно, хорошо. То есть почти без троек — дневник, разумеется, показал охотно.
Сколько он может терпеть недоедание? На сколько дней уйдет мать в следующий раз? Что придумает мальчик, чтобы раздобыть еду? Мать родительских прав не лишена. Что мальчик сделает через год? Через два? В какую он пойдет компанию, если его пообещают накормить?
Я еще несколько раз приходил сюда. Однажды застал мать этого мальчика. Она смотрела телевизор. Мальчик, обняв мать за шею, опустив голову на ее плечо, смотрел вечернюю передачу. Несомненно, он был счастлив, оттого что мама дома.
Сестра же его проявляет чудеса изобретательности, чтобы не учиться и не работать. Она устраивается куда-нибудь, берет справку, несет ее в инспекцию по делам несовершеннолетних и на работу не выходит. А то говорила матери, что учится в ПТУ в Ленинграде, и полгода они вместе ездили на семичасовой электричке (мать работает в городе). Только войдут в метро, мать едет к себе на работу, а дочь, развернувшись, возвращается домой досыпать.
Когда мы говорим о школьной реформе, я вспоминаю именно этого мальчика. Он покуда любит мать (что в этой среде редкость), он хочет учиться (и это еще большая редкость), он записан в две библиотеки (что просто неправдоподобно), он не курит и не ходит в подвалы (о которых ниже).
Еще одна история, но с уже определившимся концом. Деревянный домик на отшибе города. Маленькая кухонька и маленькая же комнатка, в которой койка с брошенным на нее лоскутным одеялом, стены оклеены фотографиями кинозвезд и женщин, рекламирующих колготки. На кухне мальчик варит пшенную кашу. Ему тринадцать лет.
Отец его три года назад повесился в дровяном сарае — утомился от запоя.
Тут такое совпадение, вернее, подробность (а наш быт страшен именно подробностями). Был морозный вечер, в сарае темно, кто-то из соседей обрезал веревку, и повесившийся рухнул в дрова. Так вот из-под дров его вытаскивал именно я — «скорая помощь» должна засвидетельствовать смерть.
Пятнадцатилетняя сестра этого мальчика все время живет у своего семнадцатилетнего друга, а в этом домике они со своими друзьями веселятся. Мальчик в это время или на кухне сидит, или идет погулять — это зависит от погоды.
Мать иной раз дает детям деньги на еду (они получают пенсию за отца), а сама все время у сожителя. Через два месяца даже рожать собирается.
Через пять дней после нашего посещения мальчик и двое парней постарше угнали днем казенную «Волгу» и забрали из нее шубу. Вечером того же дня угнали «Ниву» и сняли с нее все, что могли. Когда их поймали, они сразу во всем признались.
Так все-таки что делать с тем вон пареньком, который хочет учиться, читает книги и не ходит в подвалы? В детский дом? Но он не хочет в детский дом. Он любит мать и хочет жить с ней.
Конечно же, было бы упрощением сводить все беды детей к беспробудному пьянству родителей. Случалось видеть среди детей, состоящих на учете в детской комнате милиции, и тех, чьи родители пьют умеренно. Правда, вовсе непьющих встретить не довелось. Чего не было, того не было.
А теперь о подвалах, в которых дети проводят досуг.
Что Дома пионеров и Дома культуры не в силах заинтересовать всех детей — общее место. И эти «незаинтересованные» обживают подвалы домов, сносят туда старую мебель и проводят там свой досуг.
Милиция с этим активно борется, заколачивает подвалы, но дети снова и снова забираются туда (причем есть подвалы любимые и нелюбимые), слушают там музыку, попивают вино, курят.
Но и это вроде бы полбеды на фоне того, что можно считать бедой уже настоящей — в подвалах «дышат». Даже появилось слово «дышать», как слово — «пить». Твой дышит? Нет. А твой? Дышит, подлец. Да, в подвалах ребята дышат одурманивающими заменителями наркотиков. Надышавшись, обалдевают, чувствуют головокружение, слабость в ногах и спят. Дышат они не только в подвалах, но и в открытых люках (там тепло, правда, вода хлюпает) на теплотрассах. Надышатся и несколько часов спят. Ну, подбитые воробьи. Но любимое место, конечно же, подвалы. Там тепло и музыка играет.
В прошлом году девятилетний мальчик так надышался, что его не удалось спасти.
Картинка, когда дети надышатся, не для слабонервных. Тусклый свет. Играет магнитофон. Стоит спертый кислый запах. На диване и на полу спят, скорчившись, подростки. В углу кого-то тяжело рвет. Дети спят в тяжелом одурении, глаза у них стеклянные и косят. Пять парней четырнадцати-пятнадцати лет и две девушки лет шестнадцати. Когда их растолкали, чтобы вывести, они невероятно ругались, особенно девушки.
На следующий день в инспекции по делам несовершеннолетних, куда их вызвали, они, конечно же, были тихи и испуганны.
Испуг понятен — во-первых, милиция, а во-вторых, боязнь, что сообщат в школу или ПТУ («путягу», как они говорят). Конечно, сообщат — обязаны. Но тут так: когда случаи эти были редкими, школа выпускала «молнии» — позор, пятно на школу и так далее. В коридоре дети кричали: «Дорогу наркоманам!», в столовой: «Покормите наркоманов, они ослаблены!», и некоторые от стыда перестали ходить в школу. Но когда случаи стали уже не единичными, эти общественные порицания прекратили.
Родители, узнав о своих «дышащих» чадах, безнадежно спрашивают: что же делать? «Вот и семья хорошая, отец придет из плавания, что я ему скажу?». А пареньку ставят хроническую пневмонию, он и сам считает, что надо перестать «дышать», но его неудержимо тянет. «А мой мальчик правдивый — когда вечером надышится, утром обязательно признается. Да я и сама знаю, когда он дышит — от него пахнет кислым таким запахом. Я ночью встаю и нюхаю. Что же мне делать?»
Ответ понятен — контроль и лечение. Надо обратиться к психиатру, мальчику нужно стационарное лечение — единственный выход. Но матери снова и снова спрашивают: что делать?
И я вместе с этими женщинами постоянно задаю себе этот же вопрос. Нет, не только с теми, которые «дышат», но вообще с неблагополучными детьми, число которых год от года растет.
Да, что делать?
Почему этот девятилетний мальчик постоянно убегает из дома, ночует в электричках, в депо, на вокзалах?
Почему вот эта двенадцатилетнаяя девочка нещадно лупит детей слабее и младше себя, норовя непременно ударить в солнечное сплетение, по почкам, в пах?
Каждому случаю можно найти объяснение, но почему этих случаев так много?
Чтобы понять, что же происходит с нашими детьми, я попросил разрешения у инспекторов по делам несовершеннолетних присутствовать на их приемах, ходить вместе с ними в неблагополучные семьи. Их труд иначе как подвижническим назвать не могу. Молодые женщины, у каждой семья, малолетние дети, и ходить до одиннадцати часов вечера в любую погоду по домам, куда тебя не особенно зовут, видеть усталые, бледные, с синячками под глазами лица детей, беседовать с ними и с их не самыми замечательными родителями, и видеть обшарпанные стены, иногда, правда, напомню, оклеенные фотографиями кинозвезд и рекламой колготок, и вдыхать кислый непроветриваемый запах недавно выпитого — и при этом сострадать, жалеть этих ни в чем не виновных детей — да, это труд подвижнический.
И когда однажды, захлестнутый отчаянием и пониманием, что вряд ли что можно поправить, я спросил, а есть ли смысл в этой работе, одна из этих женщин очень просто ответила: «Кто-то ведь должен им хоть сопли подтереть». Это так, и все же я задаю себе прежний вопрос: что делать?
Я знаком с женщиной, дом которой всегда открыт для ребят из детского дома. Да, действительно, если вы хотите что-нибудь сделать, делайте хоть что-нибудь…
В начале этого года я рассказал обо всем этом в газете «Ленинградская правда». В ответ пришло много писем с предложениями делать то-то и то-то, чтоб справиться с общей нашей бедой. Главный путь, предлагаемый читателями, — путь благотворительности. Он очень, конечно, важен, даже перечислить все предложения читателей невозможно, остановлюсь на некоторых из них.
Во многом, настаивают читатели, виновата школа, она покуда не справляется с воспитанием наших детей и не соответствует требованиям сегодняшнего дня. Нужно смелее проводить школьную реформу. Маловато нынче Макаренко в школах, а без них дела не поправить. Кто-то предлагает увеличить число групп продленного дня, другие же, напротив, считают, что безделье в этих группах развращает детей.
Немало предложений улучшать работу инспекций по делам несовершеннолетних районных управлений милиции, но для этого нужно расширить штаты и дать инспекторам больше прав. И все единодушны, что не следует жалеть денег на детские дома и интернаты, что работать в них должны лучшие учителя, а средствами массовой информации необходимо освещать эту работу, привлекать к обездоленным детям молодых учителей. И, конечно же, нужно сделать все, чтоб интернаты помогли детям поскорее забыть родительский дом. Нет сомнения, что число мест в детских домах и интернатах должно соответствовать числу неблагополучных детей. Недопустимо, чтоб дети, нуждающиеся в еде, одежде, иногда и в ночлеге, месяцами ждали туда путевку.
Мы еще недостаточно используем и те возможности, что имеем. Известно, спорт отвлекает детей от бездельного досуга, порока. Правда, со спортом положение таково, что в секции берут только наиболее талантливых счастливчиков, всех прочих относя к бесперспективным. Нужно призвать к ответу спортивных руководителей, деньги налогоплательщиков следует направлять не только на воспитание чемпионов, но главным образом на спортивную работу с обычными детьми. При каждом ЖЭКе непременно должна быть создана спортивная площадка, секции, нужно искать тренеров, и это не обязательно должны быть общественники — не надо экономить копейки там, где мы теряем миллионы.
Конечно, родительскую любовь ничто не может заменить, но смягчить нравы может искусство — к примеру, кружки рисования, художественной самодеятельности. Автор одного из писем — молодой искусствовед считает, что создание при каждом ЖЭКе духового оркестра отвлечет детей от токсикомании.
А кого оставят равнодушным призывы взять шефство над детьми из детских домов? Если каждая благополучная семья будет опекать двух-трех детей, приглашать их на субботы и воскресенья, то новый дом станет для этих детей родным домом. Многие спрашивают, куда им обратиться, чтоб осуществить свое намерение. Ответ может быть один — в ближайший детский дом, интернат.
А разве не интересно предложение создать фонд, куда можно было бы переводить деньги, вещи, продукты для обездоленных детей? Замечательное, на мой взгляд, предложение.
Ну, и разумеется, нужно позаботиться и о том, чтобы имеющие детей женщины могли работать хотя бы на два часа меньше. Автор такого предложения, наверное, не случайно вспомнил давнюю миниатюру Райкина: если бы отцу платили чуть больше, а мать работала чуть меньше…
Да, предложений много, и все они призывают к действию. Сейчас любое дело — благо. Губительно только безделье. Клубы для детей, улучшение работы школ, строительство новых детских домов и интернатов (нет смысла повторяться) — все это поможет справиться с общей бедой.
Однако на одном удивленном вопросе читателя следует остановиться. Вот этот вопрос: а где комсомол? А правда, где? Комсомол много лет руководит пионерской организацией, так, может, стоит вглядеться пристальней и увидеть не только чистеньких детей в белых рубашках и красных галстуках, но и детей заброшенных, пропадающих? Пока до нас доносятся лишь речи о новых формах работы с ними.
Желающих исправить нашу общую беду у нас найдется достаточно. Но усилиями отдельных людей можно поправить лишь кое-что. Мне это кажется полумерами. Нужен иной качественный уровень отношения, заботы, решения проблем, связанных с неблагополучными детьми. Я постоянно задаю себе вопрос: можно ли что-то поправить или мы уже опоздали?
Убежден: чтобы понять причину беды с детьми, надо ответить на давний вопрос: что с нами происходит? Каждый знает, что что-то происходит, и нужно теперь определить меру вот этого «что-то».
Пьянство, наркомания, проституция, преступления несовершеннолетних. Кто виноват в этом прорыве? Вроде бы никто один не виноват, но вместе с тем виноваты все. Каждый в отдельности. Виноват своей жизнью. Бездуховностью, вялостью, благодушием. Но особенно, конечно, своей ложью. Мы как-то незаметно за долгие годы привыкли лгать самим себе и друг другу, мы привыкли выдавать черное за белое, плохое за хорошее, хорошее за лучшее. Всего более нам приятно быть оптимистами, приговаривая, что все на свете хорошо в этом лучшем из миров, наша же задача — возделывать свой сад, мы из оптимизма сделали своего рода религию, и уж в этом состоянии можно замечать только хорошее, а плохое испарится и без нашего участия, само собой. Почему мы на это надеемся? А так жить удобнее. В самом деле, зачем знать правду, если от нее больно, если она хоть на короткое время лишает душу привычного уюта.
Потому-то мы так любим поговорку про пророка, которого нет в своем отечестве. Нет, мы любим пророка, но только того, кто уверяет, что все будет хорошо. А на того, кто указывает на наши беды и на наши несовершенства, мы сердились (и продолжаем сердиться), мы не давали им высказаться, да и не хотели их слушать.
Потому что нам надо и в литературе что-нибудь такое, подальше стоящее от наших конкретных забот, быта, реальной беды. И чем описываемая жизнь отдаленнее от нас, тем она нас больше забирает. Потому нам так интересно узнать, к примеру, как жили цари и герои триста и три тысячи лет назад, что они ели, как они спали, нам бы вот грезить при чтении, нам бы витать где-то высоко и далеко, и ахнуть на этом глубоком вздохе — жили ведь люди!
Да, но если мы не хотим знать правду о себе, то тогда не надо хвататься за голову или за сердце, узнав, что наши дети не так хороши, как хотелось бы. Они точно такие, как мы с вами. Они — наше отражение. Дети таковы, каково общество — это всем известно. В пьющем обществе будут рано спиваться дети; лгут взрослые — и дети не станут говорить правду; дурят себя красивым оптимизмом взрослые, и дети станут себя дурить — вином, наркотиками, еще чем угодно. Несомненно, имеет место упадок нравственности. К тому, что сказано, добавим взяточничество, коррупцию и прочие недавно преданные гласности язвы. Да, упадок. Причем развивавшийся постепенно, но каким-то обвалом захвативший в последние годы наших детей.
Поэтому давайте посмотрим на себя — а здоровы ли мы с вами, приближаемся ли мы к идеалам нравственности, завещанной нам русской классикой? Может, все-таки стоит признать, что за последние десятилетия мы отдалились от этих идеалов? Признаем, что уровень нашей нравственности упал (именно в этом уровне нравственности я, к примеру, и вижу главную угрозу нынешней перестройке), может, все-таки наберемся смелости да и скажем, что наши дети ни в чем не виноваты, они не очень здоровы, потому что не вполне здоровы мы.
При этом, разумеется, у нас будут оправдания, что мы — как не согласиться — по одежке протягиваем ножки, мы таковы, какими нас лепит окружающая жизнь, бытующая форма существования.
Конечно, можно иной раз встрепенуться — о, нет, я не глина, и место моего обитания — не гончарный круг, и я не хочу быть горшком, да и мой начальник — не слишком искусный гончар.
…Нашу станцию «Скорой помощи» вселили в помещение, от которого из-за сырости отказался банно-прачечный комбинат. К тому же забыли вставить рамы, подвести отопление. Приближалась зима, и мы усиленно жаловались. Приехало городское начальство. Общее недовольство высказывал я. Видно, говорил раздраженно, потому что один из начальников доверительно спросил: «А почему вы нас не любите?». — «А потому что вы временщики», — доверительно же ответил я.
Когда начальник — временщик, это беда. Но худшая беда, когда временщиком понимает себя каждый. Он как бы взялся ниоткуда, он как бы на минутку заскочил на эту землю и усквозил далее, а что будет после — да какая ему разница, если его не будет? Психология временщика известна: никто не вспомнит обо мне, ни о моих делах, никто не разберется, украсил я землю или, напротив того, загадил ее. Он не задумывается над тем, что не инопланетяне и не чужестранцы загаживают наши великие и невеликие озера, отравляют большие и малые реки. Уж помолчим о качестве наших продуктов, товаров, бытового и медицинского обслуживания. Это ведь все наших рук дело, временщиков.
Господи, ведь если подумать да если отбросить подробности нашей жизни, то ведь она, жизнь, прекрасна. Да и как иначе считать, если есть на белом свете море, снег, музыка, поэзия, наконец, дружба и любовь. Да, жизнь могла бы быть замечательной, если бы мы сами не отравляли ее. Я смирился со всем — с бытом, личной жизнью и литературной судьбой, даже с неизбежностью смерти, но я никак не могу смириться с тем, что мы загаживаем и собственную жизнь, и свою родину, и свое будущее.
В двадцати шагах от моего дома Финский залив, в нескольких километрах от моего дома строится дамба. Там, где еще несколько лет назад мы играли в футбол, вонючее болото. В заливе купаются только отчаянные смельчаки. Ежедневно я вижу, как залив умирает. Я хоть что-нибудь сделал, я хоть пикнул против этого? Да, никто никому не нужен, голос слабый и неначальнический не был бы услышан, это так, и все же! Это у Мартынова «если б и никто не пикнул, все равно молчать я не могу». Очень даже могу. Как и почти все мои земляки. И молчу. Вот если тебя обсчитают в магазине или обувь не так хорошо отремонтируют — это да. Или вот что автор сгустил краски. Это тоже да.
А вот замечательный парк и знаменитый дворец. Перед ним фабрика резиновой обуви выбрасывает ядовитые газы. Причем делает это как-то гангстерски — рано утром или поздно вечером, то есть когда не работает санэпидстанция (хотя эту станцию никто и не боится, а все же). И я написал письмо, что фабрика отравляет парк (шли имена Меншикова, Петра Третьего, Екатерины Второй), правда, рядом с фабрикой жилые дома, но я нажим сделал на архитектурные ценности.
Меня пригласил мэр города, и был со мной, ничего не скажу, очень любезен, и он обещал, что эту галошную фабрику через несколько лет уберут, решение принято и вопрос, считайте, решен, он закрыт, и, пожалуй, больше писать не стоит — вопрос-то закрыт. Мэр прекрасно понимал, что никто ничего не уберет, и я это тоже понимал. Более того, он понимал, что я это понимаю. И налюбовавшись вдоволь друг другом, наулыбавшись и наговорив любезностей, мы расстались к взаимному удовольствию. Он на время отвязался от доверчивого придурка, я успокоил свою совесть. Временщики!
Еще раз возвращаюсь к письмам. И вот почему. Это даже удивительно, в чем только не видят читатели причины неблагополучия детей. В токсикомании виновата западная музыка, особенно «металл» (соответственно, требуют запретить ее), и новые танцы (требование запретить брейк), и западные туристы, особенно активно зашустрившие к нам в последнее время (соответственно, ограничить туристические путешествия). Виноват кто угодно, только не мы с вами.
И что не меньше удивляет — это поток писем с предложениями карательных мер. Конечно, главным образом, карать предлагают пьющих родителей. В резервации их надо! Наказывать сурово и даже стрелять. Или вешать. Многодетным матерям, у которых дети беспризорные, запретить рожать, делать соответствующие операции, то есть стерилизовать. Не давать им жилья. А у которых дети в интернатах, жилье, новое, хорошее, отбирать. Ну, что еще? Человек не имеет права быть начальником, если его ребенок «дышит». И все случаи предавать гласности, в газетах печатать, мол, ребенок такого-то начальника «дышит».
И опять резервации. Но уже для детей. Если убедились, что ребенок «дышит» или уже наркоман, его надо изолировать на долгие годы, чтоб не вовлекал в свои паскудства здоровых покуда детей.
Этого требуют и восьмидесятилетняя пенсионерка и молоденькая девушка-парикмахер.
Да, хрупкая беляночка с нежным румянцем на щеках настаивала — убивать их и убивать. И уточнила — стрелять. Я сперва думал, что это относится к алкоголикам, и переспросил. Беляночка даже возмутилась: родители, само собою, стерилизовать их и стрелять! Но она была сурова и к детям. Отлавливать их, несколько лет подержать взаперти, и если не исправились, то стрелять. А проку от них чуть, если в пятнадцать лет наркоманы, зато вреда много.
Господи, это как? Где ж это милость к падшим? Ведь у нее будут дети. Она будет сурова с ними или милосердна?
Тут на хирургию привезли девятилетнюю девочку с отморожениями. При осмотре увидели на теле девочки синяки. Это что? А это папа лупит ее за плохие отметки, вот в последний раз наказывал ремнем с бляхой. Сегодня, ожидая наказания, она убежала из дому в чем была. А мороз был под тридцать.
Господи, да когда же мы поймем, что только милосердие может спасти мир. Только одно оно и есть показатель здоровья общества. О, как суровы мы к оступившимся, мы требуем непременной их изоляции. И как суровы мы к тем, кто мыслит хоть чуть иначе, чем мы сами. К ним-то мы, пожалуй, всего менее милосердны. Может, все беды наши оттого как раз идут, что очень уж мы немилосердны.
Да, сейчас нам прежде всего нужны милосердие и смелость. Так наберемся смелости, посмотрим на себя внимательно и признаем, что мы не так уж примерно живем. И когда поучаем своих детей, может, задумаемся, а есть ли смысл советовать им брать с нас пример. Мы-то все суетимся, будто собираемся жить век, жадно рвем и хапаем, отважно лжем и при этом призываем детей быть честными, смелыми и трудолюбивыми. Оно и понятно, не говорить же им: лги, как я, воруй, как я, бери взятки, как я, бездельничай, как я.
Может, не станем говорить, что правда заведет нас слишком далеко? Напротив того, стремиться будем узнать о себе именно всю правду. И не станем шельмовать людей, которые эту правду говорят, и не будем бояться написанного и произнесенного слова?
Здесь мы говорим о бедах наших детей. Понятно, что беды сами собой не испарятся. Но давайте для начала увидим всю картину бедствия. Ну, к примеру, сколько в стране алкоголиков? Зарегистрированных? Незарегистрированных? Пьяниц, считающих себя здоровыми людьми, но медленно превращающихся в алкоголиков? Пять миллионов? Двадцать? Сорок? Сколько? И вообще — почему из этого делают государственную тайну? Не попытка ли это загнать болезнь внутрь? Официальная цифра — шесть миллионов. Я спросил у знакомого нарколога, почему именно шесть. Он ответил — в Америке семь, у нас должно быть хоть немного меньше. Это ли не розовощекий оптимизм?
Да, во всем мире растут алкоголизм, наркомания, преступность среди несовершеннолетних. Но разве это утешение — если всем плохо, то ничего страшного, если и тебе нехорошо?
Я не знаю, что происходит с детьми в других странах. Я знаю, что с нашими детьми — беда. И мне, как всем, хотелось бы знать, сколько у нас детей неблагополучных. Нет, не живущих в интернатах (это, конечно, известно соответствующим учреждениям), а детей недоедающих, не знающих книг, родительской любви и просто человеческого участия.
Короткая фраза из письма ветерана трех войн: «А жаль! Могли ведь! Поздно!».
Никому не дано знать, поздно или нет. Но чтоб не было поздно, мы должны пройти путь очищения, возможный лишь при знании всей правды. Нет иного пути остановить упадок нравственности.
Пожалеем наших детей. Иначе мы останемся без будущего. И в этом случае нас и проклянуть-то будет некому.