Психотерапевт Вэлери Райан развелась с мужем — лгуном и развратником, отсудила у него огромный капитал, сына и теперь пытается освоиться с новым положением, насладиться свободой и богатством, устроить личную жизнь. Однако избавиться от Роджера Тисдейла не так просто, и кто знает, на что способен этот человек ради того, чтобы вернуть свое состояние.
1.0
БЛАГОДАРНОСТЬ:
Разговор в супермаркете: «Короче, говорю мужу: слушай, если собираешься гулять, начинай прямо сейчас. Чтобы я с тобой развелась, до того как мне стукнет сорок. Разводиться надо, пока еще имеешь товарный вид, а в сорок на тебя никто и не взглянет».
Весна хозяйничает вовсю. Воздух благоухает, деревья в цвету, я ужасно толстая. Самолюбие воюет с комфортом из-за шорт и безрукавок. Каждое весеннее потепление вгоняет меня в хандру — не могу носить одежду по погоде. Нет, могла бы, конечно, если бы хотела. Бог знает сколько женщин в округе носят все что хотят, не обращая внимания на мерзкое хихиканье. Я ими восхищаюсь, хотя иногда глазам своим не верю. У меня нервы не такие крепкие — тихо страдаю в длинных брюках и блузках с рукавами в три четверти.
Подумываю о пластической операции. С моим всегдашним «везением» это будет одна из леденящих кровь историй, которые мелькают в «Пипл». Или задницу на нос натянут, или я вообще не выйду из наркоза. Не знаю, что хуже.
Завтра встреча с Омаром и Либби.
У Либби появились дополнительные сведения о Роджере. В мусоре были отчеты по депозитным карточкам.
— Боюсь, я ошиблась в оценке состояния вашего мужа.
— Бывшего мужа.
— Вашего бывшего мужа. — Либби коротко, но искренне улыбнулась. — Поздравляю.
— Спасибо. Продолжайте, пожалуйста.
Наверняка он все деньги просадил на каких-нибудь махинациях. Я приготовилась к худшему.
— Мисс Райан, состояние вашего бывшего мужа значительно больше той суммы, которую мы вывели ранее. Если я ничего не упустила, оно приблизительно равно ста трем миллионам долларов. Плюс-минус.
Я даже дышать перестала. Смотрю на Омара, потом на Либби.
— Шутите?
— Мисс Райан, вы мне не за шутки гонорар платите. — Либби протянула через стол черную папку. — Это копии документов. Храните их.
Я ошарашенно перелистала страницы. Сердце молотом било в уши — сто три миллиона долларов! Этот прижимистый кобель — самый богатый из всех моих знакомых.
Омар с треском захлопнул свою папку.
— Ха-ха! — Он сиял. — Малыш, мы пуленепробиваемы! Разденем Роджера Тисдейла до последнего пенни.
— С Божьей помощью, — добавила я.
— Божья помощь, малыш, тебе не понадобится. У тебя есть юрист. Этого хватит.
— Он прав, — кивнула Либби, складывая свои файлы в изящный рюкзачок.
Я заметила в этот момент, что она беременна. Зависть кольнула меня — красивая, молодая, образованная, полная счастья и надежд. Вся жизнь впереди.
Пришел чек — вознаграждение Зои Хейс. Ура! Теперь можно оплатить счета.
Нашла в сети «группу поддержки диет». Одна женщина пишет, что перепробовала все средства для снижения веса, но с каждой беременностью все равно набирала семьдесят фунтов. Весила сто шестьдесят один фунт при росте пять футов четыре дюйма. Говорит, что ей помог некий «Укротитель ягодиц» от «Лайтзон Хербалз». Эти биодобавки отрегулировали обмен веществ, и теперь организм сжигает калории быстрее и эффективнее. Я тут же написала ей по электронной почте — хотела узнать состав этих добавок. Вдруг там что-то смертельное для меня? Она ответила: «Это полностью натурально. Только травы. Недешево, но эффект стоит того».
Ну, болотная мята тоже трава, что ее полезной не делает. Но я заинтригована. Думаю, стоит попробовать. Она пишет, можно сделать заказ через нее. Только после оплаты счетов: посмотрим, сколько денег останется.
Футбольный тренер Джерри Джохенсен по кличке Лобастый записал Пита в команду, не спросив у меня. Подозрительно. Что-то он уж слишком интересуется моим сыном, — может, он скрытый педофил? Все это меня не радует.
— Сами подумайте, — говорит, — как же я буду тренировать команду без лучшего игрока?
— Вы очень любезны, Джерри, — соврала я.
— Ну, у вас, наверно, полно дел, вы же одинокая мама и все такое. Как будет минутка свободная, бросьте чек в почтовый ящик.
Странно, но это меня успокоило. Если бы он собирался приставать к моему ребенку, разве стал бы напоминать об оплате? Скорее сказал бы что-нибудь вроде: «Пусть деньги вас не волнуют. Главное, что Пит будет в команде».
Заплатила по счетам. В остатке ноль. Похоже, чудодейственных пилюль мне не видать. Ненавижу сидеть на бобах, особенно в нашем районе. Линетт пыталась затащить меня в «Женский клуб разумных инвестиций».
— Даже если мы и не заработаем кучу денег, с девочками посидеть так приятно! Мы будем очень рады, если ты присоединишься.
— Знаешь, сейчас не лучшее время для этого.
Надеюсь, в один прекрасный день у меня появятся средства, чтобы вступить в клуб Линетт или даже, может быть, учредить свой собственный. Надо добавить это к моему списку «Что делать с деньгами Роджера». Сейчас список такой:
1. Купить старинную виллу в Тоскане, одну из тех, которые рекламируют на обороте «Нью-Йорк таймс». Полностью отреставрированная, девять ванных комнат, огромный балкон с видом на море. Собственный пляж. Площадка для гольфа (надо научиться играть). Конюшня с лошадьми (преодолеть страх перед крупными животными). Закрытый и открытый бассейны (плавать я уже умею). Расходы: 3–4 миллиона долларов (мелочь карманная).
2. Нанять массажистку с проживанием. Утром и перед сном делать массаж. Будет неудобно, чтобы кто-то чужой жил в доме, поэтому надо будет построить гостевой домик на заднем дворе. Там мало места, придется купить дом Строппов. Он стоит двести восемьдесят пять тысяч, предложу им четыреста, они не устоят. Там будет жить массажистка.
3. Дом Строппов слишком велик для одной массажистки. Значит, я могу нанять домработницу и повара (лучше всего Бобби Флэя) и садовника. Пусть посадит сотни роскошных цветов и деревьев и еще сделает огородик для Пита.
4. Созвать на вечеринку всех любимых футболистов Пита: Давора Шукера, Денниса Бергкампа, Дэвида Бекхэма, Джорджа Беста, Эдгара Дэвидса. Заплачу им, сколько потребуют, лишь бы оставили дома своих жен и подружек. Пусть Пит выберет кого-нибудь одного в личные тренеры.
5. Полдня провести в обувном отделе универмага, примеряя сотни классных туфель, ботинок, и купить их все! Закажу доставку на дом. Пусть домработница их раскладывает.
6. Подарить родителям тур типа «все включено» в любое место земного шара, куда захотят. Нанять личного врача, чтобы сопровождал их и оказывал папе медицинскую помощь.
7. Брать уроки пения у Уитни Хьюстон.
8. Пригласить лучшего китайского шеф-повара в Манхэттене и построить ресторан. Пусть этот город узнает наконец, что такое настоящий китайский ресторан! И перестанет путать с ним псевдокитайские буфеты, построенные на потребу обжорам Среднего Запада, где подают белый хлеб, жареные куриные крылышки и шоколадные пирожные.
Сегодня я высказалась насчет Джерри Джохенсена. Общество футбольных мамочек меня, видимо, не поддерживает. Я смотрела, как Пит играет, вернее, смотрела на тренера, который смотрел на Пита. И чувствовала какие-то внутренние толчки, «шестое чувство». К таким предупреждениям обычно стоит прислушаться. В глазах Джерри Джохенсена было обожание, но какое-то хищное. Сидя на рассохшейся трибуне, я раздумывала, как забрать Пита из команды. Он меня за это возненавидит. Пит обожает футбол, обожает Джерри, ни о каком другом виде спорта не хочет и слышать. Внушаю себе, что все это может быть игрой воображения, а Джерри Джохенсен просто добрый человек, заботливый тренер и мой сын ему нравится как способный футболист.
Тут я решила, что спорить с собой бесполезно. Нужен диалог. Обведя взглядом трибуны, заметила С. Дж. Пэттерсон, одну из самых симпатичных шишек. С. Дж. сидела на складном стульчике — слева большой красный кувшин, справа корзиночка с вязанием. Как всегда, С. Дж. напоминала своим видом декорацию ко Дню независимости: голубые брючки-капри, красная хлопковая безрукавка, белые клубные носки, ослепительно белые кожаные кеды и широкополая соломенная шляпа. В ответ на оклик она благожелательно улыбнулась и жестом пригласила сесть рядом. Положила корзиночку на колени (я заметила, что она вяжет свитер, тщательно продуманную авторскую модель из разных оттенков индийской шинили).
С. Дж. Пэттерсон нельзя назвать красивой, но вся красота, которую можно купить за деньги, была при ней: идеальный силиконовый бюст, зубы с лучшим керамическим покрытием, скульптурный нос, кожа оттенка бутылочной бронзы и голубые контактные линзы. Светлые крашеные кудри лишь слегка высовывались из-под шляпки, что могло означать только одно — она давно не подкрашивала корни волос.
— Стаканчик лимонада? — Розовая жидкость полилась в пластмассовую кружку. — Как дела? Это тянется целую вечность.
— Точно. Сто лет, не меньше. — Я старалась подхватить легкий тон. Не хотелось говорить о Роджере, о разводе, о моих паранормальных способностях и прочих вещах, которые она могла обо мне слышать. — Слушайте, С. Дж., что вы думаете о Джерри? О тренере.
— В каком смысле? — Она покосилась на меня.
Судя по взгляду, С. Дж. разделяла мои догадки. Превосходно, нашелся чуткий собеседник.
— Кажется, он проявляет к Питу чрезмерный интерес. — Я придвинулась ближе и понизила голос. — Думаю, он слегка переходит границы, понимаете, что я имею в виду?
— К вашему сведению, Джерри Джохенсен — пастор молодежной общины нашей церкви! Трудно найти человека более порядочного! — С. Дж. прижала вязанье к груди, словно защищаясь от моих демонических флюидов. — Видите? Вот как рождаются слухи! Вы начнете распространять подобные намеки, и в конце концов они приведут к разрушению жизнедеятельности другого человека. Вы этого хотите? Разрушить жизнь Джерри Джохенсена?
После игры я видела С. Дж. вместе с мамой Эрика. Они прошли совсем близко, и мне послышалось, что С. Дж. говорит нечто вроде: «По ее словам…»
Решила оставить Пита в команде. Он обожает игру, и я очень хочу, чтобы он был счастлив. Особенно теперь. Но я положила себе за правило ходить на каждую тренировку, на каждую игру, на каждую клубную вечеринку. Никаких выездов в лагерь, никаких разговоров по душам за закрытыми дверями. Если Джерри хоть пальцем тронет моего сына, я ему вышибу к черту мозги, пусть не сомневается.
Выхожу к ящику за почтой, и что я вижу? Роджера со своей подружкой-Серфингисткой. Пялятся на меня, я на них. Вдруг девица ныряет вниз, светлая голова скрывается между его колен. До меня только через минуту дошло, чем они занимаются! Роджер кладет руку ей на затылок, голова мерно ходит вверх-вниз. И он смотрит прямо мне в глаза. Улыбаясь. Девица поднимает голову, улыбается мне мокрым ртом, жестом показывает — мир, мол, и опять ныряет между колен Роджера. Я вернулась в дом и вызвала полицию. Сказала, что какой-то парень выставляется голым в машине. Но когда полиция приехала, их уже не было. Черт.
Настроение потрясающее. И вот почему:
1. Омар заморозил все счета Роджера. Кроме денег по нашей старой чековой книжке, он не имеет доступа ни к чему. Ха!
2. Только что пришла вторая часть наградных денег Зои Хейс. После первого чека я подумала, что награду распределили между несколькими информаторами. Мне и в голову не пришло, что я получу все сто тысяч. Оказалось, других претендентов нет. Мне причитается вся сумма, но она разбита на четыре взноса по двадцать пять тысяч, что меня вполне устраивает.
3. Я купила курс этой натуральной диеты. Сегодня приняла первую дозу, жду чудесных превращений. Пока я все еще толстая, но полна надежд.
4. Заказала полный курс процедур в косметическом салоне «Блаженство». Шведский массаж, парафиновые ванночки, химический пилинг поверхности тела, интенсивное лечение волос, электрокоагуляция расширенных капилляров, мягкий массаж лица (никаких неприятных ощущений, как они утверждают), ароматерапия, маникюр, педикюр и массаж стоп. И конечно, макияж. Скорей бы!
О господи. Просто не верю, что это могло случиться. Только что говорила с Роджером. Господи.
Вечером я вошла в сеть и попыталась получить доступ к счету в банке. Было девять часов. Целый час перед этим я убила на то, чтобы уложить Пита. Искупала его в ванне с пеной. Прочитала «Лягушку и Жабу». Сыграла с ним в морской бой — три раунда. Еще раз прочитала «Лягушку и Жабу». Спела «Милый мальчик Джеймс». Дважды. Принесла ему стакан воды. Потом еще один. Подоткнула одеяло, потом еще раз подоткнула. Добравшись наконец до компьютера, я была близка к обмороку. Но Пит почти сразу вырос за моим правым локтем.
— Мам, что ты делаешь?
— Я думала, ты уже спишь.
— Я не могу. Я еще не устал. Можно я тут с тобой?
Я чуть не закричала. Но надо держать себя в руках.
— Нет, солнышко. У тебя же утром футбол. Тебе надо идти спать.
— Можно я тут посижу? Я не буду шуметь, честное слово. Ну, пожалуйста.
— Нет, заяц, извини. Тебе надо спать, ясно?
В этот момент Пит начал тыкать пальцем в клавиши. Я пыталась набрать номер счета, а он навставлял туда как попало букв и цифр. Компьютер пискнул, попытка провалилась. Я схватила Пита за плечи и резко встряхнула, из горла вырвался низкий рык:
— Тебе сказано! было! вернуться! в постель! черт возьми!
Ногти врезались ему в кожу. Пит вздрогнул. Вырвался и закричал:
— Ой! Мне больно! Ты меня поцарапала! — Через секунду он уже мчался наверх, схватив сотовый. — Я звоню папе! Звоню!
— Не смей! — Я помчалась за ним. — Дай сюда телефон!
Он забился к себе под кровать. И тут понял, что не знает номера Роджера.
— Я хочу с папой жить! — хныкал он. — Ты плохая! Я тебя ненавижу!
— Я тебя тоже ненавижу! — Выпалила я. — О господи, Пит, я не это хотела сказать. Прости, пожалуйста. Взрослые иногда говорят то, что на самом деле не думают. Прямо как дети. Когда мы злимся, то говорим всякие обидные вещи, но это не всерьез.
Он смотрел на меня, шмыгал носом. Глаза покраснели и опухли. Потом задрал рукав, посмотрел на отметины от моих ногтей.
— Уйди из моей комнаты, — сказал наконец. — Оставь меня в покое!
Тогда я не обратила внимания, что у Пита под кроватью остался сотовый. Он догадался, как найти номер отца. Роджер позвонил мне в десять минут двенадцатого.
— Что там у вас происходит, черт бы тебя побрал?
— Тебя это не касается, Роджер. — Я старалась говорить деловым тоном, но меня била дрожь.
— Первым делом в понедельник я звоню в Службу защиты детей. Поняла?
Я совершенно растерялась.
— Очень хорошо. Звони, пожалуйста. А я позвоню всем театральным критикам, во все газеты и журналы в Соединенных Штатах. Расскажу им обо всех грязных делишках Роджера Тисдейла, исписавшегося драматурга, который купил себе наложенным платежом малолетнюю невесту. — Я швырнула трубку.
Теперь целые выходные буду изводить себя угрозой остаться без Пита.
Утром я проснулась с мыслью, что Роджер скорее всего блефует. Даже если он позвонит в Службу защиты детей, они вряд ли заберут Пита, даже жалобу вряд ли напишут. Я-то знаю, какими случаями занимается СЗД: сама работала с ними, когда была интерном в сельской больнице. Вряд ли они примутся за любящую мать, которая однажды потеряла терпение (что вообще-то на нее не похоже) и встряхнула сына немного сильнее, чем следовало.
Хороший знак — я пригласила Дейла с его другом на барбекю. На завтра. Стало ясно — мне нужна новая кулинарная книга. Пока Пит и Геракл паслись в детском отделе, я просматривала книги-самоучители, стараясь не замечать их точного соответствия моей жизни. «Как распознать мерзавца». «Его лживое сердце». «Пошли мужа подальше». «Пережить развод». «Праздник одиночества». «Опека при любых доходах».
Привлеченная последней книгой, я потянулась за ней и заметила парня у другого конца стенда. Он сидел на полу. Оторвал взгляд от книги и улыбнулся мне. Такая теплая, зовущая улыбка (я была уверена, что она предназначалась кому-то другому). Отведя взгляд, я рассеянно перелистывала книгу об опеке и украдкой рассматривала его. Ленивые манящие глаза, красивые чувственные губы. Итальянский мужской тип. Серая майка в полоску обтягивала мускулистый загорелый торс. Джинсы сидели на бедрах так низко, что была видна соблазнительная полоска темных завитков, идущих от пупка вниз, под ремень. Должно быть, он заметил мой взгляд, но не выпрямился, а чуть отклонился назад, словно давая мне возможность получше рассмотреть свое великолепное тело.
— Как дела? — Он слегка кивнул.
— Хорошо, спасибо.
— Эта книга ничего, но «Опека без скандалов» лучше. Очень мне помогла. — Улыбка не покидала его. — Развод — сплошной кошмар, да?
— Брак иногда еще худший кошмар, как вы думаете? — Я улыбнулась в ответ.
— Точно. — Он усмехнулся, встал и протянул руку. — Марк. Марк Хеншо.
— Вэлери Райан. Рада познакомиться.
Стрельнула взглядом вниз, на его книгу. Толстенный медицинский том, вверху страницы заголовок: «Генитальный герпес». На обложке: «Методика лечения сыпи на половых органах».
В любом случае я уже собиралась идти.
— Кажется, меня сынишка зовет.
— Конечно! Увидимся.
Добираясь до детской секции, я прикидывала все «за» и «против». «За»: в хорошей форме, красавец, остроумный, одинокий, любит детей. «Против»: вероятно, подцепил заболевание, передающееся половым путем. Из чего можно заключить, что он неразборчив в связях и обманывал жену, а мужчин такого типа я стараюсь тщательно избегать. Конечно, он мог заразиться и от жены-потаскушки. А может, он врач и проводит обзор новинок для того, чтобы вывесить их на стенде. Маловероятно.
Решила убраться радикальным способом (смести все в пакеты для мусора и вытряхнуть в уборную). Так давно не готовила на улице, что почти забыла, как пользоваться грилем. Под крышкой виднелись кусочки обугленной лососевой шкуры. Два года, не меньше. Добавлю к списку покупок новый гриль.
Надо отдать должное придурку Роджеру — он чертовски хорошо готовил. До сих пор помню: лосось под острым соусом с сальсой из свежих помидоров и кинзы, жареная молодая картошечка с укропом, тушеная брокколи и теплый, хрустящий хлеб из грубой муки.
Помню, Роджер всегда заставлял меня есть десерт — тяжелый шоколадный пирог со взбитыми сливками, хотя прекрасно знал, что я хочу сбросить вес. Поднося ко рту полную ложечку, я убеждала себя, что пирог надо есть, ведь его испек Роджер, он хочет, чтобы я оценила десерт, Роджер любит меня такой, какая я есть. Теперь я понимаю, что он хотел свести на нет мою диету. Стройная фигура жены была ему не нужна, он не хотел, чтобы я выглядела лучше его и привлекала взгляды других мужчин. Полная неряшливая жена — лучший повод ходить налево. А сам в то же время поднимал тяжести, пользовался беговой дорожкой и тренажером для пресса.
Из Службы защиты детей никто не звонил. Думаю, Роджер просто пугал меня. Но для окончательной уверенности я сама позвонила в СЗД. Сказала социальному работнику, что звоню от имени подруги.
— Скорее всего, ей не о чем беспокоиться, иначе у нас была бы «история жестокого обращения». Видимо, она просто сорвалась. Боже, я сама не один раз срывалась на собственных детей. Кстати, в Первой пресвитерианской ведут хорошую группу поддержки для родителей в состоянии стресса. Туда принимают всех, причем бесплатно. Может быть, вам, то есть вашей подруге, это поможет.
— Спасибо, я ей передам, — сказала я, тщетно продолжая прикидываться.
Телефон зазвонил, когда я выходила из душа.
— Здравствуйте, это Джанет из Общества друзей парапсихологии.
Я уже собралась нажать на кнопку защиты от телефонных продавцов, но вдруг показалось, что это может быть предложением работы. Наверно, они прочли в газетах о Зои Хейс.
— Да, чем могу быть полезна?
— Я слышала, что у вас есть парапсихические способности. Это правда?
Шестое чувство подсказало мне, что с этим звонком что-то нечисто.
— Откуда-откуда вы звоните?
Раздалось сдавленное хихиканье. Трубку взял Роджер.
— Ну что, психическая. То есть парапсихическая. Ну-ка предскажи, что я буду делать со своей классной подружкой, когда положу трубку?
Опять хихиканье, глухая возня и притворный визг.
— Роджер, когда ты наконец вырастешь? — сказала я.
— О, я расту, можешь не сомневаться. Расту прямо на глазах.
Послышался истерический смех девицы и ее возглас: «Роджер, это ужасно!»
— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю.
— Ну ты же у нас парапсихическая. Ты и объясни.
Я бросила трубку и позвонила в полицию. Оставила там сообщение по голосовой почте. Теперь жду ответа.
Похоже, мама занялась сводничеством. Пригласила меня сегодня вечером поужинать в «Беллами». И добавила, что будет с мужчиной-приятелем.
— Так, начинается. Я ушам своим не верю! Ты хочешь с кем-то меня сосватать!
— Не глупи. Это всего лишь небольшое развлечение. Нужно же тебе иногда проводить вечер как взрослой женщине. Только не отказывайся. Ладно?
— А папа как же?
— Я обо всем позаботилась. Меня заменит симпатичная медсестра из хосписа, ее зовут Сэнди. Мне тоже нужен отдых, знаешь ли.
Я все еще не верила своим ушам.
— Почему бы тебе в таком случае одной не поужинать с этим парнем, загадочным незнакомцем или кем там еще.
— В семь часов в «Беллами». Найми няню. Оденься получше. — И она положила трубку.
Меня разбирает неудержимый хохот при мысли об этом парне, которого мама мне откопала. Блин, ну и что мне туда надеть?
Я еще не записала Пита в лагерь на это лето. Помоги мне, Господи. Мои способности к выживанию в качестве одинокой матери ждет серьезная проверка.
В последнее время ничто меня так не выматывает, как процесс одевания. Вещей пруд пруди, но надеть нечего. Вот классные брюки DKNY, купленные в прошлом году на распродаже. Стоит взглянуть на пояс, и сразу ясно — на мою задницу это не налезет. В конце концов остановилась на старом верном комплекте: черные джинсы-стрейч, белая блузка с глубоким декольте и черный блейзер ПЗЯ (полное закрытие ягодиц). Еще одна головная боль — макияж. Слой за слоем тонального крема, чтобы скрыть круги под глазами, солнечные пятна, прыщи и угри. В конце концов я стала похожей на мима. Пришлось все смыть и придать себе вид более естественный, хотя, увы, подпорченный жизнью. Насчет волос достаточно сказать, что меня запросто взяли бы на работу в «Прогноз погоды». Нужен допплер-радар? Смотрю на свои кудряшки и объявляю: «Влажность восемьдесят пять процентов». Если не получается хорошо выглядеть, можно хотя бы хорошо пахнуть. Подушилась, глубоко вздохнула. Сейчас самая пчелиная пора, я уже недели две не доставала духи.
Когда привела Пита к Линетт, она присвистнула:
— Вот это да! Вэл, ты потрясающе выглядишь.
Дом Линетт словно сошел со страниц журнала «Домашний очаг». Пахло корицей, домашней выпечкой, слышно было, как ее муж приветливо здоровается с Питом, вбежавшим в гостиную. Мне захотелось там поселиться. Может, они меня удочерят?
В семь пятнадцать припарковалась на стоянке «Беллами». Контрольный взгляд в зеркало показал, что Линетт была права. Я выглядела хорошо. Пройдя мимо посетителей, ждавших столика, я поискала глазами маму. Она сидела за дальним столиком и радостно замахала мне. Мельтешение сверкающих рук не давало разглядеть ее спутника. Помолившись (Господи, пусть у него не будет генитального герпеса), я пошла к столику, стараясь двигаться грациозно и боясь поднять глаза.
— Я бы вас представила, — сказала мама, — но, думаю, вы уже знакомы.
Мужчина встал и протянул мне теплую веснушчатую руку. Это же детектив Авила!
— Да, конечно. — Я была совсем сбита с толку. Потянулась к его руке и совершенно неожиданно оказалась в объятиях. От него чудесно пахло, Он был еще выше и шире в плечах, чем я его помнила. — Как дела, детектив?
— Теперь, когда вы здесь — существенно лучше. И пожалуйста — Майкл.
Мама сияла, как фотовспышка. Было невероятно сидеть тут с ними обоими.
— Откуда вы знаете друг друга?
— По хоспису, — сказал Майкл, наполняя стаканы, — у моей мамы не-ходжкинская лимфома. Я обратился за помощью в социальный центр, Там мы и познакомились с вашей милой мамой. Разговорились и выяснили, что у нас есть нечто общее.
— То есть хоспис?
— Нет, — сверкнули глаза. — Вы.
Я тайком окинула Майкла взглядом и удивилась, чем я заслужила такого чудесного спутника на этот вечер. Он из тех, кто чувствует себя немного скованно в костюме, мне нравилось, как его большие руки неловко торчат из рукавов. На нем была кремовая рубашка и шелковый бордовый галстук, адамово яблоко поцарапано бритвой. Я умилилась, представив, как он лихорадочно готовился к этому важному свиданию.
Вечер прошел, в полном смысле слова, великолепно. Майкл то шутил, то очаровательно смущался и словно с каждым часом выглядел лучше (кстати, я не пила). Одно настораживало: красавчик-детектив ни разу не был женат. Не то чтобы я не верю в его холостяцкую жизнь, скорее не могу понять, как такой замечательный парень дожил до тридцати восьми лет, ни разу ни попавшись на крючок. И по правде, я сама не готова к новым отношениям. Серьезно. Нет, в самом деле. Я не шучу.
Майкл во что бы то ни стало хотел проводить меня до джипа. Когда я уселась, он наклонился и, казалось, потянулся к моей груди. Я дышать перестала. Боже, что он делает? Он искал ремень безопасности. От его рук шло тепло, когда он медленно протягивал ремень и пристегивал пряжку.
— Это закон, — сказал он, глядя мне в глаза.
— Спасибо, офицер. — У меня задрожали губы под этим взглядом.
— Ну как, — он все еще смотрел на них, — какие будут прогнозы на будущее?
Только через секунду дошло, что он намекает на мои парапсихические способности.
— Прогнозировать пока рано.
— Ну что ж, это честный ответ, по крайней мере. — Лицо у него стало чуть огорченным. — Могу я вам позвонить?
Вернувшись домой, получила сообщение по электронной почте. Решила, что это он. Как я ошиблась!
Сообщение было от Линетт. «Не пугайся, по тебе лучше прийти сюда как можно скорее».
Мы договорились, что Пит будет у них ночевать. Я решила, что его одолела тоска по дому. Ваялась за дверную ручку, блестящего латунного орла с кольцом в массивном клюве. Кольцо звякнуло по гладкой двери. Линетт тут же открыла. В доме было полутемно, шторы опущены — здесь явно не привыкли поздно ложиться. Свет почти везде был потушен, тишину нарушало только поскрипывание посудомоечной машины.
— Что случилось, Линетт? С Питом все в порядке? — У нее было испуганное лицо, вытаращенные глаза посылали какие-то сигналы. — Что происходит?
— Я не знаю. Лучше тебе самой послушать.
Мы пошли в гостиную. Муж Линетт сидел с мальчиками на диване приглушенной цветочной расцветки — без единого пятнышка. У всех троих слипались глаза. Я подошла к Питу, он обнял меня за ноги и сонно уткнулся в них головой выше колен (в мамины подушечки, как он называл эти места).
— Я хочу дома сегодня спать, — пробормотал он.
— Конечно, — отозвалась я. — Только сначала послушаем, что скажет Линетт.
— Давай расскажем маме, что ты мне сегодня говорил, хорошо? А потом пойдешь домой и ляжешь к себе в кроватку.
Пит неохотно кивнул.
— Линетт, расскажи все по порядку, — сказала я. — Не томи.
— Ну, мы читали сказку на ночь, «Рыцари кухонного стола». Какая замечательная книга! — Было заметно, что она изо всех сил старается успокоиться. Это только прибавило мне страху. — А потом Пит задал мне вопрос. Очень интересный вопрос. Скажи маме, заяц, о чем ты меня спросил?
Пит еще сильнее уткнулся мне в ноги. Я тихонько отстранила его, прислонила к спинке дивана, держа в руках его личико.
— О чем, солнышко?
— Я не знаю.
— Конечно, знаешь. Расскажи, не бойся.
В этот момент муж Линетт подхватил Геракла на плечи.
— Пошли, командир. Слишком много шума из-за Петестера. Пора на боковую.
— Пит, — продолжала Линетт, — помнишь, что ты сказал? Про твое имя?
— Я спросил, почему ты назвала меня как пенис и почему ты не могла просто назвать меня нормальным именем, как у других детей, — выпалил он на одном дыхании и засунул в рот большой палец.
Как я ненавидела Роджера в этот момент. Я хотела какое-нибудь другое имя, не связанное с дразнилками. Но он настоял, чтобы мы назвали сына в честь его прапрадедушки, который как-то отличился в истории, не помню чем. Роджер помешан на генеалогии, он обожал сравнивать свои ветви голубых кровей с жалкими побегами моего низкого генеалогического древа.
— Заяц, тебя кто-нибудь обзывает в школе?
Должно быть, пакостник Грегори Мартиндейл.
— Это не то, — покачала головой Линетт. — Пит, солнышко, расскажи маме, что ты мне говорил. Насчет тренера.
Я чуть не выругалась. Черт! Я так и знала! Я же знала это!
Пит еще глубже засунул палец в рот. Я его мягко вынула.
— Пожалуйста, расскажи.
Из его отрывочных фраз я поняла: Джерри Джохенсен сказал ему, что его имя означает также название одной «очень особенной» части тела. «Некоторые называют пенис словом “питер”. Ты знаешь об этом?» Пит сказал, что не знает. Джерри спросил, не хочет ли он посмотреть, как выглядит питер у взрослых, и Пит сказал: «Я уже видел папин». Джерри ответил что-то вроде: «На питеры очень забавно смотреть, они у всех такие разные. Вообще-то этим занимается наука, но мы тоже как-нибудь можем это устроить».
Когда Пит кончил рассказывать, я готова была придушить этого придурка. Как Джерри улучил момент для таких разговоров? Я же ходила на все игры, на все тренировки… кроме одной. Я чуть не расплакалась. Одна тренировка была пропущена из-за встречи с Омаром.
Взяла Пита на руки — нелегкая ноша, семьдесят фунтов — и отнесла его домой. Была половина одиннадцатого. Позвонила Такеру Дейлею, директору лиги. Он был уверен, что Пит не так понял тренера. Я положила трубку и позвонила самому Джохенсену.
— Господи, чего дети не наговорят, чтобы обратить на себя внимание, — захихикал он. — Я думал, меня уже ничем не удивишь, но это потрясающе! — шипящий искусственный смех. — Вэлери, я заявляю, что этот разговор не имел место. Никаких претензий, да?
— Что-что, извините? Какая лживая сволочь!
— Слушайте. Ваш сын остался без отца, он живет в одном доме с вами, смотрит на ваши парапсихические опыты и Бог знает что еще. Не удивительно, что Пит выдумывает небылицы.
Я была в шоке. Ненависть захлестывала меня.
— Теперь вы послушайте. У вас, наверное, есть проблемы. И вам нужна помощь. Но меня это сейчас не волнует, Джерри. Сейчас меня волнует только одно — мой сын. Я хочу быть уверенной, что вы не тронете ни его, ни других мальчиков в команде. Понятно?
— Потише, вы! Спятили, что ли?
Я бросила трубку. Надо бы позвонить еще кое-кому. В бумажнике есть номер Майкла. После второго звонка он взял трубку.
— Авила, — низкий хриплый голос. Видно, он спал.
— О господи, простите меня. Я вас разбудила.
— Вэлери? — Удивительно, он сразу узнал мой голос. — Да нет. То есть ничего страшного. — Он откашлялся. — С вами все в порядке? Что-то случилось?
Рассказала о Джерри Джохенсене, о моих подозрениях, о признаниях Пита. Майкл пообещал, что проверит, не числится ли что-нибудь за Джерри в прошлом.
— Завтра я буду на ранней службе у Св. Павла, а потом пойду в участок. Позвоню вам, если что-нибудь выясню. — Он помолчал. — А может, вы хотите пойти со мной?
— В церковь? Или в участок?
— Туда или туда. Или в оба места. Куда хотите.
Вот парень! Я ему нравлюсь. И не на шутку.
— Ладно. Мы по воскресеньям печем шоколадные пирожные. Съедаем за пять минут, убираться потом два часа, но Пит их обожает.
— Я тоже.
Положила трубку и только тогда поняла, что Майкл напрашивался на приглашение.
Майкл позвонил в одиннадцать. Я не спала с шести утра. Приготовилась слушать о тошнотворных делишках Джерри Джохенсена.
— Парень чист, — сказал Майкл. — Даже ни одной парковки в неположенном месте.
— Я бы его голыми руками задушила! — Было слышно, как Майкл хихикает. — Что тут смешного?
— О, Вэлери, Вэлери Райан, — протянул он мелодично и ласково. — Я смеюсь не над вами. Не обижайтесь. Я просто… я любуюсь вашим гневом. Вы как львица, которая защищает львенка. Это мне нравится.
— Да? Значит, вы не считаете меня истеричкой?
— Ну, не без того. — Он снова засмеялся. — Серьезно. Я думаю, вы молодец. Но может, вам просто перевести Пита в другую команду и забыть об этой гадости?
Пожалуй, я так и сделаю. Но сейчас чувствую, что обязана известить других родителей о разговорах тренера с моим сыном. Нашла список телефонов и начала звонить. К моему удивлению, никто серьезно не забеспокоился. Завтра перевожу Пита в другую команду. А потом иду в салон «Блаженство», где хочу навсегда забыть о Джерри Джохенсене.
Миссия выполнена. Пит в новой команде. А после шестичасового мления в салоне Джерри Джохенсен стал только грязным пятнышком на огромном жизненном ковре.
Восемь лет я живу в этом районе, и среди моих основных достижений можно выделить следующее: до сих пор мне удавалось избежать ужасных корзиночных вечеринок фирмы «Кленкастрайхер».
На прошлой неделе я получила открытку по почте: «Приглашаем Вас на вечеринку “Кленкастрайхер”» И внизу изящным почерком Линетт: «Надеюсь, ты придешь!» Недавно она позвонила спросить, смогу ли я прийти.
— Тебе не надо ничего покупать. Просто посидим, выпьем немного, поиграем в игры. Бери с собой Пита, пусть побудет с Гераклом. Я пригласила няню.
Ну как я могла отказаться? Ведь Линетт всегда по первой просьбе добросовестно присматривала за Питом, она помогла мне вырыть золото Роджера, она всегда рядом, всегда готова выслушать, посочувствовать, угостить свежими булочками… как я могла отказаться? Но что, кстати, она говорила насчет каких-то ИГР???
Вечером я извлекла на свет божий шикарную, по местным меркам, одежду — блузку от Лиз Клейборн в красно-белую полоску, узкую джинсовую юбку, черные босоножки на платформе. Дом Линетт был невероятно чистым, кухонный пол был чище моего кухонного стола, даже окна сияли, ни малейших следов дождя, который два дня заливал всю округу. На тарелочках в красную клетку были разложены лимонные тартинки и шоколадный бисквит, стоял кувшин «Сангрии», кувшины с лимонадом и «Перье» для трезвенников.
Я оказалась первым гостем. У дверей нас встретила приятная девушка, студентка по имени Дженна. Это была няня. Дженна сказала, что будет учителем начальной школы. Линетт всегда везло с нянями: они не кокетничали с ее мужем, не орали на ребенка, не трепались по телефону, не опустошали холодильник. И всегда приходили с полной сумкой настольных игр, развивающих видеокассет и старомодных книжек типа «Паровой экскаватор Майка Маллигана». Дженна протянула Питу ладошку и спросила:
— Ты любишь гоночные машины? Мы построили клевую трассу у Геракла в комнате.
Пит взял ее за руку и заулыбался. Щенячий восторг.
Мне захотелось тоже пойти наверх и полюбоваться трассой. Куда лучше, чем сидеть внизу со взрослыми, изображая восхищение бессовестно дорогими корзинками «Кленкастрайхер». У меня корзинок достаточно. И все я купила в супермаркете. Шесть баксов, максимум девять. Какого черта мне придет в голову тратить восемьдесят пять долларов на еще одну? Собирать хлам в кухонных шкафах?
Бедняжка Линетт. Ее втянула в это дело Кэролайн Бэчер, которую заставила провести первую кленкастрайхеровскую вечеринку не кто иная, как С. Дж. Пэттерсон, корзиночная королева, которой, к счастью, сегодня не было. Я утешилась стаканом «Сангрии», потом еще одним. К началу игр я чувствовала себя, мягко говоря, раскованно.
— Ну что, сударыни, начинаем! — В руках у Линетт была маленькая плетеная корзина, размером со страусиное яйцо. С того места, где я сидела, был виден ценник. Тридцать пять долларов. — У всех есть блокнотик и карандаш. В течение двух минут я прошу вас перечислить все, для чего можно использовать эту маленькую прелесть. У кого насколько хватит воображения. Фантазируйте! Не смущайтесь! Тот, у кого будет больше всех идей, получает приз! — По комнате пробежал шепоток. Линетт достала из кармана красный секундомер. — На старт, внимание… марш!
Удивительно — каждая, прилежно склонив голову, серьезно и торопливо застрочила, как школьница на письменном экзамене. Сначала я забавлялась этой картиной, потом дух соревнования победил, и я застрочила тоже.
— Хорошо… — Линетт следила за часами, — три, два, один, стоп! — Карандашный шорох прекратился, раздалось несколько смешков. — Теперь повеселимся. Будем читать по кругу, посмотрим, что мы придумали. Хорошо?
Лета Кроз была первой.
— Ну, у меня тут все в одну кучу… салфетки, пенни, мармелад-горошек, монетки, рецепты, пакетики для собачьих какашек (гостьи захихикали), — солнечные очки, драгоценности, печенье для собак.
Раздались аплодисменты, все одобрительно закивали.
— Очень хорошо, Лета! Отлично! Вэлери?
К этому времени я уже перешла на лимонад. Встала, расправила джинсовую юбку.
— Ну вот. Ключи, карманная мелочь, антидепрессанты, леденцы после еды, ключи — стойте, я их уже называла. Я не забыла про антидепрессанты? Да, еще тампоны, шоколадные конфеты, батарейки и всякая мелкая ерунда, которую мы обычно швыряем в ящики, заколки для волос и презервативы.
Раздался какой-то сдавленный звук и неловкое ерзанье этих благообразных задниц. Линетт выглядела обескураженной. Лохматая рыжая Донна Голд (я ее знала по классу аэробики) вдруг оглушительно захохотала.
— О боже, вот это да! Вот это список, я понимаю! Боже! О господи, как смешно!!
Две-три гостьи вежливо пожурчали, только Донна была в неподдельной истерике — тряслась и булькала, как кастрюлька со спагетти.
После вечеринки (мне удалось ретироваться с корзиной для французских батонов «всего» за двадцать девять долларов) Донна поймала меня у двери.
— Ну не прелесть эти кленкастрайхеровские вечеринки? — Она в восторге закатила глаза. — Иногда мне приходится даже напоминать себе: «Донна, у тебя когда-то была работа, ты была полезным членом общества. Было время, когда ты чем-то занималась кроме таскания детей на баскетбол и кленкастрайхеровских вечеринок».
— И что это было? — спросила я. — Ну, чем вы занимались, до того как начали таскать детей на баскетбол и ходить на кленкастрайхеровские вечеринки?
Донна о замешательстве смотрела на меня.
— Я забыла.
— Мы под домашним арестом, Вэл. День уже назначен.
Это Омар. Звонил сообщить, что суд в пятницу утром. Мне стало не по себе. Начинается.
— Ну что, Вэл, вы уже выбрали? «Порше» или БМВ?
— А? — О чем он? Спятил, что ли?
— «Порше» или БМВ? Или это для вас непрестижно? Может, о «Бентли» подумаете?
— Омар, у вас воспаленное воображение.
— Точно. Грандиозное. Маме об этом говорили еще с детского сада. Но это не воздушные замки, Вэл. Скоро вы будете очень, очень богатой.
— Ну, если вы в этом уверены…
Положив трубку, я на мгновение серьезно задумалась над его вопросом, Действительно, «Порше» или БМВ? Или «Бентли»? Я громко расхохоталась. Телефон тут же затрезвонил опять.
— Ну все, я решила! «Порше»! Куплю себе «Порше»! Теперь довольны?
— Просто счастлива, — пропел лукавый голос. Это не Омар. — Покатаешь?
Это Диана.
— Диана?
— Да, я, — замурлыкала она низким грудным голосом. — И куда же мы поедем на твоей роскошной новой машине? Ну-ка, ну-ка… О-о-о, я знаю! В Вегас! Да! Только в Вегас. Как эти цыпочки в фильме… Этель и Луиза?
— Телма.
— Этель и Телма?
— Телма и Луиза.
— Точно. Наденем очки и банданы — «Порше» ведь будет с открывающимся верхом, да?
— Да. Нет. То есть я не знаю. Когда зазвонил телефон, я думала, это…
— Омар? Он бесподобный, правда? Я же тебе говорила, он самый лучший, помнишь?
— Да, бесподобный. Да, говорила.
— И что? Он тебе отсудил кучу денег? Оставил без гроша твоего жалкого мужа? Господи, надеюсь, что так. Ублюдок несчастный.
— У нас суд в пятницу.
— В пятницу? Отлично! Отлично!! И что ты видишь в хрустальном шаре? Будешь баснословно богатой? Поедем в Вегас на «Порше» с открытым верхом?
— Какой хрустальный шар?
— Ну, хрустальный шар, доска Оюджа, кофейная гуща там, я не знаю. Ты же ясновидящая, дорогая. У тебя дар!
— Нет у меня никакого дара. Просто странное совпадение.
— Вэлери, я не верю в совпадения. Их не бывает. Всякое событие имеет свои причины и свою высшую цель. Я в этом убеждена.
— Хорошо. Ну и какая высшая цель этого звонка?
Диана шмыгнула носом.
— Ах, солнце, не спеши так. Я просто хотела узнать, как у тебя дела. Думала, ты будешь рада меня услышать. Думала, мы друзья!
Меня кольнула совесть. Диана первая рассказала мне правду о Роджере, о его романах и богатстве. Но до этого она нередко огорчала меня, встревая между мной и Эдди, втираясь в наши домашние дела как «агент» Роджера. До сих пор не могу понять, почему она переметнулась на мою сторону. Можно спросить — подходящий случай.
— Диана? Раз уж мы заговорили о дружбе, можно задать тебе вопрос?
— Конечно.
— Я никак не пойму, почему ты решила помогать мне? Вы же с Роджером были такие закадычные приятели.
— Пока я пила, мы были повязаны, как два уголовника. А когда завязала, до меня дошло, какой он кобель. И какое ты золото. Ты же золото, понимаешь ты или нет? Ты жемчужина. Замечательный человек.
— Ты думала, что влюбилась в меня? — Мне надо было это выяснить.
— Ничего я не думала. Я знала. Да, любовь, вожделение. Все такое. Я стала трезвой и увидела Роджера ясно, как никогда раньше, и себя увидела — ту себя — с той же ясностью. И тогда поняла, что должна загладить вину, должна все тебе рассказать. Насчет Роджера. Я хотела увидеть тебя счастливой. Счастливой, богатой и свободной.
Несколько секунд я переваривала ответ.
— Ну что ж, я счастлива. И, полагаю, свободна. Что касается богатства… тебе придется перезвонить в пятницу.
— Можно?
— Что — можно?
— Перезвонить тебе. В пятницу.
Я глубоко вздохнула. Мне действительно хочется открыть эту дверь? Трезвая или нет, Диана до сих пор казалась волком, который, оскалив зубы, крадется за мной по пятам. Вечно напряженная, как струна, сплошные нервные окончания. И недвусмысленная, как фаллоимитатор.
— Конечно, — сказала я, — звони.
— О, дружище! Обязательно! Обязательно позвоню! — Она была так благодарна, что мне стало совестно. — Наверное, нам будет что отпраздновать. Охладить что-нибудь игристое?
— Я думала, ты завязала.
— Глупышка! Я имела в виду газированный сок.
— Конечно, сок стоит охладить. Ты можешь отпраздновать это дело.
— Не я. Мы. С меня бутылка.
— Не будем ставить телегу впереди лошади. — Я понимала, как чопорно это звучит, и удивилась, с чего это я стала с ней такой благонравной. — Слушай, мне пора.
В памяти всплыло, какой она была тогда в отеле: лежала и ждала, обнаженная, соблазнительная и прекрасная.
Обедала в центре, заехала в хозяйственный магазин купить идиотские круглые лампочки для ванной Пита. Проклиная строителей, которые заложили их по десять штук в каждой ванной комнате, я подошла к джипу и заметила на лобовом стекле штрафной талон, Я вскипела — это третий за год!! Приподняв «дворник», уставилась на список нарушений. Превышение допустимого времени парковки. Парковка с закрытием доступа к противопожарным насосам. Парковка в неположенном месте. У меня глаза полезли на лоб. Что за черт?
И тут увидела приписку: «Ага, попалась! Удачного дня! Майкл». Тут же позвонила ему по сотовому.
— Мне вовсе не смешно. — И правда трясло до сих пор.
— О, Вэлери, я вас напугал? Простите, пожалуйста. Я думал, это поднимет вам настроение.
Я не хотела прекращать ругань, но его голос, его искреннее раскаяние смягчили меня.
— Ну, в каком-то смысле это мило.
— Сойдет и «мило». Но я рассчитывал на «очаровательно».
— Очаровательно? Очаровательно — это оставить на стекле цветок, а не штрафной талон со всеми возможными нарушениями.
— Да, вы правы, действительно. Как глупо. Я иногда такой остолоп.
Я представила, как Майкл сидит в углу с белым колпаком на голове. Представила широкие плечи, большие ладони, шею в веснушках, маленький шрам над губой.
— Нет, нет. Никакой вы не остолоп. — Меня переполняла умилительная нежность к нему, хотелось его успокоить, погладить медно-рыжие волосы, поцеловать в лоб. — А чего это вы развешивали штрафные талоны? Я думала, вы детектив.
— Увидел ваш джип у хозяйственного магазина, схватил за рукав СНП…
— СНП?
— Службу нарушения парковки. Мы так называем девушек-служащих на автостоянках.
— Значит, вы схватили ее за рукав, и она, вероятно, зарделась от счастья.
— Значит, я попросил у СНП бланк талона, — он старательно обогнул намек на свою привлекательность, — и она дала мне его, и хватит об этом.
— Хватит об этом, — повторила я, наслаждаясь тем, как мило он произносит слова типа «хватит».
— Вы меня прощаете?
— Да, сын мой, все можно простить. Прочти три раза «Аве Мария» и позвони мне утром.
— Вы ни разу не были на исповеди, да?
— Я не католичка.
— Это я могу уладить, — заявил он.
— О, вы к чему это?
— Ни к чему. Все, больше никаких талонов. Обещаю. — Его голос стал тише.
— У меня телефон выдыхается.
— Сотовый? Вы за рулем?
— Ага.
— Тогда я вас отпущу. Я за безопасность, понятно?
— Да, сэр! — Я внезапно почувствовала какую-то защищенность, заботу, чего уже давно со мной не бывало.
Зашла к Линетт за Питом и новой корзиной для французских батонов. Лицо у нее было такое, словно она только что плакала.
— Ты не обязана была покупать это, я же говорила. — Она сунула корзину в пеструю подарочную коробку, перевязала ленточкой. — Просто я думала, что тебе приятно будет посидеть и пообщаться.
В раковине было несколько грязных тарелок — недобрый знак, самый недобрый из всех возможных.
— Линетт, у тебя все в порядке?
Она поправила волосы.
— Все хорошо, спасибо, все хорошо. — Она вытянула из рукава платочек, изящно, по-дамски высморкалась. — Аллергия. Каждый год меня мучает. А так, правда, все хорошо.
Она опять высморкалась и жалобно взглянула на меня: «не лезь, пожалуйста». Я взяла корзину и пошла домой. Позвонила ей из дома, но никто не брал трубку. Поехала в обувной за новыми туфлями. Нашла под «дворником» маргаритку.
Пит заявил, что терпеть не может новую футбольную команду и ненавидит меня за то, что я забрала его из команды Джерри. Сказал, никогда меня не простит.
Я расплакалась, сама удивляясь этим слезам и пугая сына. Постаралась объяснить, что это не из-за него, что я просто перенервничала, устала и волнуюсь из-за одной важной встречи.
— Какой встречи? — Он заинтересовался и, кажется, уже не так меня ненавидел.
— Это встреча для взрослых, ты тут ни при чем.
— Встреча с папой?
— Да, солнышко, папа тоже там будет.
— И вы опять поженитесь?
— Нет, солнце, мы с папой не собираемся больше жениться друг на друге. Но мы всегда будем так же тебя любить.
Пит нахмурился.
— Эй, — я присела, заглянула ему в глаза, — хочешь поговорить об этом? О нас с папой?
Он замотал головой.
— Я хочу пиццу на ужин.
Я обняла его, сжала в объятиях, Он отбивался.
— Знаешь, Пит, ты не бойся говорить об этом.
— Я не Пит. Я Чед.
Сын решил, что ему не нужно имя, которое означает пенис.
— Ладно. Чед. Ты можешь мне все-все рассказать о том, что ты думаешь. О том, как тебе грустно без папы. О том, что произошло у вас с Джерри. Ничего страшного нет в том, что тебе грустно или ты злишься. Ничего страшного, все хорошо.
Он вывернулся из моих рук.
— Я не хочу об этом говорить!
Наконец-то кончился этот день. Чувствую себя так, будто все жилы вытянули. Завтрак на скорую руку, оставила Пита с няней, примчалась к залу заседаний в 9.03. Надела единственные вещи, в которых не выгляжу слоноподобной: черный нейлоновый топ, черный блейзер, черные твидовые брюки с молнией сбоку (пристрелить тех, кто придумал застегивать женские брюки спереди, слава богу, что есть боковые молнии).
— Кто-то умер? — Омар сиял чистотой и свежестью, от него великолепно пахло. Лысая голова посверкивала под лампочками, он улыбался. Хороший знак. — Надо было одеться для праздника, а не для похорон.
— Вам виднее, — сказала я (не важно, что думает Омар по этому поводу, но для меня лучше выглядеть мрачной, чем жирной).
— Выше нос, малыш, — он пихнул портфель под скамейку. — Это будет недолго и очень приятно. К полудню пойдем выбирать БМВ.
Комната была маленькая и душная, со сломанными настенными часами — на эту плохую примету я старалась закрыть глаза. Заявился Роджер с адвокатом, которого я не знала, и со своей Серфингисткой — она держала руку у него в заднем кармане. На Роджере были джинсы, белая рубашка и синий пиджак. На его подружке — розовый блестящий топ (без бюстгальтера), белые кожаные брюки и черные босоножки на каблуках. Волосы скручены сзади во французский пучок, безупречная сияющая кожа. Из макияжа — только розовый мазок на великолепных губах.
Роджер не смотрел на меня. Зато она смотрела. Улыбнулась той же недоброй улыбкой, как в тот день, когда они с Роджером устроили перед нашим домом порнографическую сцену.
Деловито вошел судья Гарри Мендельсон, крепкий коренастый человек лет пятидесяти, темноволосый, с маленькими черными глазами и крепко сжатым ртом.
— Кто это? — Он показал на Серфингистку.
Адвокат Роджера встал:
— Подруга мистера Тисдейла, ваша честь.
— Удалите ее отсюда.
Девица взглянула на Роджера, потом на адвоката.
— Давай. Выходи побыстрее. — Адвокат нетерпеливо щелкнул пальцами.
Серфингистка выскользнула за дверь. Это восхитило меня и одновременно напугало. Роджер послал ей воздушный поцелуй.
Судья водрузил очки на нос, бегло просмотрел бумаги на столе.
— Я должен быть у доктора через час и не собираюсь пропускать прием. Поэтому, если не возражаете, опустим разговоры и перейдем прямо к делу. Мистер Слаадк?
Омар поднялся.
— Ваша честь, мы заключили соглашение с мистером Тисдейлом, полагаясь на его обещание полностью раскрыть и перечислить под присягой все свое состояние. Мистер Тисдейл и мисс Райан оба согласились с потерей прав на любое нераскрытое имущество в полном объеме. Мы провели дополнительное расследование и установили, что мистер Тисдейл изолировал некоторые свои счета и фактически раскрыл лишь небольшую часть своего состояния. Надеюсь, у вас есть наш финансовый отчет.
Судья кивнул и жестом попросил Омара продолжать.
— Ваша честь, как видно из материалов дела, от мистера Тисдейла отказался его первоначальный адвокат. Отказался, потому что он солгал, ваша честь, солгал под присягой и солгал своему адвокату. И теперь, по нашему мнению, соглашение о потере прав на нераскрытое имущество должно вступить в силу. Кроме этого, мы считаем нужным обязать мистера Тисдейла оплатить работу юристов и все расходы, связанные с расследованием. Это все, ваша честь. Спасибо.
Омар сел. Дотянулся под столом до моей руки и пожал ее.
Лицо судьи оставалось бесстрастным. Он взглянул на часы. Потом кивнул в сторону Роджерова адвоката.
— Мистер Слоан?
— Да, ваша честь. — Адвокат был высокий, спортивного типа мужчина со светлыми волосами, чуть тронутыми сединой, и твердым подбородком. В спортклубе висела его фотография, кажется, он выиграл в прошлом году теннисный турнир. Его жена, Жасмин (Джеззи) Слоан — председатель объединения «Общий путь», покровительница местного Совета искусств. — Ваша честь, перед вами мистер Тисдейл — сломленный и кающийся человек. — Адвокат взглянул на Роджера с таким видом, будто это сиротка в приюте. Роджер смотрел прямо перед собой. — Этот человек испытал на себе воздействие колоссального стресса, он пережил тяжелую депрессию, он прошел через карьерные взлеты и падения — знал и громадный успех, и сокрушительные неудачи. Ваша честь, мистер Тисдейл признает, что совершил серьезную ошибку, умаляя свое состояние под присягой, и он глубоко сожалеет об этом.
Но присудить мисс Райан все его состояние целиком было бы слишком сурово. Ваша честь, мистер Тисдейл остался бы без гроша. Ваша честь, для нас, конечно, было бы предпочтительно, чтобы первоначальное соглашение было признано утратившим силу. Мистер Райан подписал его под давлением, не вполне осознавая возможных последствий. Но если такой возможности нет, мы считаем, что единственно справедливым в данном случае был бы раздел состояния мистера Тисдейла. Мисс Райан получила бы больше чем достаточно средств, чтобы жить в достатке и роскоши до конца дней своих. Мы надеемся на понимание и снисхождение со стороны суда. Спасибо. — Адвокат Роджера примостился на стуле и ободряюще улыбнулся клиенту.
Судья снова посмотрел на часы.
— Я принял решение.
Он долго и глубоко вздохнул. Потянулся головой к одному плечу, потом к другому, растягивая шею как боксер, и наклонился вперед в своем кресле.
— Я председательствую в этом суде двадцать семь лет. И за эти двадцать семь лет видел самые разные человеческие поступки, встречал мужчин и женщин настолько низких и подлых, настолько потерявших совесть, что назвать их людьми было бы снисхождением, если не ошибкой. Но сегодня побит рекорд. — Судья хмыкнул, снял очки и вытер лицо платком. — Мистер Тисдейл. Вы раскрыли свое состояние, поклялись под присягой, что ваши сведения истинны, и по доброй воле согласились отказаться от прав на любое не указанное в этом списке имущество. Это ваша подпись под контрактом, мистер Тисдейл, или нет?
Роджер кивнул.
— Да, ваша честь. — Голос был едва слышен.
— Вы просто отвратительны, мистер Тисдейл. Вы достойны того, чтобы все потерять.
Я замерла в ожидании «но».
Его не последовало.
— Доставьте мистеру Слаадку документы на ваши счета и другое имущество в течение сорока восьми часов. Если они будут доставлены на десять минут позже, я арестую вас за невыполнение требований суда, поэтому пунктуальность в ваших собственных интересах. Два дня, джентльмены. Это мое решение. — Судья ударил молотком по столу и встал, собираясь уйти.
Омар повернулся, чтобы обнять меня, но тут подскочил Роджер.
— Не может этого быть! Не может! Потаскуха проклятая!
Слоан пытался урезонить его, но безуспешно. Омар шагнул вперед, заслоняя меня, но Роджер обежал его сбоку, бешено молотя руками.
— Потаскуха! Потаскуха поганая!
Он втянул щеки и откинул голову. Я увидела плевок у себя на рукаве.
— Пристав! — крикнул судья. — Немедленно задержите мистера Тисдейла.
Плотная женщина с медными кудрями шагнула к нему, положив руку на пистолет.
— Факт вашего содержания под стражей ничего не меняет, — сказал он Роджеру. — Сделаете необходимые распоряжения мистеру Слоану, чтобы мы могли проконтролировать перемещение денежных средств. У вас сорок восемь часов, — он взглянул на часы, — то есть уже сорок семь и сорок пять минут.
Пристав взяла Роджера выше локтя и хотела увести, но он вывернулся.
— Проклятая потаскуха! — орал он, выгибаясь дугой в мою сторону.
Пристав завернула ему руки за спину, надела пару блестящих наручников. Он вырывался, бился, как бешеная собака, и кидал на меня яростные взгляды, пока его не вывели наконец за дверь.
Омар повернулся ко мне. Меня трясло, но он был совершенно невозмутим.
— С вами все в порядке?
— Со мной все отлично, — сказала я, и это была чистая правда. — Все просто прекрасно.
— Мои поздравления, мисс Райан. — Он протянул руку и подмигнул мне.
— Спасибо, мистер Слаадк.
— При других обстоятельствах я бы напросился на обед, но через полчаса у меня встреча с новым клиентом и, боюсь, надо еще переодеться.
— Зачем?
Он распахнул пиджак и показал мокрую от пота рубаху.
— Вот почему юристы носят пиджаки.
— Даже так?
Мысль о полученном богатстве таилась на самом краю сознания, припрятанная для будущих наслаждений, как кусок шоколадного пирога на дальней полке холодильника. Мне хотелось кружиться волчком, прыгать и кричать в небо: «Я богата! Богата!!» Но не здесь, не сейчас, не в этом месте, оскверненном моим бывшим мужем.
Мы с Омаром вместе вышли из зала суда. На скамейке сидела Серфингистка и кусала ногти.
— Уже кончилось?
— Вы сами или помочь? — спросил Омар.
Я сказала, что сама разберусь.
Подошла к ней ближе, так близко, что стало видно миниатюрную татуировку над левой грудью. Сердце, и в этом сердце имя — Роджер.
— Да, уже кончилось. На твоем месте я бы попросила мамочку с папочкой выдавать побольше на карманные расходы, потому что твой дорогой остался гол как сокол.
— Что значит — гол как сокол? — У нее округлились глаза.
Мне стало легко и радостно.
— Значит, что ему очень повезет, если будет хватать денег на автобус.
Я вылетела на улицу, плюхнулась в джип и ехала, ехала, ехала, пока не очнулась на Черном озере. Над ним стоял призрачный туман. Но среди диких гусей, гуляющих в высокой траве, я была одна. Выключила двигатель, сжала баранку и закричала: «ГОСПОДИ! ГОСПОДИ! ГОСПОДИ!»
Еще один долгий, громкий крик. Я включила двигатель. Вспомнились все укоры Роджера за трату денег. За покупку теплого зимнего пальто, до распродажи. Вспомнилось, как я купила однажды гамак, а он вернул его в магазин, ни слова мне не сказав. Как он всегда покупал гвоздики, потому что они самые дешевые, и раскошеливался на розы или тюльпаны, только если хотел секса. Как он принес мне специальный чехол для отрывных купонов, надеясь, что я перейму от его матери привычку вечно экономить. Вспомнились все планы на отпуск, от которых он отказался, потому что «это слишком дорого, и вообще, зачем нужно уезжать из города в отпуск, когда и здесь можно прекрасно провести время?».
Я опустила заслонки от солнца и посмотрела в зеркало на свое лицо. «Ты богата, Вэлери Райан». Засмеялась, потом заплакала, глядя на туман, белым саваном встающий из озера, и на гусей с их красивыми длинными шеями, крепкими крыльями, теплое солнце грело мне щеки, и я думала: «Да. Жизнь хорошая штука».
Позвонила маме по сотовому, она сразу заинтересовалась, планирую ли я переезжать (нет), или перестроить дом (может быть), или поехать в круиз (непременно). Никаких определенных планов у меня не было. Я знала только одно — больше мне никогда не придется волноваться из-за денег, Это было великолепное ощущение, совершенно чуждое и новое для меня. Первое, что надо сделать, решила я, — послать большой смачный чек семье Мэри на Филиппины, И еще чек для людей, которые хотят построить в городе детский музей, эх, может быть, я куплю им целое здание. Пошлю чек в приют для женщин, и чек в «общество гуманизма». Может быть, куплю себе новую машину, и целый новый гардероб, и сделаю пластику живота, ну хотя бы липосакцию. Может, куплю летний домик на севере и зимний на юге, на Карибах или даже в Италии. Правда, я не знаю итальянского, может, это и не такая уж хорошая идея. Но можно нанять репетитора или переводчика, который будет переводить мне, куда бы я ни отправилась. А может, ну ее, эту Италию, может, лучше что-то купить на одном из роскошных островков на побережье Флориды.
Сердце бешено колотилось, пока я ехала домой. У меня ни разу не было такого чувства, клянусь. Даже сейчас, когда я пишу это, где-то глубоко сидит страх, что на самом деле все не может быть так прекрасно и сейчас я проснусь, съежившись под каким-нибудь мостиком, прикрывшись газеткой и держа все пожитки под головой в пакете из супермаркета.
К моему возвращению по электронной почте пришло письмо от мамы, она снова поздравляла меня, и еще письмо от Омара. Потом раздался звонок. Я полетела открывать дверь, ожидая увидеть Диану с бутылкой газированного сока в одной руке и парой бокалов в другой. Но это была Линетт. Глаза у нее опухли, из красного носа капало.
— Могу я с тобой поговорить? Пожалуйста?
Пригласила ее в гостиную.
— Посидим?
Она кивнула и побрела за мной. Пит оставил носки на кофейном столике, на диване валялись грязные тапочки. Пока я это все смахивала, Линетт медленно уселась. Пресс для чеснока я все-таки не заметила. Линетт вытащила его из-под себя и даже сквозь слезы улыбнулась.
— Нужная вещь. — Она протянула мне пресс.
— Ага. — Я вдруг с тайным восторгом осознала, что могу купить миллион прессов для чеснока, если захочу. Или нанять повара. Или каждый день заказывать ресторанные ужины. — Прости за кавардак. Здесь просто выгребная яма.
Линетт слабо отмахнулась от моих протестов.
— Все нормально. — Она шмыгнула носом. — Расслабься, у тебя замечательный дом.
Ну, раз эта жрица домашней гигиены отпустила мне грехи, я постаралась забыть о беспорядке.
— Рассказывай, что происходит. Хочешь чаю? Салфетки?
— Чаю — с удовольствием. А салфетки я сама принесла. — Она достала из сумки коробочку с ситцевыми салфетками, отделанными желтой тесьмой.
— Неужели ты их сама делаешь?
Линетт равнодушно пожала плечами.
— Ты меня поражаешь, — сказала я.
Это была чистая правда. Ее познания в домоводстве теперь восхищали меня. Неприязнь, которую я раньше к ней испытывала, была скорее восхищением, переросшим в ревность. Линетт приложила платок к глазам. Что могло превратить эту несгибаемо бодрую женщину в сопливую мямлю? Скоро выяснится. Я пошла на кухню вскипятить воду, но в коробке остался только один пакетик чая с ромашкой, и тот использованный.
— Линетт, может, просто воды?
— Да, все равно. Что угодно. Это не важно. Я просто хочу поговорить.
Я вернулась со стаканом воды и села рядом с ней.
— Ну, хорошо. Рассказывай, я слушаю. — Про себя я взмолилась: «Господи, только бы Геракл не заболел какой-нибудь смертельной болезнью». Линетт все на свете уладила бы, только не это. — У тебя все здоровы? Может, кто-нибудь заболел?
— Нет-нет, это не то. — Она горько рассмеялась.
— А что?
— Мне очень неудобно. — Линетт уставилась на кофейный столик. Казалось, она смотрит на засохшие пятна от горчицы, но я поняла, что она и стол-то вряд ли видит. — Даже не знаю, с чего начать.
— С чего угодно, — я погладила ее по ноге. — Не тушуйся. Я чего только не слышала уже. Поверь, я твой друг.
Она шмыгнула носом и набрала в грудь воздуха.
— Хорошо. Это все Кертис. Вбил себе в голову идею.
— Какую идею?
Скорее всего, кризис среднего возраста. Хочет уйти с работы. Купить мотоцикл, проехать через всю Америку.
— Ну… — словно через силу сказала она, — он хочет ввести еще кого-то… ну, ты понимаешь… в наши… отношения.
— То есть он хочет обратиться к врачу? Но это совсем не пло…
— Нет, нет, — перебила она, — он хочет, понимаешь… это ужасно. Он хочет… хочет, чтобы мы занялись… свингом. Ну, знаешь, секс. С другими… господи боже… с другой парой.
У меня чуть не вырвалось: «Так вот из-за чего ты убиваешься?! Хочешь, я тебе расскажу, что значит “ужасно”? Сколько у тебя времени?» Вместо этого я воскликнула:
— О, Линетт! Теперь я понимаю, почему ты так расстроена. Я тебе очень сочувствую. (Она уткнулась носом в платок и снова заплакала.) — Но я уверена, что у вас это пройдет. Вы ведь счастливы вместе.
— Кертис считает, что я ни на что не гожусь в постели. — Она закатила глаза. — Как бревно!
— Он тебе так сказал?
— Нет, но я сама понимаю. Он все время читает эти книги о сексе. И все время хочет пробовать всякие странные новые позиции. Боже, я не могу поверить, что говорю об этом с тобой. Мне так стыдно.
Я попыталась убедить Линетт, что экспериментировать с позициями вовсе не так ужасно и куча народу развлекается разными постельными фантазиями. Предположила, что Кертис забросил бы идею со свингом, если бы она не стеснялась разнообразить технику секса.
— Ну да, штучками вроде «осел и принцесса»? Или «пастор и капитан болельщиков»?
— Что?
— Это только часть его фантазий. Их куда больше, поверь мне. «Аристократ и проститутка». «Корова и доярка». У него их полно.
— Ладно. А как тебе мысль поиграть в это? Совсем смертельно?
— Да. — Она впервые посмотрела мне в глаза. — Смертельно. Это убило бы мою любовь к нему.
— А насчет другой пары — это насколько серьезно?
— Очень серьезно. Они сегодня вечером придут. Посидеть после ужина. Познакомиться с нами. Видимо, Кертис уже все приготовил. В разделе «Знакомства» рекламного еженедельника нашел супружескую пару. Они некурящие, не имеют заболеваний, передающихся половым путем, и занимаются свингом сравнительно недавно. Он остановился на этом объявлении, так как те хотели «невинных и безопасных развлечений с супружеской парой, предпочитающей разнообразие в сексе». — Представляешь? — Она опять разрыдалась. — Как он мог так со мной поступить? Я просто не понимаю. Я думала, у нас хорошая семья.
Линетт потянула из сумки второй платок. Нос у нее распух до угрожающих размеров.
— Линетт. Просто скажи ему, чтобы забыл об этом. Сейчас же позвони ему на работу. Пусть все отменит. Это сумасшествие. Должен же он иметь хоть какое-то уважение к тебе, ведь ты его жена.
— Я не могу так сделать.
— Почему?
— Потому что я уже согласилась. Просто чтобы он заткнулся. Он меня пилил насчет этого больше года. Я подумала и прикинула — как только он их увидит, то тут же поймет, какая это дурацкая идея. Все кончится, и мы сможем вернуться к нормальной жизни. — Она вытерла слезы. — Вэлери, у меня к тебе огромная просьба.
— Все что угодно, Линетт.
— Я тебя прошу побыть у нас. Сегодня вечером.
Откопала старый детский монитор, установила его на ночном столике Пита, тщательно наказав ему звонить при первой необходимости. Уложила его и отправилась к Линетт. Хотя их дом буквально в двух шагах от нашего, мне было не по себе — оставляю Пита одного на ночь глядя. Впрочем, я думала, что не задержусь больше чем на полчаса. Так и вышло.
Муж Линетт выглядел крайне разочарованным, увидев меня в дверях, но она тут же подскочила.
— О, Вэлери, какой сюрприз! Заходи!
Кертис свирепо посмотрел на жену.
— Солнце, гости придут с минуты на минуту.
— Я хочу, чтобы Вэл зашла, — ответный ненавидящий взгляд. — На пять минут, не больше.
На Кертисе были темно-синие брюки, кремовая тенниска и зеленый пиджак. Небольшая лысина тщательно прикрыта волосами.
— Какой у тебя план? — прошептала я, наблюдая, как Кертис раскладывает по тарелкам сыр и салями. Получалось на редкость неаппетитно. Линетт явно не принимала участия в приготовлении стола.
— Просто побудь здесь со мной. При тебе они не будут ничего вытворять, — утомленное желтовато-бледное лицо. Кажется, я ни разу не видела ее без макияжа.
— А где Геракл? — спросила я.
— У деда с бабушкой.
— А Кертис знает, что я знаю?
— Я сказала ему, что ты знаешь все. Он чуть в штаны не наложил, извини за мой французский.
(Мне всегда было интересно, что думают французы по поводу этой поговорки и говорят ли они «извините за мой английский», когда ругаются.)
Раздался звонок, мы обе подпрыгнули. Кертис кинулся к двери. Линетт схватила меня за руку и крепко сжала ее. Послышались шумные мужские приветствия.
— Ну, здорОво!
— И вам здорово, — в тон ему отозвался Кертис. — Добро пожаловать в наше скромное жилище. Mi casa es su casa[1].
— И на ужин маисовые лепешки с мясом и острым соусом! — Бесцеремонный гогот вперемешку с женским хихиканьем.
Линетт смотрела на меня с мученическим видом, пока Кертис вел парочку в гостиную. Я поднесла к уху детский монитор — было слышно, как Пит слегка посапывает. Невозможно было заставить себя обернуться. Мне ужасно хотелось сбежать.
— Это Линетт, моя жена, — они уже тут! — и наша соседка, она сейчас уходит.
— Эй, не спеши! Чем больше, тем веселее! — У него был низкий, сочный, приятный голос, у нее — высокий и журчащий.
Вздрогнув, я поняла, что эти голоса мне знакомы. Обернулась — господи! Это же Вэйд и Мелани Розен. Я не видела их с февраля, когда мы с Роджером пили с ними кофе в «Макдоналдсе».
— Будь я проклят! Вэлери! Ты смотри, Мел! Это же Вэлери!
Вэйд надел черную ковбойскую шляпу, ботинки из змеиной кожи и фирменный пуловер, обтянувший его грандиозный мамон. На Мелани было ярко-красное платье и черные замшевые туфли.
— Вэйд. Мелани. Даже не знаю, что сказать! — Точно, я смущалась больше, чем они оба, вместе взятые.
— Ничего не надо говорить, милая, лучше просто раздевайся, — воскликнул Вэйд. — Блин, когда мы с Мел подбирали кандидатуры для этого свинга, вы с Роджером были в первых рядах!
Мелани дернула его за рукав.
— Ми-лый, прекрати. Ты смущаешь Вэлери. Вэл, прости, дома он выпил пива, и сейчас, видимо, оно ему ударило в голову.
У Линетт на лице была настоящая мука. Стало ясно, что нельзя уходить, не закончив одного дела.
— Слушай, Мел, ты ведь ни разу не видела моего дома?
Она была сбита с толку, но хотела соблюсти приличия.
— Нет, ни разу с тех пор, как вы сюда переехали.
— Слушай, а ты меня не проводишь? Я тут в двух шагах. Очень нужен твой совет насчет оконного дизайна.
— Прямо сейчас? — растерянно спросила она.
— Да, пожалуйста. — Я потянула ее за руку. — На минутку.
Как только мы оказались за дверью, я объяснила, что Линетт решительно против свинга.
— У нее в самом деле испуганный вид, — согласилась Мелани. — Если честно, я почувствовала какие-то нехорошие флюиды, когда вошла.
— Слушай, — сказала я. — Я знаю, вы с Вэйдом любите постельные приключения. Хотя это не мое дело, но разве не важно, чтобы все участники были, ну, такими же? Неужели вы сможете приятно проводить время, зная, что Линетт делает это только по принуждению мужа?
— Ты совершенно права, — сказала Мелани. — Это будет ужасно. Я никогда не смогу расслабиться. Ты знаешь, это все Вэйд со своими идеями. Дал объявления в рубрику знакомств — будто в шутку. Я и не думала, что мы так далеко зайдем. Семнадцать пар откликнулось. И чем больше мы с ними говорили, тем больше хотелось попробовать. Это же нормальные развлечения — со взрослыми людьми, по взаимному согласию, все такое.
Мы подошли к моей двери.
— Ну, как насчет оконного дизайна?
— А?
— Ну, какие у тебя прикидки? Портьеры? Жалюзи? Или римские шторы?
— Мел, мне не нужен оконный дизайн.
Секунду она смотрела на меня, потом хлопнула себя по лбу.
— А, поняла. — Мел улыбнулась. — Вэлери, не волнуйся за подругу. Мы ничего не будем делать, если только она сама этого не захочет, как минимум, на сто процентов.
— Отлично. Спасибо.
Я проводила глазами ее пухлые ягодицы.
Вернувшись домой, пошла к Питу. Он уснул, не выключив света. На проигрывателе еще крутилась пластинка с «Лягушкой и Жабой». Натянула ему одеяло до подбородка, поцеловала влажный лобик. Он моргнул, посмотрел на меня сонным взглядом. Улыбнулся, что-то пробормотал и опять закрыл глаза. Пит был такой милый, мягкий и теплый, а я так устала, что забралась в постель рядом с ним, обняла его и стала слушать, как он сопит. Как только сон начал одолевать меня, зазвонил телефон. Вылезла из теплой постели и помчалась в бывший Роджеров кабинет.
— Алло?
— Я слышала, ты принимаешь поздравления, — хриплый женский голос.
— Принимаю, Диана.
— Если еще не поздно, я бы с удовольствием подъехала и поздравила тебя лично.
— Вообще-то я собиралась в постель.
— Великолепно!
— Что-о-о?
— Шутка, Вэлери Райан. Просто шутка.
Сказала, что она может заехать на неделе. Потом легла и долго смотрела в потолок, пока наконец не заснула. Снова зазвонил телефон. Было без четверти двенадцать.
— Извините ради бога за поздний звонок. — Это был Омар. — Я вас разбудил?
— Ага, вроде того. Все нормально. Что там?
— Я весь день пытался вас поймать. У меня есть новости — хорошая и плохая. Какую сказать сначала?
— Сначала плохую. — Я приподнялась на локте, глубоко вздохнула и приготовилась.
— Ваш бывший муж потерял кучу денег на промышленных ценных бумагах. И вложения в предметы искусства тоже оказались не слишком доходными.
— Значит?..
— Значит, вы получите сумму гораздо меньше той, на которую мы первоначально рассчитывали.
— Значит?.. — Я затаила дыхание.
— Значит, у вас шестьдесят три миллиона сто семьдесят девять тысяч пятьсот шестьдесят долларов. И двадцать четыре цента.
Я засмеялась, потом расплакалась.
— Вэл, с вами все в порядке?
— Все ли со мной в порядке? Шутите, что ли? Полгода назад я вычитывала в книгах типа «Скрупулезный эконом» советы по вторичному использованию старых бретелек от лифчиков, а теперь у меня шестьдесят три миллиона долларов. Я не только в порядке, Омар. Я богата. — Вытерла глаза и продолжала: — Слушайте, если это плохая новость, то в чем же хорошая?
— Вы давно проверяли ваш банковский счет?
— Кажется, давно.
— Вам пришли деньги. Раньше срока. Видимо, у мистера Слоана не осталось никаких шансов.
В ушах слегка зазвенело. Сто миллионов или шестьдесят — так ли уж это важно? В любом случае мне не придется больше приспосабливать старые бретельки под завязки для коробок. Я разбогатела.
Полвосьмого. Машина Розенов все еще стоит на дорожке у дома Линетт.
Утром видела Линетт на дорожке у дома, она брала газету. Окликнула ее, но она не услышала. Пошла в ее сторону, но Линетт убежала в дом. Позвонила — наткнулась на автоответчик.
Сегодня видела на заднем стекле одной машины наклейку: «Я не старею, я просто становлюсь блондинкой». Мне вдруг ужасно захотелось стать блондинкой. Мне нужно стать блондинкой! Я буду блондинкой! И не просто какой-то там светленькой, а платиновой. Позвонила в «Лорен и Боку». Мне повезло, кто-то только что отменил визит, меня смогут принять в понедельник, в девять пятнадцать. Жду не дождусь!
Оставила Пита с няней и помчалась в «Боку».
— Вы уверены, что хотите это сделать? — Лорен провела пальцами по моим волосам. — Правда хотите избавиться от роскошного рыжего?
Лорен — чьей фамилии я не помню, хотя она уже три года мой стилист, — нерешительно перебирала пряди и ждала ответа.
— Я надеюсь на лучшее, — сказала я. Объяснила, что решилась на большую перемену во внешности. Окраска волос гораздо проще и безопаснее косметической хирургии. Волосы у меня сейчас почти до талии. Значит, у меня будут длинные, соблазнительные светлые волосы. К этому я вполне готова.
— Ладно, — видимо, я ее убедила, — начнем. — Обернула меня серебристой виниловой накидкой. — Вы будете симпатичной блондинкой, Вэлери. И по моему личному опыту, блондинкам и правда веселее живется.
Ее собственные платиновые волосы были собраны в хвост с длинным шиньоном.
— Вам больше не придется открывать перед собой двери, — защебетала другая светловолосая парикмахерша.
— И сидеть по вечерам у телефона, — подхватила другая.
Я еще раз посмотрела в зеркало. О, я была вполне готова к этому, даже больше. Но через три часа, когда Лорен сушила феном мои новые платиновые волосы, я вдруг почувствовала — что-то не так. Произошла какая-то чудовищная ошибка. Впервые стрельнула глазами в зеркало (я отказалась смотреть, пока все не будет готово) и увидела себя — в девяносто лет. Волосы были не платиновые, даже не светлые. Они были белые. В зеркале было нечто среднее между Барбарой Буш и Альбертом Эйнштейном. Объем увеличился раза в четыре. Я в ужасе дотронулась до них. Это были не волосы. Настоящее сено. Меня чуть не вырвало.
— Что за… что произошло? — спросила я, скомандовав себе не реветь.
— Я не знаю… — Лорен растерянно смотрела на мою голову. — Не знаю.
Она попробовала провести по волосам расческой — они затрещали, как прутики на костре.
Велела ей вернуть все назад. Немедленно.
— Я не уйду отсюда, пока мои волосы снова не станут рыжими и нормальными. Понятно?
— Хорошо, хорошо.
Все теперь пялились на меня, все парикмахерши, все клиентки в креслах, все секретарши, все бойфренды, разносчик, маникюрши и массажистки. Женщина в соседнем кресле прошептала:
— Все будет хорошо. Она их сейчас закрепит. Не волнуйтесь.
Через час, когда Лорен смывала краску с волос, я спросила:
— Как они выглядят? — самой было страшно взглянуть в зеркало.
— Ну… они действительно потемнели.
Я выпрямилась и посмотрела на себя. Волосы теперь были цвета платья подружки невесты, которое я надевала на свадьбу сестры Терезы.
Розовато-лиловые.
Желудок дрогнул и взмыл к самому горлу. Было почти три часа. Позвонила няне и попросила ее посидеть с Питом, пока я не вернусь. Лорен шлепнула мне на макушку еще какой-то краски. Через час мои волосы были цвета грязного пенни. Я провела по ним пальцами. В руке остался клок. Клочья, клочья грязно-серых волос, жестких, как сахарная вата. Я заплакала.
— Вэл, я не знаю, что сказать, — прошептала Лорен, качая головой. — Простите ради бога.
Я продолжала плакать, уже не обращая внимания на чужие взгляды.
— Мне надо убраться отсюда. Сейчас же.
Лорен дала мне какой-то укрепляющий кондиционер и полиэтиленовый капюшон. Велела накладывать смесь на волосы и держать по часу каждый день.
— Ваши волосы станут нормальными где-то к среде, — сказала она.
Я понимала, что она морочит мне голову, но все равно взяла кондиционер и колпак. Сейчас одиннадцать двадцать вечера, я держу кондиционер уже шесть часов. Молюсь, чтобы завтра они стали хоть немного крепче. Мне уже все равно, какого они цвета — лишь бы не выпали.
Когда я проснулась утром, полиэтиленовый колпак был полон выпавших волос. Кондиционер не помог. Я нерешительно потрогала голову. Волосы были на ощупь как мокрая шерсть, но все еще слабые, как сахарная вата. Перед глазами замелькали картинки — как я сижу в кресле Лорен, как выгляжу, впервые бросая взгляд в зеркало, какие волосы были на ощупь, когда я до них дотронулась. Я опять заплакала. Нельзя, чтобы Пит видел меня такой. Надела бейсболку и вытащила телефонный справочник. Нашла номер Джен Уилсон, у нее на первом этаже дома был собственный салон. Она славилась восстановлением испорченных волос, я об этом слышала от одной из титек.
Было пятнадцать минут восьмого. Когда она взяла трубку, я опять разрыдалась. Извинилась за ранний звонок и, всхлипывая, поведала мою печальную историю. Она посочувствовала мне и согласилась принять меня в восемь пятнадцать. Я подняла Пита, отвела его к Линетт и помчалась в сторону дома Джен.
Она походила вокруг кресла, глядя на мои волосы. Слегка потянула прядь — она осталась у нее в пальцах. Джен продолжала изучать мою голову.
— Солнце, это уже мертвые волосы, — наконец сказала она. — Мы ничего не сможем сделать, только отрезать их. Думаю, можно оставить только полдюйма. Стрижка будет короткой. — Я снова захлюпала, и Джен погладила меня по плечу. — Ну, ну не надо.
— Ладно, отрежьте их, — сказала я. — Только побыстрее.
Через двадцать минут у меня был вид пациента после курса химиотерапии. Волосы не вернешь ни за какие деньги. Пошатываясь, я вышла из салона и поехала в кафе пить кофе с круассанами. Бросая в чашечку сахар, я услышала сзади чьи-то шаги.
— Не может быть! Вэлери Райан?
Это был Майкл Авила. Мне везло, как всегда.
— Ага, — сказала я, медленно поворачиваясь к нему. — Это действительно я. Безволосое чудо-юдо.
Он рассматривал мою голову.
— Мне это очень нравится. — Казалось, он говорил искренне. — Вы великолепно выглядите.
— Правда?
— Угу, — теперь он смотрел на мои губы.
— В самом деле?
— Я не лгу. — Майкл посмотрел мне в глаза. — Где вы пропадали?
— В суде.
Рассказала ему, что процесс развода завершен.
— Вообще-то я уже слышал. Поздравляю.
— Спасибо. А как вы узнали?
— Город маленький, новости разносятся быстро.
У него запищал пейджер. Майкл посмотрел на экран.
— Черт, надо бежать. — Он явно расстроился. — Могу я вас пригласить куда-нибудь в выходные? Отпраздновать?
— Конечно, — сказала я. — Звоните.
— Отлично. — И красавчик-детектив испарился.
Может быть, моя прическа в конце концов не так уж уродлива. Я уже не чувствую себя лысой, скорее остромодной, экстравагантной и дерзкой. Но Майкл мне так и не позвонил. Стараюсь об этом не думать.
Сегодня я звонила Линетт. Хотела узнать, что машина Розенов делала у них на дорожке все субботнее утро. Она наконец призналась, что Вэйд и Мелани провели у них ночь.
— Ты, наверное, шутишь, — сказала я. — Линетт, что случилось?
Повисла долгая пауза.
— Секс случился, — захихикала она.
— Что, прости? — Я была уверена, что ослышалась.
— Секс случился, — повторила она. — Это было невероятно.
— Ты так шутишь, да?
— Нет, я не шучу. Мелани и Вэйд просто замечательные. Веселые, счастливые, очень приятные люди. Мы немного выпили, потом еще немного, потом Вэйд предложил потереть мне спинку, Мелани начала целовать меня, и Керт тоже меня целовал, а потом я очнулась только в спальне. В постели, вместе со всеми. Голой.
У меня пропал дар речи.
— И вы теперь будете встречаться регулярно? — спросила я наконец, понимая, как протокольно это звучит.
— Не знаю, — сказала она. — Может быть.
Майкл Авила все еще не звонит.
И сегодня опять не позвонил. Я знаю, он врал, что ему нравятся мои волосы.
Мои догадки подтвердились!
Только что слышала от моей новой подруги Донны Голд, которая слышала от одной из шишек, что С. Дж. Пэттерсон забрала своего ребенка из команды Джерри Джохенсена. Подробности неизвестны, но это как-то связано с «неподобающим поведением». Предполагая, что С. Дж. больше не презирает меня, я позвонила ей и оставила на автоответчике сообщение: «Позвоните мне, если у вас есть желание поговорить о ситуации с тренером Джохенсеном».
Она пока не позвонила. Майкл Авила тоже.
Нашла на автоответчике сообщение. Два слова: «Ты сука». Женский голос. Я его не узнала. Проиграла сообщение еще раз, прижав ухо к автоответчику. Проверила АОН. Время звонка девять двадцать, номер не определен.
Телефон зазвонил. Я схватила трубку и рявкнула:
— Что вам надо?
— Эй, малыш, успокойся. Это всего лишь я.
— О, Диана. — Я глубоко вздохнула.
— Я уже еду, — сообщила она. — Вот заехала купить закуски. Как ты относишься к грибному паштету?
— Боюсь, что у меня нет аппетита, Диана. Может, мы отложим твой визит?
— Исключено. Буду через двадцать пять минут. Отпразднуем!
Диана приехала с бутылкой газированного сидра и коричневым пакетом из «Прованса», небольшой закусочной, где продавцы чопорные и молчаливые, а буханка хлеба стоит шесть долларов. У нее челюсть отвисла при виде моей новой прически.
— Это действительно то, что я думаю?
— Нет, я не собираюсь играть Питера Пена на Хэллоуин. А для узницы концлагеря я слишком жирная.
— Глупышка. — Диана потянулась ко мне, провела рукой по жесткому ежику. — Я хотела спросить, не означает ли эта стрижка некий сдвиг в твоих, скажем так, романтических наклонностях?
— То есть не стала ли я вдруг лесбиянкой? Нет.
— Жалко. — Диана скинула туфли и прошла прямо в столовую. Педикюр у нее был великолепный. Извлекла из пакета хрустящий французский батон, грибной паштет, тортеллини и два толстых куска шоколадного торта. — Между прочим, Вэлери, ты вовсе не жирная. Ты аппетитная. — Она ткнула пальцем в мою задницу. Я смахнула ее руку, недоумевая, почему Диана играет со мной в эти игры: в городе наверняка достаточно приверженниц однополой любви, чтобы ей было чем заняться.
Диана уверенно двигалась по кухне, доставая тарелки, бокалы, серебро и салфетки. Она точно знала, где что лежит, и я с содроганием вспоминала, как она втиралась в нашу семью «ассистентом» Роджера.
— Диана, скажи мне правду.
— Конечно, дорогая. — Она взмахнула ресницами. — О чем?
— Когда ты работала с Роджером, это действительно была работа?
— Хм-мм… — Она поставила баночку с паштетом и облизала палец. — Да, в некотором роде. Роджер не слишком загружал меня, но он знал, что мне нужен заработок. Чаще всего мы просто разговаривали. И чем больше он говорил, тем меньше мне нравился. Постоянно жаловался на тебя, хвастался своими любовницами, обсуждал выгодные вложения. — Она положила тортеллини в чашку. — Именно так я узнала о золоте: он обожал говорить о деньгах. И обожал тратить их на кого угодно, кроме тебя.
Я сама удивилась — на глазах появились слезы. Диана тоже это заметила.
— О, солнышко, прости меня. Ты и сейчас такая ранимая. — Она улыбнулась, просияла. — Эй! Смотри, чья очередь плакать. Твой бывший до сих пор в каталажке, у него даже ночного горшка нет!
— Откуда ты знаешь, что он сейчас в тюрьме?
— Он мне звонил, подонок. Просил внести залог, взять его на поруки. Я сказала, чтобы забыл об этом. Сиди, сказала, и думай о своих ошибках, чтобы поладить с Высшими Силами. — Она подмигнула и ткнула в меня большим пальцем.
Диана рассказала, что Роджер не смог на этот раз собрать сумму выкупа. Отец не захотел выкупать его, никто из родственников тоже не помог. Как только его выпустят через неделю-другую, у него не будет ни дома, ни работы. Он не привык ничем заниматься, кроме как тянуть деньги с родителей, и за новую пьесу он вряд ли много получит. Он даже не может заняться преподаванием из-за Алисиных обвинений в сексуальном домогательстве. Диана думает, он скоро опять переедет к родителям.
— Какое ничтожество! — сказала она, поддев вилкой тортеллини. — Подожди! Чуть не забыла. — Диана наполнила свой бокал, потом мой. — Тост за Вэлери Райан — самую приятную, соблазнительную и богатую женщину из всех, которых я знаю. Ты заслуживаешь всего, чего хочешь, и даже больше, малыш. За тебя!
Диана звякнула своим стаканом о мой, отхлебнула. Я залпом опрокинула свой сидр, жалея, что это не вино.
— Ну скажи мне, — спросила Диана, — сколько у тебя теперь денег?
— Ну, несколько миллионов баксов.
— Умоляю, скажи, а несколько — это сколько?
— Шестьдесят три миллиона долларов. Плюс-минус.
— У-ууу-иии! — Диана заколотила по столу. — И что ты будешь делать с этой кучей денег?
Я сказала, что конкретных планов нет, но, может быть, куплю зимний дом в каком-нибудь теплом и тихом месте. Она предложила помочь мне как консультант.
— Нет, спасибо, — сказала я.
— Понимаю. — Она промокнула салфеткой губы. — Репутация у меня не блестящая. Но, если тебе понадобится помощь, предложение остается в силе. И обещай, что, когда купишь дом, пригласишь меня в гости.
Я посмотрела на нее. Черные волосы обрамляют лицо-сердечко, ниспадают на плечи. Тугие брючки цвета хаки подчеркивают плоский живот, длинные изящные бедра. Черный ребристый свитер с широким воротником облегает торчащую грудь и тонкие руки. Диане за сорок, но она пронзительно хороша, как подросток. На миг я представила, как это — быть с ней. Вспомнила Линетт и Розенов. И тут же, закрыв глаза, прогнала видения прочь.
— Знаешь, — начала Диана, и я в ужасе почувствовала, что она читает мои мысли, — с другой стороны, это совсем не плохо. Ты обязательно должна попробовать.
— А?
— Неужели ты еще не сыта мужиками по горло?
Я постаралась объяснить ей, что, по-моему, ориентацию не выбирают, что меня всегда привлекали мужчины и что даже после Роджера мне хотелось бы попытать с ними удачи.
— На самом деле, я тут положила глаз на одного, — призналась я. — Высокий, крепкий, симпатичный, остроумный — и одинокий. — У меня даже голова закружилась от счастья при мысли о Майкле. Захотелось поговорить о нем.
— Правда? — Диана насупилась, но старалась не подавать виду. — Ну и кто этот принц, который тебя так пленил?
— Его зовут Майкл, он полицейский.
— Майкл Авила? — Диана вытаращила глаза.
— Ты его знаешь?
— Не то чтобы. Скорее кое-что знаю о нем. — Она отвела взгляд. — Ну что, перейдем к десерту?
Она встала и пошла к раковине. Я схватила ее за локоть.
— Вернись! Что ты знаешь о Майкле Авила?
— Ничего, ничего. То есть я знаю, что он холостяк. И что он детектив. Встречала его пару раз, он красавчик.
— Исчерпывающая информация. Что ты еще знаешь?
— Это все.
— Слушай, Диана, не морочь мне голову. Он ненормальный?
— Нет.
— Бабник?
— Нет.
— Обманщик? Серийный убийца? Насильник?
— Нет, нет, нет! Слушай, я правда его не знаю. Наверняка он отличный парень. — Она подняла бокал в мою сторону. — Вместе вы будете хорошо смотреться. Но я все-таки надеюсь, что ты изменишь свое отношение к мужчинам. Вэлери, я тебе никогда плохого не сделаю. И спинку я тру гораздо лучше.
— Слушай, ты не прекратишь?
— Никогда не сдаваться! — Ухмыльнулась она. — Это мой девиз.
Когда Диана уехала, до меня дошло — ей все-таки удалось отвлечь меня от разговора о Майкле Авила. Что же она о нем знает? Мне даже думать тошно, что это может быть какая-нибудь гадость. Все еще жду его звонка.
Чудеса продолжаются? С. Дж. Пэттерсон позвонила мне, извинилась. Признала, что я была права насчет Лобастого Джохенсена и просила прощения. Сказала, что тренер ушел из команды и вообще с работы, переехал с семьей в Вайоминг. Потом пригласила меня к себе на чай в среду. Приняв приглашение, я задалась вопросом, о чем буду говорить с С. Дж. Пэттерсон в течение двух часов.
Встречалась с Нэнси Куперман, финансовым консультантом «Ассоциации Бэрлоу». Омар порекомендовал обратиться к ней, сказал, что ее клиентами стали «Брюс и Бэбс Александер» (им принадлежит полстраны), Элджин Уилей (ему принадлежит вторая половина) и Маркус Остен (собственник «Макдоналдсов» в нашем регионе). До сих пор не могу поверить, что теперь я тоже часть этого элитарного клуба. Нэнси набросала довольно смелый, но разумный план, гарантируя, что удвоит мое состояние лет за восемь — десять.
Сказала ей, что хочу купить дом, и она посоветовала остров Восьмерку близ Уилмингтона, Северная Каролина. Ни разу о таком не слышала. Нэнси сказала, что сегодня же пришлет мне риелторский справочник. Какой сервис!
Видела в кафе Майкла Авила. Столкнулись в дверях. Он неуклюже извинился, что не звонит мне, сказал, что завален работой. Опять уверял, что обожает мои короткие волосы. На этот раз я ему не поверила.
С. Дж. Пэттерсон вовсе не жаждет подружиться со мной.
Я поняла это, приступив ко второй шоколадной булочке. Она спросила, не желаю ли я сделать взнос в двадцать пять тысяч долларов на строительство больницы. Сказала, что мое имя будет указано на латунной табличке у входа.
— Это вклад в наше общество, — пропела С. Дж., — выражение вашей заботы о здоровье и благосостоянии его членов. Это наследие, которое будет вечным, наследие ваших детей и детей ваших детей.
В Центре я занималась стимуляцией вложений и знала, что вот так напрямую никто никого не просит пожертвовать двадцать пять тысяч. Человека обрабатывают, убалтывают. Приглашают в какое-нибудь правление или комитет. Эта обработка может занять месяцы, даже годы. И когда настанет подходящий момент, никто и не думает посылать кого-то вроде С. Дж. Пэттерсон «задать вопрос». Это целая наука, искусство, это интимно, как предложение руки и сердца, тонко, как взмах крыльев бабочки. Две недели назад С. Дж. Пэттерсон обзывала меня. Она мне не друг и даже не тот человек, которого я уважаю. Как только стало ясно, что ей нужно не мое общество, а мои деньги, я поняла, что пора уходить.
— Спасибо за приглашение, С. Дж. — Я взялась за пиджак и сумку. — Булочки потрясающие. Обязательно возьму рецепт.
О пожертвовании я ничего не сказала, оставила брошюру о больнице на ее кофейном столике. Когда рассказала маме об этом происшествии, она заявила, что мне стоит привыкнуть к подобным вещам.
Майкл прислал мне сообщение. У него два билета на балет в эту субботу — спрашивает, не хочу ли я пойти. Я тут же позвонила и оставила ему сообщение. «Обязательно!» — боюсь, это прозвучало слишком восторженно.
Телефон зазвонил, когда я уже почти влезла в душ.
— Не вешай трубку, — мужской голос, слабый и тонкий.
— Кто это?
— Ты уже обо мне забыла, да?
Роджер. Голос у него был такой надломленный и придушенный — никогда бы не подумала, что это мой бывший заносчивый муж.
— Что тебе надо?
— Я бы к тебе не обратился, если бы не был в отчаянной ситуации, — начал он, и я все поняла.
— Нет, Роджер, — перебила я. — Я не собираюсь тебя выкупать.
— Подожди! Выслушай меня. Пожалуйста. Я тебя прошу.
Злость, словно желчь, подступила к горлу. Я готова была взорваться. Вместо этого я положила трубку и выдернула шнур из розетки.
День начался в Центре и кончился джипом, забитым покупками. Что с того, что у меня не идеальное тело. Тем более оно заслуживает украшения.
Я так давно не ходила на свидания, что решила освежить свои знания в этой области. Отправилась в библиотеку в поисках полезных советов одиноким женщинам и нашла «Десять рекомендаций для встреч с мужчинами». Мне смутно помнилось, что эта книга была встречена довольно скептически, когда вышла. Полистав ее, я поняла причину.
«Рекомендация третья: когда он наконец позвонит, скажи, что ты очень занята.
Рекомендация седьмая: если он оставил тебе сообщение на автоответчике, не перезванивай ему раньше чем через сорок восемь часов.
Рекомендация девятая: даже не говори о постели, если вы встречаетесь меньше года».
У автора не все дома? Неужели кто-то следует таким рекомендациям? Почему надо выжидать год, чтобы заняться сексом? Зачем отменять свидание с тем, кто тебе действительно нравится? Книжка меня озадачила. И все-таки заинтриговала. Взяла ее на дом и решила почитать вечером.
Геракл записан на вторую смену в лагерь гибсоновской начальной школы, и Пит теперь тоже хочет ходить. В принципе это не совсем лагерь, не в общепринятом смысле. Нет ни бассейна, ни игровых площадок, нет походов и кружков. Это больше похоже на летнюю школу без оценок и контрольных. Два занятия в день с перерывом на обед. Геракл ходит на курс по Гражданской войне и на курс по викингам.
Я позвонила в этот лагерь, но секретарь твердо сказала, что мест больше нет. Предложила двойную оплату. Она попросила меня подождать и через пять минут сообщила, что они могут, вообще-то, сделать исключение, учитывая мое желание достойно вознаградить за это лагерь.
Вот бы заморозить эти ощущения навечно. Сейчас десять минут первого. Я провела с Майклом Авила шесть совершенно потрясающих часов. Боюсь говорить, что я влюблена, но очарована — это точно.
Во всей куче новой одежды не смогла найти чего-нибудь достаточно строгого для балета. В конце концов остановилась на длинной черной юбке, вышитой кремовой блузке и черном бархатном пиджаке. Майкл был безупречно элегантен в угольно-черном смокинге.
Он преподнес мне букет пастельных роз, лилий и альстремерий, и, обнимая его в ответ, я почувствовала на щеке поцелуй, мягкий и теплый. Он сказал, что с короткими волосами я даже красивее — без тоски в глазах. Под его взглядом я и правда чувствовала себя красивой — высокой, тонкой, привлекательной, оригинальной и вообще блестящей.
Майкл, наверное, ожидал увидеть Пита, но я отправила его ночевать к Дрю Стейбен (Пит просил оставить его с Гераклом, но у меня еще остался какой-то осадок от развлечений Линетт и Кертиса).
Вечер начался в «Беллами». Я сочла это очень романтичным, ведь там произошло наше первое свидание, устроенное моей мамой. Хотя в «Беллами» дорого, там соответственно хорошая еда, приготовленная обученными взрослыми людьми — немаловажно для города, где в большинстве ресторанов работают детки-младшекурсники, чей кулинарный репертуар ограничен рецептом «три минуты на сильном огне».
Майкл предложил заказать два разных блюда и есть вместе. Еще один хороший знак. Роджер терпеть не мог делить еду, считал, что это негигиенично. Мы начали с бутылки «Moët et Chandon» и закусок: жареного миндаля, маринованных оливок (у-мм!), перешли к куриному фрикасе с имбирем, луковыми перьями, сладким перцем и японскими грибами (выше всяких похвал) и «ушкам» с лесными грибами, трюфелями и луком (бесподобно). На десерт одно крем-брюле и две ложечки (по его заказу, игнорируя мои протесты и потребность следить за весом).
К восьми вечера мы устроились в сливового цвета бархатных креслах Центра искусств. «Аппалачская сюита», как я узнала из программки, представляет молодую пару переселенцев в Пенсильвании начала девятнадцатого века. Написанная Аароном Копландом для Марты Грехэм музыка была бодрой и оптимистичной. В программке цитата из Марты Грэхем, она писала, что «Аппалачская сюита» «по существу — приход новой жизни. Она о том, что развивается и растет». Еще она писала, что весна — прекраснейшая, но и грустнейшая пора. Я думала о приходе моей новой жизни, о развитии новых отношений. Очарование этих минут с Майклом захлестывало меня, но и грусть тоже. Горевала ли я о своих потерях? Или думала, что счастье всегда будет ускользать от меня? Подозревала, что и этот многообещающий роман обречен?
После балета я предложила сходить в кафе — не хотелось расставаться с Майклом. Женщины определенно липли к нему. Девушка-официантка принесла ему бесплатно тарелку лимонных тартинок. Я заметила, что Майкл ни на кого не глазеет, даже на сногсшибательную девицу в обтягивающей юбке или красавицу полинезийского типа, печатавшую что-то в ноутбуке за соседним столиком. Не подыграл он и девушке-официантке, которая сказала, что тает от жары и хочет пойти поплавать нагишом. Все больше счастливых примет!
Я рассказала Майклу новости о Джерри Джохенсене, и он внимательно слушал (всеми ушами и глазами, как любит говорить учитель Пита).
Была еще одна неловкая тема, с которой я хотела разобраться.
— Думаю, у нас есть общие друзья.
— Правда? Кто? — удивился Майкл.
— Диана Пиерс.
Он недоуменно посмотрел на меня.
— С темными волосами. Стройная. Симпатичная, — продолжала я.
Майкл пожал плечами.
— Извините. Я не знаю такой. — Он заметил мою пустую чашку. — Пойду еще налью. Вам принести?
— Нет, спасибо.
Глядя, как он идет к стойке, я любовалась твердыми круглыми половинками.
После кофе Майкл пригласил меня посмотреть на свой новый дом, но, помня Рекомендацию четвертую, я вежливо отклонила приглашение. Он нахмурился.
— Вы уверены? — спросил он, снимая с моего пиджака невидимые пылинки.
Поколебавшись, я улыбнулась.
— Да, уверена. Может быть, в другой раз. — Я поразилась своему самообладанию.
Майкл отвез меня домой, проводил до крыльца и долго обнимал. Поцеловал сначала в щеку, потом слегка в губы. Мне пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать до него. Сказал, что скоро позвонит, добавил что-то насчет билетов на футбол. У меня будто крылья выросли, к черту эти десять рекомендаций. Хотелось пригласить его в дом. Вместо этого я смотрела, как Майкл идет обратно к машине. Отъезжая, он помахал мне.
Знаю, что надо идти спать, но лучше просто посижу тут и порадуюсь.
Нэнси Куперман считает, что с такими темпами расходов я могу разориться к концу года. Она, конечно, говорила с юмором, но я приняла это за предупреждение. Нэнси прислала мне книгу о миллионерах, сказала, что это заблаговременный подарок к Рождеству. Автор пишет, что многие из богатейших людей Америки живут очень скромно. Ездят на машинах старых моделей, делают покупки на распродажах, живут в районах для среднего класса. Они богатеют, делая разумные вклады и бережливо расходуя деньги. Это не значит, что я должна вернуться ко вторичному использованию бретелек от лифчика, сказала Нэнси, мне, наверное, не стоит в следующий раз тратить двести долларов, когда ко мне в дверь постучится девочка-скаут, продающая арахисовые плитки. (Но я по-другому не могла! Мне было так жалко эту девочку! Она сказала, что никогда не может ничего продать и поэтому не выиграла еще ни один приз. А теперь благодаря мне она уж точно выиграет дом для Барби!)
Я обязательно перейму скромный стиль жизни других миллионеров… когда-нибудь. Но сперва хочу насладиться своим богатством. Могу купить любую чертову вещь, какую захочу, и никто меня не остановит. Пока я собираюсь заменить белую плитку на кухне (просто магнит для грязи) на плитку в средиземноморском стиле, которая сама по себе выглядит грубой и грязной. Такая все скроет. Но по-настоящему меня приводят в восторг маленькие радости: зимняя кепка, изящные салфетки, упаковка механических карандашей, новая пара туфель (когда их покупаешь не потому, что они нужны, а так просто).
И я обожаю саму возможность заниматься благотворительностью. Послала тысячу долларов в библиотечный фонд Питовой школы, еще тысячу — в приют для женщин. Хочу поговорить с Нэнси о пожертвовании в социальную кухню. Обожаю тратить деньги таким образом!
Сейчас почти полночь, я больше часа раскладывала пасьянс на компьютере. Крепко пристрастилась к этой игре. Я пришла к выводу, что это метафора нашей жизни.
Иногда карты, кажется, благоприятствуют тебе — все тузы разошлись по местам, короли выстроились по порядку. Но через минуту ты вмиг проигрываешь, потому что случился какой-то сбой, единственно нужная карта не выпала, и ты в тупике. А бывает, все идет так, словно ты играешь заведомо безнадежную партию, и вдруг, вопреки всем ожиданиям и прогнозам, выигрываешь.
После нескольких лет игры я только недавно обнаружила, что можно отменить все свои действия, вплоть до первого. Если бы жизнь была так проста.
Решила позвонить С. Дж. Пэттерсон. Я еще не разделалась с Джерри Джохенсеном.
В восемь утра зазвонил телефон. Я приподнялась, яростно прочищая горло: не хотелось хрипеть, как ревущий осел, вдруг это Майкл звонит? Это был не Майкл.
— Ну, как твое свидание с красавчиком-детективом?
— Диана. Сейчас восемь утра. Воскресенье. Ты не хочешь выспаться?
— О, малыш, я тебя разбудила? Прости, пожалуйста! Ты же знаешь нас, ранних пташек. Восемь утра для меня время обеденное.
— Так я могу опять лечь?
— Нет, пока не расскажешь, как прошло свидание. Все твои мечты сбылись?
Мне стало как-то не по себе от этой череды вопросов. Понятно, Диане не могут нравиться мои отношения с Майклом. Чем меньше я ей скажу, тем лучше.
— Все было прекрасно.
— Прекрасно. Пусть так, — сказала она. — Я звоню не из-за этого. Есть новости насчет Роджера.
Я тут же проснулась окончательно.
— Расскажи.
— Он вышел из тюрьмы. Живет со своей подружкой у ее родителей. И хочет видеть Пита.
— Через мой труп.
— Но по соглашению о временной опеке ему позволено видеться с Питом. Ты не можешь изолировать сына от него.
— Да? Ты теперь защищаешь этого придурка?
— Не защищаю. Я просто говорю правду. Если ты сейчас будешь создавать препятствия, это может потом сработать против тебя, при утверждении окончательного соглашения. Попадешь к одному из судей, зацикленных на отцовских правах, и можешь навсегда потерять Пита. Я не хочу видеть, как это случится.
— Пит всегда будет со мной. — Я старалась говорить уверенно, хотя по хребту побежали мурашки. — Этого просто не может быть.
— Послушай, если он хочет увидеть Пита, не препятствуй. Это все, что я хочу тебе сказать.
И тут, словно по команде, раздался стук в дверь.
— Это ты его сюда послала?
— Кого? Роджера? Нет!
— По-моему, он стоит за дверью.
— Не открывай.
Стук продолжался, теперь уже громче. Я побежала в гостевую комнату и выглянула в щели жалюзи. Роджера не было видно, но у обочины стояла его машина.
— Мне пора, — сказала я Диане.
— Держись, малыш. Не пускай его в дом.
— Как бы не так! И не подумаю! — Я повесила трубку.
Стянула с тренажера серые тренировочные штаны, бросила контрольный взгляд в зеркало. Смыла с лица вчерашнюю тушь, прополоскала рот «Листерином» и поковыляла вниз по лестнице. Распахнула наружную дверь, но внутреннюю стеклянную оставила запертой.
Роджер стоял перед крыльцом с твердо скрещенными на груди руками. На нем была рубашка с иголочки, новые черные джинсы и новые ботинки (где он взял деньги на покупку одежды?) Светло-русые волосы были так коротко острижены, что казалось, кто-то покрасил его череп краскопультом. В правом ухе торчал тонкий золотой крючок. Вроде начал отращивать бороду.
— Симпатичная прическа. — Он сдвинул очки вдоль носа и ухмыльнулся. Взялся за ручку стеклянной двери. — Я хочу видеть Пита.
— Он спит, — сказала я. Я не собиралась сообщать ему, что сын спит у Дрю. Нечего ему беспокоить Стейбенов.
— Мне нужно его увидеть сейчас же. — Роджер нетерпеливо задергал дверь.
В машине я заметила Серфингистку. Опустив стекло, она накладывала блеск на губы. Почувствовала, наверно, что я на нее смотрю, повернула голову и улыбнулась.
— Роджер, сейчас это невозможно. Он спит.
— Разбуди его. — Роджер посмотрел на часы. — Он уже достаточно выспался. Я хочу с ним повидаться. — Он снова задергал дверь. — Открой немедленно. У меня есть право видеться с сыном. — Роджер сошел с крыльца и уставился на Питово окошко. — Пит! Малыш! Пи-иии-тер! — Он орал что есть мочи. — Пит, проснись! Это папа! Проснись, зайчик!
— Роджер, прекрати. Он сюда не придет.
— У меня есть право видеться с сыном. — Он метнул в меня злобный взгляд.
— Неправда. Сейчас опека полностью передана мне. Ты это прекрасно знаешь.
— Какая разница, что там, в этих бумагах! Пит мой сын, и я хочу его видеть.
Еще один взгляд на роскошный автомобиль. Серфингистка расчесывала светлые льющиеся волосы.
— Роджер, иди отсюда. Своди лучше подружку в детский ресторан.
Я медленно, тщательно заперла дверь и выглянула в окно. Роджер стоял и смотрел на окошко Пита. Наконец он убрался. Что ж, хоть на какое-то время.
Майкл не позвонил, зато позвонила Линетт. Оставила сообщение на автоответчике. Хочет пообедать со мной. Я не стала ей перезванивать.
Все утро просидела в сети, искала лекарства от рака простаты. Нашла очень интригующее средство, оно проходит испытания в Лос-Анджелесе. Я позвонила туда и договорилась, что папу осмотрит онколог, который ведет исследования. Но у мамы была совершенно другая идея.
— Забудь о врачах, — сказала она. — Папу надо отвезти в Междугорье.
— Куда-куда?
— В Междугорье. Люди туда отовсюду едут, чтобы получить исцеление. Там являлась Дева Мария.
— Мам, ты шутишь, да?
— Я совершенно серьезно. Недавно показывали репортаж об этом месте. Людям являются призраки, там происходят чудеса. Вэлери, медицина — уже пройденный этап. Я хочу попробовать. Пожалуйста.
Я даже не знала, что сказать. Мама никогда меня ни о чем не просила по-настоящему.
— Но мы даже не католики.
— Это не важно. Все могут приехать. Вэлери, пожалуйста. Это наша последняя надежда. Папа сам хочет это сделать.
Я вздохнула:
— Где это находится?
— Это село в Боснии и Герцеговине.
— ЧТО? Ты с ума сошла? Это самоубийство!
— Нет-нет. Там все хорошо, это вполне безопасно. Мы поедем в составе группы. Все будет в порядке. Пожалуйста, Вэл. Давай сделаем это. Поедем в Междугорье.
— Ладно, мам. — Я снова вздохнула. — Поедем. Поедем в Междугорье.
И мы поедем.
Ходила в бутик выбирать выходной костюм. Цель: одеться в стиле шишек. Купила бледно-голубой пиджак (184 доллара), брюки в тон (89 долларов) и сандалии на завязках.
Теперь у меня есть туалет, и завтра я нанесу визит С. Дж. Пэттерсон. Собираюсь сделать ей предложение, от которого она не откажется. А потом позвоню Омару, чтобы оформить постоянное соглашение об опеке. И Роджер никогда, никогда не получит моего сына.
Встречалась с С. Дж. На ней был тот же самый голубой креповый костюм. Мы вежливо похихикали, я проблеяла что-то вроде «люди с хорошим вкусом покупают схожие вещи». Потом она пошла наверх за очками и вернулась в белом пляжном платье.
Мой план удался великолепно. Предложила ей двадцать пять тысяч на строительство больницы, но сперва она сделает мне одно одолжение.
— Я прошу вас предъявить обвинение Джерри Джохенсену.
— Что?
— Вы слышали. Я прошу вас позвонить в полицию и предъявить обвинение.
— Но он же уехал. Зачем это?
— Затем, что он отвратителен. Где бы Джерри ни жил, здесь или в Вайоминге, он не должен тренировать мальчиков.
С. Дж. провела обеими руками по крашеным волосам.
— Почему бы вам самой это не сделать? Пита это тоже коснулось.
— Потому что сейчас у меня юридических вопросов больше чем достаточно. И потому что вы — очень уважаемый член нашего общества. Ваш муж играет с прокурором округа в гольф, а вы с его женой — в бридж. Вы сможете это устроить, С. Дж., а у меня нет такого влияния в городе.
С. Дж. залилась румянцем, принимая комплименты.
— Мне будет очень приятно поддержать больницу. Но мне трудно делать большие пожертвования, когда голова занята другими вещами. — Боже, эти новые сандалии просто китайская пытка.
— Хорошо. Мой муж позвонит. Я уверена, что мы решим эту проблему. И в то же время… — Она многозначительно улыбнулась.
Я достала чековую книжку. Выписала чек на двадцать пять тысяч, оторвала и протянула ей.
— Помогать строить больницу — большая радость для меня. Девчонки, вы отлично работаете!
Неужели я правда сказала «девчонки»?
Когда мы с Питом вернулись из центра, на автоответчике было сообщение от Майкла. Он хочет сегодня встретиться. Я тоже хочу. Но мы договорились, что Геракл будет у нас ночевать. Придется нанять нянечку или отправить их обоих к Линетт. Потом я подумала, что принимать все предложения подряд было бы ошибкой. Тем более такое незначительное предложение. С другой стороны, я уже слишком стара для этих игр. Я ему нравлюсь, он нравится мне, — разве так уж унизительно еще раз встретиться?
Решила сегодня с Майклом не встречаться. Он огорчился, но вполне меня понял. Взяла в видеопрокате вторую часть «Игрушечной истории» для ребят, сделала ведро воздушной кукурузы и уютно устроилась с ними в гостиной. Майкл позвонил около девяти, сказал, что думает обо мне. Спросил, досмотрели ли мы до того момента, где пастушка Джесси поет трогательную песенку о том, как девочка, с которой они вместе играли, переросла ее. Майкл признался, что плакал, когда впервые увидел эту сцену. Я призналась в ответ, что так громко всхлипывала — пришлось даже уйти в ванную. Он сказал, что собирается к родителям в следующее воскресенье, и спросил, не хочу ли я присоединиться (ого!), но мы с сестрами в воскресенье собираемся устроить небольшой праздник, чтобы хорошо провести с папой отпущенное нам время. Я в восторге, что Майкл хочет представить меня родителям. Наверное, он напрашивался на приглашение посмотреть мультик вместе со мной и с ребятами, но я пока не собираюсь представлять его Питу.
Моя сестра, мать Тереза, во что бы то ни стало хотела приготовить к обеду ВСЕ. Не из альтруизма, а скорее из кухонного фанатизма: она убеждена, что никто, кроме нее, не способен приготовить что-то съедобное. Вторая моя сестра, Джулия, была бы счастлива свалить на Терезу всю стряпню. Мне тоже скорее всего пришлось бы согласиться, чтобы избежать перебранок с упертой старшей сестрой. Однако я заявила, что в этот раз все должны внести свою лепту. Взяла на себя курицу в гриле и теперь жалею об этом — терпеть не могу стоять над этой штуковиной.
Пришлось убить два часа на поиски новых рецептов в сети. Особенно хотелось раскопать один бесподобный рецепт блюда из сладкого картофеля, который я видела в Интернете три года назад и, естественно, не скачала. Решила уже бросить эту затею, как вдруг чудесным образом нашла сайт с блюдами из сладкого картофеля в кленовом сиропе. Когда я последний раз его готовила, очень пожалела, что не переписала рецепт, который мгновенно пропал. Все тогда пальчики облизывали, кроме Терезы (тем не менее она съела три порции). Думаю, надо еще сделать клюквенное пюре с жареными грецкими орехами и мандаринами. Вкусно и просто.
Насчет курицы — не думаю, что мне хочется пропитаться жиром и специями. Есть хороший рецепт жареной курицы с лимоном и орегано… только где, блин? В кухне бардак, мою неорганизованность никакие деньги не исправят. Маленький телефонный столик завален рекламными проспектами, счетами, Покемон-картами, сломанными ручками, записками, школьными извещениями (большая часть которых давно просрочена), там же кусочек сыра, невесть как попавший на телефонный столик, три обертки от сыра, бумажки с ключами от «Монополии» и невкусные конфеты для Хэллоуина (такие даже я не могу есть).
Наши планы на поездку в Междугорье остаются в силе, я даже как никогда спокойно отношусь к перелету. Обычно мне требуется хотя бы бокал вина, чтобы пережить короткий полет в Чикаго, а тут перелет через полмира, и я с нетерпением жду его. Но здесь важное дело, миссия, мы слишком сосредоточены на папе, чтобы волноваться из-за полетов. Если Бог есть на свете, он должен о нас позаботиться. Эта поездка должна быть удачной.
Купила пять билетов: себе, маме с папой, Питу и сестре Терезе, которая попросилась с нами. Я согласилась взять ее — вдруг мне нужна будет помощь, чтобы втащить папино инвалидное кресло на холм Видений, где, говорят, является Дева Мария. С записью в группу мы опоздали, но я нашла водителя и гида — священника. Его основное занятие — помощь американцам, совершающим паломничество в Междугорье. Заказала номера в «Анамариа», одной из двух больших гостиниц в тех местах (хотела снять бунгало, но в деревне уже разместились испанские миротворческие силы). Выезжаем через две недели. Общая стоимость поездки: 29 487 долларов, включая авиабилеты, проживание, гида и бензин (3,80 куна за литр). Я понятия не имею, что такое куна. И литр тоже. Ни разу не заглядывала в метрическую систему. Это галлон? Или кружка?
Идет дождь. Кажется, у меня начинается грипп. Хочется обратно в постель.
Но лучше отправиться за покупками. Понимаю, я должна более философски относиться к новоприобретенным деньгам, но надо признаться: Я ОБОЖАЮ БЫТЬ БОГАТОЙ! Можно купить любую дурацкую вещь, какую захочется, — никакого ущерба для счета! Купила себе кольцо с бриллиантом, Роджер бы такое никогда не купил — безупречный камень в два карата. По правде говоря, я сама отговорила Роджера покупать мне обручальное кольцо. Он дал понять, что считает кольца бессмысленными символами материализма и женской зависимости, а я сделала вид, что согласна с ним. Так мы единодушно отказались от колец и выбрали пару мопедов. Через год после свадьбы Роджера все-таки застыдила его мать, и он купил кольцо, но с оптическим обманом: крохотный полудрагоценный камешек, окруженный микроскопической бриллиантовой крошкой. Если присмотреться, можно было понять язык этого камня: «твой муж — дешевая задница».
Думаю нанять персонального тренера, женщину, которая преобразила телеведущую Кэти Курик. Ее услуги стоят семь с половиной долларов в неделю, но с меня она, наверное, запросит больше. Ведь ей придется поселиться в наших краях на несколько месяцев, пока мое обрюзгшее тело не превратится в гибкую, сильную и роскошную машину. Я где-то читала, что эта тренерша — она работает под псевдонимом «Сто киловатт» — потребует, чтобы я отказалась от сахара, соли и мучного. Не знаю, готова ли я к этому! Только не сахар. И не мучное. Может, соль… или нет.
Еще меня достала эта дурацкая стиральная машина. Роджер настоял на покупке старой модели — не хотел выкладывать дополнительно двести долларов за лучшую марку. Проблема в том, что она не стирает полотенца и покрывала. Попробуйте постирать пляжное полотенце — мерзкая штуковина начнет тарахтеть посреди стирки, и придется стоять над ней, поднимая и опуская дверцу, пока вода не стечет. Как дурочка какая-нибудь. Сегодня я куплю себе лучшую стиральную машину, какую только найду, и новую сушилку. За этот кошмар.
Парень, парень, у меня есть парень (петь на мотив «Детка, детка, прыгни-ка на ветку»). Майкл снова позвонил мне, просто чтобы отметиться. Сказал, что скучает. Еще сказал, что присмотрел платье, которое очень пойдет к тону моих волос, почти собрался покупать, но не знал точно, тот ли размер я ношу (как будто я ему сказала бы!) Перевела тему на путешествие в Междугорье. Майкл спросил (будто в шутку!), не хотела бы я поехать под охраной полиции. Когда я вернулась домой, забрав Пита из лагеря, на крыльце стоял подарочный пакет. Внутри была книжка под названием «Рассказывают дети: явления Пречистой Девы в Междугорье». Еще внутри были толстые шерстяные носки и записка: «Это тебе понадобится, чтобы ножки были в тепле на прогулках по холмам».
Что за парень!
Линетт пригласила Пита к себе после школы — делать марионетки из бумажных пакетов. К ее огромному удивлению, вместо этого я предложила, чтобы Геракл зашел к нам помастерить. Накануне я отправилась за книгой со всякими детскими задумками и выбрала «Набор мастеров», детали к которому стоили 203 доллара. Когда кассирша назвала сумму, я покрылась холодным потом и тут вспомнила — эй, я же богата! Я могу это себе позволить! Купила все, что Роджер считал ненужной тратой денег: клеевые пистолетики, щипцы для бумаги, ламинатор, дюжину резиновых детских печатей, разноцветные чернила и подушечки к ним, деревянные детальки, специальные краски, мелкие безделушки, маркеры, глину для лепки, которую можно обжигать в печке, наборы с мозаикой, гирлянды искусственных цветов, формочки для печенья, формы для пенополистирола, два больших пакета разных пуговиц, ершики для чистки трубок — которые по чьей-то странной прихоти называются теперь «шинилевые палочки».
Линетт отпустила Геракла. Мы делали кормушки для птиц, шоколадные леденцы, подставки для свечей, сладкие фигурки. Хотела бы я посмотреть на физиономию Линетт, когда Геракл вернулся с такими поделками.
Оставшееся время пролетело в подготовке к поездке. Я начинаю нервничать. Не знаю, как я буду вести нашу семью по чужой стране в течение двух недель. Мы не знаем хорватского. Что, если гид не встретит нас? Что, если наш водитель беспробудный пьяница? А если опять вспыхнет война? А вдруг мы с Терезой не сможем втащить на холм инвалидное кресло?
Нам понадобятся непромокаемые плащи на случай дождя во время подъема на Подбрдо (холм Видений) и горные ботинки, чтобы карабкаться по каменистым участкам. Подъем на холм занимает десять — пятнадцать минут, но с креслом, я думаю, это будет гораздо дольше. Еще надо не забыть фонарики — на некоторых улицах Междугорья нет освещения.
На этот раз Роджер перешел все границы.
Днем, без пяти три, мне позвонила секретарша из лагеря.
— Миссис Тисдейл, это Роберта Бернс, — начала она.
— С Питом все в порядке?
— Да, с ним все хорошо, но у нас тут инцидент.
— Какой? — В голове замелькали предположения: Пит обделался? Стукнул кого-нибудь палкой?
— Сейчас здесь стоит ваш муж. Говорит, что приехал забрать Питера.
Боже милостивый.
— Роберта, пожалуйста, не позволяйте ему никуда забирать Пита. Он не имеет права забирать моего сына.
— Он заявляет, что имеет полное право. У лагеря нет возможностей остановить его.
Сказала, что перезвоню им с сотового.
— Пусть Пит остается в комнате. — Я уже подбегала к джипу. — Через четыре минуты подъеду.
— Не знаю, смогу ли я это сделать, — прошептала Роберта. — Мистер Тисдейл настаивает, что у него есть полное право забрать Питера домой.
— Ему не присудили опеку. Опеку доверили только мне.
— Не поняла. Вы в разводе?
— Да, мы в разводе.
— Но в наших записях значится, что вы женаты. Вот, смотрите: «Воспитанник лагеря проживает с обоими родителями в…»
— Забудьте об этом, — перебила я. — Я не заменила Питовы данные. Я сама виновата, слишком закрутилась.
— Понимаю.
Это слово лучше всяких восклицаний говорило о моей небрежности и некомпетентности. Хотя как можно было обвинить меня в пропуске очередной анкеты? Я просто тонула в потоке извещений. Каждый день в рюкзачке Пита лежали какие-то листовки. Извещение о Дне семейных походов. О Дне международного фестиваля. О Дне научных исследований. О Дне благодарности воспитанникам. Листок-разрешение на походы и полевые прогулки. Листок-разрешение на выставку работ ребенка. Листок-разрешение на занятия с использованием Интернета. Листок-разрешение на фотографирование ребенка для лагерного сайта. Объявление о благотворительном сборе консервов. О сборе вентиляторов для бедных. Марафон со скакалками как сбор средств в пользу больных рассеянным склерозом. Кампания по сбору средств в пользу благотворительной организации «Юнайтед Уэй». Просьбы сдать деньги на новую игровую площадку, новый огород, новый ковер в кафетерии…
Им не было конца!
Надо поговорить с директором.
— Позовите, пожалуйста, мистера Энрайта.
— Он говорит по другому аппарату.
— О, Роберта, пожалуйста! Опасность прямо за дверью. Это экстремальная ситуация, прервите разговор по другому аппарату.
— Да, конечно.
— Это мистер Энрайт. — Голос у директора лагеря был почти чревовещательский, как у премьер-министра Аль Гора. — Чем могу помочь?
Он вел себя так, словно знать не знал о том, что происходит в двух шагах от его кабинета.
— Послушайте. Сейчас у стола Роберты стоит мой муж. Он покушается забрать моего сына. Мистер Энрайт, вы не можете позволить ему сделать это. Мой муж неуравновешенный человек. У него нет права на опеку.
— Я понял, миссис Тисдейл.
— Это не миссис Тисдейл. Это мисс Райан. Мы в разводе. Пожалуйста, послушайте меня. Не позволяйте Роджеру забрать моего сына.
— Он говорит, что имеет полное право.
— Он ошибается. Позвольте мне объяснить. Если муж покинет ваше здание с моим сыном, вы получите судебный иск. Не кусайте потом локти.
— Понял. — Послышался звонок Роберте. — Вызываю охрану. Здесь ваш сын в безопасности. Мы оставим его наверху с учительницей. Они запрут дверь, условный звонок известен. Мы не в первый раз сталкиваемся с перекрестным огнем из-за опекунских споров.
Перекрестным огнем? От этой фразы мне стало нехорошо. Пит заперт между камнем и резиновыми пулями, как какой-нибудь сбитый с толку турист-американец в секторе Газа. Просто еще одна разведенная пара разрушает своей злобой жизнь собственного ребенка.
Пронеслась мимо остановочного знака на углу Эткинс и Долгой. Сзади замигала полицейская машина. Пусть едут до стоянки, решила я. Припарковавшись возле школы, я выпрыгнула из джипа и подбежала к полицейской машине.
— Я знаю, что превысила скорость. Извините. Можете дать мне штрафной талон, только попозже. Я ниоткуда не бегу, я просто мама. Пожалуйста, вы должны мне помочь. Мой муж хочет похитить сына!
Офицер, добродушный на вид человек предпенсионного возраста, казался искренне взволнованным.
— Не беспокойтесь из-за талона, милая. — Он поднес к губам рацию и вызвал подмогу. Отлично сработало.
В офисе яблоку негде было упасть: Роберта, мистер Энрайт, грузный телохранитель и глухой однорукий сторож — они оба неофициально были охраной лагеря. В тесной комнатке пахло потом, дезодорантом и «Чарли», любимыми духами Роберты. Роджер был одет так же, как в день последнего визита ко мне, с одним только добавлением — черным беретом. Комкал в пальцах незажженную папиросу. Серфингистка тоже была тут.
Роджер ухмыльнулся в мою сторону.
— Ты не можешь запретить мне общаться с ним. — Он вскинул голову на полицейского. — Что это за полисмен на побегушках?
— Офицер Навански, — отозвался тот. — Вы никуда не пойдете, пока не докажете свои права на опеку вашего ребенка.
Прозвенел звонок на перемену, и центральный коридор запрудили школьники, согнувшиеся под тяжестью своих рюкзачков. Некоторые глазели на нас в окно. Кто-то сказал: «Это мама Пита Тисдейла».
Послышался хор сирен, он стремительно приближался. Вскоре к нам присоединились двое других полицейских — прыщавый, плохо подстриженный подросток и смазливая блондинка. На ней великолепно сидела форма, должно быть, брюки были сшиты на заказ, что не ускользнуло от внимания Роджера. Несмотря на кульминационный момент, я заметила, как он пялился на ее половинки. Серфингистка это тоже заметила и решительно взяла его под локоть.
— Здесь происходит инцидент… — начал офицер Навански.
— Никакого инцидента нет. Я приехал навестить сына. В чем здесь преступление, скажите мне?
— Нарушение имеет место, сэр, если у вас нет права опеки на ребенка.
— У него нет, — вмешалась я. — Мне принадлежит единоличная временная опека.
— У Роджера есть такие же права общаться с сыном, как у вас! — выпалила Серфингистка.
— Кто это? — спросил Роджера Навански.
— Хоть я и не обязан докладывать вам, но юная леди — мой друг.
Серфингистка метнула в Роджера сердитый взгляд.
— Я его девушка, начальник.
Полицейский незаметно подмигнул мне.
— Я попросил бы юную леди подождать на улице.
Она только крепче вцепилась в Роджера.
— Пожалуйста, я хочу остаться со своим парнем. Ему нужна моральная поддержка.
— Извините, мисс, — Навански твердо взял ее за локоть, — здесь и так достаточно противоборствующих сторон. Пожалуйста, подождите на улице.
Серфингистка отцепилась от Роджера и неохотно поплелась к выходу. Навански проводил, положив руку ей на спину, и запер за ней дверь.
— Мистер Тисдейл, это правда, что вашей жене принадлежит единоличная опека вашего сына?
— Временная опека. — Роджер смахнул с рукава воображаемый катышек.
— Временная или нет, но это правда? — давил Навански. — Честность в ваших интересах, сэр. Я могу проверить информацию одним телефонным звонком.
— Да, это правда. — Роджер кисло посмотрел на меня. Я ответила тем же.
— Тогда мне придется попросить вас и вашу подругу немедленно покинуть территорию. — Навански взял Роджера за локоть. Роджер резко вывернулся и ударил его по руке. Другие полицейские схватились за пистолеты и двинулись к Роджеру. Навански отпустил его. — Можете удалиться по доброй воле или с нашей помощью, сэр. Выбор за вами.
Роджер поправил берет и метнул в меня еще один испепеляющий взгляд.
— Уберите руки! Я выхожу.
— Теперь можете предъявить мне штрафной талон, если хотите. — Я сама понимала, что лукавлю. Не будет он меня штрафовать.
— Нет-нет, никаких штрафов. — Он отечески положил мне руку на плечо. — У моей дочери с бывшим такие же проблемы. Ушел к молоденькой, говнюк, а теперь думает, что может навещать ребенка, когда ему заблагорассудится. Честно скажу, сам бы прикончил сукиного сына, если б за это пенсии не лишали.
Слава богу, семейный праздник закончился. Какой изматывающий день. Не только потому, что папа умирает. Очень тяжело видеть, как мама запустила дом (в кухонных ящиках завелась мышь). Тереза взяла моду пробовать каждое мое вкусное блюдо без единого слова благодарности. Джулия опять приготовила отдельную еду для своих избалованных двойняшек и ни разу не спросила, как мы с Питом поживаем после развода. Посреди обеда позвонил Роджер — поздороваться с Питом, и Серфингистка взяла трубку и сообщила, что ждет не дождется случая вручить ему небольшой подарок. Через неделю мы едем в Боснию и Герцеговину, и я начинаю бояться, что самолет рухнет в океан. Из всех возможных смертей это самая худшая. Живот подвело, пойду в ванную.
Вернулась.
Лучшим в этом обеде было то, что все приготовленные мной блюда удались на славу, даже если Тереза еще не доросла до признания этого факта. Шоколадный пирог (любимый пирог Пита) был особенно хорош. Решила вписать рецепт сюда, чтобы не потерялся.
Шоколадный пирог, он же «Инфаркт в куличной форме»
1 пачка расплавленного сливочного масла
1 стакан сахара
2 яйца (слегка взбить)
1/2 стакана муки
1 чайная ложка ванили
1 стакан шоколадных чипсов
1 стакан пеканов (я решила положить пеканы, так как Пит терпеть не может орехи).
Смешать все ингредиенты и положить в замороженную форму для пирога. Выпекать в течение часа при температуре 325 градусов (я продержала его еще пятнадцать минут), затем вынуть и поставить остывать на кухонный стол. Он должен слегка растекаться.
Еще один хит, теперь уже мой любимый:
Сладкий картофель с кленовым сиропом, он же «Приступ диабета в горшочке»
10 сладких картофелин, вареных, очищенных и порезанных
1 стакан кленового сиропа
3 столовые ложки масла
1/2 стакана яблочного сидра
1 чайная ложка соли
4 столовые ложки кленового сахара (положила коричневый сахар).
Нагреть духовку до 300 градусов. Положить сладкий картофель в смазанный маслом горшок. В отдельной посуде смешать сироп, масло, сидр, коричневый или кленовый сахар и соль, довести до кипения. Залить картофель микстурой. Выпекать 45 минут, через каждые 15 минут поливая картофель сверху.
Позвонила Омару, чтобы известить его о поездке в Междугорье: пусть перенесет слушание по поводу опеки. Его не было в офисе, я оставила сообщение. Хочется как можно быстрее разобраться с опекой, но сейчас не вижу другого выхода. Надеюсь, Роджер больше не будет пытаться похитить Пита.
Позвонила моей новой подруге Донне Голд и пригласила ее с семьей на обед. Редкая для меня непосредственность! Обед заказала с доставкой на дом. В Донне, как всегда, жизнь била ключом, но ее муж оказался совсем не таким, какого я ожидала от своей элегантной подружки-южанки. Кристофер оказался флегматичным лысеющим мужчиной в очках. Эти двое настолько не похожи друг на друга! Наверно, он приставучий, как осел, и классный в постели. После обеда Кристофер собрал ребятишек и пошел играть с ними в пат-пат.
— Чтобы дать вам возможность поболтать, сударыни, — подмигнул он.
— Ни на волос не верю! — Донна кинула в мужа скомканной бумажной салфеткой. — Кристофер — взрослый ребенок. Хочет поиграть в пат-пат, а дети — это просто предлог.
— Ладно, ладно, сдаюсь. — Он шутливо прикрылся ладонями.
Когда они ушли, мы с Донной стали убираться в кухне и разговаривать. Я поведала ей мою семейную историю в слегка облагороженном виде, и она призналась, что с Кристофером у нее были те же трудности. Их удалось преодолеть с помощью «удивительного» семейного терапевта. Оказалось — Бониты Лёб. Я не стала ей говорить, что Бонита Лёб отказалась от нас с Роджером. Донна не вдавалась в детали своих семейных проблем, а я не расспрашивала. Думаю, со временем все само выяснится.
Рассказала о последней выходке Роджера.
— По крайней мере, скоро у меня будет постоянная опека.
— Ты так уверена? — Она покачала головой.
— Да ладно! Какой судья даст этому ублюдку опеку? После всего, что он сделал?
— Ну, может быть, не полную, но совместную опеку вполне могут присудить. — Донна заметила скептическое выражение на моем лице. — Слушай, это бывает. Особенно в наши дни. Отцовские права и все такое. — Она рассказала мне о Тамаре Паркер, знакомой мамочке. — Ее бывший муж был хуже некуда. Ну, может, не хуже некуда, но твоего красавца обставил почти вдвое. Обрюхатил их няньку. И жену оставил практически без гроша. Сейчас ему присудили совместную опеку на детей. Ему и его новой жене. Няньке то есть.
Я сказала, что не хочу даже говорить об этом.
— Поговорим лучше о чем-нибудь приятном, — например, о Майкле Авила. — С ним я чувствую такую заботу, такое спокойствие и внимание. Но…
— Что «но»?
Даже себе я не признавалась в том, что сказала Донне.
— Никакой феерии чувств, ну, ты понимаешь. Чего-то не хватает, ферромонов каких-то. По крайней мере, мне.
— Слишком пресный для тебя, да?
— Что?
— Ну, смотри. Не обманщик, не бабник, не прячет в домиках других жен, не кидается на малолеток… еще бы он тебя зацепил! — Донна уперла руки в бока. — Слушай меня, детка, слушай внимательно. Если этот твой детектив на самом деле такой милый, добрый и симпатичный, как ты говоришь, будет несусветной глупостью упустить его только из-за того, что он не вызывает в тебе страсти. Это мое скромное мнение. — Она сунула салатницу в посудомоечную машину. — Думаю, тебе стоит пересмотреть свои постельные вкусы.
Может, и стоит. Только как?
Мама сказала, что последние несколько месяцев папа стремится к Богу «как поникший цветок жаждет дождевой воды». Он читает Библию, слушает проповеди по телевизору, однажды даже позвонил и просил «друзей Господа» помолиться с ним и за него. Мне кажется, это скорее жест отчаяния, чем истинное обращение к религии. Лучше не говорить об этом маме.
Она наводит справки о Междугорье. Оказывается, есть специальные молитвы для исцеления болящих, их нужно прочитать семь раз: Символ Веры, Молитва Господня, «Богородице, Дево, радуйся» и «Слава» (Господню молитву я знаю, но во всем остальном полная невежда). Мама распечатала для нас эти молитвы. Правда, папа уже знает их наизусть. Ему нужно будет поститься, есть только хлеб и воду, и священник помажет его каким-то священным маслом. Принципиально важно, чтобы это был правильный священник — «дар исцеления» есть не у всех. Говорят, что Бог слышит только тех, кто молится со смирением и твердой верой. Остается только надеяться, что мы наняли именно такого.
Я все еще настроена скептически, но в глубине души что-то шевельнулось. Может быть, у папы действительно есть надежда.
В пять утра я подняла Пита, мы доехали до родителей на такси. Я попросила водителя подождать.
— Мы мигом.
— Хорошо. Не спешите, у меня завтрак с собой, — сказал он, доставая пакет с эмблемой «Макдоналдса». Мне есть не хотелось.
Мама встретила меня на крыльце. Она была в пальто и в перчатках.
— Папа не очень хорошо себя чувствует, — сказала она.
Я прошла в дом мимо двух чемоданчиков у двери. Пит пробрался вниз покопаться в старом папином шкафу. Там было полно подушечек для печатей, маркеров и прочей канцелярской мелочи, всяких игральных карт и книг о Корейской войне. Пит весь день может там рыться, даже ни разу перекусить не придет.
Папа сидел на кушетке и тяжело дышал. Его ступни в носках казались хрупкими и маленькими. Он с трудом улыбнулся и прошептал:
— Вэлери…
— Это так неожиданно случилось. — Руки у мамы дрожали, как два мотылька. — Вчера он вставал, все было нормально.
— Папа, пора ехать, — сказала я. — Водитель нас ждет.
Он покорно сидел, пока я надевала на него шляпу и повязывала шарф. Острое худое плечо торчало под бежевой шерстью свитера. Полупрозрачная кожа, глаза совершенно другого цвета — не зеленого, к которому я привыкла, а бледного серо-голубого, как летнее небо на рассвете. Уже застегивая пиджак, я знала, что мы никуда не поедем.
— Расскажи мне о Пречистой Деве, — заговорил он. — Расскажи о чудесах… — тихий и легкий голос, как дым. Рот раскрылся, он хватал воздух, как рыба.
Я взяла его за руку, костлявую и холодную. Папа закрыл глаза. В окно было видно машину с водителем. Он показал на часы и вопросительно поднял брови.
— Мам, скажи водителю, чтобы ехал. — Я дотянулась до кошелька и вытащила двадцатку. — Отдай ему.
— Ты о чем? Мы не можем отослать водителя! Он нам нужен! Нам надо в аэропорт!
— Пусть уезжает, мам. Мы не поедем в аэропорт. Мы никуда не поедем.
— Но Тереза! Надо встретить Терезу в аэропорту. Надевай на него ботинки и пошли отсюда.
Папа сжал мою руку.
— Ты была очаровательной малышкой, — сказал он, ловя ртом воздух.
Огромное горе сжимало горло. Я не хотела плакать. Мама стояла в углу не двигаясь, впившись зубами в пальцы.
— Не знаю, почему ты заставила меня отослать водителя, Вэл, правда не знаю. Мы опоздаем на самолет.
— Милая Вэлери, самая лучшая, самая милая малышка. — Папа открыл глаза. — Как там Питер?
— Я вызываю врача, — сказала мама.
— С Питером все хорошо, пап. Он внизу. Ты же знаешь, он обожает рыться в твоем старом барахле.
— Он прекрасный молодой человек…
Я вытянула из рукава носовой платок и вытерла слюну с его подбородка.
— Вэлери… — Он уже задыхался. — Отдайте ему… мой фотоаппарат… — Папа был фотограф-любитель. Все мои любимые снимки он сделал своей «Лейкой».
Папа смотрел мне прямо в глаза. И улыбался.
Что-то произошло.
— А где Джек? Мне нужен Джек.
— Кто это — Джек, папа?
— О! — У мамы вырвался сдавленный всхлип. — Его пса звали Джеком. Когда он был еще ребенком.
— Сюда, Джек. Сюда, мальчик мой.
Я положила ладони на узкие папины плечи, голову ему на грудь.
— Джек здесь, пап. Он здесь.
— Хороший Джек… — прошептал он.
Мама с ужасом смотрела на нас. Я махнула, чтобы она подошла поближе.
— Папа, я люблю тебя. Мы все тебя очень любим, папа.
Мама опустилась на колени рядом с кушеткой.
— Не уходи. Ты не можешь оставить меня сейчас.
— Скажи, что любишь его, — прошептала я.
Она громко зарыдала, прижимая к губам платок.
— Нет. Я не хочу. Я не позволю ему уйти.
— Скажи, что любишь его.
Мама вдруг успокоилась.
— Я тебя люблю, — прошептала она папе в грудь. — Я всегда буду тебя любить.
Слышали, говорят, что когда ты вот-вот умрешь, вся жизнь проходит перед глазами? Должно быть, тех, кто сидит с умирающим, это тоже как-то задевает. Потому что во время короткой вспышки — папиного последнего вздоха — вся жизнь рядом с ним пронзила меня. Поход в Дюны Спящего Медведя. Как он держал меня на плечах, чтобы лучше было видно Золушку на Диснеевском параде. Рыбалка с бечевкой и канцелярскими скрепками на мостках озера Уэбстер.
И еще я увидела, как он покупает мне ярко-красный шарик на демонстрации четвертого июля. Папа стоит на коленях, пытаясь привязать веревочку к моему запястью. Конец выскальзывает из рук, и шарик тут же летит вверх. Мы оба смотрим, как он взмывает выше и выше в чистое, синее, безоблачное небо.
В пять двадцать пять папа умер.
У меня больше нет сил писать. Пойду.
Я вернулась.
Оказывается, папа распорядился о похоронах и поминках по ирландским обычаям.
— Должно быть, ты шутишь, — сказала я маме. Мы никогда не праздновали День святого Патрика, у нас не было пуговиц с надписями типа «сегодня я ирландец».
— Я совершенно серьезно. — Мама сейчас вернулась к деятельному состоянию. — Папа выразился очень ясно. Сказал, что после его смерти надо позвать двоюродную бабушку Финолу и двоюродного деда Тима, и они все устроят.
Об этих людях я даже ни разу не слышала. Как вскоре выяснилось, довольно большая часть папиной семьи была мне незнакома.
— Номер двоюродной бабушки Финолы лежит на телефонном столике, — продолжала мама. — Потом надо позвонить в «Похоронное бюро Ричмонда», сказать, что отец умер и мы устраиваем поминки. У тебя сотовый близко?
— Да.
— Хорошо. Звони в аэропорт. Пусть Терезу найдут по громкой связи, пока она не села в самолет. Я позвоню Джулии. — Мама обвела взглядом комнату и покачала головой. — Ну и беспорядок здесь. Надо прибраться.
Как будто дом был для нее сейчас на первом месте! Меня удивляло ее оживление и самоконтроль. Теперь я понимаю, что страшный черный мрак ожидания наконец рассеялся для нее, папина смерть словно повернула выключатель, и теперь жизнь властно требовала ее к себе.
Мама попросила меня помочь перенести папино тело в гостевую комнату.
— Не могу, — сказала я. — Это как-то нехорошо выглядит, таскать папу по дому как мешок с бельем.
— Но это нужно сделать. Вэлери.
Я чуть не сломалась, не сдалась своему горю, — такой глубокий ужас переполнял эту минуту. Хотелось оставить папино тело, дать ему покой, а не волочить из комнаты в комнату. На секунду я даже пожалела, что у меня нет мужа. В такой ситуации я могла бы положиться на Роджера. В смысле верности Роджер был никуда не годен, но если речь шла об устранении каких-нибудь бугаев, о выяснении причин шума посреди ночи или разбирательств с прочими отвратительными домашними делами — тут Роджер был незаменим.
Глядя на тело отца, я как-то сразу сообразила, что надо разделиться — взяла его безжизненные руки, а мама подняла ноги. Казалось, он будет легким, как сумка с пером, но оцепенение сделало его тело твердым, как дерево, и тяжелым. Мама осталась уложить его, а я пошла в кухню звонить этой Финоле, которую известие о смерти племянника не очень-то сразило и опечалило. Она сказала, что уже выходит и что к нам может кто-то прийти помочь с поминками. Я плохо поняла ее, а уточнять не стала. Хотелось просто положить трубку.
— Папа точно хотел устроить эти поминки? — Я все еще не верила до конца.
Мама открыла кухонный шкафчик, в котором они хранили всякие важные бумаги, кредитные карты, связанные резинками, деньги в жестяной коробке из-под печенья.
— Здесь все написано. — Она протянула мне конверт.
На нем папиной рукой было выведено: «Похоронные распоряжения». Я открыла конверт и вынула оттуда лист специальной желтой бумаги. «Когда я скончаюсь, — писал он, — сообщите, пожалуйста, моей двоюродной бабушке Финоле и двоюродному дедушке Тимоти в Бостон. Они сделают все необходимые приготовления к похоронам и поминкам по ирландским обычаям». Еще отец написал собственную эпитафию. У меня сжалось сердце — каково ему было представлять и обдумывать свой надгробный камень?
«Нет на земле такой боли, которую небо не может исцелить».
В одиннадцать утра зазвонил звонок. Я посмотрела в дверное окошечко. Снаружи стояли две женщины и мужчина, все трое были мне незнакомы.
— Чем могу помочь? — Я приоткрыла дверь.
— Нас послала Финола Райан, — шагнула вперед одна из женщин. — Мы члены Американского Братства ирландцев, пришли помочь вам с поминками.
На вид она была плотная и крепкая, на целый дюйм выше меня, длинные седые волосы гладко зачесаны и собраны в пучок. Вторая женщина была помоложе и постройнее, еще был высокий парень, едва за двадцать, с огненно-рыжими волосами. Одежда на них была поношенная, но опрятная, брюки у парня тщательно выглажены, а женщины, видно, очень заботятся о волосах.
— Я Розмэри О’Хара. Это миссис Фини, а это мистер Килпатрик.
Каждый из представленных приветствовал меня вежливым кивком. Я заметила сумки у них в руках.
— Сочувствую вашей утрате, мэм, — сказал молодой человек.
— Глубоко сочувствую, — пробормотала миссис Фини.
Тут мама тоже подошла к двери.
— Мои соболезнования, миссис, — сказала ей миссис О’Хара и протянула руку. — Где ваш муж, дорогая?
Мама пошла в сторону гостевой комнаты.
— Не хотите кофе? Или чаю?
— Нет, спасибо, миссис Райан. Просто скажите, где у вас туалетная комната, чтобы помыть руки. — С последними словами этой фразы она дотянулась до часов с кукушкой и вынула батарейку. — Все часы надо остановить в знак уважения.
— Ванная в конце коридора, первая дверь налево.
Розмэри и другие уверенно прошествовали по коридору.
— Вы можете принять участие, — донесся ее голос, — хоть вы и не знакомы с этим. Это особенно важное время, знаете, когда мы провожаем наших любимых в загробную жизнь.
Мама взяла вниз переносной телефон, чтобы обзванивать родственников и друзей. Я стояла, как пришитая к месту, пока эти члены Американского Братства ирландцев делали свое дело. Они бережно раздели тело отца и обмыли его белой губкой, смоченной в маленьком фарфоровом тазике. Юный мистер Килпатрик умело побрил лицо отца синей одноразовой бритвой, пока женщины быстро убирали комнату, доставая разные принадлежности из своих сумок. Они поставили свечи на ночной столик, потом одели отца в какой-то церковный костюм, положили на грудь распятие и аккуратно вложили в руки четки. Когда они закончили, он стал похож на епископа. Он больше ничем не напоминал моего отца.
— Его дядя Тимоти прочтет молитвы по четкам в полночь и утром, — сказала миссис О’Хара, заметив мой взгляд.
Я даже не знала, что сказать. Ощущение было такое, будто дом взяли партизаны.
— Мне понадобится несколько простыней, — сказала миссис О’Хара, сдувая с лица влажную прядь. — Столько, сколько у вас зеркал. Лучше белые, но и другие подойдут.
Я уже собралась предложить купить новые (у мамы вряд ли доходили руки до стирки), но в ящике с бельем нашлось достаточно чистых простыней, белых и светло-желтых. Одни повесили вдоль кровати, другими закрыли зеркала.
Миссис Фини поставила на стол в столовой что-то сухое и коричневое. Потом я поняла, что это нюхательный табак.
Зазвонил звонок, миссис О’Хара посмотрела на часы.
— Ну, началось. — Она улыбнулась. — Посещения продлятся до полуночи. Кто-то все время должен быть здесь с вашим отцом. Мы можем сменить вас, если вам или вашей маме будет нужен перерыв.
К шести вечера дом был полон друзей и родственников. Приехала целая ветвь бостонских Райанов, которых я ни разу не видела, включая пресловутых тетю Финолу и дядю Тима. Она была тощая, жилистая и напрочь лишенная чувства юмора. Он был полной ее противоположностью: толстый, неряшливый и общительный. В какой-то момент двое мужчин, совершенно мне незнакомых, принялись бороться на полу в гостиной. Тим объяснил, что это ирландский обычай — «поминальные игры». Мама попросила их «поиграть внизу, пожалуйста». Она наверняка считала неприличным для взрослых людей играть в игры при таких печальных событиях. Финола сердито взглянула на нее.
— Игры на поминках — старинный обычай, — сообщила она и, казалось, чуть подалась назад, готовясь к схватке. Так оттягивают тетиву со стрелой, прежде чем выстрелить. — Если вы не давали вашему мужу быть ирландцем при жизни, позвольте ему хотя бы после смерти стать им, — резко сказала Финола. — Теперь он вернулся в свой круг, и вы ничего с этим не сделаете.
Внезапно настала тишина. Мама, казалось, ушла в себя. Чуть склонив голову, направилась на кухню. Мы с сестрами побежали за ней. Я обернулась к Финоле, но она уже разговаривала с другими родственниками, словно не замечая, что ее злой язык причинил маме боль. Я смутно помнила, что от папы отвернулись его родители и сестра, когда он объявил о помолвке с мамой. Она не была ирландкой. И не была религиозной. В ней вообще не было ничего особенного — просто пария. Сегодня стало известно, что в семье была настоящая, нескрываемая борьба за расторжение помолвки папы с мамой. Эту кампанию проводила лично Финола. И когда папин отец умер от сердечного приступа, Финола несколько месяцев изводила папу, утверждая, что он убил отца выбором такой невесты.
Маме удалось быстро собраться и снова вернуться к гостям. Странно было видеть ее такой оживленной и даже счастливой. Но почему бы ей и не быть такой? Папа обрел покой, дом полон жизни, цветов, вкусной еды, полон родственников, друзей и соседей. И она в центре внимания. Она может забыть на миг, что ее муж и спутник жизни, лучший друг и родная душа — ушел навсегда. Скоро дом снова будет пуст, цветы завянут, лакомства будут съедены, и она останется одна. Для своего возраста мама довольно привлекательна. Интересно, захочет ли она впоследствии с кем-то встречаться?
Не хочу сейчас об этом думать.
В кухню зашла мама.
— Угадай, кто приехал?
— Кто?
— Твой детектив Авила.
Ничто другое не могло меня так порадовать. Майкл вошел с большой бутылью виски. Я приняла ее и поставила к остальным.
— Вэлери, я так сочувствую вам. — Он обнял меня и слегка поцеловал в щеку. — Так сочувствую…
Я попросила его посидеть со мной на крыльце. Он послушно пошел, хотя снаружи было сыро и как-то душно. Темно-синий костюм очень шел ему.
— Могу я тебя спросить об одной вещи?
— Думаю, да. — Он с опаской посмотрел на меня.
— Почему ты ни разу не был женат? — выпалила я.
У него глаза округлились от удивления. Видимо, этого вопроса он ожидал меньше всего.
— Ну, сперва я был по уши в полицейской академии, потом в работе, а потом заболела мама. Папе понадобилась помощь, а мой братец ни на что не годный остолоп, на которого нельзя положиться. — Майкл улыбнулся. — Достаточно причин?
— Не совсем. — В этот момент я почувствовала, что действительно могу спросить его кое о чем. — Значит, ты не гей?
— Шутишь? Тебе так показалось?
Я хотела сказать: если ты не гей, почему же до сих пор не попытался затащить меня в постель? Почему ни разу не касался меня языком, когда целовал? Но тут вошла моя мама.
— А, вот вы где! — Она подмигнула Майклу. На моей памяти мама ни разу никому не подмигивала. — Солнце, ты не поможешь мне? На минуточку. Мне нужен большой и крепкий мужчина.
— К вашим услугам. — Майкл вскочил на ноги. — Продолжим позже, ладно?
Я смотрела, как Майкл помогает маме на кухне, разговаривает с родственниками и друзьями, очаровывает моих сестер и их заурядных мужей. Он сумел удачно вписаться в семью. Тереза подмигнула мне и показала большой палец, когда он отвернулся. Майкл был безупречен.
Ну и почему я не влюблена без памяти?
Папу хоронили на следующий день. Это было в полдень, и к восьми вечера все гости наконец покинули дом. Раз Финола и Тим ушли, мы решили убрать простыни с зеркал, запустить часы и привести гостевую комнату в прежний вид.
Естественно, наше семейное сборище не могло обойтись без хотя бы одной отвратительной перебранки.
— Я слышала, ты уже подхватила папин фотоаппарат, — гневно начала Джулия. — Как будто у тебя нет денег на пятьдесят таких же!
— У меня денег хватит на целый фотоаппаратный завод, Джулия, но это не моя прихоть. Папа хотел, чтобы он достался Питу.
— О, неужели? Что-то не верится!
— Слушай, если бы я тут распоряжалась, то дала бы тебе забрать этот чертов фотоаппарат и все что хочешь из папиных вещей, но он очень ясно сказал, что хочет отдать фотоаппарат Питу. Мне очень жаль, что для тебя это такая проблема.
— Да уж, наверняка тебе очень жаль.
— Что это значит?
— Ничего. — Она набросила салфетку на блюдо с пирожными. — Ничего для нашей высокой и могущественной особы. Ни с того ни с сего на нее свалилась куча денег, и она возомнила себя самой главной, хотя это даже не ее деньги!
— Джулия, послушай. Мы сейчас все очень взвинчены. Папа умер, это для всех тяжело. Пожалуйста, давай держать себя в руках, хотя бы ради мамы.
— Не надо изображать из себя психотерапевта!
Мне говорили, что родственники могут стать отвратительно жадными, когда дело доходит до раздела имущества умершего. Но я ни за что не подумала бы, что в нашей семье такое возможно. Оказалось, что у Джулии был полный набор обид на меня за все возможные несправедливости. За то, что я была в семье любимицей. За то, что папа уделял мне больше внимания. За то, что у меня относительно послушный ребенок, а ее близнецам поставили «синдром нарушения внимания с гиперактивностью».
— Джулия, что бы ты там ни говорила, сообщи мне, когда будешь готова разговаривать как взрослый человек.
Но этого так и не случилось. Джулия с семьей уложили вещи и уехали еще до обеда. С тех пор я от нее ничего не слышала.
Только что получила по электронной почте страннейшее письмо. От одного из соседей, он живет за нашим домом. Сперва долго думала, где он взял мой адрес, потом вспомнила, что Линетт создала в сети директорию нашего околотка с телефонами и электронными адресами — тщетная попытка создать «чувство общности». Вот что он мне прислал:
«Вэлери Райан,
ваши платаны захватывают часть моей территории. Требую переместить эти деревья, или я буду вынужден их спилить.
Билл Стропп».
Глазам своим не верю! Эти платаны высотой с дом. Переместить их невозможно, а спилить рука не поднимается — особенно в местечке, где деревья в полный рост попадаются реже цельно-кирпичных домов. Я мало что знаю об этом парне: владеет сетью шинных магазинчиков, слышала, что жена ушла от него к какому-то торговому представителю и переехала с детьми в Аризону. Живет в доме один. Дом выставлен на продажу. Я тут же написала ему ответ в самом деликатном дипломатическом стиле.
«Дорогой Билл,
спасибо за беспокойство о деревьях. Я не отдавала себе отчета в том, что они посажены на вашей территории. Прошу прощения за такую забывчивость и надеюсь как-нибудь решить эту проблему. Поскольку из-за размеров их нельзя переместить, а спилить было бы просто бессовестно, может быть, вы примете от меня денежную компенсацию за землю, которую они занимают. Как для вас звучит такое предложение?
Вэл».
Ответ был такой:
«Смешно звучит. Я требую перенести деревья.
Билл Стропп».
В довершение к этой встряске позвонил Роджер. АОН высветил его имя, и я решила не брать трубку.
«Вэлери. Это Роджер. Я подал иск об опеке Пита».
Сперва я посмеялась над этим сообщением. Какой наглый тип, да к тому же безмозглый! Неужели в этом черном каменном сердце могла мелькнуть надежда получить опеку Пита? Надо рассказать Омару — просто чтобы вместе посмеяться. Послала ему сообщение на пейджер, и он тут же перезвонил.
— Вэлери, я собирался поговорить с вами завтра. — В трубке слышалось звяканье тарелок, какой-то веселый шум.
Омар живет нормальной жизнью, вспомнила я, у него есть любящая жена и друзья, которым приятно с ним общаться. Последние двое суток он не таскал по дому мертвые тела, пререкаясь с жадными сестрами, не воевал с дальними родственниками, убежденными, что вам прямая дорога в ад, как безбожным язычникам. Я представила Омара в просторной рубахе и домашних брюках с кружкой холодного пива. Ни разу не видела его жену, но представила и ее — стройную, грациозную и элегантную.
— Роджер подал на вас иск об опеке, — сказал Омар.
— Да, я знаю, поэтому вас искала. Думала рассмешить, — я деланно похихикала. — Вы верите, что это серьезно? Какая-то глупая шутка. Да? — Ответа не было. — Ведь судья Мендельсон Роджера терпеть не может. Да что там, он его даже в тюрьму отправил!
— Судья Мендельсон вышел на пенсию на прошлой неделе.
— Что?
— Да, Вэл. Судья Мендельсон. Тот самый, который терпеть не может Роджера. Судья, который отправил его в тюрьму. На прошлой неделе этот судья вышел на пенсию.
У меня сжалось горло.
— Это точно?
— Абсолютно. Я был на его проводах. Они с женой сейчас скорее всего в круизе. Плывут к мексиканской Ривьере.
— Вот задница.
— Послушайте, я сейчас не могу разговаривать. Все равно мы сейчас ничего не сделаем. Лучше попробуем выспаться, я позвоню куда надо, и утром снова поговорим. Ладно?
Нет, чуть не сказала я, не ладно. Вы вернетесь к своему роскошному приему, а я сиди тут лицом к лицу с угрозой потери сына?
— Конечно, конечно, — заторопилась я. — Простите за беспокойство.
— Никакого беспокойства, Вэл. Отдыхайте. Завтра поговорим.
Гудки.
Наверно, надо выйти в сеть и делать покупки, пока голова не отключится. Но вдруг оказалось, что у меня нет настроения тратить деньги. Настроение было одно — пойти блевать.
Дела все хуже и хуже. Утром поговорили с Омаром. Роджер действительно подал иск об опеке, и судья Мендельсон действительно ушел на пенсию. Оставшись без средств, Роджер все-таки нашел себе юриста, того самого, который представлял его на предыдущем заседании. Геракла Слоана.
— Он это делает на общественных началах, — сообщил Омар.
— Но какого дьявола?
— У меня на этот счет есть три предположения. Первое — Слоан этим занялся по доброте сердечной. Непохоже. Второе — он надеется на премию в конечном итоге, когда Роджер снова будет на коне.
— Но когда это может случиться?
— Кто знает?
— А третье предположение, Омар?
— Третье — тут я далеко прицелился. Интересно, нет ли у слоановской жены зуба на вас.
— Джеззи Слоан? Что она может иметь против меня? Она меня даже не знает, — мы с Джеззи вращались в совершенно разных кругах. Она была любимицей Юношеской лиги, покровительницей искусств, королевой шишек.
— Ей известно о вашем пожертвовании на строительство больницы. Может, она видит в этом какую-то угрозу для себя. А может, просто завидует. Кто знает?
— Хорошо. Роджер подал иск об опеке. Нашел себе даром хорошего юриста. Что дальше?
— Посмотрим, кто заменит судью Джозефа. Пока мы стоим на своем. И не паникуем.
Именно этим я теперь и занимаюсь. Стою на своем. И не паникую. Пока.
Отправила Пита к Линетт и выбралась в центр. Какой кошмар. В магазинах что-то вроде крупной распродажи, стоянка набита. Народ паркуется против всяких правил — на пожарной дорожке, в местах для инвалидов, на служебных проходах. Внутри между потными покупателями не протолкнуться. Купила Питу механического щенка и гигантский «Лего». Там около девяти тысяч деталей, но к концу недели он наверняка половину растеряет.
Заехала в бутик. Мне попался там не кто иной, как Билл Стропп. Стоял и вопил:
— В этом идиотском магазине кто-нибудь работает?
Прибежал молодой менеджер, извинился и вежливо объяснил, что сегодня заболели двое сотрудников.
— Меня это не волнует, — огрызнулся Билл. В руках у него был черный пиджак. — Ну-ка, будьте любезны, найдите мне такой же большого размера.
Фигура у Билла Строппа борцовская — широкие плечи, толстая шея и руки. Для обычного мужчины без женщины в доме, без помощи в выборе гардероба он был одет удивительно хорошо. Голубая футболка, чистые джинсы цвета мокрого асфальта, черный ремень, черные фирменные ботинки. Седеющие волосы коротко подстрижены, веки тяжелые, глаза графитно-серые, лицо изрыто шрамами от старых угрей.
До сих пор не ответила ему на последнее письмо. Я его ненавижу.
Майкл позвонил мне на сотовый. У него есть билеты на баскетбол, матч сегодня вечером. Спрашивал, не хочу ли я пойти. Я взяла тайм-аут. Сегодня вечером очень хотелось побыть с Питом. Рассказала Майклу о планах Роджера отсудить у меня опеку, о том, что судья Мендельсон вышел на пенсию. Последнее Майкл уже и так знал.
— Будем надеяться, что тебе не попадется судья Уиллис, — сказал он.
— А что с ним не так?
— Он ярый сторонник отцовских прав. Вечно что-то цитирует, приводит в пример. Национальное отцовское движение, мужские ассоциации, синдром озлобленной матери и все такое.
— Синдром озлобленной матери?
— Ну, знаешь, например, женщина выпускает ребенка гулять по снегу в шлепанцах в доказательство скудной материальной поддержки бывшего мужа. Или прячет подарки на день рождения, а ребенку говорит: «Наверно, твой отец опять забыл в этом году тебя поздравить».
Ужас какой. Впрочем, это не так уж невероятно. Я бы не стала так поступать, но вполне понимаю этих женщин.
Роджер с подружкой оставили на крыльце подарок для Пита. Сперва я собралась швырнуть его в мусорный контейнер, но вспомнила про синдром озлобленной матери и положила подарок ему на кровать.
Поискала в сети информацию о судье Уиллисе. Майкл был прав — он главное лицо группы каких-то помешанных под названием Народный фронт за равноправие мужчин. Характерные детали сайта НФРМ:
— Борьба за опеку: не попасть в ловушки;
— Синдром родительского охлаждения: повод обратиться в суд;
— Выросшие без отца: группа риска;
— Отец все-таки лучше знает;
— Конец матриархата: это возможно.
Целый раздел посвящен поэзии. Вроде таких зажигательных опусов:
Флойд Л. Хендерсон
Еще один раздел, издевательски озаглавленный «С материнской любовью ничто не сравнится», пестрит следующими новостями:
«Жительницу Портленда приговорили к 18 месяцам тюрьмы за употребление кокаина во время беременности. Отец получает полную опеку.
Аманда Рейнолдс, 31, Бербэнк, Центральная Америка, ударила двухлетнего ребенка по голове пестиком для колки льда.
Бирмингем, Алабама — женщина задушила новорожденного и бросила тело в вольер для животных».
Цитата из длинной статьи судьи Уиллиса о родительских правах: «Отцы — не спермодоноры. Это важнейшая основа семьи, жизненно важный ключ к успешному будущему ребенка. Традиция предоставлять опеку матерям только из-за наличия у них репродуктивных органов для вынашивания детей — просто заблуждение, и я не собираюсь потакать ей».
Судья Уиллис присудил полную опеку человеку, осужденному за изнасилование невестки.
Ненавижу звонить Омару домой, но меня просто трясло. Это был тяжелейший приступ страха. Рассказала ему, что я нашла в сети.
— Вэлери, Вэлери, — вздохнул Омар, — разве я не велел вам успокоиться и стоять на своем? Вам не стоило проводить это расследование. Доведете себя до сумасшествия, только и всего. Понятно или нет? — В голосе моего адвоката слышались отеческие, если не начальственные нотки.
— Почему бы мне не попытаться заранее защитить себя от Роджера и от этого ненормального судьи? Разве надо сидеть сложа руки, пока Роджер с адвокатом приводят свой план в действие?
Омар смягчился.
— Ну, мы еще не знаем, будет ли Уиллис нашим судьей. Если вас это как-то успокоит, давайте встретимся в четверг около полудня и разработаем собственную стратегию.
Я не хотела ждать до четверга. Это же срочно, как плохой анализ! Ждать опасно, я слишком напугана. Но Омар объяснил, что ему надо быть в суде и у него совсем нет времени на встречу со мной.
— Хорошо, Омар. Увидимся в четверг.
Майкл позвонил проведать меня. Он такой душка. Пригласил на обед, но я не хочу оставлять Пита с кем-либо. И не готова пригласить Майкла домой, когда Пит здесь.
Наконец нашла время и собралась с силами ответить на письмо Билла Строппа. На этот раз я поменяла тактику.
«Билл,
я долго размышляла насчет деревьев. Они слишком большие, чтобы их можно было переместить. И я решительно против того, чтобы спилить их. Нам так повезло, что около наших домов растут такие платаны! Разве вам не нравится тень, которую они отбрасывают, и птицы, которые строят свои гнезда на ветках? Эти деревья — важная часть нашей окружающей среды. Пожалуйста, подумайте об этом. Пожалуйста!
Вэлери».
Я долго сомневалась, стоит ли добавлять последнее «пожалуйста». Оно отдавало детским нытьем. «Ну, пожалуйста, мистер Билл, пожалуйста, с сахаром!» С минуту я пялилась на это слово. Потом решила оставить.
Пришел такой ответ:
«Вэлери,
я подумал. Птицы очень шумят, тень мне совершенно не нужна, листья сгребать терпеть не могу. Я не друид и не обнимаюсь с деревьями. Люди такая же важная часть окружающей среды, как деревья, и мои потребности не менее важны, чем птичьи.
Билл».
Ответный выстрел:
«С птицами ничего поделать не могу, но буду счастлива заплатить за уборку листьев».
Он прислал вот что:
«Не беспокойтесь. С птицами я сам могу разобраться. Охота сейчас разрешена, я прекрасный стрелок».
Уууу-ррр-хххх! Этот парень меня с ума сведет!
Сегодня мы встретились наконец с Омаром.
— Как будут развиваться события, если Уиллис будет нашим судьей?
— Сами знаете, что говорят насчет «если бы, да кабы…», — усмехнулся Омар.
— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. — Я была отнюдь не расположена к шуткам.
Омар нахмурился. Принес банку кофе и две кружки.
— Слоан не специалист по отцовским правам. Это плюс. Но поскольку Уиллис такой борец за них, уже не важно, хорошо ли Слоан владеет этим вопросом. Это минус. Конечно, они будут пытаться вас опорочить. Обычный ход.
Под черепом словно заходили тяжелые тучи. Предвестники тяжелой мигрени. И такая безнадега навалилась. Я все еще не верила в реальность этого разговора. Мысль о том, что Роджер может получить полную опеку, была дикой, просто сюрреалистической. Замелькали ужасные мысли: Серфингистка заставит Пита называть ее мамой, а я буду смотреть на него только из окна роджеровой гостиной, словно какой-нибудь соглядатай. Я заставила себя сосредоточиться.
— Вэлери, вы на сто процентов уверены, что Пит — ребенок Роджера?
— Что? — Я чуть не задохнулась.
— Извините, Вэлери. Но я должен спросить об этом.
— Да, я совершенно убеждена, что Роджер отец Пита. Я не привыкла развратничать, ясно?
— Конечно, конечно. Но если все остальные аргументы будут неудачны…
— Неудачи не может быть, Омар. — Я расплакалась. — Я не могу остаться без Пита. Лучше самоубийство!
Омар взял меня за руку.
— Эй! Даже не думайте об этом. И никогда никому не позволяйте слышать от вас такие слова. Это будет просто подарком Роджеру и Слоану. Вы слышите?
Я продолжала всхлипывать.
— Послушайте. Вы сами это затеяли, а не я. Я говорил вам — успокойтесь и тихо ждите, кого суд назначит на рассмотрение дела. Но вы настаивали. В результате мы сидим тут и обсуждаем худшие варианты. Но мы больше ничего не делаем, Вэлери, только разговариваем! Вам нужно взять себя в руки.
Он достал коробку бумажных салфеток и протянул мне через стол. Я вытерла глаза. Тушь растеклась повсюду, — плакать я сегодня не планировала.
— Чтобы это вас еще сильнее не расстроило, — начал Омар, и я сразу собралась, — скажу, что Роджер потребует средств на содержание ребенка. Думаю, он будет добиваться двадцати тысяч в месяц, может быть больше.
— Вы шутите, да? — спросила я, но его лицо ясно говорило об обратном.
— Хорошо, что вы можете это себе позволить.
Может, и так. Но мне от этого не легче.
Два часа ночи. Не могу уснуть. Что Слоан обо мне наговорит? Что я обманывала мужа? Что я подвергла риску своих клиентов, уйдя с работы? Что я пыталась получить доступ к электронному счету моего начальника? Что уезжала на целый день работать в центр, а муж оставался дома с Питом? Все это правда. Но она ни в какое сравнение не идет с историей Роджера.
Если только мы не получим в судьи Уиллиса.
Сегодня я шлепнулась. Прямо на попу. Споткнулась о треснувший тротуар. Приземляясь, проделала целый ряд умозаключений: я споткнулась, потому что соседи не отремонтировали тротуар, можно на них пожаловаться, даже подать судебный иск. Но я сама не ремонтирую свою часть дорожки, значит, перед моим домом тоже может кто-нибудь запросто упасть. Если это случится и упавший будет в курсе моих бракоразводных дел (практика показывает, что весь город уже в курсе), на меня тоже могут подать в суд. Значит, лучше начать ремонтировать тротуар. Пойти и купить какую-нибудь бетонную смесь.
Кого еще мне было встретить в магазине, как не мистера Билла Строппа собственной персоной, этого древоненавистника, спятившего маньяка, живущего за моим домом. Он стоял в отделе охотничьих товаров (что меня удивило) и выбирал винтовку. Попробовал на вес, вскинул на плечо, прицелился в удочки наверху. Надо было, наверно, поспешить в другую сторону, но что-то удержало меня на месте. Он быстро заметил меня.
— А-аа, друиды вышли на прогулку, — ухмыльнулся он.
— На охоту собрались? — Я ухмыльнулась в ответ.
— Точно. На медведя.
— На Мишку Смоки? Или Мишку Йоги?
Билл бросил на меня косой взгляд из-под тяжелых век.
— Ну-ка, дайте подумать. Вы не только с деревьями обнимаетесь, вы наверняка еще и спасаете китов. Вообще-то меня интересует аляскинский бурый медведь. Еду на канадское побережье. — Он вскинул на плечо вторую винтовку и прицелился в спальный мешок. — Ничто не сравнится с аляскинским бурым медведем. Самый здоровый сукин сын на моем веку, шесть футов высотой на задних лапах. Сто двадцать фунтов чистейшего ужаса. — Он опустил винтовку. — Присоединяйтесь. Хороший повар мне пригодится.
Невероятно! Вот прыткий наглец!
— Думаю, я воздержусь, если не возражаете. — Я направилась в другой отдел.
— А как насчет деревьев? — крикнул он вслед.
Я пропустила это мимо ушей. Не выношу охотников. Надо написать ему симпатичное длинное письмецо, где я не стесняясь выскажу все, что думаю о людях, убивающих невинных животных ради спортивного интереса.
Решила сделать дружеский жест для Линетт Коул-Чейз. Вытащила кухонный комбайн, сделала соус чили по маминому рецепту (из всего, что нашла в холодильнике), напекла лепешек (смешав остатки разной муки) и понесла это все к Линетт, весьма довольная собой.
Она встретила меня какой-то вымученной улыбкой:
— Только что собиралась тебе позвонить.
Мы направились на кухню, как всегда безупречную. На голубом полотенчике было аккуратно разложено столовое серебро, рядом лежал тюбик чистящей пасты и фланелевая тряпочка.
— Ты прямо как пчелка, — сказала я, поставив горшочек с чили на сверкающий кухонный стол.
— Сегодня второй вторник месяца, день чистки посуды, — сообщила Линетт. Сняла желтые резиновые перчатки, положила их на край раковины.
— А в третий вторник месяца что делают? — подколола я.
— Обмахивают потолок и протирают плинтуса. — Линетт и глазом не моргнула. — Но с твоими деньгами я бы наняла кого-нибудь чистить серебро и протирать плинтуса, а сама кушала бы конфетки во Франции. Или где-нибудь еще далеко-далеко отсюда.
С моими деньгами. Кто знает, надолго ли они мои? Что, если Роджер отсудит у меня опеку Пита? И убедит этого борца за отцовские права вернуть ему состояние, чтобы Пит мог «жить на том уровне, к которому привык»? Даже думать об этом сейчас не хочу.
— Ты сказала, что собиралась мне позвонить. Все в порядке? — Я решила, что она хочет обсудить новые детали своей нетрадиционной интимной жизни, но оказалось, что она хочет поговорить обо мне.
— Мне звонил юрист Роджера, — начала Линетт. У меня мгновенно скрутило желудок. — Он хочет взять у меня показания. По-моему, он собирается сделать меня свидетелем, и не в твою пользу!
— Что-что?
— Ну, юрист — по-моему, его фамилия Слоан — задавал мне всякие вопросы. О тебе, о том, какая ты мать, оставляла ли ты Пита одного, приводила ли в дом мужчин. — Линетт потерла глаза. — Он спрашивал и спрашивал, задавал один вопрос за другим. Знаешь, он застал меня врасплох и совершенно сбил с толку. Боюсь, я могла сказать что-то не то! О, Вэлери! — Линетт прикусила нижнюю губу.
— Что ты ему наговорила, Линетт? Скажи мне немедленно! — Я уже была на грани истерики. Чуть ли не трясла ее за плечи.
— Я точно не помню. — У нее тоже дрожал голос. — Рассказала об Эдди, что видела его здесь раз или два… и про детектива.
— Что еще, Линетт? Что еще ты ему сказала?
Она расплакалась и закрыла лицо руками.
— О, Вэлери! Кажется, я в самом деле наговорила про тебя гадостей!
Теперь я уже бесцеремонно ее трясла.
— Что ты ему сказала, Линетт?
— Рассказала о том случае, как мальчики вырезали у тебя лодочки из мыла. Кухонными ножами. Он спросил, могла ли я спокойно отпускать моего сына играть к тебе, и я, я сказала, что после того случая с ножами сомневалась, отпускать ли Геракла, потому что, — она всхлипнула и шмыгнула носом, — я думала, что ты не очень внимательно за ними следишь. Я боялась, что они могут пораниться.
— О, Линетт, это же не так. — Мне пришлось схватиться за край стола. (Я хотела испепелить ее ненавистью, но она сама, очевидно, делала это за двоих.)
— Прости, Вэлери. — Она опять закрыла лицо ладонями. — Он сказал, что я должна говорить правду.
— Да, но зачем было вытаскивать на свет божий эту стародавнюю историю? Он же тебя не спрашивал про ножи, да? Ты это сделала по своей воле. О чем ты думала, Линетт? Чего ты, черт возьми, хотела? — Меня била дрожь. Боже, Господи, я могу остаться без Пита! Схватила телефон. — Мне надо позвонить адвокату.
— Конечно, конечно, звони. — Она стояла рядом, прикусив кулак, и смотрела на меня. Я все рассказала Омару.
— Что-то вам сегодня слишком везет. — Омар тяжело вздохнул.
— О чем это вы?
Я взглянула на Линетт. Она вернулась к чистке серебра, внимательно слушая. Вид у нее был испуганный.
— Есть хорошая новость и еще одна, очень плохая. — Голос у него был усталый.
— Выкладывайте.
— Хорошая новость — нам не назначили Уиллиса, — сказал Омар, и мое сердце закувыркалось от радости. Не то что хорошая, потрясающая новость! С этим фанатиком у меня не было бы никаких шансов.
— А плохая?
— Плохая — что у вашего мужа было одностороннее слушание дела с судьей Брэндом.
— Омар, говорите по-человечески! Что это все означает? — Мне показалось, грядет что-то катастрофическое.
— Это означает, что ваш муж получил личную консультацию одного из судей. Того, кто будет принимать решение по делу. «Одностроннее» — значит, что они встречались без вас.
— А это вообще законно? — спросила я. — Как такое может быть?
— Да. Боюсь, вполне законно.
— Ну хорошо. Но я так и не поняла, почему это такая плохая новость. Или этот второй судья тоже фанатик отцовских прав?
— Нет, хуже. Это желчный, безжалостный человек, от которого в прошлом году ушла жена. К другой женщине.
— Омар, может, я бестолковая, но никакой проблемы для себя я в этом не вижу.
— Роджер утверждает, что вы развелись с ним по той же причине. И говорит, что имеет доказательства. — Омар помолчал. — Вэлери, видимо, вы мне чего-то не рассказали.
Я расхохоталась. Я? Лесбиянка? С тем же успехом он может утверждать, что я олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике: тело у меня равно не предназначено ни для того, ни для другого.
— По-моему, эта тактика не принесет Роджеру большой выгоды, — сказала я Омару. — Не тот случай.
— У него есть фотографии, — тихо сказал Омар.
— Фотографии чего?
— Не знаю. По крайней мере, Слоан сказал, что у него есть фотографические доказательства. Видимо, этого было достаточно, чтобы убедить Брэнда назначить заседание по пересмотру действующего соглашения об опеке. Роджер добивается опеки полной и единоличной. И боюсь, что свидетельство вашей подруги в данном случае более чем некстати.
— Почему мы не можем привести свидетелей со своей стороны? Эсту, например, тетю Мэри?
— Мы весь зал заседаний можем заполнить сексуальными жертвами Роджера Тисдейла, но это не будет свидетельством против его отцовских качеств. Линетт, кстати, тоже не сказала о нем ничего плохого.
— Почему?
— А вы ее сами спросите. Брэнд назначил заседание на следующую среду, одиннадцать часов. Поговорим позже. Пока же советую вам включить мыслительный движок и подумать, нельзя ли представить суду вопиющие доказательства его отцовской несостоятельности.
— Что сказал твой юрист? — Линетт сосредоточенно скребла сахарницу. Сияние этой посудины уже глаза слепило. Смесь запахов чили и моющей пасты была тошнотворна.
— Сказал, что Роджер хочет получить полную опеку. И твои показания скорее всего помогут ему этого добиться. Так что спасибо, Линетт. Большое спасибо. — Кровь часто била в уши, я закрыла глаза и потерла виски. — Ты больше ничего не хочешь мне рассказать?
— О чем?
— О своем разговоре с адвокатом Роджера.
Линетт принялась за серебряный поднос.
— Слушай, ты можешь оставить пока это чертово серебро и ответить мне? — Я выдернула поднос и опрокинула бутылочку с чистящей жидкостью. Едкое содержимое пролилось на столик и на пол.
— Ничего, ничего, — приговаривала Линетт, вытирая полотенцем лужи, хотя я и не думала извиняться.
— Линетт, что ты еще сказала? Пожалуйста.
— Ну, рассказала о лодочках из мыла, это ты уже знаешь… и что у Роджера была репутация бабника и гуляки…
— Что еще?
— Подожди… — Линетт почесала висок. — Кажется, больше ничего существенного.
— Слоан спрашивал, что ты думаешь о Роджере как об отце? Был ли он хорошим отцом?
Она сделала вид, что пытается извлечь ответ из глубин памяти, хотя обе мы понимали, что все лежит на поверхности.
— Ну-у, да. Спрашивал.
— И?..
— И я сказала, что, несмотря на все недостатки своего характера, Роджер был замечательным родителем. Лучшим, чем большинство мужчин и лучшим, чем многие женщины. По правде сказать…
— Лучше, чем я?
Линетт съежилась, как собака перед шлепком.
— Да. Лучше, чем ты. — Аккуратно сложила фланелевую тряпочку, положила ее на стол. — То есть он был лучше, когда сидел дома с Питом, а ты работала. Вэлери, он был хорошим папой. Надо отдать ему должное.
На меня накатила бешеная, отчаянная злоба на эту женщину. У нее целый шкаф заставлен всякой всячиной для детских поделок, она сама делает пластику для лепки, учит Геракла с Питом варить глицериновое мыло с пластмассовыми жуками и букашками внутри, раскрашивать окна мелками и вощеной бумагой, строить пряничные домики. А неумёхи вроде меня готовят из полуфабрикатов, позволяя детям носиться по дому с кухонными ножами. Благообразная стерва, скребущая плинтуса! Я чуть ее не придушила.
Схватила горшок с чили, грохнула об пол. И тут же пожалела об этом. Мы обе уставились в густо-красную массу с бобами и кусочками мяса, разлитую, словно кровь, по сияющему кафельному полу. Я взяла рулон бумажных полотенец, присела.
— Прости, Линетт, — слезы полились градом, — прости, пожалуйста.
— Боже мой, не надо. Какие тут извинения. — Она тоже разревелась. — Ты полное право имеешь на меня злиться.
Мы ползали по полу, вытирая коронный мамин чили. Сердце надрывалось — проклятая неудачница! Вышла замуж за какого-то ублюдка. Встречалась с маньяком. Папа умер. Сестры злые. Ни одного настоящего друга, поговорить не с кем. Мой теперешний ухажер очень мил, но в наших отношениях чего-то не хватает. Я не могу подобрать названия, но глубоко чувствую эту брешь. Я совсем одна.
— Честно признаться, я должна тебе сказать еще одну вещь… Роджеров юрист спрашивал, нет ли у тебя связей с женщинами.
— Так. И что ты сказала?
— Ну, признаюсь, меня очень смутил этот вопрос. Вдруг он спросил бы потом, не было ли у меня связей с женщинами, и мне пришлось бы рассказать о Мелани с Вэйдом и все такое.
— Ну и что ты сказала?
— Да вообще-то ничего. — Линетт усердно терла пол. — Только что ты дружишь с этой Дианой, и я знаю, что она лесбиянка. Но я сомневаюсь, что у нее с тобой была связь. Интимная то есть.
— Ты сомневалась? Ты не могла прямо сказать? Разве ты не знаешь, что мне нравятся мужчины?
Линетт огорчилась.
— Вэлери, я знаю, что тебе нравятся мужчины. Но кто может сказать, что происходит за закрытыми дверьми?
— Ты так и сказала Слоану? Что не знаешь, что происходит за закрытыми дверьми?
— Ну… примерно.
Размышления на тему «Роджер как плохой отец» привели к следующим результатам.
Хороший отец осознает, что является примером для подражания. Поэтому ВСЁ его безответственное поведение (обманы, заказ невесты по почте, флирт со студентками) может рассматриваться как плохое воспитание. Второе домашнее хозяйство (на Черном озере) также отнимает у ребенка родительское внимание, энергию и средства.
Роджер разрешал Питу есть вредные продукты. Разрешал поздно ложиться, бродить по дому, когда ему давно пора было спать. Роджер был занят, когда писал. Работа на дому еще не значит, что отец постоянно следил за ребенком.
Неправильное воспитание: приучение к насилию? Учил Пита боксу. Говорил, что можно ударить любого, кто смеется над тобой. Макс Хаббард обозвал Пита олухом, и Роджер велел Питу дать ему в нос: «Один хороший удар заставит надолго прикусить язык».
Оставлял Пита одного в тихий час. Это допускается? Когда у Пита был жар, Роджер бегал к соседям за «тайленолом». Может, это не самый лучший пример. Мне самой тогда лучше было бы остаться дома. Но я была без ума от Эдди, не хотела пропускать день. Лучше не говорить об этом.
Роджер разрешал Питу смотреть идиотские телешоу, «Зену», борьбу, «Ник и Найт». Не следил за ним, когда он переключал каналы. Однажды Пит наткнулся на порнографическую сцену. Были помехи, но он успел увидеть достаточно: «Ой, там голые!»
Позвонила Омару, прочитала ему этот список. Он велел поскрести по сусекам.
— Как насчет депрессии Роджера?
— А что?
— Ну, он принимает лекарства от нее, да?
— Принимал некоторое время. После того, как его пьеса провалилась. Две недели лежал. Но это было еще до рождения Пита.
— Очень плохо. А сейчас он принимает препараты?
— Вряд ли.
— С тех пор у него были депрессии?
— По-моему, да. Начинались и проходили. Во время этой истории с Алисой он был довольно плох. Но отказался принимать лекарства.
— Так, попробуем поработать с этим, — размышлял вслух Омар. — Клиническая депрессия. Может, кое-что удастся состряпать.
— Мне кажется, это неправомерно, Омар. — В груди заворочался острый тяжелый камень. — Как терапевт, я никогда не стала бы возражать против опеки только потому, что человека лечили от депрессии.
— Вэлери, вам придется оставить при себе всю эту возвышенную этику, — отрезал Омар. — Можете не сомневаться, Роджер со своим юристом ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить Пита и свои деньги. Поговорим на следующей неделе.
Гудки.
Позвонил Майкл — сообщить, что у него умерла мама. Хотя она довольно долго болела, смерть была внезапной. По крайней мере, никто не ожидал, что все случится этой ночью.
— Она хотя бы умерла во сне, — сказала я, надеясь утешить его.
— Но я не смог попрощаться.
Мы с мамой заехали к ним с цветами и тортом. Его родители (то есть теперь только отец) жили в высоком опрятном загородном домике с голубыми ставнями и яркими птичьими домиками на газоне. Едва переступив порог, я заметила, как какая-то женщина юркнула в кухню — клянусь, это была Диана. Хлопнула дверь черного хода.
— Кто это? — спросила я Майкла.
— Кто — кто?
Он взял у меня из рук цветы и торт. Вид у него был усталый, но все равно потрясающий — темно-синяя рубашка со сливочно-желтым галстуком.
— Кто только что выбежал в заднюю дверь?
— Не знаю. — Он невозмутимо смотрел на меня. — Наверное, кто-то из соседей. Они все утро приходят.
— Это точно не Диана Пиерс?
Он вдохнул воздуха, словно собрался что-то сказать, но, кажется, передумал и пожал плечами. Я пошла в ванную и позвонила Диане по сотовому. Наткнулась на автоответчик. «Это я и мой автоответчик, — промурлыкал ее голос. — Вы знаете, что делать». Я повесила трубку.
Вернувшись в гостиную, увидела мужчину — копия Майкла, только старше, чуть пониже ростом. Такие же густые волосы и мягкие синие глаза.
— Папа, это Вэлери Райан. Вэл, это мой папа, Бад.
Я протянула руку, но оказалась в сердечных медвежьих объятиях.
— Значит, это Вэлери Райан. — Бад окинул меня оценивающим взглядом. — Ты говорил, что она хорошенькая, но это неправда. Она красавица. — Он снова обнял меня. Шумный и непринужденный, не то что Майкл. — Спасибо, что заехали.
— Не за что, мистер Авила. Это самое малое, что мы можем для вас сделать.
— Пожалуйста, зови меня Бад. А еще лучше — папка.
Я покраснела до ушей. Майкл тоже.
— Папа, пожалуйста!
Представила маму.
— О, теперь я понимаю, откуда у тебя такая внешность! — Бад элегантно наклонился поцеловать маме руку.
Жест был немного неудобным — у человека только что умерла жена, в конце концов! Скорее всего, это следствие подъема, которым обычно сопровождается смерть долго и тяжело болевшего человека.
Мама с Бадом ушли болтать на кухню, а я потащила Майкла подальше в коридор. Я ни минуты не сомневалась, что видела Диану. Я твердо решила раз и навсегда выяснить, знаком ли он с ней. И откуда он ее знает.
— Майкл, давай начистоту, — начала я. Но он, кажется, был уже готов к этому.
— Ладно, Вэл. Я знаю Диану, мы с ней уже давно знакомы. — Он говорил ровно, хотя лицо омрачала какая-то глубокая грусть. Я ни за что не догадалась бы, что он собирается сказать, но понимала — это навсегда изменит наши отношения.
Быстро перебрала все возможные варианты. Ни один из них не подходил на сто процентов.
1. Они познакомились на собрании «Анонимных алкоголиков».
2. Он ее арестовал за вождение в нетрезвом состоянии, кражу из магазина, подделку документов.
3. Они были раньше женаты.
4. Они родственники.
5. Они любовники.
— Может быть, мы поговорим в другом месте? — предложил Майкл.
Идя за ним по лестнице, я смотрела на перекатывающиеся мускулы и думала, суждено ли мне когда-нибудь узнать это тело, увидеть его без одежды, провести рукой по стройным и чистым линиям. Прикоснуться губами к груди, поцеловать веки — одно, потом другое.
В конце коридора была маленькая спальня со старой мебелью, такую вроде и людям не покажешь, и выбросить жалко. Стульчик, обитый горчично-желтой тканью, с продавленным, как суфле, сиденьем. Столик темного дерева, бежевый резной комод. Рассохшийся книжный шкаф, в нем пыльные археологические находки, пластмассовая ракета с Всемирной выставки 1964 года, книги типа «Безволосой обезьяны» Десмонда Морриса и полный набор пластмассовых фигурок «Битлз» с качающимися головами. Единственным сиденьем, кроме стульчика, была кушетка, накрытая шерстяным пледом. От него пахло нафталином. Я предпочла продавленное суфле стульчика, а Майкл неловко уселся на край кушетки. Сложил перед собой широкие ладони и поднес к губам, словно в молитве.
— Мы с Дианой вращались, так сказать, в одних кругах. — Он залился густым румянцем и мгновенно взмок. Тяжело было смотреть, как он борется со словами.
— Каких кругах? — спросила я, хотя была уверена, что речь идет об «Анонимных алкоголиках».
Майкл неловко поерзал и ослабил галстук.
— В «голубых» кругах, Вэлери. — Он внимательно наблюдал за моей реакцией.
Что я могла сказать? Я всегда сомневалась, что нормальный мужчина способен составить роскошное сочетание сливочного галстука и темно-синей рубашки.
— Значит, ты гей, да?
В комнате, казалось, стало душно. Майкл тяжело вздохнул.
— Я никогда не занимался сексом с мужчинами. Правда, и с женщинами тоже — со времен старших классов, когда это был способ что-то доказать себе, друзьям и девушкам. Родители у меня верующие, церковь однозначно запрещает гомосексуализм. Я решил, что не могу стать геем. Просто взял и отложил эту проблему целиком в долгий ящик. По-моему, гомосексуализм — это выбор, и я отказываюсь его сделать. Мой пустоголовый братец принес родителям достаточно горя. Я захотел стать обычным человеком. Захотел семью, дом и кота. Нормальной американской жизни.
«Дом и кота»? Золотистого ретривера — это я еще могу представить. Черного лабрадора, ирландского сеттера, немецкую овчарку. Даже джек-рассел-терьера. Но кота? Мне было нечего сказать. Оставалось ждать продолжения.
— Дело в том, что ко мне всегда липли геи. Видели во мне нечто такое, что я сам отказывался признавать. Несколько лет назад один полицейский пригласил меня на вечеринку. Я не знал, что эта вечеринка «голубая». Или знал, но не хотел себе в этом признаваться. Можно было сказать, что меня втянули туда против воли. Там я познакомился с Дианой. Тогда она была Диана Пиерс, еще до того, как взяла девичью фамилию матери. Мы поддерживали отношения, в основном переписывались по электронной почте. Она знала, что я колеблюсь, и поддерживала меня. Она была одной из немногих, с кем я мог говорить на эту тему.
— А сейчас ты на каком этапе? — спросила я, хотя ответ уже не имел значения.
В душе что-то погасло и улетучилось. Словно кто-то открыл краник: я почти физически ощущала, как мой чувственный интерес к Майклу вытекает из тела сквозь ступни. Он вдруг стал для меня не будущим любовником, а просто дорогим другом. Большим и красивым другом, с которым мы никогда не будем делить постель. Не было ни злости, ни смущения, ни чувства, что меня предали. Никаких эмоций, которые обычно сваливаются на женщин после признания их мужей в своей истинной ориентации после двадцати пяти лет брачного стажа. Мне даже стало в чем-то легче — поняла наконец, почему он не делал никаких движений и что моя толстая попа тут ни при чем. Будь у меня хоть фигура Кэтрин Зета-Джонс, какая разница. Майкл Авила — гей. Казалось, он — мечта о романе с ним — уходит, как вода сквозь пальцы.
— Я твердо решил вести гетеросексуальную жизнь, — судя по голосу, он убеждал скорее себя, чем меня. — Мне пытается помочь ВАКТ.
— ВАКТ? — Я старалась проявлять интерес, но на самом деле хотелось только вернуться домой и лечь спать. — Кто это?
— Это не кто, а что. «Всемирная ассоциация коррекционных терапевтов», — пояснил Майкл. — Они помогают таким, как я.
— Ага.
Я слышала о такой ассоциации. Их поддерживают весьма авторитетные психологи и психиатры. Они обещают «заметно изменить процент» гомосексуалистов, возвращенных «обратно» к гетеросексуальности. Я не обращала на все это особого внимания. Сексуальную ориентацию, по моему глубокому убеждению, нельзя выбрать, и вся эта коррекционная терапия — только возвышенная болтовня и потеря времени.
Однако Майклу я об этом не сказала. Он так воодушевлен этой идеей. Грустно. Я распрощалась вежливо, как только могла, уверила Майкла, что мы будем продолжать общаться, но избегая высказываться насчет дальнейших свиданий. Его старания, даже с моей точки зрения тщетные, вызывают уважение. Но я не хотела бы участвовать в таком эксперименте.
Зашла за мамой, отвезла ее домой. Бад ее очаровал. Я решила ничего не говорить ей про Майкла.
Утром звонила Роджеру.
— Что там за фотографии? Расскажи.
В ответ я услышала ни больше ни меньше:
— Поговори с рукой. Голова тебя не слушает.
— Что?
— Я сказал, поговори с рукой, Вэлери.
— Роджер, я очень рада, что твой очередной микроорганизм помог тебе освоить жаргон нового поколения, но эта фраза имеет смысл, только если ты говоришь с кем-то лично. Кроме того, так давно уже никто не говорит. Никто, кроме сорокадвухлетних идиотов, которые безуспешно пытаются вернуть молодость за счет свиданий с маленькими девочками.
— Ну, ты закончила? — Он тяжело вздохнул.
— Что это за фотографии, Роджер? Ты прекрасно знаешь, я не лесбиянка!
— Говори что хочешь о своих склонностях, дорогая моя бывшая женушка, но эти фото трудно опровергнуть. Ты там с моим старым другом Дианой. Вы обе в постели, одна уже разделась. Что еще надо?
Я вспомнила встречу в мотеле.
— Ты что, нанял частного детектива?
— Слишком хорошо о себе думаешь, Вэлери! Стал бы я тратить кучу денег на такого чурбана, как ты. Эти фотографии попали ко мне практически случайно. Можно сказать, с неба свалились.
— То есть как?
— То есть мне их прислали. Сами, без моей просьбы. Божий дар, да и только.
Я вертела его слова так и сяк. Божий дар, значит. Роджер никогда не был религиозен и поминал Господа только в каких-нибудь эмоциональных выражениях типа «О боже, ты видела сумму на счете?», или «Господи, ты что, хочешь надеть это жуткое платье?», или «О господи, я кончаю».
Тут я догадалась — за этими снимками наверняка стоит Диана. С тех пор как она обратилась к «Анонимным алкоголикам», Бог поминался к месту и не к месту. Точно, Диана в этом замешана. Я же знала, что ей нельзя доверять! Надо дать себе хороший пинок за каждую секунду, проведенную с ней в мотеле. Неужели я была в каких-то предосудительных позах? Я помню, что она была голая — такое тело невозможно забыть — и в какой-то момент дернула меня за руку, я потеряла равновесие и плюхнулась рядом с ней. Она до меня дотрагивалась? А я до нее? Кажется, она хотела помассировать меня. Это могли сфотографировать. Диана любит всех тискать, она вполне могла потереть мне ногу или сжать руку, это тоже могло попасть на пленку. Голова заныла при одной мысли об этом. У меня отберут опеку Пита. Точно, я знаю.
— Слушай, Роджер, я разгадала твою загадочку. Тебе Диана дала эти фотографии, да? Прекрасно. Я так и знала.
— Диана? — Роджер фыркнул. — Хорошая мысль, но мимо. Нет, моя дорогая, Диана теперь всецело на твоей стороне. И при одном взгляде на фотографии я понял почему. — Он перешел на шепот: — У-ууу! Ну, ты и соблазнительница!
— Значит, это не Диана?
— Извини, ты что, не слышала? Вэлери, дорогая, мне кажется, тебе пришло время купить слуховой аппарат. Не теряй времени, милая. Если он тебе нужен, купи немедленно. Деньги у тебя есть — еще есть, по крайней мере. — В трубке послышался истерический смех Серфингистки. — Ну а теперь, если не возражаешь, я хотел бы вернуться к своим делам. — Снова хихиканье Серфингистки и скрип кроватных пружин. — Подожди, киска. Не сейчас.
Мне меньше всего хотелось это слушать. Я со дня на день ждала месячных. Обоих убила бы.
— Давай, Родж, — похоже, она отнимала у него трубку. — Миссис Тисдейл… у-упс, я хотела сказать мисс Райан, забыла, вы же феминистка. Роджер мне говорил, что вы не хотели брать его имя и все такое. Эй, хотите угадать, что я сейчас делаю с вашим бывшим мужем? Вот, только послушайте!
Какая-то возня, всхлипы и низкий стон. И гудки. Понятно, что надо было первой положить трубку.
Как глупо — я думала, что мои проблемы с Роджером кончатся, как только я разведусь с ним. Но развод был только началом мучений. Если он получит опеку Пита… нет, нельзя даже думать об этом. Роджер остался без денег, но у него есть человек, который его обожает. И классный секс. А я встречаюсь с парнем, который даже за деньги не мог бы лечь со мной в постель.
У меня так давно не было секса, что дело дошло до странных мысленных игр. Вечером смотрю CNN и прикидываю, хорош ли в постели Дик Чини. Или развлекаюсь другой мазохистской игрой, извращенным вариантом «Любви с первого взгляда». Сидишь где-нибудь в приемной среди разношерстных мужиков и думаешь: если бы мне пришлось переспать с одним из них, чтобы спастись от электрического стула, кого бы я выбрала? Красношеего с длинными волосами и выбитым зубом, в грязной бандане? Лысоватого пухлого паренька? Или нескладного дядьку с волосатыми руками?
Знаю, можно выпустить пар другими способами. Но когда я в прошлый раз пользовалась своим электрическим другом, похоже, заработала синдром запястного канала. Сил больше нет держаться без подзарядки. Нужно что-то свежее, неистовое и бездумное.
Оказывается, я развратная девчонка.
Пришел наконец-то ответ из фирмы, занимающейся перемещением растений. Они выкапывают старые деревья и сажают их в другом месте. Пересадка платанов на три фута за линию моей собственности обойдется мне в двенадцать тысяч долларов. Сейчас мне уже все равно, сколько это стоит. Хочу спасти платаны и заткнуть наконец этого психа Билла Строппа. Послала ему сообщение:
«Деревья будут пересажены — за двенадцать тысяч долларов, между прочим. Надеюсь, проблема исчерпана раз и навсегда. Вэлери Райан».
Ответ был такой:
«Вы должны гарантировать, что позаботитесь о ямах, которые останутся после деревьев. Их надо засыпать и засадить травой в день пересадки. Требую, чтобы на моей собственности не оставалось никаких следов. Понятно?»
А-аа-ррр-ххх! Какой мерзкий тип! Я написала:
«Площадь будет засыпана и засеяна на мои средства. Никаких следов не останется. Понятно?»
Не могла удержаться от последней фразы. Через несколько секунд пришел ответ:
«Не забудьте проверить, чтобы отверстия прикрыли дерном и засадили газонной травой. Никаких сорняков».
Это было слишком! Хватит с меня Билла Строппа! Я помчалась к джипу и обогнула квартал по Чеширскому переулку. Подбежала к его двери. Что именно говорить, я не очень представляла, собиралась только орать на него, колотить его в грудь и ругаться. Видимо, нервы у него крепкие, если обращается со мной, как с девочкой на побегушках. Стукнула в дверь. Он открыл, улыбаясь, будто только этого и ждал.
— Какие у вас, черт возьми, проблемы?! — завопила я.
— Нет у меня никаких проблем, — спокойно сказал он, продолжая улыбаться.
Неужели?
Должно быть, он работал в саду: на плечах блестели капли пота, одет был в черную майку, серые тренировочные штаны и старые кроссовки. Билл шагнул ко мне — между нами было всего несколько дюймов, — и я почувствовала, как свежо и остро от него пахнет.
— Так-так. — Он покачал головой, скользя по мне оценивающим взглядом. — На улице жарко. Может, поговорим в доме?
Я переступила порог. И когда дверь закрылась, не знаю, что на меня нашло, но я схватила Строппа и жадно поцеловала его в губы. Он отвечал мне. Не успев опомниться, я оказалась прижатой к стене, с рукой в его тренировочных. Мы занялись сексом прямо у этой стены, потом на полу и еще где-то, не помню. Думаю об этом не переставая, с тех пор как вышла от него шесть с половиной часов назад, и боюсь поверить, что мне так хорошо.
Около полудня раздался звонок в дверь. Я решила, что это Линетт; она хотела занести мне «хлеб дружбы и счастья» вместе с закваской. (Насчет этого «хлеба дружбы» у меня есть своя теория. Он больше похож на пирог, чем на хлеб, — естественно, ты мигом съедаешь целый кусок. Что это за друг, который даст вам целый ломоть такого хлебушка, прекрасно зная, что вы съедите его в один присест? По-моему, такой друг явно не хочет видеть вас в числе стройных.)
Распахнула дверь, уже предвкушая этот «дружеский ломоть». Передо мной стояла не Линетт, а Диана. В ковбойской шляпе из красной кожи, такой же мини-юбке и таком же красном кожаном топике на завязках. С бахромой. Единственным диссонансом в ее костюме была большая хозяйственная сумка вроде тех, которые дают за пятидесятидолларовое пожертвование на местную радиостанцию.
— Ну, здорово!
— Как у тебя только совести хватает здесь появляться, да еще в таком виде!
— А что? — У нее округлились глаза. — Что я натворила?
— Ты прекрасно знаешь, что ты натворила, Диана. И не думай даже морочить мне голову.
— Эй. — Она вскинула руки, словно сдаваясь. — У тебя ложные сведения. Я же раскаялась во всем, что раньше тебе причинила. Теперь я хорошая девочка, ты же знаешь.
— Неужели? Откуда в таком случае к Роджеру в руки попали фотографии нас обеих в мотеле? Фотографии, которые помогут ему получить полную опеку моего сына?
— Вэлери. — Диана отшатнулась. — Бог свидетель, я понятия не имею. У него правда есть фотографии? Ты уверена? Господи. Неужели правда? Мне просто не верится. Ведь голая там одна я.
— Диана, никаких шуток. Я там сижу рядом с тобой. На кровати. Но тебе-то терять нечего! Детей у тебя нет. Мужа тоже. Карьеру ты и так уже загубила. — Вид у нее был расстроенный, скорее всего, она действительно не участвовала в этом деле с фотографиями. — Роджер сказал, что они попали к нему случайно. Божий дар, как он выразился.
— С этим надо разобраться. — Диана решительно проследовала в дом. — Можно, я позвоню Омару? Спрошу, кто за этим стоит.
— Омар ничего не знает. А Роджер не скажет.
— Зато адвокат Роджера знает наверняка, — с жаром сказала Диана, бросая на диван шляпу и сумку. — И клянусь, я это из него вытяну.
— Ты знаешь Геракла Слоана?
— Конечно да. — Она достала из ящика телефонную книгу и побежала пальцем по строкам. — Очень хорошо знаю. Он мне обязан по самые уши, деточка. Давным-давно. Самое меньшее, чем он может откупиться, — рассказать, откуда взялись эти фотографии.
— Но это не этично, да?
Интересно, что в этой сумке. Едой вроде не пахнет. Да у меня и аппетита нет.
— Этично-шметично! Скажет как миленький. — Диана фыркнула. Она уже набрала номер и нетерпеливо барабанила пальцами по столу. — Пожалуйста, мистера Слоана. Ричи? Как поживаешь, солнышко? — пропела, лукаво мне улыбаясь. — Прекрасно, просто великолепно. Наслаждаюсь добропорядочной жизнью. — Она игриво крутила локон. — Ричи, слушай, я хочу попросить об одном одолжении. Ты знаешь о фотографиях? Да, о тех самых. Ага. О, спасибо. Да, я тренировалась. Слушай, солнышко, я не прошу тебя сжечь их — хотя если бы ты это сделал, я была бы тебе должна по гроб жизни. Просто я бы хотела знать, откуда они взялись… ну, не заставляй себя упрашивать, детка… Ага… поняла. Ты сокровище. Спасибо, Ричи. Привет Джеззи. — Диана повесила трубку и уставилась на меня. — О, Вэл. Тебе это очень понравится.
— Что, Диана? Говори быстрее. Где Роджер взял фотографии? Кто их прислал?
— Твой духовный наставник, — был ответ. — Преподобный Ли.
— Очень смешно. — Я была уверена, что она издевается. — Кто прислал Роджеру фотографии?
Диана отщипнула виноградину от лежащей на столике грозди и бросила ее в рот.
— Я же тебе сказала. Его святейшество. Добрый пастырь. Преподобный Ли.
— Хватит издеваться.
— Слушай, мне незачем выдумывать. — Она отправила в рот еще одну виноградину. — Вот скажи мне. Что этот замечательный человек мог делать в мотеле, исподтишка фотографируя нас с тобой в постели?
— Диана, мы не были в постели.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Зачем он потащился за тобой в мотель? Запал на тебя? Вэл, давай, включай мыслительный движок и подумай на эту тему.
Я подумала. И пришла к заключению — нет, ни под каким видом. Отец Ли никогда не был мной увлечен. У меня тончайший нюх на это, прямо ферромонный детектор. Обычно я чувствую подобные флюиды, но от пастора мой радар ни разу их не ловил, как бы мне этого ни хотелось. Я истосковалась по мужскому вниманию, и когда отец Ли брал меня за руку во время молитвы, его взгляд, тепло ладони казались очень чувственными. Впрочем, тогда же, помню, я была на вершине блаженства, когда старый дантист запускал мне в рот свои толстые пальцы. Говорю же, я истосковалась тогда по мужскому вниманию.
— Не может быть, — сказала я наконец.
— Ричи Слоан не стал бы мне врать. — Диана потянулась за телефоном. — Позвони-ка доброму пастырю и разберись, что происходит.
Я уставилась на телефон в каком-то ступоре.
— Отлично, тогда я сама позвоню. — Диана схватила справочник. — Какая церковь?
— Новое объединение методистов. На углу Латтимер.
Диана застучала по кнопкам.
— Звонит. — Она протянула мне трубку. — Поговори с ним.
— Новое объединение, — пропела секретарь Лайла. — Чем могу помочь?
— А… э-э, отец Ли… с ним можно поговорить? — Я даже начала заикаться.
— Представьтесь, пожалуйста, — защебетала Лайла.
— Это Вэлери, Вэлери Райан.
— Конечно, мисс Райан. Подождите секундочку.
Я ждала, глядя, как Диана кидает в рот виноградины. Как начать? Что сказать ему? А если Слоан соврал? Надо быть поосторожнее. Ничего не спрашивать напрямую, ничего прямо не утверждать.
— Вэлери! — Бодрый голос без всяких подозрительных ноток. — Сто лет не виделись! Как поживаете?
Как я поживаю? Счастлива, что развелась с Роджером, в ужасе жду решения об опеке сына. В восторге от нового романа. Страдаю от постоянного мелькания Роджера и его девицы. Боюсь, что новый судья отменит решение Мендельсона о состоянии Роджера.
— Хорошо, — сказала я.
— Великолепно! Просто великолепно!
— Нет, это неправда. У меня вовсе не все хорошо. Если честно, мне плохо. Я запуталась.
— Может быть, мы поговорим об этом? — В голосе появились мягкие отеческие нотки.
— Да.
— Тогда давайте договоримся о встрече. — Он явно ни о чем не догадывался.
— Вообще-то я хотела поговорить сейчас, — накатила волна адреналина.
— Ну что ж, пять минут у меня есть. Говорите.
Я глубоко вздохнула. Диана сжала мне руку и прошептала: «Давай!»
— Отец Ли, вы знаете, что мы с Роджером развелись и мне принадлежит преимущественное право на опеку. Сейчас Роджер оспаривает это право. Он добивается полной опеки. И у него есть возможность получить ее. Роджер заявил, что я лесбиянка. У него есть фотографии, на которых я сижу в гостиничном номере с женщиной, которая оказалась лесбиянкой. Боюсь, что эти фотографии ставят меня в нехорошее положение. Понимаете, что я имею в виду?
— О, Вэлери, это ужасно. — Он сочувствовал мне, но не извинялся. Кажется, он действительно не представлял, что ему предстоит услышать.
— Я попыталась выяснить, где он взял эти снимки.
— И?
— И оказалось, что они попали к нему от вас.
Молчание. И наконец:
— Повторите, пожалуйста.
— Отец Ли, я сказала, что фотографии попали к Роджеру от вас. Вы их прислали моему бывшему мужу.
— Вэлери, я понимаю, на вас навалился огромный стресс — развод и все остальное… бывает, что в таком состоянии люди говорят странные вещи. Совершенно бессмысленные. Это бывает.
Вряд ли он лгал. Я была уверена, что он действительно смущен и сбит с толку. Как и я сама. Значит, Геракл Слоан солгал Диане? Я посмотрела на нее. Сверкнув глазами, она лихорадочно нашла ручку с бумажкой и нацарапала: «Он женат?»
Я кивнула. «Удачно?» — появилось на листке. Я пожала плечами. Откуда мне знать? Вспомнила: был слух, что однажды они расходились. Когда Мишель брала трубку, всегда говорила очень раздраженно. Едва ли она была примерной пасторской женой. Часто пропускала службы, почти не принимала участия в церковных делах. Диана опять накарябала: «Может, фотки послала жена?»
— Отец Ли, я верю, что вы не имеете к этим снимкам никакого отношения. Я вам верю. Но я вынуждена спросить еще вот что: не могла ли ваша жена как-то участвовать в этом деле? Как вы думаете?
Повисло долгое молчание.
— Отец?
— Да, возможно, — с трудом выговорил он.
Я показала Диане большой палец.
— Вы не возражаете, чтобы я с ней поговорила?
— Мы разошлись. Опять. Сейчас я даже точно не знаю, где она.
— Отец Ли, вы не можете объяснить, зачем ваша жена следила за мной в мотеле? Пожалуйста.
Пастор уткнулся в трубку и прошептал:
— Я не могу сейчас об этом говорить. Не здесь. Может быть, мы где-то встретимся?
Вечером он должен был готовиться к собранию церковного совета и до завтра вырваться не мог. Мы договорились встретиться в «Пони» в одиннадцать утра.
Положив трубку, я отчаянно захотела что-нибудь сделать, что угодно, просто почувствовать, что еще могу влиять на свою жизнь. Хотя бы выйти в Интернет и поискать что-нибудь о Мишель Ли. Может, найдется ее адрес электронной почты, телефонный номер, полицейские сообщения — кто знает?
— Брось, — сказала Диана. — Не трать время попусту. Найдешь кучу сайтов о каком-нибудь ландшафтном дизайне. Подожди, я тут принесла кое-что. Сейчас займемся.
Она потянулась к своей огромной сумке. Я в ужасе застыла.
— Да не бойся, дурашка. — Диана заметила выражение моего лица. — Ничего тут такого нет. Вот, иди посмотри.
И достала толстую белую свечу, пучок какой-то сушеной травы, коробок спичек с красными головками и тяжелое распятие.
— Что это все значит?
— Это все, что нужно для очищения дома. Все, кроме священника. Но меня уверяли, что этот набор «Сделай сам» работает не хуже.
— Слушай, ты вообще о чем?
— О злых духах, малыш. О темных силах. — Диана чиркнула спичкой о подошву ботинка и зажгла белую свечу. — И о Роджере тоже.
— Ты шутишь, наверное. Занялась черной магией?
— Не то чтобы… — Диана выключила лампочку над плитой. — Но я на самом деле верю, что старые любовники и мужья оставляют за собой дурной шлейф. Знаешь, как запах. Душок. — Она открыла окно в гостиной, впуская в комнату ароматный воздух. — Так что я полезла в Интернет поискать ритуалы очищения. Это такая смесь магических действий, но надеюсь, она сработает.
— Боже.
— Слушай. Это будет забавно. — Диана зажгла пучок травы от свечки, дала погореть несколько секунд и задула. Пучок начал куриться, как ладан. — Это шалфей. Купила в «Товарах для здоровья». Теперь закрой глаза.
— Нет.
— Ну, Вэл. Помоги мне.
Один глаз я закрыла крепко, сквозь второй чуть подсматривала. Диана водила пучком над головой, выписывая по комнате спирали. И пела:
Здорово? — Она оглянулась. — Я это сама сочинила!
Танец кончился затейливым изгибом. Диана повернулась к свече, шумно ее задула. Опять глубокий вдох и шумный выдох.
— Чувствуется, да?
— Что чувствуется?
— Что нечистый дух Роджера исчез. Воздух как будто стал чище, да?
Я скорчила гримасу и пожала плечами. Но по правде говоря, она была права.
Два часа ночи, десять минут третьего. Не могу заснуть, включила CNN. Чтобы не разбудить Пита, перешла на режим титров. Мне всегда жалко тех, кому приходится это делать. По экрану плывет такая абракадабра:
«Поскольку в Америке опасаются экономического спада, плесдент Туш общал ускорить сжижение налогов, что поможет перегревшейся экономке вернуться в нормальное сусло».
«Раскаявшийся террорист, бывший приверженец саудовского изгнунника Усамы Бенслаттена будет пееервым правительственным свидетелем в слушании дула э-ээ дела о бомбардировке псольства».
Завтра встречаюсь с отцом Ли. Наконец станет ясно, какую роль его жена играет во всей этой истории.
Лучший способ начать день — хорошая зарядка. Тай бо, например. Но секс лучше. Билл позвонил в восемь тридцать пять, как раз когда тронулся школьный автобус. В восемь тридцать девять я скакала на нем, крепком, потном, как дикая лошадь. К половине одиннадцатого, вымытая под душем, высушенная феном, подкрашенная, полностью одетая, я направлялась на встречу с отцом Ли.
Подъезжая к центру, огибая кварталы и пролетая по улицам, я слышала, как в ушах звучит ликующий голос: «Это был секс! Аллилуйа! Это был секс! Амен!» (на мотив “It’s Raining Men”). Знать ничего не хочу о бывшей жене и детях Билла Строппа, о его шинных магазинах, о любимых блюдах и травмах детства. Мы просто два тела, слившиеся в поисках наслаждения, свободы и чувства удовлетворенности. Временно.
Когда я подъехала к «Пони», там было почти пусто. Помощники официантов разносили приборы и салфетки к обеду, менеджер раздвигал шторы, впуская в зал яркие полосы света. Отец Ли сидел в отдельной кабинке в глубине зала. Это было отделение для курящих. Видимо, кабинка была выбрана за ее укромное расположение, — я ни разу не видела, чтобы он курил. Он встал мне навстречу, нервно улыбнулся.
— Кофе?
— Конечно.
Отец Ли позвал официанта, долговязого старшеклассника с темно-русым хвостиком на затылке. Мы оба смотрели, как он наливает мне кофе, потом наполняет чашку отца Ли.
— Я уже подготовился к холодам, — начал он.
Эту фразу я слышала не меньше пятидесяти раз за последний месяц. Здесь все так говорят, классический пример начала неторопливой провинциальной беседы. Обычно всегда киваешь, соглашаешься, говоришь что-нибудь столь же бессмысленное вроде: «Да уж, кроме шуток». Но по правде говоря, зимы я жду не дождусь. Я не против, чтобы она длилась двенадцать месяцев в году. Двенадцать месяцев безразмерных свитеров, легинсов с поясами на резинке, пальто и пиджаков, скрывающих мою здоровенную задницу. Впрочем, хватит уже о погоде.
— Отец Ли, так что произошло?
Он пристально смотрел в чашку, словно ответ вот-вот отразится на поверхности кофе.
— Я могу только предполагать, — начал он. Тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от чашки. — Мишель очень ревнивая женщина. Девять лет назад, когда я был помощником пастора в методистской церкви Оунсборо, была допущена одна… неосторожность… с прихожанкой. Как видите, у Мишель были основания. Для ревности, я имею в виду.
Я вспомнила свои звонки ему домой. Как возмущенно Мишель отвечала, когда я просила позвать к телефону ее мужа.
— Значит, вы думаете, это она стоит за фотографиями?
— Да. Она следила за вами.
— Наняла частного детектива?
Он кивнул.
— У нее есть фотографии нас обоих у меня в офисе: мы держимся за руки, молимся вместе. Есть и фотографии, где я у вас дома после смерти Мэри.
Я вздрогнула.
— Но э-э… предосудительными можно счесть только те, которые сделаны в мотеле. Их она и послала Роджеру.
— Но вас-то там не было!
Отец Ли пожал плечами.
— Ей все равно. Мишель считает, что у нас был роман. Она возненавидела вас и хотела вам навредить. — Он взял меня за руку. — Вэлери, я даже не знаю, что сказать. Я могу только искренне просить у вас прощения.
Еще бы, чуть не заорала я. Вы крутите романы, а расплачиваться приходится мне! Может, я родилась под несчастливой звездой? Или проклята? Может, я попала в кармический круг очищения и расплаты за грехи? Господи, ну почему, почему я? Почему все эти люди вечно извиняются передо мной за обманы и предательства? Почему я не могу жить нормальной жизнью домохозяйки Среднего Запада без всяких приключений? Просыпаться каждое утро рядом с верным лысеющим мужем, отправлять Пита в школу, съедать низкокалорийный завтрак, пылесосить дом, готовить кастрюлю супа для благотворительного обеда и полноценные питательные блюда для семьи, вечером отбыть секс в миссионерской позиции с моим верным лысеющим мужем и спокойно заснуть. Но это не для меня. Я связалась с распутным дерьмом, ранее называвшимся моим мужем. Все остальное — только следствия, грязные пятна от этой ошибки.
— Ну и что, черт возьми, мне теперь делать? — раздался мой собственный голос. Для слез я была слишком подавлена. Хотелось просто поехать домой и лечь спать.
— Может быть, хотите помолиться со мной?
Посмотрела в его доброе, ласковое лицо и едва удержалась, чтобы в него не вцепиться.
— Как-нибудь в другой раз.
Едва Пит ушел в лагерь, я позвонила Либби. Как можно сделать такие снимки? Разве это возможно?
— Хм-хм. — Она немного подумала. — Даже если шторы или жалюзи закрыты, чаще всего можно получить качественный снимок. Если взять специальную линзу в зависимости от ракурса. Для снимка нужна только маленькая щель, зазор между шторами.
Черт.
Забавно — либидо у меня возрастает прямо пропорционально уровню стресса. В полдень позвонил Билл, вызвал меня. Бурный секс у стенки в прихожей, в полном молчании, не снимая одежды. Когда я уходила, он сказал: «Забудь про деревья». «Ладно», — сказала я. Это были единственные слова, которыми мы обменялись.
Пит сидит дома, у него какая-то желудочная инфекция. Счистила рвоту с ковра и со всей кровати, поменяла наволочки, простыни и опять уложила его. Потом его снова вырвало. Устроила ему постель в гостевой. Поставила новую кассету, но, похоже, никакой радости это Питу не доставило — самочувствие хуже некуда. Бедняжка. Кажется, он зовет меня. Пойду.
Вернулась. На четвереньках отскребала блевотину от ковра в гостевой, зазвонил телефон. Омар. Слушание по делу об опеке в понедельник.
Встречалась с Омаром, разрабатывали стратегию. Он предполагает следующее.
Слоан будет настаивать, что Питу следует жить с Роджером постоянно из-за моего «аморального» образа жизни в качестве лесбиянки.
Слоан предъявит суду основное вещественное доказательство, фотографии нас с Дианой в номере мотеля.
Омар считает, что у Слоана вряд ли будут фотографии нас с Эдди в том же номере, поскольку это идет вразрез с утверждением о моей однополой ориентации.
В дополнении к полной опеке Слоан будет требовать немедленного и полного возвращения полученного мною состояния. Кроме того, мне будет предложено возместить уже потраченные суммы (у меня при этих словах чуть не случился сердечный приступ, но Омар уверен, что даже при самом неблагоприятном исходе судья не потребует от меня возмещения этих денег).
Слоан будет подкреплять свои требования показаниями разных свидетелей вроде Линетт.
Омар уверял меня, что Роджер наверняка НЕ получит все, что потребует. Но, требуя полной опеки, он скорее всего добьется хотя бы совместной. Требуя возврата состояния, он, вероятно, получит алименты или выплаты на ребенка. Омар сказал, что, поскольку у нас благожелательный судья (то есть благожелательный по отношению к Роджеру), нам следует лишь слегка касаться личностных оценок. Поднимать вопрос о супружеской неверности и двоеженстве Роджера надо очень осторожно. «Если это не имеет отношения к его отцовской несостоятельности, это просто бесполезно», — считает Омар.
Стратегия Омара.
Фотографии не являются доказательством однополой связи. Омар предоставит суду показания Дианы, которая под присягой подтвердит, что мы с ней не вступали в сексуальные отношения.
Питу необходима стабильная жизнь в одном доме, с матерью, которая заботилась о нем на протяжении всего судебного разбирательства.
Мое настоящее финансовое положение дает мне возможность оставаться дома с Питом, сосредоточив на нем все свое внимание.
Вследствие активной половой жизни и бывших «супружеских отношений» с Мэри Роджеру будет очень трудно, если не невозможно, стать внимательным и ответственным отцом.
Я стараюсь не зацикливаться на этом, но меня одолевают вопросы. Если Роджер все-таки получит полную опеку, я буду полностью исключена из жизни Пита? Будет ли роджерова пассия его «новой мамочкой»? Клянусь, я готова повеситься при одной мысли об этом. Если Роджер добьется совместной опеки, как Пит перенесет стресс от жизни на два дома? А если Пит разозлится на меня и не захочет ко мне возвращаться? Как я могу наблюдать за эмоциональным, моральным, этическим развитием ребенка, если перестану быть его главным воспитателем? Что, если Роджер со своей пассией будут разрешать ему носиться сломя голову, смотреть телевизор в неограниченных количествах, есть чипсы и прочую вредную еду… или хуже — курить. Пить пиво. Кататься на роликах с уличными детьми.
Так можно вконец свихнуться. Надо поспать.
Господи Боже. Пит вошел в комнату, когда я собирала бумаги по опеке. Взял один лист, заметил свое имя. Попытался продраться сквозь юридическую невнятицу. Не смог. Попросил меня прочитать. Я ему объяснила, что собираюсь идти в суд и добиться, чтобы он остался со мной, но и с папой тоже мог видеться. Он расплакался. Сказал, что не хочет видеться с Роджером. Он хочет с ним жить!
— То есть ты хочешь жить с нами обоими?
— Нет, то есть я хочу Жить с папой. А ты можешь видеться с нами, когда захочешь.
Я не стала ругаться. Пит может говорить все, что хочет. Я ему не запрещаю.
Ночь, пятнадцать минут третьего, я не могу заснуть. Можно, конечно, принять таблетку, но утром я буду заторможенной. Не надо. Вот и сижу, думаю, каково мне будет без Пита. Мучаю себя. Представляю его опустевшую комнату, пустую кровать. Сегодня у нас с ним был чудесный вечер. Я приготовила его любимые блюда (мясо в горшочке, заливную морковь, картофельное пюре, на десерт шоколадное печенье с мороженым), разожгла камин (ладно, ладно, схитрила — положила туда искусственные поленья от «Дюрафлейм»), и мы сыграли четыре раунда в «Кути».
— Ты правду говорил, что хочешь пойти жить с папой? — спросила я, подтыкая ему одеяло.
— Не знаю. — Он сонно моргнул.
— Если ты так думаешь, солнышко, это нормально. Твои чувства не могут быть плохими. Ты можешь думать и чувствовать, что хочешь, и это нормально. Но я надеюсь, ты понимаешь, что нам нужно сделать выбор, который будет лучшим для тебя.
Здесь у меня не было твердой почвы под ногами. Я не хотела поливать Роджера грязью, говорить, что он плохой отец. Это ложь. Я хотела сказать: «Твой папа плохой человек, Пит. Он постоянно изменял мне, потому что его тянет на молоденьких. Он растоптал брачные обеты. У него была незаконная жена, а нынешняя его подружка годится тебе в старшие сестры. Если ты уйдешь жить к нему, я тут же повешусь».
— Но я люблю папу, — нижняя губка у него задрожала. — Я скучаю по нему. Почему я больше никогда не смогу его увидеть?
Если бы в мире была справедливость, в аду был бы специальный круг для Роджера и таких, как он. Хватит и того, что он предал меня. Я-то переживу. Про Пита этого не скажешь.
— Солнышко, папа любит тебя. И всегда любил. Он упорно борется за то, чтобы чаще тебя видеть. Но… — Я сглотнула комок. — У папы неприятности, сладкий мой, и ему будет трудно оставаться таким, каким ты хочешь его видеть.
Пит сел на постели.
— Ну и что, что у него неприятности. Я хочу быть с ним. А он — со мной. Если ты будешь мешать ему, я тебя буду всегда ненавидеть!
Эти слова были как пощечина. Я старалась успокоиться, но слезы застилали глаза.
— Лапонька, я вижу, ты злишься. Ты очень сердитый. Но я тебя все равно люблю. Я всегда буду тебя любить. И папа тоже всегда будет тебя любить. Как-нибудь все устроится. Может быть, нам не всегда будет весело и хорошо, но ты всегда будешь чувствовать нашу любовь и заботу, потому что ты нам очень дорог. Понимаешь?
Пит отвернулся к стене и молчал.
— Пит?
— Принеси мне воды, пожалуйста. И шоколадное печенье.
Видимо, разговор закончен. Спускаясь в кухню, я думала, правильно ли поступаю, добиваясь полной опеки. Будет ли это истинным благом для Пита? Позвонила маме посоветоваться. Она сказала, что я сумасшедшая — даже не просто сумасшедшая, а невменяемая, — если не буду бороться за полную и единоличную опеку.
Сейчас половина третьего ночи, в суде надо быть в половине восьмого, но я слишком взволнована и напугана, чтобы спать.
Три двадцать. Еще не заснула. Даже телевизор не помог. Может, ромашки заварить?
Ромашка помогла. Я заснула на софе в гостиной и, хотя там не было будильника, каким-то чудом проснулась вовремя. Как раз успела одеть Пита, накормить и посадить на автобус. Он ничего не говорил насчет опеки, я тоже не касалась этой темы. Хотела, чтобы он ушел в школу спокойно, хотя подозреваю, он уже взбудоражен донельзя.
Позвонила Омару посоветоваться насчет гардероба. Как нынче одеваются хорошие матери?
— Во-первых, никаких обтягивающих брюк и вычурных туфель, — сказал он. — Подальше от лесбийского стиля. Не надо глубоких вырезов, ничего слишком выразительного. И не надевайте костюм. Вы не должны выглядеть как бизнес-леди. Немного макияжа, но не яркого.
Может, фартук надеть? Прийти с переносной электроплиткой, вроде тех, что используют для презентаций всяких деликатесов. Приготовить во время слушания пиккато из курицы — в доказательство не только кулинарных способностей, но и таланта к совмещению занятий.
— Так что я должна надеть? — У меня вырвался тяжелый вздох.
— Трудно сказать наверняка. Этот судья крепкий орешек. У него не должно сложиться впечатление, что вы очень старались и специально так оделись. Он не любит таких вещей. Хм-хм.
Я ждала, готовая вцепиться себе в волосы.
— Ладно. Джинсовая юбка, мягкая кофточка, что-нибудь незатейливое, можно в цветочек. Без выреза, разумеется. Никаких мини. Все должно гармонировать. Спокойные пастельные тона. Ничего клетчатого. Ничего черного. Помогло?
— Другими словами, надо одеться пасхальной зайкой.
Омар хихикнул.
— Рад, что вы сохранили чувство юмора. Это хороший знак.
— У меня нет ничего соответствующего вашему описанию.
Была, правда, джинсовая юбка из «Пола Хэрриса», я себя в ней чувствовала, как сосиска в оболочке. Бедра в ней были не то что широкие — прямо слоновьи. Эта юбка явно не предназначалась для активной деятельности. В ней можно было делать только лилипутовы шаги, уверенная походка исключалась. Я попыталась вспомнить, что носили женщины в группе поддержки грудного вскармливания, куда я когда-то ходила. Она называлась «Культ материнства». Удалось вспомнить только, что одна женщина говорила «паповина», и никто ее не поправлял, что они бились со мной, пока Пит наконец не вцепился в мою отяжелевшую грудь, и что тамошние ведущие ориентировали на грудное вскармливание всех подряд, даже если ребенок уже вырос из детского стульчика и разгадывает кроссворды в «Нью-Йорк таймс» между кормлениями, и что никто кроме меня не пользовался косметикой.
— Ну, вы женщина находчивая, что-нибудь подберете, — сказал Омар. — Встречаемся в суде у зала номер четыре. Мисс Райан?
— Да, мистер Слаадк?
— Все будет отлично.
— Если вы так уверены, Омар…
Сейчас восемь сорок пять, и я до сих пор понятия не имею, что мне надеть.
Боже, какой был день.
Когда я подходила к зданию суда (в мягкой желтенькой кофточке Линетт, она ее носила, когда была беременна Гераклом), Омар казался встревоженным.
— Что случилось, Омар?
— Ничего. Все отлично. Все будет отлично.
— Нет, в самом деле. Расскажите.
— Ну, — он ослабил воротничок, — судья Брэнд сегодня утром не в духе.
Послышалось щелканье ботинок — по коридору пробегал Брэнд к залу номер четыре. Он был похож на хорька. Бегающие черные глаза-бусинки, тусклые черные волосы зачесаны назад, между носом и верхней губой клинышек гитлеровских усов. Он хмуро взглянул на нас, окинул меня оценивающим взглядом. Кивнул Омару.
— Начнем, пожалуй?
Омар отошел попить к фонтанчику.
— Доброе утро, миз-з Райан, — раздалось над ухом.
Серфингистка. Волосы у нее, кажется, еще больше отросли. Сегодня они были заплетены в две косы. Короткая белая юбка, такой же пиджачок, блестящая кофточка под ним, белые колготки и лаковые ботинки на платформе. Она чуть поперхнулась, полезла в рот своими длинными пальцами, что-то вытащила оттуда и поднесла к свету. Белый курчавый лобковый волос. Я тут же узнала его. До сих пор выгребаю такие же из водостока под раковиной. Серфингистка пожала плечами. — Бывает в азарте, — и пошла в зал. В дверях обернулась. — Кстати, у вас чудесный маленький мальчик. Мне не терпится с ним познакомиться.
— Пошла ты. — Я бы ее на месте прикончила.
Подошел Омар, толкнул тяжелую дверь, жестом пропустил меня вперед. В комнате было холодно — потом я узнала, что Брэнд специально поставил кондиционер на шестьдесят два градуса.
— А где все? — Я повернулась к Омару. Мама должна прийти, Диана и Линетт тоже.
— Еще рано. Потерпите немного.
Слоан пришел еще раньше нас со своими двумя помощниками: женщиной лет тридцати в роскошном шелковом костюме баклажанного цвета и таким же привлекательным молодым мужчиной в белой накрахмаленной рубашке и бордовых помочах. Я чувствовала себя страшной дурой в этой желтенькой кофточке.
— А у вас разве нет помощников? — зашептала я Омару.
Он терпеливо улыбнулся и положил теплую ладонь поверх моей руки.
— Вэл, у нас все хорошо.
Роджер крутил головой из стороны в сторону. Наткнулся на меня взглядом и подмигнул. Мерзавец!
Дверь открылась, робко вошли мужчина и женщина.
— Это четвертый зал? — спросил мужчина с сильным южным акцентом.
Он был маленького роста, суетливый. Косматая черная борода, очки в тяжелой оправе. Его спутница была причесана под Ивану Трамп — светлые волосы собраны вверх и скреплены золотым зажимом. Омар шагнул им навстречу.
— Наверное, вы родители Келии. — Он протянул руку мужчине. — Я так рад, что вы смогли прийти.
Было слышно, как Роджер прошептал Слоану: «Какого черта они-то тут делают?»
Омар ликующе улыбался. Родители Серфингистки пришли в качестве свидетелей. Судя по панике Роджера, они будут свидетельствовать не от его имени. И вряд ли в его пользу. «Неплохо, да? — прошептал Омар. — Но подождите. Ни за что не догадаетесь, кто сейчас придет».
Первыми в списке свидетелей были родители Серфингистки. Они сели вместе за маленький столик на небольшой платформе. Судья Брэнд начал слушание.
— Назовите ваши имена для протокола.
— Джордж и Пуки Смит, — ответил за обоих бородатый.
— Э-э, Пуки? — переспросил Брэнд.
— Да. Пуки. — Женщина приподнялась и выставила подбородок. — Так меня назвала мама.
— Какое отношение вы имеете к Роджеру Тисдейлу? — продолжал Брэнд.
Джордж Смит подскочил на стуле.
— Никакого отношения не имею и не хочу иметь!
— Ну, папа, — захныкал Роджер.
— Черт, я сто раз тебе говорил — не смей называть меня папой! Ради всего святого! Ты немногим моложе меня, — Джордж Смит повернулся к судье. — Послушайте, ваше высочество…
— Ваша честь, — отрезал Брэнд.
— Прошу прощения. Ваша честь. Так вот, Келия всегда делала что хотела. Всегда делала и всегда будет делать. Такой уж это ребенок, что тут скажешь. И вот однажды она заявляется домой с этим парнем и говорит, что он переезжает к нам. Что мне было делать? Если бы я сказал нет, она ушла бы с ним и болталась бог весть где. Я сказал да. Господи милосердный, это было худшее из всего, что я сделал!
Пуки скорбно покачала головой:
— Если бы не Келия, Роджер Тисдейл тут же получил бы пинка под зад.
— В один момент! — Лицо у Джорджа стало малиновым. Он достал платок, вытер лоб. — У него ни стыда, ни совести! Однажды я их увидел в машине на дорожке — спаривались, прости Господи, как кролики, — прямо на дорожке, прямо под носом у соседей! Как ни в чем не бывало! Как будто так и надо!
— Этот человек запятнал репутацию моей дочери! — Пуки прижала к груди сумочку. — И везде оставляет свои носки! Вонючие носки! Я и так с утра до вечера подбираю за Джорджем. Это возмутительно! — Она с отвращением посмотрела на Роджера.
Омар отхлебнул воды и подошел к столику.
— Мистер и миссис Смит, как вы думаете, готов ли Роджер Тисдейл принять на себя круглосуточную ответственность за своего сына? Подходит ли он на роль отца?
— Он приходит по ночам в любое время, когда ему вздумается, — продолжал Джордж Смит, обращаясь то ли к судье, то ли к себе самому. — Это безумие какое-то, доложу я вам. Вот мы, трое сорокалетних людей и моя дочь, толкаемся в нашем домишке, как будто это самая правильная вещь на свете! Да это балаган какой-то! Этот бездельник шляется по дому, лезет к нам в холодильник, пьет наше пиво, делает с нашей девочкой все что хочет. Говорит, сочиняет очередную гениальную книжку, но я ни разу не видел, чтобы он хоть палец о палец ударил. Я ему говорил — найди работу! Ты здоровый трудоспособный человек. Черт, я даже сам мог бы устроить его на работу в магазин, если бы он хотел. Хоть сегодня мог бы начать, если бы оторвал от дивана ленивую задницу!
— Келия говорит, что он каждый месяц получает от родителей хорошенький чек, — подалась вперед Пуки. — Что-то вроде каких-то процентов. Но потом выяснилось, что никаких чеков он больше не получает, потому что развелся.
— Похоже, его родители нашли хороший повод спихнуть сынка, — продолжал Джордж. — Как-то раз я слышал, он сказал Келии, что он… как он там сказал: «Зайка, мне вполне достаточно прозябания в твоей семье». Прозябания! Представляете?! — Он показал на Роджера толстым пальцем. — Я тебе скажу, парень, может, мой дом и мал, но по крайней мере у меня есть дом. И каждый месяц я выплачиваю заем, и у меня нет вороха неоплаченных счетов в почтовом ящике!
— Тише, тише, сладкий. — Пуки взяла его за руку.
— Повторяю свой вопрос, сэр, — встрял Омар. — Как по-вашему, подходит ли Роджер на роль отца?
— Да ни один черт не хотел бы иметь такого отца, как он!
Боже, что за комедия. Теперь была очередь Слоана. Он вышел вперед и покровительственно улыбнулся.
— Мистер и миссис Смит. Спасибо, что пришли. Как вы себя чувствуете?
Джордж ухмыльнулся и закатил глаза.
— А как вы думаете, черт возьми, я должен себя чувствовать?
— Такое впечатление, что недавно вы испытали некоторый стресс.
— Стресс? Вы шутите, что ли? Это даже на половину не тянет. — Джордж откинулся на спинку стула и погладил руку жены. — Это был ад какой-то.
— Понимаю, сэр. — У Слоана заклинило улыбку. — Ясно, что вы с Роджером Тисдейлом не лучшие друзья.
— Как до тебя не доходит, приятель, я хочу, чтобы этот парень убрался из моего дома! И побыстрее!
— Вы описали ряд ситуаций, — продолжал Слоан, — которые вы нашли неудобными и раздражающими. Я не могу вас винить за это. Но цель нашей сегодняшней встречи — установить, есть ли у мистера Тисдейла качества хорошего отца. Мистер Тисдейл добивается полной опеки своего любимого сына. Вы это понимаете? Я прошу вас прямо отвечать на вопросы и воздерживаться от деталей. Мистер Смит. Вам известно, что мистер Тисдейл стремится получить право на опеку своего сына?
— Думаю, да, — нахмурился тот.
— Мистер Смит, вопрос следующий: есть ли у вас основания предполагать, что Роджер Тисдейл не может опекать своего сына?
— Ну а как насчет дома? Разве у хорошего отца не должно быть своего дома? Надеюсь, он не собирается привести своего мальца в наш дом? Это не пройдет, нет, брат! Не пройдет, и точка.
Пуки часто закивала.
— Я уже вырастила своих малышей, и хватит с меня, — вставила она.
— Ну хорошо, — продолжал Слоан. — Предположим, что Роджер и Пит не будут жить с вами. Предположим, что у Роджера будет достаточно денег, чтобы купить собственный дом, где он будет жить с сыном. А теперь, сэр, у вас есть основания утверждать, что Роджер Тисдейл не соответствует роли хорошего отца?
Джордж Смит нахмурился и скрестил руки на груди.
— Не знаю. Наверное, нет.
Слоан повернулся на каблуках.
— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к Смитам.
— У меня есть вопросы, — поднялся Омар. — Еще раз благодарю за то, что пришли. Нелегко, наверное, было вырваться с работы.
— Еще бы, черт возьми. У меня стоят тридцать два пылесоса, все надо ремонтировать и все должны быть готовы ко вчерашнему дню!
— Значит, если вы отлучились с работы, для вас это очень важно, да?
— Еще бы.
— Мистер Смит, могу я спросить, что вы думаете о сорокалетнем мужчине, который ухаживает за девочкой вдвое младше себя?
— Позор это, вот что я думаю!
— Могу я попросить мистера Слаадка воздержаться от обращения с Келией Смит как с девочкой? — перебил Слоан. — Ваша честь, ей двадцать два года. Она взрослая женщина.
— Что вы думаете о человеке, который ухаживает за женщиной вдвое младше себя, переезжает в дом ее родителей, проживает на полном их обеспечении? — продолжал Омар. — О человеке, который занимается сексом на дорожке перед домом, на виду у соседей? Как вы думаете, может ли такой человек подать хороший пример?
— Это наводящие вопросы! — закричал Слоан.
— Разрешаю, — сказал судья Бранд.
— Конечно, пример не хороший, — отозвался Джордж Смит.
— Мистер Смит, как вы думаете, что нужно для того, чтобы быть хорошим отцом?
— Ну, для начала ты должен иметь собственный дом. — Он неодобрительно посмотрел на Роджера. — И собственные деньги.
— Как вы думаете, а нужно ли подавать хороший пример, чтобы быть хорошим отцом?
— Понятно, нужно. Хороший пример, дом и деньги.
— Благодарю вас, мистер Смит. У меня все, ваша честь. — Омар сел.
Судья велел отцу Келии спуститься.
— Спуститься? Я иду обратно на работу! Пойдем, дорогая.
Пуки, вцепившись в сумочку, поспешила за ним.
— Кто следующий? — Брэнд посмотрел на часы.
События развивались быстрее, чем я предполагала. Слоан протянул судье большой конверт из оберточной бумаги.
— Ваша честь, мы считаем, что ребенок должен расти в доме с двумя родителями, мужчиной и женщиной. У нас есть основания утверждать, что мисс Райан не в состоянии обеспечить сыну нормальную обстановку такого типа по причине своей сексуальной ориентации. — Брэнд хищно подался вперед. — Предоставляем эти фотографии на ваше рассмотрение.
Началось.
Брэнд открыл конверт и вынул фотографии. Водрузил на нос очки и рассматривал снимки без всякого выражения. Когда он закончил, Слоан поставил фотографии на небольшую деревянную подставку. У Дианы видно было одну грудь и голые ноги. Я получилась расплывшейся, как моржиха. Вся сцена совсем не выглядела так, будто я занимаюсь с Дианой сексом. Скорее будто я ее душу.
— Ваша честь, — продолжал Слоан, — вы видите перед собой оригинальные, ни в чем не измененные фотографии Вэлери Райан в постели с Дианой Лиленд, она же Диана Пиерс, известной лесбиянкой. Мисс Пиерс в обнаженном виде, ваша честь, как можно легко заметить, а мисс Райан ложится на нее сверху. По нашему мнению, мы можем сделать однозначный вывод, что эти две женщины находятся в процессе интимного сексуального акта.
— Хорошо бы! — раздался голос из глубины комнаты.
Все обернулись. Диана шла по центральному проходу. Остановилась перед судьей, уперев руки в бедра. На ней был серый костюм в тонкую полоску, белая рубашка и мужской галстук.
— Ваша честь, эти фотографии ничего не доказывают. Вэлери Райан не лесбиянка. Я-то знаю, я годами за ней бегала!
— А вы… — начал судья.
— Видимо, в одежде вы меня не узнаете. Я женщина с этой фотографии. Диана Лиленд Пиерс.
— Ваша честь. — Омар поднялся. — По плану мисс Лиленд должна давать показания несколько позже. Если нет возражений, она может говорить сейчас?
Брэнд повернулся к Слоану и поднял бровь.
— Вы не возражаете?
— Нет, ваша честь, — пожал плечами Слоан.
Судья показал на свидетельский столик.
— Садитесь, мисс Пиерс.
— С удовольствием, ваша честь. — Диана легко вспрыгнула на платформу и скользнула на стул. Строго сложила руки и замерла в ожидании вопросов.
Омар начал с обращения к судье Брэнду:
— Ваша честь, адвокат Роджера Тисдейла настаивает на том, что Вэлери Райан неподходящая мать для мальчика из-за ее сексуальной ориентации. Я уклонюсь от спора по существу этого заявления. Я не собираюсь доказывать, что гомосексуалисты могут быть любящими и достойными родителями. Моя задача — опровергнуть нелепое и совершенно необоснованное утверждение, что Вэлери Райан лесбиянка. Я пригласил мисс Лиленд высказаться по этому поводу.
— Мисс Лиленд Пиерс. — Омар подошел к столику. — Для протокола: вы лесбиянка?
— Однозначно. — Диана улыбнулась.
— Вы не можете не признать, что эти снимки довольно предосудительны. И все-таки вы настаиваете, что мисс Райан не лесбиянка. Вы в этом уверены?
— Да, мистер Слаадк. Я с полной уверенностью могу сказать, что эта женщина, — она с улыбкой показала на меня, — не лесбиянка. Фотографии я признаю. С помощью разных уловок я заставила ее встретиться со мной в мотеле. Потом я потянула ее на себя, дернула, она потеряла равновесие. Поэтому кажется, что она ложится на меня сверху. На самом деле это не так. Она упала на меня и пытается подняться. — Диана повернулась к судье. — Ваша честь, Вэлери Райан всегда интересовалась мужчинами и только мужчинами. Это я интересуюсь женщинами, а не она.
Диана долгим взглядом посмотрела на слоановскую помощницу в баклажанном костюме и подмигнула ей. Девица покраснела до ушей и уткнулась в бумаги. Омар вздохнул и понимающе улыбнулся.
— Значит, для окончательного подтверждения, Вэлери Райан не лесбиянка, верно?
— Да, мистер Слаадк. Вэлери Райан не лесбиянка. К сожалению.
Судья презрительно покачал головой и обернулся к Слоану:
— Вопросы?
— У меня нет вопросов к этому свидетелю, ваша честь. Однако я хотел бы уточнить для протокола, что эти фотографии наводят на размышления, несмотря на свидетельство мисс Пиерс. Ваша честь, в постели обнаженная женщина. Мисс Райан вступает с ней в телесный контакт, обратите внимание. Перед нами факты, ваша честь, черным по белому.
Брэнд глубоко вздохнул и откинулся в кресле.
— Мистер Слоан, мне далеко не симпатичны люди, ведущие противоестественный образ жизни. Я вполне ясно высказывался по этому поводу, в том числе публично. Но если проявления нестандартной сексуальной ориентации мисс Райан ограничиваются только этими фотографиями, мистер Слоан, то вы идете по тонкому льду. Если у вас нет более серьезных фактов для поддержки такого заявления, я предлагаю вам отказаться от этой линии. Мисс Пиерс, э-э, мисс Лиленд, как там, можете спускаться.
— С удовольствием, ваша честь. — Диана соскользнула с платформы и вышла. При других обстоятельствах она, наверно, улыбнулась бы мне или показала большой палец, но сейчас решила свести контакт к минимуму.
— Мистер Слаадк, вызывайте следующего свидетеля.
— Спасибо, ваша честь. Сейчас я хотел бы пригласить Алису Элкинз.
Алиса медленно подошла к свидетельскому столику. Я с радостью заметила, что она набрала не один фунт. Для покупок в «Салоне гигантов», пожалуй, еще маловата, но лицо заметно пополнело, и одета она была в длинную блузу (этот предмет гардероба, несомненно, был выбран за высокий показатель МЗЯ — максимального закрытия ягодиц). Алисины волосы были собраны в хвост, я впервые увидела ее огромные оттопыренные уши. Ну что, тетька-мотька, добро пожаловать в компанию. Подожди, то ли еще будет после первых родов.
— Спасибо, что присоединились к нам, мисс Элкинз. — Омар вскочил и поправил галстук. — Для протокола, вам не очень приятно здесь присутствовать?
— Да. — Она бегло пересеклась со мной взглядом и быстро отвела глаза. На Роджера она совсем не смотрела.
— Я хотел бы уточнить, — Омар повернулся к судье, — что Алиса Элкинз появилась перед вашей честью не по своей собственной доброй воле, а была вызвана в суд повесткой под угрозой штрафа. Мы полагаем, что ее показания поддержат нашу точку зрения: Роджеру Тисдейлу не может быть предоставлена полная опека Питера Райана Тисдейла.
Алиса закатила глаза.
— Продолжайте, пожалуйста, — отозвался Брэнд.
— Мисс Элкинз, опишите, пожалуйста, ваши отношения с Роджером Тисдейлом.
— У меня нет никаких отношений с Роджером Тисдейлом.
— Это честно, мисс Элкинз. А ваши отношения в прошлом вы не могли бы описать?
Алиса поморщилась.
— Роджер был мой преподаватель и мой любовник.
Странно. Я и не думала, что это до сих пор может ранить меня. Два слова — «мой любовник» — всколыхнули худшие воспоминания быстрее, чем инъекция пентотапа. Перед глазами замелькали картинки: Роджер и Алиса любезничают возле «Чердачной студии». Пластиковая диафрагма, валяющаяся в Роджеровой машине, его нелепые извинения: «Она просила, чтобы я подержал это у себя! Клянусь!» Хуже всего было вспоминать, как упрямо я хотела ему верить, как отчаянно старалась не придавать значения тому, что считала его первым и единственным проступком.
— Преподаватель и любовник, — эхом отозвался Омар, и опять эти слова вонзились острыми иглами. — Мисс Элкинз, вы вступали с мистером Тисдейлом в интимные отношения?
— Да, я это имела в виду, когда сказала, что он был моим любовником.
Снова острый укол.
— Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с мистером Тисдейлом.
— Он был мой преподаватель. В «Чердачной студии». Я пошла к нему на занятия, т. к. хотела больше узнать о том, как пишутся пьесы. Мне казалось, что у меня талант сценариста, нужно было мнение знатока.
— Когда вы перешли к интимным отношениям?
— Практически сразу.
Даже слушать этого не хочу. Посмотрела на Келию — она яростно грызла ногти.
— Можно сказать, что я ему понравилась с первого взгляда. Он писал мне в тетрадях записки вроде «Увидимся после занятий». Больше никто таких не получал. Мы стали ходить в кафе после занятий. Однажды он предложил подвезти меня до дома, хотя у меня была своя машина. Я припарковалась прямо перед входом в кафе, он это прекрасно видел. Но я согласилась, подумав, что могу забрать свою машину завтра. Он заехал в Бейкер-Пойнт за старой железной дорогой, и там мы впервые поцеловались. — Алиса запнулась, глядя куда-то вниз. Казалось, она вот-вот заплачет. Но через секунду на ее лицо вернулось жесткое выражение. — Он сказал, что разводится. А я, идиотка, поверила.
Несколько секунд слова висели в воздухе. Потом Омар продолжил.
— Мисс Элкинз, вы знали, что у Роджера Тисдейла есть сын?
— У него в машине было детское сиденье. В первый раз, когда села, я спросила об этом Роджера. Он сказал, что это для ребенка его сестры. Что они приехали в гости из Атланты, и он взял на время это сиденье у соседки. Какой-то Линетт.
— Значит, — Омар обращался к Алисе, но смотрел на судью, — Роджер Тисдейл не хотел говорить вам, что детское сиденье в машине принадлежит его собственному сыну.
— Именно это я хотела сказать.
— В таком случае, как вы узнали, что на самом деле у Роджера Тисдейла есть ребенок?
— Однажды я позвонила ему и услышала в трубке, как Пит кричит что-то вроде: «Папа, папа, смотри, папа!» Я спросила его, кто это. И тогда он сказал мне правду. Что у него действительно есть сын.
— Как вы думаете, почему у мистера Тисдейла были от вас такие секреты?
— Он сказал, что не хотел отпугивать меня. Но я всегда пыталась объяснить ему, что люблю детей. Я была на педагогическом факультете. Хотела пойти в детский сад. Я люблю детей.
— Мисс Элкинз, как человек, имеющий хорошее представление о раннем развитии ребенка, вы должны чувствовать в человеке качества хорошего родителя. — Алиса выпрямилась и приняла вид специалиста. — Как вы думаете, Роджер Тисдейл хороший отец? Напоминаю, мисс Элкинз, что вы находитесь в суде и уже принесли письменные показания под присягой. Позвольте мне повторить вопрос. Вы считаете, что Роджер Тисдейл хороший отец?
Алиса подняла глаза и мельком взглянула на Роджера.
— Нет, не считаю.
— А почему нет?
— Потому что хороший отец не оставил бы своего ребенка одного дома, как это делал Роджер. На несколько часов. Когда мы были на приличном расстоянии от дома и занимались сексом.
Омар сложил руки на груди и с отвращением посмотрел на Роджера.
— Не могли бы вы рассказать поподробнее?
Алиса неловко поерзала. Поддернула рукава блузки, потом снова опустила. Откашлялась.
— Слушайте. Это он предложил, а не я. Я всегда ему говорила, что это плохо.
— Продолжайте, пожалуйста, мисс Элкинз.
— Это было раза три или четыре. Может быть, пять. Его жена должна была работать поздно вечером. Роджер посылал мне сообщение на пейджер — шестьдесят девять, это был наш условный знак, — и я выходила. В это время он укладывал Пита, читал ему сказку и все такое. И когда ему казалось, что ребенок уснул — вы знаете, это первая стадия сна, — мы встречались на дорожке перед домом и выезжали. Конечно, он всегда запирал дверь. И оставлял свет в нескольких комнатах, так что казалось, будто хозяева дома. Мы ехали в Бейкер-Пойнт или в мотель. Никогда не уезжали далеко, и через пару часов всегда возвращались. Но мы оставляли Пита дома одного. Насколько мне известно, он ни разу не просыпался. Но я все равно считала, что это плохо. И всегда ему об этом говорила.
Омар подождал, пока судья Брэнд осмысливает Алисины показания. Я сидела сама не своя. Это так давно было, и Пит, слава богу, жив-здоров, несмотря на Роджерово наплевательское отношение. Помню, я всегда уходила с каким-то неясным тянущим беспокойством. Даже когда я сомневалась в Роджере как в супруге, то всегда думала, что он очень обязательный отец.
— Больше вопросов не имею. — Омар направился к своему месту. Тут же вскочил Слоан.
— Мисс Элкинз, это правда, что вы работали проституткой?
Алиса оцепенела.
— Мисс Элкинз?
— Я сопровождала состоятельных людей на разные мероприятия, и не собираюсь об этом говорить! Вы же сказали, что на суде не будут говорить об этом! — кричала она на Омара.
— Пожалуйста, ответьте на вопрос, мисс Элкинз. — Судья хищно подался вперед.
Она скрипнула зубами.
— Во время учебы в колледже я работала таким образом. Чтобы заплатить за обучение. Иначе я не получила бы диплом.
— Вы не могли найти работу по поджарке гамбургеров или разноске зелени, как другие студенты? — ухмыльнулся Слоан.
— Вы вообще представляете, сколько сейчас стоит обучение? С такой работой я даже за учебники не могла бы платить, к вашему сведению.
— Значит, для протокола, вы предлагали секс в обмен на деньги, так?
Алиса что-то пробормотала.
— Отвечайте, пожалуйста. — Слоан стукнул по столу.
— Да, я сказала, — прошептала Алиса с закрытыми глазами.
— Мой клиент знал, что вы проститутка? То есть, извините, сопровождающая?
— Естественно, я ему не говорила. Но он все равно узнал. — Алиса скользнула по мне взглядом. — Ему жена сказала. То есть бывшая жена.
Еще один мерзкий эпизод всплыл на поверхность. Мы с Дейлом обедаем в кафе. Входит Алиса. Дейл знает ее по недавней вечеринке и говорит мне, что она шлюха. Вечером я молюсь, чтобы Роджер не подхватил какую-нибудь болезнь.
— Ваша честь, — начал Слоан, — я надеюсь, что вы отнесетесь к этим показаниям так же, как к их источнику, проститутке, которая признала в вашем присутствии, что может лгать для достижения своей цели. Эта молодая женщина характеризуется противозаконным мошенническим поведением, и я настаиваю, что ее показания должны рассматриваться с подозрением, если они вообще могут быть приняты к рассмотрению.
— Послушайте, — сказала Алиса. — Я ничего не выдумываю. Роджер действительно оставлял своего ребенка одного, чтобы мы могли уехать и…
— Это все, мисс Элкинз, — перебил Слоан. — Можете идти. Спасибо.
— Секунду!
— Я сказал, это все.
— Прекрасно! — Буркнула она, поднимаясь и одергивая блузку. — Я пошла!
Следующей была Линетт. Она робко улыбнулась мне и уселась за столик, заметно нервничая. Я не думала, что будут какие-то неожиданности: расскажет о лодочках из мыла, о разведении костра, да и все. Совершенно не ожидала, что она будет сообщать о том, как Пит обжег руку в походе.
— Мы пытались позвонить домой, но телефон был отключен, — спокойно рассказывала она. — И муж потом сказал мне, что в тот вечер у Вэл был гость. Мужчина.
Линетт виновато взглянула в мою сторону. У меня просто внутренности сводило.
— Какое отношение это имеет к делу? — спросил Омар.
— Это к вопросу о пренебрежении своими родительскими обязанностями, ваша честь, — поднял руку Слоан. — Она оставила свой номер телефона на случай непредвиденных ситуаций и в то же время развлекалась с кавалером, отключив телефон и прекрасно зная, что других способов связаться с ней в случае чего не существует. Какая мать может поступить таким образом?
Линетт подскочила.
— Но Вэлери мне сказала, что телефон отключился случайно. Такие вещи происходят сплошь и рядом. Я совсем не хочу сказать, что она отключила телефон нарочно.
На меня навалились страх и вина. Я-то помню, что сделала это нарочно! Позвонила жена Эдди, не хотелось, чтобы ее звонки повторялись. И я отключила телефон, совершенно забыв, что могу понадобиться Питу.
— Мистер Слоан, ваш аргумент в лучшем случае спорен. — Судья Брэнд устало потер глаза. — Миссис Чейз, вы свободны.
— Спасибо, ваша честь. — Линетт кинула на меня еще один душераздирающий взгляд. Это было невыносимо.
— Не трусьте, — зашептал Омар, сжимая мне руку. — Все идет замечательно.
И знаете что? Минуту спустя я почувствовала, что согласна с ним. Впервые с начала заседания позволила себе некоторый оптимизм. До этого момента я готовилась к худшему: остаться без ребенка, без денег, без дома. А сейчас уверенность Омара поддерживала меня, как стальная подпорка. Мы пуленепробиваемы! Мы выиграем это дело. Я знаю.
Омар нагнулся и что-то достал из портфеля.
— Ваша честь, я хотел бы перейти к следующим свидетельским показаниям. — В руках у него была видеокассета.
Я даже не заметила, что на столе стоит видеомагнитофон, пока Омар не подошел к нему. Кровь лихорадочно застучала в ушах. Вставив вилку в розетку, Омар нажал кнопку пуска. Экран засветился серым, но ничего не показал. Он пощелкал другими кнопками. Картинка не появлялась.
— Ну и чем занимались эти придурки из технического отдела? — пробормотал Омар.
Слоан нетерпеливо постукивал карандашом. Роджер сидел с глупой ухмылкой. Келия продолжала грызть ногти.
Омар наугад тыкал в разные кнопки. Наконец на экране появилось изображение. Маленькая крепкая женщина средних лет сидела на высоком стуле. На ней свободная черная рубаха, черные брюки со множеством молний, карманов и нашивок. В маленькой руке сигарета, которую она за все время записи ни разу не поднесла к губам. Ни разу, даже когда на лице ее отражалось неподдельное горе.
«Наводи на меня, — сказала она кому-то. — Нет, не та кнопка. Другая. Я сказала, другая. Так. Теперь ближе».
В голосе звучали властные нотки — прямо сержант морской пехоты. Я узнала этот голос. Эста, тетя бедняжки Мэри. Теперь ее лицо заполнило собой весь экран. Коротко, по-мужски подстриженные волосы, лихо сдвинутый набок красный берет. Лицо в форме сердечка, но рот кривой и горький — безгубый, плотно сжатый разрез.
Омар нажал на «паузу».
— Ваша честь, сейчас я хотел бы представить вам видеозапись свидетельских показаний мисс Эсты Доминго. Краткая предыстория: Роджер Тисдейл незаконно сочетался браком с ее племянницей Мэри и держал ее фактически пленницей в домике на Черном озере. Уличенный в двоеженстве, мистер Тисдейл пытался отрицать какие бы то ни было отношения — и даже знакомство — с этой девушкой. Я полагаю, что свидетельство Эсты Доминго поможет прояснить вопрос о том, заслуживает ли мистер Тисдейл опеки Питера Райана Тисдейла.
Судья кивнул, и Омар снова включил запись.
«Прошу прощения за то, что не могу присутствовать на суде и дать показания лично. — Эста смотрела прямо в камеру. — Как я объяснила мистеру Тисдейлу, у нас идет стройка приюта для женщин, подвергшихся жестокому обращению, и я нужна здесь. Мэри не хотела заниматься с ним сексом. Но этот ублюдок забил ей голову никчемными фантазиями. Говорил, что пошлет ее учиться в школу медсестер, а сам даже в паршивую среднюю школу не записал! Дерьмо собачье! Роджер Тисдейл не был ей мужем. Просто западал на молоденьких девочек. Свинья!»
Я посмотрела на Брэнда. У него был печальный и неприглядный вид человека с обостренной язвой. Это обнадеживало. Непонятно было другое — почему Омар так воодушевлен? Здесь нет ничего нового, показания Эсты давно уже приобщены к делу.
«Теперь я хотела бы перейти к существу вопроса. — Эста поправила берет. — Насколько я поняла, он в том, достоин ли Роджер Тисдейл быть отцом».
— Ваша честь, это какой-то абсурд, — вяло протянул Слоан.
Судья дал знак Омару сделать паузу.
— Ваша честь, эта женщина, по ее собственному признанию, не знакома с Роджером Тисдейлом, — продолжал Слоан. — Она не педагог, не специалист. Ничего не знает о реальных обстоятельствах этого дела и о людях, имеющих к нему отношение. Ее некомпетентность не позволяет ей судить о родительских качествах Роджера Тисдейла. Из уважения к суду я предлагаю прекратить просмотр этой записи, ваша честь. Боже мой, неужели нужно тратить время на свидетельство этой сумасшедшей?
— Сядьте, мистер Слоан.
— Но, ваша честь, это свидетельство — просто раздутые слухи, — заныл Слоан, как дошкольник. (Такая манера очень напоминала моего бывшего мужа.) — Пристрастные и однобокие показания свихнувшейся феминистки. — Он сделал эффектную паузу и вытащил козырь: — Ваша честь, она лесбиянка!
— Сядьте, мистер Слоан, — приказал судья. — И оставайтесь сидеть. Я хочу посмотреть видеозапись. Прошу вас, мистер Слаадк.
— С удовольствием, ваша честь. — Омар нажал на кнопку.
Замершая Эста снова задвигалась.
«Когда Мэри поняла, что беременна, она в отчаянии позвонила мне. Хотела сделать аборт. Но это было нелепостью — Мэри очень любила детей. Она сказала, что должна сделать это из-за него. Из-за Роджера Тисдейла. Только он приказал ей избавиться от эмбриона. Он сказал Мэри, что терпеть не может детей. Я это хорошо помню. Он твердил ей, что дети — это обуза, и от них одни неприятности. Что они только путаются под ногами. Что он не хотел рождения Пита. Он сказал Мэри, что, если она сохранит беременность, он сам убьет ребенка голыми руками».
— Это слухи, ваша честь! Это ничего не доказывает!
Омар нажал на «паузу».
— Кажется, я уже просил вас замолчать, мистер Слоан. — Судья повернулся к Омару. — Мистер Слаадк, это основная суть свидетельства? Или женщина может сообщить что-то более существенное?
— Да, ваша честь. Еще одна вещь, если вы дадите мне буквально минуту. — Он снова включил запись.
«Так. Теперь крупный план, — командовала Эста. Неизвестный оператор отошел назад. У нее в руках было что-то похожее на диктофон. — Мы всегда записываем разговоры по домашнему телефону. Семейное правило».
Она нажала кнопку и поднесла к объективу узкую коробочку.
И я услышала голос Мэри, полудетский, взволнованный, дрожащий в отчаянии.
«Тетенька, помоги мне, — молила она. У меня подступил комок к горлу. — Роджер говорит, что я должна избавиться от малыша. Если я откажусь, то он убьет его. Он сказал, что придет ночью, схватит его за горло и задушит одной рукой, тетенька! Богом поклялся! Тетенька, пожалуйста, помоги!»
Эста щелкнула выключателем и снова посмотрела в камеру:
«Если хотите знать, хороший ли отец Роджер Тисдейл, теперь, я думаю, у вас есть ответ».
— Это основная суть, ваша честь, — сказал Омар. — Далее начинаются вариации.
— В таком случае можно выключать. Я услышал достаточно. — Судья Брэнд снял очки, провел рукой по лицу и встал. — Пожалуйста, вернитесь в зал суда через сорок пять минут.
Слоан и его помощники стали кучкой в сторонке. Омар сжал мне руку.
— Ну, Вэлери, помолитесь немного. Хотя это не так уж и нужно. Дело в шляпе.
Он был так уверен в этом, что ринулся куда-то есть суп. Я одна сидела на скамейке в конце коридора под большим грязным окном, солнце пекло затылок. Закрыла глаза. Слышен был разговор Роджера с Келией, — нет, скорее ссора. Кажется, она предлагала ему «сделать глубокий очищающий вдох» или «оставаться в текущем моменте», и вдруг он рявкнул: «Заткнись! Прекрати нести ахинею, ясно? Я тебе не безмозглая домохозяйка, тронувшаяся на йоге!» Она вздрогнула, как от пощечины. Язык Роджера может ранить больнее любой руки. Видимо, Келии это теперь тоже известно.
Все, что я могла думать по этому поводу, — эта роза еще пообтреплет свои лепестки. Пусть теперь она выслушивает его резкие замечания, терпит прилюдные унижения и холодные войны. Помню, как-то раз к нам на обед пришли знакомые: какая-то Элексис, коллега по «Чердачной студии», и ее муж Стефан, пианист. Прихлебывая вино, мы обсуждали кинофильмы. Мне было тогда как-то особенно легко и весело, болтая, я что-то сказала про Das Boat, что-то о немецком солдате на подводной лодке.
— Das Boat? — начал глумиться Роджер. — Ты хочешь сказать, das BOOT?
Он произнес boot с немецким произношением, я же сказала Das Boat — то ли по-немецки, то ли по-английски. Неуклюжая попытка девушки, никогда серьезно не изучавшей языки, никогда не ездившей за границу. Я почувствовала себя водорослью среди этих отполированных академических жемчужин.
— Boot, boat — не знаю. — Я надеялась, что муж не будет устраивать сцену. — Откуда мне знать? Я испанский учила.
— Отлично, тогда скажи «лодка» по-испански, — Роджер сложил руки на груди и довольно улыбнулся друзьям.
После семи лет испанского я совершенно не помнила, как будет «лодка». В голове мелькали путаные слова и фразы: «Pelicula. Manzana. Man of La Mancha. Chimichanga».
— Я жду, сеньора Райан.
Кровь прилила к щекам. Элексис хихикнула. И тут произошло чудо.
— Barco, — сказала я, пораженная, что вспомнила, и злая, что пошла у него на поводу.
— Браво! — Роджер хлопнул в ладоши. — А теперь прогуляйся в cocina и свари нам cafe!
И захохотал, запрокинув голову. Элексис и Стефану, казалось, было неловко.
Я посмотрела на часы. Решение будет готово через шесть минут. Что, если Роджер все-таки получит полную опеку Пита? Что мне тогда делать? Я вспомнила короткий стишок, который выучила на одном из собраний «Анонимных переедающих»: «Боже, даруй мне силы принять то, что я не могу изменить…»
Как мы до этого докатились? Вспомнилась радость на лице Роджера, когда я показала ему в ванной тест на беременность, который он, кстати, вставил в рамочку. Как он бросался за йогуртом «Бен и Джери», когда я говорила, что мне его очень хочется. Как он массировал мои опухшие ноги на последних неделях беременности, как целовал каждый пальчик и писал на них «П-и-т-е-р» и «Э-м-и-л-и». Мы не знали, мальчик будет или девочка, пока Пит наконец не родился на свет, и когда это произошло, Роджер сам плакал как ребенок.
Все обещания и надежды на будущее, неужели они были лживыми и пустыми?
Вдруг мне на колени плюхнулся завернутый в целлофан «гадательный пирожок».
— Ну, вперед. Посмотрим, что нас ждет в будущем. — Надо мной возвышался Омар, холеный и гладкий, как лис, и полностью отдохнувший. А я тут сижу, как размякшее шоколадное яйцо в этой кофточке для беременных.
Я развернула пирожок и разломила его. Пусто. Я в ужасе смотрела на него, готовая заплакать.
— Пустой, да? — Он, казалось, едва удерживался, чтобы не сморщиться. — Ну, вы знаете, что это означает, а?
— Нет, Омар. А что это означает? — Я решила, что он что-то придумывает.
— Это означает, что возможности бесконечны.
— Правда? А я всегда думала, это значит, что я умру.
— Мы все когда-нибудь умрем, Вэлери. Но на меня снизошло откровение, что вы в ближайшем будущем никуда не собираетесь. И что пустой «гадательный пирожок» вовсе не знак чьей-то неминуемой смерти — вернее всего, он означает, что кто-то на кондитерской фабрике не справился с работой. Так что расслабьтесь, хорошо?
Он присел передо мной на корточки. Вот это гибкость! У меня ноги совсем не такие крепкие. Я бы ни за что не смогла вот так запросто присесть.
— Вэлери?
— Что?
— Слушайте дяденьку Омара. Все будет хорошо. — Он посмотрел на часы и вскочил на ноги (что меня тоже впечатлило). Схватил меня за руку и потащил в зал. — Пора! Надо прийти до судьи Брэнда, он не любит ждать.
Когда мы вернулись в зал, Роджер уже сидел там, но Келии не было. Брэнд устроился в своем кресле и откашлялся. Он выглядел усталым. Переложил на столе какие-то бумаги, бегло просмотрел их. Потом глубоко вздохнул и некоторое время просто смотрел — сначала на Роджера, потом на меня. Хотела бы я знать его мысли. И еще я хотела, чтобы все побыстрее кончилось.
— Я не из тех судей, которые верят в неприкосновенность материнского авторитета, — начал он, и сердце у меня камнем полетело вниз. — Хотя это правда, что между матерью и ребенком существуют неповторимые отношения. Мать носит и растит дитя в утробе, она рождает его на свет, кормит его собственным телом. — Брэнд откинулся в кресле, уставился в потолок и продолжал. — Но материнство гораздо обширнее процесса беременности, родов и грудного вскармливания. Кто идет к ребенку, когда он плачет по ночам? Кто создает для него уютный и аккуратный дом? Кто обеспечивает ему духовное и эмоциональное воспитание, чтобы он вырос хорошим молодым человеком? Кто?
Судья сделал паузу, и я застряла на фразе «уютный и аккуратный дом». Что он имеет в виду? Неужели кто-то сказал, что у меня в джипе с ноября валяются окаменевшие остатки «Хэппи Мил»? Или он узнал, что я купила недавно семь отверток «Филипс» и теперь ни одной не могу найти? «Господи, — взмолилась я, — если ты даруешь мне полную опеку Пита, я обещаю, что создам для него уютный и аккуратный дом. Сегодня же повешу всю одежду в шкаф и никогда не буду оставлять ее на стульях. Разложу все барахло под раковиной. Найду все инструменты и соберу их в специальный ящик. Или даже лучше — устрою в гараже мастерскую со специальными подставками в форме инструментов, чтобы их можно было легко найти. Господи, ну пожалуйста».
— Мистер Слоан, — начал Брэнд, — когда вы с вашим клиентом обратились ко мне с просьбой устроить одностороннее слушание дела, вы пошли, так сказать, окольным путем. Вы сказали, что имеете доказательства интимных отношений мисс Райан с другой женщиной. Точнее, что она ведет образ жизни лесбиянки. Я думаю, мистер Слоан, что вы выбрали этот окольный путь, полагаясь на недавние события в моей личной жизни, которые я пытался уберечь от общественного внимания. Вы хотели использовать эту информацию в своих интересах. Это низкопробное судопроизводство, мистер Слоан. И ошибочная стратегия.
Роджер обхватил голову руками и принялся раскачиваться. Омар под столом пожал мне руку. Судья повернулся ко мне.
— Мисс Райан, сегодня я слышал свидетельства, касающиеся ваших материнских качеств. Слышал о кострах на заднем дворе, о поделках из мыла, об ожогах и прочих вещах, которыми ваш бывший муж надеялся доказать, что вы не достойны получить полную опеку Питера Райана Тисдейла.
Роджер перестал раскачиваться и начал прислушиваться. В глазах блеснула надежда.
— Но если бы я забирал детей от родителей всякий раз, как им придет в голову поэкспериментировать со спичками, в штате, пожалуй, не осталось бы ребенка, который живет дома. Все бы воспитывались в чужих семьях — но и тогда они исследовали бы внешние границы приемлемого поведения. Дети всегда этим занимаются. То, что Пит тоже не чужд этому, не делает вас плохой матерью.
В порыве облегчения и благодарности за доброту судьи я начала всхлипывать. И не знала, смогу ли остановиться. Это была самая чудесная вещь, которую обо мне сказали за долгие годы. Омар гладил меня по спине, пока я пыталась успокоиться.
— Мистер Тисдейл, я готов был принять решение по этому случаю исходя из ваших отцовских достоинств. Я прочел ваше дело. Мне была известна сомнительная история с участием нескольких женщин. Но я собирался оставить этот вопрос в стороне от определения права на опеку.
Я затаила дыхание. Вся комната, кажется, тоже.
— Но я переменил точку зрения. Прочитав ваше дело еще раз и выслушав сегодняшние свидетельства, я убедился, что ваши отцовские качества неразрывно связаны со всей остальной вашей жизнью. Со всеми неудачными выборами, которые вы сделали как муж, с вашими лживыми поступками, с бесстыдными связями, с легкомысленной склонностью к юным девушкам и с отвратительной эксплуатацией филиппинской девочки-подростка.
О, радость! Мне хотелось схватить судью Брэнда и закружиться с ним по комнате. Как я любила этого человека! Но тут его лицо потемнело, он обернулся ко мне, и я поняла, что легко не отделаюсь.
— Мисс Райан, несмотря на возмутительное поведение вашего мужа, я убежден, что юный Питер имеет безусловное право общаться с отцом. Я делаю это на благо Питера, а не мистера Тисдейла — в такой ситуации я ни черта не присудил бы его отцу. Но Питеру будет гораздо лучше, если в его жизни будет присутствовать отец. Это факт, согласны вы с ним или не согласны. Таким образом, после тщательных размышлений — и, прямо скажу, несколько неохотно, — я решил предоставить полную физическую опеку Вэлери Райан и право контролируемого посещения Роджеру Тисдейлу. Мистер Тисдейл, вы можете посещать Питера Райана Тисдейла две субботы в месяц. Мисс Райан по своему усмотрению выбирает подходящие дни, посещения происходят в помещениях также по ее выбору. Посещения будут контролироваться мисс Райан или тем, кого она назначит себе на замену. — Судья Брэнд ударил молотком. — Объявляется перерыв.
Омар схватил меня и сжал в объятиях.
— Мы это сделали! — Он сиял.
Я знала, что должна быть счастлива. Мне предоставили полную опеку сына, и у Пита будет возможность общаться с отцом, что, по-моему, хорошо. Но я надеялась полностью отсечь Роджера от моей жизни, а теперь я привязана к нему — и к его подружкам — целых две субботы в месяц. На годы и годы. Я чуть не расплакалась.
Когда Пит вернулся домой, я долго и крепко его обнимала.
— Ты меня задушишь, мам.
— Прости. Знаешь, я очень-очень сегодня по тебе скучала.
— А что сказал судья?
Посадив Пита на колени, я поцеловала его в шею, там, где самая теплая и мягкая кожица.
— Солнышко, судья сказал, что ты будешь жить здесь со мной, а папа может навещать тебя через каждую субботу. Как тебе это?
— Нормально, — пробормотал Пит, пожав плечами. Он ковырял болячку на пальце.
— И по субботам, когда папа будет приходить, я тоже могу быть с вами!
— Значит, мы будем все вместе? Как семья?
— Вроде того. Что ты об этом думаешь?
Пит кивнул:
— Хорошо.
В компьютере меня ждало сообщение от мамы и еще одно от Билла Строппа. С мамой разговаривать не было никакого настроения, но Билл необходим, как стакан горячительного.
Вчера вечером перезвонила Биллу и была благодарна за отсутствие вопросов о суде. О моей жизни у него была самая общая информация, и я хотела это так и оставить. Он знал, что я развелась, что у меня есть ребенок, и, может быть, имел смутное ощущение, что у меня появились какие-то деньги, но и только. Скорее всего, он ничего не знает о Роджере и его запятнанной репутации, ему нет дела до моей бывшей психотерапевтической карьеры и ее бесславного конца. Мы никогда не говорили о чувствах, о семье, никогда не касались главных вопросов и не заботились о болтовне. Но наш молчаливый и тайный сговор создавал близость куда более глубокую, чем та, которая у меня была с другими мужчинами.
— Я хочу тебя видеть.
От сдержанной серьезной настойчивости его голоса у меня перехватило дыхание.
— Не могу, — прошептала я, понимая, что Пит уже вырос и может подслушивать. — Это не значит, что я не хочу. Но мне нужно быть дома. Не могу оставить сына одного.
— Когда он ложится спать?
— В девять или в полдесятого.
— Он крепко спит?
— Обычно да.
— Тогда позволь мне прийти к тебе. Сегодня поздно вечером.
Сердце заколотилось. В доме не было любовников с тех пор, как Эдди хотел помочь мне найти Роджерово золото. Встречи у Билла дома давали массу преимуществ. Это позволяло оградить Пита и не волноваться о том, что могут подумать соседи.
— Никто меня не увидит. — Он как будто читал мои мысли. — Не бойся.
Несколько секунд я раздумывала, и он прорычал:
— Ты мне нужна.
— Хорошо, — сдалась я, польщенная таким яростным желанием. — Только попозже. В десять.
Раздались гудки. Положил трубку.
Весь оставшийся вечер я носилась с Питом, медленно впитывая всю важность решения судьи Брэнда. Пит со мной. Мне дано законное право полной опеки. Я буду растить его без влияния Роджера, без его вмешательства. Я буду принимать все религиозные, медицинские, образовательные и моральные решения, влияющие на рост и развитие сына. Чем не повод порадоваться? Но я не могу избавиться от мысли, что обделила Пита. Благодаря мне он будет безотцовщиной. По статистике это значит, что теперь Пит с большей вероятностью может попробовать наркотики, уйти из школы, предпринимать попытки самоубийства. Я в восторге от того, что Роджер удален из моей жизни, но не уверена, что это благо для сына.
К половине десятого Пит крепко спал. Я приняла душ, надела чистые джинсы-стрейч и любимую майку — синюю, с рубчиками. Побрызгалась туалетной водой, которая нравится Биллу, «Тайный Ангел Виктории». Не хотелось чересчур мазаться косметикой, но и с голым лицом его не стоило встречать. Слегка провела блеском по губам.
К одиннадцати Билла все еще не было. Позвонила ему домой — никто не ответил. Решила, что он передумал. Если бы я не была так измотана, обиделась бы. К одиннадцати сорока я была в постели, смотрела повторение «Такси» и жалела себя. В полночь выключила телевизор и постепенно погрузилась в сон.
Снилось, что я плыву на спине в какой-то тихой воде, вокруг чудесный день, синь и солнце. Я совершенно голая, и мне очень хорошо. Подплываю к берегу, выхожу и ложусь на полотенце. Чувствую, как под мощными ласковыми лучами испаряется с тела каждая капля. Подходит мускулистая немецкая овчарка, и я интуитивно понимаю, что бояться не надо. Лежу неподвижно, собака водит носом и языком по моему лицу, глазам, шее. Наступает лапой на грудь, и я чуть шевелюсь, чтобы лечь поудобнее.
Я открыла глаза. Билл Стропп оседлал меня и мягко стягивает с груди майку. Воздал должное одной груди, потом другой, — казалось, я все-таки сплю, пока он не сказал: «Тебе надо срочно найти другое место, чтобы прятать ключи». Я выпрямилась, выгнув спину, подставляя тело под его теплые поцелуи. Сон еще не отпустил меня, но горячая волна уже накрывала. И вдруг я застыла — что, если Пит войдет? Кажется, Билл прочел мои мысли: «Я запер дверь». Обняла его ногами за талию и почувствовала, как кровать — нет, вся комната — дрожит и ходит в одном ритме с нашим желанием. Так было долго, и вдруг стало слышно пение малиновок в старых липах за окном: я поняла, что мы уснули. Вставало солнце. Я совсем открыла глаза. Он лежал, опершись на локоть, и смотрел на меня.
— Ты красивая, — сказал он. («Кто, я?» — чуть не вырвалось.) — Я лучше пойду, пока твой малец не проснулся.
Точно, он телепат.
— Спасибо. — Я протянула руку, погладила твердый плоский живот. Внизу тут же зашевелилось. Убрала ладонь.
— Может, на этой неделе сходим в приют для животных, — сказал он.
— А?
— Найдем тебе собаку.
— А как же ты будешь пробираться ко мне посреди ночи?
Он улыбнулся:
— Мне это не помешает.
Откинулась на подушку и смотрела, как он натягивает на длинные ноги тренировочные.
— Подумаю. Не знаю, выдержу ли я еще одного питомца.
Было почти шесть. Я чуть не предложила приготовить завтрак, но передумала. Оставь все как есть, сказала себе. Не усложняй.
Черт. Сейчас почти полночь, а я только что вспомнила — завтра у Пита подготовка к походу с «Тигренком». До сих пор не пришила эмблемки ему на рубашку. Интересно, можно ли их приклеить.
Пит вернулся после «Тигренка» с брошюркой о походе «Папа и я».
— Можно я пойду с папой? Можно?
— Ну, я не знаю.
— Почему ты мне не разрешаешь? — В голосе уже были слезы.
— Пит, подожди. Я же не сказала «нет». Я сказала, что пока не знаю. Есть разница?
Мне хотелось, чтобы Пит пошел в поход, только не один на один с Роджером. Надо найти кого-то, чтобы присмотрел за ними.
Но кого? Мой отец умер, бывший свекор не годится.
— Пит, зайчик, я понимаю, что ты хочешь услышать ответ сейчас, но я сейчас не могу. Мне нужно кое-что обдумать.
— Я так и знал! — закричал он. — Только я, я один буду там без папы! Это нечестно!
Схватил со стола керамическую подставку под чайник, которую сам раскрасил для Геракла ко дню рождения, и швырнул ее на пол. У меня заломило висок. Предвестник мигрени. Присела на колени, стала собирать кусочки.
— Помоги мне, Пит, дай бумажный пакет из шкафчика.
— Сама возьми! — орал он.
Я ужаснулась. Такие вещи с ним редко случались. Понятно, что Пит тяжело пережил развод, как любой ребенок. Но я и представить себе не могла такую перемену в характере. Впрочем, слава богу, что его возмущение нашим разводом стало наконец выходить наружу. Он больше не сосет палец, он орет на меня и швыряет подставки. Побежала за ним наверх, хотела поговорить, но он заперся в комнате — тоже впервые. Через час Пит спустился вниз, веселый и спокойный. Я сказала ему, что развод дело нелегкое. Пыталась еще раз уверить сына, что мы с папой оба любим его и никогда не перестанем. Весь мой монолог он послушно выслушал, кивая, но вряд ли хоть одно слово до него дошло.
Мне нужен провожатый для похода. Полный тупик!
Мне очень хочется вернуть в свою жизнь хотя бы какое-то подобие работы. Деньги мне не нужны, но сидеть дома, пока Пит в школе, мучительно скучно. Сначала я думала, что время заполнить будет легко. Буду ходить в клуб или заниматься с персональным тренером (которого все еще не наняла). Изобретать для Пита великолепные блюда (сейчас он признает только четыре продукта: арахисовое масло, тортеллини без соуса, тосты с клубничным желе и сухие мюсли). Могу весь день проводить с друзьями (Донна Голд занята ремонтом, Линетт постоянно скребет и моет, а с Дианой я до сих пор не могу до конца освоиться).
Мне снова нужна работа. Деньги позволяют открыть любой магазин, какой захочется. Но это не мое. Вернуться на прежнюю работу в коллективе будет трудно, учитывая официальную и неофициальную субординацию, лицемерие и подковерные игры, неизбежные в любом офисе. Решила позвонить Дейлу. Может, мы чем-то займемся вместе? Чем больше я об этом думала, тем больше мне нравилась эта мысль.
— Хм-ммм, — задумался он. — Слушай! У меня идея — супер! О господи, Вэл, это тебе будет по вкусу!
— Ну? Что?
— Покупка Центра!
— Что-что?
— Я сказал, покупка Центра! Деньги есть. Я слышал, у них финансовые проблемы, и они ищут кого-нибудь, кто взял бы на себя эти дела. Городская больница рассматривала вопрос, но, как я слышал, это безнадежно.
Я даже дышать перестала. Я? Хозяйка Центра?
— Представляешь себе физиономию Кейденс Брэдли, когда объявят о новом хозяине… а это ты!
Сумасшедшая, просто дикая идея. И очень соблазнительная.
Так взбудоражена, что не могу заснуть. Перспектива стать руководителем Центра слишком интригующая, чтобы хоть на секунду забыть о ней. Стоит закрыть глаза, как мозг начинает вибрировать. Значит, лучше пока оставить мысль о постели и приняться за дневник.
Готова ли я снова связаться с Центром? Не уверена. Когда-то я считала, что мое душевное равновесие и чувство собственного достоинства можно сохранить, только сделав перерыв, и снова, со свежими силами начать карьеру. Или не начать. Но в любом случае больше никогда не соваться в Центр. Теперь я пришла к другой точке зрения. Лучшее, что я могу сейчас сделать для моего душевного равновесия и чувства собственного достоинства — завершить полный круг, вернуться в место, где моя карьера когда-то расцвела и закончилась. Мирно работать с женщиной, которая одним ледяным взглядом могла сделать меня заикой. Кейденс Брэдли, она же Стервозная Амазонка, могла привести меня в крайнее отчаяние очень незначительным усилием — поднятой бровью, раздутыми ноздрями, пренебрежительным взмахом руки с элегантным маникюром. Ее излюбленной и откровенно враждебной манерой было молчание. Когда я входила в комнату, она не то что не приветствовала меня, даже головы от бумаг не поднимала. Но как только появлялся кто-то еще, она бросалась к нему или к ней с преувеличенным энтузиазмом, словно желая сказать: «Ну наконец-то пришел человек, с которым стоит поздороваться!»
Были, конечно, и более явные действия. Приходишь, допустим, на собрание терапевтов и видишь, — судя по недоеденным круассанам и пустым кофейным чашкам, — что все остальные неплохо проводят здесь время уже, как минимум, полчаса. Похоже, Кейденс взяла моду проводить «собрание перед собранием», на котором обсуждались и принимались все жизненно важные решения. Когда я приходила, повестка дня приближалась к концу и обсуждать было практически нечего. Каких только предлогов не изобретала Кейденс для моей изоляции. «Я знаю, что вы все утро возились с клиентами». «Хотела послать вам сообщение о том, что время изменилось, но сообщение не прошло». «Думаю, что повестка дня была вам не интересна». Отношения портились, и она перестала утруждать себя стряпаньем этих отмазок. Она меня просто выжила.
Как кобель, которого вовремя не кастрировали, Кейденс обладала колоссальным собственническим инстинктом. Она не стеснялась метить территорию. Впрочем, это была тонкая работа, не зная Кейденс, можно было подумать, что она просто хочет помочь. Однажды она назначила мне в ассистенты студентку-психологиню, причем я никогда не просила об ассистенте и совершенно не хотела, чтобы эта девица таскалась за мной целыми днями. Попросила Кейденс перевести ее к одному из социальных работников, что она и сделала в конце концов, надувшись и закатив глаза. В другой раз она отправила мою секретаршу на трехдневный компьютерный семинар, видимо, чтобы улучшить ее пользовательские навыки. Мне она об этом сказать не удосужилась и, конечно, не назначила секретарше замену.
Никогда не забуду, как она внезапно отменила форум «Открытое мнение» — мое детище — и даже не предупредила меня. Три года жизни я потратила на разработку «Открытого мнения», задачей которого было прояснение природы психических заболеваний. Он получил две государственные награды, даже был отмечен президентом, но Кейденс Брэдли было на это наплевать. Минута — и она навсегда перечеркнула «Открытое мнение». Нет выбора, сказала она. «Открытое мнение» не принесет прибыли и вызовет отток персонала из Центра.
Тем не менее я не жаловалась. Может, Кейденс и была гиеной в коллективе, но нельзя отрицать, что Центр расцвел под ее бдительным руководством. Она способствовала расширению его влияния, установила прочные связи с девятью ведущими больницами в регионе, разработала приличный веб-сайт. Словом, превратила Центр из конторы типа «ни шатко ни валко» в серьезную, четко функционирующую организацию.
Но эта серьезность и четкость имели оборотную сторону. До назначения Кейденс Центр был оживленным местом профессионального общения, я чувствовала, что меня там уважают и ценят. Когда я говорила на летучках, коллеги обращали на это внимание, и мои предложения (такие, как «Открытое мнение») часто осуществлялись. Появление Кейденс вызвало несколько расхолаживающий эффект. Стоило предложить что-нибудь новое, как люди инстинктивно смотрели на Кейденс, на ее реакцию. А ее реакция, если она вообще давала себе труд отреагировать, всегда была негативной. В коллективе прекратился мозговой штурм. Планы выдвигала только Кейденс, персонал существовал для того, чтобы их выполнять. Общее согласие перестало быть целью, стало не важно, согласен кто-то с Кейденс или нет. Она могла в одностороннем порядке устанавливать свою политику и менять ее, начинать и завершать проекты.
А теперь я могу покончить с властью Кейденс Брэдли… если, конечно, решу купить Центр. Теперь надо все-таки немного поспать, или завтра я буду ни на что не годной.
Утром позвонила Диана. Спросила, как я смотрю на то, чтобы записаться с ней в секцию карате.
— Это отличный способ привести себя в форму, — ворковала она.
Намеки на отсутствие формы меня раздражали, хотя это сущая правда. Ненавижу, когда другие намекают на то, что мне и так известно: я пончик.
— Не знаю, Диана. Карате не мой стиль. Я не сторонница насилия.
— Ну конечно. — Диана хихикнула.
— Что-что?
— Я знаю, ты любишь считать себя этакой Индирой Ганди. Но согласись, ты бы Роджеровы яйца вязальной спицей проткнула, если б могла. А уж что бы стало с его маленькой подружкой, одному богу известно.
Диана была права. Роджер даже не единственный предмет моего воинствующего отвращения. Куда более жестокие фантазии посещали меня насчет Алисы и Кейденс.
— Кроме того, цель вовсе не в том, чтобы причинять людям боль. Это личностное развитие.
— Слушай, я терпеть не могу эти слова. От них за версту пахнет махровым феминизмом девяностых.
— Прекрасно. Тогда подумай, какой это потрясающий способ воспитать силу духа. Уверенность в себе. Почувствуй себя сильной, как миллион буйволов.
— Я и так чувствую себя как миллион буйволов. Миллионы, миллионы буйволов.
— Так, попробуем с другой стороны. Тренер там очень симпатичный, остроумный и… одинокий.
— У меня в жизни уже есть один симпатичный парень, — упиралась я.
— Нет, Вэлери, у тебя в жизни есть один твердый хрен. Большая разница.
Опять она права. Билл Стропп в постели бесподобен, но в мужья однозначно не годится.
— Дай подумать. Одинокий, и к тому же гей. Или одинокий, потому что его бывшая жена сумасшедшая. Или оба сумасшедшие. Правильно?
— Нет. Одинокий, жена умерла. Детей нет, потому что у этой жены, мир ее праху, были проблемы по женской части. Как тебе?
Я почувствовала себя виноватой. И отчего-то довольной, что только усилило чувство вины.
— Ну давай, Вэл. Это будет забавно. Занятия около двенадцати, Пит в это время в школе. Тебе даже нянечку не надо будет искать. Давай, ну пожалуйста. Ну пожа-а-а-луйста!
Диана меня доконала. Я согласилась попробовать. Схожу на несколько занятий, так, чтобы была возможность бросить, если действительно не понравится. И потом, основы самозащиты мне не повредят. А если в процессе обучения сброшу пару фунтов — тем лучше.
Утром сижу в кафе с Питом, ем свой обычный завтрак (яйцо всмятку и румяный рогалик с маком). Мне ужасно себя жалко — Билл Стропп собирается переехать в Аризону. Если это случится, бог знает когда у меня еще появится возможность снова заняться сексом. Похоже, у меня был грустный вид. Пит оторвался от книжки о короле Артуре и спросил:
— Мам, что случилось? Ты о папе думаешь?
Пит никак не может расстаться с мыслью, что когда-нибудь он снова будет жить с обоими родителями, что мама с папой все равно любят друг друга и что развод всего лишь большая глупая ошибка. Я улыбнулась.
— На самом деле, солнышко, я ни о чем особенно не думаю.
Собрав пальцем с тарелки мак и отодвинув ее, я решила пока завязать с мужиками, но где-то возле стойки раздалось громкое «Ой!». Я обернулась. Высокий, просто восхитительный парень стоял почти за моей спиной, сунув в рот мизинец. Заметил мой взгляд и показал на термос с насосом.
— Горячий! Осторожно, не обожгитесь.
Меня удивил его акцент. Наверно, британец. Или из Южной Африки. Глубокий и теплый голос. Он сел за столик рядом с нашим, я старалась не смотреть в его сторону. Медовые кудри, густые, как у мальчика, хотя на вид ему было года сорок три, может чуть постарше. Темный загар, волоски на руках выгорели почти добела. Как у охранников. Слегка выцветшая футболка цвета индиго, свободные черные брюки. У него было телосложение человека, кормящегося физическим трудом, — строителя или фермера. Морщинки-лучики вокруг глаз, голубых, как Атлантика, придавали его лицу восторженное выражение, даже когда оно было расслаблено. В глазах светились ум и доброта, хотя за ними проглядывала и жесткость. Нос выступающий, но вполне гармоничный, сочные губы. Ярко-белые ровные зубы, между двумя передними соблазнительная щелка. Большие могучие руки. Обручального кольца нет, но я заметила на безымянном пальце едва различимую выемку — видимо, кольцо там было, хотя довольно давно.
Он заметил, что я его разглядываю, улыбнулся. Пошел за новой чашкой и спросил, не принести ли мне тоже.
— Да, с удовольствием. — К этому моменту кофеина во мне хватило бы на то, чтобы пробить потолок.
Он наклонился за чашкой, и я почувствовала запах его кожи — чистый и свежий, как дождевая вода. Когда он вернулся с кофе, на меня накатило совершенно безумное ощущение. Словно я знала его всегда, словно мы были женаты в прошлой жизни, словно какая-то ниточка уже связывала нас — прекрасная, как шелк, и упругая, как паутина. Реально между нами была только улыбка, но я чувствовала себя безмятежно счастливой и родной этому незнакомцу.
Похоже, я сходила с ума.
— A-а, это великий Артур. — Он заметил Питину книжку и придвинулся ближе. — А это прелестная Гиневра, — и посмотрел на меня. Я чуть не потеряла сознание.
Пит, который обычно с чужими замыкается, улыбнулся ему:
— Вы любите короля Артура?
— Кто же его не любит? — незнакомец улыбнулся в ответ и слизнул крошку сыра с великолепной нижней губы. — Ведь он вынул меч из камня, когда был еще постреленком, как ты. А этот подвиг оказался не под силу даже самому могучему рыцарю.
Пит смотрел на него во все глаза, и хотя я только что собралась отдохнуть от мужчин, стало ясно — нужно узнать его имя. Может быть, если будет на то воля господня, он попросит у меня телефон. Интересно, он думает о том же? Наши взгляды встретились, он уже открыл рот… тут Пит потянул меня за рукав И СКАЗАЛ, ЧТО ХОЧЕТ ПИСАТЬ! Я понеслась с ним в туалет, где писанье превратилось в более тяжкое испытание (видимо, круассан и шоколадное молоко не пошли ему впрок). Когда я наконец выбралась из туалета, восхитительный мужчина с британским или североафриканским акцентом уже ушел!
Ну и пусть. Не очень-то и хотелось.
Так, первый шаг сделан. Я позвонила Нэнси Куперман из «Ассоциации Бэрлоу», попросила ее рассмотреть возможность покупки Центра. Она не особенно вдохновилась.
— Есть гораздо лучшие способы потратить деньги. Могу предложить вам дюжину вариантов для оптимизации доходов, но покупка Центра не входит в их число.
Хотела ответить, что дело тут в мести, а не в оптимизации доходов. Она все равно не поняла бы. Решила оставить все при себе.
— Наверняка вы правы, — сказала я. — Но там работает множество людей, и прекрасно работает. Будет возмутительно, если Центр закроют из-за нехватки денег.
Нэнси не торопилась с ответом. Видимо, взвешивала свои возможности. Согласившись на такой невыгодный проект, она поступит непрофессионально. А начав спорить, может потерять клиента, то есть меня со всеми моими деньгами. Ситуация была щекотливая, требующая деликатных действий, которые Нэнси и предприняла.
— Я поняла вашу мысль, — сказала она. — Дайте мне возможность все разузнать. Несколько дней, хорошо?
— Хорошо. Но я не хочу затягивать это дело. Надо действовать быстро, пока меня не опередил другой покупатель.
Большинство моих безумных идей теряют свою привлекательность с течением времени (покупка пони, изучение японского, покупка оборудования для фондю, открытие яслей-сада, покраска волос в черный цвет). Но чем дальше, тем сильнее я стремлюсь к руководству Центром. Я действительно ничего не знаю об управлении предприятием таких размеров (да и любых размеров), но хороших помощников наверняка смогу найти.
— Нэнси?
— Да, Вэлери?
— Пожалуйста, не разглашайте того, что вы работаете на меня. Мое имя не должно упоминаться. Я передаю вам все юридические полномочия, и для всех официальных лиц вы единственная, с кем они могут сейчас говорить по этому поводу.
— Поняла. Я свяжусь с вами, как только будут более определенные сведения.
Роджер хочет увидеться с Питом в эту субботу. Я почему-то надеялась, что он станет таким отсутствующим папой, каких изображают в радиоспектаклях: эти сволочи забывают день рождения собственного ребенка и звонят всего пару раз в год.
Как невыносимо писать такие вещи! У моего сына должен быть папа, который помнит о его дне рождения и звонит каждый день, а не раз в год. Но присутствие Роджера в жизни Пита автоматически означает его присутствие в моей жизни, что вызывает у меня приступ клаустрофобии.
Рассказала Роджеру о походе с «Тигренком», предложила перенести его посещение на эти дни. Он был в бешенстве, когда я сказала, что один из моих друзей-мужчин будет контролировать его общение.
— Что это за бред, Вэлери? — взвился он. — Ты что, думаешь, я собираюсь похитить собственного ребенка?
— Понятия не имею, что ты планируешь делать с Питером.
— Ах, теперь, значит, это уже Питер? — обезьянничал он. — И с каких пор ты стала его так называть?
— Роджер, у меня нет на это времени.
— Нет, в самом деле. Скажи мне. С каких пор Пит стал Питером? Это твоя идея? Или какой-нибудь осел Билл Стропп предложил?
Откуда, черт возьми, он знает про Билла Строппа?
— Роджер. — Я старалась говорить нейтрально, как бы отстраняясь от него. — Одно из великих преимуществ развода состоит в том, что мне больше не надо с тобой бороться. Если ты не против, мне пора.
— Слушай, извини меня. Я не хотел никакой борьбы. Мне ведь тоже трудно, понимаешь?
Я не ответила.
— Пожалуйста. Позволь мне пойти с Питом в поход без… без сопровождающих. Пожалуйста. Вэл, поверь мне.
— Мне пора. — Я быстро положила трубку, чтобы он не успел вставить слово.
В браке с Роджером было тяжело, но быть с ним в разводе, кажется, еще тяжелее.
Майкл Авила согласился составить Питу компанию в походе с «Тигренком». Теперь у меня есть две недели, чтобы между ними завязались какие-то отношения. Пригласила Майкла на ужин. Он спросил, можно ли прийти с подругой. Видимо, он до сих пор убежден, что можно заставить себя стать гетеросексуалом. Что ж, удачи, что я еще могу сказать.
Позвонила Нэнси Куперман, сказала, что разговаривала с Томом Фрэнсом, управляющим Центра. Когда она упомянула о своем анонимном клиенте, рассматривающем возможность покупки Центра, он очень заинтересовался. У него уже была подготовлена брошюра-предложение для несостоявшейся сделки с больницей, на следующей неделе она будет у меня в руках.
— Заявленная цена — полтора миллиона, — сказала Нэнси.
— И все? Вы уверены? — Может, богатство мне уже приелось, но полтора миллиона по меньшей мере не выглядели кучей денег за целый центр изучения психических болезней.
— Ну, я могу убедить их повысить цену, — отозвалась Нэнси.
Я только через секунду поняла, что она шутит.
Очень хочется рассказать Дейлу, но я дала себе слово, что ни одна живая душа не узнает, даже мама. Если до Кейденс дойдет, кто стоит за этой сделкой, все пропало.
Ужин с Майклом прошел очень мило. Он принес карточки с покемонами (среди них были довольно редкие, голограммные, с Алаказамом), чем совершенно покорил Пита. Подругой Майкла оказалась Лоринда, пухленькая школьная учительница с ярко-голубыми глазами и звонким смехом. Она больше походила на любимую бабушку, чем на подружку. В целом они довольно милая, хотя и странная пара.
Родительские муки распространяются и на всякую ерунду из далекого детства. Какая-то кармическая штука: только ты перерос обиды на всяческие дразнилки, изгнание из компаний и детские унижения (не говоря уже о домашней работе по математике), как через это начинает проходить твой ребенок, и ты страдаешь от его мучений. Какой бы опыт ты ни приобрел с годами, он тут же становится тоньше волоса, и ты снова возвращаешься туда же, в среднюю школу. Шэрон Финли снова заявляет, что у тебя самые противные волосы во всей средней школе и ты, конечно, не можешь играть в тетербол с ней и с Лайзой Моргенстерн, потому что они входят в клуб, который называется «Клуб классных девчонок». В этот клуб могут войти все, кроме Вэлери Райан, ведь у нее противные волосы.
Как бы ты ни пыталась проявить мудрость и спокойствие, когда ребенок с плачем приходит домой, на самом деле с губ рвется одно: «Только скажи мне, кто этот щенок, я сама его подкараулю и отлуплю до полусмерти».
Пит сегодня пришел домой в слезах. Оказалось, что Грегори Джеймс Мартиндейл собирается как следует отметить день рождения — устроить вечеринку с клоунами, фокусником и пони — и этот маленький ПОДЛЕЦ пригласил ВСЕХ, весь класс, кроме Пита. Грегори раздавал приглашения В ШКОЛЕ, что в принципе ЗАПРЕЩЕНО, и весь остаток дня дети просто бесились.
Что еще хуже, дом Мартиндейлов от нашего на расстоянии плевка — через ручеек за нашим забором, примыкает к участку Билла. Когда деревья облетают, их двор становится как на ладони. В этот день нам придется куда-нибудь уехать.
Когда Пит пришел в таком состоянии, я чуть не заплакала вместе с ним. Потом взбеленилась. Что это за родители, которые разрешают ребенку так поступать? Да я лучше сама отменила бы праздник, чем позволила Питу вот так намеренно кого-то исключить. Потом я поняла, из-за чего весь сыр-бор.
Пит и Грегори играют форвардами в футбольной команде, но Грега никогда не выпускают на поле надолго — если честно, он недотепа. Однажды я попросила тренера дать ему побольше минут — это же детская команда, в конце концов. Каждый должен поиграть. Тренер вежливо выслушал меня и заметил:
— В этом городе футбол — серьезное дело. Если вам нравится что-то менее конкурентное, запишите Пита в художественный кружок или еще куда-нибудь. Хотя это было бы нелепо — ваш сын чертовски хорошо играет. Почему бы вам просто не посидеть на трибуне и не полюбоваться им? А тренировку предоставьте мне, ладно?
Месяц назад наша команда играла с «Пантерами», лучшей командой в лиге. Победившие должны были играть на окружном чемпионате. Грег, как обычно, протирал штаны на скамейке, а Пит играл, и играл хорошо. Ближе к концу игры тренер решил дать Грегу шанс, но через две минуты выдернул его обратно и опять пустил Пита. Киппи, мать Грегори, закричала, а Грег-старший, который был в колледже звездой баскетбола, собрался, похоже, оторвать тренеру голову.
Потом Пит забил решающий гол, толпа ревела. Родители ринулись на поле и окружили его, смущенного и гордого. Пит стал героем, а Грегори Джеймс упустил свой шанс. Я ему очень сочувствовала.
После игры я хотела поговорить с Киппи, но она только злобно таращилась на меня, пока Грег-младший бил кулаком по скамейке и размазывал по лицу слезы. Как последняя идиотка, я отправила Пита к нему поговорить, и он пошел, но Грег отвернулся и показал Питу кулак.
— Иди отсюда! — крикнул он. — Сосунок!
Тут подошел Грег-старший, положил руку на плечо сына.
— Ты не виноват, — сказал громко, чтобы мне было слышно. — Тренер просто жалеет Пита, потому что он из разбитой семьи. У него нет папы, чтобы с ним поиграть. А у тебя есть.
— Что, извините? — У меня в горле закипела ненависть. — Что вы сейчас сказали?
— Что слышали. — Он даже не обернулся.
Я, как могла, старалась помириться. Поймала его за рукав.
— Послушайте. Я знаю, что вас это очень огорчает, и мне тоже очень неприятно, но…
— Неприятно? — оборвал он. — А вам-то что неприятно? Ваш ребенок — самый здоровый кабан на всем поле! Всем дорогу перегородил!
Я хотела ответить: «А ваш — просто ленивая задница, поэтому тренер его и не ставит!» Но едва я открыла рот, брызгая слюной, красная, толстая, как борец сумо, стало ясно, что разговор окончен. Дипломатия была пустой потерей времени, а ответные оскорбления могли вконец меня довести. Взяла Пита за руку и ушла.
Сначала позвонила Линетт, чтобы быть до конца уверенной. Да, сказала она, у Грега будет день рождения, да, с клоунами, с пони и фокусником. Линетт уже слышала, что Пит единственный во всем классе не получил приглашения.
— Бедненький! — сочувственно кудахтала она. — Геракл сказал мне, что Грег прямо устроил сцену из раздачи этих фиговых приглашений. Ему бы это ни за что не сошло с рук, если бы сегодня не было замены.
Так. Вот почему Грегу разрешили раздавать приглашения во время уроков. Заменяющие учителя чаще всего не в курсе и просто молча соглашаются.
Каким-то чудом я нашла в кухонном ящике школьный справочник — когда на меня нашло недавно хозяйственное настроение, сунула его к телефонным книгам. Позвонила Киппи Мартиндейл. Надеялась убедить ее изменить свое решение. Пит совсем расклеился. Наверняка мы можем оставить позади этот глупый футбольный инцидент и подружить мальчиков. Но она и слышать об этом не хотела.
— Извини, Вэлери, Грегори высказался очень определенно. Он не хочет, чтобы Пит был у него на дне рождения. И у меня язык не повернется обвинить его.
Я проглотила комок. Если б можно было по телефону дотянуться и удавить эту женщину!
— Прекрасно. — Я положила трубку.
Пит с надеждой смотрел на меня.
— Прости, солнышко. Я сделала, что могла, но Грег со своей мамой сейчас не очень любезны.
— Ничего, мам. — Пит вытер глаза.
— Эй, — я погладила его по спине, прикидывая, сколько стоит пони. — Хочешь, мы куда-нибудь сходим в этот день? Повеселимся. Куда пойдем? Выбирай.
Пит опять заплакал. С каждым всхлипом его костлявой грудки я представляла удар о стену крашеной головы Киппи Мартиндейл.
Все утро провела в постели с Биллом Строппом. Он накормил меня клубникой и сказал, что решил переехать на Запад — быть поближе к детям. Я не впала в отчаяние, даже не расстроилась. Я как-то всегда знала, что Билл Стропп должен быть неземным и мимолетным, как ангел. Сказала ему, что собираюсь заняться карате. Он обхватил пальцами мой бицепс и сжал его.
— М-ммм… ты будешь крепким орешком. Это мне нравится.
Он провел пальцем по моим губам и поцеловал глубоким и долгим поцелуем, разбудившим все нервные окончания. Мы занялись сексом в третий раз, игриво и медленно. Даже не знаю, достигла ли я вершины, но это было не важно — так хорошо, тепло, счастливо и свободно я себя чувствовала. Мы оба заснули. Открыв глаза, я поцеловала его в последний раз. Он скоро уедет, и мне было пора.
Вторым замечательным событием этого утра (первым был секс) стало решение проблемы с днем рождения Грегори Джеймса Мартиндейла.
— Сделай вот что, — сказал он, натягивая джинсы. Нижнего белья он не носил, и небольшая характерная деталь напомнила мне, как я наслаждалась общением с Биллом Строппом эти несколько месяцев. — Устрой Питу собственную вечеринку.
— Но у него же нет дня рождения.
— Ну и что? Устрой просто так. Причем в тот же день, но с полудня до трех. Подумаешь, Мартиндейлы наняли пару клоунов и завалящего пони. Ты можешь нанять целый цирк. Пит пригласит всех в классе, кроме Грега Мартиндейла, который может полюбоваться обалденной Питиной вечеринкой со своего заднего двора. Как тебе?
Я сказала, что это ребячество, но про себя подумала, что идея хоть и злая, но восхитительная.
— Ты не очень-то любишь этого парнишку, да?
— Он швырял камни в мою собаку. Недавно застал его. Обычный маленький ублюдок.
Проходя по дорожке перед домом Билла, я бросила взгляд на дом Мартиндейлов. Белый коттедж под щипцовой крышей, черные ставни, сбоку маленький гостевой домик, построенный с нарочитой солидностью. И тут я ее увидела. Киппи Мартиндейл. Стоит у окна на втором этаже за тюлевой занавеской. И смотрит на меня. В бинокль! Вот от кого Роджер узнал про Билла. Киппи, мстительная и ожесточенная, доложила ему! Но из-за чего? Из-за глупого футбольного эпизода? Или у нее есть другая причина меня ненавидеть?
Нет времени вычислять. Надо планировать вечеринку!
Может, любовь и нельзя купить за деньги, но я обнаружила, что практически все остальное имеет свою цену. Позвонила Элекси Чен в «Потрясающий вечер», Чикаго. Я читала о ней в «Пипл». Чен работает со знаменитостями и городскими аристократами, неудивительно, что на звонок безработной футбольной мамочки из какого-то пригорода она не очень-то любезно отозвалась. Тогда я произнесла три магических слова: «Деньги не проблема», — и Элекси Чен вдруг стала моей лучшей подружкой, внимательной, говорливой и угодливой.
Через минуту она уже уверяла меня, что есть несколько «сногсшибательных» идей, и если не скупиться, недостаток времени не помеха.
— Слушай, Вэл, — щебетала она, словно знала меня всю жизнь, — помнишь, как отменили концерт из-за болезни певицы? Она не заболела на самом деле. Просто работала на меня. Я ей заплатила двойную ставку, чтобы она спела на новогодней вечеринке Стиви Спилберга!
Стиви Спилберг? Вот это да.
Не терпится рассказать Питу. Честно признаться, еще больше не терпится, чтобы Пит поделился этой новостью с Грегори Джеймсом Мартиндейлом — его не приглашают на вечеринку вечеринок!
Я передумала. Исключить Грега Мартиндейла было бы мелкой местью, недостойной взрослого человека. Придется пожертвовать своими карательными замыслами и сделать разумный выбор: щенок получит приглашение.
Сегодня — два больших события. Элекси Чен позвонила насчет Питиной вечеринки, и Нэнси Куперман доложила об окончательных расчетах покупки Центра. Я дала добро на оба дела. Если ничего не сорвется, это будут две самые впечатляющие покупки в моей жизни. Да, надо сварганить на компьютере приглашения.
Ну и абракадабра будет на дне рождения у Грегори Джеймса Мартиндейла! Покривляется какой-нибудь никчемный пьяница, чьи неуклюжие трюки даже малые дети способны раскусить: «Эй, ты его за спину спрятал!» И все такое.
У нас фокусником будет Дэвид Копперфилд. А клоуны — у нас их будет целых шесть, со всеми клоунскими причиндалами, прямо из цирка «Большое яблоко». Поскольку праздник без музыки не праздник, Элекси пригласила Аарона Картера. Полная стоимость: девятьсот сорок пять тысяч, включая авиабилеты и ассистентов. Мелочь.
Рассказала Питу о вечеринке. Он решил, что это шутка. Я показала приглашения, и его настороженное молчание сменилось истерическим восторгом. Спросил, можно ли пригласить папу, я сказала да. Ликование удвоилось. Отличный способ сделать сыну приятное и при этом выполнить судебное предписание о контролируемых посещениях.
Центр стоит миллион двести тысяч. Нэнси думает, что Том Фрэнс согласится на миллион, учитывая изношенность оборудования (необходимо установить новые системы отопления и охлаждения, новую противопожарную систему и устройства для передвижения инвалидов). Приятная неожиданность: разведав обстановку, Нэнси теперь считает покупку Центра перспективной инвестицией — Центр готов стать амбулаторным отделением при больнице Св. Агнессы и, что еще важнее, это единственное учреждение по психическим заболеваниям, в котором действует страховка Организации здравоохранения.
— Покупайте, — распорядилась я.
— Разве вы не хотите подумать? Рассмотреть возможности… ну, по крайней мере хоть ночь с этой мыслью переспать?
— Покупайте, Нэнси. На этой неделе. Я не хочу тянуть, — повисла пауза. Интересный момент — вообще-то я не привыкла командовать. — Действуйте.
Попросила ее организовать личную встречу с Кейденс Брэдли. В пятницу, в восемь тридцать. А в девять — вторую встречу, с попечителями и руководящим персоналом.
— Только тогда люди узнают, кто стоит за этой покупкой.
Я уже решила, что буду делать с Кейденс Брэдли. Скорей бы пятница!
Диана позвонила напомнить, что карате начинается в понедельник. Наверно, придется отпроситься. Сейчас и так завал.
После школы Пит раздал приглашения. Грегори Джеймс Мартиндейл свое даже не открыл. По словам Пита, Грег порвал его и швырнул на пол.
— Я на твои сраные вечеринки не пойду! Пиписька вонючая!
— Тут все стали подсмеиваться, что он назвал меня пиписькой, — продолжал Пит. — А потом стали открывать приглашения, и никто уже не смеялся. Все кричали и прыгали. А потом мисс Линда, помощница водителя, заругалась, что из-за меня столько шуму, но когда я ей показал приглашение, она тоже начала кричать и прыгать. И спросила, можно ли прийти на праздник, и я сказал да. Правильно, мам?
— Правильно, Пит. — Я пригладила ему волосы. — Просто отлично.
Звонила Нэнси. Теперь я официально хозяйка Центра. Она сказала, что забросит мне вечером ключи и бумаги.
Завтра у меня дебют в качестве исполнительного директора Вестфилдского Центра психического здоровья. Надену нежно-голубой брючный костюм и новые лодочки из бутика «Прада». Судьба, должно быть, мне улыбается — сбросила пять с половиной фунтов!
Договорилась с Линетт, что утром Пит побудет у нее, и примчалась в Центр в семь утра, задолго до самых ранних пташек. Сидела в комнате для переговоров, размышляла над прикидками Нэнси. Надо полностью во всем разобраться, чтобы ускорить дело с больницей Св. Агнессы.
К семи тридцати я начала сомневаться. Какого черта меня сюда понесло? Как я могу справиться с руководством учреждения по психическим заболеваниям, если даже с собственной работой еле справляюсь? Зачем я это сделала? Чтобы насолить Кейденс Брэдли? А оно того стоит?
Еще как.
Кейденс прибыла в восемь двадцать пять с кружкой кофе в одной руке и дипломатом в другой. Великолепный светло-розовый костюм, лицо до сих пор как у Генри Киссинджера.
— А вы-то что здесь делаете? — как всегда презрительно скривив губы.
— У меня назначена встреча на восемь тридцать.
— Значит, вы не туда попали, поскольку у меня тоже здесь встреча, и уж точно без вас.
— Вы так уверены? — Я наслаждалась каждым мгновением.
— На моей встрече будет присутствовать новый исполнительный директор. — Она поставила кофе на столик. — Поэтому, если не возражаете…
— Какое совпадение. На моей встрече тоже будет присутствовать новый исполнительный директор.
— Это невозможно, — сказала она с откровенным раздражением. — У меня личная, конфиденциальная встреча.
— У меня тоже. — Я улыбнулась. — С вами. Я приобрела Центр. Кейденс, я ваш новый исполнительный директор.
— Вы? Шутите, да? — Она фыркнула. — Да вы палаткой с лимонадом руководить не способны. Это розыгрыш?
Я не ответила. В этот момент вошел курьер с упаковкой готовых завтраков. Бросил взгляд на бланк.
— Мисс Райан? Подпишите, пожалуйста.
— Конечно. — Я поднялась.
Кейденс схватила кружку.
— Я увольняюсь. Заявление будет у вас сегодня же.
— Подождите. Моим первым распоряжением по Центру была солидная прибавка к вашей зарплате. Но если вы увольняетесь, это бессмысленно.
— Прибавка? — Она обернулась. Поставила кружку обратно на стол.
— Поправьте, если я ошибаюсь. Сейчас вам платят сто сорок тысяч.
Кейденс поджала губы и чуть заметно кивнула.
— Принимая во внимание все, что вы сделали для расширения географических рамок деятельности Центра и для повышения доходов, хорошая прибавка будет в порядке вещей. Как вы думаете?
Она подняла бровь.
— Я готова повысить вам ставку до трехсот тысяч.
— Но почему? — Она с подозрением смотрела на меня.
— Потому что вы это заслужили.
— И в чем уловка?
— Никаких уловок. Но с этого дня вы получаете распоряжения от меня. И первым пунктом в вашем рабочем плане будет форум «Открытое мнение». Когда-то вы закрыли его, теперь я хочу, чтобы вы снова им занялись.
Вид у Кейденс был очень несчастный. Она яростно противилась перспективе стать моей подчиненной, но отказ означал бы потерю слишком крупных сумм.
— Пожалуйста, положите завтра утром на мой стол план возрождения «Открытого мнения».
— Отлично, — сказала она наконец. — А где ваш стол?
— В вашем кабинете. То есть в вашем бывшем кабинете. Даю вам выходные, чтобы вынести вещи, — мне всегда нравился вид из окна этой комнаты и солнце, льющееся по утрам в окна. — К понедельнику подыщем вам подходящее помещение.
Что ей оставалось? Кейденс была подавлена. А для меня большего счастья и быть не могло.
Я устала и не собиралась на завтрашнее занятие по карате, но Диана так жалобно канючила — пришлось согласиться хотя бы для того, чтобы ее заткнуть.
— Но запомни, — сказала я. — Это только проба. Если мне не понравится, я могу бросить, и тогда никаких приставаний. Да?
— Да-да-дашеньки! Но внутренний голос мне говорит, что ты останешься.
Первый день возвращения в Центр прошел гладко. Подбросила Пита в школу, захватила в «Макдоналдсе» пакетик с завтраком и добралась до кабинета в девять пятнадцать. Посидела на парочке собраний, одобрила новые назначения, подписала план Кейденс. Сейчас половина двенадцатого, пора на карате. Надо бежать.
Занятие карате оказалось гораздо содержательнее, чем я ожидала.
Комната глухая, зеркальные стены, пахло потом и ванильным освежителем воздуха. Вошла женщина спортивного вида. Выглядит старше моей мамы, а фигура у нее лучше моей.
— Всех приветствую. Я миссис Снайдер, буду сегодня помогать вести занятие. Пожалуйста, подберите себе джи по размеру. — Она показала на большую картонную коробку в углу с кипой белой униформы. — Раздевалка направо. Сенсей Скотт присоединится к вам через минуту.
Диана, естественно, схватила маленький размер. Я взяла средний, надеясь, что он налезет. Налез.
— Тебе идет. — Диана собирала волосы в хвост. — Ты в нем хорошенькая.
— Я в нем как в пижаме.
— Все равно хорошенькая. — Она уже выходила из комнаты. — Давай быстрее, сейчас начнется.
Оставшись одна, я повесила одежду, поставила туфли на подставку и бросила последний взгляд в зеркало. Кажется, и впрямь хорошенькая.
Уже выходя, я услышала чей-то голос:
— Все построились. Я сенсей Скотт, и для меня большая честь сегодня вас приветствовать.
Знакомый голос. То ли британский, то ли южноафриканский акцент. Сердце ухнуло молотом, когда я вошла. Это был он! Тот самый очаровательный парень из кафешки! Увидев меня, он восторженно улыбнулся.
И что-то сказал одними губами. «Гиневра».
Кажется, эта секция мне понравится.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Мой дом — твой дом