Балтимор, Мэриленд.

Октябрь 1865.

Голос будто бы прозвучал из ее прошлого. Брэм.

Нет, это невозможно. Он умер! Он должен был умереть.

Маргарита знала, что теперь ей следует потерять сознание — любая другая женщина на ее месте поступила бы именно так. Это было бы самым лучшим выходом из данной ситуации. Это позволило бы ей выиграть время для обдумывания дальнейших действий. Но Маргарита не собиралась вести себя как последняя трусиха. Она обернулась, по-прежнему сохраняя осанку, одна бровь ее была слегка приподнята — она много недель репетировала эту гримаску, думая обескураживать ею назойливых репортеров.

Конечно, она не была подготовлена к тому, чтобы увидеть его, свою первую любовь, своего первого мужа, силуэт которого сейчас вырисовывался на фоне светящегося дверного проема.

Господи, неужели он мог выглядеть так? Неужели он действительно мог быть таким высоким, таким стройным, таким… красивым? Казалось, она даже с такого расстояния сможет разглядеть цвет его глаз, серо-голубых с поволокой. Неужели его лицо по-прежнему сохраняло легкую дымку каждодневной щетины? Были ли его волосы такими же густыми и жесткими на ощупь?

— Маргарет! — позвал он, протянув к ней руку. — Иди сюда.

Маргарет. Не Маргарита. Он отказывался произносить ее имя по-французски. Он настаивал на том, что, став его женой, она должна будет постепенно все больше и больше проникаться американским духом. Поэтому и имя ее должно было звучать на американский манер — хотела она того или нет.

— Брэм, — вздох сорвался с ее губ совершенно случайно. Его взгляд проникал как бы внутрь нее, заставляя ее подчиняться команде, и она вдруг почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Никогда, даже в самых своих безумных мечтах она не могла представить, что Брэм Сент-Чарльз появится сегодня здесь.

Гости прекратили удивленно разглядывать участников этой сцены и начали переговариваться. Их голоса становились все громче, отражаясь от каменных стен и врываясь в ее уши эхом ужасного скандала. Когда Маргарита планировала все мероприятия, она думала создать некоторое напряжение, небольшое замешательство, но она никогда бы добровольно не согласилась участвовать в таком кошмарном спектакле.

Реальность вновь и вновь наносила ей сокрушительные удары. Нет. Нет! Это невозможно. Она никогда не была женой этого человека. Он был мертв — все так считали. Пытаясь найти его спустя несколько месяцев, проведенных ею во Франции, Маргарита вынуждена была обратиться за помощью к отцу. Смирившись с тем, что его дочь не может забыть этого человека, Эдмон отослал ее в американское посольство в Париже, где ей в конце концов показали его имя в списках погибших при Бал Ране. Она тихо поджала губы. Он был среди тех, кто сражался за Конфедерацию. После всех этих речей о доблести, о Боге, о стране он перешел в лагерь своих врагов.

Он был жив.

Эта мысль пронзила ее сердце. Брэм был все это время жив. Конечно, если он совершил подобную ошибку, он никогда бы не посмел связаться с ней и рассказать ей всю правду.

Маргарита почувствовала дрожь в коленках, но вовремя овладела собой. Она будет сильной, он не должен видеть ее слабой.

— Маргарет.

Поскольку она не отвечала, он двинулся навстречу к ней по проходу между скамьями с видом Цезаря, вернувшегося в Рим с триумфом.

— Что это еще такое, милейший? — прошипел Элджи, пытаясь встать между ними. — Что ты о себе воображаешь, пытаясь помешать нашей свадьбе?

Ответ Брэма прозвучал безжалостно.

— Я Авраам Лексингтон Сент-Чарльз, второй сын Адама и Вилемены Сент-Чарльзов, и я муж этой женщины. Законно и по духу.

— Н-но этого не может быть! — вскричал Элджи, раздувая свои ужасные, в мелких колечках усы. Маргарита предполагала, что после свадьбы она расскажет ему все, и они оба посмеются над ее детской страстью. Теперь он сам был смешон и похож на одного из тех моржей, наброски которых ей как-то показал Жоли.

Она спокойно накрыла его руку своей, но он продолжал говорить, как заведенный.

— Произошла какая-то ошибка, мистер. Мистер… Ну, как там ваше имя.

— Сент-Чарльз.

— Да. Отлично. Произошла ошибка. Не правда ли, дорогая?

— Да, — ответила она неуверенно, затем тверже: — То есть нет. Дело в том, что… — Брэм пронзил ее быстрым взглядом, и за эту секунду Маргарита растеряла все свои мысли. Однако она попыталась объяснить. — Он хочет сказать, что считает себя моим мужем.

— Но твоим мужем собираюсь стать я, — прошептал Элджи, еле шевеля при этом губами. — Разве не так?

Она похлопала его по руке.

— Конечно, да, дорогой. Эта заминка произошла по ошибке. Моя свадьба с этим человеком была детским легкомыслием. Это все можно очень просто исправить.

Регина Болингбрук жалобно захныкала и стала заваливаться на Аурелию, которая, взглянув на Брэма Сент-Чарльза, тоже начала тихо обмякать. Одна за другой сестры Болингбрук улеглись на пол среди раздувшихся шелков и кружев, словно фишки домино.

— Все уже закончилось? — удивилась Нанни Эдна, справа от которой и оказались потерявшие сознание леди.

— Нет, дорогая. Небольшая заминка, — объяснила Эгги.

— Слава Богу, — пробормотала старуха. — По мне так церемония слишком затянута. — И гневно добавила: — Скажите всем, чтобы сели. Это неприлично: стоять во время бракосочетания.

Видимо, замечание Эдны было услышано в первых рядах, поскольку гости вернулись на свои места, постепенно, словно волны, откатившиеся от берега. Маргарита заметила, что большинство людей присело на края скамей, стараясь не пропустить на единого звука.

Брэм стоял от нее в нескольких ярдах, протянув к ней руку.

— Пойдем, Маргарет. Пора уже тебе вернуться домой.

Домой? Но его дом никогда не был ее домом. Он должен согласиться, что и та страсть, которая когда-то связывала их, теперь была потеряна. И пытаться их в чем-то винить может лишь сумасшедший. Их судьбы разошлись, она выйдет замуж за Элджи, а Брэм пусть… пусть делает, что хочет. Но только без нее.

— Послушайте, — обратился к Брэму Элджи. — Как вы сюда попали без приглашения?

Маргарита тоже задумалась над этим. Брэм Сент-Чарльз узнал о ее свадьбе заранее, и это неудивительно, если принять во внимание широту огласки. Должно быть, он знал каждую деталь, если ему удалось поставить всех в такое неловкое положение. Он специально ждал этого дня, чтобы застать ее врасплох, намеренно появился в самый последний момент.

— Через главный вход, — насмешливо ответил Брэм. — Поскольку никто не мог оторвать взгляда от невесты, это было достаточно легко.

Черт побери! Как он может быть так циничен! Как он посмел так испугать ее! Это была идея в его духе: заставить ее платить за своего отца, который когда-то избил его.

— Ты уже выпил свою порцию крови, Брэм. Не кажется ли тебе, что настало время уйти? — проговорила она так тихо, что лишь горстка людей, застывших недалеко от алтаря, могла расслышать ее слова. Но, глядя на него, любуясь мощью его тела, она поняла, что недооценила ситуацию. Брэм пришел сюда не для того, чтобы устраивать сцены. Он был слишком далек от этого.

«Нет!» — откуда-то из глубины ее сердца шептал тонкий голосок. Испуганный голосок, который она слышала в себе тем днем, когда ее отец решил всеми силами помешать ей выйти замуж за Брэма Сент-Чарльза.

Как же это могло случиться?

Все считали Брэма погибшим. В первые несколько месяцев она верила, что информация, полученная ею в посольстве, была ошибочной, но годы молчания подтвердили ее. Она никогда не говорила с членами его семьи, которые могли сообщить ей обратное, или с человеком, который сражался с ним на войне.

Если бы она знала, что Брэм был жив, но позволял ей верить в его смерть, ей было бы еще больнее. Маргарита верила в то, что на самом деле было неправдой, и когда она наконец нашла для себя какую-то цель в жизни, он вернулся, чтобы отнять ее.

Зачем он здесь? Он не должен быть перед ней с непривычно длинными волосами, широкоплечий, с гордой осанкой. Он не должен стоять здесь, в церкви, обутый в грязные сапоги, испачканные серые брюки и шерстяную куртку, пережившую саму себя — явные реликвии времен Конфедерации.

Маргарита почувствовала горечь. Он продолжал носить эту одежду спустя месяцы после окончания войны — так, словно это было делом чести.

— Пойдем, Маргарет. Ты и так потратила достаточно времени на всякую чепуху. Пойдем со мной домой.

— У нас с тобой нет дома, — только и смогла проговорить она, задыхаясь от слабости.

— Неужели? — ее сопротивление, казалось, удивило его, и он сделал еще один шаг по направлению к ней, а его сапог оставил грязный след на шелковой дорожке.

В этот момент она ненавидела Брэма. Ненавидела его за то, что он испортил этот день, унизив ее таким образом. Но более всего она ненавидела его за то, что он однажды заставил ее полюбить — и она любила его всем сердцем, всей душой. Он не мог найти для своего появления более веской причины. Война. Война, которую Маргарита не понимала, в которую она не верила. Он никогда бы не осознал, насколько ее ужасала сама идея войны. Настолько, что, оставив саму мысль о том, будто когда-нибудь они окажутся снова вместе, она почувствовала внутри лишь боль и пустоту, глядя на его имя, напечатанное в списке погибших.

— Маргарита, — Элджи взял ее за запястье. — Сделай же что-нибудь.

Она высвободила руку.

— Тише, Элджи, — холодно ответила она. — Предоставь это мне.

— Тут нечего предоставлять, — губы Брэма иронически выгнулись. — Жена должна принадлежать своему мужу.

— Я не твоя жена.

— Мы обвенчаны.

— Это была ошибка.

— Ошибка или нет, но смысл в том, что мы принадлежим друг другу по закону.

— Этот брак может быть аннулирован — что я и собиралась сделать раньше. Думаю, что есть специальный пункт, который предусматривает развод в случае, если муж бросил жену.

— Я тебя не бросал.

— Здесь не время и не место обсуждать это. Я приму во внимание твои доводы, как только в этом будет необходимость.

— Почему же ты раньше этого не делала?

Развод — это не то, что она хотела обсуждать в церкви, наполненной людьми, но он не позволял ей избежать этого разговора.

— Не стоит торопиться в таких делах, во-первых. Даже когда нас разделял океан, я знала, что ты не станешь беспокоить меня. Но когда я со временем стала трезво оценивать ситуацию, то поняла, что, поскольку твое имя значилось в списке погибших, никаких вариантов здесь быть не может. — Она свирепо взглянула на сапог, застывший на шелковой дорожке. Я обещаю тебе, что попытаюсь войти в твое положение. Ты можешь быть уверен, что на этот раз я доведу это дело до конца.

— Нет, Маргарет. Не доведешь. И никакого аннулирования не будет, — последняя фраза была произнесена тоном, не допускающим возражений. — Я не допущу этого, покуда сердце бьется в моей груди.

С этими словами он достал нож из голенища своего сапога. Собравшихся охватила паника.

Регина, которая начала было подавать какие-то признаки жизни, снова потеряла сознание.

— Ты моя жена, — заявил он. — Нужно трезво оценивать ситуацию.

— Ситуацию! Я не скамеечка для ног, которую переставляют с места на место, используя то для одних целей, то для других. Я женщина из кости и мяса, и у меня есть своя голова на плечах!

— Хватит! — Челюсть его задрожала, а суставы пальцев, сжимавших нож, побелели, заставив ее осознать, что не только у нее сдали нервы. Брэм обыкновенно хорошо контролировал себя, но на этот раз он был в бешенстве.

Он сделал еще несколько шагов, лезвие ножа окрасилось бликами, отбрасываемыми витражами на окнах. Лицо Элджи побагровело, руки сжались в кулаки, но Маргарита стояла, как вкопанная.

— Уходи, Брэм. Тебя не приглашали на церемонию.

— Церемония, как ты это называешь, закончилась.

Он выхватил нож и мгновенно отсек добрую часть ее свадебного шлейфа. Маргарита вскрикнула, инстинктивно заслоняясь от него рукой, но он не обратил на ее жест никакого внимания. Брэм с силой дернул за фату, освободив ее из прически, и бросил ее на пол. Взяв ее за руку, другой рукой он крепко обхватил ее за талию.

— Ты моя. Я не делюсь ни с кем тем, что принадлежит мне.

Она открыла рот, чтобы сделать едкое замечание, но у нее перехватило дыхание, когда он поднял ее и перекинул через плечо.

Брэм направился к выходу семимильными шагами.

— Стой! Оставь меня в покое!

Но он не слушал ее воплей, и, наконец, никто из находящихся в церкви не смел помочь ей. Как только дверь за ними захлопнулась, последнее, что услышала Маргарита, был возглас Нанни Эдны:

— Все уже? Какое облегчение! Теперь выпустите нас отсюда, и пусть все едут по домам.

Брэм не обращал внимания на давку, царившую возле церкви. Швырнув Маргариту на сидение свадебной кареты, он прыгнул рядом с ней, и они сорвались с места. Его собственная лошадь, впряженная в карету сзади, понеслась рысью у них за спиной.

Спустя пятнадцать минут, прибыв в гостиницу, Брэм толкнул на кровать свою жену — женщину, которую он однажды поклялся любить, защищать и уважать.

Если бы только ее собственные обещания что-то значили для нее! Но она ничего не могла бы предложить ему, кроме тщетных надежд и пустого сердца. Она все больше и больше чувствовала себя обманщицей. В маске прекрасной принцессы.

Маргарита запрокинула назад голову, убирая волосы с глаз — длинные, темные блестящие волосы, дотронуться до которых он мечтал во время войны бессчетное множество раз. Снова и снова он представлял себе эти пряди, обвивавшие его по ночам. Как ему порой хотелось обернуть их вокруг запястья и заставить ее смотреть на него, чтобы она увидела, что она делала с ним, заставляя его забыть обо всем своими ласками, избаловав его. Как же долго он спорил с ней! Он и не предполагал, что сможет перенести ее ледяной тон.

Маргарита смотрела на своего мужа, ее ярко-синие глаза потемнели от гнева, но он не чувствовал раскаяния при мысли о том, во что он превратил ее тщательно разработанные планы. Она заслужила подобное обращение. Ведь именно она чуть было не пошла на двоемужие.

— Как ты посмел? — спросила она тихо. — Как ты посмел превратить мою свадьбу в такой бардак?

Брэм зло посмотрел на нее и стал снимать куртку.

— Видимо, ты не в состоянии реально смотреть на вещи, сколько раз я уже говорил тебе, что мы женаты!

— То, что произошло между нами, было ошибкой молодости, и мы бы допустили еще большую ошибку, пытаясь это продлить.

— Теперь все изменилось. — Он снял с себя рубаху — серую с темными полосками, чтобы, наверное, показать ей оставшиеся на теле следы войны. — Как ты помнишь, ты едва могла дождаться нашей церемонии. Или я должен напомнить тебе о всех наших ночах? Ты когда-то говорила, что тебе будет приятней заниматься любовью, если ты перестанешь волноваться, будто кто-то застанет нас в нашем домике.

Ее припадок возмущения не помешал ему продолжить, и он стал расстегивать жилет.

— Поэтому мы и решили тайно обвенчаться. Мы уже не могли друг без друга. Ты очень боялась, что нас застанут и твой отец изобьет тебя за то, что тебя лишил девственности простой американец.

— Ты лжешь!

— Перестань, Маргарет. Кто из нас лжет? Позволь, я освежу твою память. Было лето, — его голос стал тише. — Твой отец приехал в Солитьюд, чтобы заключить со мной сделку, и привез тебя вместе с собой. Ты ехала в открытом экипаже, твои волосы были разбросаны по плечам, на тебе было простое хлопковое платье. И ты, появившись, первым делом взглянула на меня.

— Ты ошибаешься!

— Неправда.

Кровь ударила ей в голову, ее щеки зарделись.

— На второй день мы поцеловались. Спустя неделю мы уже дошли до конца в наших отношениях.

Маргарита открыла рот, но он знал, что она не сможет отрицать все это. Воспоминания об их страсти были настолько сильны, что они оба теперь чувствовали, как комната словно наполнилась какими-то любовными флюидами.

Брэм дотронулся до ее щеки, вспоминая каждую деталь.

— Ты должна была понимать, что меня легко покорить. Я никогда раньше не встречал такой красивой женщины. Твои глаза, твое лицо, твоя кожа.

Он нежно гладил ее по щеке.

— Мы знали друг друга лишь в течение нескольких недель, когда мы бегали в домик, чтобы хотя бы поцеловать друг друга или обняться. Ты продолжаешь настаивать, что хочешь аннулировать наш брак, но ты должна знать, что это будет трудно, потому что мы с тобой вступали в интимные отношения.

Маргарита в замешательстве поджала губы, и это немного усмирило его гнев. Она все помнила. Это читалось по ее лицу, по ее губам.

— Дождавшись, пока последний человек в Солитьюде не отойдет ко сну, — он остановился, чтобы посмотреть, как румянец вновь покрывает ее щеки, — ты сбежала по черной лестнице и вырвалась наружу. — Его голос под воздействием воспоминаний слегка охрип. — Я видел как ты бежала босая по траве, твои волосы развевались, обнаженные икры были видны сквозь складки тонкой ткани.

Слова затихли, его собственная память была слишком сильна. Он словно бы ощущал ее тело, она обвивала его шею руками и покрывала его поцелуями. Он так любил ее.

Он так ей верил.

Так по-дурацки был очарован ею.

Внезапно он понял, что ее любовь была ненастоящей. Если бы она действительно любила его, она бы не смогла так легко это забыть.

Эти размышления привели Брэма в чувство. Гнев с новой силой охватил его. Маргарита лгала ему. Она предала свою любовь. Затем она вернулась домой во Францию вместе с отцом, уехав в тот самый день, когда поклялась вечно принадлежать ему.

— Пара месяцев страсти, — горько добавил он. — Это все, что было у нас до твоего отъезда. Ты не должна быть в претензии на меня за то, что я нашел тебя. Помнишь, как ты смотрела на меня, когда мы были вместе, словно в тебе просыпался зверский голод? Это было самым важным моим опытом с женщиной. Раньше у меня тоже бывали женщины…

— Много женщин!

— Три, и ты это знаешь.

Она молчала.

— Я рассказывал тебе о них. Я отдал свое сердце тебе, строил планы на будущее, и все, что я говорил тебе, лишь разжигало твою страсть ко мне.

Маргарита положила руки на колени и уставилась в пол. Конечно, она не могла все это отрицать. Но также она не могла отрицать, что они давно уже не вместе.

Брэм выпрямился, внимательно глядя на нее, пытаясь увидеть в ней черты той женщины, которую он знал — когда-то такой беззаботной, наполнявшей его жизнь смыслом. Но он не находил ее. Она даже внешне слегка изменилась.

— Ты потеряла свою девственность со мной задолго до свадьбы, Маргарет.

Она не спорила.

— Затем, спустя несколько часов после того, как мы поженились, ты уехала.

— Я никогда бы…

— Что бы ты никогда не сделала? — прервал он ее. — Не признала бы правды? Что ты не любила меня, никогда не любила меня? Черт возьми, Маргарет, почему же ты вышла за меня? Я спрашивал себя об этом миллион раз. Почему?

Она молчала.

— Вряд ли это было из-за секса…

Она сидела, потрясенная его цинизмом.

— Мы достаточно много занимались этим, чтобы ты хотела большего. — Он покачал головой. — Может, из-за Солитьюда? Наверное, мысль о том, что ты будешь жить в имении, среди богатых плантаций, и каждый твой каприз будет немедленно исполнен… Так?

— Нет.

Но его грубый шепот не прерывался.

— Тогда почему? — Он наклонился над ней, заставив ее посмотреть ему прямо в глаза. — Может, потому, что моя семья была богата? Поэтому? Жизнь дочери дипломата не была настолько комфортной… Ты увидела богатства моей семьи и решила найти возможность присвоить их?

— Неправда! — выдохнула она в шоке. Кажется, он был готов поверить ей.

— Не играй со мной в невинность, Маргарет. Это тебе не идет. — У нее от обиды перехватило дыхание, он это заметил. Ее грудь вздымалась, она судорожно глотала воздух.

Его жена по-прежнему была очень красива. Даже еще красивее, чем раньше. Ее внешность раньше была немного детской, теперь же она стала более женственной.

— Ты знал, как свести меня с ума. Я умирала от желания при виде тебя.

— Я думал, мы любим друг друга, Маргарет.

Он взял ее лицо в ладони и повернул его к себе. Ее кожа была такой же бархатистой и нежной, как и когда-то. Даже, может, еще нежнее.

— Ты согласилась стать моей невестой.

Он провел по ее губам большим пальцем, думая о том, что они созданы для поцелуев.

Но как же эти губы могли столько лгать ему?

Какой-то древний гнев разгорался глубоко в его груди. Он сжал ее подбородок, заставив снова посмотреть на него.

— Затем ты предала меня. Ты приказала высечь меня.

— Нет!

Она отрицала все уже чисто автоматически, но он не слушал ее.

— Для свадьбы мы выбрали очень теплый день. На рассвете мы покинули Солитьюд, сев на двух лошадей. Четыре часа езды между моим домом в Вирджинии и Мэрилендом, но мы проехали это расстояние за три с чем-то. Мы выбрали тихий маленький городок на границе…

— И ты оставил меня!

— Я оставил тебя одну на пару часов, чтобы ты могла отдохнуть и переодеться.

Ее лицо исказилось.

— Теперь ты пришел, чтобы напомнить мне весь этот кошмар. На пути к гостинице мы продирались сквозь толпу, глазевшую на учения местной милицейской части. Ты был в восторге. По тебе нельзя было сказать, что скоро наступит наша первая брачная ночь. Твое внимание рассеялось, казалось, ты потерял ко всему интерес.

— Это была часть политических выступлений по поводу недавней победы Авраама Линкольна!

— Да, но и одновременно это был первый раз — первый раз, когда ты показал, что твои политические взгляды очень много значат для тебя — настолько, что ты готов был пойти в армию добровольцем.

— Я рассказывал тебе о моих убеждениях и раньше.

— Да, но я считала, что ты был за дипломатическое решение вопросов, а не за войну! В день нашей свадьбы ты хотел остановиться возле пункта вербовки солдат. Ты действительно решил, что я поверила тебе, когда ты сказал, что дал мне так много времени только на то, чтобы переодеться и отдохнуть? Я знала: ты вернешься на пункт и запишешься в армию.

— Поэтому, спустя минуту после моего ухода, ты направилась в гостиничный вестибюль дать телеграмму твоему отцу, чтобы он приехал и забрал тебя.

— Потому, что я знала, что ты вернешься с бумагой, подтверждающей твое зачисление в войска.

— Я настоял на том, чтобы они мне дали несколько недель прежде, чем призвать меня.

— Замечательно! Очень романтично! Короткий медовый месяц перед многими годами вдовства. — Она была сильно раздражена. — А ты ведь обещал любить и беречь меня.

— Так бы я и сделал.

— Прямо на поле битвы? Ты был готов променять меня на твою гадкую войну и ждал нашей первой брачной ночи, чтобы признаться мне! Почему ты не поделился со мной своими планами до церемонии?

— Я не думал, что это так важно. Я собирался обсудить с тобой это по возвращении с пункта вербовки…

— …Когда уже было бы поздно…

— …Но твой отец уже приехал, чтобы забрать тебя.

— Тебя не было целых шесть часов! Когда приехал папа, ты вскоре вернулся в гостиницу, и я понимала, что абсолютно безнадежно пытаться говорить с тобой. Я не собиралась стоять и смотреть на ваши тела: вас убили бы во имя страны, в которой я провела только три месяца!

— Это жалкие отговорки, мы оба знаем это. Твоя мать была американка, и она растила из тебя американку, а не француженку.

— Но я выросла во Франции. Франция! Моя мать умерла за год до того, как я познакомилась с твоей семьей. Я не разделяла твои взгляды на политику.

Брэм придвинулся ближе к ней.

— Ты была моей женой. Это должно было что-то значить для тебя. У тебя ведь были какие-то обязательства передо мной.

— Конечно! Такие же, какие и у тебя. Я хотела забрать тебя в Европу, подальше от этой чертовой войны. Я хотела заботиться о тебе!

Он придвинулся еще ближе, так, что ей пришлось откинуться назад, опершись на руки.

— У тебя была возможность показать это. Но ты ушла из комнаты в отеле, даже не оглянувшись. — Слова отозвались эхом в комнате. Обвинение, которое он мечтал вынести уже несколько лет. — Ты послала за ним. Мы не были женаты еще и дня, а ты уже позвала его. Хотя еще утром поклялась, что любишь меня. Ведь так?

Маргарита не отвечала, ее глаза были широко открыты.

— Ты любила меня?

— Я боялась…

— Ты любила меня?

— Ты имеешь в виду, думала ли я о тебе, несмотря на все соображения о благополучии и безопасности… Нет, — выпалила она. — Ты мне нравился потому, что ты остроумный, привлекательный, с тобой всегда было легко. — Ее голос дрогнул. В ее тоне сквозила какая-то слабость, которую он раньше не слышал и которая давала ему повод подозревать ее во лжи, но ее слова были именно такими, каких он и ожидал, когда заранее в мыслях прокручивал эту сцену.

— Тогда почему же ты вышла за меня?

Она тяжело вздохнула и медленно произнесла:

— Потому что ты лишил меня девственности.

— Лишил? Ты пошла на это по доброй воле. Почему же ты покинула меня, как только мы поженились?

— Я не собиралась остаться брошенной.

— Брошенной? Но как? Я записался в армию, а не ушел к другой женщине!

— Ты оставил меня наедине с собой — один Бог знает насколько. Поэтому я сделала то, что мне казалось самым лучшим в данной ситуации. Я вернулась во Францию. И наконец, у меня было время понять, что наш брак — ошибка. Это то, о чем я потом очень долго жалела. Я не принадлежала твоей стране. Я не принадлежала тебе.

Ее глаза как-то странно заблестели, и ему показалось, что она сейчас заплачет.

— Понятно. — Это было единственное слово, которое он смог выдавить из себя: его горло свело от злости.

В комнате стояла мертвая тишина. Затем Брэм спросил:

— Скажи мне, причины, побудившие тебя выйти замуж за Болингбрука, были более вескими? Ты собиралась стать женой американца. Ты вынуждена была бы жить там, где ты не хотела бы жить, в стране с по-прежнему неустойчивой политической ситуацией. Или его деньги сумели разогнать твои страхи? Неужели это действительно то, из-за чего ты оставила меня? Ты боялась, что, будучи вторым ребенком в семье, я не унаследую достаточного состояния, чтобы удовлетворить твои запросы?

Она не отвечала, но он и не ждал от нее ответа. Она чувствовала себя виноватой. Деньги. Неужели ее всегда беспокоили только деньги?

Он почти уже расстегнул рубашку.

— Что ты делаешь? — прошептала Маргарита, глядя на его уже почти обнаженное тело.

— Раздеваюсь.

— Зачем?

— Чтобы завершить то, что мы не успели.

— Но у нас больше нет общих интересов, я совершенно в этом уверена. — Она стала переползать на другой край кровати.

— Нет, есть. То, чему помешал твой отец. Наша брачная ночь. Насколько я помню, именно она и послужила причиной его появления в последний раз. Ты, конечно, уже далеко не девственница, но я все же сделаю то, что должен, и с большим удовольствием.

— Мой отец…

— Уже умер. Я знаю. Все мельчайшие подробности твоей частной жизни постоянно мелькали на страницах газет.

Он замер, снимая рубашку, его движения вдруг стали спокойнее.

— Я очень сожалею о его смерти, но не оплакиваю его. Он ошибся, помогая тебе сбежать от меня. — Брэм немного помедлил, зная, что она внимательно слушает его. — Однако на этот раз нам никто не помешает.

Глаза Маргариты вспыхнули.

— Но ты ведь не думаешь, что мы, что я, что я разрешу тебе, что…

— Я твой муж.

— Чепуха. Мы никогда не были женаты по-настоящему.

— Мы повторили наши клятвы перед судьей. У меня есть бумага, подтверждающая это.

— Но тебя считали погибшим! У меня есть документы, подтверждающие твою смерть. Мне сказали, что я овдовела. Я совершенно изменила свою жизнь и не желаю повторять старых ошибок.

— У тебя нет выбора. Если ты думала, что меня убили, то это твои проблемы. Все эти свидетельства о смерти ошибочны. Ты и я женаты и будем мужем и женой — «пока смерть не разлучит нас», — добавил он. — Моя настоящая смерть.

— Я ничего не знаю.

— Я попробую исправить это.

Его руки скользнули к застежке на брюках.

— Но я не хочу быть твоей женой. Мои чувства к тебе никогда не были настолько сильны, чтобы они сохранились так надолго.

— Ты должна была думать об этом тогда, когда попросила меня жениться на тебе.

— Этого не было!

— Было. Ты взяла мою руку, положила ее себе на грудь и…

— Я была тогда еще девчонкой. Я не могу сейчас отвечать за свою тогдашнюю глупость.

— Можешь и будешь. — Он содрал через голову с себя шерстяное нижнее белье и швырнул его на пол. — Я думаю, пришло время проверить, горит ли до сих пор та искра, которую мы однажды высекли вместе с тобой.

— Нет.

— Обычно ты начинала таять, как только я прикасался к тебе.

Она быстро вытянула руку и схватила керамический кувшин, стоявший у нее за головой.

— Не подходи ко мне. Если ты попытаешься…

— Тогда что? Ударишь меня? Твой папочка не придет на этот раз, так что тебе это придется сделать самой, Маргарет. Может, тебе нужен арапник?

Она вздрогнула, кувшин упал и разбился вдребезги.

— Ты не сделаешь мне ничего дурного. Ты никогда не обижал меня.

— Этого ты не должна была говорить.

— Я не хочу заниматься с тобой любовью, Брэм.

Не отвечая, он упал в кресло и начал стягивать сапоги.

— Прекрати, Брэм.

Она заговорила быстро, стараясь смягчить свой голос — из дипломатических соображений.

— Я не видела тебя несколько лет. Если ты хотел быть моим мужем все это время, то почему ты не попытался встретиться со мной?

— Я был на войне, ты забыла? Я не мог вернуться тогда, когда мне этого хотелось. Я не мог приехать к тебе и вернуть тебя. Однако если бы ты жила здесь, в Америке, я мог бы обговорить с тобой наши дела, и мы бы не расстались.

— Я и раньше говорила тебе, что не хочу принимать участия в твоей войне. Я не желала оставаться здесь и подвергать себя такой опасности.

— Опасности! Ты никогда не была в реальной опасности. Как моя жена, ты могла бы жить в Солитьюде под охраной. Ты была бы в целости и сохранности, пока я бы не вернулся к тебе.

Он встал и направился к ней, заставив Маргариту снова откинуться назад.

— Но ты не слушала, когда я говорил тебе об этом. Ты без умолку болтала о своем идиотском французском гражданстве. Но что ты никак не могла принять во внимание, так это то, что ты вышла замуж за меня. Этот факт мог бы заставить тебя хотя бы относиться с уважением к тому, что волновало меня.

— Мне было только шестнадцать. Я была молода, очень импульсивна и эгоцентрична.

— Да, но ты была достаточно взрослой, чтобы нести ответственность за свои действия. Твой отец должен был бы обратить на этот факт внимание и смириться с этим. — Он подходил все ближе и ближе, тесня ее. — Ты вела себя бесстыдно, Маргарет. Ты очаровала меня. Ты завладела моим сердцем и заставила меня плясать вокруг тебя. И я был рад. Я женился на тебе. Затем, спустя несколько часов, ты предала свою любовь и уехала. И теперь ты заплатишь за это.

Маргарита пыталась выскользнуть из-под него, но его руки держали ее крепко. Прижатая к спинке кровати, она была абсолютно беспомощна.

— Мне было шестнадцать, — повторила она, слабея. — Я лишь потом осознала, как я была глупа, когда сбежала от тебя.

— Ты могла вернуться ко мне. Ты могла написать.

— Мне сказали, что ты погиб! — ее голос сорвался.

— Но ведь это не так.

Брэм схватил ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Я выжил. Больше половины моих товарищей погибло за то время, пока я был на войне, но я выстоял. Знаешь ли ты, что заставило меня остаться в живых? — Она не могла ни говорить, ни думать. Он был слишком тяжел и слишком страшен во гневе. — Ты, — прошептал он, но слово это не было похоже на комплимент. — В день, когда ты бросила меня, я поклялся, что снова найду тебя. И как только закончится война, ты опять будешь моей женой.

Его губы были придвинуты почти вплотную к ее лицу, и это заставило Маргариту задрожать.

— Я поклялся, что совершу обряд первой брачной ночи, и каждая следующая ночь с этих пор вселяла в меня надежду.

— Раздевайся, Маргарет.

Его жена дрожала. Брэм мог разглядеть, как ее дыхание мелкими толчками заставляло трепетать ткань ее платья. Настолько тугого, что грудь выглядела небольшой. Лишь шнуровка на лифе не позволяла полам платья распахнуться.

Она была так красива!

Брэм забыл — нет, не забыл, он просто не принимал во внимание тот факт, что, словно шедевр искусства, она с годами становилась только прекрасней, ее краски — ярче, волосы темнее — глаза — еще более манящими.

— Давай, Маргарет. Неужели мое общество тебе настолько неприятно? — Его палец дотронулся до ее груди, скользнув по нежным веснушкам на открытом участке тела. Брэм с восторгом смотрел, как ее голую шею и лицо заливает розовый румянец.

— Я не смущаю тебя? — спросил он сухо.

— Ты смущаешь сам себя, — попыталась сыронизировать она.

— Думаю, что мое поведение легко объясняется обстоятельствами, о которых мы оба знаем.

— Ты прервал мою свадьбу!

— Я был вынужден это сделать. Представь себе, в каком я был шоке, когда узнал, что моя жена собирается выйти замуж во второй раз!

— Ты мог встретиться и поговорить со мной лично.

— Я хотел огласки.

— Огласки?

— Я хотел, чтобы все в Балтиморе знали, что ты моя. И теперь у тебя нет возможности вернуться к этому человеку, Маргарет.

— Я хочу развода, — сказала она упрямо.

— Я его не дам тебе.

— Ты сможешь жить с женщиной, которая ненавидит тебя?

Палец у нее на груди настойчиво отогнул край ее декольте и стал проникать глубже.

— Ты не ненавидишь меня, Маргарет.

— Как ты можешь так ошибаться?

Его рот растянулся в усмешке. Она почувствовала себя слабой женщиной, в разорванном платье, запертой в ужасном гостиничном номере, ссорящейся со своим давно потерянным мужем.

— Ты не ненавидишь меня, Маргарет. Ты даже слишком далека от этого. Я вижу, что глубоко в твоих глазах теплится искорка былой страсти. Возможно, в этом мы схожи с тобой.

— Ты можешь разглядеть там лишь ненависть.

— Удовольствие.

— Нет!

— Неужели? Тогда почему ты так странно тяжело дышишь? — Он положил ладонь на ее левую грудь. — Почему твое сердце так сильно бьется?

— Ты мне противен.

— М-м. Возможно, но совсем чуть-чуть. Под маской гнева ты скрываешь бурю другого сорта. Поцелуй меня, моя девочка.

Это была фраза, которой Брэм приглашал ее к любовной игре. Много лет назад. Он знал, что она помнит даже такие мелкие, интимные детали их отношений. Он снова схватил ее за подбородок.

— Поцелуй меня.

— Нет.

Это был очень слабый отказ, он воспользовался этим и наклонил голову, с каждой секундой сокращая расстояние между их губами.

— Нет.

Брэм улыбнулся. Маргарита сама не знала, что говорит. Он видел, что она инстинктивно тянется к нему, а не отталкивает его. Ее губы были раскрыты, глаза стали темней и влекли его своим таинственным блеском. Он так часто раньше видел ее такой, но тогда она была совсем еще девочкой, а не зрелой женщиной.

Ему с трудом удалось заставить себя отпустить ее.

— Ты права. Я не должен целовать тебя. Не сейчас. Мы не станем этого делать, пока снова не узнаем друг друга.

Выражение ее лица комично сочетало в себе недоверие и разочарование.

— Может быть, позже. После ужина.

— Ужина?

— Ты, наверное, голодна?

— Если бы не ты, я бы сейчас пировала у Ротшильда.

Брэм остановился.

— Если хочешь, мы можем поехать туда.

— Нет.

Он быстро оделся и стал застегивать рубашку, но она взяла его руку.

— Я не могу вернуться туда.

— Почему?

— Будет скандал, — ответила Маргарита, поджав губы.

Он подошел вплотную к ней.

— Тебя никогда не волновали скандалы. Ты, наоборот, любила быть в центре внимания.

— Если это приносило какие-то хорошие результаты. Но я не хочу говорить…

— Ты не хочешь, чтобы на тебя смотрели с жалостью, а не с завистью.

Она собралась было ответить ему, но не нашлась.

— Ты не очень-то изменилась с тех пор. Ты немного жестока, но все так же привлекательна.

— Я совсем не это имела в виду.

Он пожал плечами.

— Жаль, что ничем уже нельзя помочь.

— Помочь?

Брэм не слушал ее.

— Я распоряжусь насчет еды. И еще, Маргарет, — добавил он, зная, что стоит ему уйти, как его жена попытается сбежать. — Чтобы быть уверенным, что ты никуда не денешься… — С сумасшедшей быстротой он вытащил откуда-то наручники и, прежде чем она успела опомниться, защелкнул одно кольцо на ее запястье, а другое — на ножке кровати. — Это подарок. От моего брата Мики.

— О! — ее вопль отчаяния был слышен, вероятно, во всем коридоре.

— Я знаю, что это не очень вежливо, но ты видишь: я не доверяю тебе.

Прежде чем уйти, он страстно поцеловал ее и добавил:

— Ты все так же хороша на вкус, Маргарет. Пожалуй, даже лучше, чем когда-либо.

Дверь под напором чуть было не слетела с петель, когда, изрыгая проклятия, в комнате появился проворный джентльмен.

Услышав шум, Маргарита приготовилась к следующему этапу борьбы, но это был не Брэм. Вместо него перед ней возникла фигура Франсуа Жоли.

— Франсуа!

— Mon Dieu![1] Я почти час дожидался, когда этот людоед уберется отсюда, — проворчал он, снимая пиджак и поправляя цепочку от часов. — Человек в моем возрасте не должен скрываться и красться в тени, как обыкновенный вор. — Он поучительно поднял вверх палец. — Я прятался в ужасно грязной отвратительной нише с пугающей статуей этого… в общем, черт его знает, кто это был… слишком долго.

Маргарита вскочила с кровати, чтобы радостно обнять его, но тут же упала обратно, так как ее не пускали наручники.

Глаза Жоли негодующе вспыхнули.

— Sacre bleu![2] В какие игры играет этот человек?

Она почувствовала, как ее затопляет волна жара, и поспешила объяснить:

— Он пытается таким образом удержать меня здесь.

— Ах, это страшно неприятно. Как же я испугался, когда услышал крик в холле.

— Ты слышал нас снаружи?

— Mais oui[3]. Вам обоим следует поучиться хорошим манерам, но… Это не та причина, по которой я здесь. — Его серые глаза потускнели. — У меня есть срочное дело, которое я должен обсудить с тобой, и я поспешу это сделать. Разумеется, после того спектакля, который твой муж разыграл в церкви, он будет посылать кого-нибудь сторожить тебя, когда соберется уйти.

Она нахмурилась, но Жоли улыбнулся.

— Что случилось, cherie[4]? Неужели ты думала, что дорогая Эгги не расскажет все по порядку после возвращения из церкви?

— Я думала, это займет больше времени. — Она взглянула на дверь, ее охватила тревога. Если вернется Брэм и увидит здесь Франсуа…

— Он ушел. Теперь я должен тебе рассказать о Джеффри, прежде чем этот тип вернется.

— Джеффри… Он болен? — Ужасная тревога заставила ее вновь почувствовать себя дурно.

Франсуа взял ее за руки, пытаясь успокоить, его теплые прикосновения были приятны ее ледяным пальцам.

— Тс-с. Джеффри чувствует себя отлично. Я получил сегодня утром письмо. Его няня довольна состоянием его здоровья, этот его ужасный кашель прошел. — Он помолчал. — Но я боюсь, что у тебя еще одной проблемой стало больше.

Ее пальцы непроизвольно вцепились ему в руку.

— Что случилось?

— Они покинули Париж.

— Что? — вскрикнула она.

Маргарита вскочила на ноги, но он заботливо усадил ее обратно и попытался успокоить.

— Бабетта это объяснила тем, что они решили прокатиться на пароходе до Нью-Йорка. Они приплывут в конце следующей недели.

У Маргариты пересохло во рту.

— Когда?

Жоли поправил прядь волос, упавшую ей на щеку.

— Успокойся, уже скоро, я в этом уверен.

Она пожала плечами, а Жоли продолжал:

— Я как раз пришел предупредить тебя. Я сказал тете Эгги, что обязан это сделать.

Старик лишь умолчал, что дал себе слово проследить за свадьбой, но очень растерялся, когда увидел, что происходит. Маргарита знала, что, возможно, кое-кто и считает странным возникновение образа одной и той же женщины в различных произведениях искусства. Они не понимали, что решающую роль здесь играла не ее внешность, которая, безусловно, нравилась художнику. Это было нечто совсем другое, о котором он говорил как о «тайне взгляда». Маргарита точно не знала, что это означает. Но она чувствовала, что он никогда не заставлял ее делать то, что было бы для нее мучительно.

— Конечно, ты будешь рада увидеть мальчика, — Жоли помолчал в ожидании ее реакции.

— Да, конечно! Я так по нему скучала. Но я не собиралась посылать за ним, — шепнула она. — Во всяком случае не во время турне, в которое Элджи планировал пуститься во время нашего медового месяца.

Он нахмурился.

— Бабетта — девушка довольно нахальная. Я тебя и раньше предупреждал об этом. Она слишком независима в решениях, которые касаются мастера Джеффри.

— Я думала… постараться рассказать о нем Элджи, но теперь… Это не имеет смысла.

Жоли удивленно посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что он ничего не знает о мальчике?

Она отрицательно покачала головой.

— Маргарита! — он говорил с ней тоном родителя, отчитывающего своего дитятю. — Как ты могла так поступить? Не только ради Джеффри, но и ради самой себя ты обязана была ему все рассказать!

— Я не могла! Он никогда бы не женился на мне, если бы узнал, что у меня есть сын.

— Ладно, теперь уже это неважно. Отец мальчика вернулся и… — Его взгляд снова помрачнел. — Только не говори мне, что Сент-Чарльз ничего не знает о сыне!

— Нет, — проговорила она с неохотой. — Я только начала подозревать, что беременна, когда вышла за него замуж. В таком положении я отказывалась остаться и спокойно смотреть, как Брэм уходит на войну. — Она подняла руки, словно сдаваясь. — После того как мне все детство мои дед и отец рассказывали истории про революции и войны, которые они пережили, я не собиралась пожертвовать своей жизнью ради этого кошмара. — Она сжала кулаки и уронила их на колени. — О, Франсуа, что мне делать?

Он открыл рот и растерянно пожал плечами.

— Не знаю, ma petite[5], — наконец, ответил он. — К сожалению, я не знаю.

Он прекрасно понимал, в какой тяжелой ситуации она сейчас находилась. Было бы намного проще, если бы Джеффри был таким же здоровым и крепким, как и большинство его сверстников.

Но как объяснить такому человеку, как Брэм, что его сын, его первенец, — инвалид?

— Уилкинс!

Брэм шагнул из дверей гостиницы на солнечную улицу и, подозвав одного из своих людей, дал ему лист бумаги.

— Здесь недалеко, рядом с конюшней, стоит повозка, ожидая отправления. Мне нужно, чтобы ты подал мне ее.

— Да, сэр! — молодой человек стащил шляпу с золотистых волос и поспешил выполнить поручение. Вскочив на пятнистую кобылу, он поскакал вниз по улице, направляясь на другой конец города, где располагалась конюшня Маршалла.

Брэм проводил его взглядом, чувствуя какое-то неудобство.

Если он собирается сломать планы Шеффилда, то это надо делать сейчас, прежде чем Уилкинс вернется, прежде чем он приедет в повозке, наполненной золотом Союза. В любом случае теперь уже все будет по-другому. Брэм будет подозревать каждого и пытаться что-то предпринять, если Кейси — или кто-нибудь другой — выкажет слишком большой интерес к его имуществу.

И все-таки груз нужно переименовать, стереть с ящика надписи, утверждающие, что его содержимое — собственность Союза.

— Куда поехал Уилкинс?

Брэм с трудом удержался от того, чтобы нагрубить, когда из гостиницы вышел Джим Кейси и остановился у него за спиной, так, что Брэм не мог разглядеть выражения его лица. Но ему и не нужно было его видеть. После стольких лет, проведенных вместе, Брэм мог закрыть глаза и без труда представить себе Джима — высокого человека с кудрявыми волосами. Понадобилось много времени, прежде чем Брэм смог попасть в командование армии Конфедерации. Он был разведчиком, а затем добровольно подписал договор с секретной службой. И те, кто с ним остался, были его самыми лучшими офицерами.

— Я послал его за повозкой с вещами.

— С вещами?

Это был обычный вопрос. Брэм точно не мог сказать, звучало ли в нем что-либо, кроме любопытства.

— Там кое-какие вещи для моей жены.

Кейси пожал плечами так, словно это его не касалось.

— Мы должны добраться до Солитьюда за день.

Брэм кивнул.

— Верхом — да. Но дороги сейчас в ужасном состоянии, и Шеффилд велел мне держаться подальше от постоялых дворов, чтобы путешествие осталось незамеченным, ведь это наше последнее задание. Было бы хорошо, если бы получилось добраться туда за два дня — ведь наша повозка очень тяжела.

Намек был сделан и с легкостью вплетен в обычную беседу, но Кейси не подал виду, что заглотнул наживку, хотя, казалось бы, звучало все это странно. Женщина, которую выкрали прямо из церкви, вряд ли могла иметь что-либо с собой, кроме одежды, которая была на ней, — эта женщина, оказывается, была обладательницей целого тяжеленного багажа.

Шеффилд ошибается, сказал себе в десятый раз Брэм. Эта видимость прохладного интереса не могла быть поведением предателя. Он вел себя уверенно и не был расстроен.

— Сообщи гостиничному управляющему, что мы уезжаем в течение этого получаса, — приказал он.

Кейси салютовал ему:

— Да, сэр.

Брэм видел, как он исчез в дверях гостиницы.

Шеффилд все-таки ошибается, повторил он про себя. Но, как он ни старался, зерна подозрения уже дали ростки в его душе, и с этим трудно было бороться.

Дети. Красивые дети.

Маргарита забилась в угол экипажа, закрыла глаза, пытаясь заснуть. Несколько часов она провела взаперти, лишенная возможности нормально дышать, надеясь на то, что Брэм не станет говорить с ней и не будет к ней приближаться. Она лишь могла гордиться тем, что, когда эта фраза сорвалась с его губ, она держала себя в руках и никак внешне на нее не отреагировала.

Она никогда не позволит ему себя жалеть.

Какая же она была дурочка в шестнадцать лет! Маленькая симпатичная дурочка — и теперь она так жалела о своем легкомыслии после всего, что ей довелось потом испытать. Когда ее отец пригласил ее сопровождать его в поездке в Америку, чтобы договориться о вывозе племенного скота с французских ферм к Адаму Сент-Чарльзу, ей это очень понравилось. Она собиралась навестить родину своей дорогой матери. Она мечтала увидеть новые замечательные места и встретить потрясающе красивых молодых людей.

Так и случилось. Спустя несколько минут после ее появления в Солитьюде ее представили Адаму Сент-Чарльзу и его трем сыновьям. Мика, старший, был таким огромным и тихим и так любил свою невесту, Лили. Джексон, младший, был очень дерзкий и вспыльчивый, слишком импульсивный. Но был еще и средний. Авраам Лексингтон Сент-Чарльз.

Брэм.

Уже спустя годы Маргарита вспоминала, как из ее груди вылетел вздох восхищения, когда она впервые увидела его. Он был высок и худощав, с волосами цвета кофе и улыбкой, которая глубоко запала ей в душу. Когда он вошел в комнату, ей стало жарко, затем вдруг ее прошиб озноб. Он был словно ее ожившая мечта, и несмотря на это, теперь он подозревал, что она вышла за него замуж по расчету, тогда как только любовь могла заставить ее пойти на это. Но не деньги. До тех пор, пока страх перед войной не охватил ее, до тех пор, пока она не обнаружила, что носит под сердцем его ребенка.

Внезапно вспыхнувшая между ними близость показалась ей совершенно естественной. Позже Маргарита поняла, что их чувства были более чем пламенными и захватили их обоих раньше, чем они оба успели что-либо сообразить. Когда он впервые поцеловал ее, она почувствовала слабость. Когда он дотронулся до нее, она была потрясена. А когда он положил ее на лавку в их беседке и занялся с ней любовью, она решила сбежать. Но в конце концов она осталась. Осталась и забеременела.

О, Господи, как это ужасно: думать о том, что перенес несчастный мальчик, ее любимый болезненный сын. Маленький Джеффри. Такой невинный для страданий, выпавших на его долю. Она узнала, что беременна, еще до того, как они с Брэмом поженились. Но после церемонии, когда Брэм все больше думал о войне, о том, что надо вступить в войска Союза, чтобы помочь прекратить это кровопролитие, и, если нужно, умереть…

У нее не было мужества остаться. Несмотря на всю силу ее любви к Брэму, она понимала, что сейчас главное родить ребенка в тихом месте, подальше от опасности.

Поэтому она вернулась во Францию и родила сына.

И бросила своего мужа.

— Маргарет!

Маргарита вздрогнула и открыла глаза, приготовившись давать новый отпор человеку, о котором только что думала. Нет. Это уже был не тот мужчина. Этот Брэм был старше и грубее. Он не прощал.

— Что? — прошептала она.

— Мы собираемся здесь остановиться.

— Здесь? — Маргарита так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила, как они остановились.

— Джим Кейси считает, что у нас проблемы с осями.

— Джим Кейси?

Он обратился к долговязому человеку, который выводил ее из гостиницы.

— Мы всего-навсего в часе езды от Кейлсборо, а там уже минут пятнадцать до Солитьюда, но мы вынуждены остановиться здесь, возле этой харчевни. А завтра продолжим наш путь.

Она подалась вперед, чтобы выглянуть из окна, но то, что она увидела, ее не утешило.

Вывеска, видневшаяся на стене сооружения, гласила, что это действительно был постоялый двор, но вид здания был ужасен. Вокруг все было заставлено повозками и вытоптано многочисленными копытами мулов, оставленных под долгим дождем. Трава и кустарники, некогда покрывавшие каменный фундамент, были объедены до корней козлом, привязанным к ограде. Само здание, даже ставни и окна, покрывали пятна, а на стене красовался закопченный след, видимо, от пушечного выстрела.

— Ты хочешь остановиться здесь? — пробормотала она.

— Это самое удобное место, пока мы не попадем в Кейлсборо.

— Понятно, — ответила она слабо.

— Тебе здесь понравится, Маргарет. Мы отдохнем и поужинаем. Я распоряжусь, чтобы нашу повозку посмотрели и, если нужно, кое-где починили, чтобы мы легко могли завершить наше путешествие в Солитьюд. Я хочу попасть туда как можно скорее.

«Тебе здесь понравится».

Понравится?

Наверное, он сошел с ума. Она бывала в очень неприглядных местах, но ни одно из них не выглядело так, словно слабый порыв ветра может разрушить все до основания.

Она смотрела на него так, будто считала, что он издевается над ней, но так и не дождалась никакого ответа.

Как часто, лежа в темноте, она старалась стереть это лицо из своей памяти. У Джеффри взгляд его отца. Такие же горящие, упрямые дымчатые глаза, что заставляло ее скучать по мальчику еще больше. Он будет здесь в течение месяца или через две недели, если все сложится хорошо. Но если местная гостиница считалась чем-то стоящим, то каждая миля, которую они преодолевали по направлению к югу, вела их все дальше к нищете и бедствиям.

— Маргарет! — позвал нетерпеливо Брэм, выходя из повозки и протягивая ей руку. — Пойдем.

Она нехотя подчинилась. У нее не было выбора. До тех пор, пока она не найдет выхода из этой ситуации, ей придется мириться с его желаниями. Хотя бы во имя безопасности. Затем она думает оставить его. Если она этого не сделает, она никогда не перенесет душевную боль при расставании с Джеффри, который не сможет стать членом их семьи. Мысль о том, как трудно будет жить год за годом с мужем, помня о брошенном сыне, была невыносимой. Только если Брэм отправится вместе с ней во Францию и оставит свои игры в войну.

Она вылезла из повозки, ее раздражали взгляды прохожих. Она вспомнила, что волосы у нее растрепаны, платье порвано, а кремовые панталончики помяты.

Брэм, казалось, не замечал, как на них смотрели окружающие. Он обнял свою жену за плечи, словно вел ее на воскресную службу. Войдя внутрь гостиницы, он распорядился насчет комнаты. Одной комнаты.

Маргарита хотела возразить, но прикусила язык, решив не спорить с мим прилюдно. Только тогда, когда они останутся одни.

— И, пожалуйста, позаботьтесь о ванне для моей жены.

Она удивленно посмотрела на него. Ванна. Как мило. Она и не подозревала, что Брэм будет так добр к ней. Маргарита нахмурилась. Это не меняло ее мнения о нем, о его эгоизме, благодаря которому они находились сейчас здесь, о его идиотском упрямстве. Просто она сама не ожидала, что мысль о ванне так потрясет ее.

— Уилкинс, Кейси, закажите себе и другим комнаты на этом же этаже. Эриксон, Джеймс, я хочу, чтобы вы распрягли повозку и проверили ее исправность. Багаж вы можете поместить в комнату, смежную с моей. Затем нужно будет, чтобы вы по очереди охраняли внешнюю дверь. Мы не должны допустить, чтобы кто-нибудь украл вещи моей жены.

Вещи? Какие вещи?

Когда Маргарита открыла рот, чтобы сказать, что у нее с собой нет никаких вещей, Брэм вдруг крепко схватил ее за руку и повел прочь.

— О! Я только хотела знать…

— Тише, Маргарет, ради Бога, не сейчас.

Ее суставы затекли от долгой езды, она это почувствовала, поднимаясь с Брэмом по лестнице и проходя через тусклый холл. Интересно, как так получилось, что за эти двадцать четыре часа она ощущала себя такой изношенной. Такой старой.

Брэм остановился у последней двери и стал поворачивать ключ.

— Боюсь, что это не номер для новобрачных, — заметил он, открыв дверь и заглянув внутрь.

Маргарита не ответила и покорно последовала за ним. К ее удовольствию, комната оказалась чистой, немного, правда, спартанской, с белыми стенами, с креслом, с бюро, даже с ширмой и одной кроватью.

Кровать была одна.

Только одна.

Она почувствовала, как ногти у нее впиваются в ладони, ее тело охватило напряжение. Неужели Брэм собирается устроить брачную ночь сегодня? В этой комнате?

— Наверное, ты ошибся.

Дверь закрылась, и она взглянула на Брэма. Нежный свет сумерек струился в окно, отбрасывая на его мужественное лицо золотистые блики. Он выглядел таким раздраженным. Как будто все битвы, в которых он участвовал, ожесточили навсегда его сердце.

— Нет, Маргарет, — с яростью сказал он. — Здесь нет никакой ошибки. Сегодня ночью мы с тобой будем спать вместе.

Она постаралась сдержать свой гнев, понимая, что спорить бесполезно. Однако она надеялась, что прежде чем вечер закончится, он переменит свое решение. Она не могла заниматься с ним любовью. Только не сейчас. Только не так. Это распахнет двери в прошлое, и воспоминания, которых она старалась избежать, снова нахлынут на нее.

В комнату тихо постучали, и Брэм открыл дверь, впустив двух мужчин, несущих лоханку. За ними следовали шесть гостиничных служащих с ведрами теплой воды. Через несколько минут ванна была готова, и все удалились.

Маргарита почувствовала себя неловко. Она была обыкновенной слабой женщиной, а рядом с ней был человек, считавший себя ее мужем.

Он стоял в нескольких шагах от нее — единственное существенное препятствие между Маргаритой и дверью. Она знала, что попытается бежать. Он не надевал на нее наручников с тех пор, как они покинули Балтимор. Она должна попробовать.

Казалось, время остановилось, пока она считала расстояние до двери и запоминала местоположение ключей.

Но, снова посмотрев на Брэма, она поняла, что допустила ошибку. Ее сердце бешено забилось, во рту пересохло. Так много лет она считала его умершим. Теперь она ненавидела его за это, за его мнимую смерть и за бессмысленную попытку восстановить прежние отношения. С этого момента она снова взяла себя в руки, зная, что если захочет, сможет бороться с ним и требовать от него уважения к себе. Хотя, когда она получила сведения о его смерти, ее охватило ужасное чувство, что прошлого не вернешь.

— Тебе не удастся уйти, Маргарет, — заявил Брэм так, словно мог читать ее мысли.

Ей хотелось убежать через дверь, через окно — все равно, лишь бы выбраться отсюда.

— Ты останешься со мной?

Рыдание вырвалось у нее из груди, когда она осознала правду, которую пыталась отрицать. Неважно, что он думал о ней, неважно, что у нее были причины, чтобы вернуться во Францию. Брэм не отпустит ее. Никогда.

— Наконец-то мы начинаем понимать друг друга, — сказал он, думая, что знает истинные причины ее поступков. Это было ужасно. Так, словно она была обнажена… морально, и теперь он настаивал еще и на физической наготе.

— Давай, Маргарет. А то вода остынет.

— Маргарита. Меня зовут Маргарита.

— Я никогда не любил это имя.

— Тем не менее именно его мне дали при крещении.

Брэм не ответил, но она решила не сдаваться. Он должен знать, что она не уступит ему, не будет мягкой и услужливой и не станет танцевать под его дудку. Он может держать ее рядом с собой, он может даже уложить ее с собой в постель. Но уже никогда он не сможет причинить ей боль. Она имеет право на свое собственное мнение.

Брэм тоже, видимо, и не предполагал смягчаться.

— Отпусти меня, — слова вырвались из самой глубины ее души, она боялась, что если он заставит ее быть с ним все время, она потеряется навсегда. Он каждый раз превращал ее силу в слабость и лишал ее индивидуальности, которую она с таким трудом взлелеяла в себе во время его отсутствия. Он заставлял ее быть такой, какой она на самом деле не была. И у нее недоставало сил сопротивляться. Брэм был слишком жесток, и одного его взгляда было достаточно, чтобы она подчинялась ему.

Он подошел к ней медленной бесшумной походкой. Наверное, он был хорошим солдатом. Маргарита была уверена, что он мог пройти незамеченным за спиной у врага. У него была грация дикой кошки. Он двигался, словно черная пантера, которую она однажды видела в парижском зоопарке.

— Не пытайся сражаться со мной, крошка.

Она вздрогнула, услышав от него столь фамильярное обращение. Воспоминания нахлынули на нее. Солитьюд. Изумрудные горы. Прекрасный кирпичный дом. Сады. Дачная беседка. Он лишил ее девственности здесь — или она отдала ее ему сама, по доброй воле — все равно. Ему достаточно было прикоснуться к ней, чтобы она забыла, на каком свете она вообще находится, чему ее всегда учили, что было правильно, а что ложно.

Он дотронулся до ее щеки, и она очнулась от воспоминаний. Это не сон. Это реальность. Он рядом, живой.

Проклиная саму себя, Маргарита чувствовала жар от его прикосновений, словно теплая тяжесть скользнула внутрь ее тела, заполняя ее собой, проникая глубже, глубже, в ее женское естество.

— Может быть, мне звать тебя Маргаритой, а?

Она не могла ответить. Если бы она знала, как ее собственное имя звучало в его устах, она бы никогда не настаивала на этом. Ленивый вирджинский акцент добавлял ее имени прелесть, интимную нежность, о которой ей ничего не хотелось знать.

Его пальцы вплелись в ее прическу, он вытащил несколько оставшихся еще шпилек, и ее волосы рассыпались по плечам.

— Знаешь ли ты, что ночами я мечтал о тебе? Не о такой, какой ты была, не о девочке, но о женщине, обнаженной, с зовущими страстными губами?

— Нет.

— Да, я думал о тебе. Не только по ночам, но и днем. Сперва со злобой, затем с ненавистью. — Он жестко ухмыльнулся. — Затем я фантазировал о том, какой ты могла бы быть, какой ты станешь, когда окончится война, когда ты снова будешь моей.

Затем, не давая ей опомниться, Брэм положил ей руку на затылок, подталкивая ее к себе. Его лицо приблизилось, а губы накрыли ее рот, голодно, страстно. Зло.

Маргарита пыталась бороться с ним, толкая его в грудь, но вскоре она уже попала под власть его чар — точно так же, как это часто бывало в прошлом.

Его руки обвили ее, прижимая ее ближе к нему, и она снова осязала его тело, которое, казалось, было забыто ею. Он стал еще сильнее, еще стройнее, чем был. Она ощущала в нем огромную мощь и силу воли, пугавшие ее более, чем она раньше представляла себе, но и привлекавшие ее, приводящие в восторг.

Брэм сильнее сжал ее, приподняв ее так, что ей пришлось ухватиться за его куртку, чтобы удержаться на ногах. Его язык настойчиво проникал в недра ее рта, заставляя подчиняться. Затем он взял ее на руки.

Внутри нее бушевал смерч, она инстинктивно сильнее прижималась к нему. Она стала отвечать на его поцелуи. Как давно она не чувствовала себя женщиной!

Маргарита не думала о том, что он делает с ней, пока не поняла, что лежит на кровати. Боже мой! Что происходит? Это был человек, которого она поклялась ненавидеть, человек, променявший ее на военную славу. Человек, который не чувствует раскаяния в том, что разрушил ее планы на оставшуюся жизнь. Она была права, оставив его тогда.

Маргарита снова попыталась бороться, отталкивая его от себя. Но он был сильнее ее, и намного. По тому, как горели его глаза, было ясно, что он поставил перед собой цель. Брэм собирался овладеть ею сегодня вечером.

— Выбирай, — прошипел он сквозь сжатые зубы. — Сейчас или позже. Но ты будешь моей.

Она даже подумала сдаться. Он сделает ее своею, так или иначе.

Но только не сейчас, Господи, не сейчас.

Он, наверное, прочитал ответ в ее глазах, потому что вдруг отпустил ее. Ее юбки и панталончики помялись, она в одних чулках стояла на полу.

— Неужели ты так меня боишься?

— Да.

Ее честность, казалось, понравилась ему.

— Отвернись.

Она не могла контролировать себя: ее сильно трясло. Потихоньку она повернулась в узком пространстве между ним и кроватью. Он наклонился и поцеловал ее в плечо. Затем она услышала звук вынимаемой из кожи стали. Боковым зрением она заметила, что он достал нож из сапога.

Неужели он собирается убить ее? Здесь? Сейчас? За те преступления, в которых, как он считал, она виновата?

Ее сердце сильно забилось, Маргарита была уверена, что он видел, как пульсирует жилка на ее шее. Но он молчал, ничего не объясняя. Острие ножа коснулось ее спины, уколов ее сквозь складки ее одежды. Затем он уверенно стал разрезать шнуровку, ее платье распахнулось, хотя нижнее белье осталось нетронутым. Она испуганно взвизгнула, прижав к телу корсаж, когда он готов уже был скользнуть на пол.

Брэм отошел от нее.

— Иди и помойся, Маргарита.

Маргарита. А не Маргарет.

Боясь шевельнуться, она стояла на прежнем месте. Через секунду Брэм подтолкнул ее к лохани с водой.

— Иди же.

Маргарита, спотыкаясь, подошла к лохани и остановилась. Так она и стояла в ожидании, когда стихнет звук его шагов. Наступила тишина.

Обернувшись, она посмотрела на Брэма вопросительно. Тот явно понял ее молчаливый вопрос, но не спешил разогнать ее страхи. Вместо этого он сбросил свою куртку, положив ее на кровать. Затем стал расстегивать рубашку.

У нее пересохло во рту, когда постепенно он разделся. Крепкое мужское тело было кое-где покрыто черными волосами и исполосовано шрамами различной длины — белыми и розовыми.

— О, Господи, — вскричала она, и Брэм понял, что она заметила их только теперь.

Брэм посмотрел на нее темными горящими глазами, затем поинтересовался:

— А ты думала, что после войны я остался цел и невредим?

Маргарита словно окаменела. Она не была готова к такому ужасному открытию. Почему она не заметила их тогда, когда он поцеловал ее, в тот момент, когда он предложил ей выбрать из двух зол меньшее?

Он повернулся, попав в полосу света, и солнце осветило его старые раны.

— Ну, Маргарита? Тебя когда-нибудь интересовало, что случилось со мной? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что я вернусь к тебе со следами сабельных ударов на спине?

— Мне сказали, что ты погиб, если ты помнишь.

Казалось, это действительно совершенно вылетело у него из головы.

— Ты плакала, когда узнала?..

Маргарита молчала. Как она могла объяснить эмоции, захлестнувшие ее в тот день? Боль, горечь, скорбь и, наконец, ужас от того, что он так и не узнал ту тайну, которую она хранила. Он никогда не узнает, что она родила сына. Впрочем, так, наверное, было бы лучше. Намного.

— Думаю, теперь тебе лучше уйти, — сказала она с достоинством.

— Нет. Мне нужен ответ.

— Я не отвечу тебе. Я собираюсь искупаться, пользуясь твоим замечательным предложением.

— Отлично, — он развалился на кровати.

— Тебе не кажется, что ты должен оставить меня одну?

Он отрицательно покачал головой.

— Я твой муж.

— Я бы хотела помыться в одиночку.

— Твои желания меня не касаются, — его глаза потемнели. — Снимай с себя одежду и помойся, Маргарита.

Она хотела возразить что-то, но благоразумно промолчала. Нетрудно было догадаться, что, судя по его взгляду и по его позе, он не собирается никуда уходить. Ему будет только приятно сорвать с нее остатки одежды и толкнуть ее в воду. Но она не доставит ему такого удовольствия.

Маргарита опустила руки, и ее платье соскользнуло на пол, образовав гору кружева, шелка и атласа. Его нож испортил весь наряд. Он не задел ничего, кроме шнуровки на платье.

Она стояла, затаив дыхание, в полной тишине, пока взгляд Брэма блуждал по ее обнаженным плечам, по ее груди, трепетавшей под тонкой тканью, по ее панталончикам.

Переведя дыхание, Маргарита расстегнула крошечные перламутровые пуговички на корсете и сняла его. Затем скинула панталоны. Когда она выпрямилась, на ней была лишь пара тоненьких панталон, сорочка и малый корсет.

— Ты изменилась, — пробормотал Брэм, обращаясь, скорее, к себе, нежели к ней.

Она не отвечала — Брэм не заметил, что эти изменения ее тела вызваны рождением ребенка. Маргарита расстегнула корсет. Когда ей осталась пара пуговичек, Брэм внезапно потерял самообладание.

Он резко сел, но она остановила его, прежде чем он попытался пересечь комнату.

— Нет, — она сказала мягко, но непримиримо.

Расстегнув последнюю пуговичку, Маргарита сняла корсет, затем развязала панталоны. Шелк бесшумно скользнул с ее тела, оставив ее совершенно обнаженной под взглядом мужа.

Его взгляд был таким пылким, почти любовным.

— Ты так красива. Красивее, чем я себе представлял.

Она осталась стоять неподвижно под его внимательным взором. Наконец, она произнесла:

— Вспомни, Брэм. Ты был тем человеком, кто заставил меня отказаться от моего замужества и вернуться во Францию. Я умоляла тебя поехать со мной.

— Ценой моей чести?

— Разве много чести в том, чтобы сражаться за дело, к которому ты не имеешь никакого отношения? Я осталась верна тому, что считала правильным. Я не предавала, как ты, свои убеждения.

Не сказав больше ни слова, Маргарита повернулась и залезла в воду, чувствуя приятное тепло, расслабляющее ее усталое тело. Она согревалась, но в ее сердце по-прежнему таился холод. Нельзя было простить Брэму, что он променял свою любовь к ней на любовь к войне.

Долгие минуты в комнате стояла тишина. Ей так хотелось знать, о чем думает Брэм, что он чувствует, но она не смела снова столкнуться с ним лицом к лицу в поединке.

Тишина в комнате нарастала, становясь гуще, давя на нее с новой силой. Затем она услышала скрип, стук сапогов Брэма и звук захлопывающейся двери.

Глаза Маргариты закрылись, она приподняла колени и положила на них голову.

Он ушел.

Надолго ли?

Как ему удавалось, будучи далеко, требовать что-то от нее, жить рядом с ней в виде призрака в течение пяти одиноких лет?..

— Что ты собираешься с ней делать, Брэм?

Голос прозвучал прямо у Брэма за спиной, и он инстинктивно наклонился, чтобы достать из голенища нож. Он стоял, опершись о перила, глядя себе под ноги, крепко сжав зубы, дабы не завыть от тоски. Простой вопрос, заданный Кейси, заставил его понять, что он достаточно измучил себя собственными мыслями.

— Ну? — переспросил Кейси.

— Я собираюсь привезти ее домой в качестве хозяйки, — ответил Брэм человеку, которого считал лучшим другом на протяжении нескольких лет. Высокий, худощавый, даже несколько изможденный, Джим Кейси был его правой рукой.

— А она знает, что осталось от твоего дома?

Брэм сжал кулаки. Вернувшись в Солитьюд в конце войны, чтобы найти Мику, он обнаружил лишь руины, оставшиеся от его дома. Его гнев и боль были так велики, и только один человек смог его убедить поехать дальше.

Джим Кейси.

Он все понял.

Джим просто спас его в тот день, не позволяя ему кататься на лошади, готовый пристрелить любого, кто имел бы наглость надоедать ему.

Черт возьми. Неважно, что Шеффилд подозревал Джима Кейси в предательстве. Брэм в это не верил. И никогда не поверит. Он докажет, что Шеффилд ошибается.

— Судя по всему, она не очень-то рада видеть тебя, — заметил Джим.

— Думаю, ты прав.

— Это тебя удивляет? — Кейси оперся бедром о перила, которые Брэм сжимал так, словно это была шея Маргарет. Нет, не Маргарет. Маргариты.

— Она моя жена, — настойчиво произнес он, наверное, в сотый раз за эту пару дней.

— По мне так она совсем еще девочка, — сказал Джим.

Брэм недоверчиво уставился на Кейси.

— В таком случае, ты ее не разглядел.

В ответ Кейси хихикнул.

— Как будто я мог! Ты бы мне перерезал глотку, если бы я стал слишком пялиться на нее.

Брэм прищурился.

— Не обманывай себя, парень, — мягко сказал Джим. — То, что ты чувствуешь к ней, совсем непохоже на ненависть.

— Она предала меня.

— Да. И ты постоянно возвращаешься к этому в мыслях. — Он усмехнулся. — Но я уверен, что пока твоя голова занята этим, другая часть твоего тела вряд ли предается воспоминаниям. Так почему же ты послал за мной?

Дела. О них еще не было сказано ни слова.

— Ты мне нужен, чтобы некоторое время присматривать за ней.

Кейси нахмурился.

— Я думал, ты приказал ребятам идти впереди и вернуться к ночи.

— Я так и сделал. Но у меня есть еще кое-какие дела — собрать некоторые очень важные вещи — и я нуждаюсь в человеке, который посмотрит за Маргаритой, а остальных я пошлю охранять комнату с багажом.

— Личное…

— Ты мне поможешь? Или я попрошу Джеймса?

— Нет, нет. Я помогу.

— Прекрасно.

Брэм почти уже спустился с лестницы, когда Кейси снова заговорил.

— Ведь ничего не случилось, правда?

Брэм покачал головой, взглянув на своего друга.

— Вроде бы нет. А что могло случиться?

Но когда он сказал это, ему показалось, что в глубине серых глаз Кейси мелькнуло беспокойство.

Он ушел.

Маргарита, щурясь, взглянула на утреннее солнце, светившее в окна гостиницы, и обернулась на дверь, подрагивающую на петлях. Она знала, что это ребячество, но сделала вид, будто спит, пока Брэм не покинул комнату. Она не хотела с ним говорить. Во всяком случае до тех пор, пока она не попытается вновь возвести вокруг себя крепостные стены, разрушенные прошлой ночью.

Откинув одеяла, она встала на ноги и, увидев разбросанные по полу остатки своего нижнего белья, поморщилась. Брэм овладел ею вчера так грубо, но более всего она стыдилась того, что ей это не было неприятно.

Стоя, Маргарита разглядывала свое отражение в зеркале: у нее были румяные щеки и растрепанные волосы. Она походила на распутницу, бесстыдную гадкую девчонку. Но это ей было безразлично.

Эта мысль поражала ее. Ей следовало разозлиться на него за то, что он был так невежлив с ней; ей следовало ненавидеть его за все, что он сделал, за то, как он неоднократно портил ей жизнь. Но она не могла. Ощутив слабость, она снова направилась к кровати.

Нет. Нет!

Она не может испытывать нежные чувства к этому человеку. Он должен был убить их уже очень давно. Она сердилась, да, она умирала от злости. Она не могла любить его.

А может быть, она его любила?

Она закрыла лицо руками, стараясь скрыть от самой себя свою тягу к нему, но это ей не помогло. В глубине души — там, где лжи не было места, — она знала, что продолжает отвечать на чувства Брэма Сент-Чарльза.

Что теперь ей было делать? Маргарита не хотела сдаваться, превращаясь в безропотное существо, подарившее ему свою душу. Она не могла лишиться своей индивидуальности, силы, которую она приобрела за годы разлуки с ним.

И Джеффри. Как бы она могла объяснить, почему она скрывала его существование уже после возвращения Брэма?

Маргарита не желала об этом думать. На нее навалилась бесконечная усталость. Если бы ей удалось выспаться за ночь и у нее было бы время подумать, она бы посмеялась над своей собственной слабостью. Она бы просто не заметила ее.

— Здесь.

Она обернулась на густой мужской голос, и увидела Брэма, бесшумно входящего в комнату. Она инстинктивно сдернула простыню с кровати и прикрылась ею, зная, что в этом уже нет необходимости. Ее муж смотрел на нее так, что она поняла: он помнил, как она выглядела безо всяких покрывал.

Он кинул ей платье, Маргарита поймала его, и простыня упала на пол.

— Надень это. Я подожду тебя в холле.

Она с благодарностью посмотрела на него, его слова позволили ей собраться с мыслями, не замечая его взгляда и не вспоминая о том, что произошло между ними прошлой ночью.

— Что это?

Он насмешливо приподнял бровь.

— Платье.

— Я знаю, что платье, — раздраженно ответила она. — Но ведь ты его где-то взял? Оно, наверное, принадлежит кому-то другому. Откуда ты его принес?

— Это тебя не касается.

Маргарита гордо вздернула подбородок:

— Думаю, что касается. Я имею право знать, у кого ты его украл, прежде чем пойти в нем прогуливаться по городу. — Она вытряхнула его из чехла, в котором, видимо, оно довольно долго хранилось. — Сразу видно, что ты не купил его в магазине, — заметила она, проверяя этикетки и пуговицы.

Брэм никак не отреагировал на ее реплику.

— В чем дело, ты считаешь себя слишком важной персоной, чтобы носить набивной ситец?

— Спасибо тебе, — процедила она сквозь зубы.

— Тогда надень его. Прямо сейчас.

— Я просто…

— Одевайся, Маргарита! Нам пора ехать.

Он развернулся на каблуках и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Чувствуя, что его терпение на исходе, что злится он больше на себя, чем на нее, она вздохнула и стала умываться. Надев на себя панталончики, кофту и два корсета, она отшвырнула свою разорванную нижнюю юбку на кровать и взялась за платье.

На ней оно смотрелось просто ужасно. Носившая его раньше женщина была более крупной. Выше, толще, руки у нее были длиннее. Ей пришлось подвернуть рукава и использовать свою ленту для волос как пояс. Глядя в зеркало, она заключила, что стала похожа на беженку — или, на худой конец, на американку.

Когда Маргарита открыла дверь, Брэм уже ждал ее. Он посмотрел на свадебное платье, которое она несла в руках, и приказал:

— Оставь его здесь.

— Не оставлю.

Он быстро подошел к ней и сделал попытку выхватить платье у нее из рук.

— Черт возьми, Маргарита. Ты теперь моя жена. Моя.

— Разве это значит, что я должна быть расточительной? Ткань платья еще цела, его можно еще носить. Нет смысла его выкидывать.

— Я не позволю тебе снова его надеть.

— Отлично. Но я хочу, несмотря ни на что, его сохранить.

Его губы дрожали, но он решил не продолжать этот спор.

— Пойдем, — сказал он, беря ее под локоть и выводя из холла. — Мы уже потеряли пол утра.

Когда Маргарита вышла, никакого ожидающего их экипажа не было. Словно перемена одежды означала перемену всей жизни, и повозка, в которой они должны были продолжать свой путь, превратилась в крытый фургон, набитый сундуками и каким-то хламом.

— Что это? — спросила она, показывая на вещи.

— Нам нужно отвезти в Солитьюд некоторые вещи.

Маргарита хотела узнать, зачем им нужны стол и стулья, ведь в Солитьюде всего этого предостаточно, но, посмотрев на Брэма, она решила промолчать. Позже. Она спросит об этом, когда у него изменится настроение.

— Поехали.

Брэм повел ее к фургону. Вздохнув, она решила подчиниться. Брэм, судя по всему, находился в отвратительном настроении, словно то, что произошло между ними ночью, его страшно огорчило.

Это вполне естественно, думала она. Он овладел ею, совершенно не считаясь с ее желаниями. Он схватил ее, целовал ее, ласкал, погружаясь в пучину страсти, и…

Хватит!

Маргарита молила Бога, чтобы по ее лицу нельзя было догадаться, о чем она думает. Брэм не должен знать, что она вспоминает прошлый вечер. Приятную тяжесть и теплоту его тела, проникающую внутрь нее. Его руки, грубые и нежные одновременно, сладость его дерзких прикосновений.

Маргарита! Остановись! Она должна думать о чем-нибудь другом. Например, о Джеффри. О сыне. Их сыне. Если вдруг она решит остаться с этим человеком, придется его поставить перед фактом, что у них есть сын.

И это время уже близко. Когда они приедут в Солитьюд, его настроение исправится, она это знала.

— Брэм!

— Что?

— Как долго нам еще ехать?

— Верхом можно было бы доехать за час, но в этом фургоне, после починки — два, а то и три или четыре часа, все зависит еще от дорог.

Три часа. Может ли она так долго терпеть отвратительное настроение Брэма?

Время тянулось очень медленно. Большую часть дороги Маргарита сидела напряженно и гордо на скамье в фургоне, рядом со своим мужем, окруженная с разных сторон какими-то вещами: лестницей, металлическим лотком и вешалкой для одежды.

Вздыхая, она сидела, опершись локтем о ступень лестницы, и смотрела на проезжающий мимо пейзаж, вспоминая день, когда несколько лет назад они с отцом направлялись по этой же дороге в Солитьюд. Тогда было лето. Аромат свежескошенной травы и сена стоял в воздухе.

Оглядываясь назад, Маргарита не могла понять, как такая маленькая девочка, такая безрассудная, такая… глупая могла так измениться со временем, стать такой умудренной опытом дамой. Она пала жертвой любви и тирании собственного отца.

— Как долго еще? — быстро спросила она. Ландшафт, казалось, был знаком ей, но явно очень изменился, она не была уверена, что память ее не подводит. Большей частью дорога была неровной, кое-где она превратилась просто в сплошное грязное месиво. Часть леса с одной стороны дороги была выжжена.

— Несколько миль.

Ей стало не по себе. Это путешествие было нелегким опытом для нее, и она не забудет его никогда. Ее взгляд упал на супружескую чету, тащившуюся по обочине дороги, на спинах у обоих было по огромному узлу с вещами и корзины, прикрытые мешковиной. Беженцы. Черные, белые, поодиночке и целыми группами. Она видела их все чаще и чаще с тех пор, как они покинули Мэриленд и продвигались на юг, к Вирджинии. Но никто из них не произвел на нее такого впечатления, как эта пара, которую они встретили сегодня.

Она не ожидала увидеть так явно следы войны, встретить людей, бродящих в поисках жилища, спустя несколько месяцев после заключения мира. Но она вглядывалась в лица этих измученных людей, перенесших горе и нужду, — им теперь понадобятся годы, чтобы поправить свою жизнь.

— Ты и не предполагала, что все будет так, правда?

Маргарита вздрогнула, когда Брэм заговорил. Глядя на него, она заметила, как он сжал челюсти, смотря прямо перед собой, на мулов, везущих их домой.

— Нет.

— Ты ведь вернулась во Францию, чтобы избежать всего этого, не так ли?

— Да.

Однако, воображая себе наихудшее, представляя себя вдовой, она не могла реально оценить масштабы бедствия. Она всегда верила, что места вокруг Солитьюда благословенны, и потому всяческие несчастья минуют эту землю. Когда ее заставили поверить в то, что Брэм убит и что она уже никогда не вернется сюда, она почувствовала тоску по этому месту, по зеленым холмам и ароматным лугам. Земля обетованная.

Фургон остановился на вершине холма, и она взглянула на Брэма и на долину внизу.

— Вот мы и дома, Маргарита. Это и есть Солитьюд.

— Господи Боже, — прошептала она, ужас охватил ее при виде развалин, оставшихся от поместья.

Ее пальцы вцепились в ткань ее юбок, словно бы в поисках доказательства, что все это — реальность, а не сон. Образ, который она хранила в памяти эти годы, был совсем иным. Ей вспоминался кирпичный дом с белыми террасами, пышные сады и изгороди, конюшни, амбары и загоны, наполненные чистокровными скакунами.

Теперь все исчезло.

Дом съехал со своего фундамента и погрузился в кучу гальки, лежавшую неподалеку. Так же, как и амбар, перекосившийся на один бок, другие постройки были неузнаваемы, сады — сожжены дотла.

— Но как? — она с трудом выговорила эти два слова, во рту у нее пересохло.

Брэм посмотрел на нее, казалось, его взгляд потеплел.

— Неужели ты думала, что Солитьюд избежит подобной участи? Здесь же не было никого, кто смог бы защитить его от этого.

Маргарита не отвечала, зная, что, скажи она хоть слово, оно будет неправильно истолковано. Чем можно было объяснить ее уверенность, что каким-то мистическим образом Солитьюд все-таки устоит? Увидеть, в каком он состоянии, было для нее сильным ударом.

— Пошли! — Брэм погнал мулов с холма туда, где виднелась воронка от разорвавшегося снаряда, через горы кирпича, которые когда-то были воротами Солитьюда.

Ощущение, что Маргарита потеряла кого-то очень дорогого, стало расти, и она положила себе руку на грудь, желая справиться с подступившей дурнотой.

Так много воспоминаний для нее было связано с этим местом, так много образов, которые калейдоскопически сменялись в ее мозгу… Вот эта яма теперь на месте бывшей террасы. Она помнила, как однажды вечером она вышла сюда, чтобы глотнуть свежего воздуха, а за ней последовал Брэм. Он был так высок, так строен, так красив. И она совсем не сопротивлялась, когда он ее поцеловал.

Фургон остановился, и после секундного колебания Брэм спрыгнул на землю, протянув руки, чтобы помочь ей спуститься.

Маргарита заметила, как он нежно смотрел на нее. Как только ее ноги коснулись земли, она расправила свои слишком длинные юбки. Раньше эта земля была покрыта роскошной травой, теперь на ней нет ничего, кроме камней и пепла.

Она переводила взгляд с одних развалин на другие. Конюшни, где Брэм ей показывал жеребят, впервые дотрагиваясь до ее руки. Небольшая заводь реки, на берегу которой они как-то устроили пикник и он поцеловал ее в шею. Лужайки, на которых обычно паслась дюжина лошадей. Забор, за который она ухватилась, когда Брэм стоял за ней, лаская ее грудь. Беседка, где она подарила ему свою невинность и зачала сына. Все исчезло.

— Теперь мы будем жить здесь.

Прошло несколько минут, прежде чем до нее дошел смысл сказанного им. Она обернулась и недоверчиво посмотрела на своего мужа.

— Что?

— Мы будем жить здесь. В Солитьюде.

Она в смятении огляделась.

— Но где же?

— В амбаре.

Он начал вытаскивать из фургона вещи, и тогда только Маргарита поняла, что он не шутит.

— Ты хочешь, чтобы мы спали в амбаре? — Она посмотрела туда, где виднелся остов амбара, единственного уцелевшего здания, жить в нем было невозможно. Казалось, легчайшее дуновение ветерка способно превратить все сооружение в пыль.

— В амбаре? — переспросила она с сомнением в голосе.

— В амбаре.

Она зашагала рядом с ним.

— Но послушай, я не желаю спать в амбаре. Тем более если он в любой момент может упасть мне на голову.

Он, не останавливаясь, продолжал выгружать вещи, его взгляд теперь был полон раздражения. Однако она почувствовала, что он злится больше не на нее, а на ситуацию, в которой они оказались. Когда он заговорил, его голос стал таким низким, что почти превратился в шепот.

— Ты будешь спать там, где я укажу тебе. Дом и все постройки будут восстановлены. Мы станем жить здесь, это наша собственность, и я не позволю кому бы то ни было снова здесь все уничтожить.

— Это Мика приказал тебе так поступить? — спросила она. — Может быть, об этом шла речь в телеграмме, которую ты получил?

Брэм рассказывал ей, что его брат переселился в Огайо. Она считала, что он не имеет права требовать от Брэма заботиться в его отсутствие о поместье.

— Мика отдал мне дом и все наследство.

— Что? — выдохнула она. Мика Сент-Чарльз, который, как она знала, никогда бы не бросил свой дом. Он обожал свою семью и свое жилище. — Почему же он так поступил?

Брэм сощурился.

— Слишком много вопросов на сегодня.

— Но ведь ты не желаешь мне сам рассказывать.

— Я говорил тебе, что Мика влюбился. Он женился второй раз на женщине, которую встретил в Огайо. Он весьма доволен и хочет жить там, где ее дом, поэтому он подарил мне Солитьюд.

Она прикрыла глаза рукой, чтобы осознать то, что только что услышала.

— А Мика знает о… — она махнула рукой в сторону развалин.

— Да. Он первым обнаружил это.

— Бедный Мика, — сказала она с подлинным сочувствием в голосе, зная, насколько ужасно было для него видеть Солитьюд в таком разорении. — А как же Джексон?

Губы Брэма дрогнули.

— Он пока не вернулся домой. Мы ничего… не знаем о нем. Некоторое время здесь был сторож, но потом он состарился и переселился к своей дочери.

Она вздохнула.

— Так много изменилось — в твоем доме, в твоей семье. Трудно поверить, что это не страшный сон, а реальность.

— Страшный сон, который стал реальностью, — поправил Брэм, глядя ей в глаза. — С нами много всего произошло с тех пор, как ты уехала. Если бы ты осталась, то хоть как-нибудь помогла бы. Это случилось потому, что Солитьюд пустовал, а если бы ты жила здесь, я бы нанял сторожа и охранников для тебя. Люди, которых мы просили позаботиться о доме, рано или поздно уходили воевать.

Она сжала губы.

— Ты не можешь винить меня во всех своих несчастьях.

— Могу.

Она вздрогнула, услышав в его голосе откровенную злость.

— Если бы ты была здесь, сторож и охранники никуда бы не делись. Люди, которые это сделали, быстро унесли бы отсюда ноги, если бы Солитьюд был обитаем.

— Но они бы и со мной могли обойтись не менее гнусно!

Он посмотрел на Маргариту так, словно эта идея раньше ему не приходила в голову.

— Мне кажется, что ты должен за все это упрекать только себя, — сказала она страстно. — И повстанцев, которые вели себя, как дикари.

— Армия Конфедерации ничего не могла с этим поделать. Все было разорено группой фанатиков под руководством Эзры Бина.

— Бина? — тихо переспросила она, силясь вспомнить кажущееся ей знакомым имя.

— Микиного тестя, — он вытащил очередной сундук из фургона и понес его в амбар. — Ты должна была остаться, Маргарита, должна была.

Маргарита прикрыла глаза, вслушиваясь в звук его шагов, и дурнота вновь начала подступать к ее горлу. В конце концов она узнала достаточно всего, чтобы очередной раз прийти к выводу, что была права, оставив Брэма и вернувшись во Францию. Ее обожаемый Джеффри не выжил бы здесь, без медицинской помощи. А если бы она была одна… Она вздрогнула, ее решение окрепло. Она правильно сделала, что вернулась во Францию.

Но как она могла объяснить ему свою правоту?

Джим Кейси предал всех.

Устроившись на самой вершине холма, Брэм оглядывал окрестности Солитьюда, теребя в пальцах стебелек травы.

Сундуки, полные золота и боеприпасов, да генеральское звание, тайно присвоенное Кейси, — вот и вся цена, назначенная Джимом за его доброе имя и честь. Цена его бесстрашия и воинской доблести… и анонимности, кроме того. До этих пор Кейси ни разу не навлекал на себя подозрения, И если бы Брэму не удалось задержать этого «патриота», если бы в руки к нему не попали те злосчастные документы, доказать виновность Кейси было бы невозможно. Да и нынешних улик недостаточно, чтобы полностью изобличить его…

Будь все проклято. Почему, Джим, почему ты пошел на это? Как вообще мог такой человек, отдавший армии двадцать лет своей жизни, бывший участник мексиканской кампании, стать предателем?.. Как Кейси отважился на этот шаг — после стольких лет самоотверженного труда во благо Конфедерации? В свое время он добровольно пришел в секретную службу. Тогда за ним прочно закрепилась репутация бунтаря-одиночки. Из-за его решительного отказа присягнуть на верность правительству Севера друзья и домочадцы осыпали Джима насмешками и упреками, которые он стойко сносил. И все это оказалось отметено прочь в одно мгновение ока. Нет, в этом не было решительно никакой логики.

За его спиной послышались шаги. Автоматически Брэм потянулся за револьвером, который висел у него за поясом, и резко обернулся, готовый в любой момент выстрелить в незваного гостя. Однако позади себя он не обнаружил никого из своих врагов: Эриксона, Джеймса или Кейси. В нескольких шагах от него стояла Маргарита.

На ней было то самое безобразное ситцевое платье, которое Брэм выменял за фунт сахара у жены хозяина гостиницы. Однако, невзирая на это, на безжалостно бьющие ей прямо в глаза солнечные лучи, на растрепавшиеся под порывами ветра волосы, она все же была красива. Не той кукольной красотой, которая присуща большинству хорошеньких женщин. В облике Маргариты было нечто щемящее и трогательное, заставлявшее пристальнее вглядываться в ее черты; нечто, притягательное настолько, что Брэм с трудом принудил себя отвести от нее взгляд.

Щеки его коснулось холодное дуновение ветра. Должно быть, Маргарите — с ее-то чувствительной кожей! — было еще холоднее, но она даже не пошевельнулась. Так прошло несколько долгих минут.

Наконец она произнесла:

— Я решила узнать, не случилось ли с тобой чего-нибудь.

Брэм шумно вздохнул и отвернулся. Прищурившись, он смотрел на восходящее солнце. Нет, пусть это место и не представляло собой ничего особенного с точки зрения живописца, зато оно являлось почти идеальным укрытием.

Видя, что он по-прежнему хранит молчание, Маргарита решилась продолжить свою фразу:

— Прошлой ночью ты не вернулся домой. Ты…

— Твои заботы о моем благополучии весьма трогательны, — прервал ее Брэм. В его намерения не входило давать столь желчный ответ, однако опрометчивые слова уже сорвались с его губ.

— Твоем благополучии? — повторила она. — А разве тебя волнует мое благополучие? Ты привез меня в этот забытый Богом укромный уголок — черт бы его побрал! — и объявил, что мы останемся здесь на неопределенное время. Неудивительно, что я слегка испугалась из-за того, что с тобой могла произойти какая-то неприятность. Меня вовсе не прельщает остаться погребенной заживо в этом безлюдном месте!

Брэм вздохнул, отбросив прочь травинку, которую он все это время теребил в руке.

— Черт возьми, Маргарита! — Он обернулся к ней и встал, уперев руки в бока. — Когда ты, наконец, поймешь, что никогда никуда не уедешь отсюда?! Ты — моя жена, твое место — рядом со мной, и твой дом — здесь, в Солитьюде. Ты останешься здесь, покуда не придет твой черед занять положенное тебе место в нашем фамильном склепе.

Он ожидал, что Маргарита примется яростно спорить с ним; ожидал всего, чего угодно. Однако она лишь скрестила руки на груди и, устало сощурясь, посмотрела ему прямо в глаза:

— Зачем ты все это устроил, Брэм? Зачем приложил столько усилий, чтобы вернуть меня? Ведь совершенно очевидно: все нежные чувства, которые ты некогда питал ко мне, давным-давно утрачены.

В ее голосе прозвучало столько горечи и безысходности, что на краткий миг сердце Брэма смягчилось. Однако это заставило его еще сильнее ожесточиться. Она всегда умела им манипулировать, вертела им, как хотела. Перед их скоропалительной женитьбой Брэм был готов босиком проделать весь тернистый путь их предстоящей семейной жизни. И всякий раз направление этого пути зависело от одного движения мизинца Маргариты…

Обнаружив, что он продолжает молчать, Маргарита вздохнула:

— Ты снова исчезнешь на целый день? Или будешь держать меня в напряжении из-за того, что можешь вернуться в любую минуту? — Она вскинула обе ладони, словно предупреждая этим жестом возможные возражения. — Нет-нет, не нужно ничего говорить. Куда бы ты ни отправился, чем бы ни занимался, — все это меня не касается.

Она дотронулась до его плеча и зашагала вниз, к сараю, совсем не будучи уверена в том, что ее слова надолго запечатлелись в памяти Брэма. Однако Маргарита не упрекала себя. Ничуть. Она поступила совершенно правильно.

Ах, насколько спокойнее жилось бы ей теперь, будь она замужем за Элджерноном Болингбруком III! От скольких хлопот она бы избавилась, расторгнув свой нынешний брак с Брэмом и принявшись за поиски нового спутника жизни! Зачем же он так настойчиво стремился вернуть ее, зачем заставил ее возвратиться в Солитьюд?!.

Неужели… неужели она все еще продолжала его волновать?..

— Начни ты первая, Маргарита.

— Вряд ли это будет справедливо.

— Почему же?

— Если я начну говорить первой, ты всегда сможешь выслушать меня, а потом откажешься раскрыть свой секрет.

Губы Брэма искривились.

— Ты так мало мне доверяешь?

— Да.

— Очень глупо.

— Зато искренне. Что, по-твоему, я могу ответить после всего, что пришлось мне пережить за последние дни?..

— Я ни разу не солгал тебе. С самого начала нашей совместной жизни я, хоть и не представлял собой ничего выдающегося, был абсолютно честен с тобой.

Болезненно честен — во всех отношениях, могла бы прибавить Маргарита, однако удержалась от соблазна.

— Нет, ты первый, — сказала она упрямо.

Брэм перешагнул порог, Маргарита последовала за ним и едва не упала: он ступил на одну из тех тропинок, которые, как она подозревала, раньше были глубокими траншеями. Но теперь это были всего лишь небольшие впадины, покрытые тонким слоем песка. Они шли к холму, к тому самому месту, где Маргарита впервые смогла бросить беглый взгляд на Солитьюд. Поднявшись на вершину холма, Брэм наконец обернулся и, приобняв ее за плечи, заставил свою жену взглянуть вниз.

— Вот это, Маргарита. Все свободное время я думал только об этом.

— О Солитьюде? — спросила она, несколько смущенная тем, что всюду, куда бы она ни посмотрела, царило полное опустошение. Она надеялась, что Брэм подразумевал вовсе не это.

Он вздохнул, словно сожалея.

— Вглядись пристальней, Маргарита. Или ты обессилена настолько, что уже ничего не можешь увидеть?

Она изо всех сил напрягла зрение, пытаясь понять, что же он имел в виду. Взгляд ее скользил по деревьям, украшенным по-осеннему яркой листвой, по блеклой земле, холмам, по развалинам их дома… В воздухе витали свежие ароматы леса: терпкий запах прелых листьев, который невозможно спутать ни с чем, аромат вянущей травы. Ну, что еще? Что еще могло занимать разум этого человека, заставив его за ничтожный отрезок времени измениться почти до неузнаваемости?

— Жизнь, Маргарита, — с силой произнес Брэм над самым ее ухом, когда стало очевидно, что ей не удастся проникнуть в его тайну. — Моя жизнь. Мое будущее. В течение нескольких последних лет это были единственные вещи, за которые я цеплялся. Мысли о них управляли мной — день за днем, час за часом. Я видел, как была повержена в прах Конфедерация, а Содружество, чтобы одержать победу, прибегло к самым неслыханным по своей жестокости способам. Я видел, как втаптывалось в грязь все благородное и светлое, что есть в человеке. Я был свидетелем того, как люди унижали и оскорбляли друг друга, предавали поруганию все самое дорогое, что у них было. И все это происходило ради одного: чтобы выжить.

Пальцы его вцепились в руку Маргариты.

— Ты все время повторяешь, что я изменился, и это правда. Я не намерен больше мириться с тем, что мое будущее может зависеть от капризов судьбы или от человеческого тщеславия. В этой войне я смог выжить только потому, что сам того пожелал. И будь я проклят, если позволю кому бы то ни было отобрать у меня жизнь во имя политических интересов или патриотизма. — Брэм повернулся к ней. — Даже если это будешь ты, Маргарита.

Она не успела ничего ответить, так как Брэм склонил голову, и его губы прижались к ее губам. Его руки сомкнулись вокруг ее талии, и Брэм с легкостью поднял ее. В поисках опоры она вынуждена была обвить руками его шею, и он тут же принялся с жадностью, даже с каким-то отчаянием покрывать поцелуями ее глаза, губы, шею… Маргарите показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Сейчас для нее перестал существовать весь мир, кроме этого небольшого места, их уголка, уцелевшего лишь благодаря неукротимой энергии этого мужчины. На нее вновь нахлынули тысячи воспоминаний, которые она прежде упорно отгоняла от себя. Когда они только-только сблизились, объятия Брэма казались ей чересчур грубыми, почти отталкивающими. Однако юный, пылкий мальчик, покоривший некогда ее сердце, с годами превратился в страстного, нежного мужчину, устоять против которого было трудно.

Брэм стал медленно клонить ее к земле, и Маргарита не воспротивилась этому. Он опустил ее на ложе из осенних листьев, источающих пьянящий аромат, и вновь страстно и настойчиво стал целовать ее. Маргарита все так же покорно подчинялась ему. Затем Брэм овладел ею, и она в полной мере возвращала ему его объятия, понимая, что никогда прежде, с их первой брачной ночи, она не была готова отпустить себя на свободу с этим человеком. Что-то непонятное, необъяснимое происходило сейчас между ними, — какая-то неизведанная дотоле буря чувств, которая не могла пройти бесследно. Теперь они должны были либо вновь воссоединиться… либо расстаться. На этот раз навсегда.

Когда страсть его была утолена, а тело — пресыщено любовью, Брэм приподнял голову, и это движение заставило Маргариту посмотреть на него.

— Ты понимаешь, Маргарита? Теперь ты меня понимаешь?

Ее тело ныло, болело и, казалось ей, вот-вот рассыплется на части. Но Маргарита не решилась прервать Брэма. В этой ситуации это было бы неуместно.

— Ты понимаешь меня, Маргарита?..

Она хотела отрицательно покачать головой, притвориться равнодушной, но не смогла. Несколько лет Брэм Сент-Чарльз прожил в созданном им самим аду. Маргарита могла лишь молить Бога о том, чтобы ее мужу и впредь удавалось перебороть себя, чтобы он смог обрести привычный для него уклад жизни и отыскать в этой жизни свое место, занять какую-то нишу. Не только для себя — для них обоих.

Но сильнее всего она молилась о том, чтобы Господь позволил ей найти способ поведать мужу, как она боролась за выживание, — лихорадочно и настойчиво. Не ради себя одной, нет.

Ради их сына.

Поворочавшись с боку на бок на мягком сенном матрасе, Маргарита наконец открыла заспанные глаза. Она лежала, тесно прижавшись щекой к подушке. В памяти ее проплывали вчерашние события.

Молодая красавица, сидевшая в парчовом кресле и ожидавшая возвращения мужа, казалось, не имела ничего общего с той женщиной, с которой этим утром расстался Брэм Сент-Чарльз. Ее волосы были тщательно причесаны и уложены на затылке в пучок, заколотый несколькими фигурными шпильками, и только одна длинная подвитая прядь свободно спадала на ее левое плечо.

Она была одета в простое темно-синее платье с бархатной черной отделкой. Никто бы, глядя на этот наряд, не подумал, что он был приобретен еще перед войной. С ним прекрасно гармонировали бархатная сумочка, отороченная кружевами, изящные черные туфельки и чулки из чистого хлопка. Весь ансамбль в целом производил впечатление подчеркнутой элегантности. Становилось ясно, что он предназначался для чего-то большего, чем, например, прогулка по цветущему саду.

У Маргариты перехватило дыхание, когда она увидела не спеша идущего по улице Брэма. Он тоже не зря провел этот день. Волосы Брэма — хоть они и казались чуточку длинноваты — выглядели чистыми, ухоженными и были гладко зачесаны назад. Щеки и подбородок были выбриты до синевы, на них не было ни малейшего следа щетины, обычно густо покрывавшей лицо Брэма. Свою пыльную, выжженную солнцем униформу он сменил на белоснежную льняную рубашку, отлично сшитые темно-коричневые брюки, черный пиджак и новенькие, сверкающие до блеска ботинки.

— Он сошел бы за ангела, изгнанного из рая, — прошептала стоящая рядом с Маргаритой София.

Маргарита согласилась с ней — про себя.

Уверенно, по-хозяйски Брэм перешагнул порог ателье. Его взгляд остановился на Маргарите, которая тут же вскочила и продолжала молча стоять все то время, пока он осматривал ее фигуру, наряд, прическу. Когда он дал ей знак повернуться, она безропотно подчинилась и с удивлением подумала, что София, вероятно, была права. Неужели сейчас, когда она не могла видеть его взгляда, в глазах его светилась любовь? Кто знает, может, он и вправду с обожанием наблюдал за каждым ее движением?

— Большое спасибо, София, — произнес он глубоким, низким голосом.

— Право, Брэм, не стоит благодарности! Остальные вещи — как только они будут готовы — я пришлю вам домой.

— Прекрасно. Ты подобрала еще кое-что, помимо того, о чем я просил?

— Ну разумеется! Своей очереди дожидаются несколько коробок с обычными домашними платьями, несколько юбок и рабочих блузок… так, еще добротные, прочные перчатки, передники и около дюжины пар чулок. Я выбирала как можно более практичные вещи, поскольку думала, что в хозяйстве тебе понадобится помощь твоей женушки. София лукаво подмигнула. — Одна из моих работниц согласилась доставить вам заказ сегодня вечером — ей это по пути. Я пришлю тебе счет, Брэм.

Он кивнул, решительно подхватил Маргариту под локоть и без лишних церемоний вышел вместе с ней на улицу, не произнеся при этом ни слова.

Какое-то время они молча шагали по мостовой.

— Итак? — спросила наконец Маргарита, не в силах больше выносить напряженного молчания.

— Что «итак»?

— Что ты думаешь о работе Софии? — Она проклинала себя за жгучее желание услышать от него хоть какие-то одобрительные слова. Если бы ей удалось выудить из Брэма хоть скупой комплимент…

— М-м-м… сойдет, пожалуй.

«Сойдет!» — эти слова эхом отдались в ее мозгу. Сойдет! Будь проклята эта его вечная сдержанность! Целый день она позволяла вертеть себя из стороны в сторону и колоть булавками, как куклу, все это — ради того, чтобы выглядеть как можно лучше. И все, что он способен сказать по поводу ее внешнего вида — это: «Сойдет!»

Она внезапно остановилась, так что Брэм едва не налетел на нее, и с яростью поглядела ему в глаза:

— Послушай, ты ведь мог не тратить на меня ни денег, ни времени! Достаточно было просто послать за моим приданым! И совершенно незачем было вести меня к Софии!

Брэм подступил к ней так близко, что она ощутила жар его тела и почувствовала запах лавровишни, исходивший от его кожи:

— Если бы за этот наряд заплатил кто-то другой, я бы ни за что не позволил тебе надеть его.

Сердце Маргариты екнуло. Она была испугана — такое богатство оттенков прозвучало в его голосе.

Брэм наклонил голову, так что Маргарита, как ни старалась, не смогла избежать его сурового, испытующего взгляда:

— И знаешь, почему? Потому что ты — моя жена. И я, только я несу за тебя ответственность.

— И это все?

На миг глаза Брэма вспыхнули, словно он был рассержен тем, что Маргарита не придает его словам особого значения.

— Разве этого недостаточно?!.

Маргарита вспомнила о словах Софии: итальянка была искренне уверена в том, что Брэм дорожит своей женой. Да, похоже, так оно и есть. Он и правда дорожит ею — на свой лад. Маргарита вдруг с изумлением поняла, что никогда и не хотела ничего большего.

И тем не менее она не просила его окружать ее неусыпной заботой! Оставив вопрос Брэма без ответа, она хмуро произнесла:

— Думаю, будет лучше, если мы сразу отправимся домой. Посмотри: скоро совсем стемнеет.

Он не сдвинулся с места, лишь пристально поглядел на нее, и этот взгляд заставил Маргариту поежиться.

— Оставь свои уловки, Маргарита, это бесполезно.

— Уловки?.. — слабо переспросила она. Какое холодное бешенство прозвучало в его голосе!

— Все эти обычные женские штучки, которые вы используете, чтобы заставить мужчин прямо-таки вывернуться наизнанку! С их помощью вы вьете из нас веревки. Это хлопанье глазками, деланная застенчивость, притворное незнание жизни… — он наклонялся все ближе и ближе. Уличное движение вокруг них застопорилось. — Эти вопросы, которые ты мне то и дело задаешь, все эти допросы с пристрастием, которые ты мне устраиваешь — они преследуют совершенно определенную цель.

— Какую же?..

— Ты думаешь, что сможешь заставить меня полностью подчиниться тебе. Ты надеешься выудить из меня признание, что я по-прежнему нахожу тебя красивой, умной… непреодолимо желанной… Хочешь свести на нет всю мою решимость и превратить меня в кусок замазки в твоих руках. Но нет, дорогая, этот номер не пройдет. Я решительно отказываюсь пасть жертвой подобных махинаций.

Промолвив последние слова, он повернулся и зашагал прочь, очевидно, воспринимая как должное то, что она последует за ним.

Маргарита действительно пошла за ним — но вовсе не потому, что Брэм ждал этого, нет…

По другой причине.

Посреди его взволнованной речи она вдруг услышала слова, явно вырвавшиеся у Брэма против его воли.

Брэм Сент-Чарльз по-прежнему находил ее желанной.

Умной.

Красивой.

И впервые за все то время, что они находились в разлуке, Маргарита поняла, что она на правильном пути. Ей удалось удержать Брэма. Сейчас это было важнее всего.

Они вернулись в Солитьюд поздним вечером. Местность в лунном свете казалась еще более заброшенной, пустынной и зловещей. Сквозь перистые облака пробивались серебристые лунные лучи, освещавшие землю, усеянную золой и щебенкой. Вид обугленных кустов, оставшихся на месте розария и фруктового сада, заставил Маргариту в ужасе вздрогнуть, как если бы взору ее предстало кладбище.

— Мы восстановим все это, Маргарита, — сказал Брэм, в очередной раз с ошеломляющей точностью прочтя ее мысли.

— Как? — Она умоляюще взглянула на него. — Ты, конечно, можешь тратить деньги на одежду, еду и боеприпасы, — она махнула рукой в сторону долины, — а заново построить Солитьюд нам удастся разве что с помощью Провидения.

На лицо Брэма набежала тень, и Маргарита в испуге подумала, не оскорбила ли она его своим замечанием.

— Маргарита, а если я скажу тебе, что Провидение согласно прийти к нам на помощь?

Она почувствовала прилив страха, но решительно воспротивилась ему. Она больше не позволит сомнениям мучить себя.

— Что с тобой, Маргарита? Разве ты не рассказывала мне, что согласилась стать женой Элджи ради денег? Неужели богатство все еще волнует тебя — уже в то время, когда ты стала женой богатого человека?..

— Но война…

— …лишила нас очень многого, верно. Но кое-что я наскреб, как видишь.

Маргарита ощутила очередной прилив горечи и боли. Кейси был прав. Каким-то образом Брэм извлек прибыль из своей службы в рядах армии Конфедерации.

— Что ты делал, Брэм? — она сжала его руку. — Какие преступления ты совершал, скажи?..

— Преступления?!

— Ты… воровал? Или был мародером?

Ледяное молчание было ей ответом. Затем Брэм высвободил свою руку из плена ее пальцев.

— Дорогая, ты не имеешь обо мне ни малейшего представления.

Словно не слыша его слов, Маргарита заговорила вновь:

— У нас есть прекрасный адвокат, который сможет полностью тебя оправдать. Твоей репутации не будет нанесено ни малейшего урона. Тебя представят как человека, не вынесшего тягот войны, чей рассудок совершенно помутился. Мы скажем, что все, кому ты когда-либо нанес ущерб, теперь отомщены, и…

— Тс-с-с. — Он приложил свой палец к ее губам. В этот раз в его голосе послышалась непонятная нежность. — Маргарита, я ничего не крал.

— Но… но эти деньги…

— Они мои. Вернее, моей семьи. Мы стали укрывать сундуки с фамильными ценностями еще до того, как начался конфликт между Севером и Югом. Это настоящие сокровища, большая их часть передавалась в моей семье из поколения в поколение. Они были поделены между нами, братьями Сент-Чарльзами. А теперь, когда цены на золото подскочили до потолка, всего этого более чем достаточно, чтобы почти ни в чем не знать отказа.

— О! — только и могла в замешательстве произнести Маргарита. Брэм потрепал ее по щеке, потом слегка запрокинул ее лицо — пятна лунного света падали на него:

— Ты тревожилась за меня, Маргарет?

Она попыталась выскользнуть из его рук, проклиная себя за свою дурацкую вспышку, но Брэм крепко держал ее.

— Те деньги, что отобраны из сокровищницы Сент-Чарльзов, никогда не попадут в твои руки. Ты это знаешь, дорогая?

Эта реплика причинила ей боль сильнее, чем если бы он и вправду ранил ее.

— Меня не волнует это чертово богатство!

— Но ведь ты же была готова выйти замуж за Элджи из-за денег!

— Я хотела выйти за него, чтобы обеспечить хоть какие-то средства к существованию!

— Кое-кто считает, что ты хотела стать его женой с корыстными целями.

— Нет, — устало возразила она. — Я всего-навсего рассуждала практически.

— Но с тем же успехом ты могла заниматься прежними делами — результат был бы тем же. Ты стала достаточно известной личностью. Почему же ты не подождала некоторое время — самую чуточку — вместо того, чтобы очертя голову заключать брак?..

Маргарита слегка фыркнула:

— Жоли платит мне столько, сколько может, но большая часть его прибыли уходит на владельцев галереи, на поставщиков — ну, и на его личные траты. Та известность, которую я приобрела, мимолетна. Но это, быть может, и к лучшему. Я все равно не смогла бы зарабатывать столько, чтобы моя семья ни в чем не знала отказа и жила достаточно комфортно.

— Ты могла бы позировать и другим художникам. Устраивать дополнительные сеансы.

— О, нет! Жоли — единственный, кому я позволяю рисовать себя.

— Почему?

— Я полностью доверяю ему.

Пальцы Брэма вцепились в ее руку:

— Он твой любовник?

Она не смогла удержаться от вырвавшегося у нее смешка:

— Кто, Жоли?!. Ты наверняка видел его портреты. Это сутулый, похожий на средневекового кудесника старичок в очках и к тому же — с белоснежной козлиной бородкой.

— Он был твоим любовником? — вновь спросил Брэм.

— Да нет же! — она яростно оттолкнула его руку. Ни один мужчина ни разу не дотронулся до меня, кроме тебя!

Эти слова эхом отдались в ночной тиши, но Маргарита не жалела о том, что сказала это вслух. Никогда еще она не видела, чтобы глаза Брэма так сверкали. Ей показалось, что незримый груз, который он нес на своих плечах, чуть полегчал. Руки его скользнули по ее бедрам, пробравшись под ткань ее платья, пальцы дотронулись до нежной кожи.

— И ни один мужчина не дотронется до тебя, кроме меня, — глухо произнес он. Отпустив поводья, он направил свою лошадь вскачь с холма.

Возле амбара их встретили двое людей Брэма. С таким видом, как будто они выполняли самую обычную работу, которой занимаются по нескольку раз на дню, встречающие подхватили лошадь под уздцы, остановили повозку и принялись выгружать оттуда продукты, закупленные Брэмом в Кейлсборо.

Вслед за этим Брэм повел ее в амбар, и Маргарита поняла, что, в сущности, ничего не изменилось. Да, сегодня она получила в подарок новые платья — нарядные и не очень; она провела целый день вдали от Солитьюда в свое удовольствие; она пила чай, сплетничала и веселилась. Но неумолимая реальность вновь вставала перед ней — вместе с кучей мелких забот, которых Маргарита так старалась избежать.

— А животные тоже к нам присоединятся? — спросила она Брэма с замиранием сердца.

Брэм целый день ломал голову над решением этой проблемы. Маргарита даже не особенно удивилась, обнаружив, что за время их отсутствия в амбаре появилась дюжина свиней, которых пригнал туда Брэм.

— Нет, не волнуйся, — его рука скользнула по ее подбородку, и Маргарита почувствовала, как безнадежное уныние отступает.

— Ну а твои люди? Они что, решили распределить между собой места на чердаке?..

— Нет, они, скорее всего, предпочтут остаться в палатке, где им не нужно уделять слишком много внимания своим манерам.

— Только поэтому?..

Ладонь Брэма легла ей на спину. Это прикосновение было теплым и ласковым.

— Они слишком долгое время обходились без женской ласки и нежности и потому предпочитают говорить о всех волнующих их вопросах открыто, без обиняков, не стараясь щадить ничей слух. Хотя все они умыты и выбриты — можешь оценить.

— О!.

— Поэтому в амбаре останемся только мы с тобой. Одни.

Брэм открыл дверь, пропуская жену внутрь, и попросил ее оставаться на месте, пока он не зажжет лампу. Чиркнула спичка, и в темноте замерцал слабый огонек, мало-помалу разгоравшийся все ярче и увереннее. Вскоре пламя осветило все углы амбара, и от увиденного у Маргариты перехватило дыхание.

Обстановка в амбаре изменилась полностью.

До этого Маргарита попыталась создать в помещении уют при помощи той скудной мебели, которую Брэм привез в Солитьюд еще в первые дни после их бегства. Но теперь интерьер стал просто роскошным. Толстые абиссинские ковры покрывали земляной пол, повсюду висели медные светильники, «комнаты» были заставлены крепкими стульями и удобными оттоманками, каждая деталь была обдумана. В одном из стойл стены были обиты свежими сосновыми досками, там стояли печь и буфет. В другом находились кувшин и лохань, тумбочка и сушилки. Чуть дальше, где раньше хранились сено и зерно, покоились диван и кресло-качалка, два стула, кушетка и три стола, отделанные под мрамор, покрытые вышитыми салфетками, на которых стояли вазы с бархатцами.

— Брэм! — выдохнула она в изумлении. Она вдруг испугалась, что все это исчезнет.

Брэм нахмурился.

— Не придавай такого значения тому, что ты видишь, Маргарита. Это вовсе не было сделано ради твоего удовольствия. После твоих попыток обустроить наше жилище я подумал, что, пожалуй, приятно жить в нормальном доме. Сегодня, гуляя по городу, увидев Софию, покупая для себя различную одежду и другие вещи, я решил, что до сих пор совершенно не заботился о моем личном комфорте. Мои ребята и я работали большую часть дня, затем я забрал тебя.

— Конечно, — она была слишком смущена, чтобы говорить длинные фразы. Еще вчера он так противился подобному обустройству.

Брэм подошел к серванту, стоявшему возле дальней стены. Множество сверкающих бутылок и стаканов скрывалось в недрах одного из ящиков. Он наполнил два высоких стакана ликером и протянул один ей.

— Шерри?

Она приняла его не потому, что ей хотелось выпить, а потому, что он предложил ей. Потому, что его взгляд стал мягче. Хотя вся ситуация ей казалась несколько странной. Совершенно изменившийся амбар, вино, и они, вдвоем.

— Этот цвет тебе очень идет. Я уже говорил тебе?

Она покачала головой.

— Твои глаза сияют. И твоя кожа кажется такой бледной. — Он нежно погладил ее по щеке. — Я представлял себе тебя такой всегда.

— В амбаре?

Он улыбнулся. Как ей хотелось, чтобы это случилось, она так мечтала о его улыбке.

— Нет. Но ведь так случилось, правда? — Брэм погладил ее по волосам. — Ты голодна? — спросил он. Его голос был таким густым, глубоким, нежным, что ей показалось, будто он спрашивает совсем не о еде. Она задрожала.

— Нет.

— Отлично. И я. И пить я не хочу, — он взял у нее стакан, сел с ней рядом, а потом уложил ее на их новую кровать.

Маргарита знала, что произойдет потом. Она поняла это с той самой секунды, когда он положил ей ладонь на запястье, чтобы ввести ее в амбар, и даже раньше, когда он вернулся за ней к Софии.

Он взял ее лицо в свои руки, и она не сопротивлялась. Ее охватила любовь, и она гордилась, что он ей так нужен, что он рядом.

— Я хочу заняться любовью с тобой, Маргарита.

— Да.

— С тобой, Маргарита.

Она могла дать только один ответ.

— Да.

Произнося это слово, она знала, что соглашается не просто на его прикосновения. Она решила дать себе и ему еще один шанс, в будущем.

Его глаза искрились. Он наклонился и поцеловал ее, страстно, горячо, заставив ее сердце исполниться нежностью. Внезапные слезы наполнили ее сомкнутые веки. Как она тосковала по нему все это время! Не по любви, не по поцелуям, но по этому тихому благоговению, по страсти, по жажде. Так много времени прошло с тех пор, как кто-либо к ней обращался не за пищей, не за поддержкой, дружбой или советом. Ей так хотелось, чтобы ее обнимали, любили, давали ей почувствовать, что она женщина, а как давно она не чувствовала себя женщиной!

— Дотронься до меня, Маргарита, — прошептал он ей на ухо.

Казалось, она ждала только этого призыва. Ее руки обвили его шею, скользнули по его плечам, нежно тронули его ребра, устремились к его животу и ниже.

Брэм взял ее на руки, она обняла его за шею, она держалась за него так, словно он был соломинкой в этом океане чувства, и она спасалась от жарких волн, которые готовы были подхватить ее и унести в пучину. Она была спасена. Спасена от ужасной, рутинной жизни, которая ждала ее с Элджи Болингбруком.

Их поцелуи стали более страстными, более обжигающими. Он отнес ее на кушетку, и она не сопротивлялась. Брэм принялся расстегивать пуговицы ее жакета. Маргарита даже стала помогать ему, но, казалось, слегка потеряла контроль над своим телом, ее действия были слишком судорожны. В приступе страсти Брэм рванул полы, пуговицы оторвались, и жакет полетел на пол.

— Помоги мне, — выдохнул он ей в лицо, затем стал быстро раздеваться сам.

Она скинула с себя одежду, как только могла быстро, не заботясь о том, как она в этот момент выглядела, лишь неотрывно глядя на Брэма. Детали туалета падали на пол одна за другой, и Маргарита все больше желала дотронуться до Брэма и слиться с ним. Он был так красив, так силен, так строен. Она хотела быть с ним.

Она сняла панталончики, освободившись от последнего барьера, разъединявшего их. Брэм с силой прижал ее к себе, и у нее перехватило дыхание от восторга, когда их обнаженные тела встретились. Она сомкнула веки от сильного прилива чувств, волна жара захлестнула ее и наполнила собой все ее тело.

Брэм целовал ее губы, ее шею, ее плечи, она погружалась в бездну блаженства.

Он поднял ее и уложил на кушетку, она притянула его к себе, желая почувствовать его тяжесть, его мощь. Руками, движениями губ она рассказала ему то, о чем не могли поведать слова. Она желала только его, она ждала его и мечтала о нем.

Рука Брэма скользнула по ее бедрам, и Маргарита прошептала «Да, да». Его взгляд был полон жара и страсти, и он прижался к ней, такой горячий, такой желанный. Он проник в нее, сливаясь с ней, она закрыла глаза и откинулась на подушки, ее захлестнуло наслаждение.

Все ее тело, все ее мысли сосредоточились вокруг ее мужа, восторженно отзываясь на каждое его движение, каждый порыв. Ее охватило неземное блаженство, она изогнулась и прижалась к нему сильнее, сжимая пальцами его плечи. Как давно она не испытывала ничего подобного! Ее тело задрожало, и она ощутила сладостный восторг, у нее уже не было сил сдерживать крик, рвущийся из самой глубины ее души.

Казалось, Брэм только этого и ждал, он вздрогнул и застонал, заставив ее сердце забиться сильнее от счастья.

Он лежал на ней, не двигаясь, а Маргарита закрыла глаза, вплетя пальцы в волосы у него на затылке, пытаясь удержать в своей памяти все, что только что произошло между ними — нечто большее, чем просто физический акт. Они оба могли бы отрицать это в будущем, но именно теперь произошел долгожданный перелом в их отношениях. Они больше не смогут оставаться чужими друг для друга. Теперь их объединяло слишком многое — в том числе и общие тайны.

Маргарита сощурилась, увидев, что Брэм смотрит на нее с тем самым выражением, которое заметила София. Страстно. Нежно. Однако Маргарита вдруг испугалась. Как много всего их разделяло, как трудно им еще будет вместе. И так много между ними нераскрытых тайн.

— Ты выглядишь такой торжественной, — сказал Брэм.

Она покачала головой.

— Тебе чего-то жаль?

Она немного помолчала, затем ответила:

— Нет. Нисколько, с тех самых пор, как я увидела тебя в соборе Святого Иуды.

Он посмотрел на нее с удивлением, и даже больше. С уважением, удовольствием, благоговением.

— А раньше? Ты сожалеешь о чем-нибудь, случившемся раньше?

Маргарита закрыла глаза. Ей так трудно было признать правду.

— Да.

Брэм не просил ее объяснять, и она этому была очень рада. Она и так уже во многом призналась ему. Сказать больше, открыть свои самые потаенные мысли — на сегодня для нее уже и так было достаточно.

Брэм устроился рядом с ней, обняв ее и прислонив к своему плечу. Это ее немного успокоило, она обняла его за шею, их ноги переплелись.

— Маргарита! — шепнул он спустя некоторое время, когда она уже почти погрузилась в сладкую дрему.

— М-м? — она попыталась собраться с мыслями, чтобы ответить.

— Ты мне сказала правду, что у тебя никогда не было другого мужчины?

— Да.

— Хорошо. — Она почувствовала, как он поцеловал ее волосы. — Очень хорошо.

На следующее утро Маргарита проснулась поздно и обнаружила, что Брэм уже встал. Она нарядилась в одно из тех прелестных хлопковых платьев, которые прислала София, поверх него надев объемный фартук матери Брэма. Заколов волосы и защитив руки перчатками, она взяла сбитое из деревянных досок ведро, которое использовалось раньше для корма скоту, и вышла на улицу.

Брэм уже был там, он давал распоряжения дюжине мужчин, чтобы начать перестройку дома. Маргарита немного покраснела, когда поняла, что уже слишком поздно для пробуждения. Ее сон был столь крепок, что приезд рабочих не разбудил ее. Она уже было направилась к развалинам дома, когда Брэм вдруг заметил ее. Он стянул с рук кожаные перчатки и подошел к ней. Медленная грация, присущая его движениям, скрытая сила его тела отдались немедленно эхом в ее сердце, заставив ее вспомнить, как он был нежен с ней прошлой ночью — сперва на кушетке, а позже на железной кровати, которая стояла прямо на сене.

— Доброе утро, — его голос сладостной дымкой обвился вокруг нее, словно проникая внутрь, и ей стало жарко от этого проникновения.

Он взял у нее из рук ведро, его бровь удивленно изогнулась.

— Для чего это тебе? — спросил он, глядя на перчатки и фартук и грубые кожаные ботинки.

— Я думала немного поработать в розарии твоей матери, если ты мне найдешь лопату и пару ножниц.

Он нахмурился.

— Цветы мертвы.

Она покачала головой.

— Не все. Я видела поросль. Растеньица слабые, но корни живые. Немного им помочь, и они на следующее лето зацветут.

Казалось, сам факт, что она проявляет интерес к Солитьюду, а особенно к розарию его матери, обрадовал Брэма. Неужели он помнил, как они стояли здесь в один из дней, таких похожих на этот, за несколько недель до Дня Благодарения? Неужели он помнит, как она вцепилась в мраморные перила террасы, глядя на последние осенние цветы? Она мечтала тогда увидеть эти цветы весной.

Именно в тот день, боясь, что отец увезет ее через пару недель домой, Маргарита попросила Брэма жениться на ней и помочь ей остаться в Америке. С ним. Она уже тогда знала, что под сердцем носит его ребенка. Но она просила его совсем не по этой причине. Она мечтала быть его женой. Она хотела жить с ним в этой волшебной стране, с зелеными полями и невысокими холмами, подальше от шума и пыли парижских улиц. Она представляла себе жизнь, полную умиротворения, в собственном доме.

Как молода она была, как наивна. Она думала тогда, что все, что от нее требуется, это просто помечтать, и все ее мечты вскоре станут реальностью. Она не вслушивалась тогда в еще далекие раскаты войны. Ее тогда ничто не могло испугать.

Как она ошибалась.

Уже не в первый раз Маргарита попыталась представить себе, как бы все сейчас было по-другому, если бы она осталась. Несмотря ни на что, она очень хорошо знала, что остаться в Америке тогда было бы для нее самоубийством. Маленький Джеффри к тому же никогда бы не пережил тягот войны, вдали от медицинской помощи и поддержки. Он никогда бы не набрался сил и не научился бы ничему, как ему это удалось под надзором его врачей и учителей.

Нет. Она правильно решила тогда вернуться во Францию. Ее сын не прожил бы здесь после родов ни дня. Его спинка была изогнута, а тельце слабое, но она любила его со всей силой своего материнского сердца. Ради него она была готова на все. Даже если бы ей пришлось отказаться от надежды на свое собственное счастье. Она могла только молиться, чтобы когда-нибудь ей удалось заронить такую же любовь к мальчику в сердце его отца.

Ей было больно думать об этом. Она попыталась сейчас забыть о Джеффри, дождаться более подходящего момента. Но она не могла побороть в себе тоску по сыну, ей хотелось увидеть его, обнять его и поговорить с ним. Сколько еще осталось дней до его приезда?

Как долго еще ей удастся скрывать свою печальную тайну?

— У тебя такой грустный вид.

Она вздрогнула. Она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что совершенно забыла про Брэма, стоявшего рядом.

— Просто мечтаю. — Он, очевидно, все еще ждал объяснений. — Я мечтаю, что Солитьюд, как и раньше, будет весь в цвету. И ты построишь новый дом.

Брэм, оглянувшись, окинул взглядом простиравшуюся у его ног землю.

— Мы должны купить новых лошадей. Я собираюсь продолжить работу моего отца по выведению породы. — Он взглянул на остатки дома. — Но это должно подождать до будущего года.

— А что потом? Когда у тебя будет дом, будет сад и твои лошади? Что ты станешь делать?

Он улыбнулся.

— Я собираюсь жить вместе с моей женой и нашей семьей. Впрочем, я бы пока не стал далеко загадывать. Я пока буду жить сегодняшним днем.

Он повернулся и снова направился к рабочим.

Ему и не приходило в голову, что он оставил ее в сильном волнении. Она сжала пальцы, чтобы они не дрожали.

Семья.

Уже осталось совсем мало времени до того, как Джеффри и его няня прибудут в Балтимор. С каждым уходящим часом Маргарита все больше хотела видеть сына. Но его присутствие принесет с собой массу проблем. Она не станет отрицать, что Джеффри — сын Брэма, она и не собиралась даже пытаться это делать. Но также она была уверена, что объяснить Брэму причины, по которым она скрывала от него существование сына, будет самым сложным.

Маргарита надеялась, что Брэм простит ее за то, что она не рассказала ему о сыне. Он должен понять, почему она так постоянно беспокоится о мальчике. Джеффри всегда был таким чувствительным, и она так боялась говорить с ним о реальном положении вещей, так все время берегла его. Согласится ли Брэм признать, что все ее действия были действительно лучшим выходом из данной ситуации?

Кроме того, она не знала, как Брэм воспримет приезд мальчика. Как только они встретятся, Брэм сразу поймет, что Джеффри — совсем не тот ребенок, о котором он всегда мечтал. Он никогда не будет носиться по холмам на лошади, одевшись в кожу, как это делали Брэм и его братья. Он никогда не будет разбивать сердца соседских девчонок. А вдруг его физическая неполноценность заставит Брэма отослать их обоих обратно?

А может быть, он примет Джеффри как своего сына?

Она закрыла глаза. Ей оставалось только молиться.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть так все и будет.

Готовясь выйти в свет со своим мужем, Маргарита надела платье цвета граната. Черные агаты украшали ее шею и запястья. Черное тонкое кружево — нежное, будто сотканное сказочными паучками, — собиралось на спине в складки, а ниже образовывало пышный турнюр. Ее волосы были зачесаны набок и украшены такими же черными агатовыми бусинами.

Если не считать черных длинных митенок, натянутых до локтей, ее руки были обнажены, глубокое декольте открывало взгляду шею. Все платье было украшено рюшами и складками, поверх него она надела черную сатиновую пелерину, воротник которой был сделан из кружева.

Она немного помедлила, прежде чем выйти из-за ширмы, разглядывая платья, висевшие на гвоздях, которые специально для них вбил Брэм. Ее ладони запотели, но не от страха Нет, скорее, это было чувство томительного ожидания вечера, который должен был много значить для них обоих. Однако в том только случае, если она будет говорить и делать правильные вещи.

Глубоко вздохнув, она положила руку себе на грудь. Но затем гордо подняла голову и вышла в комнату. Ее платье, возможно, покажется Брэму слишком обтягивающим.

Услышав шелест ее юбок, Брэм поставил на стол бокал с ликером. Его глаза потемнели, она поняла, что он ждал ее.

Прохладная волна удовольствия прокатилась по ее спине, когда она поняла, что он, вероятно, разглядывал сквозь ширму ее силуэт.

— Подглядываешь, Брэм? — спросила она нежно, и он понял, что ей это нравится.

Он и не собирался это отрицать.

— Да.

— Очень дерзко с твоей стороны.

— Да нет. Если бы ты знала, сколько мне удалось разглядеть, ты бы позволила мне эту маленькую шалость.

Его слова и взгляд заставили ее покраснеть.

Несколько минут они стояли, не двигаясь. Господи! Знал ли он, что он делал с ней? Знал ли он, как у нее захватывало дух при виде него, такого высокого, стройного, в черных брюках, черном пальто и ослепительно белой рубашке и ярком галстуке. Если она сейчас же не возьмет себя в руки, ей придется туго. Одетый с иголочки, с длинными волосами, спадавшими ему на плечи, он казался ей неотразимым.

— Эти цвета очень идут тебе, — нарушил молчание Брэм.

— Возможно, мой наряд выглядит слишком строго. Гранатовый с черным.

— Возможно. Некоторые в этих цветах смахивают на покойников. Они выглядят слишком бледными, когда надевают на себя траур.

— Ты хочешь сказать, что, раз черный цвет мне так идет, я должна все время его носить? Словно я потеряла кого-то из близких?

Он подошел ближе и ласково погладил ее щеку.

— Это совсем не то, что я имел в виду. Ты в черном смотришься очень торжественно. Он оживает на тебе, начиная играть различными оттенками. Как сказал Байрон? «Она была прекрасна, точно ночь…»

Поэзия. Он читал стихи для нее. И это произвело на нее огромное впечатление. Теплота его тона отозвалась во всем ее теле, и ее сердце сильней забилось, заставляя ее почувствовать, насколько прекрасным было платье, которое она надела.

— Пошли, — сказал он, предлагая ей руку. — Нам лучше отправиться сейчас. Или мы просто никуда не поедем.

Опершись на его руку, она вышла с ним на холодную вечернюю улицу. Дул ветер, и она обрадовалась, что надела пелерину. Однако она думала, что, когда они приедут в город, она снимет ее, и он увидит ее декольте.

— Жалеешь, что поехала?

— Нет. Не совсем.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты бы не хотела быть сейчас рядом со мной?

— Когда ты рядом…

— Тебе очень хорошо?

— И слегка… страшно…

Он нахмурился.

— Я никогда не причиню тебе боли, Маргарита.

— Не физически. Но иногда слова могут так же сильно ранить, как и действия.

Он вздохнул, затем сказал:

— Мы оба достаточно наговорили друг другу сгоряча…

Она прервала его, положив свою руку в его ладонь.

— И лучше об этом сегодня забыть.

— Да, — согласился он.

— Я надеюсь, что мне очень понравится сегодняшний вечер, Брэм.

— Тогда я сделаю все, что в моих силах для этого.

В комнате было тихо, все вещи отбрасывали густые тени. Так много всего произошло. И так много еще не случилось. Но Маргарита уже решилась, она чувствовала, что прекрасное будущее ускользает от нее, и ощущала в себе силу, ведущую ее к разрушению. Можно было лишь уповать на провидение, которое позволит ей спокойно пережить следующие дни; она знала, что правда должна быть раскрыта, а секреты — уничтожены.

— Брэм! — мягко начала она, направляясь туда, где он тихо сидел в темноте, глядя на огонь, пляшущий за решеткой в печи.

Не отвечая, он протянул к ней руку, ожидая, что она придет к нему и он сможет обнять ее. Маргарита положила руки ему на плечи, наслаждаясь близостью и покоем, царившим в их отношениях. Ожиданием. И надеждой.

— Я так устал, Маргарита.

Его внезапная откровенность задела ее за живое. Это то, чего он никогда не позволял себе.

— Я хочу заняться с тобой любовью, — прошептал Брэм. — Мне все равно, что ты собираешься сказать мне. Я могу подождать до завтра. Или до послезавтра.

Его слова потонули в тишине. Но когда он двинулся и, притянув, посадил ее к себе на колени, она остановила его, крепко взяв за плечо.

— Не сейчас, — тоже шепотом проговорила она.

Она чувствовала, как его тело медленно напряглось, он понял, что она все-таки решилась, и то, о чем она ему расскажет, будет слишком тяжело для них обоих.

— Пожалуйста, Брэм. Я должна тебе поведать кое-что, признаться, прежде чем я потеряю силы.

Казалось, он боялся того, о чем она хотела ему рассказать.

Боялся? Возможно ли? Мог ли сильный и непобедимый Авраам Сент-Чарльз бояться каких-то ее признаний?

Она внезапно нежно провела рукой по его шее, словно оглядываясь назад и оценивая все, что они построили вместе за несколько недель.

— Однажды ты спросил меня, почему я вышла за тебя замуж.

— Сегодня ты сказала мне, что… была влюблена в меня.

— Да. Отчасти поэтому.

Тишина в комнате стала напряженной. Затем Маргарита продолжила.

— Но я не рассказала тебе всей правды.

Она почувствовала, как он весь напрягся от жадного ожидания.

— Я действительно считала тебя потрясающим человеком и прекрасным другом. Подобные чувства я никогда ни к кому раньше не испытывала. — Она покачала головой. — Но это только малая толика моих чувств к тебе. С первого же раза, когда я вышла из кареты моего отца и увидела тебя — я поняла, что моя жизнь уже больше никогда не будет прежней. Меня ранило в самое сердце, и словно какой-то неведомый свет согрел мою душу. А когда я поняла, что наши чувства взаимны… Иногда я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, когда ты был поблизости: так я тебя желала.

— Тогда почему…

— Почему я оставила тебя? — она убрала руку с его плеча, чувствуя, что не в состоянии больше дотрагиваться до него. Ей сейчас нужны были силы. — Кое-что из того, о чем я говорила тебе раньше, правда. Я была молода. И не осознавала всю серьезность моих поступков. — Она подошла к маленькому окошку, завешенному небольшим куском ткани. Снаружи было темно, нельзя было различить ни деревьев, ни травы, ни неба. — Подсознательно я верила, что ты последуешь за мной, если я уеду. Что ты не сможешь жить без меня. — Она грустно пожала плечами. — Такие глупости могли прийти в голову только ребенку… Кое-что из того, о чем я говорила, правда. Я панически боялась твоей войны. Когда я была еще девочкой, мой отец частенько рассказывал мне военные истории. Наверное, он считал, что воспитывает во мне чувство патриотизма и терпимости, но он мне только вредил. Я знала в глубине души, что никогда не смогу спокойно пережить все тяготы войны.

— Ты сама себя убедила в этом.

— Возможно, — она взглянула на него. — Но я знала точно одну вещь: я не могла бы остаться и смотреть на твою смерть. Было очень тяжело жить вдали от тебя, зная, что с тобой может все что угодно случиться на этой войне. Когда я увидела твое имя в списке, — она закрыла глаза, вспоминая тот ужасный день, — я заболела. Мне пришлось обратиться к врачу. Неделями я лежала и слабела, думая, что ты погиб. Просто удивительно, что во мне тогда все-таки победила жизнь.

— Я никогда не стоял на пороге смерти, — сказал он с пониманием.

— Но я не знала этого, — она сцепила пальцы, понимая, что ей осталось сказать ему самое главное.

Брэм тихо смотрел на нее.

— Я приехала к тебе в середине августа.

Она видела по выражению его лица, что он не забыл.

— Мы поженились в первую неделю декабря.

Он не понимал.

— Когда я уехала, у меня уже было несколько недель беременности.

— Беременности? Но…

— Однажды ты сказал мне, что это возможно. Мы ведь действительно слишком часто занимались любовью. — Она почувствовала, как кровь прилила к ее щеками, когда разговор принял такой интимный оборот.

Брэм смотрел на нее широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать только что услышанное.

— Беременность?

— Я пыталась тогда сказать тебе. Постоянно пыталась. Но я тогда не придавала достаточного значения подобным признаниям. Мы любили друг друга. Мы хотели пожениться. Мы могли бы позже подумать о ребенке. Но через несколько минут после свадьбы ты сообщил мне, что решил вступить в армию Союза. Что это твой долг — принимать участие в войне, которая, как ты думал, не продлится больше года.

Она воздела кверху руки.

— На меня обрушилась тяжесть немыслимой ответственности. Твой уход на войну, подозрения моего отца относительно моего положения, мысли о ребенке и страх смерти… Я не знала, как поступить и к кому обратиться за помощью. Я лишь была уверена, что должна уехать в более спокойное место… домой… во Францию. Это было единственное, на что я тогда была способна. Кроме того, я думала таким образом спасти тебя от твоей войны.

Он смотрел в темноту, сгустившуюся за ее спиной.

— Ребенок.

— Я хотела сказать тебе, прежде чем он родится, как только я оказалась дома. Но выяснилось, что разыскать тебя очень трудно. Письма, которые я отправляла в Солитьюд, возвращались назад нераспечатанными. У меня не было возможности воспользоваться моими знакомствами с главами Союза. Это продолжалось до тех пор, пока я не обнаружила твое имя в списке солдат, погибших за Конфедерацию.

— Нет.

Она удивленно посмотрела на него.

— Нет. Я не вступал в армию Конфедерации. — Он пристально глядел на нее. — Я был шпионом от армии Союза. Сперва как личный сопровождающий генерала Мида, затем, позже, после Пинкертона, в новой секретной службе.

Маргарита была потрясена.

— Шпион? — прошептала она. Ей показалось, что подобное слово нельзя произносить громко. Это было невероятным. Но она не сомневалась в том, что он говорил ей правду. Это было заметно по выражению его глаз, по его интонациям.

Наконец все прояснилось. Его кажущееся предательство, его поведение. Он по-прежнему пытался работать на благо Союза, но по-своему. Тихо. Без помпы и тщеславия.

— Поэтому ты был в списке погибших?

— Нет. Это действительно была канцелярская ошибка. В этот момент я перешел в командование. А клерк, видимо, объяснил мое исчезновение из документов гибелью при Бал Ране.

— А шрамы? — прошептала она.

Он кивнул.

— Частично во время других сражений, но самые глубокие я получил при Бал Ране. Это был для меня переломный момент. После этого я перестал лояльно относиться к Югу. И тогда мне стало намного легче участвовать в битвах.

Маргарита закрыла лицо руками, чувствуя, что сейчас расплачется. Она не должна показывать ему свои слезы.

Однако Брэм обнял ее и провел через комнату, а она даже не заметила, что происходило вокруг. Она не соображала, что делала, но лишь обвила руками его шею и прижалась к нему, ощущая его тепло, его силу.

Допуская ошибки, они оба остались верны себе. Маргарита осознала, что этот разговор не упростил их отношений, возможно, он даже в чем-то осложнил их, но большинство тайн теперь было открыто.

Ее охватила усталость.

Почти все тайны.

Он словно бы прочитал ее мысли.

— А ребенок? — вдруг простонал он, страшась услышать ее ответ. — Что случилось с ребенком?

Судя по выражению его глаз, по тому, как похолодели его пальцы, сжимавшие ее запястья, он думал, что его сын умер. Маргарита лишь надеялась, что правда не покажется ему намного хуже его предположений.

— Пойдем со мной, — она повела его через всю комнату, туда, где стоял ящик, присланный Жоли. Постепенно она вскрыла его, сердце ее бешено билось.

Брэм, судя по всему, не понял, почему она сочла необходимым сменить тему беседы. Он было открыл рот, чтобы спросить ее, но, встретившись с ней взглядом, промолчал, чувствуя, что ей трудно сейчас что-либо объяснять.

Маргарита усадила его на железную кровать.

Оставив его сидеть на середине комнаты, она вернулась к ящику и заглянула внутрь. Жоли таким образом пытался ей намекнуть на то, что ей пришла пора помириться со своим мужем.

Отцом Джеффри.

Картина была завернута в муслин, чтобы влажный холодный воздух на пароходе не повредил ей. На портрете была изображена Маргарита в одном из самых своих удачных ракурсов, с обручальным кольцом на руке, которое ей когда-то подарил Брэм.

— Жоли поступил опрометчиво, подарив тебе нечто, связанное со мной, — тихо сказала она. — Но я думаю, что он пытался таким образом передать мне, что я должна покончить со своими тайнами.

Она сняла с картины обертку и встала перед ней так, чтобы Брэм не мог видеть изображение.

В течение нескольких лет эта картина была первой вещью, которую она видела, просыпаясь утром, и последней, на которую она смотрела перед тем, как заснуть вечером. И этот ритуал никогда не нарушался, за исключением последних нескольких недель.

— Маргарита!

Его вежливый оклик заставил ее вспомнить, где и с кем она была. Она смотрела на свое собственное лицо.

Нет, у нее на руках лежал ребенок. Маленький Джеффри. Здесь ему был примерно год. Как же он был похож на своего отца. Темные волосы, глаза с поволокой, лицо ангелочка. Здесь он был очень красив, однако Жоли безжалостно изобразил на картине его физические недостатки. Слабые ручонки, дрожащие ножки, хилое тельце. Признаки болезни, которые уже никогда не исчезнут.

Она молча отошла от картины, открывая правду своему мужу. Что ее сын — их сын — был инвалидом.

— Это Джеффри Авраам Сент-Чарльз, — мягко сказала она. — Твой сын.

Брэм сидел абсолютно неподвижно. Его взгляд стал жестким и холодным, она не могла понять, о чем он думает. Ее охватило отчаяние. Ей хотелось крикнуть: «Дай ему шанс! У него удивительно острый ум!» Он, возможно, никогда не оседлает лошадь и не поедет в Вест Пойнт, но у него есть другие способности, заслуживающие внимания.

Однако слова застряли у нее в горле.

— Где… он? — спросил Брэм спустя какое-то время.

Она хотела было скрыть от него скорый приезд Джеффри, но чувствовала, что теперь между ними не должно было возникать непонимания.

— Он приедет в Соединенные Штаты в ближайшие дни.

Она заметила странный блеск в глазах Брэма.

— Что?

— Джеффри и его няня выехали из Парижа. Они приедут в Балтимор на пароходе со дня на день, все зависит от погоды.

Брэм облокотился о спинку кровати. Это была первая реакция, которую можно было бы как-то объяснить. С тех пор, как он увидел портрет.

— Он… красив.

Маргарита вздрогнула, испугавшись, что Брэм видел только лицо и не обратил внимания на тело мальчика.

— Он… калека. Родился с трясущимися ножками и с хилыми ручками и с жалкой изогнутой спинкой.

Брэм пропустил ее слова мимо ушей, словно они ничего не значили. Казалось, он не собирался ничего замечать.

Он не обращал внимания.

— Сколько ему? Когда он родился?

— В мае. Пятнадцатого. В маленькой деревеньке рядом с Дижоном.

Брэм снова посмотрел на картину.

— А твоего отца не было с тобой?

— Джеффри не похож на меня — поэтому мой отец отказался от нас.

Его глаза зажглись гневом.

— Когда стало ясно, что я забеременела задолго до нашей с тобой свадьбы, мой отец настоял, чтобы я связалась с тобой — это было спустя месяц после нашего возвращения во Францию. Но, как я уже говорила тебе, все мои письма в Солитьюд возвращались нераспечатанными. Мой отец решил, что тебе не были нужны ни я, ни ребенок. Он даже зашел так далеко, что стал подозревать, будто отец ребенка — не ты. Он отказался от меня спустя несколько месяцев, выгнал меня на улицу. К счастью, тетя Эгги и дядя Уилсон взяли меня на некоторое время к себе. Будучи родственниками моей матери, они были возмущены действиями отца. Они старались прокормить всех нас. Только после рождения Джеффри счета стали угрожающе расти, и я вынуждена была искать для себя работу.

Тогда-то меня и нашел Жоли, я бродила от двери к двери, спрашивая у всех, не нужна ли кому служанка. Правда, сначала, когда он предложил мне позировать ему, я была в ужасе от такого рода работы. Моя мать никогда бы не одобрила ее. Но тетя Эгги согласилась присматривать за сыном во время сеансов позирования.

Она слабо улыбнулась, посмотрев на картину.

— Это было единственно правильным решением. Жоли стал не только моим работодателем, но и другом. Он помог найти докторов для Джеффри и купить лекарства. — Она взглянула на Брэма. — И это именно он первый сказал мне, что я должна помириться с тобой и поведать тебе о сыне.

Брэм встал и подошел к ней.

— Напомни мне отблагодарить его и остальных.

Он обнял ее, и она спросила:

— Он у тебя не вызывает отвращения?

Брэм вздрогнул.

— Отвращения?

— Из-за своей болезни?

Он убрал прядь волос с ее лба.

— Никто из нас не совершенен, Маргарита. Я достаточно повидал за войну искалеченных тел, чтобы знать, что главное в мужчине — его характер и ум.

Уже почти рассвело, когда Брэм внезапно проснулся, не понимая, что потревожило его сон, но инстинктивно чувствуя, что что-то не так.

Он оставался лежать в прежнем положении, тяжело дыша, одной рукой нежно обнимая женщину, спавшую рядом. Он не мог забыть, как несколько часов назад они занимались любовью. Никогда в своей жизни он не испытывал такого прилива страсти. Ведь между ними больше не было секретов. Никто из них больше не беспокоился о том, что допустил очередную ошибку. Они были просто обыкновенной молодой супружеской парой, совершенно не готовой к разрушительной силе окружавшего их мира.

Но их будущее теперь казалось им необыкновенно прекрасным. У них были время и средства на то, чтобы воплотить свои мечты в жизнь.

Медленно, стараясь не разбудить Маргариту, он выскользнул из постели и взял револьвер, который хранил под матрасом. Тихо прокравшись к двери, он открыл ее и вгляделся в темноту, стараясь понять, что его побеспокоило.

Спустя несколько секунд он увидел вспыхнувшую спичку, затем тлеющий красноватый огонек сигары. Брэм знал, кто прогуливался по ночам рядом с амбаром.

Кейси.

Черт возьми, почему он до сих пор не начал действовать? Почему не отправился в гостиницу, где хранилось золото? Охрана была смехотворна, достаточно было бы отослать Эриксона или Уилкинса на несколько часов за едой. Он не может знать, что в соседних комнатах разместилось еще шестеро человек Шеффилда.

Или он знал?

С каждым днем Брэм чувствовал себя все более неудобно. У него было такое неприятное чувство, что Кейси каким-то образом следит за каждым его шагом.

— Брэм! Что случилось?

Голос Маргариты был слегка охрипшим после сна. Брэм закрыл дверь.

— Ничего, — он вернулся в постель, решив по-прежнему не вмешивать в эти дела свою жену. Когда наступит утро, он, если нужно, наймет для нее телохранителя, чтобы быть за нее спокойным. А когда Кейси поймают, ей совершенно не нужно будет знать, как ее муж беспокоился за нее когда-то.

— Если ничего не случилось, то почему ты взял оружие?

— Старая привычка.

Он забрался под одеяло, оставив револьвер на тумбочке у кровати.

Казалось, она снова решила о чем-то спросить его, затем передумала и положила голову ему на плечо.

— Ты слишком рано проснулся.

Брэм не отвечал, лишь погладил ее по голове, затем повернул ее лицо к себе, заставляя ее взглянуть ему в глаза. Пришло время раскрыть ей последнюю тайну.

— Я люблю тебя, Маргарита.

Он пожалел, что не может придумать что-нибудь более поэтичное.

Но она не обратила на это внимания.

— И я люблю тебя, Авраам Сент-Чарльз. Очень, очень сильно.

Затем она приподнялась и, взяв его лицо в свои ладони, стала целовать его с такой жаждой, с такой страстью, что ему трудно было поверить, будто это происходит с ним. Ее губы целовали его, ласкали его, и он не мог понять, как он так долго обходился без ее любви. И как он мог ненавидеть эту женщину!

— Маргарита! — сказал он, когда она снова легла рядом.

Ее волосы обвили его так, как это бывало в далеком прошлом. И в его мечтах.

— Тс-с. — Она дотронулась до его губ. — Разве нужно обязательно говорить, Брэм? Разве ты не видишь? Мы наконец нашли друг друга. И нам надо отдохнуть от прошлого.

Да. Так оно и было.

Только бы Джиму Кейси не удалось разрушить их планы.

С этой ночи для Маргариты все изменилось. Когда приедет Джеффри, ему нельзя будет жить вместе с родителями в амбаре.

Брэм несколько раз ездил в город, стараясь найти более приличное жилье на зиму, но у него ничего не вышло. После войны осталось множество бездомных, люди селились у своих родственников, которым больше повезло с крышей над головой, и в городе оставалось лишь несколько свободных зданий, немногим лучше их амбара.

С каждым днем Брэм становился все более озабоченным и беспокойным. Но Маргарита видела, что это его беспокойство росло не по ее вине. Брэм к ней стал еще более внимательным, стараясь проводить все свободное время со своей женой. Ей, правда, теперь не разрешалось покидать амбар без Брэма или одного из его людей — кроме Кейси.

Маргарита была удивлена такими строгостями.

Однажды, когда она шла с ведром за водой, ей пришлось остановиться.

Был вечер, и рабочие уже ушли, во дворе остались только Брэм, Кейси и юный Уилкинс. Все молчали. Тишина была напряженной, они ходили и осматривали каменный фундамент дома. Внезапно раздался шорох со стороны дороги.

Все обернулись, Кейси и Уилкинс достали револьверы, а Брэм поднял лежавшее на земле ружье. К ним направлялась черная коляска, запряженная парой лошадей.

Маргарита отпрянула в тень амбара, надеясь, что так ее не увидят. Ей не хотелось, чтобы незнакомцы заметили ее грязный после работы в саду фартук и растрепанные волосы. Кроме того, Брэм почему-то все время очень за нее беспокоился.

Коляска замедлила ход, в ней сидело двое мужчин, похожие на обыкновенных бизнесменов. Они приветственно сняли шляпы.

— Господа, вы находитесь в частных владениях Сент-Чарльзов, — объявил Брэм.

— Да, сэр, — ответил один из них, человек с багровым лицом. — Мы приехали для того, чтобы поговорить с вами, мистер Сент-Чарльз. Если вы, конечно, и есть мистер Сент-Чарльз, — он неуверенно взглянул на Кейси.

— Я Авраам Сент-Чарльз.

Незнакомцы снова — повернулись к нему, но Брэм по-прежнему держал ружье на прицеле.

Тот, который был повыше — очень бледный, по контрасту со своим товарищем, поспешил добавить:

— Нас прислали поговорить с вами, сэр. О ваших счетах.

— Мои счета все оплачены.

— Да, мы знаем! — ответил толстяк. — Вы заплатили довольно внушительную сумму золотом.

Брэм не отвечал, а Маргарита вдруг почувствовала себя неловко. Возможно, Брэм ничего не заметил, но рука Кейси дрогнула.

Ее охватило подозрение. Каждый раз, когда она встречалась с Кейси, он говорил о золоте — о золоте, которое Брэм честно заработал. Сперва она подозревала своего мужа в измене, но затем узнала правду о его карьере в армии Конфедерации.

Но как насчет Кейси? Он бредил золотом, которое, как он думал, есть у Брэма. Он ни капли не стеснялся говорить с ней об этом.

Может быть, поэтому Кейси рассказывал ей истории о том, как Брэм служил наемником? А может быть, он обнаружил, откуда у Брэма столько денег? Может, именно поэтому он и оставался так долго в Солитьюде? А вдруг он рассчитывал обокрасть Брэма?

Нет. Этого не может быть. Брэм доверял ему. Брэм считал его своим другом.

Однако трудно было забыть об этих подозрениях. Особенно когда она увидела, как люди в коляске с жадностью смотрят на Брэма. Интересно, было ли у Кейси такое же выражение лица?

Поставив ведро на землю, она тихо отошла к деревьям, росшим на расстоянии нескольких ярдов от амбара. С этого места она могла все как следует разглядеть. Гнев Брэма. И Кейси…

В его лице было нечто такое… Ожидание? Жажда? Что?

— Сэр, мы хотим поговорить с вами, — начал один из гостей. — Я мистер Ратгер, а это мистер Рид. Мы слышали о вложениях, которые вы совершили, и у нас есть к вам деловое предложение.

— Продолжайте.

— Наша дражайшая тетушка недавно скончалась, оставив нам в наследство имение, находящееся с вашим по соседству, — поспешил объяснить мистер Рид. — Мы бы хотели продать вам нашу землю…

— У меня уже есть земля, джентльмены. Теперь мне нужна временная резиденция.

— Конечно! — воскликнул мистер Ратгер. — Но не лучше ли вам купить еще земли на будущее, чтобы выгодней вложить ваши деньги?

— Я уже достаточно потратил на восстановление моего имения.

— Однако слухи, дошедшие до нас, вряд ли преувеличены. Говорят, вы за все платите золотом, — Рид взмахнул рукой, — но ведь у вас наверняка еще осталось на какие-нибудь другие нужды?

Маргарита подкралась поближе. Внезапный порыв ветра заглушил разговор, и она забеспокоилась. Она видела, как Кейси затих и стал более озадаченным. Если бы только она могла услышать, о чем идет речь…

Она в ужасе закрыла глаза, когда ведро, стоявшее прямо перед ней, опрокинул новый сильный порыв ветра, и оно покатилось к стене амбара. Черт возьми! Почему она не была более осторожной? Почему она…

— Маргарита?

Она взглянула на своего мужа и встретилась с его рассерженным взглядом. Было ясно, что она подслушивала.

— Иди, пожалуйста, в амбар.

— Но…

— И поскорей.

Решив, что теперь не время спорить, Маргарита быстро вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Она поспешила к задней двери, чтобы можно было хотя бы наблюдать за тем, что происходит снаружи. Но, открыв ее, она обнаружила, что теперь находится слишком далеко от беседующих, чтобы расслышать хоть слово. Она могла лишь слегка различать их интонации и видеть движения Брэма, но это было все. Почувствовав ее взгляд, он снова посмотрел на нее с беспокойством.

Маргарита отпрянула, ругая себя за то, что ее снова разоблачили. Приподняв юбки, она сбежала по ступеням вниз, зная, что когда Брэм покончит с делами, ей придется объяснить ему свое поведение.

Но ее муж что-то долго не появлялся. Сперва она стояла и в ожидании смотрела на дверь. Затем загрустила, затем забеспокоилась. Может быть, с ним что-то произошло? Может, эти люди ему угрожают? Или Кейси? Может, он ударил Брэма и, прижав его к земле, потребовал рассказать, где хранятся его сокровища, а она сидит здесь и ничего не знает?

Как только ей пришла в голову эта мысль, она постаралась прогнать ее, но у нее ничего не получилось. Собравшись с силами, она распахнула дверь и вышла на улицу.

Но там никого не было. Все куда-то ушли.

Их исчезновение застало ее врасплох. Посмотрев на дерево, к которому Брэм всегда привязывал свою лошадь, Маргарита поняла, что он куда-то уехал, не сказав ей ни слова.

Она почувствовала неладное. После всех этих его волнений относительно нее все же что-то заставило его исчезнуть без всяких объяснений. Позже она пожалела, что не проверила, лежит ли под матрасом его револьвер. Она впала в растерянность.

Направившись к загону позади амбара, она попыталась убедить себя, что Брэм никуда не уехал. Что он где-то поблизости.

Она заслонила глаза рукой от слепящих лучей заходящего солнца. В загоне была всего лишь одна лошадь, значит, кто-то из людей Брэма остался здесь. Может быть, ее охранник, скорей всего, Уилкинс. Эта мысль прибавила ей сил, но если Уилкинс был где-то рядом, то почему же он тогда не показывался ей на глаза?

— Ваш муж поехал взглянуть на имение.

Она застыла на месте, поняв, что за ее спиной стоит Кейси.

— Я не верю вам. Брэм никогда бы не оставил меня здесь…

— Без охраны? — Кейси рассмеялся, доставая нож из нагрудного кармана и поигрывая им. — Он оставил охранника, — его глаза сверкнули. — Но он сейчас в отлучке.

— В отлучке? — прошептала она.

Кейси некоторое время не отвечал, затем сказал:

— Я послал его с поручением.

Маргарита забеспокоилась. Она была уверена: узнав, что Уилкинс оставил ее наедине с Кейси, Брэм рассердится на юношу. Между тем она никак не могла осознать, что осталась в Солитьюде один на один с этим человеком. Когда он положил нож на место и сделал шаг в ее сторону, Маргарита выпалила:

— Будьте так добры, не подходите ко мне, сэр.

Он поднял брови.

— Почему это?

— Потому что я не хочу иметь ничего общего с такими людьми, как вы.

— Как я? — переспросил он с усмешкой.

— С лжецами.

— Почему вы думаете, что я лжец?

— Я говорила с мужем. Он мне рассказал правду о своих доходах. Вы не должны были говорить мне, что он нечестно заработал свои деньги.

— А вы уверены, что он сказал вам правду?

— Да, — процедила она сквозь зубы, отходя от него и намереваясь вернуться в амбар.

— Вы так верите человеку, который еще несколько недель назад вас ненавидел, — заметил Кейси.

Она не остановилась и не оглянулась.

— Скажите мне, миссис Сент-Чарльз. Эта вера дороже вам вашей жизни? И жизни вашего сына?

Этот вопрос заставил ее остановиться и взглянуть на него через плечо.

— Мы знаем о мальчике. Брэм рассказал нам о нем. Он смеялся вместе с нами над тем, как перехитрил вас, как заставил вас поверить в его порядочность.

Маргарита не могла ничего сказать, а он снова засмеялся.

— И кто же тогда говорит вам правду? — Она по-прежнему не отвечала, а он добавил: — Спросите его, что он здесь делает, о подлинных причинах его пребывания в Солитьюде. Вряд ли вы почувствуете себя так уверенно, если он вам ответит.

Вежливо дотронувшись до полей своей шляпы, Кейси пошел от нее прочь, насвистывая какую-то веселую песенку.

Когда он скрылся из виду, Маргарита ощутила, что внутри нее потихоньку крепнет сомнение.

Что теперь ей делать?

Она любила Брэма. Намного больше, чем жизнь. Но если Кейси сказал правду и Брэм был замешан в каких-то опасных играх, она не может подвергать такому риску своего ребенка.

Она не должна.

Уиллоу Брук.

Маргарита хорошо помнила это место. Она помнила тот день пять лет назад, когда они с Брэмом решили прогуляться верхом. Воздух был чистым и приятным. Всего несколько минут понадобилось, чтобы избавиться от его братьев, которые всегда их сопровождали и всегда ехали слишком медленно, не позволяя влюбленным побыть вместе.

Они строили планы на будущее. Брэм хотел шесть детей, а Маргарита — пятерых. Он мечтал о каменном доме, а она — о кирпичном. Это было примерно за месяц до их свадьбы. Слишком рано, чтобы паниковать по поводу беременности, но слишком поздно, чтобы остановить грядущие события.

Проехав Уиллоу Брук — небольшой домик в три окна, покрашенный в ярко-белый цвет, с зелеными ставнями и несколькими террасами, они остановились и, оглянувшись на это здание, решили, что когда-нибудь станут жить в этом доме.

Когда-нибудь.

Поэтому Маргарита почувствовала себя так, словно давняя ее мечта вот-вот осуществится. Все это было совсем не потому, что они с Брэмом провели несколько лет вдалеке от здешних мест, и то, что случилось с ней за последние несколько недель, тоже сейчас казалось ей не таким уж важным. Они с Брэмом выстояли.

Просто ей стало немного не по себе, когда речь зашла о Уиллоу Бруке и о внезапной перемене их жилья. Брэм сказал ей, что скоро приезжает Джеффри, но у них было достаточно других причин, чтобы переехать. Брэм хотел забрать ее подальше от Кейси, и Маргарита, приветствуя его решение, все же чувствовала, что теперь от нее может ускользнуть что-то важное.

Вздохнув, она решила больше не думать об этом. Ее голова раскалывалась от всех этих мыслей, но она старалась больше не задавать никаких вопросов Брэму. Ведь он доверился ей и рассказал больше, чем ей положено было знать. Она не станет спрашивать у него, где он пропадал почти целый час, вернувшись затем в новой сверкающей коляске. Она не станет спрашивать, почему Джеймс и Уилкинс поехали пораньше в город к Эриксону или почему Кейси отправился с каким-то поручением всего за несколько минут до того, как появилась пара других охранников, чтобы сопровождать их в Уиллоу Брук. Все это было так загадочно, так непонятно.

Маргарита увидела дом задолго до того, как они въехали на дорогу, ведущую к нему, так как в каждом окне горело с дюжину ламп и свечей. Ей показалось странным расточительством жечь столько свечей сразу — ведь свечи теперь, сразу после войны, были драгоценным продуктом. Но, казалось, это совершенно не волновало Брэма. Он остановил коляску прямо перед холодными мраморными ступеньками и вышел, чтобы подать ей руку.

Маргарита очень растерялась. Подобный дом, сверкающий белизной и чистыми сияющими стеклами, был не тем местом, куда следовало входить в простом платье из набивного ситца и с растрепанными волосами. Во время укладывания вещей она так и оставалась в той одежде, в которой до этого работала в саду. Уиллоу Брук был вполне обычной усадьбой, напоминавшей соседние дома такого же типа, и все же он отличался некой особенной элегантностью, которая требовала внимательного отношения к себе. Пожалуй, пришло время переодеться в одно из ее новых платьев.

Дверь открылась, луч света упал на ступени. На пороге стояла полная женщина с волосами цвета старого дерева, ее лицо растянулось в вежливой улыбке.

— Они уже здесь, Берт. Они здесь! — крикнула она кому-то незнакомому, находившемуся в доме. Становясь от волнения как бы еще круглее, она подождала, пока Брэм и Маргарита последуют за ней. Маргарита между тем заметила, что один из охранников остался стоять на крыльце, а другой направился к задней стороне дома.

Встретившая их женщина прикрыла дверь и сказала, повернувшись к вошедшим:

— Приятно с вами познакомиться, миссис Сент-Чарльз! Меня зовут Уилла Эддингтон, я старая няня Брэма.

Маргарита быстро взглянула на Брэма.

— Однажды ты мне сказал, что я уже слишком взрослая, чтобы у меня была няня. А ты значит, нет?

Он улыбнулся и разрешил себя обнять старой Уилле.

— Она здесь не для того, чтобы ухаживать за мной, Маргарита. Она здесь для Джеффри.

— А где мальчик? — воскликнула Уилла, отходя немного от них. — Когда он приедет?

— Скоро, — ответил Брэм. — Вы приготовили нам гостиную, как я и просил?

— Конечно. Берт отнес туда немного дров, а я постелила там свежее белье и оставила легкий ужин прямо у огня. Остальное мы сделаем утром.

— Спасибо, миссис Эддингтон. Думаю, что мы сразу отправимся спать.

Старушка хихикнула, видимо, понимая, что ей не удастся пока отдохнуть.

— Мы с Бертом будем на кухне, нам надо распаковать тарелки. Если мы вам понадобимся, позвоните. — Она протянула Маргарите руку, пожала ей кончики пальцев и направилась в холл, что-то говоря по-прежнему невидимому Берту.

— Это ее муж, — объяснил Брэм. — Бедняга даже и не пытается вставить хоть слово в эту болтовню уже в течение многих лет.

— В таком случае он напоминает мне дядю Уилсона.

Приобняв Маргариту за талию, Брэм повел ее на хозяйскую половину дома. Из очень тихой гостиной были входы в две спальни, в которых была мужская и женская гардеробная.

— Это нам пригодится?

— О, да, — выдохнула она.

В отличие от комнат в других местных усадьбах, здесь все помещения были очень маленькие и уютные, — даже гостиная. Овальный стол с шестью стульями стоял прямо у камина, у дальней стены — буфет и книжный шкаф.

— Садись сюда, Маргарита.

Брэм отодвинул стул от стола. Он усадил ее не с противоположного края стола, но рядом с собой.

После того как она уселась, он тоже опустился на свое место.

— Надеюсь, ты будешь довольна нашим ужином. У Уиллы не было достаточно времени, чтобы приготовить что-то особенное на вечер, но она обещала, что нам понравится.

— Понятно, — сказала она, еще не придя в себя от всего происходящего. Прежде чем она начала вновь засыпать его вопросами, в комнату вошел высокий пожилой джентльмен и начал им прислуживать за столом.

— Это Берт.

— Вмпф, — ответил тот, заставив ее улыбнуться при воспоминании о дяде Уилсоне.

Она уже готова была спросить Брэма, что он послал ее родственникам, но внезапно потеряла к этому всякий интерес. Берт начал снимать серебряные крышки с блюд, открывая ее взору самые замечательные блюда, которые она видела с тех пор, как покинула Францию и отправилась в Америку.

Там были суп и свежий хлеб, соус и жареная ягнятина, сладкая нежная морковь и горох, нарезанная ломтиками репа и фаршированные перцы, варенье и сочные фрукты. Далеко не в каждом ресторане Парижа можно было заказать подобную пищу, а тот факт, что это было приготовлено Уиллой и ее мужем, придавал их ужину особую торжественность, возможно, даже большую, чем в кафе в Кейлсборо.

Берт тихо удалился, оставив их одних, но когда Маргарита потянулась к тарелке с имбирными персиками, она вдруг замерла. Все было так волшебно, так прекрасно, что она никак не могла поверить, что все это реальность.

Брэм положил свою руку ей на запястье.

— Не волнуйся, Маргарита. Дай мне время до завтра. К завтрашнему вечеру я развею все твои сомнения и сам наконец стану свободным и смогу распоряжаться собой по своему усмотрению. Ты ведь можешь подождать? Ты можешь мне поверить?

Она могла. Она будет ему верить. Потому что она любила этого человека всем сердцем, и лишь воля Господня могла бы их теперь разлучить вновь.

Почувствовав, что пуля слегка поцарапала ему плечо, Брэм пришпорил лошадь и стремглав поскакал в сторону повозки. Он старался не обращать внимания на слабую боль, которую не испытывал с самого окончания войны.

Кейси выругался, и тоже направил свою лошадь к повозке. Брэм спрыгнул с лошади и упал на землю, тихо улегшись в тени, надеясь, что его не заметят.

— Это не имеет смысла, Брэм. Я все равно убью тебя.

Брэм старался не дышать и не шевелиться. С одной стороны, он чувствовал, что Кейси смотрит в его сторону. Он хорошо представлял себе его выражение лица. У него всегда было такое лицо, когда что-то не получалось.

— Тебе все равно придется выйти. И кроме того… У меня есть твоя жена.

Кейси зашагал по грязи между телами убитых, на ходу забирая у них оружие. Он шел за ограду кладбища, в сторону спрятанной за деревьями Маргариты.

Нет, черт возьми. Нет! Брэм не позволит ему сделать это. Он не даст Кейси причинить ей вред.

Он пополз на животе к повозке. Если бы он только мог залезть внутрь, где находились заветные сундуки. Кажется, их содержимое можно использовать в качестве оружия.

Никогда в своей жизни Брэм не испытывал такого страха. Потихоньку он встал, сперва на колени, затем на ноги, и протянул к повозке руку. Вслепую нащупав крышку отпертого сундука, он тихо открыл его и скользнул пальцами внутрь. Ему удалось вытащить один золотой брусок.

Взяв его, он тихо обошел повозку и стал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть, что творится под кладбищенскими соснами.

Наконец он различил Кейси, ведущего связанную Маргариту к распростертым крыльям мраморного ангела.

— Господи, не оставь нас, — прошептал Брэм и короткими перебежками стал пробираться между могил.

— Выходи, Брэм! — позвал Кейси. — Твоя благоверная тут у меня. Тебе не кажется, что ты должен спасти ее?

— Нет, Брэм!

Возглас Маргариты был заглушен звуком выстрела, и кровь закипела в жилах Брэма. Он выпрыгнул из-за одного надгробия, как раз справа от Кейси. Их разделяло несколько десятков шагов. Несколько десятков шагов. Но Брэм все еще не очень хорошо себе представлял, как ему удастся освободить Маргариту от револьвера, приставленного к ее виску.

Кейси смотрел на него, победно смеясь.

— Очень хорошо, Брэм! Ты всегда был самым лучшим солдатом. — Он придвинулся к уху Маргариты и шепнул: — Кроме меня, конечно.

Брэм увидел, как у Маргариты в пальцах что-то блеснуло, и он подумал было, что она держит револьвер, который он ей дал, но эта штука была гораздо меньше. Поэтому он удивился, услышав крик Кейси, когда Маргарита вонзила ему это в ногу.

Брэм подался вперед, пытаясь разглядеть Кейси, упавшего на землю. Он ударил предателя золотым бруском по голове и повернулся к Маргарите, чтобы освободить ее.

— Беги, черт возьми, беги!

Но она и не думала никуда бежать, эта непокорная, волевая, дерзкая женщина. Она бросилась драться, царапаясь и крича. Брэм вслушался в ее крики и понял, что она хочет освободить его.

— Иди, Брэм, иди скорей со мной!

Он мог бы с ней спорить, если бы ее глаза так не сверкали в темноте. Не колеблясь, он быстро направился к склепу. Маргарита, держась за веревку, кричала:

— Тащи, тащи!

Оказывается, Кейси привязал ее длинной веревкой к огромному мраморному ангелу. Статуя была старая, камень кое-где уже крошился, да и сама фигура покачивалась на пьедестале. Маргарита это уже давно поняла.

— Тяни, Брэм!

Когда Кейси поднялся на ноги, связанная Маргарита неистово забилась. Не думая больше ни о чем, Брэм схватил веревку обеими руками и дернул.

Звук сыплющихся камней наполнил собой ночь. Затем все затихло. Когда пыль осела, и можно было вновь различить свет луны, струившийся на кладбище, стало видно, что не только ангел, но и большая часть фасада склепа упала на Кейси.

Некоторое время Маргарита и Брэм стояли, содрогаясь от мысли, что они остались живы, тогда как столько других людей было убито.

Затем Брэм обнял Маргариту, прижал ее к себе и зарылся лицом в ее волосы.

— Я должен был отослать тебя отсюда еще несколько недель назад.

Она могла лишь устало рассмеяться в его плечо.

— Кейси сделал что-то с моими телохранителями…

— Я знаю. Я знаю.

— Он постоянно говорил об этом проклятом золоте. И о списке. Он хотел шантажировать людей, чьи имена там были указаны.

Наконец, Брэм понял, почему Кейси дожидался этой ночи. Он был слишком жаден, хотел получить сразу и потерянное им некогда золото, и фамилии тех, у кого можно было вымогать деньги и в будущем. Почему Брэм никогда не замечал в нем этой алчности? Как он мог так увлечься разрешением своих собственных проблем и совершенно не замечать того, что вытворял Кейси под самым его носом?

Маргарита тихо застонала у него на плече, то ли от слабости, то ли от боли.

— Все в порядке, Маргарита. Теперь все хорошо, — утешал он ее. Она приникла к нему, нежно гладя его руками, и сотрясалась от плача.

— Брэм! — сказала вдруг она, немного откинувшись назад. — Мне не нравится эта твоя работа. Обещай мне, что ты уйдешь в отставку.

— Завтра же, — прошептал он, погладив ее по щеке, по губам. — Я пошлю телеграмму сразу же, утром.

Она кивнула, затем придвинулась к нему и поцеловала его страстно, долго, словно пытаясь передать ему с этим поцелуем всю силу своего беспокойства и любви к нему.

— Пойдем домой, Брэм.

— Да.

— Прямо сейчас.

— Прямо сейчас.

Обняв жену, Брэм тихо повел ее к лошади. Усевшись в седло, он наклонился и подхватил Маргариту, усадив перед собой и прижав ее к груди. Он потом пошлет сюда кого-нибудь позаботиться о телах убитых, чтобы их похоронили. Но теперь ему нужна была лишь его жена.

Его жена.

Его любовь.

— Маргарита, — проговорил он, направляя лошадь к Уиллоу Бруку. — Чем ты ранила Кейси?

— Шляпной булавкой.

— Шляпной булавкой? Господи Боже, я же дал тебе револьвер!

— Я не могла спрятать его в рукаве.

— Пожалуй, нет, — согласился он. Их тихий разговор вплетался в звуки ночного леса. — Скажи мне, Маргарита, тебе нравится Уиллоу Брук?

— Я обожаю это место. Я всегда мечтала жить именно там, а не в Солитьюде. Он какой-то более уютный.

— Мне нравится, что ты так думаешь.

— Почему? Я думала, ты рассердишься.

— Нет, я хотел передать Солитьюд Джексону. Меня больше интересуют конюшни, а не дом. И теперь придется прекратить на время восстановление Солитьюда.

— Прекратить?

— Да. Ты похоронила все наши деньги под горой мрамора.

— Ты хочешь сказать…

— Сокровища Сент-Чарльзов. Они хранились в склепе.

— О Боже.

— Нам, видимо, придется достать их оттуда, если мы не хотим, чтобы это сделал кто-то другой. Но с этим пока можно подождать.

— Почему?

— Потому что, моя дорогая, в Балтиморе нас ждет сын, вместе с твоими тетей, дядей, няней и художником. Пришло время им приехать домой. — Он улыбнулся. — Мне кажется, что Уиллоу Брук скоро будет забит жильцами.

— Как это замечательно! — вздохнула она.

— Поэтому я бы хотел насладиться нашей любовью, пока мы одни.

На этот раз ее ответ состоял из возгласов удовольствия.

— О… мой дорогой… да…

— Ну? Они еще не здесь?

Маргарита могла бы рассмеяться над безучастным вопросом мужа, если бы не волновалась при мысли о приезде сына.

Волновалась и даже слегка боялась этого.

Она знала, что Брэм хорошо приготовился к приезду Джеффри. Он внимательно слушал ее, когда она рассказывала о хрупком здоровье мальчика, и о том, как с ним надо обращаться, чтобы он хотя бы немного окреп. Но, несмотря на это, Маргарита понимала, что, независимо от того, как много она рассказывала ему и как много раз заставала Брэма за разглядыванием портрета, который он повесил в гостиной, ничто не могло по-настоящему подготовить его к первой встрече с сыном.

— Ну?

Она поняла, что уже слишком долго тянет с ответом.

Брэм заволновался.

— Что-нибудь не так?

— Ничего, ничего. Просто я нервничаю.

Он понимающе улыбнулся.

— И я тоже, — затем вдруг серьезно спросил: — Как я выгляжу?

— Великолепно.

Брэм сегодня оделся, как на парад, и был действительно неотразим в темном костюме и ослепительно белой рубашке.

— Они скоро будут здесь? — спросил он.

Они оба знали отлично ответ на этот вопрос, но Маргарита все-таки сказала:

— В телеграмме говорилось, что в полдень.

— Хорошо, — он подошел к окну, отодвигая занавеску, чтобы было видно дорогу. — Пока мы ждем, я хотел кое-что обсудить с тобой.

Его серьезный тон заставил ее насторожиться.

— Что? — выдохнула она.

— Я думал о Джексоне.

— О Джексоне? — Ей так хотелось, чтобы его брат был сейчас здесь с ними.

— Я не думаю, что он погиб, Маргарита. Я знаю, что о нем ничего не было слышно, но… — он положил руку себе на грудь. — Где-то в глубине души я чувствую, что он жив.

Она улыбнулась и обвила его талию руками, прислонившись щекой к его спине.

— Тогда верь себе, Брэм. В прошлом твоя интуиция тебя не подводила.

Он накрыл ладонями ее руки.

— Тебе нравится здесь, Маргарита?

— Где?

— Здесь, в этом доме?

Она улыбнулась и прижалась к нему сильнее.

— Я всегда любила это место.

— Я тоже, — он поцеловал ее пальцы. — Ты не возражала бы, если бы мы здесь поселились навсегда?

Несколько мгновений понадобилось для того, чтобы она осознала смысл его слов. Они как-то обсуждали это и так и не пришли тогда к какому-либо решению.

— Ты не хочешь возвращаться в Солитьюд?

Он пожал плечами.

— Эта земля больше подходит для пастбищ, а я всегда хотел заняться лошадьми. А дом…

— Похож на дом, — закончила она.

— Да.

Она тихо засмеялась, заставляя его оглянуться.

— Что в этом смешного? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Я думала, ты хотел разрешить какую-то очень сложную, таинственную проблему.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Но ведь так и есть. Ты ведь влюбилась в Солитьюд еще очень давно.

Она покачала головой.

— Меня никогда не волновал Солитьюд. Он был прекрасен, но просто как место и не больше.

— Но…

— Ты не понимаешь? Меня никогда не волновали деньги, положение в обществе или слава. Все, чего мне хотелось, это тихого места для моей семьи и достаточно средств, чтобы всю ее прокормить. Это единственная причина, по которой я собиралась выйти замуж за Элджи. Но с тобой… — она взяла его лицо в свои руки. — Ты должен верить мне. С тобой я сейчас только потому, что ты мне нужен, потому что без тебя моя жизнь потеряет смысл. Где мы живем и что мы делаем — не имеет никакого значения, ведь я доверила тебе нашего сына, и это очень для меня важно.

Голос Маргариты стал глуше, ее захлестнули чувства.

— Кроме того, мои планы на будущее очень прагматичны. Я собираюсь любить тебя и быть любимой, — она приподнялась на цыпочки. — И если ты действительно хочешь, чтобы мы жили здесь, в Уиллоу Бруке, тогда все, о чем я мечтала, за что я боролась, произойдет именно здесь. С тобой.

Он нежно прижал ее к себе, засмеялся и закружился с ней в танце от радости.

— Я так боялся, что ты подумаешь, будто я вконец обезумел.

— Нет.

— Но Джексон всегда мечтая ухаживать за лошадьми. Он всегда их очень любил. Я думал, что ему захочется остаться в Солитьюде, ближе к конюшням, тогда я смогу заняться вплотную покупкой и выведением новых пород.

— Думаю, это будет прекрасно.

— Мы найдем его. И скоро будет восстановлен дом.

— И сады.

— Построим новые конюшни и амбар.

— И посадим деревья.

— Это будет великолепная усадьба, не правда ли?

Она улыбнулась.

— Да. Так оно и будет.

— Маргарита! Выйди наконец и освободи меня из этого ящика!

Возглас заставил их подпрыгнуть от неожиданности.

— Нанни Эдна? — она распахнула окно и увидела вереницу повозок, остановившихся рядом с домом. — Нанни Эдна!

Затем она побежала на улицу.

Дверь первой кареты открылась, и тетя Эгги протянула ей руку, радостно улыбаясь.

— Мы уже здесь, девочка. Мы наконец-то приехали.

Отбросив все приличия, она бросилась к Маргарите с объятиями. Затем отпрянула, чтобы как следует рассмотреть свою племянницу.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Я и чувствую себя великолепно. — Она повернулась, взяла Брэма за руку и подтолкнула его вперед.

— Ты, конечно, помнишь Брэма.

— Как будто я когда-то могла забыть человека, выкравшего тебя прямо из-под венца! — она подошла ближе и добавила: — Как я рада, что ты так поступил, мой мальчик. Я считаю, что мужчина должен быть немного грубоват.

Маргарита почувствовала, что напряжение покинуло Брэма.

— Я очень рад, что вы так смотрите на эти события.

— Господи! Ты возбудил достаточно сплетен, чтобы мы с Эдной пресытились ими за эти несколько недель. Меня никогда не приглашали в такое множество мест одновременно и никогда так вкусно не кормили. Ни одно событие в радиусе ста миль не обходилось без нас, — ее глаза загорелись. — Зато как же я устала от этой светской жизни!

— Забудь об этом, и пусть он мне поможет выбраться из этого ящика на колесах.

По команде Нанни Эдны Брэм вытащил и поставил на землю ее кресло. Тетя Эгги воспользовалась случаем и поинтересовалась:

— А как ваши дела? По-честному?

Маргарита наклонилась к ее уху и прошептала:

— Великолепно!

Затем она пошла к другим экипажам, чтобы найти своего сына.

— Ma petite[9]! — воскликнул Жоли, выходя из следующей кареты, за ним последовал взволнованный дядя Уилсон.

— Ради этого мы все и живем! Как одна большая счастливая семья!

Она быстро взглянула на своего мужа, но он весело улыбался.

— Вам придется вести себя как следует, Жоли, а портретам моей жены суждено отныне окончательно одеться. Иначе вы будете спать в амбаре.

— В амбаре? — он подумал и пожал плечами. — Возможно, мы все вместе подыщем мне новую модель, что вы об этом думаете?

— Я думаю, это отличная идея.

Он начал усаживать Нанни Эдну в ее кресло.

— А что до вас, юная леди, то я не потерплю никакого дикого обращения.

Нанни Эдна засмеялась и покраснела, как девочка, схватив его за руку.

— Ты мне всегда нравился. Я никогда не видела тебя, но все, что я о тебе слышала, мне было по душе.

— Спасибо, Нанни Эдна.

Брэм оглянулся в поисках сына.

— Мама!

Голос послышался из кареты Жоли и дяди Уилсона.

Маргарита побледнела, чувствуя, что то, что произойдет сейчас, никогда нельзя будет исправить.

Господи, пусть Брэм будет с ним как можно более естественным.

Пусть Джеффри признает его.

Вытянув руку, она проникла внутрь кареты и увидела там ребенка, которого она любила больше жизни. Эти прекрасные черты и густые черные кудри. В его темных глазах была вечность.

Джеффри рассмеялся и, опершись руками о сиденье, подвинулся к матери.

— Мой маленький мужчина, — заворковала она, чувствуя лишь необыкновенную радость от того, что он наконец снова с ней.

— Мама, — запротестовал он, отворачиваясь.

Затем она взяла его на руки и прижала к себе, он очень вырос и возмужал, и потяжелел.

— Я хотела бы тебя кое с кем познакомить, — сказал Маргарита, когда немного успокоилась.

— Папа?

Она удивленно посмотрела на Джеффри.

— Он здесь? — Джеффри смотрел через ее плечо. — Нанни Эдна мне все рассказала о нем, я знаю, что он был на войне, а ты думала, что он погиб, но он вернулся и выкрал тебя прямо из церкви, но теперь вы вместе и ждете меня.

Как ее сыну удавалось произносить все это на одном дыхании? На этот раз, впрочем, его болтливость сослужила ему хорошую службу. Маргарита пыталась смириться с мыслью, что ее дорогая няня успела достаточно хорошо Подготовить Джеффри к встрече с отцом.

— Да, милый. Он здесь. И он так волнуется!

С этими словами она повернулась к своему мужу.

Брэм стоял рядом с Нанни Эдной с перекошенным от волнения лицом. Он внимательно разглядывал мальчика, явно узнавая в нем себя. Если у него и был шок, то он его тщательно скрыл.

Если ему что-то не нравилось, он не подавал виду.

Она была счастлива.

— Это твой отец, Джеффри, его зовут…

— Авраам Лексингтон Сент-Чарльз, — продолжил Джеффри.

Нанни Эдна хорошо его вышколила.

— Но я его буду звать папой.

— Я думаю, это ему очень понравится, — ответила Маргарита, едва произнося слова, от волнения у нее перехватило дыхание.

— Да, — голос Брэма был слегка охрипшим.

— Ты очень высокий, — заключил Джеффри. — Ты любишь лошадей?

Перемена темы не удивила Брэма.

— Люблю. Я думаю, что мы будем их здесь разводить.

— Это будет здорово! — воскликнул Джеффри. — Хотя я не могу кататься верхом, но я люблю на них смотреть.

— Не можешь кататься? — отозвался Брэм. — Что за чепуха!

Джеффри нахмурился.

— Мои ноги… Я не могу сидеть в седле.

Брэм подошел к нему и взял его из рук Маргариты. Он так просто это сделал, словно провел с мальчиком все эти годы.

— Это потому, что ты не пробовал сидеть в настоящем седле. Пошли в стойло, и я покажу тебе, что я имею в виду. Я думаю, что за день-два ты научишься. Тогда мы и начнем уроки верховой езды.

Джеффри был страшно доволен.

— Правда? — Он повернулся к Маргарите за подтверждением. Ему так много вещей запрещали в жизни из-за его слабого здоровья, что он боялся лишиться этого. — Правда, мама, я смогу?

— Если твой отец так говорит, — сказала она, чувствуя страшную слабость. От радости.

Их взгляды встретились. Она была благодарна своему мужу за все, она ощущала огромную любовь, которая с каждым мгновением становилась все сильнее. И когда Маргарита увидела ответные чувства, светящиеся в его глазах, она уверилась, что их сын будет счастлив.

Ведь они стали семьей и обрели свой дом.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Боже мой! (фр.).

Черт возьми (фр.).

Ну да (фр.).

Милая (фр.).

Малышка (фр.).

Дорогая (итал.).

Моя дорогая (итал.).

Любовь (итал.).

Малышка Моя (фр.).