Tim Severin

Saxon: The Emperor’s Elephant

Ахен, 793 г.

Все считают, что это – часть разбитого человеческого черепа. Белая кость, выгнутая, как тарелка, судя по ее малой толщине, могла бы принадлежать мертвому ребенку. Писцы королевской канцелярии, проходившие мимо моего стола, смотрят на нее с отвращением и стараются держаться подальше. Возможно, они полагают, что это скорбный сувенир, привезенный мной из злополучной кампании против сарацин, которую король Карл предпринял пятнадцать лет назад. Они знают, что я участвовал в этом неудавшемся походе и, хотя был ранен, все же вышел живым из страшной засады, в которую попал арьергард его армии во время отступления через горы. Если писцы думают, что меня спасло мастерское владение мечом, то они ошибаются. Истинной причиной была моя дружба с сарацинами, завязавшаяся, когда я жил среди них и сумел завоевать их доверие, несмотря на то что был шпионом.

Без сомнения, они удивляются и тому, что сам король продолжает время от времени советоваться со мною, пренебрегая даже своим королевским советом. Знай они, что их христианнейший, благочестивейший правитель Карл верит, что сны могут указывать верный путь в будущее, они удивились бы еще сильнее. Он спрашивает моих советов потому, что я давно уже известен как толкователь снов и сновидец. И все же мне все меньше и меньше хочется давать Его Величеству четкие ответы. Из опыта я усвоил, что, хотя сны редко обманывают, они могут указывать на ложный путь. И когда истина в конце концов раскрывается, потрясение бывает еще сильнее. В год, предшествовавший Испанской кампании, я видел во сне, как гигантский Карл, сидевший на своем боевом коне, плакал кровавыми слезами. Я не имел никакого представления о том, что это было предзнаменование потери трети его армии и гибели в этой самой злокозненной засаде его любимого племянника и моего покровителя графа Хруодланда. И даже если бы я предвидел то, что должно было свершиться, изменить будущее я все равно не смог бы.

Так что, когда сновидение позволяет мне заглянуть краем глаза в будущее, благоразумнее всего бывает придержать язык.

Но и обращение к прошлому требует таких же предосторожностей. История, которую я намереваюсь записать, касается событий не только секретных, но и сохраненных в тайне от Карла, пребывавшего тогда здесь, в Ахене. Узнай он о том, что я скрыл от него, меня, несомненно, ждет немилость. Вот почему я решил придать своим записям форму заметок о путешествии в отдаленные малоизвестные страны. И поэтому положил на стол, на видное место, белый, как кость, черепок с неровными обломанными краями. Народ опасается приближаться к обломкам черепов. Хотя мой-то обломок – совсем не то, чем кажется! Зато он оберегает исписанные мною листы от нескромных глаз.

Скандинавия

Я лежал ничком на сырой земле, стараясь не обращать внимания на дергающую боль в левом плече. Рана, оставленная васконским копьем, вполне зажила, оставив лишь рельефный шрам, но смена времен года неизменно пробуждала глубоко затаившуюся боль. А влага, постепенно впитывавшаяся из листьев в одежду, еще сильнее усугубляла мое и без того неприятное положение. Ни звука, лишь стук капель да журчание струек воды, изредка сбегавших из дубовых крон, которые непрерывно поливал мелкий моросящий дождь, нарушали тишину. Хотя время уже склонялось к полудню, в лесу, под высокими деревьями, было мрачно и промозгло. Буйная весенняя листва не пропускала солнечный свет, и воздух внизу, под деревьями, был насыщен запахом прели. Прямо передо мною, над полянкой шагов тридцати в поперечнике, открывалось небо. Когда пробегающие по нему тучи открывали солнечный лик, на свежей траве ярко блестели дождевые капли, придававшие ей особенно чистый, манящий вид. Но впечатление было обманным. Середины у поляны просто не было. В середине была яма длиной в десять шагов и шириной в пять, а глубиной в рост высокого человека, с отвесными краями, которую покрывали набросанные крест-накрест тонкие ивовые прутья. А поверх них лежала сплетенная из таких же прутьев легкая крышка-решетка. На нее землекопы насыпали тонкий слой почвы, имитировавший твердую землю. А точно в центре крышки-ловушки лежала кучка покрытых свежей листвой веток, срезанных с кустов, которые считались любимым лакомством зверя, – приманка.

Очень медленно я поднял голову и посмотрел налево. На расстоянии вытянутой руки от меня устроился Вульфард, главный королевский егерь. В кожаных шоссах и камзоле, окрашенных в цвет жухлой травы и вдобавок перепачканных грязью, он был почти незаметен в облюбованной им неглубокой впадинке. Даже его закаленное непогодами и потемневшее от постоянного пребывания на открытом воздухе лицо цветом почти не отличалось от прошлогодней палой листвы. Голова с коротко стриженными седеющими волосами была непокрыта, темно-зеленая шляпа с одним-единственным орлиным пером лежала рядом. Почувствовав мое движение, он обернулся. Светло-карие глаза блеснули желтым, как у хитрого лисовина, а каменное выражение лица ясно дало понять, что мне надлежит хранить полную неподвижность так долго, как он сочтет нужным. Иначе пойдут прахом две недели, которые мы затратили на подготовку к охоте на зверя: поиск наилучшего места для ловушки, яма, которую пришлось выкопать с поистине умопомрачительной скоростью, огромная куча земли, которую пришлось отнести далеко в сторону, и, наконец, тщательная уборка всех следов пребывания здесь людей. Рабочие закончили свои дела перед самым рассветом и сразу же покинули эту отдаленную часть леса. После их ухода Вульфард прикинул вероятное направление утреннего ветерка, а потом разместил на поляне наблюдателей. Всего нас было трое. Мы с Вульфардом расположились с наветренной стороны, а его сын Вало – справа от нас на расстоянии броска камня. Оттуда он мог наблюдать за направлением, с которого мы ожидали появления зверя. Вало должен был отпугивать всех крупных зверей, которые могли бы провалиться в нашу ловчую яму. Мы вовсе не хотели, чтобы сквозь хлипкую крышку провалился олень или кабан. Нам нужна была только одна добыча: сам зверь, или ничего.

Я расслабился, опустил голову на согнутую руку, а потом и прикрыл глаза. Мы лежали в ожидании уже шестнадцать долгих, скучных и очень утомительных часов, но ничего так и не произошло. Эту тварь никто еще не видел живьем. Мы полагались на сообщения о следах в мягкой земле, об отпечатках копыт, превосходящих любое известное животное. Егеря замечали сучки сломанных веток на высоте в семь, а то и восемь футов над землей: расщепленные обломки в этих местах были смяты, а кора содрана. Самым же верным признаком реальности существования зверя был его помет. Большие кучи в изобилии содержали непереваренные листья и щепки, что помогло Вульфарду предположить, чем питается животное, и составить план его поимки живьем. Скептики смеялись и уверяли нас, что мы попусту потратим время. Дескать, неведомый зверь – это всего-навсего зубр-переросток из рода крутолобых, злобных диких быков, встречающихся в этом лесу. Зубры попадались в этих землях нечасто, однако их было достаточно для короля, который страстно любил охоту и убивал одного-двух рогатых красавцев каждый сезон. Удача всегда приводила его в доброе расположение духа.

Но Вульфард решительно отметал все сомнения в существовании диковинного зверя. Он ссылался на отставного лесника, умершего уже лет пять тому назад, который некогда уверял его, что гигантский зверь и еще несколько ему подобных отступили в самую глубь и глушь леса и до сих пор живут там.

Громко хрустнула ветка – звук донесся с дальней стороны поляны. Я встрепенулся, поднял было голову, но тут же вспомнил указания егеря и застыл на месте. К нам приближался олень. Вернее, оленуха, настороженно ступавшая по тропе прямо к яме. Судя по непропорционально большому животу, ей вскоре предстояло произвести на свет детеныша. Выйдя на край поляны, она замерла. Сразу же после этого я заметил движение справа. Вало, облаченный в такую же темно-зеленую одежду, как и его отец, поднялся на ноги и беззвучно взмахнул руками. Оленуха заметила его не сразу, но уже через мгновение осознала опасность, резко повернулась и помчалась обратно в лес по той же тропе, по которой пришла. Вало бросил короткий взгляд на отца, явно рассчитывая на его одобрение, а затем снова лег и исчез для меня из виду.

Я с облегчением вздохнул. Меня раздражало то бессердечие, с которым наши рабочие дразнили Вало. Он, впрочем, был очень удобной мишенью для насмешек. Руки и ноги у него были слишком короткими по сравнению с телом, а вечно приоткрытый рот и полузакрытые глаза на круглом, как полная луна, лице создавали впечатление, будто он в любой момент, даже на ходу, готов уснуть. К тому же говорил этот парень медленно и не очень внятно и порой мог высказать что-нибудь такое, чего можно бы ожидать услышать от восьмилетнего ребенка, а не от взрослого мужчины. Определить возраст Вало по его внешнему облику было довольно трудно. Я предполагал, что ему лет двадцать пять. Вульфард защищал сына от всего на свете и однажды с яростной бранью набросился на человека, который сказал, что Вало слишком прост для того, чтобы быть хорошим дозорным. Королевские егеря втихомолку ворчали, что за такое оскорбление заботливый отец может и прибить наглеца. Однако он всего лишь велел сыну собираться на охоту. Я же опасался, что, если Вало не справится с сегодняшним делом, окружающие вообще сживут его со свету своими насмешками.

Потом, видимо, задремал, потому что очнулся от басовитого хриплого ворчания. Звук был настолько мощным и низким, что отдавался, кажется, даже у меня в груди. Никогда прежде мне не доводилось слышать ничего подобного, однако можно было безошибочно определить в этом звуке вызов и угрозу.

Не в силах совладать с собой, я осторожно повернулся и посмотрел назад. Тому, что я увидел, можно было бы отвести место в ночном кошмаре.

Позади нас, шагах в тридцати, стояло под деревьями огромное животное. Понять, как такому массивному и могучему созданию удалось подойти к нам совершенно беззвучно, было невозможно. Оно застало врасплох даже Вульфарда, самого опытного и осторожного из королевских охотников.

Мы устроили ловушку для зверя, а он поймал в ловушку нас. В холке этот лесной великан превосходил ростом самого высокого жеребца. Тело его, покрытое жесткой черно-бурой шерстью, бугрилось мощными мышцами. Животное являло собой гротескное подобие тех быков, которых я, еще ребенком, видел на фермах. Но те были домашними, медлительными и спокойными, приученными ходить в упряжке. А животное, неподвижно застывшее совсем рядом с нами, было крупнее, сильнее, враждебнее и несравненно опаснее. Я с испуганным восхищением разглядывал его рога. Они торчали у него изо лба долгой, обращенной вперед дугой размером в половину моей руки, резко загибались вверх и заканчивались смертоносными остриями. Их предназначением было протыкать, рвать и отбрасывать труп жертвы в сторону. Это было настоящее орудие убийства.

В моем сознании само собой всплыло название этого чудовища. Лесник, с которым разговаривал Вульфард, называл его туром и первобытным быком – лучшее название для пережитка древних эпох, когда по лесам бродили самые разнообразные громадные твари. Я же никак не предвидел того, что монстр, по праву носящий такое имя, может и на самом деле предъявить права на свои исконные владения.

Зверюга снова звучно фыркнула – еще громче, еще агрессивнее, чем прежде, и с еще сильнее выраженным вызовом. Животное чувствовало наше присутствие. Мы были для него непрошеными и нежелательными гостями, а тщательно выбранное нами место для ловушки оказалось совершенно неверным. Мы рассчитывали, что тур подойдет с противоположной стороны поляны, с наветренного для нас направления. Но зверь зашел к нам сзади, почуял наше присутствие и теперь решил выяснить все досконально. Так что в ловушку попали мы.

Тур сердито дернул головой, вскинув в воздух огромный ком пенящейся слюны.

Внутри меня все похолодело. Я настолько испугался, что не был уверен, что у меня хватит сил подняться на ноги. В этот миг я полностью утратил соображение и даже подумал было, что, если я буду лежать неподвижно, ужасный зверь не заметит меня.

Но тут бык снова мотнул головой из стороны в сторону, демонстрируя в качестве очередного предупреждения огромные рога, и я увидел его глаза, разглядел бешеный, обжигающий взгляд, белую кайму вокруг темной поблескивающей середины. Нет, рассчитывать на то, что чудовище оставит нас в покое, решительно не приходилось.

Я находился так близко от него, что видел, как пузырилась влага в трепещущих ноздрях тупого черного рыла жуткого зверя. Тур снова яростно фыркнул и еще раз угрожающе повел рогатой головой, а потом топнул ногой. Его копыто оставило в мягкой земле глубокую борозду, после чего чудовище опустило голову, изготовившись к нападению.

В этот миг Вульфард спас мою жизнь. Он был или очень смел, или очень глуп.

– Зигвульф, не шевелись! – хрипло выкрикнул он и вскочил на ноги, успев подхватить с земли шляпу. Обернувшись к туру, мой спаситель махнул перед ним шляпой и пару раз подпрыгнул, проорав что-то нечленораздельное. Затем он развернулся на месте и со всех ног кинулся к ловчей яме.

Я и подумать не мог, что громадное животное способно двигаться так быстро. В первое мгновение тур застыл было на месте, а в следующее уже подобрал могучий круп и ринулся вперед, низко опустив голову: его ножищи мелькали, сливаясь в одно пятно. От топота копыт земля подо мною задрожала, а затем животное, обдав меня затхлым духом, промчалось мимо того места, где я лежал, оцепенев от ужаса. Мое сердце успело стукнуть лишь раз, а тур уже нагонял Вульфарда, пытавшегося спастись от его смертоносных рогов.

Егерь выбежал на поляну. Здесь, на открытом месте, ему было совершенно негде укрыться. И все же он сохранял хладнокровие. Когда до края ямы оставалось не более трех шагов, он мельком оглянулся через плечо и в самый последний миг метнулся в сторону. Тур в своем оголтелом разбеге не смог резко остановиться или свернуть и промчался мимо.

Как только громадное животное наступило на плетенку, покрытую тонким слоем дерна, она провалилась под тяжестью огромной туши. Обломки веток и комья земли разлетелись по сторонам, а взревевший от ярости гигантский зверь оказался в яме.

Возможно, Вульфард не точно учел местонахождение ловушки или недооценил длину рогов быка. Когда тур падал, егерь покачнулся и замешкался на краю ямы. С невероятным для столь гигантского существа проворством чудовище еще на лету извернулось, и острие его правого рога пронзило куртку егеря чуть ниже подмышки. Вульфард, замерший было на краю ямы, рухнул вниз, к разъяренному зверю.

Еще не придя в себя, я неуверенно поднялся, подбежал на дрожащих от пережитого страха ногах к яме и, остановившись на краю, осторожно заглянул вниз. Вульфарда уже ничто не могло спасти. Он провалился между стенкой ямы и боком тура и умудрился подняться на ноги за его могучим крупом. Но вне досягаемости рогов он пробыл лишь короткое мгновение: разъяренный монстр непостижимым образом повернулся, и я увидел, как он вонзил рог прямо в грудь охотника. Рог проткнул Вульфарда насквозь, как вертел – приготовленного для жарки поросенка, и острие вышло у него из спины. Яростно махнув головой, тур подбросил несчастного высоко в воздух. Тело егеря перевернулось и снова рухнуло в яму. Огромный бык подхватил его на оба рога и подбросил еще раз. За эти мгновения он так страшно изувечил несчастного егеря, что мне оставалось лишь молиться, чтобы тот поскорее встретил смерть. Тур же снова и снова подхватывал рогами свою жертву и подкидывал ее вверх. Повторив эти безумные смертоносные выпады несколько раз, чудовище позволило тому, что только что было человеком, рухнуть в грязь на дно ловчей ямы. Затем, к моему ужасу, бык попятился, насколько позволяла теснота в яме, опустил голову и снова проткнул мертвое тело рогами. Подняв останки Вульфарда как некий ужасный трофей, лесной великан принялся мотать головой из стороны в сторону, словно терьер, расправляющийся с пойманной крысой. Терьер при этом рычал бы от ярости, тур же оглушительно ревел в гневе и отчаянии.

Лишь когда изуродованное тело Вульфарда превратилось в кровавое месиво, тур, наконец, уронил свою жертву в истоптанную грязь, и его яростный рев стал мало-помалу стихать. Я видел сверху, как раздувались и опадали бока животного. Затем зверь поднял огромную голову и устремил на меня безумный, ненавидящий взгляд окаймленных белым глаз.

Какое-то время я ничего не соображал, а потом осознал, что на противоположной стороне ямы стоит Вало. Он тоже наблюдал сверху за ужасной смертью отца. По его лицу бежали слезы, и он трясся всем телом. На мгновение я испугался, что Вало сейчас прыгнет в яму, чтобы достать останки отца или попытаться отомстить его убийце. Но он не сделал ничего подобного, и лишь когда рев быка наконец смолк, запрокинул голову и сам испустил ужасный, прерываемый рыданиями боли и отчаяния вой, далеко разнесшийся по округе.

В королевскую канцелярию меня вызвали тремя неделями раньше. Едва в куполе Ахенской базилики успел зазвонить колокол, созывавший на вечернюю службу, как в мою дверь постучал встревоженный с виду молодой писец с кроличьими зубами. Он мямлил, запинался и смотрел в землю, а не на меня, потому что я не успел надеть повязку, которую обычно ношу, оказываясь на людях. И франки, и мои соплеменники-саксы верят, что глаза разного цвета у человека – это личная метка самого повелителя зла. У меня же один глаз голубой, а другой – зеленовато-карий. Это небольшое отличие от других людей спасло мне жизнь, когда, в бытность мою подростком, король Уэссекса Оффа захватил крохотное королевство, принадлежавшее моему роду. Моих отца и братьев Оффа убил, но мне сохранил жизнь, опасаясь навлечь на себя несчастье этим убийством. Вместо этого он выслал меня из своей страны ко двору короля франков, самого могущественного из правителей Европы, чьи владения сегодня простираются от побережья Атлантики до темных лесов за Рейном. Мое изгнание было обставлено суровыми условиями. Оффа рассчитывал на то, что я испытаю все тяготы и печали положения winelas guma, как у нас называют человека без друзей, являющегося добычей для каждого, кто пожелает причинить ему любой вред или, допустим, заставить работать на себя. Но, как ни удивительно, я не только уцелел, но и преуспел. За службу во время Испанского похода я был вознагражден ежегодным денежным содержанием и получил в дар домик на краю королевского квартала.

Юный гонец, топтавшийся у порога, дал мне также понять, что не хотел бы входить в дом. Причиной этому, решил я, служил всем известный факт, что я делил свое жилье с чужеземцем довольно зловещего облика. Благодаря смуглой сарацинской коже, ироничным манерам и хромой искривленной ноге Озрик внушал опасение правительственным канцеляристам и служил для них постоянным предметом застольных сплетен. Когда-то этот человек был рабом: мой отец купил его, когда я только-только появился на свет. Теперь же он был моим другом и доверенным компаньоном.

Я вернулся в дом, надел на глаз неизменную повязку и взял тяжелый плащ, достававший мне до самых щиколоток. В этот поздний час жаровни в канцеляриях наверняка должны были догореть и погаснуть, а ее помещения славились сквозняками. Затем я отправился вслед за гонцом по дорожкам, крест-накрест пересекавшим королевский квартал Ахена. Идти в сумерках приходилось с опаской, так как повсюду кипела непрерывная стройка. Тут и там без особого порядка были навалены кучи песка, кирпичей и тесаного камня. Каждый вечер возникали временные мастерские и склады, вынуждая прохожих искать обход. Знакомая дорожка вдруг оказывалась перегорожена лесами или барьером перед свежевырытой канавой под фундамент для нового здания. Все время, сколько я знал Карла, король энергично подгонял здесь, на севере, строительство своей новой столицы и не стоял за расходами, стремясь сделать так, чтобы его обиталище стало не хуже Рима. Уже были закончены сокровищница, суд и казармы гарнизона. А вот высоченный зал совета, рассчитанный на места для четырехсот человек, все еще являл собой пустую коробку, да и самое любимое детище Карла – королевская капелла еще не была готова для торжественного освящения. Для нее были заготовлены колокола, мраморные колонны и рельефная бронзовая двустворчатая дверь, отлитая здесь же и изрядно обогатившая владельца литейной мастерской. Но до завершения капеллы было пока далеко: целой армии ремесленников предстояло трудиться еще не один месяц, чтобы вмуровать в цемент яркие мозаики, которые должны были потрясать молящихся.

По пути в канцелярию мы почти никого не встретили, кроме разве что нескольких человек, спешивших в базилику к начавшейся уже службе. Оттуда доносились слова псалма в проникновенном исполнении большого хора да долетал легкий запах курящегося ладана. Я ускорил шаги и постарался держаться в тени, не желая, чтобы кто-то заметил, что я не был на службе. Карл с каждым годом становился все более набожным и того же самого ожидал от своих приближенных. Те, кто вроде меня был нетверд в вере или вовсе не имел ее, должны были соблюдать хотя бы внешнюю видимость религиозности, дабы не навлечь на себя королевскую немилость.

У входа в канцелярию мой провожатый все же набрался смелости и сообщил, что хотел бы посетить службу, пока она не завершилась, и что меня, как я и предполагал, пожелал увидеть Алкуин Йоркский. Я заверил своего спутника, что отлично знаю, где находится кабинет Алкуина. Склонив голову в признательном поклоне, юноша умчался прочь, а я отправился, куда было велено.

С Алкуином Йоркским я познакомился тринадцать лет назад, в тот самый день, когда наивным юнцом со стертыми ногами и в сопровождении хромого раба пешком явился в Ахен. Алкуин был священнослужителем, ученым и учителем королевской семьи, а также советником короля по самым деликатным государственным вопросам. Хорошо и давно зная этого человека, я нисколько не сомневался в том, что сейчас он стоит на коленях в первом ряду молящихся и мне нет никакого смысла дожидаться его, болтаясь по пустым промозглым коридорам. Поэтому я решительно направился к его кабинету, втайне сожалея, что король Оффа не видит моей самоуверенности, и, не дав себе труда постучать, распахнул дверь и смело вошел в комнату.

Этот кабинет больше походил на келью монаха, нежели на рабочее место сановника. На чисто-белой оштукатуренной стене висел простой деревянный крест, а прямо напротив него располагался большой стол, тоже деревянный, с неудобным на вид деревянным же табуретом: сидевший на нем, подняв глаза от работы, неизменно упирался взглядом в распятие. Никакой другой мебели в комнате не было, если не считать полок, выстроившихся вдоль двух оставшихся стен. На столе стоял железный подсвечник с тремя свечами из дорогого пчелиного воска. Ради экономии в нем горела лишь одна свеча, освещавшая лист пергамента, перо и чернильницу. Судя по всему, Алкуин работал допоздна и покинул кабинет лишь для участия в службе. Скоро он должен был вернуться.

Я закрыл за собой дверь и решительно подавил желание полюбопытствовать, что писал Алкуин. Вместо этого я подошел к полкам и взял в руки предмет, сразу привлекший мое внимание. Здесь, в этой аскетической обстановке, он выглядел совершенно неуместно. Это был огромный, почти в добрый ярд, рог для питья. По форме он очень походил на те рога, которые использовали на королевских пирах, однако они были вполовину меньше того, что я держал в руках, и делались из стекла или из коровьих рогов. Я подошел с ним поближе к свече и попытался понять, из чего же он сделан. Темная поверхность рога была отполирована до глянцевого блеска, а вокруг его открытого конца шел широкий серебряный обод. Я заглянул внутрь. Сколько же жидкости могло бы туда вместиться! Из сосуда отчетливо пахло элем… В этот момент я услышал, что кто-то шаркающей походкой идет по каменному полу коридора. Поспешно положив огромный рог на место, я обернулся, и в тот же миг хозяин кабинета открыл дверь и вошел в комнату.

Как обычно, Алкуин, казалось, не замечал вечернего холода. Одет он был лишь в простую темно-коричневую рясу и сандалии на босу ногу. Этому сухопарому, чуть выше среднего роста человеку было уже под пятьдесят. Волосы его изрядно поредели и отступили назад, что лишь подчеркивало его высокий мудрый лоб и вытянутое умное лицо. Бледность и чуть заметные веснушки выдавали его северное происхождение, а серые глаза сохраняли острую проницательность, которую я запомнил по предыдущим беседам. Мне показалось, что он выглядел усталым – видимо, очень много работал.

– Зигвульф, благодарю, что сразу откликнулся на мой призыв, – начал Алкуин. Вероятно, то, что я так бесцеремонно вошел в его кабинет, этого человека нисколько не беспокоило. Он не предложил мне снять плащ, из чего я заключил, что разговор будет непродолжительным.

– Полагаю, ты слышал о дарах от халифа Харуна, – сказал сановник. У него была своя, довольно необычная манера разговора. Он тщательно подбирал слова и употреблял их так точно, будто читал лекцию. Я внимательно слушал его. Алкуин имел заслуженную репутацию человека, не любящего ходить вокруг да около, а меня занимала причина, по которой он мог в столь поздний час вызвать меня к себе.

– Мне рассказывали о рыцаре – хранителе времени, – ответил я.

Больше всего разговоров ходило об одном из даров – механических часах. Каждый час из крохотной беседки появлялась фигурка рыцаря в доспехах, ронявшая металлический шарик на металлическое блюдо. Никто и никогда прежде не видал такой искусной и хитроумной работы.

– Будем надеяться, что рыцарь не заржавеет. У нас нет мастера, который мог бы починить его, – сухо заметил Алкуин.

В том, что Карлу привезли подарки от чужеземного властелина, не было ничего необычного. Во дворце вели постоянный учет самых различных предметов (и оценивали их стоимость) – драгоценных камней, монет, оружия и доспехов с ювелирной отделкой, мехов, предметов из резной кости, свертков дорогих тканей и тому подобного. Кое-что отбирали для того, чтобы держать на виду, но большинство подарков хранили в королевской сокровищнице: здании без окон, со стенами в три фута толщиной, примыкавшем ко все еще не достроенной палате совета.

– Что тебе известно об этом халифе? – спросил Алкуин.

– Лишь то же самое, что и всем, – осторожно ответил я. – Столица у него в городе под названием Багдад. Это очень далеко отсюда, за Иерусалимом и Святой землей. Он живет там в богатстве и несравненной роскоши. Что подтверждается великой ценностью его даров.

Мой собеседник строго взглянул на меня, как будто осуждал за неосведомленность.

– Харун ар-Рашид – один из трех могущественнейших властелинов мира. – Он произнес это так, будто делал внушение ленивому, но не безнадежному ученику. – Двое других – это константинопольский император и, конечно, наш Карл. Среди многочисленных титулов и званий Харуна самый почетный – повелитель правоверных. Он называет себя верховным правителем всех сарацин.

– Насколько мне известно, на такой же титул претендует и эмир Кордовы, – пробормотал я.

Рану в плече я заработал во время неудачного похода армии Карла в Испанию для поддержки мятежников, восставших против этого самого эмира. Я припоминал, что бунтовщики – тоже сарацины – просили помощи не только у Карла, но и в лежавшем вдали Багдаде.

– Ты прав. Эмир Кордовы отказался признать верховенство халифа. Не стану отягощать тебя подробностями, но предки Харуна, захватив власть в халифате, истребили всех родственников эмира, до каких сумели дотянуться. Единственный уцелевший сбежал в Испанию и основал там собственное независимое государство. Обе династии люто ненавидят друг дружку, – рассказал Алкуин, и я, наконец, понял, куда он клонит.

– Получается, что Харун посылает Карлу дорогие дары в знак признания его власти и демонстрации дружеского расположения! – воскликнул я.

Сановник поощрил меня чуть заметной улыбкой:

– Зигвульф, я рад, что тебе не потребовалось много времени, чтобы понять, что к чему.

– Мой друг Озрик как-то сказал, что у сарацин есть пословица: «Враг моего врага – мой друг».

В мыслях моих закопошился червь сомнения. Не мог ли неожиданный вызов к Алкуину быть как-то связан с Озриком?

Однако следующая реплика хозяина кабинета не прояснила ровным счетом ничего:

– Обычаи и вежливость требуют, чтобы Карл в ответ на щедрость Харуна вознаградил его столь же ценными и редкими дарами. Король уже спрашивал моего мнения по этому поводу.

– Непростая задача, – равнодушно заметил я.

Алкуин бросил на меня острый взгляд – возможно, он принял мои слова за насмешку.

– Халифу не пошлешь связку клинков! – повысил он голос.

Франкские оружейники славились качеством своих изделий, и клинки для мечей всегда входили в число тех подарков, которые Карл посылал другим правителям.

Алкуин тем временем вернулся к своему обычному спокойному тону:

– Халиф, несомненно, знает о зверинце Карла, иначе зачем бы он прислал Его Величеству среди других даров слона.

Я даже ахнул. В королевском зверинце имелись волки, медведи, леопарды, павлины, рыси и даже пантера, присланная басилевсом, императором Константинополя. А если к ним прибавится еще и слон… Мысль о том, что к ним может присоединиться этот диковинный зверь, взбудоражила меня неожиданно сильно.

Собеседник не без удовольствия наблюдал за моим волнением.

– К сожалению, животное не выдержало путешествия, – добавил он.

Мое воображение разыгралось еще пуще. Я немало слышал о слонах. Да и кто о них не слышал? О них говорилось во многих легендах, повествующих о сказочном востоке, а отлученный от церкви священник, бывший моим учителем в далеком детстве, рассказывал о том, как в древности римляне обучали их для войны. Но, насколько мне было известно, в Европе уже много веков не видели ни одного слона. Они были поистине мифическими зверями.

– Но умер этот слон очень некстати, – продолжал Алкуин. – Особый был зверь. Шкура у него была светлая, почти белая, и толковалось это как знак великого уважения халифа к Карлу. Судя по всему, белый в Багдаде – это королевский цвет. Во внутренний город там допускают только в белых одеждах.

– Отчего же умер слон? – спросил я.

– Это тебе придется спросить у того, кто возглавлял посольство из Багдада. Он полон сожаления о случившемся.

Будь я повнимательнее, эти слова Алкуина заставили бы меня насторожиться и подготовиться к дальнейшему. Но слишком уж глубоко я погрузился в размышления о слоне, который мог бы поселиться в Ахене, чтобы сразу понять, что последует дальше.

Сановник же не стал заканчивать свою мысль.

– Я познакомлю тебя с ним в другой раз, – сказал он только. – Он тебе понравится. Очень воспитанный и обходительный человек. Он раданит, и зовут его Аврам.

– Раданит? – повторил я, все еще не понимая, куда гнет мой собеседник.

– Раданиты исповедуют иудейскую веру. – Я уловил в его голосе нотку неодобрения. – Большую часть жизни они проводят в дороге, странствуя с одного рынка на другой. И торгуют, торгуют, всегда торгуют. Сеть знакомств и содружеств, сплетенная ими, простирается от Испании до Индии.

Я неохотно отрешился от мечты увидеть слона и попытался сосредоточиться на словах Алкуина.

– Если город или поселение процветают на торговле, можно не сомневаться, что там имеются раданиты – хоть одна или две семьи, – продолжил он. – Нам известно, что во владениях Карла они покровительствуют торговому пути по Роне и что в городах вдоль реки обитает несколько их семейств. Но где и как их можно встретить, никто не знает. Эти люди держатся скрытно. Говорят, что они опознают друг дружку по тайным знакам.

Он немного помолчал, а потом заговорил снова:

– Наш король решил, что негоже уступать халифу Харуну в щедрости и что нужно отправить в Багдад животных, которые будут не менее редкими и диковинными, нежели почти что белый слон. – До сих пор слова Алкуина лишь удивляли и заинтриговывали, но теперь он просто ошеломил меня. – Зигвульф, король лично приказал, чтобы наше посольство в Багдад возглавил ты.

Я настолько не ожидал ничего подобного, что на некоторое время утратил дар речи.

– И каких же зверей я должен буду отвезти? – хрипло выдавил я.

Алкуин ответил с улыбкой, полной ядовитой иронии:

– А вот об этом Карл расскажет тебе самолично. Он, несомненно, уже покинул капеллу и вернулся в свои покои. А тебя он ожидает увидеть… безотлагательно.

Беседа закончилась. Все еще огорошенный, я неуверенно побрел к двери и опомнился уже в коридоре. И лишь закрывая за собой дверь, я осознал, что, когда я спросил о том, каких животных нужно будет везти в Багдад, сановник мельком бросил взгляд на огромный рог в серебряной оправе.

Ночное небо полностью затянуло тучами, и в крытой аркаде, соединявшей канцелярию с королевскими покоями, стояла почти непроглядная темь. Среднюю часть аркады еще не достроили, плиты, которыми была вымощена остальная дорожка, валялись там в беспорядке, однако я пробрался там, не упав и даже ни разу не споткнувшись. Я ходил этим путем невесть сколько раз, по большей части после захода солнца, хотя в последние месяцы эти прогулки случались все реже. Как правило, я бывал здесь, когда меня приглашала провести с нею ночь Берта, одна из многочисленных дочерей Карла. Она приметила меня вскоре после того, как я, еще совсем юношей, прибыл сюда, и ее привлекла моя наивность, а также, как я довольно скоро сообразил, экзотика в виде разноцветных глаз и иноземного происхождения. Со временем ее привязанность ко мне охладела, и я сдвинулся далеко вниз в списке тех, кого Берта призывала к себе на ложе. Однако ей нравилось иной раз подергать за старые струны, и, желая внести разнообразие в круг своих любовников, она вновь звала меня к себе. Я отлично знал, что отношения эти становятся все менее и менее надежными и даже опасными. Если бы Его Величество узнал о том, что его дочь делается все ненасытнее в своем сладострастии, он вполне мог бы остановить ее, наглядно покарав кого-нибудь, кого сочтет нужным обвинить в дерзновенном посягательстве на честь принцессы. Как человек, попавший к франкскому королевскому двору со стороны, я был вполне подходящей кандидатурой для показательной казни, а потому со страхом думал о том, какое наказание он может выдумать – наиболее вероятными мне казались смертная казнь или кастрация, – и уже решил прервать отношения с Бертой. Но и тут следовало проявлять величайшую осторожность. Мой отказ иметь с нею дело вполне мог подтолкнуть ее к мести, да и, прямо говоря, я до сих пор находил принцессу очень соблазнительной. Она уделяла очень много внимания своей внешности, подкрашивала губы ягодным соком и прикрывала тонким слоем пудры первые изъяны, начавшие появляться на ее безукоризненном до недавних пор лице. Можно было не сомневаться в том, что она красила длинные волосы, которые часами расчесывали и укладывали ее служанки. Но тело ее совершенно не нуждалось в подобных ухищрениях. С достижением зрелости прекрасное, как изваяние, тело Берты сделалось еще более роскошным и манящим.

Жилые покои короля занимали весь первый этаж величественного здания, расположенного в северо-восточном конце королевского квартала. У подножия широкой лестницы я сделал вид, что не заметил, как мне подмигнул один из стражей: я узнал в нем одного из тех воинов, которые всегда получали мзду за то, что отводили взгляды, когда я посещал Берту. Его сотоварищи обыскали меня – не спрятал ли я оружие – и пропустили к уже дожидавшемуся меня лакею, на руки которому я сбросил плащ. Ближних слуг Карла нисколько не удивляли посетители, являвшиеся к их господину в поздний час. Король издавна привык спать после полудня, а потом заниматься делами до глубокой ночи. Было также хорошо известно, что он мог не ложиться и под утро: частенько Его Величество покидал в предрассветный час свои покои и бродил без всякой охраны по королевскому кварталу, чтобы своими глазами видеть, что и как там происходит. Однажды я до полусмерти перепугался, когда, торопясь на свидание с Бертой, чуть не наткнулся на него, и у меня до сих пор не было уверенности в том, что он не узнал меня, хоть я и удачно скрылся в темноте.

После короткой заминки лакей провел меня вверх по лестнице к большой двустворчатой двери. Коротко и громко постучав, он приоткрыл ее ровно настолько, чтобы я мог проскользнуть внутрь.

Войдя, я невольно зажмурился. В отличие от полутемной кельи Алкуина малая приемная Карла была залита ярким светом: повсюду горели длинные толстые свечи. Они были вставлены в паникадила, свисавшие с потолочных балок, в высокие железные канделябры и в бра, прикрепленные к стенам. Последние были снабжены еще и зеркалами из полированной стали, усиливавшими свет. Благодаря всему этому великолепию в помещении было тепло и светло, как днем, а кроме того, сладко и густо пахло пчелиным воском. Просторная комната сама по себе производила впечатление уюта, который особенно усиливала роскошь обстановки. Для защиты от непогоды в окна были вставлены листы стекла. Стены украшали льняные полотна, на которых многоцветными красками были искусно нарисованы сцены охоты. На кушетке с подушками, застеленной толстым ковром, Карл часто спал во второй половине дня. Другой столь же роскошный ковер лежал на большом столе, не скрывая, впрочем, резных ножек в форме диковинных зверей. Довершали обстановку с полдюжины складных кресел из какого-то темного экзотического дерева и – как же без него! – распятие. У Алкуина был простой, ничем не украшенный крест, висевший на белой стене. Здесь же крест, раза в четыре больше, стоял на подставке из бледно-зеленого мрамора – так, что прежде всего бросался в глаза любому вошедшему. Его перекладина была инкрустирована полудрагоценными камнями, поблескивавшими в свете свечей.

Но доминировал над всем, что имелось в помещении, безусловно, сам Карл, возвышавшийся за письменным столом. Я как-то успел забыть, как Его Величество был высок и широкоплеч. Он был выше меня по меньшей мере на голову, могучий, широкий в кости и плечах, с большими руками и ногами. В тщательно подстриженных и умащенных пышных волосах его проглядывала седина, а лицо украшали длинные висячие усы, столь популярные у франков. Как обычно, одет он был весьма скромно для особы такого ранга, но в наряды из наилучшей материи. На нем были чулки и туника из тонкого, как шелк, темно-синего сукна, а также башмаки и подвязки из мягкой бледно-голубой кожи, обильно украшенные серебряными бляшками в виде листочков. Он почти не носил драгоценностей – лишь на правой руке у него красовался массивный золотой перстень с большим красным камнем да плетеный золотой обод на мощной шее. Хотя в комнате было тепло, он сидел в безрукавке из короткого меха (мне показалось, что это был мех выдры). Безрукавка была не застегнута, потому что король франков и патриций римлян к тому времени отрастил весьма объемистое чрево.

Я поклонился.

– Зигвульф, у меня есть для тебя задание, – резко бросил правитель. Он, как и Алкуин, предпочитал сразу говорить о деле. Голос у него был неожиданно высокий для такого крупного человека – даже пискливый, тогда как речь советника звучала спокойно и благозвучно.

Я стоял в растерянности, не в силах оторвать взгляда от предмета, который Карл держал в руках. Это был еще один огромный, оправленный в серебро рог для питья, точь-в-точь такой же, какой я только что видел в келье Алкуина. Правда, в руках у великана-короля он не казался слишком уж большим.

– Это осталось со времен моего деда, – сказал Карл, заметив выражение моего лица, и покрутил рог в руках.

Я молча ждал продолжения.

– Алкуин говорил тебе о слоне, которого халиф выбрал для меня? – спросил король.

– Очень жаль, Ваше Величество, что зверь не выдержал долгой дороги, – пробормотал я, потому что молчать дольше было бы невежливо.

– Неважно. Я пошлю ему зверя не хуже. – Правитель подкинул рог на руке, как будто похвалялся им передо мною. – Ну, конечно, не такого громадного, как слон. Но пара – сравняется!

В своем возбуждении он вел себя совсем по-мальчишески. Я же снова не мог понять, о чем он вел речь.

– Вульфард, мой главный егерь, говорит, что это возможно, – добавил Карл.

Наконец он то ли заметил недоумение на моем лице, то ли вспомнил, что я вырос не среди франков, а прибыл сюда издалека.

– Зигвульф, это рог самого крупного, самого опасного зверя из всех, какие встречаются в моем королевстве, – пояснил он. – Для охоты на тура надобны хорошие навыки и большая смелость. Тому, кто добьется успеха, в знак признания героизма достается наивысший трофей – такой вот рог.

Взгляд больших серых глаз короля задержался на моем лице, и Карл вдруг стал серьезным:

– Зигвульф, ты доставишь от моего имени в Багдад двух туров, быка и корову. Они и будут моим «слоном». Харун сможет потом развести от них в своем зверинце хоть стадо. А помогать тебе будет твой друг, сарацин.

Памяти Карла можно было только удивляться. Если бы не она, вряд ли ему удалось бы столь крепко держать в руках всю Европу. Он запоминал мельчайшие подробности и руководствовался ими, когда нужно было составить о ком-то целостное представление. Озрик же сыграл заметную роль во время Испанской кампании, когда спас мне жизнь.

Карл вдруг зашелся визгливым, больше похожим на хихиканье, хохотом.

– Я начинаю походить на тех поругавшихся охотников из басни, – сказал он, улыбнувшись мне и откровенно предлагая разделить его веселье.

На сей раз я знал, что Его Величество имел в виду. В известной басне два охотника собрались идти на медведя, но не смогли договориться заранее о том, кому достанется его шуба, в результате чего поссорились и вовсе не пошли на охоту.

– Сначала туров нужно изловить, – сказал король. – Я дам Вульфарду столько народу, сколько он попросит. Ты же будешь вместе с ним – узнаешь, как эти звери живут в лесу, что они едят, каковы их повадки и все прочее. Ты должен научиться ухаживать за животными, чтобы они благополучно перенесли путешествие – в отличие от несчастного слона. – С этими словами правитель подошел к столу и положил на него турий рог. Я решил, что беседа закончилась и сейчас он повелит мне уйти. Но он добавил, не оборачиваясь: – Зигвульф, сними с глаза повязку. Сейчас я покажу тебе нечто такое, что нужно рассматривать обоими глазами.

Я послушно снял повязку. Карл узнал о том, что у меня разноцветные глаза, в первый же день, когда я прибыл к его двору.

Когда Его Величество повернулся ко мне, в руках у него было то, чего я никак не ожидал увидеть: книга.

По словам Берты, ее отец не умел ни читать, ни писать. Она также рассказала, что он держит под подушкой стилус и восковые таблички, на которых упражняется в письме, но что он так и не добился в этом деле заметных успехов. Он, конечно же, мог написать свое имя и сам придумал внушительную монограмму в виде креста, с множеством завитушек, которую рисовал на официальных документах, подготовленных секретарями. Мог он также разобрать несколько написанных слов, но на целую книгу его знаний не хватило бы.

Мальчишеская веселость Карла сменилась чуть ли не заговорщической манерой, как будто он хотел поделиться со мною какой-то тайной.

– Тебе предстоит не только научиться ухаживать за турами, но и добыть еще несколько животных, которые тоже будут моим даром халифу Харуну, – сказал он.

– Как прикажете, Ваше Величество, – ответил я. Ошибочно истолковать его слова было просто невозможно. Это был приказ, и я никак не мог отказаться от его выполнения. Королю вовсе не требовалось напоминать мне о том, что я изгнан из родной страны и сама моя жизнь целиком и полностью зависит от него. Я всецело пребывал в его власти.

– Алкуин сказал тебе, что умерший слон был почти совсем белым? И что белый в Багдаде – королевский цвет? – уточнил правитель.

– Сказал, Ваше Величество.

Король раскрыл книгу:

– Я решил, помимо туров, подарить халифу еще несколько различных и интересных животных. И все они будут белыми.

В его голосе отчетливо прозвучала нотка самодовольства. У меня не было никаких сомнений в том, что все, о чем Карл сейчас говорит, он заранее обсудил с Алкуином. Это заставило меня еще сильнее насторожиться и слегка встревожило.

Король перелистывал книгу, разыскивая что-то определенное. Оттуда, где я стоял, можно было разглядеть, что на каждой странице имелись красочные картинки, но что именно было изображено, я разобрать не мог, так как глядел на книгу вверх ногами.

– У халифа в Багдаде, во дворце, тоже есть собственный зверинец. – Его Величество чуть заметно нахмурился и дальше уже, казалось, не столько обращался ко мне, сколько говорил сам с собой: – Аклуин сообщил, что его собрание животных – настоящее чудо света. Там есть диковинные звери из самых дальних стран, из Индии и даже дальше.

Он никак не мог отыскать нужную страницу и, дойдя до конца книги, вновь принялся листать ее с начала:

– Я должен послать ему зверей, каких у него еще нет. Таких, которые изумили бы его и восхитили бы. Чем восхитили? Белым цветом. О! Вот оно!

Король повернул книгу так, чтобы я мог посмотреть на картинку.

Книга оказалась бестиарием. Художник изукрасил ее изображениями самых удивительных и редких зверей. На иллюстрации, которую показывал мне король, был изображен полярный белый медведь.

– Представь себе, что скажет Харун, увидев такого громадного и могучего, да еще и белого медведя! – с триумфом воскликнул Карл. – Он поймет, что у нас, на севере, есть животные, ничуть не уступающие его тиграм и львам.

Я с трудом сглотнул слюну – во рту у меня вдруг пересохло.

– Ваше Величество, если я правильно понял, вы желаете, чтобы я доставил в Багдад белого медведя и двух туров? – В голове у меня уже рисовались картинки – одна другой страшнее. Животное, привыкшее к снегу и льду, непременно сдохнет от жары по пути в столицу халифа. Белый медведь ни за что не переживет такую поездку!

– Нет, Зигвульф, не одного белого медведя, а пару, – негромко отозвался король. Он вновь принялся листать бестиарий, на сей раз быстро нашел то, что хотел, и снова показал мне картинку: – И по меньшей мере пару таких. Если удастся, то больше.

На странице была изображена хищная птица. Художник тщательно вырисовал изящные острые крылья, аккуратную головку и грозный изогнутый клюв. Изобразил он и ярко-желтые глаза, и серые когти птицы, а вот поджарое тело оставил нераскрашенным, так что она была чисто белой, если не считать редко разбросанных по ее телу темных точек.

Тут у меня немного отлегло от сердца. На королевском сокольничьем дворе уже было несколько таких птиц – кречетов, или, как называли их франки, гирфалконов. Они ценились так высоко, что использовать их для охоты мог только король и несколько самых важных его вассалов. Вряд ли кречеты будут страдать от жары, как белые медведи. И все же у меня остались сомнения. Цвета оперения у птиц, которые сидели на шестах в клетях королевского охотничьего птичника, менялись от серебристо-бурого до почти черного. А вот белой, как на иллюстрации этой книги, я никогда не видел и сразу задумался, где же отыскать кречета столь необычного цвета.

Но король не позволил мне долго думать. Он любил соколиную охоту и очень хорошо разбирался в птицах.

– Зигвульф, мой главный сокольничий назовет тебе имена торговцев, которые промышляют этими птицами, – сказал он. – Ты же купишь у них только чисто-белых соколов. Для этого у тебя будет богатая казна.

– Где же мне искать этих торговцев? – решился спросить я.

– Далеко на севере, – ответил Карл с истинно монаршьим пренебрежением к деталям. Его дело приказать, всех остальных – выполнить. – И кречеты, и белые медведи – все живут там. Чем дальше на север заберешься, тем белее будут животные.

Но и на этом Его Величество не остановился. Он снова принялся листать книгу и на сей раз отыскал нужную страницу почти сразу.

– И пока ты будешь добывать соколов и медведей, постарайся отыскать мне еще и такого зверя.

Он расправил страницу передо мной. На ней был изображен лесной пейзаж. Под деревом, густо увешанным спелыми плодами, сидела красивая девушка. Иллюстратор нарисовал ее одетой в длинное, ниспадающее свободными складками платье, а волосы ее были свободно раскинуты по плечам. Она казалась самим воплощением целомудрия. Босые ноги девушки утопали в травяном ковре, испещренном яркими цветами. Задний план закрывал невысокий кустарник, а левый край картины занимала опушка леса, где среди деревьев стояли двое мужчин в охотничьей одежде. Один держал в руке копье, а другой – свернутый аркан. Было сразу ясно, что они сидят в засаде и готовы броситься на добычу. Предполагаемой же добычей была отнюдь не беззащитная юная дева, а изящное четвероногое животное, походившее на первый взгляд на олененка или жеребенка самых чистых кровей. Оно было изображено в самой середине рисунка полулежащим на траве, приподнявшимся на передние колени и доверчиво положившим голову на колени девушки. Это положение таило в себе некую опасность для нее, так как изо лба животного торчал длинный, зловещего вида рог с красивым спиральным узором.

Зверь этот тоже был чисто-белым.

Толстый тупой палец постучал по странице:

– Отыщи мне единорога! – Желание короля было четко определенным, и я хорошо понимал, что проявлять свое изумление ни в коем случае не следует. Конечно, я слышал о единорогах, как и о слонах. Но мне никогда не приходилось слышать о том, чтобы кому-нибудь удалось увидеть живого единорога своими глазами, равно как и об очевидцах живых слонов. Где-то в дальних закоулках памяти сохранился рассказ моего учителя о зверях с одним рогом, которых римляне показывали на представлениях в своих цирках. Глядя на грозный рог нарисованного существа, я вдруг подумал, что те же самые римляне вполне могли обучать таких животных для войны. Они были бы не менее грозны в бою, чем слоны.

– Как соизволит повелеть Ваше Величество, – сказал я, стараясь скрыть свои сомнения.

Однако король уловил неуверенность в моем голосе:

– Ты видишь какие-то трудности?

Я глубоко вздохнул:

– Ваше Величество только что сказали, что белых животных обычно находят там, где лежат снега и льды. Но если верить этой картине, то мне сдается, что единороги обитают в куда более теплых местах, где большие леса, где растут цветы и фруктовые деревья.

Карл еще раз вгляделся в иллюстрацию, и мне даже показалось было, что он готов изменить свое приказание. Но, видимо, желание заполучить единорога слишком уж глубоко запало в его сердце, и он не мог вот так, походя, отрешиться от него.

– Согласен, что добыть единорога будет непросто, – объявил он. – Все говорят и пишут, что это очень пугливые и хитрые создания. Так что поймать даже одного такого зверя и то будет неплохо. А уж на то, что ты привезешь пару, я и вовсе не рассчитываю.

Я отважился предпринять еще одну попытку переубедить его:

– Ваше Величество, не будет ли больше шансов поймать единорога у настоящего охотника, который живет этим делом? Вроде, например, Вульфарда…

Тут я хватил через край – правитель сурово насупил густые брови.

– Конечно, после того, как Вульфард изловит туров, – поспешно добавил я.

Король надолго остановил на мне тяжелый взгляд, и, несмотря на то что в комнате было тепло, я почувствовал, как на меня повеяло холодом.

– Я считаю, Зигвульф, что ты годишься для этого дела куда лучше, нежели Вульфард. У единорога есть известная слабость: он не способен сдержать своей звериной страсти. При виде юной девственницы он непременно выйдет из укрытия и покорно положит голову ей на колени. Тут-то его и можно поймать!

После таких слов я и вовсе покрылся гусиной кожей. Прежде всего мне пришло на ум, что Карл дознался о моих отношениях с его дочерью. С каждой минутой наш разговор делался все труднее и труднее. Пора было уходить. Я еще раз поклонился и бочком двинулся было к двери, но Его Величество остановил меня короткой язвительной фразой:

– Зигвульф, мы еще не все обсудили.

Я еще сильнее внутренне напрягся. Несомненно, дальнейшая речь могла зайти только о Берте.

– Видел ли ты еще какие-нибудь сны, о которых мне следовало бы знать? – поинтересовался правитель.

Я с облегчением сглотнул вставший в горле ком. Карл знал о том, что у меня бывают особые сны – странные, насыщенные событиями. Если их правильно истолковать, то по ним можно предсказывать будущее. Толкование снов, увы, дело очень трудное и порой дает противоречивые результаты. Я руководствовался «Онейрокритиконом», древней книгой, в которой подробно рассказывалось о том, как правильно это делать. Написал ее грек по имени Артимедор. Экземпляр, попавший ко мне, был написан на арабском языке, и Озрик перевел его для меня. Но от этого перевода сохранилось меньше двадцати страниц – все остальное было утрачено во время войны в Испании. Мы бережно хранили их дома, в тайнике под половицей.

– В последнее время я видел совсем немного снов. И ничего такого, о чем стоило бы говорить, – честно ответил я.

Король кивнул, видимо, удовлетворенный моим ответом:

– Что ж, если будет что-то достойное внимания, не сочти за труд сообщить Алкуину. А он передаст мне.

Из малой приемной я вышел в изрядной тревоге. Я всегда считал Карла милостивым и отзывчивым государем, но теперь у меня не было столь бесповоротной уверенности в этом. На сей раз он проявил себя эгоцентричным и величественным, даже устрашающим. Возможно, это явилось результатом его более чем двадцатилетнего пребывания на троне столь грандиозного королевства. Изо дня в день нашему правителю приходилось решать множество проблем, да еще и управлять своим двором, где царила зависть и плелись интриги. Мне оставалось только порадоваться тому, что я временно исчезну из поля его зрения.

Забрав у лакея плащ, я в глубокой задумчивости спустился по лестнице. Ветер за это время разошелся, и под аркаду, у самой земли, захлестывал холодный косой дождь. Подкупленный стражник снова развязно подмигнул мне, когда я проходил мимо, и это его движение лишь подтвердило мою тревогу: я сам позволил себе оказаться в опасной близости от придворных интриг и заговоров. И следует благодарить короля за то, что он решил вытряхнуть меня из столь привлекательного комфорта. В Ахене я не мог достичь ровно никакого успеха, а задание, которое я получил, дало мне шанс испробовать свои силы, понять, чего я стою, да еще и насытить мою любознательность и пристрастие к путешествиям зрелищем далеких стран. И, что немаловажно, я получал безупречное оправдание для того, чтобы удалиться от Берты на безопасное расстояние.

Выйдя из-под прикрытия дома, я повернулся и посмотрел в ту сторону, откуда дул ветер. Ночное небо походило на черный бархат. Запрокинув голову, я почувствовал, как холодные капли дождя падают мне на лицо и стекают по шее. Тут-то я и проснулся.

Когда тур оказался в ловушке, егеря принялись морить его голодом и жаждой. Лишь через три дня, когда животное, казалось, готово было рухнуть, ему накинули на рога веревку и умело подбросили под копыта петли из крепких вожжей – так, чтобы можно было удерживать его ноги. А потом охотники, очень осторожно, принялись подкапывать одну сторону ямы, так что отвесная стена превратилась в горку. Однако же, как выяснилось, у тура еще хватило сил попытаться атаковать своих врагов, пока те тащили его вверх по горке и запихивали в большую прочную клетку на колесах. Спуститься в яму и выкопать из вязкой глины останки Вульфарда не пожелал никто. Его изуродованный труп так и не удостоился христианского погребения и остался в той же самой ловчей яме под слоем земли и навоза.

Все это время Вало отказывался покидать место происшествия. Спал он в той самой канавке, где Вульфард прятался рядом со мною во время засады, и выпрашивал остатки еды у егерей. Они, хотя и жалели этого парня, относились к нему с опаской. Порой, если к нему кто-то приближался, он мог низко пригнуться и броситься наутек или, наоборот, принимался агрессивно размахивать руками, как будто собирался начать драку. Он быстро тощал, оборвался и был весь грязный, и я боялся, что рассудок окончательно изменит ему. Когда ловцы собрались увозить добычу, я уговорил сына погибшего егеря пойти вместе со мною вслед за клеткой с туром. Колеса повозки, которую тянули по лесу вручную, тяжело скрипели на корнях и кочках, пока ее не вытащили на довольно ровную дорогу, которая привела нас в Ахен. Там я сумел отыскать родных бедняги, и оказалось, что мать его умерла, когда он был еще младенцем. Вульфард растил его сам, по большей части в лесу, и теперь никто не пожелал взвалить на себя дополнительную обузу в его лице. Мы вернулись в Ахен, сопровождая тура, и в конце концов Вало обосновался у меня дома, где он, по своему собственному выбору, спал в пристройке – там парень чувствовал себя спокойнее, чем в доме.

– Мы могли бы взять Вало с собой на север, – предложил я Озрику, когда мы как-то сидели на лавке перед домом, грелись на утреннем весеннем солнце и обсуждали предстоящую поездку за белыми животными. С располагавшейся неподалеку стройки, где возводилось очередное королевское здание, доносился визг пил, обделывавших балки и стропила.

– Он может стать обузой, – буркнул мой друг. Радуясь теплу, он растирал руками свою покалеченную ногу. В подпоясанной шерстяной тунике и прочных кожаных башмаках он походил на франкского купца, хотя черные глаза, смуглая кожа и, конечно, привычка носить на голове кусок материи, обмотанный вокруг теплой ермолки из серого фетра, выдавали его сарацинское происхождение.

– Его отец спас мне жизнь, – сказал я. – К тому же Вало постепенно приходит в себя. Он уже произносит целые фразы. Если мы бросим его здесь, он быстро превратится в бессловесного дурачка. Приглядывать за ним никто не берется.

Я старался говорить небрежным тоном и находить своему предложению веские обоснования, но обмануть друга, который знал меня всю жизнь, мне не удалось.

– Сдается мне, что у тебя есть еще какая-то причина для того, чтобы взять Вало с собой, – многозначительно заметил он.

С Озриком, единственным на свете, я регулярно обсуждал мои пророческие сновидения.

– Это случилось в ту же ночь, когда Карл удостоил меня аудиенции, – сознался я. – Мне снилось, что я пробираюсь через сосновый лес и вдруг слышу странное жужжание, причем очень громкое. Ко мне между деревьев бегут два волка. А жужжит масса сидящих на них пчел. Пчелы облепили волков так, что кажется, будто у них выросла вторая шкура, которая гудит и трепещет. Волки не обращают на пчел никакого внимания, а я испугался. И тут неведомо откуда появился Вало… – Я умолк, припоминая подробности той невероятной сцены.

– Продолжай, – поторопил меня сарацин.

– Вало ведет себя как безумный. Он прямиком направляется к волкам, гладит их по головам, и они послушно садятся, вывалив языки. Он садится на землю между ними, часть пчел поднимается в воздух и перелетает на него, пока он тоже не оказывается облачен в нечто вроде плаща из пчел. А потом я проснулся.

– Что может говорить об этом «Онейрокритикон»? – спросил Озрик после продолжительной паузы.

Я тоже ответил далеко не сразу. Мы оба хорошо знали, что толкование снов по соннику может привести к такой же опасной двусмысленности, как и предсказания любого шарлатана.

– Артимедор писал, что видеть во сне сумасшедшего – доброе предзнаменование, – начал вспоминать я. – Он указывал, что ничего не удержит безумца, стремящегося к чему-то всей душой. Значит, видеть во сне безумца означает, что деловое предприятие завершится успехом.

– Не слишком убедительно, – иронически бросил мой собеседник.

– Вполне достаточно для того, чтобы убедить меня в том, что взять Вало с собой будет самым малым воздаянием за самопожертвование его отца. Вало вполне может оказаться счастливым амулетом.

– А ты не думаешь, что можешь втянуть его в нечто такое, с чем ему еще никогда не приходилось сталкиваться, подвергнуть его новым опасностям?

Озадаченный этими словами, я вопросительно посмотрел на друга:

– Что ты имеешь в виду?

– Насколько мне известно, король Оффа с прежней безжалостностью управляет Мерсией. При дворе Карла у него имеются шпионы. Он как был, так и остается твоим врагом и вполне может раскаиваться в том, что не прикончил и тебя в тот день, когда расправился со всей твоей семьей. Теперь у него появился шанс довести дело до конца.

– Но ведь мы не собираемся быть ни в Мерсии, ни рядом с нею.

Озрик на мгновение помрачнел:

– Оффа не мог не узнать о великолепных дарах, которые халиф прислал Карлу, и о подготовке ответного посольства в Багдад. Его шпионы могли уже донести, что посольство возглавишь ты. Между Франкией и Мерсией хорошее сообщение.

Он был совершенно прав. В последнее время отношения между двумя королями, Карлом и Оффой, стали чуть ли не сердечными. Они регулярно обменивались письмами, а не так давно между королевствами было заключено официальное торговое соглашение. Я вдруг осознал, что оказался в дурацком положении. Если Оффа знает, что Карл заметно возвысил меня при своем дворе, он вполне может увидеть во мне, законном наследнике узурпированного им трона, угрозу для себя. Этот правитель был известен своей жестокостью и безжалостностью. И если он и впрямь сожалеет о том, что оставил мне жизнь, с него станется попытаться исправить эту ошибку.

– Сомневаюсь, что шпионы сочтут нужным докладывать ему, что меня отправили ловить белых животных, – ответил я.

– Оффа не предпринимает ничего против тебя, пока ты находишься при дворе Карла. Это было бы прямым оскорблением Франкского королевства. А вот когда ты отправишься на эту охоту и окажешься за его пределами, у тебя уже не будет такой защиты… – Последние слова Озрик произнес чуть слышно.

– Значит, нужно будет позаботиться о том, чтобы он не смог точно узнать, куда и когда мы отправимся, – решительно заявил я. Подозрительность моего товарища оказалась очень заразительной.

Сарацин смерил меня скептическим взглядом:

– Оффа не дурак. Он и сам сможет это выяснить.

Спорить с этим было бессмысленно. Главный сокольничий Карла уже рассказал мне, что белых кречетов можно раздобыть только на большом торжище, которое устраивают в Каупанге, на самой окраине Датского королевства.

Мой друг, скорчив гримасу, попытался распрямить скрюченную ногу:

– И как далеко на севере лежит этот Каупанг?

– Где-то с месяц пути. Торжище временное – по несколько недель каждое лето. Торговцы и покупатели съезжаются туда со всего Нортланда.

– А я как раз собирался насладиться летним теплом! – проворчал Озрик.

– Канцелярия уже все подготовила. Мы вернемся до конца лета, – заверил я его. – Вооруженный эскорт будет сопровождать нас до Дорестада, что на Рейне, а оттуда мы кораблем отправимся прямо в Каупанг. Там купим медведей и соколов и вернемся домой.

Озрик покачал головой, всем своим видом выражая сомнение:

– Ты только что сказал, что мы должны скрывать время и место назначения нашего путешествия. Если нас будет сопровождать отряд франкских воинов, из этого ничего не выйдет.

– Значит, придется взять маленький эскорт. Ровно столько воинов, чтобы нас не смогли ограбить по пути в Дорестад. У нас ведь при себе будет целое состояние – в полновесном серебре. Карл не поскупился на деньги.

– Дал столько, чтобы хватило даже на единорога? – усмехнулся мой друг.

– Мы очень постараемся отыскать его, ну а если не получится, то придется оправдываться перед королем.

Озрик тяжело вздохнул:

– Ну, тогда начинай подбирать слова уже сейчас. Но я вижу, что взять с собой Вало ты решил твердо.

Я поднялся на ноги:

– Нужно выяснить, как скоро канцелярия сможет подготовить деньги и организовать эскорт.

Шагая по королевскому кварталу, я думал о том, не стоило ли мне быть более честным с Озриком. «Онейрокритикон» ведь имел и другое толкование для моего сна. Согласно Артимедору, видеть во сне пчел хорошо только для крестьян. А для всех остальных такой сон предвещает серьезную опасность. Пчелиное жужжание означает беспорядок в делах, пчелы, жалящие тебя, – боль и раны, а пчелы, садящиеся на голову тому, кто видит сон, предсказывают ему смерть.

Мы выехали из Ахена в первый день июня, в ранний час, когда в небе только-только занималась заря. Я рассчитывал, что среди таких же ранних путников, спозаранку выбравшихся на разъезженный тракт, уходящий из города, наш небольшой отряд не будет бросаться в глаза. Мы с Озриком обрядились в скромные практичные одежды, подобающие купцам средней руки, а Вало одели как слугу. Я снял с глаза повязку, чтобы не быть столь заметным, и решил надеть ее, лишь когда совсем рассветет. Нашим сопровождающим – двоим могучим воинам – пришлось оставить дома шлемы и панцири, по которым в них легко могли бы опознать королевских стражников. Каждый из них вел в поводу по паре пони, навьюченных корзинами, в которых лежали переложенные соломой бутыли с рейнским вином – им мы якобы намеревались торговать. Настоящее же наше богатство помещалось в седельных сумках у меня и Озрика: новенькие сверкающие серебряные денье с монетного двора в Ахене. На каждой монете размером с ноготь моего пальца чеканщики выбили с одной стороны монограмму Карла, а с другой – христианский крест. Таких монет было три тысячи – заманчивая добыча для ловкого вора!

Прошло совсем немного времени, а я уже встревожился, заметив, что Вало привлекает всеобщее внимание. Он бесцеремонно, с неприкрытым любопытством рассматривал народ, шедший навстречу по дороге. Кое-кто ухмылялся ему в ответ, другие же, встретившись с ним взглядами и разглядев луноподобное неподвижное лицо, отводили глаза и ускоряли шаг. Не обращая внимания на их поведение, Вало оборачивался и долго смотрел в спины людям, с которыми мы уже разминулись.

– Кого-кого, а Вало точно запомнят, – вполголоса сказал Озрик, поравнявшись со мной. – Остается надеяться, что шпионы Оффы не дознались, что мы взяли в путешествие сына Вульфарда. Его будет очень даже просто отыскать.

– Ну, тут уж я ничего не могу поделать, – признался я.

– Вало хотя бы знает, куда и зачем мы едем?

– Я подкараулил одну из его минут просветления и сказал, что король поручил нам купить белых медведей, соколов и единорога. Но не стал рассказывать, куда мы едем.

– Как же он отреагировал?

– Мои слова он воспринял без всякого удивления. Спросил только, сбрасывает ли единорог свой рог каждый год.

– Почему вдруг это могло его заинтересовать?

– Я спросил его об этом, и он совершенно серьезно ответил, что если единорог какую-то часть каждого года ходит без рога, то он – олень особой породы. А если нет, то это, наверно, бык.

Сарацин удивленно вскинул брови:

– Этот парень, хоть и слабоумный, немало знает о животных. Будем надеяться, что он не проболтается по дороге о цели нашего путешествия каким-нибудь чужакам.

– Он избегает чужаков. Наверно, не доверяет им, – заверил я Озрика. – Тем не менее я буду за ним приглядывать.

Мы выехали за пределы города и теперь двигались по пересеченной плавными холмами местности. Тучную землю здесь повсеместно старательно возделывали, и Вало, открыв рот, разглядывал кирпичные дома процветающих крестьян, их крытые черепицей конюшни и хлева, а также амбары, голубятни и фруктовые сады. Судя по всему, прежде он жил с отцом в глубине диких лесов, которые король хранил как свои охотничьи угодья. Подъехав вплотную к Вало, я принялся рассказывать ему о том, что он видел. Вот стадо овец в загоне, окружающем открытый навес. Двое мужчин стригли овец, а их сотоварищи складывали руно в большое корыто для промывки. Чуть позже я объяснил своему спутнику, почему несколько воловьих упряжек пахали землю, хотя, казалось бы, время пахоты давно прошло. Это была новая система земледелия, которую рекомендовали королевские советники. Чтобы повысить плодородие, поле на год оставляли незасеянным и лишь перепахивали, чтобы не было сорняков. Когда мы подъехали к водяной мельнице, сын егеря изумленно уставился на шлепавшие по воде перекладины колеса и вряд ли хоть что-нибудь понял из моего пространного объяснения, что это и зачем. Но мне было необходимо отвлечь его внимание, пока Озрик, ненадолго покинув нас, торговался с мельником насчет мешка овса для наших лошадей.

К полудню сделалось жарко. Пора было устроить привал. Проезжая мимо просторной обветшавшей фермы, я заметил, что в углу двора блестит вода, и, свернув с дороги, повел свой маленький отряд в ограду, чтобы спросить разрешения напоить животных. Тут же из конуры, рыча и громко лая, выскочили два злобных сторожевых пса, крупных, беспородных и опасных с виду. Мы тут же сбились в кучку, даже не помышляя о том, чтобы сойти наземь. Лошади забеспокоились, принялись пятиться и вскидываться. Собаки же со вздыбленными холками и ощеренными зубами носились вокруг и норовили цапнуть какую-нибудь из лошадей за ногу. Пес покрупнее и позлее нацелился было всадить зубы в ногу одного из наших охранников. Тот яростно пнул собаку, выругался, и я уже испугался, что сейчас он достанет припрятанный меч. Немного подождав и удостоверившись в том, что из дома так никто и не выходит, я повернул лошадь и приготовился уводить своих спутников обратно за забор.

Но тут Вало, не проронивший за все утро ни слова, неожиданно нарушил молчание. Я не разобрал толком его слов, но это было нечто вроде команды. Одновременно он перебросил ногу через седло, бросил поводья, соскользнул наземь и прямиком зашагал к разъяренным псам. Я был уверен, что они сейчас набросятся на парня, но он снова что-то выкрикнул, и они попятились. Он же шел дальше, выставив вперед руки, повернутые ладонями вниз, и продолжал говорить, уже почти нормальным тоном. Так он говорил, а яростный лай и рычание понемногу стихали. Вало подошел вплотную к собакам, и шерсть на их загривках улеглась. Когда же, уже возвышаясь над ними, сын Вульфарда жестом указал псам на конуру, из которой они только что вырвались, те молча, с опущенными головами и поджатыми хвостами, потрусили туда.

Даже не оглянувшись на них, Вало вернулся к своей лошади и подобрал брошенные поводья.

– А он не так прост, как кажется, – нехотя проворчал воин, чудом не получивший отметины от собачьих зубов. Собаки же устроились на противоположной стороне двора и, насторожив уши, следили за каждым движением Вало, как будто не замечая всех остальных.

Появившийся вскоре после этого работник позволил нам напоить лошадей, а я, надвинув повязку на глаз, сторговал у него пару хлебов и большой кусок сыра. Развьючив и расседлав лошадей, мы расположились в тени под амбаром и принялись за трапезу.

– Что ты собираешься делать после того, как мы попадем в Дорестад? – спросил Озрик. Хлеб оказался черствым, и он мочил корку в кружке с водой, чтобы можно было ее разжевать.

Я сплюнул соломенную ость. Смесь ржаной и ячменной муки, из которой был испечен хлеб, была просеяна из рук вон плохо.

– В Дорестаде нужно отыскать корабельщика по имени Редвальд. Он ежегодно посещает Каупанг.

– А как же наш эскорт? – Озрик стрельнул взглядом туда, где воины бросали крошки голубям, с готовностью слетевшимся, чтобы вкусить от их щедрот.

– Они помогут погрузить вино и вернутся с лошадьми в Ахен.

– И бросят нас на милость Редвальда?

– Главный сокольничий сказал, что этому Редвальду можно доверять, – ответил я. Мой друг имел право на подозрительность. Во время нашего с ним первого морского плавания капитан, взявшийся отвезти нас в изгнание, попытался ограбить нас и продать в рабство.

– Ну, а если Редвальд узнает, сколько мы везем с собой денег? – продолжал он сомневаться. – Недооценивать могущество золота и серебра очень опасно, люди сплошь и рядом меняют на них свою верность…

Тут я услышал странный звук и, не договорив, вскинул голову. Сначала я подумал, что это воркует одна из горлиц, копошившихся у наших ног, но потом понял, что кто-то заиграл на каком-то музыкальном инструменте. Это был Вало. Отойдя немного в сторонку, он уселся на солнцепеке, закрыл глаза и достал простенькую дудочку из оленьего рога. Держа ее в губах, он негромко наигрывал мелодию из нескольких нот, повторяя ее раз за разом.

Проведя в пути безо всяких приключений пять дней, мы попали в Дорестад. Стояло утро, чистое безветренное июньское утро, когда в голубом, как васильки, небе неподвижно висит лишь горстка маленьких пухлых облачков. Порт представлял собой неприглядное скопище складов, навесов и таверн, растянувшееся по берегу Рейна на милю с лишним. На темной воде, уходя от берега в воду, словно зубья громадного гребешка, лежали десятки причальных плотов и помостов. Их удерживали на месте деревянные сваи, вбитые в мягкий вонючий ил на отмелях. К ним были причалены самые разные суда, от плотов и речных лодочек до массивных морских коггов. Не желая привлекать внимания, мы не стали расспрашивать людей о том, где можно отыскать Редвальда, и молча ехали по берегу среди куч различного мусора, больших и маленьких ручных тележек и сломанных бочек, высматривая судно, которое, судя по размеру, было бы способно совершить плавание до Каупанга. Когда мы доехали почти до конца береговой полосы, отведенной для порта, долговязый краснолицый мужчина с большим приплюснутым носом и нечесаными редкими волосами вдруг шагнул из-за груды досок и взял мою лошадь за повод.

– Еще два прилива, и вы опоздали бы, – сказал он.

Я изумленно посмотрел на него сверху вниз. Сначала я решил, что это портовый грузчик. Одет он был в грязную холщовую рубаху и тяжелые деревянные башмаки.

– Куда опоздали бы? – спросил я удивленно.

– На судно до Скринджес Хеала.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – строго, но без лишней грубости ответил я. И, поскольку незнакомец не выпускал повод, мне пришлось добавить: – Не знаешь ли ты, где мне найти моряка по имени Редвальд?

– Прямо перед собой, – ответил тот. – А ты, наверно, Зигвульф. Я слышал, куда тебе нужно попасть. Скринджес Хеал как раз и есть то самое место, которое северяне называют Каупангом.

За спиной у меня недовольно кашлянул Озрик. Было ясно, что попытка сохранить нашу поездку в тайне не удалась.

Корабельщик с настороженным и явно недовольным выражением лица обвел взглядом моих спутников:

– А вот о том, что с тобой будет столько народу, мне не говорили.

– В плавание отправятся только трое, – заверил я его.

Редвальд поднял руку и поправил длинный вихор соломенных волос, который, впрочем, почти не скрывал круглой лысины у него на темени:

– Ни к чему говорить о делах на людях. Пусть твои спутники подождут здесь, а мы обсудим, что к чему.

– Озрик – мой деловой компаньон. Он тоже должен выслушать твои предложения, – холодно ответил я.

Наш новый знакомый обернулся и окинул Озрика беглым взглядом.

– Хорошо. Пойдемте со мной. – Выпустив повод, он гулко затопал деревяшками по ближайшему причалу.

Мы с Озриком передали поводья Вало и последовали за моряком. У дальнего конца причала был пришвартован солидный с виду торговый корабль. Длинный, широкий, с одной толстой мачтой, он внушал доверие. А вот в его грубияне кормщике я уверен не был…

Редвальд перескочил на палубу и подождал, пока Озрик, тяжело припадая на больную ногу, доберется до судна и перевалится через борт. Я последовал за ним туда, где растянутый над палубой кусок парусины давал немного тени. Корабельщик рявкнул какой-то приказ, и один из моряков поспешно спустился по лесенке под палубу. Оттуда он вынырнул с тремя табуретками и едва успел поставить их, как капитан отправил его в ближайшую таверну за кувшином эля и тремя кружками.

Увидев, что он отошел и не сможет услышать разговор, Редвальд жестом предложил нам сесть и перейти к делу. И заговорил он далеко не дружеским тоном.

– С чего это сокольничий решил отправить туда тебя? – напрямик спросил он у меня. – Ходили слухи, что ты будешь покупать в Скринджес Хеале соколов. До сих пор я сам успешно справлялся с этим.

Я решил не докапываться до источника этих слухов, но окончательно уверился в том, что попытка сохранить наше задание в тайне полностью провалилась.

– Тут задание особое, – сказал я. – Его Величеству нужны белые птицы.

Редвальд громко фыркнул:

– Ну, белую птицу я, пожалуй, и сам замечу, если увижу!

Несомненно, корабельщик был так недоволен, потому что не один год наживался на закупках по заданию сокольничего, завышая цены на птиц, которых приобретал в Каупанге.

– Я хорошо вознагражу тебя, если мы благополучно вернемся из Каупанга и доставим в добром здравии все наши покупки, – пообещал я ему.

Моряк настороженно прищурился:

– Какие еще покупки? У меня пока что ни один кречет не сдох.

– Король приказал привезти оттуда еще и пару белых медведей.

Редвальд запрокинул голову и громко захохотал, демонстрируя несколько дыр между пожелтевшими зубами:

– Найти их будет непросто! А если и найдем, они загадят мне всю палубу. За это тебе придется заплатить отдельно.

Тут вернулся моряк с элем, который он сразу разлил по кружкам. Со мной Редвальд говорил по-франкски, но теперь, перейдя на местный диалект, сообщил своему работнику, что его гости – болваны, от которых нечего ждать, кроме лишнего беспокойства. Язык этот почти не отличался от англосаксонского, на котором я говорил в детстве, так что я понял каждое слово.

Напомнив себе о необходимости сохранять спокойствие, я произнес на языке своих предков:

– Если белых медведей посадить в прочные клетки, они не доставят никакого беспокойства.

Корабельщик резко повернулся ко мне:

– Ты что же, говоришь по-фризски?

– Не по-фризски, а на своем родном саксонском языке, – ответил я.

– Я и сам мог бы догадаться, – буркнул моряк.

Я задумался было о том, что он хотел сказать этим замечанием, но он уже переменил тему.

– Что у тебя в корзинах, которыми навьючены лошади? – спросил он грубым тоном.

– Доброе рейнское вино. Я хочу немного поторговать в Каупанге и для самого себя. – Я надеялся, что мои слова прозвучали с известным лукавством, а собеседник смог понять из них, что я тоже не прочь поживиться тайком от повелителя.

Он же еще сильнее нахмурился:

– Вино свое оставь здесь, в порту. У меня самого половина груза – вино. Конкуренты мне совсем не нужны.

Я увидел шанс поправить дело:

– Могу предложить кое-что получше. Мое вино присоединим к твоему, и ты продашь все вместе, а за мою часть получишь долю.

Корабельщик задумался, побалтывая содержимым деревянной кружки.

– Значит, так, – сказал он в конце концов. – Я отвезу тебя и твоих спутников в Скринджес Хеал и доставлю обратно, но за зверье не отвечаю. Это уже твои заботы. И возьму я за это треть от продажи твоих товаров. – Тут он неожиданно потянулся ко мне кружкой: – Идет?

Я прикоснулся к его кружке своей:

– Идет.

Нашу сделку мы скрепили глотком эля, густо пахнувшего можжевельником. Я смотрел на Редвальда поверх края кружки и думал о том, что он даже не поинтересовался, как я собираюсь платить за кречетов и медведей. Должен же он понимать, что покупки обойдутся очень дорого!

Через несколько часов я стоял рядом с корабельщиком на палубе когга и пытался понять причину овладевшего мной смутного страха. Редвальд приказал своей команде отчаливать, как только на корабль погрузили наше вино и я отпустил охранников. Дорестад лежал уже в нескольких милях за кормой, а в небе гас кровавый отсвет вечерней зари. Я с трудом отличал черную поверхность Рейна от тянувшихся поодаль берегов. Когг несло течением, его обширный парус почти не забирал ветра. Ночь была безлунной, и вскоре я уже не видел ни огонька, кроме звезд в небе. Мне казалось, что судно мчится во тьме без всякого управления.

– Как ты угадываешь, куда поворачивать руль? – спросил я, стараясь не выдать своей тревоги. Озрик и Вало сидели под палубой и караулили наши седельные сумки с серебром. Мы заранее договорились, что кому-то из нас нужно будет постоянно бодрствовать.

– А уши мне на что? – пробурчал Редвальд.

Я слышал только, как поскрипывал деревянный корпус судна да негромко хлюпала вода под бортами. Где-то вдали пронзительно и хрипло прокричала цапля, а через несколько мгновений она пронеслась над нами, как еле различимая, мерно взмахивавшая крыльями тень.

Редвальд, конечно, шутит, подумал я и продолжил расспросы:

– А если еще и туман ночью опустится?

Корабельщик негромко рыгнул, обдав меня затхлыми парами эля:

– Не бойся, Зигвульф. Я всю жизнь плаваю по этой реке. Назубок знаю ее нрав, все изгибы, мели и омуты. Мы благополучно выйдем в море.

Он отдал негромкий приказ кормчему, и я почувствовал, как палуба под моими ногами чуть заметно дрогнула, повинуясь движению румпеля. Увидеть же воочию, насколько когг изменил курс, было невозможно: слишком темно.

И с кормчим, и со мной Редвальд говорил по-фризски. После того как началось плавание, он держался не так настороженно и не грубил. Я счел, что наступил подходящий момент для того, чтобы разговорить его.

– И сколько же раз ты плавал в Каупанг? – поинтересовался я.

Капитан на мгновение задумался:

– Раз пятнадцать или шестнадцать.

– И всегда спокойно?

– Раз-другой пираты нападали, но удавалось или отбиться, или удрать от них.

– А если непогода?

– С хорошим балластом непогода моему кораблю не страшна. – Моряк произнес это очень уверенно, однако тут же сплюнул в сторону – любой крестьянин из самой дальней глуши знает, что именно так следует просить о хорошей погоде, – что несколько снизило убедительность его слов.

– Балласт? – пробормотал я, не имея понятия о том, что значит это слово.

Редвальд стоял совсем рядом со мной, и я увидел, с какой нежностью он положил руку на деревянное перильце борта.

– Это тяжесть, которую укладывают на самое дно корабля, чтобы его не перевернуло волной, – объяснил он. – Под всем этим вином лежат еще жернова для ручных мельниц весом этак на пару тонн.

Он снова рыгнул и продолжил:

– Одному богу известно, почему нортландцы не умеют делать хороших жерновов. Их жены предпочитают камни, которые мы возим из Айфеля. Так уж мир устроен: для женщин, которые трудятся, не разгибая спины, – камни, чтобы они могли молоть муку, пока их мужчины будут хлебать вино.

Я всматривался в лежавшую впереди тьму. Время от времени на воде возникали белые пятна и, метнувшись в сторону перед самым носом, исчезали во мраке – это были спавшие на воде чайки. Я сразу вспомнил, в какой восторг пришел Вало, увидев чаек, пролетевших над рекой с моря. Он ведь жил в лесу и никогда прежде не видел таких птиц. Парень спросил меня, не этих ли птиц мы должны привезти королю, и Редвальд, услышав это, расхохотался.

Мои мысли перебил голос хозяина корабля:

– У сарацина, твоего компаньона, наверняка должны быть знакомые в Каупанге.

Корабельщик оказался наблюдательным и сообразительным: он сразу распознал в Озрике сарацина. Впрочем, кто-нибудь мог и сообщить ему об этом.

– Насколько мне известно, Озрик никого не знает в Каупанге. Он там никогда не был, – резко ответил я, сразу задумавшись о том, для чего Редвальд выуживает из меня эти сведения.

– Значит, будет у него шанс повидаться с соплеменниками. Сарацинские купцы забираются чуть ли не так же далеко, как и мы, фризы. И в Каупанге каждый год бывает по несколько человек. Покупают в основном рабов и меха и расплачиваются серебряной монетой. – Тут капитан сделал выразительную паузу, которая снова насторожила меня. – Так что будет полезно иметь с собой кого-нибудь, кто сможет распознать подделку.

– Уверен, что Озрик сможет при необходимости помочь тебе, – осторожно сказал я.

– Нортландцы не любят монет, – заметил моряк и снова сделал небольшую паузу. – Они считают, что толковый чеканщик может подмешать в металл всякой ерунды так, что никто этого и не заметит. Эти люди предпочитают доверять кускам разломанных серебряных украшений.

– А как насчет золота?

– Этого там почти не водится. Разве что изредка попадется византийский солид. Золото должно быть с драгоценными камнями – его рубят топором.

– Ты, похоже, разбираешься в золоте и серебре не хуже, чем водишь корабль в непроглядном мраке, – проговорил я, желая немного польстить ему. Но ответ капитана изумил меня:

– Так ведь, когда занимаешься меняльным промыслом, всегда получаешь большой доход.

Пришла моя очередь сменить тему:

– Еще в Дорестаде ты сказал, что мог бы и сам догадаться, что я могу знать саксонский.

Редвальд хохотнул:

– Имя Зигвульф редко встретишь у франков. А у нортландцев и саксов – куда как чаще. И что же привело тебя ко двору короля Карла?

Он задал этот вопрос как бы между делом, но мне снова показалось, что за этим кроется нечто большее, чем простое любопытство.

– Это случилось не по моей воле. Меня отправил туда Оффа Мерсийский, чтобы я не путался у него под ногами, – рассказал я. На такой прямой и честный ответ мой собеседник наверняка должен был отреагировать. Так и вышло.

Редвальд глубоко, с громким звуком, втянул в себя воздух:

– Оффа – злопамятный и вредный поганец. Я частенько торгую в его портах и очень не хотел бы, чтобы все узнали, что у меня был пассажир из тех, кого он не любит. Это может сильно повредить моим делам.

– Тогда позаботься о том, чтобы в Каупанге я не привлек внимания никого из тех, кто мог бы сообщить Оффе, что я прибыл туда с тобой, – поспешно ответил я. Не такая уж надежная защита на будущее, но все же лучше, чем ничего!

– Так я и сделаю, – напрямик ответил Редвальд.

Говорить, в общем-то, больше было не о чем, так что я повернулся и поковылял по палубе, очень осторожно передвигая ноги, чтобы не попасть в какую-нибудь петлю или еще что-нибудь из бесчисленного множества почти невидимых во тьме препятствий. Когда я добрался до лестницы, ведущей в трюм, где Озрик и Вало приготовили среди кип и коробок товара место, чтобы спать, за спиной у меня прозвучал в темноте голос Редвальда:

– Желаю хорошо выспаться, Зигвульф, даже на такой жесткой подушке!

Я застыл, не успев поставить ногу на ступеньку. Моей подушкой было не что иное, как седельная сумка, набитая королевским серебром.

Назавтра, хорошо за полдень, мы вышли из устья Рейна. Впрочем, я не смог бы сказать, когда именно мы покинули реку и оказались в море. Вода была такая же мутная, зеленовато-бурая, да и на низком плоском Фрисландском берегу не было видно никаких примет, которые говорили бы о том, что мы расстались с сушей. Как только небольшое волнение начало плавно поднимать и опускать корабль, бедняга Вало побледнел и принялся негромко стонать. Он так вцепился в ограждение палубы, что даже костяшки его пальцев побелели. Редвальд мрачно посоветовал ему поглубже дышать морским воздухом и смотреть на горизонт – так, дескать, легче будет. Но Вало лишь еще крепче зажмурился и поскуливал от неприятных ощущений. Вскоре он уже сидел на палубе, прижавшись головой к коленям, и беспомощно икал. Озрик внизу караулил сумки с деньгами, а я торчал на палубе и наблюдал за шестерыми моряками на тот случай, если они задумают что-нибудь дурное. Те переговаривались между собой по-фризски и не касались иных тем, кроме погоды. Насколько я понял, они рассчитывали быстро и легко добраться до Каупанга, потому что ветер в это время года обычно дул с юго-запада и благоприятствовал нашему путешествию. Успокоенный, я, пригнувшись, пролез под большим четырехугольным парусом, от которого сильно пахло рыбой и дегтем, и направился на нос, где рассчитывал побыть в одиночестве.

Небо тонкой вуалью покрывали легкие облачка. Ощущение, которое я испытывал, глядя на пустынное море и на кроющийся в дымке еле различимый горизонт, играло с моим сознанием какие-то странные штуки. Мне казалось, будто я плыву неведомо куда в огромном, бескрайнем просторе, где нет ничего, кроме неторопливых волн, равномерного покачивания корабля подо мной и беспредельного, без дорог и следов, пространства, по которому я то ли двигаюсь, то ли нет. Я чувствовал себя отделенным и отрешенным от всего на свете, свободным от рутины моего повседневного бытия и всего того, что лежало впереди на пути моего нового предприятия. Следующей зимой мне должно было исполниться двадцать девять лет. Я уже давно не был тем наивным, неопытным юношей, который прибыл пешком ко двору Карла. Я стал зрелым мужем, и все пережитое за эти годы позволило мне набраться житейской мудрости, так что было бы вполне естественно уже пустить корни и осесть на одном месте. Однако я, несмотря на благосклонность и щедрость Карла, продолжал ощущать себя чужаком среди франков. Я оставался неустроенным и беспокойным, и где-то в глубине моего бытия постоянно маячили странные видения во сне и наяву. Они посещали меня без предупреждения, и, хотя я уже усвоил, что видеть в них пророчества следует далеко не всегда, они все равно сильно меня тревожили.

Я оглянулся назад, туда, где у кормила твердо стоял на палубе Редвальд. Он то и дело поглядывал то на парус, то куда-то вдаль, поверх волн, и его взгляд всегда был пристальным и расчетливым. Этот человек знал свой корабль до последнего каната – знал, как он ведет себя на морских путях, как отвечает на малейшую перемену ветра, как лучше укладывать груз в его чреве… Это знание, вкупе с огромным опытом мореходства, позволяло ему твердо держать когг на курсе. Его примеру, думал я, нужно следовать и мне. Теперь я знал себя несравненно лучше, чем прежде, и пришло время для большей уверенности в себе. Нужно проявлять больше целеустремленности и жить более открыто.

Я поднял руки и развязал ремешок, к которому был приделан кружок, закрывавший мой глаз. А потом, коротко взмахнув рукой, отправил повязку за борт.

Я простоял на носу, погруженный в раздумья, до тех пор, пока ощутимая вечерняя сырая прохлада не заставила меня поискать более тихое место поближе к корме. Подойдя к Редвальду, я увидел, что он прикрыл лысеющую голову бесформенной войлочной шапкой, почти такой же грязной, как его вечная длинная рубаха. Корабельщик сразу же заметил отсутствие повязки на моем лице.

– Моим морякам придется придумать для тебя новое прозвище, – сказал он с несколько удивленной улыбкой.

– Почему это? – заинтересовался я. Можно было ожидать, что капитан будет недоволен, увидев, что у меня глаза разного цвета, ведь моряки обычно бывают очень суеверными.

– Они прозвали тебя Одином, – объяснил мой собеседник.

Мой отец был приверженцем старой веры, так что я сразу понял, о чем он говорил. Бог Один пожертвовал одним глазом, чтобы испить из колодца мудрости, и с тех пор всегда прикрывал пустую глазницу повязкой.

– А как они называют Озрика и Вало? – спросил я с любопытством.

– Вейландом и троллем, – ответил корабельщик.

Это была уже довольно жестокая насмешка – Вейланд, один из старых богов, был калекой-кузнецом.

– Не знал, что фризы доселе держатся этой полузабытой веры, – кислым тоном заметил я. Меня-то не привлекало ни язычество моего отца, ни ярое следование христианству таких людей, как Алкуин. С меня более чем хватало необходимости извлекать смысл из моих странных снов и видений.

– Это всего лишь моряцкие шуточки. А вот в Каупанге тебе стоит быть поосторожнее и не насмехаться над старыми богами, – посоветовал моряк.

Я почувствовал, что это не простое предупреждение, и уточнил:

– Ты, похоже, тревожишься о том, что будет, когда мы попадем туда?

Прежде чем ответить, Редвальд приподнял шапку и почесал лысину:

– Каупанг находится на самой границе цивилизованного мира. Законов там нет, да никто в них и не нуждается. И люди там сильно не любят постороннего вмешательства, особенно когда дело касается веры.

– Так они, значит, подозревают во всех посланцах от Карла либо шпионов, либо миссионеров?

– Ну, скажем так, Карл там не пользуется особой любовью.

– В таком случае как же тебе удается покупать для короля соколов?

– Я действую через посредника. И на то, чтобы добиться его доверия, ушел не один год.

Я заметил очередную ловушку, которую расставил мне Редвальд. Он очень опасался, что останется без обычной доли, которую всегда получал, покупая кречетов для главного королевского сокольничего. Я решил, что проще всего будет поддержать его в этом деле.

– Значит, без твоей помощи мне не обойтись. Тебе придется самому купить тех птиц, которых я выберу. Ты договаривайся, торгуйся, а я дам деньги, – предложил я ему.

Редвальд одобрительно хмыкнул и, запрокинув голову, уставился в небо. Там, на большой высоте, начали образовываться вытянутые перистые облака – ушедшее к тому времени за горизонт солнце своими последними лучами красило их исподья в розовый цвет.

– Завтра после полудня должен ветерок разгуляться, – заметил моряк.

– Значит, придется искать какое-нибудь укрытие? – насторожился я.

Корабельщик покачал головой:

– Вдали от подветренного берега будет безопаснее. Кроме того, ветер будет попутным и отлично унесет нас от пиратов, которые как раз сидят на берегу и высматривают добычу.

Я посмотрел назад, в ту сторону, откуда мы двигались. Там не было ничего, кроме темной водной глади, на которой тут и там мелькали пенные барашки. Неожиданно когг показался мне крошечным, оторванным от всего на свете и совершенно беспомощным.

– Редвальд, – спросил я, – каким богам ты молишься, если налетает буря?

Капитан усмехнулся:

– Всем, каких знаю. Но за молитвой не забываю делать все возможное для того, чтобы спасти свой корабль.

Ветер, действительно довольно сильный, непрерывно дул следующие три дня, и все это время Редвальд решительно держался выбранного курса, хотя земли мы не видели ни разу. Я, конечно, спросил его, как ему это удается, и он ответил, что руководствуется направлением волн, а также положением на небе солнца и звезд, когда они не прячутся за облаками. Но все же для меня осталось загадкой, как именно ему удается так точно определять пройденное расстояние. Однажды утром он ткнул рукой вперед и небрежным тоном сообщил, что завтра на рассвете мы будем в Каупанге. Я уставился во все глаза, но ничего не увидел там, куда он показывал. И лишь часа через два я разглядел темную полоску, что едва-едва отличалась от той неясной линии, на которой серое низкое небо встречалось с мрачным морем. Это и было место нашего назначения. Судя по равнодушному поведению команды, в том, что казалось мне чудом навигации, не было ничего особенного. Моряки просто немного изменили положение паруса и вернулись к своим повседневным занятиям – починке снастей и вычерпыванию из недр корабля просачивавшейся воды, которую они таскали ведрами и выливали за борт.

Когг, покачиваясь на волнах, медленно приближался к берегу. Местность показалась мне дикой и безлюдной. Темные холмы, покрытые густым мрачным лесом, уходили вдаль, переходя в горный хребет, лысые вершины которого издали казались лиловато-серыми. Когда мы подошли еще ближе, стали различимы валуны, в изобилии валявшиеся на каменистом берегу. И по-прежнему нигде не было никаких признаков человеческой жизни. Ветер стих, превратившись в легкий бриз, а ближе к вечеру совсем прекратился. Когг замер на воде, и его большой парус обвис. Мы находились на расстоянии хорошего выстрела из лука, и сперва я решил было, что корабль совсем остановился, но затем, присмотревшись, понял, что когг несет какое-то течение. Его влекло боком к клочку суши, возле которого высоко вздымались волны, разбивавшиеся о невидимый риф, – после каждого своего набега и отступления они оставляли широко расползавшиеся по воде хлопья пены. Решив, что корабль беспомощно дрейфует прямо на скалы, я в тревоге повернулся к Редвальду.

– Далеко еще до Каупанга? – спросил я, стараясь не выдать голосом своего страха.

– Сразу за этим мысом, – спокойно ответил капитан.

Его, похоже, наше положение нисколько не беспокоило, и я с удивлением подумал, что он не видит надвигавшегося с моря серого марева, которое в тот момент, словно чтобы усугубить мое волнение, начало сгущаться в туман.

Так продолжалось где-то с час. Мне было совершенно нечего делать, кроме как смотреть на медленно тянувшийся мимо берег. Позади туман все густел, вскоре он поглотил спустившееся к горизонту солнце и стал постепенно догонять нас. Вскоре наших лиц коснулись его первые прохладные влажные пряди. Туман очень быстро обволок все вокруг, так что нельзя было ничего разглядеть дальше чем на ярд-другой. Мы словно погрузились в чан со снятым молоком. Со своего места близ руля я мог разглядеть лишь мачту. Нос уже был совершенно невидим. Облизав губы, я обнаружил, что на них крупными каплями осела роса. Туман продолжал сгущаться, и я поежился.

– Тебе приходилось когда-нибудь видеть подобное? – вполголоса спросил я стоявшего рядом со мною Озрика. Вало сидел в трюме – была его очередь стеречь наши сумки.

– Никогда, – ответил мой друг. Когда-то, давным-давно, он потерпел кораблекрушение во время плавания из Испании в Британию за оловом. Тогда-то его и подобрали, покалеченного, на берегу и продали в рабство.

– Почему же капитан не становится на якорь? – гадал я вслух.

Но я не учел того, что в тумане очень хорошо разносятся звуки.

– Потому что здесь слишком глубоко, – прозвучал голос невидимого мне Редвальда.

Я смотрел, как на бурой парусине собирались капли воды, как они медленно ползли вниз, собирались в струйки и сбегали на палубу. Где-то вдали раздался чуть слышный звук, басовитый глухой рокот, повторявшийся через один-два вздоха. Даже я понял, что это шумят волны, разбивающиеся о невидимые скалы.

Когг плыл дальше.

Примерно через полчаса Редвальд вдруг крикнул:

– На весла!

Я разглядел в тумане непонятные движения. Плохо различимые фигуры заметались по палубе: они чем-то гремели и что-то волокли. Команда готовилась пустить в действие длинные весла, которые на всем протяжении пути висели, крепко привязанные к борту.

Со стуком и скрежетом весла были закреплены на местах, и их лопасти всплеснули воду.

– Если не хотите быть совсем уж обузой, беритесь за весла! – грубым, как в начале плавания, голосом проревел Редвальд.

Я побрел вперед и увидел одного из моряков, который стоял, готовый грести, – он держался за весло. Этот матрос подвинулся в сторону, освобождая мне место, и я вцепился в промокшую от морской воды рукоять.

– Навались! – приказал капитан, и уже через несколько движений я поймал ритм – весло медленно, плавно погружается в воду, затем его надо потянуть на себя, опустить рукоять вниз, потом вперед и так же, без остановки, еще раз. Озрик отыскал себе место у другого весла, а вскоре мимо меня протиснулась еще одна фигура. По неуверенной походке я узнал Вало. Он, видимо, почувствовал, как что-то изменилось, и выбрался из трюма. Я решил, что сейчас не то время, чтобы тревожиться из-за того, что наши деньги остались без охраны. Для всех находящихся на корабле куда важнее было приложить все силы, чтобы отвести его от скал.

Я принялся считать гребки и дошел почти до пятисот, когда Редвальд вдруг приказал бросить грести. Обрадовавшись, я выпрямился, ощущая боль во всех мышцах. Повернувшись к своему соседу, я хотел было заговорить, но он поднес палец к губам, показывая мне, что нужно молчать. Сам же матрос наклонил голову, и я понял, что он старательно прислушивается. Я тоже попытался последовать его примеру и уловил плеск небольших волн, доносившихся прямо спереди. Мы отошли от рифа, но очень недалеко.

– Навались! – снова прозвучала команда Редвальда.

Мы вернулись к прерванному занятию, и на сей раз я, перед тем как корабельщик вновь остановил нас, успел насчитать четыреста гребков. Мы снова прислушались. Теперь плеск доносился с нескольких направлений, но был немного тише.

– Навались! – опять прозвучала команда капитана.

Так мы гребли, пожалуй, часа три, останавливаясь и прислушиваясь через примерно равные промежутки времени. Стемнело, и в тумане теперь нельзя было разглядеть ни лопасти весла, ни даже воды за бортом. Мы всецело полагались на приказы Редвальда. В одну из пауз я услышал, как он велел кому-то из своих моряков встать к рулю. А потом по палубе прогрохотали деревянные башмаки корабельщика.

– Навались! – На сей раз голос Редвальда прозвучал с носа. Затем, примерно через каждые двадцать гребков, я слышал совсем близко равномерные всплески.

– Что делает капитан? – шепотом спросил я у своего сотоварища по веслу.

– Лот бросает, – прошипел он с таким сердитым видом, будто такой вопрос мог задать только совершенно безмозглый человек.

Я не понял, что и зачем бросал корабельщик, но не стал задавать новых вопросов и молча стоял, опершись на рукоять весла, пока вновь не прозвучал голос Редвальда. Он приказал всем прекратить грести, а кому-то из матросов – идти на нос и опустить якорь.

Я с великой радостью вытащил тяжелое весло и положил его на палубу. С носа донесся громкий всплеск – это, несомненно, ушел в воду якорь, – а потом зашуршал разматывающийся канат. Затопали ногами и загомонили крепившие его моряки.

На расстоянии вытянутой руки от меня вырисовалась в тумане нескладная фигура Редвальда.

– Ночевать будем здесь, – заявил он. – Тебе и твоим друзьям можно спуститься вниз и спать.

– Но когда же мы попадем в Каупанг? – спросил я.

– Уже прибыли, – равнодушно ответил корабельщик.

– Неужто? – удивленно буркнул я, тщетно попытавшись скрыть недоверие.

Редвальд гортанно хохотнул:

– Помнишь, что я говорил тебе, когда мы покидали Дорестад?

У меня в памяти тут же возникла картина нашего отправления, когда мы в быстро густевших сумерках плыли вниз по течению Рейна.

– Ты говорил что-то про уши, – вспомнил я.

– Совершенно верно, – кивнул корабельщик и, протиснувшись мимо меня, отправился куда-то по своим делам.

Я задержал дыхание и старательно прислушался. Корабль тихо стоял на якоре. Не было слышно ни поскрипывания мачты и снастей, ни даже журчания воды за бортами.

И тут в полной тишине из непроглядной тьмы донесся собачий лай.

Я проснулся, совершенно не отдохнув, с намертво одеревеневшей шеей и ноющими плечами. Поначалу я подумал, что в этом виновата моя жесткая подушка – седельная сумка, набитая серебром, – но, потянувшись и почувствовав боль во всем теле, я вспомнил часы, на протяжении которых ворочал весло. Издали доносились какие-то приглушенные звуки, а в открытый люк светило яркое солнце. Я неуверенно поднялся на ноги и побрел к подножью лестницы, ведущей на палубу. Хватаясь стертыми в кровь ладонями за перекладины и морщась от боли, я вылез наверх. Было тихое солнечное утро. Не слышно было ни дуновения ветерка. А туман исчез, будто его и не было.

Повернувшись в сторону носа, я захлопал глазами от изумления.

От того места, где мы стояли на якоре, можно было добросить камнем до берега. В непроглядном тумане Редвальд ухитрился точно ввести когг в укрытый от ветра широкий залив. Неудивительно, что команда столь безоговорочно верила в своего капитана!

На пологом галечном берегу спокойно обсыхало с две дюжины разнообразных судов – от двухместного ялика до солидного купеческого корабля. Судя по тому, что там не наблюдалось никаких признаков жизни, их команды, несомненно, пребывали где-то на суше. Три корабля еще более крупных размеров стояли возле сложенного из грубых валунов причала: тут-то работа кипела! Люди вытаскивали грузы из трюмов, сносили на берег мешки и тюки, скатывали по сходням бочки… Возле входа на причал стоял невысокий косматый пони, запряженный в деревянные сани-волокушу, на которых уже громоздилась гора ящиков. Теперь хозяин лошаденки завязывал веревки, державшие кладь на месте. Пока я наблюдал за происходящим, откуда-то взялась собачонка – осторожно обежав вокруг пони, она остановилась с явным намерением задрать ногу. Но тут, вероятно, кто-то бросил в нее камень – псина взвизгнула и, поджав хвост, убежала прочь. Я подумал, не та ли самая это собака, что лаяла ночью.

– Каупанг, наверно, рядом, за пригорком, – сказал Озрик. Мой друг поднялся на палубу раньше меня и, опершись о борт, разглядывал берег. Он указал на две неровные колеи, тянувшиеся мимо пары потемневших от непогоды хибарок на гряду невысоких холмов. – А вот этого, похоже, и ожидал наш капитан.

К нашему кораблю приближалась маленькая лодочка без палубы. На веслах сидели два человека, а еще один стоял у руля. Сложив руки рупором, он крикнул:

– Редвальд! В полдень кнорр уйдет в Дунвич. Как только он отчалит, можешь занять его место.

– У меня тут пассажиры. Забери их на берег! – крикнул в ответ наш капитан.

Такая забота Редвальда неслабо удивила меня.

– Пока что нет никакой спешки. Мы с Озриком могли бы и подождать, – сказал я ему.

– Я хочу, чтобы вы как можно скорее ушли с корабля, – проворчал он. – Видите ту здоровую посудину? Это кнорр. Его капитан перед отходом обязательно захочет зайти ко мне и поболтать. – Увидев, что я не собираюсь отступить от борта, Редвальд пристально взглянул на меня бледно-голубыми глазами, скорчил многозначительную мину и добавил: – Дунвич – порт на английском берегу. Во владениях короля Оффы. А слухи расходятся очень быстро.

Лодка с чуть слышным стуком уперлась в борт корабля.

– Но Вало останется здесь, – сказал я.

Редвальд поморщился:

– Ладно. Только пусть не высовывается на палубу.

Я совсем было собрался перелезть в ожидавший ялик, когда корабельщик вдруг взял меня за плечо. Вынув из-за пояса моряцкий кинжал в ножнах, он протянул его мне:

– Вот, возьми это. И не вздумайте шататься по Каупангу после заката. Возвращайтесь на корабль засветло. Кнорр к тому времени уйдет.

Я молча взял нож и перебрался в ялик. Озрик последовал за мною. Пока нас везли на берег, я смотрел на оставшийся позади когг и думал о том, как же понимать поведение Редвальда. Он отправил нас на берег, потому что боится возможных в будущем неприятностей со стороны короля Оффы. Но при этом, похоже, он искренне опасается, как бы со мной на берегу не случилось чего-нибудь плохого. Ему также известно, что мы везем с собой целое состояние в серебряной монете… Я с тревогой подумал о том, что Вало – не тот человек, которого можно было бы считать надежным сторожем.

Чуть выше того места, где мы причалили, какой-то человек грел смолу в котле, подвешенном над костром из плавника. В воздухе густо пахло дегтем, а около самой воды стайка чаек терзала оранжевыми и желтыми клювами бесформенный кусок какой-то падали.

– Редвальд опасается, как бы король Оффа не узнал, что я нахожусь в Каупанге, – сказал я Озрику, когда мы отошли по берегу настолько, что команда лодки наверняка не могла нас услышать.

– Значит, мы должны постараться не привлекать к себе внимания, – ответил сарацин. – Раз Каупанг – сезонный торг, значит, здесь должно быть множество чужаков, приезжающих на несколько дней. Думаю, мы сумеем здесь затеряться.

Мы отступили в сторону, пропуская идущего быстрой рысцой пони с груженой волокушей. Возница похлопывал лошадку вожжами по крупу и прикрикивал, подгоняя ее. Мы же не спеша пошли по наезженной дорожке, поднимавшейся по отлогому берегу, нырявшей в чахлую ольховую рощицу и взбиравшейся на невысокую гряду холмов. Поднявшись на нее, мы увидели перед собой неопрятное скопище приземистых одноэтажных лачуг, стены и крыши которых были сделаны из посеревших от непогоды досок. Среди них выделялось несколько строений побольше, похожих на перевернутые вверх дном лодки и крытых дерном. Мы не сразу сообразили, что это и есть Каупанг, а расширявшаяся впереди и извивавшаяся между домами дорожка – его единственная, ничем не вымощенная улица.

– Значит, вот это и есть великое северное торжище! – с сомнением в голосе произнес Озрик.

Возведенные на скорую руку торговые лавчонки представляли собой поистине жалкое зрелище. Их стены были кое-как сложены из камней и накрыты сверху парусиной от дождя. Имелись и просто открытые со всех сторон навесы. Товары по большей части были свалены кучами на земле, так что возможным покупателям нужно было бы рыться в них, чтобы что-то найти. Несмотря на хаос и шум, народу здесь было более чем достаточно.

Мы шли вперед, огибая беспорядочные развалы товаров на земле или протискиваясь между расставленными тут и там шаткими прилавками с поистине жалким добром.

– Что-то я не вижу, чтобы тут было много покупателей на ручные жернова, которые привез Редвальд, – пробормотал я себе под нос. Женщины в толпе имелись, но их было немного. Все они ходили в свободных холщовых балахонах, достававших до щиколоток, а головы большинство из них заматывали платками. Об этом следовало пожалеть, потому что, как я успел заметить, волосы их были красивыми, блестящими, и носили их местные женщины распущенными. Но пока что покупателями в Каупанге были преимущественно мужчины, по большей части кряжистые, с большими бородами и несколько развязным высокомерием в повадках. Один из попавшихся навстречу людей взглянул мне в лицо и скорчил гримасу, – наверное, разглядел мои разноцветные глаза, – тут я порадовался, что у меня за поясом, на виду, торчал кинжал Редвальда. Из лачуги, приспособленной под таверну, шатаясь, вышел пьяница и упал лицом в землю прямо у нас под ногами. Как и все остальные, мы обошли его и направились дальше.

Там, где торговали съестными припасами, больше всего предлагали рыбы: рубленной на куски, вяленой, подвешенной, как стираное белье, на длинные веревки, испускающей резкий неприятный запах. А вот крестьянской продукции, какую я привык видеть на сельских ярмарках, почти не было. Ни овощей, ни фруктов, ни парного мяса – лишь кое у кого было понемногу яиц да какой-то мягкий белый сыр, который продавала из бадьи одна из немногих торговавших женщин.

– Это мне явно не по зубам, – сказал Озрик, кивнув в сторону горки корявых овсяных лепешек, выложенных на ручной тележке.

Мы переместились туда, где покупателям предлагались орудия крестьянского труда. Там купцы разложили топоры, косы, котлы, молотки, долота, длинные цепи и целые бочки массивных железных гвоздей. Можно было также купить и необработанные слитки мягкого железа, которые легко было раскалить и перековать во что угодно. Я не без горечи подумал о прозвище, которым Озрика наградили моряки – Вейланд, – и стал пристальнее всматриваться в толпившихся вокруг нас людей. Возле меня рассматривал топор могучий, словно бык, мужчина. Ворот его рубахи был развязан и открывал на всеобщее обозрение висевший на кожаном шнурке амулет в форме буквы «Т». Я узнал молот Тора.

– Не поискать ли нам продавцов ловчих птиц? – предложил я.

– Похоже, что это там. – Озрик указал на один из самых больших неогороженных навесов. К балке, возносившейся высоко над людскими головами, была прибита хорошо видная издалека шкура какого-то неведомого зверя.

Мы протиснулись сквозь людскую толчею и оказались перед множеством якорей, рулонов парусины и рыбацких сетей, мотков рыбацкой лесы, бечевки, канатов, кучами – крючков. В воздухе стоял густой запах сосновой смолы. Купец, тощий человечек с рябым от оспы лицом, пытался всучить покупателю моток веревки. Местный диалект не так уж сильно отличался от саксонского языка, так что я понимал почти все переговоры. Если верить торговцу, темная замасленная веревка была вырезана из шкуры большого зверя, которого продавец называл хроссхвалром, и превосходила по всем качествам обычную льняную. Покупатель, человек с толстенной шеей и без половины уха, нерешительно мял веревку пальцами и говорил, что предпочитает тонкие полоски конской шкуры, из которых он сам сплел бы такую веревку, как ему нужно.

– Что одна конская шкура, что другая… Зато время сбережешь – плести не понадобится, – доказывал ему купец.

Покупателя, впрочем, он так и не убедил: тот, недовольно хмыкнув, бросил наземь конец тяжелой веревки и побрел прочь. Я подождал, пока он отойдет подальше, чтобы не слышал меня, и сам обратился к торговцу:

– Прости, я слышал, что ты упомянул какого-то хроссхвалра. Это что, лошадь какая-то?

Продавец окинул меня взглядом. Сразу увидев, что я одет не по-моряцки, а значит, вряд ли гожусь в его покупатели, он совсем было отвернулся, но, вероятно, заметил мои разноцветные глаза, и решительности у него поубавилось. Недовольное выражение его лица сменилось настороженностью.

– Тебе-то зачем это знать? – буркнул он.

– Чистое любопытство. Я чужой в этих местах. Подумал, что «хросс» похоже на «лошадь» на моем языке.

– Тут ты угадал, – кивнул торговец.

– Я слышал, что в этих краях попадается много белых зверей. Интересно, эти лошади бывают белыми?

– Я никогда не видел живых хроссхвалров, – сознался купец. – Только продаю веревки, нарезанные из их шкур. Они всегда одного и того же цвета – точно такого, как эта. – Он кивнул на лежавший на земле блеклый, темно-серый, почти черный моток.

Меня осенило:

– Значит, сам ты не делаешь веревки?

– Нет, я покупаю готовые. Хроссхвалры живут далеко на севере, где ночи тянутся много дней и людям нечего делать, кроме как сидеть у очага и резать шкуры на веревки.

– Наверное, стоит поговорить с кем-нибудь из жителей тех краев, – сказал я.

Мой собеседник замялся, видимо, опасаясь выдать непонятному чужаку какие-то серьезные сведения.

Я немного усилил натиск:

– Если поможешь мне найти то, что мне нужно, можешь рассчитывать на соразмерную благодарность.

Купец склонил голову набок и испытующе посмотрел на меня:

– И что же такое ты ищешь?

Теперь уже я заколебался, вспомнив о своих сомнениях, но затем все же ответил:

– Я ищу лошадь необычной породы. Белую. Таких называют единорогами.

Мой собеседник молча уставился на меня ошарашенными глазами, а потом запрокинул голову и громко расхохотался:

– Единорог! Подумать только!

Я застыл, ощущая себя дураком и стараясь не показать этого.

А продавец веревок хохотал взахлеб.

– В этих краях ты скорее отыщешь Слейпнира, чем единорога! А хроссхвалр – это лошадь-кит[1], – выдавил он, когда немного успокоился.

Я дал ему отдышаться и, сдерживая раздражение, снова спросил его, кто же снабжает его этими веревками из лошади-кита.

– Его звать Охтер, – ответил купец, – и он владеет большой прибрежной фермой так далеко на севере, что дорога оттуда, если плыть каждый день и каждую ночь становиться на якорь, занимает целый месяц. Он бывает в Каупанге каждый год, а все остальное время, пожалуй, и вовсе не видит никого, кроме своей собственной родни.

– И где же я могу найти этого Охтера?

Торговец все еще тихонько хихикал.

– Дойдешь до конца улицы и выйдешь из города, – начал объяснять он. – Он всегда ставит там, по правую руку, большой шатер.

– Благодарю тебя, – сказал я, сделав шаг назад. – Ты мне очень помог.

– И скажи ему, что тебя прислал Олейф! – крикнул торговец мне вслед, когда я уже направился дальше по улице. Озрик, хромая, двинулся вслед за мною.

– Кто такой этот Слейпнир, которого здесь легче найти, чем единорога? – спросил он.

– Это значит, что такого животного, как единорог, вовсе не существует, – объяснил я ему. – Слейпнир – это конь, на котором ездит Один. В преданиях старой веры говорится, что у Слейпнира восемь ног.

Мы поравнялись с одним из больших, крытых дерном домов в форме перевернутой лодки. Возле открытой двери стояли, погруженные в беседу, трое мужчин. Судя по проседи в аккуратно подстриженных бородах, двоим из них было хорошо за сорок. Третий же собеседник выглядел заметно моложе, лет на двадцать с небольшим. Все трое были облачены в неброскую одежду – мешковатые темные шерстяные штаны, длинные подпоясанные рубахи и мягкие сапоги до колен. Головы двоих были непокрыты, а третий носил круглую фетровую шапку с необычной отделкой из чередующихся клочков блестящего темного и светлого меха.

Озрик толкнул меня локтем.

– Смотри, – негромко сказал он, указав глазами на незнакомцев.

На первый взгляд в них не было ровным счетом ничего примечательного, кроме разве что более смуглой кожи, чем у всех, кто нам попадался до сих пор. Да еще выглядели они поопрятнее.

– Посмотри на их пояса, – шепнул мой спутник.

Я снова скосил на них глаза. Широкие кожаные пояса были вышиты сложными красно-зелеными узорами из завитушек и петель и застегивались литыми серебряными пряжками тонкой работы.

– Работорговцы, – чуть слышно пояснил Озрик. В его голосе явственно слышалась неприязнь, и я сразу вспомнил, что когда-то и он попал к нам, проданный такими же торговцами живым товаром.

Прикоснувшись к моей руке, сарацин заставил меня пройти рядом с работорговцами, так что мы смогли расслышать их голоса.

Троица полностью проигнорировала нас, а когда мы удалились от них на достаточное расстояние, я спросил:

– О чем они говорили?

– Я уловил только несколько слов. Скорее всего, они прибыли сюда из Хазарии – это далеко за Константинополем, – ответил мой друг.

– Редвальд говорил, что сарацины посещают Каупанг, чтобы покупать рабов. Странно, что константинопольский император позволяет им пересекать свои земли, чтобы добраться сюда. Они ведь могут быть шпионами!

Озрик поморщился:

– Торговля не знает границ. Рабы, купленные в Каупанге, могут в конце концов оказаться и в константинопольском дворце.

К тому времени мы оказались в самом захудалом углу каупангского торжища. Землю здесь почти сплошь покрывал мусор, а дома казались еще более убогими. Тощие, покрытые лишаями бродячие псы рылись в отбросах по сторонам дороги. Кучка людей, похожих на бездомных бродяг, приютилась в тени одного из хлипких навесов. Кто-то из них сидел, кто-то лежал на земле. На покрытых грязью лицах женщин и девочек можно было разглядеть промытые слезами полоски, а мужчины казались усталыми и безразличными ко всему. И хотя на них и не было оков, я сразу понял, что эти люди будут выставлены на невольничьем торговом ряду. Кто-то из них мог попасть в плен в ходе какой-нибудь местной войны, кого-то украли охотники за рабами, кого-то продали в рабство за долги… Я постарался выкинуть из головы возникшую было мысль об участи моих соплеменников, оказавшихся в плену после того, как король Оффа захватил наше королевство. Большинству, конечно, разрешили остаться, работать на земле и платить подати новому правителю, но кое-кого, несомненно, продали в рабство. Мне же очень повезло, что я оказался в изгнании.

В самом конце улицы, там, где она вновь превращалась в тропу, мы, наконец, нашли место, где торговали ловчими птицами. Их оказалось где-то с дюжину, и каждая была привязана шнурком за лапку к деревянным чурбакам, выстроенным в более-менее ровную линию на земле. Птицы яростными блестящими глазами следили за нашим приближением. Земля вокруг насестов была густо усыпана пометом, а пятна не успевшей просохнуть крови и клочки мышиных трупиков свидетельствовали о том, что их лишь недавно кормили. Мелких дербников и ястребов-перепелятников я знал с детства, а отличить больших кречетов от их близких родственников сапсанов мог благодаря экскурсам по соколятнику, которые проводил для меня главный королевский сокольничий. К сожалению, из трех кречетов лишь один оказался белым. У остальных оперение было отмечено темно-коричневыми и черными узорами. Для моей цели они никак не годились.

За птицами присматривал тоненький, как тростинка, паренек, которому едва ли исполнилось десять лет. Решив ни в коем случае не нарушать соглашение с Редвальдом о том, что переговоры о покупке птиц он будет вести сам, я обратился к мальчишке с единственным вопросом: не знает ли он, где найти человека по имени Охтер. Но мой вопрос заглушил грянувший внезапно собачий лай. Едва не сбив мальчишку с ног, мимо промчалась свора шелудивых псов. Их тявканье и визг напугали ловчих птиц, и те поспешно взмыли на насесты, подняв взмахами крыльев с земли облако разбросанного пуха и перьев.

– Где найти Охтера? – повторил я. Юный продавец в этот момент рухнул на колени перед белым кречетом и нежно погладил его по спинке, стараясь успокоить. Когда он поднял голову и вопросительно взглянул на меня, я решил, что он, наверно, не понимает саксонского языка, на котором я обратился к нему. Собаки тем временем сбились в кучу перед крепким, с виду приземистым деревянным домиком, стоявшим чуть дальше по дороге, и, надрываясь, истерически брехали на забранное решеткой окошко.

– Охтер? – спросил я кратко, все еще надеясь, что меня поймут.

Мальчик, продолжая гладить кречета, поднял свободную руку и ткнул пальцем в сторону осаждаемого псами домика. Из стоявшего рядом кожаного шатра с громкой руганью выскочил коренастый мужчина и, кинувшись к собакам, принялся охаживать их толстой палкой.

Дождавшись, пока он успешно разгонит нападавших, мы с Озриком направились к нему.

– Не ты ли будешь Охтер? – вежливо осведомился я. – Олейф сказал, что его можно найти где-то здесь.

Все так же крепко сжимая в кулаке палку, мужчина обернулся к нам. Я поостерегся бы затевать ссору с таким человеком, как он. С его изрезанного морщинами лица, украшенного густой черной бородой, из-под кустистых бровей смотрели проницательные серые глаза. Ростом он был не выше среднего человека, но рубашка на его широченной груди разве что не лопалась. А мускулистые предплечья и толстые пальцы мужчины, стискивавшие палку, недвусмысленно говорили о том, что с ним лучше не шутить.

– Я Охтер. – Уверенный, решительный тон его голоса вполне соответствовал внешности.

– Надеюсь, ты не откажешься рассказать мне о лошади-ките, хроссхвалре, – попросил я его. – Олейф сказал, что они живут в тех краях, где находятся твои владения.

Охтер не спеша оглядел меня. Несомненно, от его внимания не ускользнул и разный цвет моих глаз, но он не подал виду, что заметил это.

– Это верно, – ответил могучий мужчина. – Лежбище лошадей-китов находится на побережье совсем неподалеку от меня.

– Лежбище? – не понял я.

– Они вылезают из моря и лежат на земле – греются на солнце. Там они рожают и выкармливают свое потомство, – рассказал наш новый знакомый. – А ты как думал?

– Я надеялся, что это какие-то необычные лошади и что среди них, возможно, найдутся белые. – На сей раз я решил не делать из себя дурака, сразу спрашивая о единороге.

Надо отдать Охтеру должное – он не стал насмехаться надо мной:

– Это морские звери, похожие на огромные мешки жира. А почему их называют лошадьми – одному Одину известно. Они куда больше похожи на китов. Вот в этой части их называют совершенно верно.

– И среди них не бывает белых? – снова спросил я о том, что интересовало меня больше всего.

– Я не видал. У них белого – только зубы. Длинные мощные клыки. За них платят большие деньги – они идут на украшения, да еще резьбу красивую на них делают.

Тут я, наконец, понял, о каких зверях он говорил. При дворе Карла я не раз видел шахматные фигурки, рукояти кинжалов и разные подвески, сделанные, как мне сказали, из огромных зубов морских зверей. В памяти всплыл один из рисунков, которые я заметил, когда Карл показывал мне бестиарий. Пока он листал книгу, там мелькнуло изображение лежащего на каменистом берегу огромного неуклюжего зверя с бесформенным длинным и толстым телом, рыбьим хвостом, скорбным ликом и большими обвисшими усами. Это был не единорог и не один из тех зверей, которыми хотел обзавестись король.

Охтер, вероятно, заметил мое разочарование.

– До меня доходили слухи о белых, как снег, маленьких белых китах, – рассказал он. – Но это были только слухи.

– Благодарю тебя за помощь. Прости, что занял твое время. Эти собаки, видимо, сильно раздражают тебя, – сказал я. Пока мы беседовали, несколько шавок из только что разогнанной своры обогнули нас на приличном расстоянии и снова бесновались с лаем и рыком перед зарешеченным окном домика.

– Плохо будет, если они подберутся слишком близко, – сказал торговец. – Вот что, пойдем-ка, покажу, что у меня внутри. – И он подвел меня к постройке.

Она больше походила на большую крепкую клетку, нежели на дом. Стены ее были сколочены из толстых бревен, а крыша сложена из больших плит сланца, перекрывающих одна другую.

Я посмотрел сквозь решетку в окне.

Разглядеть мне удалось лишь пару грязно-желтых силуэтов на земле. Поначалу я решил, что это большие грязные овцы, странно похрапывающие во сне. Но тут одна из фигур пошевелилась, и я увидел три черных пятна – нос и глаза.

– Годовалые белые медведи, – пояснил за моею спиной Охтер и без замаха вытянул своей палкой одного из псов поперек спины. Тот громко взвыл и кинулся наутек.

– Они не кажутся очень уж опасными, – заметил я, не отрывая глаз от медведей. Они оба вновь растянулись на земле. Черные глаза, которые я только что увидел, закрылись.

– Это потому, что они тут голодными сидят, – пояснил продавец.

– Как же ты их добыл? – поинтересовался я. Звери меня разочаровали. Я ожидал увидеть прекрасное белоснежное создание вроде того, что было изображено в бестиарии, а вместо этого обнаружил двух больных и слабых на вид животных со шкурами цвета мочи. От них и пахло мочой. Я не мог не подумать о том, какое впечатление эти жалкие измученные твари произведут на халифа Багдада, если их привезут ему в ответ на тот великолепный дар, который он послал Карлу, – белого слона.

– Их мне продали финны, – ответил Охтер. – Они убили медведицу, их мать. Ну и, конечно, ее шкуру я тоже купил. Она уже продана.

– Кто такие финны? – Я уже подумал о том, не придется ли мне, чтобы приобрести то, что нужно, отправиться дальше и искать этих людей.

– Они бродят по горам и пустошам близ моих владений. Это местный народ, – пояснил торговец. – Финны никогда не сидят подолгу на одном месте. Приходят ко мне, чтобы получить металл в обмен на перья, зубы лошади-кита и веревки из шкур. Никогда не угадаешь наперед, когда они появятся и что притащат на обмен. В этот год они привели двух медвежат. – Охтер кивнул на запертых зверей. – Представьте, их просто невозможно заставить есть нормально! Едят по крошке, а остальное бросают. Я давал им и тюленью ворвань, и овечий жир, и кур, и молоко… Думаю, они по матери тоскуют…

Один из медвежат поднялся на ноги и подошел к зарешеченному окошку. Он оказался больше, чем я ожидал, – размером с крупного мастифа. Походка у него оказалась необычной, очень мягкой и даже зловещей.

– И до какой величины они будут расти? – продолжал допытываться я.

– Если выживут, станут с мамку, а в ее шкуре было два фатома[2] от носа до хвоста.

– Они совсем не кажутся опасными.

К тому времени один из псов просунул нос сквозь прутья решетки и теперь остервенело лаял на приближавшегося медведя. Не успел я договорить, как северный хищник взмахнул лапой, словно фехтовальщик, делающий выпад. Это движение было молниеносным, еле уловимым для глаза. Когти зацепили морду шавки, и та громко заскулила и бросилась бежать, обливаясь хлынувшей из раны кровью.

– Теперь понял, в чем моя трудность? – усмехнулся Охтер. – Слишком уж близко к ним подходить не стоит, а ведь надо как-то уговорить их есть.

– Я думал, что эти медведи на самом деле белые, – вздохнул я, все еще не избавившись от разочарования.

– Зимой их шкуры не отличишь от снега и льда. Да и сейчас, будь они здоровы и сыты, они не были бы такими грязными.

– Ты привез их на продажу? – спросил я, оторвав взгляд от медвежат и вновь повернувшись к своему собеседнику.

– А зачем еще я притащил бы их в Скринджес Хеал? – весело бросил тот. – Надеялся, что они нагуляют аппетит, но, похоже, ошибся.

– У меня есть к тебе предложение, – улыбнулся я ему.

Охтер взглянул на меня округлившимися от удивления глазами:

– Что же ты будешь с ними делать?

– Я ищу белых зверей для короля Карла.

Сквозь черную бороду я разглядел блеснувшие в улыбке зубы.

– Я вижу, ты не купец, – заметил мой собеседник. – Не слишком-то разумно так прямо называть имя своего заказчика!

Он снова взглянул на клетку и озабоченно нахмурился:

– Приходи завтра в это же время. Я поразмыслю о цене. И учти: сдается мне, что медвежата эти – не жильцы. Очень может статься, что ты привезешь Карлу только их шкуры.

Возвращаясь вместе с Озриком на корабль, я думал о том, что мой визит в Каупанг начался неудачно. На продажу был выставлен только один белый кречет, и хотя мне удалось найти пару белых медведей, эти животные были настолько измождены, что можно было с уверенностью сказать: они подохнут задолго до того, как мое посольство доберется до Багдада. Что же касается единорога, то при одном упоминании о нем люди начинали хохотать.

Когда мы добрались до гавани, наш когг уже стоял у причала. Команда с помощью кучки местных жителей выносила груз на берег. Кнорра не было видно даже на горизонте, он уже наверняка плыл к Дунвичу. Редвальд же, стоя на причале около сходни, вел беседу с высоким костлявым мужчиной, чье лицо показалось мне смутно знакомым.

– Ну что, Зигвульф, отыскал зверей, какие тебе нужны? – бодро поинтересовался корабельщик. Похоже, он пребывал в прекрасном настроении.

– Одного-единственного белого кречета и пару белых медвежат-подростков, – ответил я.

– Горм говорит, что, пожалуй, нам удастся купить еще одного белого кречета, но кому-то придется пойти и забрать его у охотника, – рассказал капитан.

Высокий человек оказался торговцем ловчими птицами, и теперь я понял, на кого он похож – на того тощего мальчишку, который успокаивал испуганного сокола. Скорее всего, это были отец и сын.

– Жаль только, что медведи больные, – вздохнул я. – Хозяин опасается, что они не выживут.

– Охтер небось, – сказал торговец птицами.

– Это какой-то крестьянин, который взял медведей еще маленькими у людей, которых он назвал финнами, – пояснил я корабельщику.

Тот рассмеялся:

– Какой-то крестьянин! Владения Охтера находятся далеко на севере, там, где не посмел поселиться никто, кроме него. Он сам нашел землю, сам ее расчистил. Этот человек крепок, как гвоздь!

Можно было не сомневаться в том, что капитан хорошо знал Охтера, и я пометил себе в уме, что, торгуясь с постоянными посетителями каупангского торжища, следует держать ухо востро. Они, судя по всему, образовывали весьма тесный круг и в торговле, конечно же, прежде всего думали о собственных интересах.

– Я предложил купить у него медведей, и сейчас он решает, сколько за них запросить. Сказал подойти завтра, – сообщил я корабельщику.

Он проводил взглядом носильщика, неуверенно спускавшегося по шаткой сходне с несколькими кувшинами моего рейнского вина в руках.

– Пойду-ка я с тобой. У меня есть в городе и свои дела, за которыми нужно приглядеть, – решил он.

– Я хотел бы до этого обсудить с тобой кое-что еще, – сказал я, искоса взглянув на Озрика.

Редвальд сразу понял намек и повернулся к торговцу птицами:

– Горм, я навещу тебя завтра.

Когда же Горм направился по причалу прочь от корабля, мы с Озриком вслед за корабельщиком поднялись по сходне на палубу. Убедившись, что никто из команды не сможет услышать нас, я попросил капитана быть как можно осмотрительнее в ходе торговых дел:

– Я хотел бы, чтобы о цели моего приезда в Каупанг знало как можно меньше народу.

Моряк с безразличным видом пожал плечами, а потом не на шутку удивил меня, заявив:

– Самое время нам обсудить, как ты будешь расплачиваться за свои покупки.

– Что ты имеешь в виду? – резко спросил я.

– Пойдемте со мной, и я все объясню, – пробурчал корабельщик.

Вместе с ним мы спустились в трюм, где уже почти ничего не было, если не считать нескольких оставшихся тюков и ящиков. На одном тюке сидел Вало, охранявший наши драгоценные седельные сумки с серебром.

– Полагаю, в этих сумках вы держите свою казну, – прямо заявил Редвальд.

– Не вижу смысла отпираться, – кивнул я.

– Позволите взглянуть? – спросил капитан.

– Как тебе будет угодно, – ответил я, ощутив укол подозрения.

Попросив Вало принести мне одну из сумок, я вручил ее Редвальду.

Корабельщик одобрительно взвесил ее на руке.

– Динарии Карла? – осведомился он, вопросительно вскинув бровь.

– Прямиком с ахенского монетного двора, – заверил я его.

Отстегнув клапан сумки, Редвальд достал одну из монет и поднес ее к свету, падавшему сквозь открытый люк.

– Чеканка изменилась, – сказал он. – Крест, посредине другой – украшений больше, чем на прежнем. Если не возражаете, я возьму одну монетку на пробу.

– Какую еще пробу? – спросил я. Мои подозрения стремительно усиливались.

– Сейчас покажу.

Оставив себе монету, моряк вернул сумку Вало и уверенно направился в глубь полутемного трюма. На полке, приделанной к корме, лежали свернутые в рулоны запасные паруса. Отодвинув их в сторону, Редвальд просунул куда-то руку, пошарил там, за что-то потянул, а потом послышался негромкий стук. Я не мог разглядеть в темноте, что он делал, но, когда капитан повернулся к нам, в руке у него был какой-то сверток промасленной ткани.

– Орудия моего второго ремесла, – загадочно объявил он. В свертке оказались небольшие весы, гирьки к ним, кошелек из мягкой кожи, завязанный бечевкой, маленькая склянка и еще какой-то предмет величиной с палец, завернутый в тряпку. Размотав ее, Редвальд извлек гладкий плоский черный камень и положил его на ближайший ящик. Потом он откупорил склянку, вылил из нее несколько капель масла на поверхность камня, растер это масло, а затем быстрым уверенным движением с силой провел монетой Карла взад-вперед по камню, оставив на нем тонкий серебристый след.

После этого он вытряхнул из кошелька его содержимое. На ящик со звоном высыпались странные мелкие предметы – одни округлые, другие плоские, некоторые слегка выгнуты наподобие блюда, а некоторые с зазубренными краями. Были там и просто тонкие полоски – согнутые, перекрученные, а потом расплющенные молотом. Все они имели одинаковый цвет – тускло-серый.

– Из-за морского воздуха они утратили блеск, – сказал Редвальд, взяв плоский кусочек в два дюйма шириной, один край которого был плавно закруглен. Я не сразу сообразил, что это кусок почерневшего серебра, по всей видимости, отрубленного от серебряной тарелки.

Корабельщик потер им по камню, оставив вторую серебристую полоску рядом с первой.

– Видишь разницу? – спросил он у Озрика, который пристально наблюдал за его действиями.

Сарацин покачал головой.

– Тут опыт нужен, – сказал Редвальд. – След от монеты показывает хорошее серебро – больше девяти частей на одну часть меди. А тарелка, от которой эти кусочки – так уж посчастливилось мне узнать, – была сделана из серебра, сплавленного с медью всего три к одному.

Он сгреб обломки серебра ладонью, ссыпал их обратно в кошель и добавил:

– Я уже говорил тебе, Зигвульф, что северяне не доверяют монетам. Если Охтер продаст тебе медведей, то наверняка захочет получить в уплату ломаное серебро. И, конечно, несколько ювелирных украшений, что-нибудь блестящее и причудливое, что он сможет потом пустить на обмен с финнами.

Затем моряк принялся, не торопясь, заворачивать черный камень в тряпку.

– А сколько времени потребуется, чтобы доказать ему, что все твои монеты настоящие!.. Даже думать об этом не хочу. – Он поморщился. – Но сначала нужно сторговать этих медведей.

На следующее утро я в сопровождении Редвальда и Вало отправился на встречу с Охтером. Озрик вызвался остаться на корабле и стеречь серебро, сказав, что его покалеченная нога сильно разболелась после вчерашней прогулки. На самом же деле причина его нежелания идти на берег была в том, что мы с ним оба чувствовали себя виноватыми перед Вало за то, что ему до сих пор не удалось сойти с корабля и своими глазами увидеть Каупанг.

Улица Каупанга, как и вчера, кишела народом. Когда мы пробирались через толпу, Редвальд показал мне на двоих ражих парней, болтавшихся возле одного из маленьких деревянных домишек:

– Наемные стражи. В этом доме каждый год останавливается торговец драгоценными металлами и камнями.

Толпа перед нами вдруг поспешно раздалась, пропуская группу в полдюжины людей. Все были вооружены мечами и топорами, а впереди шагал крупный краснолицый мужчина свирепого вида. Вало как раз замешкался, засмотревшись на деревянные безделушки, выставленные на одном из прилавков, и оказался у них на пути. Редвальд поспешно обернулся, схватил его за руку и оттащил в сторону. После того как воины исчезли в одной из таверн, корабельщик шепотом объяснил мне, что это был ярл – мелкий местный правитель – в сопровождении своих слуг и что от таких людей стоит держаться подальше, потому что они склонны во всем выискивать повод для обиды.

Через несколько шагов Вало снова пришлось спасать. Он остановился перед лавкой с мехами и шкурами, и купец велел ему не лапать товар. Редвальд сразу же подошел к нашему помощнику.

– Вало, это тюленья шкура, – объяснил он ему.

– Похожа на большую выдру, – сказал Вало, поглаживая блестящий мех.

– Как заплатит, так пусть берет себе и делает все, что хочет, – сердито бросил торговец, старик с вытянутым скорбным лицом и намотанным на шею, несмотря на теплый день, толстым шарфом.

– Откуда эти белые шкуры? – спросил я его. В груде шкурок поменьше мне бросились в глаза несколько ослепительно белых пушистых мехов.

– Зимний песец и заяц, – сказал старик.

Во мне сразу родилась новая надежда:

– А можно достать их живьем?

– От них тебе, Зигвульф, не будет никакого толку, – вмешался Редвальд. – К тому времени как эти звери попадут к халифу, они обретут свой обычный бурый цвет. Эти животные белые только зимой.

– А как насчет этого? Сгодится даже ярлу на плащ, – проскрипел старый продавец и с усилием развернул свернутую в рулон медвежью шкуру с головой и лапами. Вчера я своими глазами видел, какие раны остаются после одного удара этими черными когтями, даже если его наносит лишь годовалый медвежонок. Когда же я увидел огромные зубы, торчавшие из раскрытой пасти шкуры, у меня по спине пробежал холодок. И, конечно, не было никакой нужды спрашивать старика, не у Охтера ли он приобрел эту шкуру.

Самого Охтера мы, как и вчера, нашли на краю поселения. Он с мрачным видом заглядывал сквозь решетку в свою клетку с медвежатами. Звереныши с закрытыми глазами вытянулись на голой земле. Они лежали неподвижно, и было даже трудно понять, дышат ли эти животные вообще. В клетке, прямо перед тяжелой дверью, стояла деревянная бадья с водой. Подле нее находилось два корытца, заваленные чем-то, что показалось мне похожим на полосы пожелтевшего свиного сала с толстой черной кожей.

– Так и не жрут, – не скрывая сожаления, сказал Охтер. В руке у него была та же палка, что и вчера. Просунув ее между прутьями решетки, он подтолкнул одно из корыт к самому носу ближайшего медведя.

Ни одно из животных не пошевелилось.

– Чем ты пытаешься их кормить? – спросил Редвальд.

– Китовым жиром. От себя, можно сказать, отрываю, – вздохнул торговец.

– И небось никак в ум не возьмешь: с чего это они отказываются! – насмешливо хмыкнул наш корабельщик. Можно было не сомневаться, что эти двое – хорошие приятели.

Затем Редвальд повернулся ко мне:

– У Охтера слабость к китовому жиру. Он, как ребенок, прячет его от всех. Никак его понять не могу. По мне, так вкус мерзкий.

Продавец животных громко фыркнул:

– Ну, не все с тобой согласятся! Подождите-ка… – Он вдруг быстро зашагал к своему кожаному шатру.

Редвальд окинул медведей пристальным взглядом:

– Зигвульф, ты уверен, что их следует покупать? Судя по виду, они не жильцы на свете.

– Я все же хочу рискнуть, – возразил я. – Других-то все равно нет, а этих, может быть, все-таки удастся заставить есть.

Моряк пожал плечами: дескать, твоя воля.

– Но переговоры оставь мне, – сказал он. – Я, по крайней мере, смогу сбить цену на том, что они голодом заморенные.

– Я успел проболтаться Охтеру, что покупаю их для короля Карла, – признался я. – Боюсь, что теперь он задерет цену до небес.

Торговец вынырнул из палатки, держа в руке какой-то увесистый брусок. Мы направились ему навстречу, а он помахал своей ношей в воздухе, давая нам разглядеть ее. Одну сторону этого предмета покрывала толстая темная кожа, вся в мелких морщинах. А все остальное представляло собой бледную изжелта-белую массу, похожую на затвердевшее желе, дюйма в два толщиной.

– Лучший китовый жир, провяленный на воздухе, – объявил Охтер. – Ну-ка, попробуй кусочек!

Вынув из-за пояса большой моряцкий нож, он отрезал маленький кубик жира и протянул его мне.

Я кинул кусочек этого странного угощения в рот и осторожно – неизвестно же, что это за яство! – разжевал его. Вкус оказался на удивление приятным. Я почувствовал, как из кусочка выступает и течет по глотке масло. Оно смягчало горло и имело легкий привкус лесных орехов.

И тут Охтер, взглянув на что-то позади меня, недовольно охнул и воскликнул:

– Что делает этот болван?!

Я испуганно повернулся.

Конечно же, болваном оказался Вало. Мы оставили его без присмотра возле клетки с медведями, и он отпер массивную дверь, открыл ее и теперь заползал на четвереньках внутрь.

– Они же убьют его, – пробормотал я и рванулся вперед, но Охтер крепко схватил меня за руку и удержал на месте:

– Не делай резких движений и не вздумай кричать! Этим ты их только напугаешь. Нужно осторожно подойти поближе и тихонько приказать твоему парню, чтобы он выбирался оттуда.

Потом он взглянул на Редвальда:

– И чтобы народу было поменьше. Ты лучше постой здесь.

Медленно и осторожно мы с Охтером двинулись к клетке. Вало уже полностью залез внутрь и стоял все так же на четвереньках лицом к медведям. К своему вящему испугу, я увидел, как оба зверя подняли головы и уставились на него. Моего помощника отделяло от них не более четырех-пяти футов.

– Я сразу подумал, что у него неладно с головой, – пробормотал Охтер.

Вало между тем повернулся спиной к медведям и плотно закрыл за собой дверь. Я с ужасом увидел, как он просунул руку между прутьями решетки и поставил на место брусок, служивший запором. Теперь парень оказался заперт вместе со зверями.

– По крайней мере, что бы ни случилось, они не сбегут, – чуть слышно сказал торговец.

И тут откуда-то из-под моего правого колена раздалось негромкое рычание. Сердце у меня подскочило к самому горлу. К нам прибился один из бродячих псов, которыми изобиловало это поселение. Вздыбив шерсть на загривке, ощерив зубы и утробно рыча, чуть ли не прижимаясь к нашим ногам, собака шла к клетке вместе с нами.

Охтер молниеносным движением выбросил руку вниз, схватил пса за загривок и резко дернул. Рычание умолкло. Мы остановились, и торговец, пригнувшись, взял его второй рукой под горло, крепко сжал и держал его так до тех пор, пока тот не перестал отчаянно биться, а потом бесшумно положил труп наземь.

Вало же тем временем успел удобно устроиться – он уселся в клетке спиной к окну и лицом к медведям. Хищники все так же лежали на земле, но уже полностью проснулись, подняли головы и не сводили черных глаз с незваного гостя.

Я шевельнулся, чтобы приблизиться к ним, но Охтер опять удержал меня:

– Лучше держаться поодаль.

Вало извлек что-то из кармана и поднес к губам. Через мгновение я услышал те же самые четыре ноты, которые он играл во дворе фермы еще в первый день нашего путешествия. Они звучали негромко и повторялись вновь и вновь.

Один медведь, а за ним и другой поднялись на ноги, но даже не попытались подойти к парню.

А тот, ничуть не встревожившись, продолжал играть. Краем глаза я заметил, что стоявший подле меня Охтер повернулся и решительным жестом приказал Редвальду оставаться на месте.

Немного погодя Вало убрал дудочку в карман и пополз на коленях к медвежатам, толкая перед собой по земле корыта с едой.

Оказавшись совсем рядом с ними, в пределах размаха медвежьей лапы со смертоносными когтями, он приостановился и, пригнувшись еще ниже, почти касаясь лицом земли, вытянул руки и раздвинул корыта в стороны, на добрую сажень одно от другого.

– Подумал о том, чтобы они не подрались из-за еды, – чуть слышно прошептал Охтер.

Вало выпрямился и сел, поджав под себя ноги. Несколько мгновений он не двигался и в клетке не происходило ровным счетом ничего. А потом оба медведя поднялись, продвинулись на два шага вперед и принялись обнюхивать подношение. Еще пауза… и в конце концов они стали есть китовый жир.

Я с облечением выдохнул и решил, что сын егеря сейчас покинет клетку. Однако, к моему изумлению, он прополз дальше, оказавшись как раз между зверями, после чего повернулся и опять сел, скрестив ноги. Снова явилась на свет дудочка из оленьего рога, и снова зазвучала та же простенькая мелодия. Парень сидел и наигрывал, а по бокам от него два крупных медвежонка жадно заглатывали пищу.

Редвальд все же осторожно подкрался к нам, и я услышал, как Охтер пояснил ему, что происходит. Он говорил вполголоса, и я не сразу разобрал его слова. Медведя торговец назвал словом, которого я не слышал с детских лет. Мой народ – саксы – считал медведя существом, наделенным мистической силой, и потому частенько поминал его косвенным образом, с почтением, называя не медведем, а беовульфом. И сейчас Охтер, используя это самое слово, сказал, что если бы он не видел собственными глазами, то ни за что не поверил бы, что кто-нибудь способен укротить беовульфа. Я почувствовал, что волосы у меня на затылке поднялись дыбом: слово «беовульф» означало «пчелиный волк».

Передо мной, как наяву, развернулся тот сон, который я видел в Ахене: Вало сидит между волками, весь облепленный роящимися пчелами. Согласно Артимедору, если пчелы являются во сне, связанном с крестьянином, это означает успех в его предприятиях. Для всех остальных это предзнаменование смерти.

Мы наблюдали за происходившим с безопасного расстояния, пока медведи не насытились. Вало перестал играть на дудочке лишь после того, как они улеглись, свернувшись, и снова погрузились в сон. После этого он открыл засов на двери и ползком выбрался к нам. Вид у него был самый безмятежный, как будто не случилось ровным счетом ничего особенного.

– Я хотел бы нанять его ухаживать за медведями. Как его зовут? – обратился ко мне Охтер.

– Вало, – ответил я. – Его отец был главным егерем короля Карла.

Редвальд предостерегающе взглянул на меня – придержи, дескать, язык! – и повернулся к Охтеру:

– Отдать тебе этого парня в найм мы не сможем. Зигвульф ведь уже предложил тебе продать ему эту пару медведей. Но если Вало не будет их кормить, они наверняка умрут. В таком случае ты выручишь за них всего лишь стоимость шкур.

Я напустил на лицо непроницаемое выражение. К этому дню я достаточно хорошо изучил нашего капитана и мог понять, когда фриз всерьез берется за сделку.

– Охтер, я предлагаю договориться так, – продолжал Редвальд. – Вало останется с тобой и будет присматривать за медведями, пока моему кораблю не придет время возвращаться в Дорестад. За это ты сбросишь цену – будет средняя сумма между стоимостью живых медведей и той ценой, какую ты выручил бы за шкуры.

Его старый приятель ненадолго задумался:

– С одним условием: если медведи все же помрут до вашего отплытия, значит, виноват Вало, и я получу полную сумму.

– По рукам! – заявил моряк и, повернувшись ко мне, бодро заявил: – А теперь самое время выяснить, как можно добыть второго белого кречета, о котором мы говорили вчера.

Оставив Охтера объяснять Вало его новые обязанности, мы с Редвальдом перешли дорогу и направились к тому месту, где Горм и его сын присматривали за рядком ловчих птиц, рассевшихся на чурбаках-насестах.

– Есть у меня один надежный человек, который как раз ловит кречетов, – сказал нам Горм. – Обычно он приносит в Каупанг, на торг, самое меньшее, одного белого, но в этом году что-то задерживается. Не знаю почему, и у меня нет никого, кого можно было бы послать выяснить, где он, и принести сюда птиц, которых он наловил.

– А если сына твоего послать? – предложил Редвальд.

Торговец птицами наклонился, поднял недоеденный трупик мыши, упавший на землю перед чурбаком, и протянул его одному из дербников. Тот острым клювом выхватил из пальцев хозяина кровавую пищу.

– Рольф еще слишком молод, – сказал Горм. – Охотник не доверит дорогих птиц мальчишке.

– А далеко отсюда живет твой охотник? – спросил я.

Горм поскреб пальцами подбородок:

– Его звать Ингвар, и он, наверное, в высокогорье, где всегда ставит ловушки. Туда три дня пути верхом.

Тощий, как и отец, сын Горма переминался с ноги на ногу. Поймав его взгляд, я понял: парень горит желанием доказать, что он уже не ребенок.

– Если у этого Ингвара и впрямь может оказаться белый кречет, я готов поехать с твоим сыном и доставить тебе птиц, – предложил я.

Вероятно, я слишком уж явно проявил свой интерес, потому что Редвальд немедленно вмешался:

– Если Зигвульфу придется терпеть такие неудобства, то и тебе надо будет скинуть цену.

К счастью, Горм не стал возражать против этого резонного предложения, и после недолгого разговора мы сошлись на том, что я с его сыном поеду на поиски пропавшего охотника и привезу с собой всех птиц, каких он смог наловить к этому времени. Тут появился Озрик, и мы, отойдя в сторонку, быстро пришли к решению, что ему лучше всего будет оставаться на корабле и сторожить наше серебро, пока я буду в отъезде. А Вало Охтер на это время заберет к себе, чтобы парень ухаживал за медведями. Редвальд же получит полную свободу для своих торговых дел.

– Чем скорее отправимся, тем лучше, – сказал я, повернувшись к Горму, и тут же пожалел о своем рвении, так как юный Рольф сорвался с места и почти сразу же появился, ведя за веревочные уздечки наших лошадей. Вернее было бы назвать их пони – это были неказистые лошадки, точь-в-точь похожие на тех, что вчера тащили с берега в поселение сани с поклажей. Стремян у них не имелось, и когда я устроился в кожаном седле без лук, то чуть ли не задевал за землю болтающимися ногами. Конечно же, прежде всего я подумал, что эти малышки вряд ли смогут унести нас далеко.

Я недооценил их. Лошади шли резвым аллюром, представлявшим собой нечто среднее между рысью и галопом и как нельзя лучше подходившим для пересеченной местности, по которой мы двигались. Рольф уверенно ехал впереди, и мне оставалось лишь предоставить своей лошаденке возможность следовать за ним по пути, который извивался среди кустарников и валунов и не заслуживал называться чем-то большим, нежели тропинкой. Дорога наша уходила напрямик от моря, и продвижение по ней было очень хорошо заметно. Правда, время от времени мне казалось, что хребет мой вот-вот рассыплется на кусочки и останется таким навсегда. Первые несколько миль пути проходили по равнине, где болотистые мшаники перемежались ольховыми и ивовыми рощицами и скудными кочковатыми лугами. Попалась нам от силы дюжина строений – хижины с бревенчатыми стенами и дерновыми крышами, пара сараев да маленький, обнесенный плетнем загон для овец и костлявых мелких коров. Первый ночлег мы устроили на самой дальней из таких ферм. Жена хозяина узнала Рольфа и предоставила нам место на сеновале и накормила нас черствым сыром, хлебом и молоком, а вдобавок снабдила на дорогу той же самой пищей. Муж ее, сказала она, ушел на торги в Каупанг.

На следующее утро дорога начала забирать к северо-западу и пошла на подъем, сначала поло́го, а потом все круче и круче, извиваясь по неровному отрогу горного хребта. Наши пони взбирались по склонам, словно это были не лошади, а козы: их неподкованные копыта безошибочно находили опору на каменистых, кое-где осыпающихся кручах. Озарявшее берег яркое солнце осталось у нас за спиной, и вскоре нависшее над головой серое небо окрасило все окружающее в тот же самый цвет. Мы карабкались по широко раскинувшейся вокруг местности, где преобладали скалы и россыпи мелких камней, среди которых лишь изредка попадались чахлые растения, отчаянно цеплявшиеся за проглядывавшую кое-где скудную землю. Впереди виднелись горы, на самых высоких пиках которых белели последние клочки зимнего снега. Время от времени нам приходилось пересекать ручьи – полоски чистейшей воды, журчащей среди обточенных ею круглых камней: там мы приостанавливались и позволяли нашим пони отдохнуть и напиться. Живности вокруг почти не было, если не считать стаек каких-то маленьких суетливых птичек да редких воронов, паривших в небе и походивших на черные тряпки, подхваченные ветром. Лишь однажды я заметил меньше чем в пятидесяти шагах лисицу, проворно юркнувшую за камень. Рольф почти все время молчал – может быть, от робости, а может, считая, что он плохо понимает мой саксонский язык, несмотря даже на то, что моя речь была довольно близка к его родной и по всем деловым вопросам мы договаривались безо всякого труда. Мальчик, похоже, отлично знал путь – он ни разу не заколебался при выборе направления и не растерялся, даже когда последние следы тропы затерялись и мы оказались среди пустошей, где не было ничего, кроме камней.

Вторую ночь мы провели в уединенной хибарке, построенной из камней очень своеобразным способом: их клали один на другой по сужающейся спирали, так что получился конус, которому даже не требовалась крыша. Хибарка, если я правильно понял Рольфа, принадлежала тому самому птицелову, которого мы искали. Она была пуста, если не считать нескольких полуистлевших оленьих шкур под стеной, деревянной скамейки со сломанной ножкой и головешек на кострище под закопченной дымовой дырой. Мой юный спутник принес две торбочки с овсом для лошадей, а когда они наелись, привязал их на длинные веревки, чтобы они могли бродить по мшанику и щипать скудную травку, пробивающуюся между камнями. Мы же на ужин доели остатки сыра и хлеба.

Следующее утро оказалось по-настоящему холодным, и я с удовольствием развел костер, пустив в огонь сухие дрова, запас которых нашел за хижиной. Из-за неудобного седла я чуть ли не в кровь стер себе задницу и бедра изнутри и с трудом мог сидеть на лошади. Немудрено, что слова Рольфа «Сегодня Ингвар» очень обрадовали меня.

Мы ехали дальше, и пейзаж вокруг нас делался все безжизненнее, пока вскоре после полудня мы не попали в высокогорную долину, огражденную с двух сторон горными хребтами. Возле ручейка возвышалась каменная хижина, точь-в-точь похожая на ту, в которой мы ночевали. Однако это жилище оказалось обитаемым. Две лошаденки, стоявшие в крохотном загоне, приветствовали нас радостным ржанием, и мне сразу бросилась в глаза одежда, разложенная для просушки на невысокой каменной ограде. А вот самого Ингвара на месте не оказалось.

Вход в хижину прикрывал кусок мешковины. Мы стреножили наших пони, после чего я вслед за Рольфом влез в дом, согнувшись пополам под единственным большим плоским камнем, исполнявшим роль притолоки. Окон в хижине не имелось, и света едва хватало, чтобы разглядеть, что там находилось. Внутри пахло дровяным дымом и копотью, но было чисто и даже имелась кое-какая обстановка – там были табурет, пара овчин, постеленных у стены и служивших ложем хозяина, и несколько мешков. На колышках, вбитых в стены, тоже были развешены какие-то мешки, а посередине висел на треноге большой черный железный котел с остатками холодного застывшего жаркого – оно заполняло посудину дюйма на три. Сразу за дверью на земле лежал кусок рыболовной сети с мелкими, разве что для верхоплавок, ячейками. Я озадаченно уставился на сеть, пытаясь сообразить, кому может прийти в голову ловить рыбу высоко в горах. Ручеек, через который мы перешли по пути к хижине, был слишком мелким и каменистым, чтобы там можно было рыбачить сетью, а море находилось очень уж далеко отсюда.

– Как ты думаешь, куда мог уйти Ингвар? – спросил я мальчика.

Он выразительно закатил глаза и пожал плечами.

– Может быть, нам стоит поискать его? – предположил я.

Рольф покачал головой:

– Мы ждать.

Я выбрался из хижины и стал искать хоть какие-нибудь зацепки, чтобы понять, что же могло приключиться с загадочным птицеловом. Неподалеку я обнаружил еще одно сооружение, вряд ли превосходящее размером свинарник, со стенами из камней и хрупкой крышей из кусков старой холстины, настеленной на тонкие жерди.

Скрючившись, я заглянул в узкий лаз и услышал хлопанье птичьих крыльев, а просунув голову дальше, дождался, пока мои глаза привыкли к полутьме, и разглядел, что по всей длине постройки лежит шест, к которому привязана за ногу кожаным ремешком большая темная птица, неподвижно застывшая и сгорбившаяся. Это оказался горный орел, куда крупнее размером, чем кречет. Увиденное и впечатлило, и разочаровало меня. Орел был мне совершенно не нужен, но я понимал, что поймать такого величественного хищника – немалое достижение. Крылья захлопали вновь. Звук доносился откуда-то снизу, справа от меня, где стояло нечто вроде редко сплетенной корзины для кур. Не в силах преодолеть любопытство, я вытянул руку и подтащил корзину к свету, чтобы получше рассмотреть ее. Внутри оказалось несколько самых обычных голубей, и я растерянно уселся наземь. Ну какой мог быть смысл в том, чтобы далеко в горах утруждаться ловлей голубей, которых куда легче было бы наловить близ любой фермы?

Тут меня окликнул Рольф. Вернувшись, я увидел, что он снял один из подвешенных мешков и обнаружил там черствый хлеб и похожие на капли кусочки копченого мяса, имевшего темный красновато-лиловый цвет. Мы сильно проголодались и, пока пони пили из ручья, уселись рядом на камни и принялись за еду. Мясо, хоть и жестковатое, оказалось прекрасным на вкус, и, лишь откусив два, если не три раза, я понял, что эти кусочки – каждый по размеру едва ли больше сливы – не что иное, как грудки каких-то мелких птичек. Рольф не знал их названия: он сказал только, что они водятся на морском берегу. Это, как и рыбацкая сеть, оказалось еще одной загадкой Ингвара.

Хозяин хижины объявился гораздо позже, когда солнце уже собиралось опуститься за близкие горы. Рольф первым заметил вдали фигурку человека, спускавшегося по горному склону с небольшим мешком в руке. Когда же Ингвар дошел до ровного места и направился к нам, меня охватило жутковатое ощущение того, что я вот-вот встречусь с кем-то, кого уже знал раньше. Чувство это очень походило на то, что я испытал в тот миг, когда понял значение своего сна, в котором участвовали Вало и два волка. Но на сей раз я увидел живого двойника знакомого мне человека: Вульфард, отец Вало, живой и невредимый, будто явился сюда со дна ловчей ямы для тура. Он и птицелов были очень схожи между собой и ростом, и телосложением, и повадками. Оба были крепкими и жилистыми, двигались одинаковым легким и быстрым шагом и держались одинаково прямо. Может быть, Ингвар был чуть посмуглее лицом, с которого не сходило то же самое настороженное лисье выражение, какое я привык видеть у Вульфарда. Я поймал себя на том, что ищу взглядом шапку с пером вроде той, какую всегда носил погибший егерь, но Ингвар был простоволос. И лишь когда птицелов оказался совсем рядом, я разглядел, что глаза Ингвара темно-карие, тогда как у Вульфарда они были светло-карими с желтизной. Да и скулы охотника за птицами на таком же плоском, как у егеря, лице были пошире. Припомнив разговор с Редвальдом – мы шли тогда через толпу на рыночной площади Каупанга, – я понял, что эти черты свидетельствуют о том, что кто-то из родителей Ингвара принадлежал к племени финнов.

– Милости прошу, – произнес он ясным звучным голосом. Убедившись, что его речь можно будет понять без труда, я испытал немалое облегчение.

– Горм предложил нам прийти сюда и отыскать тебя. Он удивляется, что тебя нет на торгу в Каупанге, – сказал я.

– Я приду в Каупанг, как только буду готов, – ответил охотник.

– Позволю себе спросить, когда это случится? – уточнил я вежливо.

– Может быть, уже на этой неделе. – Мешок, который ловец птиц держал в руке, слабо трепыхался: в нем было что-то живое. – Я умоюсь, мы поедим, а потом будем разговаривать. – С этими словами он отвернулся от нас и направился к сараю, в котором, как я видел, он держал пойманного орла.

Вскоре после начала сумерек Ингвар вытащил из хижины котел с треногой, развел под ним огонь и подогрел жаркое. Он добавил в котел несколько луковиц, хранившихся в одном из мешков, какие-то травы и еще с дюжину копченых грудок неизвестных мне птиц.

– Рольф сказал мне, что это мясо какой-то морской птицы, – заговорил я с ним. Приготовленное на огне мясо оказалось еще сочнее, чем в холодном виде.

– Не знаю, как они называются на вашем языке. Мы называем их лунди, – рассказал хозяин хижины. – В полете они машут крыльями в точности как летучие мыши, а летом клювы у них окрашены разноцветными полосками вроде радуги.

Интонациями он очень напоминал Охтера, когда тот хвалил свой любимый китовый жир. Я попытался сообразить, не видел ли я подходящей под его описание необычной птицы в бестиарии Карла, но так и не смог припомнить ничего подобного.

Ингвар наклонился вперед и помешал жаркое палкой:

– Когда они сидят на гнездах, я отправляюсь на берег и ловлю их сетью на скалах. Их мясо очень питательно, хорошо сохраняется и немного весит. В общем, для моей жизни в горах подходит как нельзя лучше.

– Ты для этого носишь с собой сеть? – продолжил я расспросы.

– Эта сеть нужна для многих разных дел, – кивнул охотник.

– Горм сказал, что ты можешь добыть ему белых кречетов.

Птицелов, сохраняя полную серьезность, всмотрелся в мое лицо:

– Это из-за них ты отправился искать меня в горах?

– Я приехал в эти края, надеясь купить белых кречетов.

– В таком случае, если духи будут благосклонны к нам, твое желание может исполниться.

Я сразу забыл об усталости:

– Завтра ты поймаешь белого кречета?

– Если духи будут благосклонны, – повторил Ингвар.

– Можно мне пойти с тобой и посмотреть, как ты это делаешь? – попросил я.

Ловчий долго обдумывал мое пожелание.

– До тебя еще никто не взял на себя труд отыскать меня в этих горах, – заговорил он наконец. – Если ты пообещаешь мне вести себя тихо и спокойно, чтобы не вспугнуть нашу добычу, то я возьму тебя с собою.

Вульфард на его месте сказал бы примерно то же самое.

Затем птицелов охладил мой восторг, добавив:

– А то, что ты сейдрманн, нам нисколько не помешает.

– Что значит – сейдрманн? – не понял я его.

– У тебя глаза разных цветов. Это знак человека, который связан с потусторонним миром.

Мы с Ингваром покинули долину еще затемно, оставив Рольфа присматривать за лошадьми. Птицелов настоял на очень раннем выходе, объяснив, что нам нужно попасть на место до того, как кречеты начнут охоту. Он нес с собой тот же самый мешочек, с которым вчера спустился с горы, и его содержимое снова копошилось, трепыхалось и жило какой-то собственной жизнью. Подъем из долины оказался трудным, и мне было стыдно, что Ингвару пришлось несколько раз останавливаться и поджидать меня. В конце концов, уже когда совсем рассвело, мы выбрались на расположенный на плече горы карниз шагов в пятнадцать шириной. По словам Ингвара, это было самое подходящее место для ловли кречетов. Совсем запыхавшись, с подкашивавшимися от усталости ногами, я стоял, глубоко вдыхал чистый прохладный воздух и всматривался в голубовато-серое марево, затягивавшее далекий горизонт. День обещал быть теплым и безветренным. Подо мной были гряды высоких и низких, крутых и пологих гор – они уходили вдаль, туда, где за пределами видимости лежал Каупанг со своим торгом. Сам не знаю почему, я вдруг преисполнился уверенности в том, что нам удастся раздобыть нескольких белых животных для того дара, который король намеревался отправить халифу далекого Багдада.

Я повернулся, чтобы заговорить с Ингваром, но он исчез. Я обнаружил, что стою на этом выступе в полном одиночестве. На мгновение я почувствовал чуть ли не панику: в памяти всплыли слышанные в детстве сказки о людях, умевших растворяться в воздухе. Но тут я увидел мешок моего спутника. Он лежал, слабо трепыхаясь, на земле возле скальной стены.

Впрочем, Ингвар появился очень скоро, так же неожиданно, как исчез. Он выскочил, пригнувшись, из узкой расщелины в стене. Вход в нее находился в столь густой тени, что с моего места я не мог его разглядеть. Охотник держал в руках несколько длинных и тонких гибких прутьев, моток прочного шнура, клубок тонкой бечевки и – что меня особенно заинтересовало – длинный кусок мелкоячеистой рыболовной сети.

Он жестом велел мне помочь ему убрать каменную крошку и песок с того места, где я стоял. Мы быстро покончили с этим, и птицелов вколотил в трещины каменистой почвы, на расстоянии в шесть футов один от другого, два колышка. Срастив между собой два прута – так, что получилось что-то вроде очень длинного удилища, – он прикрепил их к краю сети. Затем Ингвар согнул «удочку» дугой и привязал ее концы к вбитым в землю колышкам. А после этого он, наконец, закрепил свободный край сети, положив на нее тяжелые камни. Я с запозданием сообразил, что он мастерил ловушку, и даже вспомнил ее название – лучок. Деревянный полуобруч должен был спокойно лежать на земле, пока он не дернет за веревку. Тогда сеть взовьется вверх и вперед и накроет то, что окажется в пределах полукруга.

На земле же, там, куда должен был упасть этот самый полукруг, Ингвар положил два камня – один величиной с кулак, а второй побольше и потяжелее. Потом он развязал горловину своего мешка, достал оттуда живого голубя и, как тот ни бился и ни вырывался, привязал его бечевкой за ногу к тому камню, что побольше: так, чтобы птица могла вспархивать, но не освободилась и не улетела. Я сообразил, что голубь будет приманкой, точно так же, как для тура должны были послужить приманкой свежие листья, которые Вульфард положил на середину хрупкой крыши ловчей ямы. Но Ингвар сумел удивить меня. Снова запустив руку в мешок, он пошарил там и вытащил еще одну птицу, поменьше, величиной с дрозда, жемчужно-серую, с черной полосой на головке. Ее он привязал к меньшему камню и тоже поместил в середину ловушки.

– Зачем тебе две приманки? – спросил я шепотом.

– Кречет бьет так быстро, что может унести свою добычу, прежде чем ловушка захлопнется. Маленькая птичка предупредит нас, когда сокол появится поблизости, – объяснил ловчий.

– Она вроде дозорного?

Охотник кивнул:

– Эта птица очень осторожна, не то что глупый голубь. Мы называем ее крикуном. При виде сокола в небе она начинает пищать, трепыхаться, вспархивать и пытается удрать с открытого места. Ну а я, увидев это, узнаю, что надо быть настороже.

– А не может сокол ударить этого маленького крикуна, как ты его назвал?

Птицелов посмотрел на меня с сожалением, как на недоумка:

– Ты сам кого выбрал бы, если б перед тобой были эта пигалица и рядом с нею вкусный жирный голубь?

Взяв горсть зерна, он насыпал его на землю перед птицами-приманками и, по-прежнему жестами, приказал мне спрятаться вместе с ним в ту же расщелину. Пятясь, он разматывал по земле два шнурка: один, потолще, был привязан к обручу и должен был захлопнуть ловушку, а второй – совсем тонкая бечевка – к свободной ноге голубя.

Ширина расщелины только-только позволяла нам устроиться в ней бок о бок. Мы были невидимы, откуда ни смотри, а сами наблюдали за привязанными птицами. Я сразу вспомнил Вульфарда и мое бдение в лесу, когда мы поджидали тура. Только сейчас я смотрел не на лесную поляну, окаймленную могучими дубами, а на плоскую пыльную площадку, посреди которой две птицы преспокойно подбирали зерна.

Ингвар не отрывал взгляда от живых приманок. Шнур от обода ловушки он в два оборота намотал на правую ладонь, а бечевку держал, не выпуская, в пальцах левой руки.

Сейчас этот человек походил на рыбака, готового в любое мгновение дернуть за лесу и вонзить крючок в челюсть щуки.

– Я уже два месяца смотрю за гнездом кречетов поблизости, – заговорил он вполголоса. – Птицы из года в год селятся в одном и том же гнезде. У этой пары часто бывают белые птенцы. Но в этом году птенцы вылупились позже обычного. Потому-то я и припозднился с появлением на каупангском торгу. Нужно было дождаться, пока птенцы подрастут и смогут кормиться сами.

– Значит, ты оставил родителей этих птенцов на будущее?

– Точно! Если бы я слишком рано поймал кого-нибудь из родителей, молодняк неминуемо погиб бы, а я остался бы без будущего заработка.

– А что, если на приманку кинется орел, а не кречет?

– Значит, духи против меня. За кречета, особенно белого, дают цену куда больше, чем за орла. Раза в три больше.

– Но почему же так много платят за кречета, если орел намного крупнее и на вид величавее?

– А ты когда-нибудь видел кречета на охоте?

Я покачал головой.

– Во всем мире ничего прекраснее не увидишь, – улыбнулся мой собеседник. – Он плывет невысоко над землей, пока не вспугнет добычу. А потом бросается вдогонку. Нет птицы быстрее кречета. Он может всячески поворачивать и переворачиваться, бить добычу хоть сверху, хоть снизу и сбрасывать ее с небес на землю. По сравнению с ним орел – все равно что деревенский увалень.

Сидеть нам пришлось на холодных острых камнях, и моя спина, и без того измученная за время поездки, вскоре разболелась. Я боялся, что ее вот-вот совсем прихватит, и больше всего мне хотелось встать и потянуться.

Внезапно серенькая пичужка перестала клевать и припала к земле, а потом замахала крылышками, панически зачирикала и попыталась взлететь. Голубь при этом продолжал спокойно подбирать зерна.

У меня перехватило дух от нетерпения. Сквозь возбужденное чириканье птички-крикуна до меня донесся другой птичий крик – резкое «крии-крии-крии», отчетливо разнесшееся в неподвижном горном воздухе.

Ингвар напрягся.

– Сокол кружит над головой. Не шевелись! – прошипел он.

Левой рукой охотник слегка поддернул тонкую бечевку.

Голубь негодующе забил крыльями и подлетел на несколько дюймов над землей. Птицелов выждал совсем немного – мое сердце успело стукнуть всего дважды – и дернул еще раз. Голубь снова вспорхнул, привлекая к себе внимание.

Последовала короткая пауза – я едва успел медленно и беззвучно вдохнуть, – и затем, обдав нас ощутимым порывом ветра, с неба быстро, как молния, сорвалась белая тень. В воздух взлетели голубиные перья. Явственно прозвучал чавкающий звук, с которым сокол ударил свою жертву и вонзил когти ей в спину. А потом хищник – это оказался белый кречет – уселся, сгорбившись, над добычей и с кровожадностью убийцы рванул загнутым клювом шею голубя, от чего голова приманки отлетела в сторону. Все это произошло поистине в мгновение ока, и тут Ингвар плавно и уверенно потянул за веревку, полукруглая ловчая сеть упала, и кречет оказался в ловушке.

Птицелов удовлетворенно перевел дух и вскочил.

– Нужно забрать сокола, пока он не поранился, – сказал он. Пленник отчаянно бился под сетью, тщетно пытаясь вырваться на свободу.

Я тоже попытался встать, но ноги меня не слушались. Взмахнув рукой, чтобы помочь себе, я, в неуклюжести своей, ухватил Ингвара за край дублета и дернул так, что он, уже выскакивая из укрытия, потерял равновесие, повалился на меня и от души обругал, опасаясь лишиться своей добычи. И как раз в эти мгновения воздух снова зашумел и сорвавшийся невесть откуда еще один хищник с силой ударил в провисшую сеть. Это был еще один кречет – белый, как и первый.

Безудержная атака второй птицы оказалась пагубной для нее. Она сквозь сеть вонзила когти в трупик голубя, и они тут же запутались в мелких ячейках. Второй сокол тоже превратился в воплощение ярости и отчаянно забился, пытаясь освободиться.

Ингвар мгновенно восстановил равновесие. Сдирая на ходу дублет, он выскочил из укрытия, подбежал ко второй птице и накрыл ее с головой своей одеждой.

– Быстрее! – крикнул он. – В пещере лежит вторая сеть!

Я метнулся назад, отыскал сетку, подал ее охотнику, и мы вдвоем бережно запеленали разъяренного кречета.

Птицелов действовал со спокойной уверенностью опытного человека, не теряя ни мгновения. Он ловко выпутал когти второго сокола из сети и подал мне завернутую птицу, яростно глядевшую на меня темно-коричневыми глазами, обведенными ободками желтой кожи. Я прижал все еще сопротивлявшуюся птицу к груди, твердо решив не позволить ей ускользнуть. Ингвар тем временем извлек из кармана длинный кусок ткани и осторожно приподнял край ловушки. Просунув под сеть руку, он с привычной ловкостью набросил тряпку на первую птицу, накрыв сначала машущие крылья, а потом и голову. Сразу после этого сокол начал успокаиваться.

Спеленав сокола, Ингвар выпрямился и повернулся ко мне:

– Давай сюда твою птицу – нужно поскорее их запечатать.

Мы поспешили обратно в пещеру, где охотник сразу же извлек откуда-то тонкую иглу с нитью и с превеликой осторожностью – хотя у меня все равно внутри все сжалось – прошил нитками одно за другим веки кречетов, а потом связал стежки между собой.

– Вреда им от этого не будет, – сказал он, заметив мой испуг. – С запечатанными глазами они не навредят себе.

Это была чистая правда. Как только охотник зашил соколам веки, обе птицы перестали биться и, когда мы опустили их на пол, замерли в неподвижности.

Завершив свое дело, Ингвар явно успокоился.

– Уже двадцать лет ловлю птиц, но такого со мной еще не бывало, – признался он.

– Поймать двух птиц сразу?

– Второй сокол, похоже, решил украсть мертвого голубя – такое я видел впервые.

– Это те самые птицы, которых ты надеялся поймать? – поинтересовался я.

– Один из них – самец из той самой пары, за которой я следил.

– А второй?

– Будь это самка из той же пары, мне пришлось бы отпустить ее, чтобы она могла выкармливать птенцов.

– Ты, значит, эту птицу не узнал?

– Нет, я никогда прежде ее не видел. Это самка, но другая. Наверное, она была здесь пролетом и наткнулась на нас. Даже и не знаю, как объяснить… – Последние слова ловчий произнес растерянно, чуть слышно и вдруг, посмотрев мне в глаза, добавил: – Разве что, может, духи смилостивились.

Я понял, что он имел в виду: что я использовал свое могущество сейдрманна, чтобы призвать вторую птицу откуда-то издалека.

Выражение лица Ингвара вызвало у меня тревогу. Возникло неприятное чувство, что путешествие в Каупанг разворачивается как-то само по себе – помимо моей воли.

Тем вечером у себя в хижине Ингвар свернул головы всем своим голубям, оставив только трех. Им предстояло в скором будущем пойти на корм нашим пленным хищникам. А маленького крикуна охотник отпустил.

– Он хорошо послужил мне, – сказал птицелов, когда мы провожали взглядами птичку, перепархивавшую среди валунов. – На будущий год поймаю другого.

Рольфу велели ощипать убитых голубей к ужину, и пока он был занят этим делом, мы с Ингваром сидели у костра, подкладывая в него сухие дрова из поленницы, чтобы приготовить уголья для жарки.

– Завтра отправимся в Каупанг. Мы с тобой понесем по соколу, а Рольф возьмет орла, – сказал птицелов.

Выбрав среди дров кривую ветку, он отрезал от нее охотничьим ножом короткий кусок и принялся неспешно обдирать кору.

– Рольфу для орла понадобится дорожный насест, – объяснил ловец птиц. – Зверь тяжелый. Мальчишка упрет один конец этой палки в луку седла, и ему будет легче.

Я смотрел на стружку, завивавшуюся из-под ножа, и когда неуклюжее приспособление начало обретать форму, мне вдруг пришло в голову, что Ингвар, охотник, проводящий всю свою жизнь в глуши, может знать что-то о загадочном единороге. Мне, однако, все еще было неприятно вспоминать о том, как меня недавно высмеяли, так что я подошел к делу исподволь:

– Я читал в одной книге, что ни одна птица не сравнится с орлом доблестью.

– Что же это за книга? – заинтересовался птицелов.

– Она называется бестиарий – книга о достопримечательных зверях и их повадках.

В бестиарии Карла орла нарисовали на одном развороте с кречетом, и я успел прочитать то, что было написано под картинкой.

– Там говорилось, что орлы-родители учат своих птенцов терпеть боль. Для этого они поднимаются с теми на большую высоту и заставляют смотреть прямо на яркое солнце, – продолжил я.

Ингвар поднял недоделанный дорожный насест, чтобы проверить его форму.

– Не стану врать, будто когда-нибудь видел, чтобы орлы занимались чем-то подобным, – ответил он задумчиво. – Но если кукушка может устраивать так, чтобы ее птенцов растили другие птицы, то почему бы орлам не воспитывать детей по-своему?

– Там была еще картинка дикого зверя вроде лошади, но с одним рогом. Зверь белый, очень осторожный, но его все же можно приручить, – стал я рассказывать дальше. – Ты, может быть, видел такого зверя или слышал о нем?

Охотник вдруг замер с ножом в руке и задумчиво посмотрел на меня:

– Ты уверен, что это была лошадь, а не олень?

Почти тот же самый вопрос задал мне Вало, пока мы ехали из Ахена. Он сказал тогда, что если единорог каждый год сбрасывает свой рог и выращивает его заново, значит, это олень какой-то особой породы.

– Не знаю, – неуверенно сказал я. – В книге об этом не говорилось.

– Народ моей матери знает диких оленей, которые могут быть теми животными, о которых ты говоришь. Если с ними ласково обращаться, они становятся ручными.

Народом его матери, подумал я, наверное, и были те самые дикие финны.

– Это белые олени? – уточнил я.

– Попадаются и белые.

– Не мог бы ты нарисовать его?

Ингвар взял прутик и нацарапал в пыли очертания животного. Телом, ногами и головой оно походило на единорога. Но когда он принялся изображать большие раскидистые рога, стало ясно, что это не тот зверь, которого я видел на картинке в книге.

Мое разочарование не осталось незамеченным.

– Ты ищешь не этого зверя? – спросил птицелов.

– Нет. У того один-единственный рог, который растет вперед из самой середины лба. Такого ни с кем не спутаешь. А рог у него завитой, как пряди каната.

Мой собеседник явно заинтересовался этим рассказом:

– Такой зверь существует. Несколько лет назад я нашел на побережье обломок такого рога.

У меня даже сердце остановилось:

– И где же это было?

– Я отправился на побережье ловить тех самых птичек, чье мясо так тебе понравилось. И неподалеку от воды лежал отломанный кусок, совсем небольшой. Может быть, зверь подрался с соперником и повредил рог.

– Он у тебя сохранился?

Ингвар подбросил свой нож в воздух, поймал его за лезвие и протянул мне:

– Посмотри сам.

Рукоять ножа была сделана из темного дерева, отполированного рукой хозяина за время долгого использования. Там же, где она сужалась к клинку, ее скрепляло бледно-желтое колечко шириной в мой мизинец. Я присмотрелся к нему повнимательнее. Оно оказалось врезано в дерево и, несомненно, представляло собой кусок светлого рога или, может быть, слоновой кости. И вне всякого сомнения, на его поверхности отчетливо виднелся тот самый спиральный узор рога единорога.

Вернувшись в Каупанг, я тут же перепоручил кречетов заботам Горма и поспешил проверить, как обстоят дела у Вало и белых медведей. Охтер стоял перед их клеткой и жевал, как я решил, свой излюбленный китовый жир.

– Если они еще вырастут, мне придется построить для них новую клетку – больше и крепче, – сказал он, как только я приблизился.

Я никак не ожидал, что за неделю моего отсутствия медвежата настолько оправятся. Они подросли на несколько дюймов в высоту и длину, пополнели, а мех утратил отвратительный желтый оттенок.

– Значит, Вало хорошо справляется с делом, – заметил я.

Охтер кивнул:

– Дважды в день он заползает туда, играет на своей дурацкой дудке, кормит и поит их, расчесывает им мех, чешет их за ушами. Я не удивлюсь, если увижу в один прекрасный день, что он затеет бороться с ними.

– Получается, что он приручил медведей? – не поверил я.

– Ничего подобного! Как только кто-нибудь другой подходит поближе, они начинают этак по-змеиному мотать головами из стороны в сторону. Предупреждают: не суйся, а то лапой стукну. Нет, они не потерпят рядом с собою никого, кроме Вало.

– А где он сейчас?

– С Озриком. Они оба помогают Редвальду. Этот прощелыга здорово выгадал по цене за моих медведей, – усмехнулся торговец, а когда я собрался уходить, добавил мне вслед: – И скажи Редвальду, что я хочу поговорить с ним насчет того, кто будет платить за кормежку. Они съедают в день по восемь кур и все сало, которое мне удается разыскать.

Я догадался, где искать Редвальда, по груде жерновов, сваленных возле одной из деревянных лачуг совсем рядом с невольничьим рынком. Внутри я нашел самого капитана, который, стоя возле окна, откуда на него падал свет, мрачно тер куском сломанного серебряного украшения о свой пробный камень. Когда я вошел, он оглянулся на звук моих шагов и расцвел самой натуральной приветливой улыбкой:

– С возвращением, Зигвульф! Как твои дела?

– Еще два белых кречета, один самец и одна самка. И еще орел, но он меня не интересует, – ответил я.

Корабельщик поднял руку и откинул со лба прядь волос, которая никак не желала держаться на его лысой макушке:

– Ничего, сокольничий Карла найдет место и для орла.

– И хорошо заплатит тебе? – предположил я.

– Конечно. Ведь я фриз, а мы никогда не упускаем возможности наварить денежку.

– Но ты, похоже, продал не так уж много своих жерновов.

Моряк махнул рукой:

– От них тоже есть польза. Все знают, что Редвальд каждый год возит в Каупанг жернова и вино. Так что, когда народ видит эти камни, он сразу вспоминает, что рядом с ними есть и добрая выпивка. И с кабатчиками впрямую соперничать не нужно.

– Вало и Озрик на твоем корабле? – спросил я затем.

– Ты найдешь их за соседней дверью. Я снял половину того дома.

Дом оказался одной из тех длинных, крытых дерном построек, похожих на перевернутые корабли. Войдя туда, я обнаружил, что внутри он разделен деревянными перегородками на несколько комнат, каждая из которых была снабжена собственной плотно закрытой дверью. Сунувшись в первую комнату, я увидел множество бочек и кувшинов, в которых, скорее всего, находилось привезенное Редвальдом вино. Соседняя комната была приспособлена под распивочную: там на скамейках расположились с кружками и кувшинами несколько неприветливых на вид пьяниц. Меня они встретили крайне недоброжелательными возгласами, так что я поспешил закрыть дверь и перешел к обследованию следующего помещения, оказавшегося намного меньше, с одним-единственным столом и парой табуретов, на которых, перебирая какие-то листья, сидели Вало и Озрик.

– Вало, я уже видел белых медведей. Ты просто замечательно поработал, – сказал я с порога.

Сын спасшего меня егеря вскинул голову и расплылся в счастливой улыбке.

– Тебе удалось поладить с птицеловом? – спросил Озрик.

Я рассказал ему о поимке двух белых кречетов и описал колечко рога единорога, которым Ингвар украсил рукоятку своего ножа.

– А я покажу тебе кое-что еще, – сказал сарацин и повернулся к Вало: – Найди какое-нибудь местечко на солнце, где можно было бы просушить эти листья, ладно?

– Что это такое? – поинтересовался я, когда парень принялся осторожно собирать листья.

– По-саксонски это растение называется шандра, черный белокудренник. Если его жевать, он помогает от морской болезни, – рассказал мой друг.

Я подождал, пока Вало выйдет из комнаты, и собрался было спросить Озрика, почему он оставил наше серебро без охраны, но тот опередил меня.

– Я тебе, Зигвульф, вот что скажу, – спокойно произнес он. – Серебро в безопасности… то, что осталось. Я покидал корабль, только если знал, что Редвальд надолго ушел в селение, как сейчас, например.

Мой взгляд он выдержал вполне уверенно: тревога в его глазах была вызвана иной причиной.

– Пока ты был в отъезде, мне выпала возможность поговорить с одним из работорговцев-хазар, – продолжил сарацин.

– Выяснил что-то дурное? – насторожился я.

– Похоже, дурное впереди. – Озрик понизил голос: – Византийцы вряд ли будут довольны, когда узнают о нашем посольстве в Багдад. Хазары точно сказали, что басилевс воюет с халифом. И это не просто война, а война за веру. Христиане против сарацин.

Я сразу вспомнил, что халиф называет себя повелителем правоверных.

– Ты думаешь, что они попытаются помешать нам?

– Басилевс явно предпочел бы получить от Карла войско, которое помогло бы ему в битвах против халифа. А то, что правитель, которого он хотел бы видеть союзником, посылает его врагу в подарок редких зверей, ему не понравится.

– Может быть, Константинополь не узнает, зачем мы сюда приехали?

Мой друг покачал головой:

– Исключено. Шпионы греков есть повсюду. Никто не платит за сведения о соседях с такой щедростью, как они. Очень может быть, что они позволили этим хазарам отправиться в Каупанг с условием, что те подробно доложат обо всем, что удастся узнать.

– Но работорговцы не знают, зачем мы сюда приехали.

– Увы, знают. Можно сказать, я сам разболтал им об этом.

Его слова потрясли меня. Мы с Озриком договорились держать поручение, которое исполняем, в секрете. Его мы раскрыли только тем, кто мог добыть для нас белых животных, – Охтеру и Горму. Соблюдать осторожность нам следовало прежде всего для того, чтобы не привлекать к себе внимания короля Оффы, у которого, несомненно, должны иметься на торгу осведомители.

Я открыл рот, чтобы попенять товарищу за неосторожность, но он вскинул руку, прежде чем я успел заговорить:

– Думаю, ты согласишься, что дело того стоило.

Мой друг нагнулся и достал из-под стола какой-то длинный тонкий предмет, завернутый в плотный пурпурный бархат и обвязанный алым шелковым шнурком.

– Я сказал сарацину, что некогда учился на лекаря, а он мне сообщил, что у него есть одна вещь, которая наверняка должна очень заинтересовать любого врача.

– Так говорят, когда хотят что-нибудь продать.

– Он и хотел – и сумел так заинтриговать меня, что я попросил его показать мне эту вещь.

Я молча ждал продолжения, а Озрик тем временем тонкими смуглыми пальцами распутывал узлы на шнурке. Сняв веревку, он положил предмет на стол и, осторожно развернув бархат, показал мне то, что прикрывала материя.

Целый рог единорога.

У меня перехватило дыхание, и я довольно долго не мог найти подходящих слов. Рог был точно таким, как я видел на изображении единорога в бестиарии Карла. Длиной с мою вытянутую руку и толщиной в два дюйма у основания, он равномерно сужался к острию и был украшен спиралью, которую ни с чем нельзя было перепутать. Цвет его был таким же блеклым, желтовато-кремовым, что и колечко на рукояти ножа Ингвара. Сам же материал больше походил на слоновую кость, нежели на рог.

– И где же этот работорговец его добыл? – спросил я сдавленным от потрясения голосом.

– Места он мне не назвал, лишь сказал, что купил его у какого-то торговца. Думаю, он врет. В поисках рабов они забираются в самые глухие уголки и не упускают возможности прихватить, что плохо лежит. Уверен, этот рог краденый, – заявил сарацин.

Я провел пальцами от основания до кончика рога, чувствуя кожей гладкую плавную спираль.

– Какую же ценность эта штука может иметь для лекаря?

– Считается, что лечебными свойствами обладают едва ли не все редкости. Например, жемчуг толкут в порошок и употребляют с отваром трав для лечения судорог, – рассказал Озрик.

– А для чего употребляется рог единорога, тому хазару было известно?

– Он не мог сказать точно. Лишь считал, что это нечто очень необычное.

Я вернул рог моему другу:

– Сколько ты предложил за него?

– Я пытался не торговаться, но после того, как он сказал, что хочет предложить рог одному из приехавших в Каупанг ювелиров…

– Ты его купил.

Озрик растянул губы в одной из своих редких слабых улыбок:

– Дорого обошлось – дюжина сотен серебряных динариев.

– Цена здесь неважна, – успокоил я его. – Вот если бы мы его упустили, это была бы беда! Кроме того, Редвальд же сторговался с Охтером и Гормом о медведях и соколах и сберег нам где-то столько, а может, и больше того.

– Хазар требовал, чтобы я расплатился сразу, – объяснил Озрик. – Пришлось воспользоваться нашими свежеотчеканенными деньгами. И работорговец догадался, что мы, скорее всего, агенты короля. Он почти прямо сказал мне об этом.

Сарацин принялся упаковывать рог в материю.

– Хазары знают, что мы купили белых медведей и намерены приобрести всех белых кречетов, какие только будут на торгу, – продолжил он. – Они не могут не задуматься о том, зачем Карлу понадобились эти животные. Если им известно также, что белый – королевский цвет правителя Багдада, то они, если не совсем глупцы, должны догадаться и о связи Карла с халифом.

Я до чрезвычайности разволновался от того, что получил подтверждение существования единорогов, и лишь теперь догадался спросить Озрика, что тот имел в виду, когда сказал, что остальное наше серебро находится в безопасности.

– Я передал сумки Редвальду, – спокойно ответил тот. – Он положил их в свое тайное хранилище на корабле.

Я выпучил глаза:

– Думаешь, это было разумно?

Мой товарищ остался невозмутим:

– Охтер настаивал на том, чтобы сразу получить плату за медведей, так что после того, как я расплатился с ним и с хазаром, у нас осталось меньше трети.

К моей радости сразу примешался отчетливый привкус сомнения. Я подумал, не слишком ли мы доверяем нашему корабельщику. Для не вполне порядочного человека даже треть тех денег, которые дал нам с собой Карл, могла представить непреодолимое искушение.

Освободившись от необходимости постоянно нести караул возле нашей серебряной казны, мы с Озриком удвоили усилия по поиску тех мест, где могли водиться единороги. Узнать что-нибудь у хазар мы не могли, потому что те в одночасье вдруг собрались и покинули Каупанг меньше чем через день после того, как мой друг купил у них рог. Так что мы разделились и бродили по торгу, расспрашивая и продавцов, и покупателей, и моряков с пристани – каждого, кто, судя по облику, мог что-то знать. Нас встречали то непонимающими взглядами, то колкими или даже оскорбительными замечаниями и – довольно часто – откровенным смехом. Если бы нам удалось отыскать хоть одно указание на то, что требовалось, мы сразу же отправились бы туда, но с каждым днем людей, которым можно было задавать вопросы, оставалось все меньше и меньше. Торг в Каупанге всегда был приурочен к летнему солнцевороту, и вскоре после него многие купцы начали закрывать свои лавки и отправляться домой. К тому же еще и погода делалась все хуже. Даже если утром яркое солнце вроде бы обещало хороший день, то после полудня небо затягивало тяжелыми тучами и пронизывающий западный ветер трепал парусиновые навесы оставшихся лавок. Тучи приносили с собой внезапные проливные дожди. Когда начинался ливень, Вало обычно сидел у медведей, а мы с Озриком предпочитали укрываться в том самом доме, где Редвальд снял комнаты.

Как раз в один такой день я решил не ждать, пока меня промочит до нитки очередным дождем из черной тучи, стремительно приближавшейся со стороны моря. Оттуда уже доносились раскаты отдаленного грома, и даже были отчетливо видны струи ливня, полосовавшие воду внизу. Ускорив шаг, я добрался до дома раньше Озрика. Питейная комната была полна народа, и от некоторых посетителей воняло, как от промокшей навозной кучи, так что я сразу направился в ту самую комнатушку, где Озрик и Вало перебирали свою целебную траву, и остановился у крохотного окошка, поджидая друга. К тому времени буря уже достигла поселения, свет померк, и дождь лил сплошной стеной: он с отчаянной силой заколотил по лужам, растекшимся на утоптанной земле позади дома. Я даже подскочил, когда где-то неподалеку сверкнула ослепительная молния, вслед за которой прозвучал оглушительный раскат грома. Я нисколько не сомневался, что Озрик укрылся от дождя где-то в другом месте, так что, когда дверь за моей спиной открылась, я немало удивился. Но, повернувшись, чтобы поприветствовать друга, я увидел двоих незнакомцев.

– Это ненадолго, – непринужденно сообщил я, пытаясь вспомнить, где же видел их прежде. Оба были кряжистыми и мордастыми, а одежды их были простыми, неброскими. На плечах у них виднелось лишь несколько следов от дождевых капель, значит, они спрятались под крышу перед самым началом ливня. У того, что был повыше ростом, массивное телосложение еще сильнее подчеркивало невыразительность и даже тупость его лица. Его напарник был еще непривлекательнее – с бычьей шеей и очень глубоко посаженными черными глазами, выглядевшими так, будто их проковыряли в его похожей на непропеченный каравай голове острием обожженной палки.

Ни один ни другой не отозвались на мои слова. Они протиснулись в комнатушку, а потом высокий закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди.

– У нас тут не любят разноглазых, – вызывающе заявил Непропеченный. Затем он добавил что-то еще, но очередной раскат грома за окном заглушил его слова.

– Ты что имеешь в виду? – осведомился я. Ответ, конечно, был глупым, но я пытался понять, почему эти громилы затеяли ссору, и не смог выдумать ничего более внушительного.

Непропеченный придвинулся ближе:

– Сейдрманны приносят несчастье.

– Может, у меня и разные глаза, как ты говоришь, но я не сейдрманн, – сказал я спокойно.

Незнакомец неприятно засмеялся:

– Тогда чего ж ты дружбу водишь с уродом, у которого вид такой, будто он прямо из Нифлхейма здеся взялся, и слугой держишь болвана безмозглого?

Нифлхейм – обитель мертвых. Смуглокожий Озрик вполне мог показаться местным мужланам пришельцем из потустороннего мира.

– Я не колдун, – повторил я, ощущая, как в животе у меня похолодело от страха. К этому времени я успел распознать обоих незваных гостей. Это были те самые стражники, которых я время от времени видел возле лавки ювелира. Сам ювелир закрыл торговлю и отбыл из Каупанга неделей раньше, и теперь я гадал, кто после него нанял эту парочку и могла ли она действовать по собственному разумению. Самым вероятным казалось, что они решили ограбить меня. Я оглянулся в поисках выхода. Окно у меня за спиной было слишком маленьким, а негодяй, стоявший у двери, – слишком большим и тяжелым.

Теперь Каупанг оказался в самом сердце бури. Шум ливня за окном превратился в неумолчный рокот. Дом почти непрерывно сотрясали громовые раскаты. Стало холодно, но в дрожь меня бросило не из-за этого. Непропеченный вынул нож. Эти двое вломились ко мне не для того, чтобы напугать или избить меня. Они хотели меня прикончить.

Моряцкий кинжал, который Редвальд дал мне в первый день по прибытии, я давно вернул хозяину, и теперь единственным моим оружием оставался ножичек, которым я резал хлеб, с лезвием всего в четыре дюйма длиной. Я попятился к окну, выхватил его из-за пояса и заметил на лице врага презрительную гримасу.

Мне приходилось сражаться в яростных битвах, верхом и пешком, но встречаться с парой головорезов-убийц в тесной комнатушке еще не доводилось.

Непропеченный стал подходить ко мне с левой стороны, где мне было нечем от него защищаться. Нож он держал в опущенной руке и яростно полосовал им воздух. Я отскочил, чтобы он не достал меня, но тут же понял его намерение: он хотел заставить меня отступать по кругу, пока я не повернусь спиной к его дружку, Тупому. Тот схватит меня своими железными ручищами, а его напарнику останется лишь нанести мне смертельный удар.

Я еще немного попятился, почувствовал под коленом табуретку и, не отводя взгляда от человека с ножом, схватил ее, надеясь воспользоваться ею как щитом. Непропеченный сделал полшага вперед. По его сосредоточенному холодному выражению лица было ясно, что он рассчитывал дальнейшие действия.

Я заорал во все горло, призывая на помощь, но с отчаянием осознал, что надежды на то, что кто-то услышит меня за грохотом грома и шумом дождя, нет почти никакой. И даже если меня услышат, мои призывы вполне могут принять за скандал в находящемся по соседству питейном заведении.

И все же я продолжал орать и одновременно сделал выпад табуреткой, заставив Непропеченного шагнуть назад.

Он выждал подходящего момента и, выбросив свободную руку, ухватился за табурет и резко дернул его. Я попытался уклониться от ножа, но удар оказался слишком быстрым. Лезвие задело мой правый бок, скользнуло по ребрам, и я почувствовал резкую жгучую боль.

Я ахнул от страха и боли. Мой противник не выпустил табуретку, и мы еще несколько мгновений боролись, вырывая ее друг у друга. Мой первоначальный всплеск энергии быстро сходил на нет. Я должен был вот-вот или выпустить табуретку, или оказаться в пределах досягаемости Тупого, продолжавшего караулить дверь.

Я снова позвал на помощь, и едва из моих уст вырвался крик, как словно в ответ ему раздался громкий треск ломающегося дерева. Кто-то, находившийся в коридоре, толкнул дверь с такой силой, что она сорвалась с петель, а подпиравшего ее убийцу швырнуло вперед.

Охтер. Он ворвался в комнату, держа в руке ту самую дубинку, которой обычно отгонял собак от клетки с медведями. Теперь же он пользовался ею как оружием. Прежде чем Тупой успел восстановить равновесие, продавец животных ткнул его концом палки в живот. Громила охнул и согнулся пополам. Охтер же стремительно шагнул вперед, туда, где я продолжал отбиваться от Непропеченного, и нанес гулкий удар по его руке с ножом. Тут я допустил ошибку – выпустил табуретку, и Непропеченный, не теряя ни мгновения, швырнул ее в моего защитника, который не успел увернуться. Край сиденья вскользь задел его по голове, он пошатнулся, а убийцы, воспользовавшись случаем, метнулись к двери и скрылись из виду.

Я настолько вымотался за это короткое время, что сил у меня осталось лишь на то, чтобы судорожно заглотнуть воздуха да прижать ладонь к раненому боку. Под пальцами я ощутил кровь.

– Сильно ранен? – спросил меня Охтер.

– Ничего серьезного, – выдавил я, после чего, превозмогая головокружение, все еще потрясенный, доковылял до лежавшей на полу табуретки, поставил ее и сел. – Кто это? Они хотели убить меня…

Торговец потер ушибленную голову:

– Понятия не имею. Но теперь их ищи-свищи…

– Нужно доложить кому-нибудь о случившемся?

– Некому докладывать. Закон в Каупанге один – он у тебя в руке. Если выследишь их, можешь попытаться отомстить. Но если они из людей ярла, то лишь попусту время потратишь. У них будет надежная защита.

Я только сейчас заметил, что одежда Охтера промокла насквозь.

– Мне повезло, что ты, несмотря на дождь, проходил мимо. Если бы не ты, они расправились бы со мной, – охнул я.

Мой спаситель махнул рукой:

– Неужели ты думаешь, что небольшая сырость может помешать мне договориться с Редвальдом о последнем платеже за медведей? А тут уже я услышал крики и узнал твой голос.

– Я хорошо разглядел эту парочку. Может быть, Редвальд знает, где их найти?

Поднявшись с табуретки, я, опираясь на руку Охтера, заковылял из дома наружу. Буря утихла так же быстро, как и началась. На землю, превратившуюся в вязкую грязь, падали последние капли. Когда мы уже совсем близко подошли к лавке Редвальда, я повернулся к Охтеру:

– Не мог бы ты найти Озрика? Он хорошо умеет лечить раны.

– А что его искать? Он вместе с Вало сидит у меня в шатре, – ответил торговец.

Когда он, чавкая ногами по грязи, удалился, я приостановился, чтобы собраться с мыслями. Северяне редко убивают тех, кого подозревают в причастности к магическим силам. Они боятся, что их постигнет возмездие из потустороннего мира. Если же у нападения были другие мотивы, то кто-то должен был знать, где я укрылся от дождя, и быть уверен, что со мной никого нет. Первым мне на ум пришел Редвальд. Я вспомнил, что именно корабельщик показал мне этих головорезов, когда они охраняли вход в дом ювелира. А лавка самого Редвальда находилась в нескольких шагах от этого дома. Он без труда мог переговорить с этими неудачливыми убийцами в находившемся за стенкой от моей комнаты питейном зале, сказать им, что время самое подходящее. Как-никак остатки серебра, хранящегося на корабле, уже находятся в руках Редвальда. Если бы он убил меня, ему осталось бы только разделаться с Озриком – возможно, на обратном пути в Дорестад. А избавившись от нас, капитан мог бы получить и комиссионные от главного королевского сокольничего за доставленных кречетов, и, пожалуй, вознаграждение за белых медведей.

Я побрел в лавку корабельщика, настроившись внимательно следить за выражением его лица и поведением. Что он скажет и сделает, увидев меня живым?

Редвальд в одиночестве сидел за меняльным столиком и укладывал гирьки в чашки весов, уравновешивая их. Он был настолько погружен в свое занятие, что как будто и не заметил открывшейся двери. Когда же он поднял голову и увидел кровь на моей рубашке, то громко не то зашипел, не то присвистнул сквозь зубы.

– Что с тобой случилось? – спросил моряк, когда я тяжело опустился перед ним на скамью.

Я рассказал ему о ничем не спровоцированном с моей стороны покушении и описал нападавших.

– Мне кажется, что они прежде охраняли ювелира – того, который держал свою лавку неподалеку отсюда, – добавил я под конец, при этом внимательно глядя, не появятся ли на лице моего собеседника признаки, говорящие о его виновности. Но он лишь потер мочку уха:

– Возможно, ты и прав.

– Тебе что-нибудь известно об этом торговце? – поинтересовался я.

Корабельщик выпрямился на стуле и кисло ухмыльнулся:

– Я поставил себе за правило держаться от него подальше. Он торгует драгоценными камнями и тонкими украшениями. Если он решит, что я занимаюсь не только меняльным делом и сбываю ломаное серебро, а еще и намерен вторгнуться в его торговлю, то может попытаться попортить мне ремесло.

– Не мог ли он натравить на меня людей, потому что я связан с тобой?

Редвальд покачал головой:

– Так далеко зайти в торговом соперничестве мог бы только безумец.

– И уж, конечно, никто не поверит, будто они хотели убить меня, так как решили, что я занимаюсь черным колдовством!

– Нет, не поверят, хотя все уже знают, что Ингвар поймал двух кречетов в одну ловушку, когда ты находился рядом с ним. Любой скажет, что это невероятный случай. – Капитан помолчал, глядя на меня и как будто что-то рассчитывая в уме. – А как насчет короля Оффы? Ты же говорил, что он мог затаить на тебя злобу.

– Но как он мог бы узнать, что я нахожусь в Каупанге? – спросил я.

– У него наверняка есть здесь свои шпионы. Я, правда, не знаю, кто это, и знать не хочу, – ответил Редвальд. – Становиться поперек дел Оффы мне совсем не с руки. Слишком уж важна для меня торговля в Мерсии. – Последние слова он договорил полушепотом, и в лавке повисло тяжелое, напряженное молчание. – Может быть, это всего лишь совпадение… Если я правильно понял твое описание, то один из этих головорезов на прошлой неделе побывал у меня. Хотел деньги обменять.

Моряк задрал полу туники, вытащил небольшой кошель из мягкой кожи и добавил:

– Северяне золотым монетам не доверяют еще больше, чем серебряным. И стараются избавиться от них как можно быстрее.

Он развязал кошелек, вытряхнул на стол полдюжины золотых монет разной толщины, формы и размера, выбрал одну из них и протянул мне:

– Смотри.

Монета оказалась размером с мой ноготь. Отчеканена она была недавно, так что узор еще не стерся. Я сразу узнал изящные строчки сарацинского письма.

– Это одна из монет, которые твои загадочные убийцы – если, конечно, мы верно их опознали – хотели разменять на серебро, – сказал капитан.

Я задумчиво повертел монету в пальцах:

– Им заплатили авансом за убийство?

– Может быть. Но с тем же успехом это мог быть и выигрыш в кости, и законная плата от ювелира за охрану. Хотя для этого плата была бы слишком щедрой.

Я неосторожно вздохнул и поморщился от боли в пораненном боку.

– Попрошу Озрика перевести надпись, после того как он перевяжет мою рану. Не исключено, что, узнав, откуда пришла монета, мы сможем узнать, и кто стоит за покушением.

– Можно и не ждать Озрика. Переверни монету и прочти, что на ней написано, – сказал Редвальд.

Я последовал его совету. На обороте, среди сарацинских знаков, красовалась надпись латинскими буквами: «Оффа король».

– Чеканка Оффы? – растерянно сказал я. – Но почему же тут сарацинские знаки?

Моряк откинулся на спинку стула, и я увидел на его лице характерное выражение, которое появлялось всегда, когда он намеревался открыть мне один из секретов своего ремесла:

– Пару лет тому назад Оффа решил выпустить вдобавок к серебру собственную золотую монету. Хотел расширить торговлю Мерсии с Испанией. А для этого нужны были монеты, которые сарацины легко узнавали и принимали бы. Поэтому его чеканщики изготовили для штамповки форму по настоящей сарацинской монете – золотому динару – и внесли только одно изменение: добавили имя Оффы.

– Значит, эти головорезы – наемники Оффы… – От мысли о том, что человек, захвативший власть на моей родине, не забыл о моем существовании и готовил мое убийство, у меня снова похолодело в животе.

– Не торопись, – остановил меня Редвальд и толкнул по столу в мою сторону еще одну золотую монету. – Твой дружок с ножом менял не одну монету.

У второй монеты с одной стороны был отчеканен крест, а с другой – две стилизованные головы. Обе головы венчали короны, а у одной были изображены длинные, достающие почти до плеч, серьги. Я вопросительно взглянул на собеседника:

– А это откуда?

– Из Константинополя. Византийский солид. – Редвальд поднял одну бровь. – Силуэт справа – это молодой басилевс Константин.

– А тот, что с большими серьгами?

– Его мать Ирина. Она правит страной как регент. Подумай, нет ли каких-нибудь причин, по которым в Константинополе могли бы решить, что от тебя лучше избавиться? – Корабельщик невесело усмехнулся: – Они ведь могут попытаться и еще раз! Так что сдается мне, что лучше нам ускорить отбытие из Каупанга. Я припоминаю, что вроде как обещал благополучно доставить тебя и твоих друзей обратно в Дорестад… и, кажется, мне за это что-то причитается.

Тут в комнату, прихрамывая, вошел Озрик. Он сразу заставил меня встать и стащил с меня тунику, чтобы осмотреть рану. Пока мой друг очищал порез тряпицей, смоченной в дождевой воде, я пришел к заключению, что либо Редвальд не причастен к покушению на меня, либо он необыкновенно искусный лжец. Моряк подсказал мне двоих возможных врагов. Первый – король Оффа, чьи шпионы могли нанять убийц, чтобы избавить своего господина от слишком уж давней занозы. А второй – константинопольский басилевс. Озрик ведь не так давно говорил мне, что у греков имеются причины для того, чтобы сорвать посольство от Карла к халифу.

Я ломал голову, пытаясь сообразить, каким образом греки могли узнать, зачем Карл отправил меня в Каупанг. Хазары никак не могли успеть за это время добраться со своим известием до Константинополя. А потом я вспомнил другое предупреждение Озрика: шпионы греков могут быть где угодно. Осведомитель, обосновавшийся при дворе Карла, мог поставить басилевса в известность еще до того, как мы с Озриком покинули Ахен.

Редвальд не стал терять время на подготовку к отплытию из Каупанга. Он по дешевке распродал оставшееся вино, а непроданные жернова отдал знакомому торговцу из местных. В последний день, поутру, я отправился вместе с Вало к Горму, чтобы забрать трех белых кречетов и орла. Все это время они оставались на попечении торговца птицами. Его сын уже снял швы с глаз недавно пойманных соколов, так что они вновь обрели способность видеть. Рольф успел более или менее приручить птиц, и теперь они уже не боялись людей.

Горм самолично помог нам донести птиц до стоявшего у причала когга. Спустившись в трюм, мы обнаружили там двоих моряков Редвальда, которые подвешивали на канатах, прикрепленных к бимсам – балкам, поверх которых лежали палубные доски, – длинный шест. Птицам предстояло сидеть на нем во время плавания.

Пока мы с Гормом смотрели на их работу, Вало нашел где-то кусок мешковины и принялся обматывать ею насест. Это требовалось для того, чтобы птицам было удобнее держаться.

– Эй, так нельзя! – вдруг крикнул один из моряков. Оказалось, что Вало взял моток тонкого каната и уже кромсал его на короткие куски тем самым ножом, которым резал еду для белых медведей.

– Пусть его, – резко бросил Горм. – Он знает, что делает.

Мой помощник тем временем начал прикреплять обрезки веревок к потолку: так, чтобы они болтались подле насеста.

– Для чего это? – спросил я торговца.

– Чтобы птица могла дотянуться и ухватиться клювом во время качки, – объяснил тот и повернулся к Вало: – Не хочешь остаться в Каупанге? Мне пригодился бы по-настоящему хороший помощник.

Я даже испугался, увидев, как круглое, будто луна, лицо сына егеря сделалось белым, а его вечно полузакрытые глаза наполнились слезами. Он яростно замотал головой и уставился на меня молящим взглядом – мысль о том, что его могут бросить здесь, явно перепугала его до смерти.

– Не бойся, Вало, – успокоил я его. – Ты нужен мне, чтобы ухаживать за медведями. Так что можешь остаться со мною и Озриком.

Парень пробормотал что-то невнятное, и мне пришлось попросить его повторить.

– У медведей нет имен, – выговорил он.

Горм поторопился исправить свою промашку:

– Зигвульф, мне кажется, Вало решил, что, раз ты не дал медведям имен, ты собираешься оставить их здесь.

Я совершенно не знал, что на это сказать, и посмотрел на него:

– И что ты предлагаешь?

Торговец птицами усмехнулся:

– Мой сын уже несколько дней зовет их Моди и Мади. Может быть, подойдет?

– И что это значит? – Я никогда прежде не слышал подобных имен.

– Это боги, сыновья Тора. Моди означает «яростный», а Мади – «сильный».

Я покосился на Вало:

– Подойдут им такие имена?

Молодой человек просветлел лицом и старательно кивнул несколько раз.

– Нужно перевезти Моди и Мади на корабль, – решил я.

Вало просунул руку под рубаху и вытащил дудку из оленьего рога, которая, привязанная кожаным шнурком, висела у него на шее.

– Они последуют за мной и придут сюда, – заявил он.

У меня отнялся язык. Медведи уже не были слабыми болезненными зверятами, какими их привезли в Каупанг. Они выросли, набрали вес, сделались подвижными и проворными и с удовольствием возились друг с другом. Поднимаясь на задние лапы, они с рычанием размахивали передними лапами, хватали друг друга смертоносными челюстями за шею, или за лапу, или за что придется, дергали, толкали и обменивались оплеухами. Не требовалось богатого воображения, чтобы вообразить, что может произойти, если они окажутся на свободе.

Горм снова поспешил мне на помощь:

– Вало, я придумал кое-что получше. Мы привезем их к кораблю на санях.

Так и было сделано. Моряки Редвальда соорудили волокушу размером вдвое больше обычной: на ней возвышалась прочная клетка, рассчитанная сразу на обоих медведей, потому что Вало убедил нас в том, что, если зверей разлучить, они разволнуются и никто не сможет поручиться за их поведение. Сам он устроился в клетке вместе с ними, потому что во время перевозки их было необходимо успокаивать. С большим трудом нам удалось впрячь в сани четырех перепуганных лошадок. А потом все мы – Горм с сыном, Редвальд, Охтер, птицелов Ингвар, Озрик и я – тоже вцепились в канаты и потащили сани в сторону порта. Наше передвижение по разъезженной и изрытой улице Каупанга вызвало переполох. Купцы при нашем появлении закрывали свои лавки, торговцы помельче спешили убрать с нашего пути прилавки, и лишь самые любопытные из покупателей оставались на улице и с раскрытыми ртами следили за нами. По пятам за нами, гавкая, рыча и лязгая зубами, мчалась огромная свора, в которую собрались все местные собаки.

Мы успешно добрались до причала, где команда Редвальда поджидала нас (и прилив), протащили сани с клеткой по помосту и успешно перегрузили ее на палубу корабля, где моряки крепко привязали ее канатами. Пока они занимались этим, я с помощью Ингвара совершил еще одну, последнюю покупку. Среди множества шавок, привлеченных нашим отъездом, я высмотрел несколько бойких собак среднего размера и плотного телосложения с короткими лисьими мордочками, стоячими треугольными ушами и завитыми кольцом хвостами. Они, как мне показалось, выделялись из стаи разумностью, и, что самое главное, мне пришло в голову, что если их густые, хотя и не слишком длинные шубы как следует отмыть и почистить, они сделаются снежно-белыми. Как и все, что имелось в Каупанге, они предназначались для продажи.

Итак, в качестве дополнительного груза мы взяли на корабль пять грязных драчливых собак. Оставшаяся свора, продолжая яриться, растянулась по берегу бухты и следила за тем, как увеличивалось расстояние между причалом и кораблем. Мы покинули Каупанг под тот же самый звук, под который не так давно прибыли туда, – громкий собачий лай.

Франкия

Отвара из белокудренника было вдоволь, и Вало, то и дело прихлебывая напиток, благополучно переносил качку на протяжении всего обратного пути. Его заботами к тому времени, когда мы вошли в один из протоков дельты великой реки, из которого вышли три месяца тому назад, все наши животные пребывали в добром здравии. Дальше Редвальд вел корабль, используя приливы и пережидая отливы на якорях, и, таким образом, без особых трудностей привел нас в Дорестад. На последней неделе июля когг остановился возле причала в своем родном порту, и первым, кого я там увидел, оказался поджидавший нас королевский гонец. Ему надлежало со всей возможной быстротой препроводить меня в Ахен. Всех белых животных, каких удалось купить, следовало незамедлительно перегрузить на барку и начать тащить ее вверх по реке: таким должен был быть первый этап нашего путешествия в далекий Багдад. Судя по всему, планы нашего посольства к халифу не изменились.

Оставив Озрика и Вало ухаживать за животными, я наскоро попрощался с Редвальдом, которому пришлось отвлечься от своих дел, – он стоял возле мачты и следил, как его люди отвязывают от перекладины огромный парус, чтобы снести его на берег. Я еще раньше предложил ему доставить орла от его имени главному сокольничему, но он наотрез отказался, пояснив, что я не фриз, а значит, мне нельзя доверить столь деликатное дело, как торговаться за цену. Продешевлю.

– Я должен попросить у тебя прощения, – сказал я.

Капитан склонил голову набок и понимающе взглянул мне в лицо:

– Сомневался во мне, не доверял, так ведь?

Я почувствовал, что краснею:

– Так и было. Но ты выполнил все, что обещал, и в целости и сохранности доставил нас обратно. Я хочу поблагодарить тебя.

Моряк хлопнул меня по плечу:

– Это выгодная работа, и ничего больше. Я ведь не забыл, что мне обещали награду, если ты и твои животные попадут домой живыми и невредимыми. Об этом я поговорю с Озриком – он, конечно же, не забудет заплатить мне из остатков вашего серебра.

Сунув пальцы во внутренний карман, корабельщик извлек оттуда монетку и протянул ее мне:

– А вот ты забыл о своей доле от продажи рейнского вина.

Монета оказалась динаром с арабской надписью и именем короля Оффы – той самой, которую мой несостоявшийся убийца просил Редвальда разменять на серебро.

– Это слишком много, – возразил я. – Кроме того, вино я покупал не на свои деньги, а на королевские. Ты мог распоряжаться им, как считал нужным.

– С казной я буду разбираться, когда придет время. – Капитан вложил монету мне в ладонь.

Я не хотел грубить ему, и мне ничего не оставалось, кроме как убрать свою прибыль в пояс.

– Потрачу ее в Багдаде, когда закончу свои дела, – решил я.

– Она послужит тебе полезным напоминанием, – сказал Редвальд.

– О чем?

Моряк хитро ухмыльнулся:

– У этих денег длинные руки.

За время моего отсутствия Ахен заметно изменился. Лето как-никак строительный сезон – так что весь королевский квартал сотрясался от грохота молотков кровельщиков, толпой ползавших по просторной крыше будущего пиршественного зала. Леса, оплетавшие фасад базилики, были разобраны и переместились к стенам сокровищницы. Аркада, ведущая к личным покоям Карла, больше не походила на неровную россыпь булыжников и мостовой плитки. Несколько домов, стоявших по краям квартала, снесли, чтобы высвободить место для строительных планов короля, а кроме того, я увидел просторные конюшни, которых не так давно не существовало. Впрочем, у меня не было возможности внимательно изучать произошедшие перемены, поскольку гонец подвел меня прямиком к королевским покоям и передал с рук на руки мажордому, пухлому и вечно настороженному человеку, острый взгляд которого не мог не заметить подозрительного длинного свертка, который я держал в руке. Совсем недавно перевалило за полдень: в это время король любил почивать. Однако мажордом жестом отослал в сторону стражника, вознамерившегося было проверить, что за предмет, похожий на оружие, я принес с собой, и без задержки повел меня по знакомой широкой лестнице, ведущей прямо в комнаты Его Величества. Наверху он без стука открыл дверь в малую приемную короля и проскользнул внутрь.

Появился мажордом почти сразу же: он раскрыл дверь шире и объявил:

– Его Величество примет вас немедленно.

Я оказался в той же самой приемной, что и в прошлый раз. Правда, при дневном свете она казалась просторнее, нежели при свечах. Карл был один. Судя по всклокоченным волосам и смятому шелковому покрывалу на диване, где он отдыхал днем, правитель только что встал. Он зевнул, потянулся, окинул меня взглядом с высоты своего роста и лишь потом заговорил:

– Мне доложили, что ты привез двух белых медведей.

Эти слова послужили мне очередным напоминанием о том, что своим продолжительным и благополучным царствованием Карл был обязан, в частности, прекрасно организованной службе шпионажа, снабжавшей его сведениями из всех концов страны.

– Два медведя, три кречета и пять собак, Ваше Величество. Все белые, – ответил я.

– Собак? – недовольно хмыкнул Карл. Я решил, что он в дурном настроении из-за того, что его разбудили в неурочный час, пусть даже и по его собственному приказанию. – Я не велел покупать собак.

– Они подвернулись под руку, и я решил купить их, благо обошлось это дешево. Прошу простить, Ваше Величество, что я превысил свои полномочия, – сокрушенно произнес я.

– Годятся они для травли? – бросил король.

Зная о его безумной страсти к охоте, я сразу заподозрил, что он решил отправить собак на королевскую псарню.

– Мне сказали, что они очень хороши как сторожа и могут таскать санки. А вот насчет их охотничьих способностей я ничего не знаю, – осторожно ответил я.

– Вряд ли в Багдаде много ездят на санях, – буркнул правитель. – Но, пожалуй, мы все же добавим их в список. – Затем его взгляд еще больше посуровел. – Как насчет единорога? Ты привез хоть одного?

Я тяжело вздохнул:

– Нет, Ваше Величество. Единорога там не было.

Карл недовольно насупил брови:

– В моей книге о зверях сказано совсем иное. Месяц назад я неосторожно сообщил моим советникам, что рассчитываю получить единорога, и один из них даже не смог скрыть усмешку. Мне не нравится выглядеть дураком перед людьми.

Недовольство короля сразу вывело меня из равновесия.

– Я имел в виду только то, что единорога нет среди тех животных, которых мы привезли с собою. В том, что эти звери существуют, у меня нет никаких сомнений, – ответил я поспешно.

Проницательные серые глаза правителя с подозрением уставились на меня:

– Ну-ка, рассказывай. Да не пытайся меня провести!

– Ваше Величество, может быть, помнит, как вы показывали мне турий рог в знак доказательства того, что эти звери существуют?

– Продолжай.

– А вот доказательство существования единорога. – Я поднял завернутый в бархат предмет, который все это время держал в руке. – Я приобрел его в Нортланде, но вот выяснить, где можно отыскать это существо живьем, так и не сумел.

– Покажи! – потребовал король.

Движениями, которые, как мне казалось, должны были напоминать ярмарочного жонглера, я сорвал пурпурную бархатную обертку и протянул Карлу рог единорога. Он взял его и довольно долго стоял, ощупывая рог обеими руками и поворачивая его так и этак.

– Изумительно, – сказал правитель в конце концов, и недовольная мина на его лице сменилась радостной улыбкой.

Он повернулся так резко, что я испугался, и, держа рог, как указку, прикоснулся его кончиком к темно-красному камню, вставленному в перекрестье большого драгоценного креста, для которого была почти полностью отведена одна из стен:

– Знаешь, Зигвульф, что это такое?

– Нет, Ваше Величество.

– Бесценный карбункул. Он знаменует собой кровь Христову.

Карл опустил рог и повернулся ко мне.

– И где же Господь прячет драгоценный карбункул, чтобы показать его великую ценность? – требовательно спросил он.

Я растерянно переступил с ноги на ногу:

– Не знаю, Ваше Величество.

– В черепе змеи или в голове дракона. Там и можно найти карбункул. – Правитель торжествующе посмотрел на меня: – Кое-кто оспаривает этот факт точно так же, как сомневается в существовании единорога, но теперь этим сомнениям придет конец!

Он покрутил рог в руках и добавил:

– Зигвульф, тебе надо поторапливаться с посольством к халифу. Альпы необходимо пересечь до тех пор, когда снега закроют перевалы на всю зиму и преградят тебе путь на юг.

– И тура мне тоже взять с собой? – отважился спросить я. Карл все время называл мою предстоящую поездку посольством. Похоже, он придавал ей очень большое значение.

– Тура я посылаю как самого большого из наших зверей, хотя, конечно, он не идет в сравнение со слоном. Ты возьмешь одного. Егеря так и не смогли выследить второго.

Внезапно Карл снова помахал рогом:

– А вот это я оставлю себе. Порадуюсь выражению лица моего неверующего советника.

Я с изумлением смотрел на короля, который радовался, словно ребенок, получивший новую игрушку.

– Зигвульф, ты хорошо справился с поручением. Я не забуду твоего усердия, – пообещал Его Величество.

Я понял эту фразу как разрешение уйти и с поклоном попятился к двери.

– Прямо сейчас зайди к Алкуину, – сказал король, когда я уже оказался на пороге. – Он отдаст все нужные приказания и снабдит тебя необходимыми верительными грамотами. И еще: у него будет дополнительный дар, который ты должен будешь передать халифу.

Среди сумятицы и грохота строительных работ встреча с Алкуином подействовала на меня умиротворяюще. Сановник был точно таким же, каким всегда помнился мне, – высоким, сухощавым, облаченным в свою обычную темную мантию и сандалии, со спокойным внимательным выражением умного лица и извечной привычкой сразу же приступать к сути дела.

– Как твои успехи? – спросил он, открыв дверь и увидев меня на пороге. – Входи.

На сей раз он не стал выкладывать на видное место турий рог, а мой краткий рассказ о поездке в Каупангон выслушал стоя и лишь после этого сел за свой стол.

– Прекрасный результат, – сказал он.

Другого сиденья в комнате не было, так что я оставался на ногах и ощутил себя провинившимся учеником перед своим наставником.

– Жаль, что нам не удалось привезти еще и единорога. Этого Его Величество хотел больше всего, – вздохнул я.

– Действительно. – Алкуин вложил в это слово изрядную долю скепсиса, дабы я мог понять, что он считал это поручение невозможным.

– Но мне удалось привезти рог этого зверя. Я уже отдал его королю, – сообщил я торопливо.

– Сгораю от нетерпения осмотреть его, – вежливо произнес мой собеседник, однако тень скепсиса не покинула его взгляд. Мы с ним оба хорошо знали, что шарлатаны частенько всучивают доверчивым охотникам различные подделки, выдавая их за диковины.

– Король сказал, что вы должны передать мне еще один дар, который я должен буду доставить в Багдад, – бодро заявил я, пытаясь перевести разговор на что-нибудь более определенное.

– К этому я сейчас перейду. Но прежде всего тебе необходимо ознакомиться с политическим положением. – Сановник поставил локти на стол, сложил пальцы домиком и внимательно посмотрел на меня: – Ты знаешь путь, по которому должно следовать посольство?

– На барке вверх по реке, потом через Альпы, в Рим, оттуда по морю до Святой земли, а дальше… – Я умолк. Мои познания в географии восточных стран были более чем скудны.

– Или, возможно, вверх по реке Нил, – продолжил за меня Алкуин, – далее караваном через пустыню и, в конце концов, снова кораблем до Багдада. Это будет очень дальнее путешествие со множеством опасностей: метели и лавины в горах, песчаные бури в пустыне, штормы на море. К счастью, как я тебе уже говорил, у тебя будет очень толковый проводник, который уже проделал этот путь в обратном направлении, сопровождая несчастного слона. Я велел ему прийти сюда, так что вы скоро познакомитесь.

Алкуин опустил руки и положил ладони на стол. Их тыльные стороны были испещрены бледными веснушками, а на правом указательном пальце темнело пятнышко чернил.

– Но я хочу кое-что сказать тебе до его появления. Это касается опасности иного рода. – Голос его звучал спокойно и даже равнодушно, но выражение лица было очень серьезным. – Недавно нам из Константинополя было сделано неожиданное предложение брачного союза между Франкским государством и Византией. Нам даже намекнули на желательность женитьбы Карла на королеве-регенте Ирине.

Меня так и подмывало сказать, что Карл уже женат, причем в третий раз, и к тому же у него целая стая наложниц. Но все это, конечно, не могло бы послужить препятствием для политического союза.

– Предложение было отклонено со всей возможной дипломатической тонкостью, – сказал Алкуин, глядя мне в глаза. – Тем не менее в Византии наверняка восприняли отказ как оскорбление.

Скорее как пощечину, подумал я, от человека, который одновременно собирает редкие дары для их противника-халифа.

– Зигвульф, тебе придется путешествовать через земли, где греки, византийцы, очень влиятельны. Они, вероятно, готовы будут на многое, чтобы сорвать твое посольство, – предупредил меня мой собеседник. – Тебе нужно будет соблюдать величайшую осторожность, даже находясь в Риме.

Передо мной, как наяву, сверкнули золотые солиды, лежавшие на столе лавки Редвальда в Каупанге.

– Что, если Карл попросит папу римского оказать посольству некоторую поддержку? – предложил я.

– Папа Адриан – наш верный друг. Не сомневаюсь, что для правителя, чья верность Святой церкви не вызывает никаких сомнений, он сделает все, что в его силах, – заверил меня Алкуин.

Затем он немного помолчал, возможно, понимая, насколько расплывчато прозвучали его слова. Зато следующая его фраза добавила к ним немного суровой реальности:

– Папе Адриану уже около девяноста лет, так что уже давно стоит вопрос о том, кто станет его преемником. В Вечном городе существует много фракций и контрфракций, которые воспользуются любой возможностью для того, чтобы продвинуть своих собственных кандидатов, некоторые из которых готовы служить интересам Византии.

Глаза Алкуина были красными от недосыпа. Я невольно подумал о том, сколько времени ему каждый день приходится тратить на решение государственных вопросов.

– К счастью, у меня есть в Риме хороший друг, чьи советы помогут тебе пройти через эти опасные водовороты. Я своей рукой написал для тебя рекомендательное письмо к нему, – закончил он свою речь.

– Еще один дар для халифа… – напомнил ему я.

Лицо Алкуина утратило озабоченное выражение и сделалось чуть ли не веселым:

– О да! Это должно тебе понравиться.

Он поднялся и шагнул к полкам, тянувшимся вдоль правой от него стены. На них громоздились всякие рукописи. Алкуин взял лежавший сверху предмет, который я сначала принял за небольшую стопку чистых пергаментов, но это оказалась свежепереплетенная книга, лежавшая корешком к стене.

– Это король придумал сам. Мне редко доводилось видеть, чтобы он так радовался своим выдумкам, – сказал хозяин кабинета, подавая книгу мне в руки. – Чтобы ее вовремя изготовили, мне пришлось усадить за работу четверых своих лучших переписчиков.

Я взглянул на богато украшенную книгу, переплетенную в лучший сафьян. Обложку украшало цветное тиснение в виде переплетающихся зеленых, синих и красных узоров, обильно отороченных золотыми листочками.

– Самое лучшее, что удалось сделать наспех, – пояснил Алкуин. – Карл опасается, что не все посланные халифу животные выдержат путешествие. В таком случае ты должен будешь показать ему по этой книге, каких зверей для него отобрали, вымолить прощение за их утрату и выяснить, какую замену им халиф пожелал бы видеть. – Сановник позволил себе бледную улыбку. – И заодно воспользуйся возможностью показать ему тех животных, которых Карл хотел бы видеть в своем зверинце.

Я осторожно раскрыл книгу. Обложка открывалась еще туго, и кожа явственно пахла квасцами, которыми ее дубили.

Это оказался еще один бестиарий. На первой странице был изображен лев с огромной курчавой гривой, ревущий над крохотным, по-видимому, спящим детенышем. Внизу шел абзац, в котором описывались сущность и обычаи этого зверя: «Лев всегда спит с открытыми глазами и, чтобы скрыться от охотников, заметает хвостом следы, кои лапы его оставляют в песке и пыли. Мать-львица в первый год приносит пятерых детенышей, во второй – четверых и так далее. Львята родятся мертвыми. Жизнь они обретают оттого, что мать дышит им в лица, а отец ревет над ними».

Внизу шло несколько строчек сарацинского письма. Я решил, что это перевод на арабский.

От содержания книги меня отвлек голос Алкуина:

– Зигвульф, думай об этой книге как о каталоге, как о перечне даров, которыми могли бы обмениваться король и халиф. – Он снова улыбнулся мне, и в улыбке этой были сразу и удовлетворенность, и предупреждение. – Карл будет доволен, если, например, халиф вдруг пришлет ему грифона. Ты увидишь его на третьей странице.

Я послушно перешел к нужной иллюстрации. На ней было изображено необычное, свирепое на вид существо с телом и хвостом льва и головой и крыльями орла. Согласно описанию, грифон ненавидел лошадей и был настолько велик, что мог улететь, держа в когтях живого вола.

Я поднял взгляд на Алкуина:

– Похоже, это еще более редкое существо, чем единорог.

– А вот это уж, Зигвульф, не твоя забота. Важно лишь то, что король верит в его существование.

– И вы сами считаете, что такое животное, как грифон, может существовать? – все же спросил я.

Сановник позволил себе слегка пожать плечами:

– Если оно существует и ты его найдешь, то внесешь добавление к знаниям о созданиях, коих Господь поселил на земле. Очередное чудо Божьего творения.

Его ответ показался мне тактичным, но скептическим.

– Это точная копия того бестиария, который показывал мне Карл? – спросил я. Мне не терпелось на досуге пролистать книгу и получше узнать, какие еще странные и диковинные звери могут обитать на земле.

– Переписчикам было дано позволение добавлять сюда существ, описанных в других книгах из дворцовой библиотеки.

Я осторожно, без усилия, чтобы не повредить свежий переплет, закрыл книгу:

– В Каупанге один охотник рассказывал мне о чудесной птице, у которой клюв расцвечен всеми цветами радуги. Это был бы замечательный дар от монарха монарху.

– Уверен, что в зверинце халифа более чем достаточно попугаев, – сухо бросил Алкуин.

– Это не попугай, а морская птица, которая питается рыбой и живет на скалах. И летает она не как все – машет в полете крыльями часто, как пчела. Правда, человек, который мне это рассказывал, не знал, как она называется по-франкски.

– И она прекрасна на вкус, – перебил меня сановник.

– Совершенно верно! Темноватое мясо, похожее на голубиное.

Алкуин вдруг расцвел совершенно необычной для себя мальчишеской улыбкой. Я никогда еще не видел его таким.

– В юности я провел три года в монастыре на отдаленном острове у северного побережья Британии, – начал он рассказывать. – По весне мы ловили и ели этих птиц дюжинами и яйца их собирали. Но сомневаюсь, что ты найдешь в книге ее изображение. Их называют ту́пиками.

У меня, вероятно, сделался совершенно ошалелый вид, потому что Алкуин добавил, опять без своей обычной язвительности:

– И клюв у них бывает таким роскошным только летом. Все остальное время они ничем не примечательны.

Я сразу же вспомнил о белых шкурах, которые видел на каупангском торгу, – зимние шкуры животных, которые в иные времена обретают блеклый вид. А еще мне пришло в голову, что животные, так же как и люди, способны менять облик, чтобы обманывать, в соответствии с обстоятельствами.

Алкуин все еще продолжал довольно посмеиваться, когда в дверь негромко, но четко постучали. Он жестом велел мне открыть. В дверях стоял незнакомый мне писец, скромно одетый в коричневую тунику и серые шоссы и обутый в легкие летние башмаки. Лишь потом я заметил, что одежда его была сшита из очень дорогих тканей и прекрасно скроена. Пришельцу было лет сорок или немногим меньше, он был примерно моего роста, поджарый, но крепкий на вид. И вообще его облик – и густые, коротко подстриженные курчавые черные волосы, и безбородое лицо с тонкими чертами и острым подбородком – производил впечатление аккуратности и независимости.

– Входи, Аврам, – сказал из-за моей спины Алкуин. – Хочу познакомить тебя с Зигвульфом. Вам придется несколько недель провести бок о бок. Уверен, что вы хорошо поладите.

Карие глаза вошедшего на мгновение задержались на книге, которую я держал в руке, но он тут же любезно улыбнулся мне, показав мелкие ровные зубы, и сказал:

– Как я понимаю, ты только что вернулся из более чем успешной поездки в Нортланд, страну, которую я сам очень люблю посещать. Надеюсь, тебя не затруднит рассказать мне о том, как прошло путешествие.

Аврам понравился мне с первого взгляда, может быть, из-за того, что он показался мне похожим на Озрика, моего ближайшего и старейшего друга. Они походили друг на друга спокойным разумным взглядом, смуглой кожей, тонкими чертами лица и сдержанными манерами уверенного в себе человека. Хотя, конечно, Аврам был намного младше годами и обладал стройной фигурой в отличие от Озрика, который был кривобок из-за поврежденной шеи и неправильно сросшейся ноги.

– Я думаю, Зигвульф, что это будет совсем не так, – заметил Алкуин, когда за вошедшим закрылась дверь. – Вряд ли кому-то доводилось посетить столько стран, сколько этому человеку. Скорее, он будет рассказывать тебе о дальних землях. Аврам, сколькими языками ты владеешь?

Тот вскинул руки, словно хотел протестовать:

– О, всего несколькими! – Его франкский был безупречен – посланец говорил без малейшего акцента.

– Ты хочешь сказать, несколькими – совершенно свободно, – поправил его Алкуин и повернулся ко мне: – Аврам хорошо говорит на доброй дюжине языков и, подозреваю, на стольких же может кое-как объясняться. Он просто скромничает.

Мой новый знакомый чуть заметно пожал плечами, будто нехотя принимая незаслуженную похвалу:

– Надеюсь, с обязанностями драгомана при Зигвульфе я справлюсь успешнее, чем с доставкой слона королю Карлу.

– Драгомана? Никогда не слышал этого слова! – удивился я.

Аврам повернулся ко мне и, словно бы подмигнув, сделал плавное движение правой рукой снизу вверх, коснувшись сначала груди, а затем лба:

– В Риме я буду именоваться твоим драгоманносом, в арабских землях – таржуманом, а если мы попадем к хазарам, то теркуманом.

Я не смог удержаться от смеха:

– Пока что хватит и простого франкского языка!

– В таком случае я твой драгоман, – улыбнулся посланник. – Уверен, что ты заметил сходство между этими разными словами. Все они имеют одно и то же значение: человек, который служит проводником и переводчиком.

Аврам упомянул слона, и, конечно же, я тут же спросил Алкуина о том, в каком состоянии пребывает тур, поимка которого стоила жизни несчастному Вульфарду.

– Его отправили из Ахена уже несколько дней тому назад, как только стало известно о твоем возвращении, – рассказал сановник. – Было решено собрать всех твоих зверей в Дорестаде и довезти их водой как можно дальше, чтобы облегчить путешествие.

Негромко зазвучал ослабленный толстыми кирпичными стенами канцелярии звон колокола, призывавшего к третьему часу.

– Пора идти в капеллу, – сказал Алкуин и протянул мне обвязанный шнурком с печатью свиток пергамента, лежавший у него на столе среди других документов. – Это письмо к моему римскому другу. Его зовут Павел. Он служит номенклатором при папе Адриане.

– Номенклатором? – повторил я очередное незнакомое мне слово.

– Так называется чиновник, который занимается приемом прошений, адресованных папе. – Алкуин поднялся со своего места. – Будем надеяться, что тебе не придется обращаться к нему по его непосредственным обязанностям.

Он вышел в коридор, и мы с Аврамом последовали за ним.

– Зигвульф, канцелярия скоро сделает все документы, которые понадобятся тебе в путешествии. Карл объявил тебя своим личным послом. Он считает твое посольство большим успехом, – добавил сановник.

Потом последовала неловкая пауза, будто Алкуин не знал, что делать дальше. Справа, от базилики, доносился звон колокола, а слева находились помещения канцелярии. Я сообразил, что сановник дает мне возможность присоединиться к нему на церковной службе. Увидев, что я не шевелюсь, он закрыл за нами дверь, резко повернулся на месте и зашагал к выходу, шаркая сандалиями по каменному полу. Мне пришла в голову неприятная мысль, что я разочаровал его: он, безусловно, предпочел бы, чтобы дары Карла вез халифу убежденный христианин. Но Аврам был иудеем, а Озрик родился в Испании. Если белые звери доберутся до Багдада, их представят халифу еврей, сарацин и еще некто, никогда не посещавший церковь без прямого приказа.

Почти весь следующий день я провел в спорах с главным казначеем и попытках уговорить его не скупиться на оплату моих расходов в предстоящем путешествии. Он настойчиво требовал от меня полного и подробного отчета о расходовании тех денег, которые мне дали для поездки в Каупанг. Когда же выяснилось, что я не в силах сделать этого, его неудовольствие выразилось в том, что он урезал количество серебра, отведенного на мое новое задание. Вместо денег казначей выдал мне документ, согласно которому я мог получать любые припасы из королевских складов, буде они попадутся мне на пути. Я подумал, не пойти ли прямо к Карлу, чтобы он прекратил эти бюрократические издевательства, но все же решил не показываться лишний раз в королевских покоях – слишком велика была опасность попасться на глаза принцессе Берте. Так что на следующий день, рано утром, я незаметно покинул Ахен, радуясь, что избежал встречи с нею. Я торопился присоединиться к Озрику и прочим попутчикам. Как мы и договорились, Аврам поджидал меня на расстоянии часа езды рысью по теперь уже хорошо знакомой дороге. Его сопровождали трое слуг, ехавших верхом, а рядом стояло еще полдюжины вьючных лошадей. Все трое внимательно, но без проявлений нетерпения, как и подобает закаленным странникам, смотрели на дорогу, из чего я заключил, что они являлись постоянными спутниками Аврама.

– Надеюсь, денег нам хватит, – сказал я своему проводнику, рассказав ему о моем поединке со скрягой из казначейства.

– Если понадобится, я смогу достать денег по пути, – ответил он.

– И даже в Багдаде?

Аврам непринужденно улыбнулся:

– Где угодно.

Солнце разогнало утренний туман. День обещал быть очень жарким. Лошадь, которую мне выделили из королевских конюшен, успела вспотеть, и мы выждали еще несколько минут, чтобы дать ей отдохнуть. Драгоман воспользовался передышкой и представил мне своих спутников. Один из них оказался поваром, прекрасно умевшим готовить в дороге вкусную еду, второй – мастером по быстрой починке шатров и всего прочего, что было нагружено на лошадей. А насчет третьего можно было даже ничего не спрашивать. У него при седле висел видавший виды меч, и он не мог быть никем иным, кроме как телохранителем. Никогда еще я не ощущал себя столь хорошо готовым к путешествию.

– Твой повар будет готовить для тебя отдельную еду? – спросил я, когда наши лошади спокойной иноходью двинулись вперед. Это был лишь первый из множества вопросов – мне хотелось побыстрее узнать о моем спутнике как можно больше. Я предполагал, что его сопровождающие принадлежат к той же вере, что и он сам, но Аврам ничего не сказал на этот счет.

– Я везде стараюсь следовать установлениям моей веры, – объяснил он мне. – К счастью, раданиты, которые проводят почти всю жизнь в скитаниях, имеют много разных послаблений в обрядах.

Повернувшись в седле, он окинул взглядом наш маленький караван, а я украдкой еще раз посмотрел на него. Этот человек прекрасно сидел в седле и со спокойным вниманием глядел на встречных путников и на тех, кого мы обгоняли.

– Алкуин сказал мне, что вы постоянно странствуете, но это почти все, что ему известно о вашем народе, – продолжил я беседу.

Драгоман не выказал ни малейшего недовольства моим любопытством:

– Многие считают, что мы ведем свой род из Месопотамии. А кое-кто думает, что из Персии.

– А ты сам к какому мнению склоняешься?

– Если исходить из нынешних обстоятельств, то к Персии. В языке этой страны «ра» означает «путь», а «дан» – «знающий». Так что получается: раданит – это человек, знающий путь.

– И персидский входит в ту дюжину языков, на которых, по словам Алкуина, ты говоришь?

Мой спутник пожал плечами – видимо, таким жестом он отвечал на похвалу:

– Когда владеешь шестью-семью языками, другие даются легче.

– Я уже почти достиг этого уровня.

– Значит, франкский – не твой родной язык? – спросил Аврам, с вежливым интересом взглянув мне в лицо.

Я покачал головой:

– Нет. От рождения я говорил на саксонском. В детстве выучил латынь, а потом франкский и арабский.

– Получается, что ты скиталец, как и я.

– Не по своей воле, – признался я и, не успев сообразить, что делаю, рассказал, как Оффа изгнал меня с родной земли.

Мой проводник слушал меня с искренней симпатией на лице. Я же, закончив рассказ, осознал, что имел намерение побольше узнать об Авраме, но пока получается наоборот.

– Нет ли в нашем задании чего-то такого, что тревожило бы тебя? – спросил я, рассчитывая вернуть разговор в нужное мне русло.

– Меня волнует, как переправить животных через Альпы до первого зимнего снегопада, – ответил раданит, ловко направляя лошадь в объезд глубокой рытвины посреди дороги.

– Ну, медведи только порадуются снегу! – бодро заметил я. Сейчас я чувствовал себя легко и беззаботно и радовался тому, что у меня есть драгоман, который всегда подскажет мне, как правильно рассчитать длину дневного перехода, где остановиться на ночлег и где найти пищу.

– Тебе хорошо бы подумать о другом маршруте, который прошел бы вообще мимо гор, – немного нерешительно предложил мой собеседник.

– В королевской канцелярии решили, что нам следует подняться на барке вверх по Рейну, насколько удастся. А там перегрузить животных на повозки и перевезти их через горные перевалы.

Аврам вздохнул:

– У арабов есть пословица: только безумец или христианин пытается плыть против ветра. Получается, что христиане любят еще и плавать против течения!

– А есть у нас какой-то выбор?

– Можно перейти к реке Роне… и течение будет нам помогать.

Я прежде всего задумался, не вызвано ли это предложение желанием Аврама оказаться поблизости от своих сородичей. Алкуин сказал мне, что раданиты во Франкии сосредоточены как раз вдоль Роны.

– Давай сначала посмотрим, далеко ли Озрик и Вало успели увезти зверей по Рейну, а потом уже подумаем, стоит ли менять планы, – осторожно ответил я.

Через три дня я встрепенулся от знакомого шума – лая и визга. Доносился он со стороны невысокой гряды холмов, тянувшейся параллельно дороге, за полем. Мы свернули на звук и, поднявшись по склону, обнаружили, что стоим на вершине насыпи, защищающей окрестные поля от разливов. Перед нами лежала широкая река, а внизу, на расстоянии нескольких ярдов от нас, стояла крепко застрявшая на мели барка. На одном ее конце сидели в клетке два белых медведя. Тур занимал большую, очень крепкую на вид клетку на другом конце, а посередине бесновались привязанные крепкими веревками собаки. Они прыгали, цапались между собой, грызли привязь и не обращали никакого внимания на гневные крики Озрика. Вало видно не было. Еще ближе на илистой отмели стояла кучка людей: я решил, что это команда барки. Вид у них был чрезвычайно недовольный.

Озрик поднял голову и увидел меня. В последний раз сердито рявкнув на собак, он перелез через борт и, увязая в иле, побрел ко мне навстречу.

– Не ожидал, что ты так скоро вернешься, – сказал он. Его ноги до колен были густо облеплены серой грязью.

– Где Вало? – спросил я, спрыгнув с коня.

Сарацин махнул рукой вверх по течению:

– Уехал вперед с повозкой. Взял с собой кречетов и уехал.

Меня пронзили мрачные предчувствия:

– Как же ты отпустил его одного? А если что-нибудь случится?

Но друг не разделял моей тревоги:

– Он обучает птиц. Каждый день этим занимается. Говорит, что им нужно упражняться, иначе они разжиреют. Он пускает их летать на веревке и учит возвращаться к хозяину. Кроме того, с ним отправился один из членов команды этой барки – искать быков, чтобы снять ее с мели.

– Их понадобится двадцать, не меньше, – присоединился к разговору Аврам. Он тоже слез с лошади и встал рядом со мной.

Озрик сломал веточку и принялся соскребать грязь со своих ног:

– Лодочники говорят, что прилив будет ощущаться, самое большее, еще миль пятьдесят. А потом нужно будет грести или тащить барку бечевой.

Аврам на незнакомом мне языке окликнул своих слуг, которые вежливо стояли поодаль. Один из них слез с лошади, передал поводья другому, проворно распаковал один из тюков и поспешил к нам, держа в руках небольшой складной столик.

Пока слуга разворачивал его и плотно устанавливал на земле, я заметил вопросительный взгляд Озрика.

– Аврам назначен драгоманом нашего посольства, – объяснил ему я.

Раданит тем временем извлек из своей собственной седельной сумки кожаную трубу, снял с нее крышку и вытряхнул свиток, заканчивавшийся с двух сторон полированными деревянными стержнями – один торчал из середины, а ко второму был прикреплен наружный край. Когда слуга отошел, драгоман начал перематывать пергамент – в нем было по меньшей мере тридцать футов – с одного стержня на другой, пока на столе, лицом вверх, не появился нужный ему кусок. Пергамент был покрыт тщательно вырисованными крошечными цветными значками. Чаще всего встречался дом о двух фасадах с двускатной красной крышей. Еще там пестрели неровные продолговатые коричневые пятна, немного похожие на краюхи хлеба, а несколько значков походили на неточно нарисованные сараи. Многие значки были соединены между собой тонкими прямыми линиями, проведенными киноварью. Рядом с этими линиями были проставлены римскими цифрами какие-то числа.

– Мы находимся здесь, – сказал Аврам, ткнув пальцем в один из домиков с красной крышей. Рядом с ним была каллиграфически выведена крошечная надпись: «Dorestadum».

Это был итинерарий, дорожная карта: я слышал о чем-то подобном, но никогда прежде не видел. Они стоили бешеных денег, и я не был уверен, что такое сокровище можно отыскать даже в королевском архиве в Ахене.

– И насколько далеко простирается твой итинерарий? – поинтересовался я, отметив, что Аврам выложил на обозрение лишь совсем небольшую часть свитка.

Драгоман оценил мою осведомленность чуть заметной улыбкой:

– Мои соплеменники совсем не обрадуются, если я скажу тебе об этом. Сведения для этой карты собирали многие поколения предков. – С этими словами он вернулся к карте: – Мы находимся здесь, рядом с Дорестадом. Красная линия – это тот путь, который выбрали для нас в ахенской канцелярии. Здесь мы должны расстаться с Рейном и двигаться вдоль следующей красной линии через горы – их обозначают эти коричневые пятна – в Италию и далее по ней до Рима. – Его палец остановился на значке, заметно превышавшем размером все остальные и изображавшем мужчину в короне, держащего в руках скипетр и булаву и сидящего на троне. Можно было не сомневаться, что это папа римский.

Озрик, как всегда, соображал очень быстро:

– Насколько я понимаю, цифры около дорог обозначают расстояния между городами.

– Или дни пути, которые займет наше продвижение по этому отрезку дороги, – ответил драгоман и добавил с озорной улыбкой: – В Персии расстояния измеряют не в милях, а в фарсангах.

– Что же ты предлагаешь? – спросил я. Мне были отчетливо видны извилистые зеленовато-голубые линии, которые могли обозначать только течение рек. Большим темно-зеленым пятном изображалось море. Все детали были искажены, кое-где они наползали одна на другую, а кое-где растягивались или сжимались, но иначе они просто не уместились бы в свиток. Это была не столько карта, сколько стилизованная схема, на которой отражалось то, что было необходимо путешественнику, – местонахождение важнейших пунктов и расстояния между ними.

Аврам окинул схему взглядом:

– Чем дальше мы будем подниматься по Рейну, тем сильнее нам будет мешать течение. Каждый день мы будем проходить все меньше и меньше, есть серьезный риск достичь Альп лишь к тому времени, когда все дороги занесет снегом. – Он провел по тонкой красной линии, уходившей на юго-восток. – Я рекомендовал бы покинуть Рейн там, где перестает сказываться действие морских приливов, и на повозках добраться по этой дороге до другой реки – Роны. Она течет как раз в нужном нам направлении.

– Но ведь переправить животных с одной реки на другую будет не так-то просто! – перебил я его.

– Дорога, соединяющая реки, вполне пригодна для повозок. И проходит она не по горам, а через невысокие холмы и по равнине, – возразил раданит.

Его аргументы были вполне весомыми, и все же мне не хотелось с ними соглашаться.

– Каждая лишняя миля по суше – это дополнительные расходы: упряжные быки, фураж для них, плата погонщикам… А денег у нас не так уж много, – возразил я.

Вместо ответа мой собеседник указал на еще один значок на карте – внушительное здание, окружающее пустой квадратик. Даже без подробностей было ясно, что это мог быть только монастырь. Я проследил глазами новый путь, предложенный Аврамом, насчитал шесть монастырей, расположенных через примерно одинаковые промежутки, и усмехнулся про себя. Я успел рассказать своему провожатому о скупердяе, с которым мне пришлось иметь дело в казначействе. Счетоводу, похоже, придется пожалеть о выданном мне письменном разрешении реквизировать все, что мне нужно, в расположенных на моем пути складах в королевских владениях. Каждый аббат во Франкии был обязан повиноваться королевскому предписанию, а потом имел право попросить у короля возместить выданное. К тому времени, когда я завершу поездку по суше, этот документ неизбежно вытянет из казначейства куда больше денег, чем я хотел получить серебром.

Аврам почувствовал, что я почти убежден.

– В устье Роны мы наймем корабль, который доставит нас прямиком в порт Рима. И это путешествие займет всего четыре или пять дней, – заверил он меня.

Озрик вдруг откашлялся и заговорил:

– Рона впадает в Средиземное море совсем недалеко от владений эмира Кордовы.

Я тут же вспомнил предупреждение Алкуина о том, что эмир – соперник и злейший враг багдадского халифа и, буде ему выпадет случай, он непременно сорвет наше посольство.

Но Аврам нисколько не смутился:

– Когда мы приблизимся к устью Роны, мои знакомые сообщат мне, если корабли эмира вдруг окажутся поблизости от нас.

Сарацина, впрочем, его слова не успокоили:

– А если нам не удастся отправиться по морю?

Драгоман махнул рукой, как будто речь шла о ничего не значащей мелочи:

– Тогда мы последуем примеру великого Ганнибала. Он вышел со своими слонами из Испании, переправился через Рону и провел слонов в Италию через горы. Проходы в Южных Альпах куда легче, нежели те, в которые нас направила ахенская канцелярия.

С этими словами Аврам начал сворачивать итинерарий.

– Готовясь исполнить поручение халифа – доставить слона из Багдада во Франкию, – я внимательно изучил путь Ганнибала, – добавил он. – Мне хотелось пройти этим путем, хотя и в обратном направлении. К сожалению, такой возможности мне не выпало.

Он убрал свиток в кожаный футляр и с видом исполненного долга повернулся ко мне:

– Ну, Зигвульф, тебе решать, какой путь мы выберем.

Я невольно глянул на тура, стоявшего в клетке на барке. Пробыв несколько месяцев в плену, он так и не смирился со своим положением и оставался злобным и опасным. Вот и сейчас он хрипел и толкал плечом стенку клетки, пытаясь освободиться.

Еще раз собравшись с мыслями, я сказал:

– Я принимаю совет Аврама. Мы будем подниматься по Рейну до тех пор, пока нам будут помогать приливы. А оттуда сушей отправимся на юг и спустимся по Роне до моря.

«Какой смысл, – сказал я себе, – иметь драгомана, если ты не следуешь его советам?»

Люди Аврама, которых он послал вперед, успели все подготовить к нашему появлению. К тому времени, когда барка дотащилась до того места, где влияние приливов почти перестало ощущаться, они наняли плотников, чтобы укрепить большую четырехколесную подводу, на которой предстояло везти клетку с туром. Колесники укрепили оси и ободья, так что повозке не грозила опасность сломаться, если зверь начнет буйствовать. Да и вторая телега, для белых медведей, была лишь немногим меньше. Каждую повозку должны были тащить упряжки из четырех волов, и еще три повозки обычного размера предназначались для припасов и снаряжения. Ничто не осталось упущено. Наняли даже парнишку, которому предстояло ходить взад-вперед вдоль каравана с ведерком жиропота, добывавшегося при промывке овечьей шерсти, и кистью смазывать оси, чтобы колеса вращались без затруднений.

В пути мы не теряли времени попусту и, как только выбрались из речной долины, каждый день уверенно продвигались вперед, хотя и преодолевали едва ли больше дюжины миль в сутки. Погода была отличной, все дни светило солнце. Как и обещал Аврам, дорога оказалась легкой, на ней не было крутых подъемов и спусков, и волам не приходилось сильно напрягаться. Стоял июль, время сенокоса, так что и с фуражом у нас не было никаких затруднений. В лугах кишели крестьяне, косившие высокую траву, ворошившие сено и складывавшие его, когда оно высыхало, в стога. Монастыри, попадавшиеся на нашем пути, владели обширными землями, и стоило мне показать отцу-эконому грамоту из королевской канцелярии, как мы без возражений получали все, что требовалось: хлеб, эль и вино для людей, мясо для медведей и собак, голубиные грудки и свежевылупившихся цыплят для кречетов. Каждый день мы выходили через час после рассвета, отдыхали в полдень и снова ехали до тех пор, пока солнце наполовину не скрывалось за горизонтом. Один из слуг Аврама ехал впереди всех. Он подыскивал подходящие места, где мы могли бы остановиться и дать попастись животным во время полуденных привалов, а для ночевок отыскивал поблизости речку или пруд. Если же их не было, наш передовой нанимал местных жителей, чтобы те за небольшие деньги натаскали воды ведрами. Когда мы добирались до места ночлега, нас уже ждали установленные шатры и приготовленная пища.

И люди и животные благоденствовали. Вало сделал для кречетов легкие клетки. Днем они висели на специальной раме, устроенной на одной из повозок, а на ночь сын егеря оборачивал клетки темной тканью. Обучение соколов шло у него так успешно, что теперь на каждой нашей стоянке он выпускал их на свободу, а потом подманивал обратно куском свежего мяса. Парень также надел на всех пятерых собак ошейники, и каждая из них бежала на поводке за одной из повозок, так что все получали достаточно упражнений. По вечерам, после кормежки, их привязывали к кольям, вбитым в землю на изрядном расстоянии один от другого, чтобы псы не могли подраться между собой.

Тур оставался таким же злобным и пытался напасть на любого, кто приближался к его клетке. Кормить и поить его, а также выгребать из его клетки большие кучи навоза было очень опасным занятием. Но хочешь не хочешь, а всем этим приходилось заниматься.

Вало больше всего внимания уделял своим обожаемым медведям. Я, как ни старался, все равно с трудом и не всегда верно различал, кто из них Мади, а кто Моди. Мне они казались одинаковыми и на вид, и по поведению. К счастью, медвежата хорошо переносили летнюю жару. Аппетит у них был хорошим, и, имея защиту от солнечных лучей и воду в клетке, они не проявляли никакого неудовольствия. Вало кормил их, расчесывал их мех и подолгу играл на своей дудочке, пока они не укладывались мордами на лапы и не засыпали на несколько часов.

Я завидовал им. Несмотря на идиллическую обстановку нашего путешествия, меня одолевали тревожные сны. За четыре недели, которые заняло наше неспешное странствие по суше до Роны, едва ли случилась хоть одна ночь, когда бы я не просыпался в темноте, обливаясь потом, с отчаянно бьющимся сердцем. Случалось, что я кричал во сне от страха. В моих кошмарах главное место всегда занимал слон. Иногда я ехал на его спине высоко над землей и ощущал, как подо мной покачивается туша зверя, шествующего по неприятной изломанной местности среди серых скал и крутых пугающих гор. От качки у меня кружилась голова, и я, случалось, просыпался с явственным чувством тошноты. В других сновидениях я находился на земле и слон пытался растоптать меня. Я поворачивался и бежал со всех ног, пытаясь спасти свою жизнь, а чудовищный разъяренный зверь гнался за мною по пятам.

Я метался и кричал во сне и не раз будил Озрика и Вало, с которыми делил шатер. Ни тот ни другой ничего не говорили до одного вечера, незадолго до того, как мы достигли реки. Дневной переход мы в тот раз закончили немного раньше, чем обычно. Наша дорога проходила через большой дубовый и буковый лес, и мы остановились на просторной поляне, где чистый ручей вливался в озерцо с берегами, выложенными грубо обтесанными каменными плитами. Черные проплешины от костров свидетельствовали о том, что здесь издавна останавливались путешественники. Очень скоро наши повозки выстроились в ровную линию, погонщики распрягли волов, и мы начали обихаживать наших животных. До темноты оставался еще не один час, и мы блаженствовали под ласковыми лучами низкого солнца, пока на поляну не легли тени от окружавших ее деревьев. На дороге не было ни души, а в лесу было так тихо, что я слышал негромкое бормотание погонщиков волов, которые о чем-то разговаривали между собой, готовясь расстелить свои постели под телегами. Даже белые собаки вели себя тихо.

– Пожалуй, нынче лягу спать под открытым небом, – сказал Озрик, бросив на меня выразительный взгляд. Мы трое – он, Вало и я – сидели возле затухающего костра. Ужин мы уже съели, и Аврам, предпочитавший трапезничать в обществе своих людей, только что присоединился к нам.

– Нет, спать под звездами отправлюсь я, – сказал я. – Ничего не могу поделать с этими снами.

– О каких снах ты говоришь? – поинтересовался раданит.

Я вкратце рассказал ему о слоне, и драгоман виновато улыбнулся:

– Это моя вина. Не нужно было мне говорить о Ганнибале и его слонах.

– Что такое слон? – вмешался Вало, слушавший наш разговор.

– Слон – замечательное животное. Одного такого великий правитель сарацин послал в дар нашему королю Карлу, – объяснил ему я.

Голос Вало, когда он задавал свой вопрос, звучал неуверенно, но глаза у него при этом сверкали от любопытства.

– Говорят, что это самый большой зверь из всех, какие ходят по земле, – добавил я.

– Даже больше этого? – Мой помощник ткнул пальцем сторону клетки с туром.

– Да, гораздо, гораздо больше.

– И какой он из себя?

Я начал было пересказывать то, что знал о размере и облике слона, но хватило меня очень ненадолго. Я ведь никогда не видел этого зверя живьем и мог опираться только на слухи. Аврам с умилением наблюдал за происходившим.

– Наш драгоман объяснит тебе гораздо лучше, – вынужден был признать я.

Раданит хохотнул:

– Вряд ли мне удастся нарисовать словами картину, которая верно передаст всю необычность слона! Прежде всего он может носом доставать до земли и использует его как лишнюю руку.

– Ты смеешься надо мной, – обиженно сказал Вало.

Слова Аврама напомнили мне о том, что в бестиарии, который мне дали по приказу Карла, должна быть картинка с изображением слона. До сих пор я бережно хранил книгу в седельной сумке и не прикасался к ней, а теперь вдруг почувствовал угрызения совести из-за того, что до сих пор так и не объяснил толком сыну Вульфарда, что явилось причиной ужасной смерти его отца и почему мы с ним пересекли уже половину Франкии и должны ехать дальше. Сейчас у меня появилась возможность приступить к этому объяснению. Я взял книгу и вернулся в палатку.

Для сохранности я аккуратно завернул бестиарий в большой кусок тщательно навощенной парусины и сейчас с величайшей осторожностью развернул ткань. Вало подошел ко мне и с великим любопытством наблюдал через мое плечо, как я раскрыл книгу и начал листать страницы. Слон оказался на шестой. Копиист нарисовал двух слонов, стоящих, глядя друг на друга, над ручьем, раскрасил их мрачным зеленым цветом и пририсовал им белые изогнутые бивни и хоботы, которыми они тянулись друг к другу. Я решил, что это должны быть самец и самка.

За моей спиной Вало восхищенно ахнул.

– Их носы похожи на дудки, а не на руки, – заявил он.

Художник изобразил хоботы с раструбами на концах, как у музыкальных инструментов.

– Ты совершенно прав, – сказал Аврам, так и сидевший по другую сторону костра. – Тот, кто услышал голос разъяренного слона, запомнит его на всю жизнь. Он похож на хриплый звук огромной трубы. Ничего громче и страшнее никто никогда не слышал.

Сын Вульфарда не сводил глаз с картинки.

– Если слон такой большой и опасный, то как же его смогли поймать, чтобы подарить Карлу? – удивился он.

Я решил, что парень вспомнил об отце и о злополучной яме в лесу.

Под каждой картинкой имелась надпись, в которой кратко рассказывалось об основных свойствах животного.

– «В ногах у слона нет суставов, – прочитал я вслух, – и потому он никогда не ложится наземь, ибо потом не может встать на ноги. Когда спит, он подходит к дереву и приваливается к нему. Охотники подрубают дерево, дабы рухнуло оно, едва слон привалится, и слон пал наземь. О ту пору охотники вяжут беспомощного слона».

Аврам, остававшийся на своем месте, не смог сдержать смешка. Мне и самому пришло в голову, что охотникам все равно необходимо будет рано или поздно поставить пойманного слона на ноги. Может быть, для этого они роют яму с покатым краем, примерно так же, как мы доставали из ловушки пойманного тура?

Вало протянул руку и попытался дотронуться до картинки заскорузлым пальцем. Я поспешно отодвинул драгоценный том подальше.

– Там еще написано, – сказал я ему, – что слон живет триста лет и боится мышей.

– А что еще говорится в этой книге? – спросил Озрик. Искоса взглянув на него, я заметил, что он тоже сидел со скептическим видом.

Тогда я стал читать дальше:

– «Самка слона носит плод в себе два года. Когда приходит пора родить, она заходит в воду по брюхо. Слон-самец остается на берегу и защищает ее от нападения дракона, злейшего врага слонов».

– А мы увидим дракона? – благоговейно спросил Вало.

Один из слуг Аврама подошел к нашему костру и, наклонившись, что-то прошептал на ухо своему господину. Тот поднялся на ноги.

– Прошу извинить меня, но мне нужно кое-чем заняться, – сказал он, а затем добавил, повернувшись к моему помощнику: – Не могу пообещать тебе драконов в этом путешествии, но ты увидишь нечто почти столь же удивительное: людей, которые ездят в маленьких домиках, приделанных на спины слонов.

Вало подождал, пока Аврам отойдет, и обратился ко мне:

– Зигвульф, это правда? Люди живут на спинах слонов?

Я вспомнил историю о Ганнибале и покачал головой:

– Они не живут там. Они забираются на слонов перед битвой и едут в бой, словно в движущейся крепости.

После этого я осторожно закрыл бестиарий и приготовился снова завернуть его в холстину. Переписчики и переплетчики королевской канцелярии работали в спешке. Стежки, скреплявшие страницы, были неровными, и книга закрывалась плохо: обложка перекосилась. Я с прежней осторожностью раскрыл книгу, чтобы расправить страницы.

– А вот наш зверь из леса! – воскликнул Вало.

Он указал на страницу с изображением довольно странного животного. На первый взгляд оно очень походило на тура – у него была бычья голова и тело, четыре ноги с раздвоенными копытами и длинный тонкий хвост с большой кисточкой на конце. Также у него, как и у тура, были огромные рога и глаза пылали яростным огнем. Переписчик раскрасил этого зверя густым каштаново-коричневым цветом.

– Что о нем написано в книге? – возбужденно спросил сын егеря.

Я пробежал глазами описание:

– Он называется бонакон. Хотя он и похож на тура, но это совсем разные звери.

– Это точно? – разочарованным голосом протянул Вало.

– Как сказано в книге, рога бонакона так сильно загнуты назад, что не могут служить ему оружием. Зверь не может защищаться ими.

Вало вдруг захихикал – он разглядел на картинке смешную человеческую фигурку. У стоявшего позади бонакона мужчины в охотничьем костюме лицо было перекошено от отвращения.

– Почему он зажал нос? – продолжал любопытствовать парень.

– Тут написано, что, если за бонаконом гонятся, он очень быстро убегает и на бегу пускает из зада в преследователей струи навоза. Навоз отвратительно смердит и обжигает все, на что попадает.

С той стороны, где сидели на привязи наши собаки, раздался яростный лай. Один из псов умудрился вывернуться из ошейника и теперь, рыча, наскакивал на своих соседей. Вало поспешно кинулся наводить там порядок.

Озрик потянулся и зевнул:

– Никогда не видел Вало таким возбужденным! Рисунки в книге очень заинтересовали его. Мне кажется, было бы хорошо, если бы ты время от времени показывал их ему, если выдастся досуг…

Он выждал, пока я закрою бестиарий и заверну его в холстину, и добавил:

– Ты не смотрел на сохранившихся страницах «Онейрокритикона», что может означать слон, который постоянно тревожит тебя?

– Там об этом ничего нет, – резче, чем хотелось бы, ответил я.

Мы с Озриком еще раньше решили, что сохранившиеся у нас части сонника представляют слишком большую ценность и их не стоит оставлять в пустом доме в Ахене. Я сложил их и спрятал в сложенную вдвое часть той самой холстины, которой оборачивал бестиарий.

Сарацин в раздумье наморщил лоб:

– Увиденный во сне слон там упоминался. В полной версии книги он точно был. Я помню, как переводил что-то о слоне. Что именно ты видел во сне?

– По большей части – что я еду на слоне верхом. А несколько раз мне снилось, как он пытается втоптать меня в землю.

Мой друг снова задумался:

– Если мне не изменяет память, ехать верхом на слоне – к встрече с кем-то, обладающим огромной властью и влиянием, королем или императором.

– Звучит многообещающе, – отозвался я, не скрывая, впрочем, сарказма. Мои слишком уж живые сновидения не только заставляли меня тревожиться, но и вызывали бессонницу. – Возможно, нам предстоит предстать пред очами самого халифа. А как насчет сна, где слон нападает?

Озрик сделал вид, что не заметил моей попытки шутить, и остался серьезен:

– Если слону удается погубить сновидца, это предвещает раннюю смерть. Но если спящему удается уцелеть, значит, ему будет грозить серьезная опасность, но в конце концов он избежит ее и не погибнет.

– Я просыпался до того, как слон во сне втаптывал меня в грязь, – сказал я. Слова сарацина вновь пробудили во мне беспокойство, и как раз в этот момент мне на шею сел овод и укусил. Взмахнув рукой, я прибил его, а когда посмотрел на свою ладонь, увидел на ней крохотную каплю крови и, несмотря на свою напускную браваду, подумал, что это, должно быть, еще одно предзнаменование.

Мой друг оглянулся туда, где Вало успешно разнял и успокоил сцепившихся псов.

– Ты не думал больше о том сне, в котором видел Вало с волками и пчелами?

Тут бы мне и сказать Озрику о том, что пчелы предсказывают смерть нашему помощнику, – но я не решился сознаться в том, что прежде утаил правду от друга, и вместо этого сказал, что тот мой сон сбылся еще в Каупанге, когда Вало сидел между двумя медведями в клетке Охтера.

Озрик выслушал меня и некоторое время молчал.

– А теперь? – заговорил он снова. – Кто-нибудь еще появляется в твоих сновидениях о слоне? Как в том сне о Вало с волками?

– Аврам. Я видел, как он забирается на труп давно умершего слона и запускает руку в рану. И вытаскивает оттуда большие длинные белые кости, – рассказал я.

Лицо моего друга выразило явное облегчение:

– Можно не сомневаться, что этот сон относится к прошлому, а не к будущему, – к смерти того слона, которого Аврам должен был доставить к Карлу.

Воздух неожиданно дрогнул, и над самыми угольями угасавшего костра пронеслась в погоне за мошкой летучая мышь. Быстро сгущалась ночь. Вечер был теплым, но меня вдруг охватил озноб.

– Пожалуй, все-таки лягу в палатке. Очень уж неохота кормить мошкару, – вздохнул я и поднялся на ноги.

Держа в руке бестиарий, я побрел к шатру. В глубине моего сознания копошилась какая-то мысль. Я забрался внутрь, сунул книгу в седельную сумку и принялся уже застегивать полотнище, прикрывавшее вход, как вдруг меня осенило. В «Онейрокритиконе», кажется, говорилось что-то насчет слоновьих костей: тот, кто достает их из мертвого слона, должен получить большую прибыль в результате своих усилий. Пришлось ломать голову еще и над тем, каким образом это предсказание может сбыться. Впрочем, я быстро сообразил: Аврам использовал наше посольство как возможность еще и набить свои карманы. Только этим можно было объяснить и шесть нагруженных лошадей, которые были при нем, когда мы встретились на выезде из Ахена, и дополнительные повозки, нанятые для сухопутного путешествия от Рейна к Роне. Наш драгоман вез с собой какие-то товары для торговли и что-то покупал и продавал по дороге. Завязывая последний кожаный шнурок, я задумался над тем, что за столь выгодные товары мог припасти наш проводник, и решил не спрашивать его об этом. Торговые планы – это его дело, и посвящать меня в них или не посвящать – решать только ему. Сон об Авраме и костях слона был знамением. Если драгоману суждено заработать во время путешествия много денег, значит, скорее всего, и наше посольство закончится успешно.

Та ночь прошла спокойно. Я спал так крепко, что, когда пришло время вставать, Озрику пришлось встряхнуть меня. Он беззаботно заметил, что и они с Вало, наконец, выспались, так как я не тревожил их своими метаниями и вскриками во время кошмаров. Ни он, ни я не предвидели, что впереди нас ждало нечто такое, что не уступало любому кошмару.

На последней неделе августа мы задержались у сломанного моста. Каменная постройка выглядела так, будто ее возвели еще в римские времена. Центральная арка обрушилась в протекавшую внизу реку, и дороги дальше не было. Около каменистого берега стояло несколько плоскодонных лодок и барок, готовых перевезти путников на другой берег. Своими узкими продолговатыми формами они походили на челноки ткацких станков и все были устроены одинаково – с тупыми и низкими носами и кормами. Их можно было опустить ниже и превратить в подобие помоста, чтобы ввозить по нему повозки на эти суденышки. Я очень встревожился, решив, что телега с клеткой тура слишком широка и не поместится на этом своеобразном помосте. Аврам отправился договариваться с лодочниками, и, когда вскоре вернулся, я с изумлением увидел на его лице довольное выражение. В руке он держал итинерарий.

– Давай-ка покажу тебе, где мы сейчас находимся, – сказал он, разматывая кусок чертежа на задке ближайшей телеги. – Вот эта темная волнистая линия – та самая река, на берегу которой мы стоим. Наша дорога пересекает ее близ вот этого значка, обозначающего монастырь.

С этими словами он размотал итинерарий еще на несколько дюймов:

– Вот, смотри: линия, обозначающая эту реку, вскоре соединится с другой, побольше. Та же, в свою очередь, впадает в Рону.

– Ты предлагаешь отправиться по воде прямо отсюда? – спросил я. – Слишком уж маленькая эта речка для того, чтобы по ней можно было плыть!

– Об этом я уже поговорил с лодочниками. Они рассказали, что минувшей весной прошли большие дожди и вода до сих пор стоит высоко. Их суда пройдут.

Я еще раз присмотрелся к реке, лениво струившей мимо свои мутно-зеленые воды:

– Но где же мы найдем лодки?

Мой спутник дернул подбородком в сторону поджидавших пассажиров и груз паромов:

– Если немного переделать пару из этих, они подойдут.

Авраму не удалось убедить меня окончательно, и он, вероятно, прочел сомнение на моем лице, потому что быстро добавил:

– Мост принадлежит местному монастырю, который берет плату за проезд по нему. Но монахи решили, что могут еще лучше зарабатывать на перевозе. Лодочников обязали отработать на монастырь определенное количество дней в году, и они очень этим недовольны. Несколько человек охотно вызвались послужить нам.

Быстро оглядевшись по сторонам, он добавил, понизив голос:

– Если монахи лишатся лодок, им придется починить мост. Так что ты окажешь добрую услугу другим путешественникам.

Я улыбнулся его уловке:

– Надо пойти поговорить с аббатом.

Как выяснилось, аббат уехал куда-то по делам, и мне пришлось иметь дело с замещавшим его экономом. Этот маленький робкий человечек страдал сенной лихорадкой и, читая грамоту королевского казначейства, то и дело вытирал слезящиеся глаза рукавом рясы. Когда я попросил его выделить нам паромы, он громко чихнул – раз, другой, третий – и лишь потом, собравшись с силами, принялся объяснять мне, что прежде всего должен посоветоваться с аббатом. Я решительно указал, что мы едем по королевскому делу и времени у нас мало, и предупредил, что могу и просто реквизировать лодки, если меня к тому вынудят. Эконом снова оглушительно чихнул и еще раз поднес к лицу многострадальный рукав рясы, на сей раз, чтобы вытереть нос, из которого беспрерывно текло. Всем было бы проще, добавил я, если бы он согласился с моим предложением и отправил в королевское казначейство прошение о возмещении убытков. Я даже предложил, чтобы подчеркнуть свои добрые намерения, оставить монастырю наших лошадей, которые все равно были нам больше не нужны. Из глаз монаха катились слезы, а грудь его судорожно вздымалась. Я терпеливо ждал ответа. Эконом же беспомощно хватал ртом воздух, а потом в очередной раз оглушительно чихнул. Ему хотелось лишь одного: чтобы я оставил его в покое. Наконец, он в отчаянии махнул рукой. Я принял это за знак согласия и удалился.

Как только я присоединился к своим спутникам, Аврам принялся организовывать нашу перегрузку на лодки. Две из них скрепили бортами и сделали настил, на который должна была поместиться телега, перевозившая клетку с туром. Под надзором одного из помощников раданита погонщики волов задним ходом спустили телегу к реке и с изрядными усилиями ввезли ее на помост. Лодочники сняли большие цельные колеса и с помощью рычагов осторожно опустили клетку вместе с животным на доски. Потом наступил черед белых медведей, которых погрузили на другую лодку. Колеса с их телеги тоже снимали – мне казалось, что это долгое и ненужное занятие, но лодочники настаивали на том, что это необходимо. К тому времени, когда они решили, что все сделано как следует, стало смеркаться, так что мы разбили лагерь и решили напоследок угостить погонщиков волов.

Погонщики развели на берегу огромный костер и расселись вокруг него. Они пожирали свои припасы и запивали их огромным количеством эля, словно стремились полностью разгрузить свои повозки перед возвращением. Ночь сгущалась, искры костра высоко взвивались в неподвижном воздухе и отражались дрожащими точками в черной речной воде. Аврам хорошо заплатил нашим помощникам, и они устроили себе настоящий карнавал. Они хохотали и громко кричали на местном диалекте, который я был не в силах разобрать. У кого-то оказалась при себе флейта, и он затянул мелодию, под которую остальные нестройно пели или колотили во что-то, заменявшее барабаны, а потом поднялись и принялись топать и подпрыгивать на нетвердых ногах. Я почувствовал, что у меня вот-вот разболится голова от шума, и, обогнув по широкой дуге костер, спустился к краю воды. Летняя ночь была очень теплой, и на мне была лишь легкая рубаха. Я потрогал сквозь тонкую ткань шрам на боку, оставшийся у меня с достопамятного дня в Каупанге, когда нож убийцы лишь немного не достиг цели. Сейчас прикасаться к нему было почти не больно – Озрик очень хорошо обработал рану. Я в который раз задумался, было ли это покушение направлено против меня лично или имело целью сорвать посольство, которое Карл намеревался отправить к халифу. Если за нападением стоял король Оффа, то каждая миля нашего пути отдаляла меня от опасности. Но если его организовали греки, то мне следовало по мере продвижения на восток постоянно быть настороже – чем дальше, тем больше.

Краем глаза я заметил, что по берегу к воде, туда, где стояли наши лодки, бредут двое погонщиков. Они двигались шаткой походкой сильно напившихся людей и то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть. До меня долетел раскат пьяного смеха, и у меня все сжалось внутри: я внезапно понял, что они направляются к той лодке, где стояла клетка с медведями. Их следовало остановить. Я взбежал наверх, поискал глазами Вало и сразу увидел его: он сидел у костра и играл на своей роговой дудочке, то и дело болтая головой из стороны в сторону. С первого взгляда было ясно, что он совершенно пьян. Озрика я не увидел и решил, что он ушел в палатку. Искать его было некогда, и я повернулся и побежал к лодкам. Двое пьяных уже вскарабкались на палубу и стояли возле клетки с белыми медведями. В пляшущем свете костра я разглядел, что они неуклюже приплясывают возле решетки и, похоже, пытаются заставить медведей поддержать их веселье. Я сообразил, что они, наверно, видели представление странствующего жонглера с танцующим медведем и решили, что Моди и Мади должны позабавить их.

Я со всех ног помчался вниз по склону и закричал: «Отойдите от клетки!» Но погонщики не слышали меня. Один из них перестал приплясывать и, видимо подстрекаемый приятелем, привалился к клетке, просунул руку между прутьями и стал приманивать медведей к себе. Моди и Мади уже не спали – их разбудили крики и музыка, доносившиеся от костра. Пламя у меня за спиной полыхнуло ярче, и я явственно увидел, что оба медведя уставились на чужака. Их глаза черными точками выделялись на белых мордах. Я вспомнил глупого пса из Каупанга, которому больной и слабый медвежонок одним взмахом лапы снес когтями полморды, и крик застрял у меня в горле. Моди и Мади уже не были медвежатами. Они подросли, стали ростом с хороших телят и были теперь очень опасны.

Я не успел.

Один из медведей с глухим гортанным рыком рванулся вперед. Блеснули белые зубы, и мощные челюсти сомкнулись на просунутой в клетку руке. В то же мгновение второй медведь поднялся на задние лапы и ударил передними по прутьям решетки, пытаясь достать до второго гуляки. Лодка покачнулась.

Ужасный вопль заглушил музыку и нестройное пьяное пение. Шум гулянья за моей спиной начал быстро затихать, а потом смолк совсем. Слышались лишь отчаянные крики и грозное басовитое рычание, с которым медведь – я решил, что это Мади, – яростно тянул и дергал человеческую руку, пытаясь затащить ее хозяина к себе в клетку. Второй медведь, Моди, чье имя означало «сильный», опустился на четыре лапы, а затем вновь поднялся на дыбы и еще раз обрушился всем своим весом на прутья решетки, пытаясь достать второго пьяницу.

Я почувствовал во рту привкус желчи. До места, где происходило несчастье, было всего несколько ярдов, но я был бессилен что-либо сделать. От воплей несчастного у меня вышибло из головы все мысли. Клетка ходила ходуном, лодка раскачивалась, по воде разбегались волны… И не успело мое сердце стукнуть еще несколько раз, как мимо меня кто-то промчался…

Аврам! В руке он держал горящую ветку, которую, видимо, успел выхватить из костра. Прыгнув в лодку, он сунул свой факел между прутьями, прямо в морду Мади. К этому времени возчик уже совсем обессилел, и ноги не держали его: он упал на колени, и в клетке оказалась вся его рука по плечо.

Наш проводник, крича во все горло, хлестал медведя горящей палкой. Справа от него второй медведь, Моди, продолжал, ревя, бросаться на решетку.

Мади неохотно открыл пасть, выпустил изуродованную руку своей жертвы, а потом, привстав на задние лапы, неуклюже повернулся и отступил в глубину клетки. Я, на нетвердых ногах, подошел к Авраму и, наклонившись, оттащил в сторону жертву медвежьей ярости. После этого мы с драгоманом взяли израненного пьяницу с двух сторон и втащили его на берег реки: его пострадавшая рука бессильно свисала. Позади Моди еще раза три-четыре ударил по решетке, но потом тоже опустился на четвереньки и принялся расхаживать по клетке. Мы с Аврамом донесли стонавшего погонщика до лагеря и положили его на пустую телегу. Рука его выглядела ужасно – сквозь растерзанные мышцы белела кость. Разом протрезвевшие товарищи пострадавшего столпились вокруг и неловко пытались чем-нибудь помочь ему. Подошедший Озрик, как мог, промыл раны и туго перевязал руку. Через час погонщики запрягли волов, и телега с раненым скрылась в темноте, держа путь в монастырскую лечебницу.

На следующее утро все участники вчерашней пирушки страдали от похмелья и были подавлены случившимся несчастьем. Молчаливые, пристыженные и угрюмые, они занимались своими делами. Мрачное настроение усугубляла пасмурная, гнетущая погода, в которой угадывалось приближение бури.

Вало тоже выглядел, как никогда, плохо: бледный, с покрасневшими глазами. У меня не хватило духу бранить его за то, что он оставил медведей без присмотра. Скорее всего, погонщики напоили его крепким вином нарочно, чтобы посмеяться над ним. Как только совсем рассвело, мы с ним отправились проведать белых медведей. Оба они спали в своей клетке.

– Будь поосторожнее с Мади, – предупредил я. – Прошлой ночью Аврам тыкал его в морду горящей палкой, чтобы заставить выпустить жертву.

На морде медведя были хорошо видны проплешины опаленной шерсти и следы сажи.

– Это Моди, – поправил меня Вало.

Я снова присмотрелся к хищникам:

– А я думал, что это Мади вчера разозлился…

– Это Моди, – повторил сын Вульфарда и, не обращая на меня внимания, вынул пробой, вставленный в петли толстого железного засова, на который была заперта дверь клетки. Я глубоко вздохнул и велел себе не вмешиваться. В том, что касалось понимания животных и ухода за ними, мне приходилось полагаться на инстинкт Вало.

Я смотрел, как он распахнул дверь, забрался в клетку, запер дверь за собой, подошел к медведю и нагнулся, чтобы осмотреть его. Моди открыл глаза, поднял голову и позволил Вало счистить сажу с его меха.

Пораженный до глубины души, я отвернулся, а на обратном пути в лагерь мне пришло в голову, что события вчерашнего вечера должны напомнить мне о том, что я склонен к необоснованным предположениям. Ведь я решил, что на несчастного пьяницу напал Мади, потому что его имя означало «яростный». Но я ошибся. Руку возчику покалечил Моди. И такую же ошибку я допустил, решив, что за покушением на меня в Каупанге стоит Редвальд. Если впредь кто-нибудь попытается сделать мне что-нибудь дурное или повредить нашему посольству, нужно будет как следует раскинуть мозгами, подождать, пока улики не сложатся в цельную картину, а не решать сгоряча, что виноват в этом первый, кто попадется на глаза. Впрочем, в одном я был непоколебимо уверен: мои трудности еще далеко не окончились.

К середине утра мы погрузили все наши припасы и снаряжение, кречетов в клетках и пятерку белых собак в еще две лодки. Затем вновь нанятые лодочники оттолкнули длинными деревянными веслами наши неуклюжие суда от берега, и мы неторопливо поплыли по гладкой поверхности реки. Паромщики – двое на носу и двое на корме – вложили весла в короткие рогульки-уключины и принялись медленно, лениво грести, стоя лицом вперед. Лодки еле-еле продвигались вперед. Мы с Аврамом сидели в переднем суденышке, где находились припасы, и то и дело оглядывались на нашу маленькую флотилию. Следом за нами плыл Вало с белыми медведями, а за ним – клетка с туром в сопровождении Озрика. Замыкала строй еще одна лодка, со снаряжением. Все три посудины сидели в воде очень низко, а сдвоенная лодка под тяжестью тура и его клетки осела так глубоко, что ее почти не было видно. Казалось, что огромный зверь стоит прямо на поверхности воды, чуть ли не касавшейся его копыт.

Внезапно лодка попала в невидимый водоворот и начала медленно разворачиваться. Но лодочники легко выправили курс и направили судно на середину реки. Оба берега были крутыми и густо поросли кустарником, и в случае чего пристать было бы негде. Было ясно, что теперь у нас уже не было возможности уйти с реки. Приходилось двигаться туда, куда она несла нас. Окончательное решение о том, продолжать ли путь по суше или плыть рекой, Аврам предоставил мне. Если я ошибся, винить мне будет некого, кроме самого себя.

Неподвижно стоявшая впереди на отмели цапля, не шевелясь, следила за нами взглядом. Мы приближались так медленно, что птица не видела в нас опасности, и, когда мы проплывали мимо, она лишь повернула голову с клювом-копьем.

– Мы движемся медленнее, чем шли бы пешком, – пожаловался я Авраму.

– Как только появится течение, поплывем быстрее, – заверил он меня.

Река впереди поворачивала налево, и некоторое время мы не видели, что ждет нас дальше. Пройдя излучину, мы миновали устье ручья. Скорость нашего продвижения чуть заметно увеличилась, но силы притока хватило лишь на несколько ярдов. Не будь я так удручен прискорбной медлительностью плавания, я, пожалуй, наслаждался бы покоем разворачивавшихся вокруг пейзажей. Впереди плескалась в воде большая стая диких уток с голубыми клювами и кончиками крыльев, красивыми пестрыми грудками и заметными белыми полосками прямо под глазами. Они не торопясь, лениво расплылись в стороны, чтобы не попасть под мерно опускавшиеся в воду весла, пропустили нас и, когда караван миновал их, снова собрались в кучку и вернулись к прерванному было кормлению. Чуть ли не на расстоянии вытянутой руки негромко плеснуло, и по воде разбежалась рябь, и, прежде чем рыба длиной с мою руку ушла в глубину, я успел заметить плавник и зеленую, с бронзовым отливом, спину. Высоко над нашими головами пролетели четверо поразительно белых на фоне серого неба лебедей. Они следовали вдоль реки, и шум их крыльев так быстро настиг нас, а потом столь же быстро стих, что я невольно почувствовал, будто наши лодки стоят тут на якоре. Откуда-то издалека донесся продолжительный раскат грома…

Часы тянулись невыносимо медленно. Всю вторую половину дня наша маленькая флотилия тащилась по реке со скоростью улитки. В отличие от относительно прямой сухопутной дороги река петляла самым причудливым образом. Там, где деревья спускались к самой реке, лодочникам приходилось прижиматься к другому берегу, чтобы не наткнуться на ветки, опускавшиеся низко над водой. Это еще больше удлиняло путь. Мы не имели никакого представления о том, что ждет нас за каждым следующим поворотом, и порой я обнаруживал, что мы плыли не на юг, а, напротив, на север. Я не был уверен, что за четыре часа плавания мы прошли столько же миль, сколько могли бы пройти по суше.

Не успел я подумать, что хуже уже быть не может, как что-то негромко проскребло по дну нашей лодки. Мы находились на самой середине реки и плыли так медленно, что я не сразу сообразил, что мы совсем остановились. Наша лодка зацепилась за мель.

Лодочники принялись махать плывшим сзади товарищам, извещая их о случившемся, чтобы и те не наткнулись на подводное препятствие.

Их предводитель, коренастый приземистый человек в широкополой соломенной шляпе, был совершенно невозмутим и неторопливо закатывал рукава, демонстрируя мускулистые предплечья, густо поросшие черным волосом. Потом он взял длинный шест и принялся прощупывать дно. Я решил было, что он искал место поглубже, по которому можно было бы провести лодку в обход мели, но оказалось, что ему требовался лишь более или менее твердый участок, чтобы упереться. Вчетвером – он и три его товарища – лодочники навалились на шесты, и вскоре наша лодка неохотно подалась назад, на более глубокое место. Затем, не говоря ни слова ни мне, ни Авраму, они направили ее к остальным, которые уже притулились к берегу. Наша лодка глубоко вошла носом в камыши. Один из гребцов перепрыгнул на берег и крепко обмотал причальный канат вокруг ствола молодого деревца.

Я совсем растерялся и спросил лодочника:

– Ты не хочешь попытаться обойти мель?

Он тупо взглянул на меня, и Аврам перевел мой вопрос на язык, который был понятен мне лишь отчасти.

– Он говорит только по-бургундски, – объяснил мне драгоман, выслушав ответ лодочника. – Уверяет, что лучше переночевать здесь. Безопаснее будет.

Я посмотрел по сторонам. Река пролегала через совершенно нетронутый лес. По обоим берегам возвышались могучие деревья, покрытые густой летней листвой. Не было слышно ни движения, ни звука – вообще никаких признаков жизни. Даже листья не шевелились в неподвижном вязком воздухе. Я не мог не задуматься о том, почему лодочник говорит о безопасности, когда вокруг так мирно.

– Скажи ему, пожалуйста, что я недоволен тем, как мы сегодня двигались. И спроси, далеко ли он рассчитывает проплыть завтра. Я боюсь, что у нас кончится корм для животных, – попросил я переводчика.

Последовал еще один непродолжительный обмен репликами, и Аврам сообщил, что лодочник завтра рассчитывает проплыть хорошую часть пути и добраться до города, где можно будет приобрести корм.

Я скрепя сердце принял его слова и стал ждать, когда же лодочники сойдут на берег и примутся разбивать лагерь, но так ничего и не дождался. Вместо этого они затащили все четыре суденышка глубоко в камыши – так, что те почти касались тупыми носами берега, – и, подтянув их поближе друг к другу, связали между собой дополнительными веревками. Судя по всему, они так и собирались ночевать в лодках.

Вало накормил животных из наших припасов, а повар Аврама забросил удочку с кормы нашей лодки и выловил несколько крупных рыбин с серебристо-золотой чешуей. Ему одному лодочники позволили сойти на берег, развести там костер и пожарить рыбу. Когда же пища была готова, главный лодочник настоятельно попросил повара вернуться в лодку. Вечерние тени удлинялись, и я снова и снова спрашивал себя, почему же они не позволили нам ночевать на сухом берегу и что опасного может быть в этом девственном лесу.

Небо словно сделалось ниже, и сумерки наступили раньше обычного. Облака на небе все сгущались, пока не стали похожи на простоквашу. Сквозь густые кроны время от времени пробивался отблеск далеких зарниц и доносились раскаты грома, но они были настолько слабыми, что лишь подчеркивали глубокую тишину, царившую под могучими деревьями.

С наступлением темноты вокруг нашей флотилии началось громкое кваканье, жужжанье и стрекотанье. Поначалу шум был не столь сильным, но, по мере того как к хору присоединялись новые мириады лягушек и насекомых, он делался все громче и громче и в конце концов достиг такой силы, что казалось, будто сам воздух дрожал от потока звуков, сливавшихся в непрерывный мощный хорал. Заснуть под этот шум было невозможно: он проникал прямо под череп. Правда, время от времени он затихал ненадолго, но уже через несколько мгновений возобновлялся с новой силой. Изредка в этот многоголосый гул вплеталось чье-то чириканье или пронзительный свист. Никогда в жизни я не слышал ничего подобного и долго ворочался, прежде чем сумел все же погрузиться в беспокойный сон.

Среди ночи я внезапно проснулся. На небе не было ни луны и ни звезд, и ночь была настолько черна, что невозможно было определить время. Проспать я мог и всего час, и намного больше. Я лежал неподвижно, пытаясь сообразить, что же меня разбудило. Обитатели тростников притомились, и их хор звучал уже не так громко. Я чувствовал, как лодка легонько покачивалась подо мной, словно убаюкивала и приглашала вновь уснуть. Я повернулся на бок и закрыл глаза. Но через несколько мгновений лодка снова качнулась, на этот раз сильнее. Прямо у меня под ухом за тонким деревянным бортом журчала вода – этого звука я прежде не слышал. Потом лодка снова качнулась и ударилась бортом о соседнюю. Я сел и всмотрелся в темноту, но поначалу мне не удалось ничего разглядеть. Раздавалось лишь потрескивание натянутой веревки, удерживавшей нашу лодку у берега, а потом ее нос с отчетливым хрустом наехал на прибрежную гальку. Тут я различил силуэт одного из наших лодочников. Он стоял, согнувшись, на носу и осматривал веревку.

Успокоившись, я снова лег и погрузился в тревожный сон. Когда же я снова открыл глаза в сером свете раннего пасмурного утра, то сразу почувствовал, что вокруг все сильно изменилось. В ушах теперь стояло непрерывное громкое журчание.

Не без труда поднявшись на ноги, я увидел, что окружающий пейзаж сильно изменился. Тростники, в гуще которых мы устраивались на ночлег, почти полностью ушли под воду, и лишь верхушки торчали на поверхности. Когда мы причаливали, верх прибрежного склона был на три, если не четыре фута выше палуб, а теперь лодки покачивались почти на одном уровне с ним. Повернувшись, я посмотрел на реку. Ее ровная накануне, неподвижная поверхность превратилась в быстрый поток цвета овсянки, по которому гуляли мелкие, сами собой зарождавшиеся волны. Вниз по течению мчался всякий мусор – от палок до целых деревьев, так и сяк крутившихся в водоворотах и то размахивавших в воздухе ветками, то вздымавших к небу корни, похожие на огромные когти.

Лодочники взволнованно совещались между собой. Всю их вчерашнюю невозмутимость как рукой сняло. Они были возбуждены и готовы к действию. Видимо, они обсуждали, что и как делать, и в конце концов пришли к какому-то согласию, так как принялись делать Вало знаки, чтобы он скорее кормил животных. Они помогли ему натаскать туру сена и поделились с нами своей холодной пищей. Потом предводитель выкрикнул какую-то команду. Один человек из нашей лодки выпрыгнул через расширившуюся полосу воды на берег и принялся отвязывать веревку лодки, стоявшей ниже всех по течению. Все четверо ее гребцов встали и уперлись шестами в берег. Увидев, что они готовы, стоявший на берегу выкрикнул предупреждение, развязал узел и кинул веревку в лодку. Команда дружно оттолкнулась, и лодка выскользнула из камышей на стремнину. Через несколько мгновений она уже уносилась прочь, устрашающе раскачиваясь и с каждым ярдом набирая скорость. Гребцы поспешно бросились к веслам, чтобы не дать лодке развернуться боком и поставить ее носом по течению. Оказавшись на середине, где течение было сильнее всего, лодка, расталкивая мелкие, отороченные пеной волны, устремилась вперед над той самой мелью, которая преградила нам путь вчера вечером.

Следующим в плавание отправился Озрик с туром. Затем поплыл Вало с белыми медведями. Лодочник, находившийся на берегу, отвязал, наконец, и нашу лодку, после чего ловко прыгнул обратно через стремительно расширявшийся просвет между нею и берегом. Течение подхватило нас и потянуло на стремнину. Лодку один раз крутануло, но гребцы тут же выровняли ее движение. А потом началась гонка вниз по реке, напугавшая меня до такой степени, что сердце мое то и дело подпрыгивало. Остальные лодки уже скрылись из виду, и мне оставалось лишь гадать, увидим ли мы их когда-нибудь впредь.

– Как лодочники могли предугадать разлив? – спросил я Аврама. Для этого мне пришлось изрядно повысить голос, так как река больше не была молчаливой. С непрерывным зловещим рокотом вздувшаяся вода неслась вперед, бурля у берегов, подмывая корни деревьев и то и дело закручивая мелкие водовороты.

– Я уже спросил, – крикнул в ответ раданит. – Вчерашние гром и молнии были как раз там, где находятся верховья этой реки. Они рассчитывали, что там пройдет ливень, но признались мне, что такой большой воды не ожидали. – Лодка наткнулась на плывущее бревно, качнулась, и он поспешно ухватился за борт.

– И сколько времени продержится большая вода? – поинтересовался я.

– Они точно не знают. Сегодня весь день и, может быть, завтра, – отозвался проводник.

Теперь я, наконец, сообразил, почему лодочники отговорили нас от ночевки на берегу. Я предполагал вчера, что они страшатся какой-то опасности из леса, – но на деле она пришла с реки.

Теперь течение не уступило бы скоростью галопирующей лошади. Лодочники стояли на носу и корме нашей лодки и зорко глядели вперед и по сторонам, высматривая плавающие обломки и буруны, предупреждающие о мелях. Кто-нибудь из них то и дело совершал два-три мощных гребка длинным веслом, меняя курс лодки. Но, невзирая на все их усилия, мы сплошь и рядом натыкались на внушительные бревна. Дерево, корни которого подмыло водой, рухнуло совсем рядом с лодкой, едва не зацепив нас. Вода хлестнула через борт, и мы с Аврамом принялись поспешно вычерпывать ее тем, что было под рукой. Поднимая голову от этого занятия, я каждый раз видел новый участок берега, не похожий на тот, мимо которого мы только что проплывали. По моей прикидке, за первые полчаса мы проплыли едва ли не больше, чем за весь вчерашний день.

Наших товарищей и лодки, в которых они плыли, я не видел до тех пор, пока мы не выплыли на прямой участок реки длиной примерно в четверть мили. К счастью, все лодки и их живой груз остались в целости и сохранности.

С каждой милей река делалась все шире, но буйство воды при этом не слабело. На невидимых мелях нашу лодку качало и подбрасывало. Время от времени попадались островки, и лодочникам приходилось выбирать проходы между ними. Глядя на их искусство и ловкость, я понемногу успокаивался. Наша лодка – она была легче и быстроходнее – понемногу нагоняла лодку, в которой плыл Вало с белыми медведями. В полусотне ярдов перед ними я видел Озрика: он крепко держался за клетку тура.

Вскоре мы покинули лес и поплыли среди невысоких зеленых холмов. В долине реки я видел поля поспевающей пшеницы, вишневые и сливовые сады и ухоженные рощицы. Мы промчались мимо нескольких больших ферм, а затем мимо маленькой прибрежной деревушки. Попыток остановиться мы не делали – слишком сильным было течение. К тому времени, когда день начал клониться к вечеру, мы проплыли, пожалуй, миль сорок.

Немного погодя с передовой лодки донесся громкий предупреждающий крик. Отвлекшись от вычерпывания воды, я увидел, что река вновь сузилась, а по сторонам ее появились предместья довольно внушительного города. Вдоль берегов потянулись скромные бревенчатые домики под соломенными крышами, от каждого из которых сбегала к причальному плотику узкая полоска огорода. Лодочник хмуро глядел вперед. Я проследил за его взглядом, и внутри у меня все оборвалось. Через реку тянулся каменный мост, соединявший две половины города и точь-в-точь походивший на тот сломавшийся мост, который мы оставили далеко позади: три полукруглые арки, сложенные из громадных каменных блоков. Средняя арка была немного шире и выше соседних, но все равно казалась мне ужасно низкой. Вода, пенясь у опор, с шумом рвалась сквозь пролеты.

Гребцы передней лодки уже навалились на весла. Они направляли ее строго вдоль течения, чтобы оно благополучно пронесло лодку в средний пролет.

У меня перехватило дух. Лодка приблизилась к арке, а затем – я похолодел от ужаса – стремительно втянулась в нее и исчезла из виду. Мне оставалось лишь надеяться, что все, кто находился на ней, благополучно преодолели препятствие.

Следующей шла сдвоенная лодка Озрика. Теперь мне стало ясно, почему лодочники затратили столько сил и времени на то, чтобы снять колеса с повозки, на которой стояла клетка с туром, и опустить ее на помост. Они хотели сделать ее как можно ниже – именно ради такого случая.

Находящиеся рядом со мной лодочники забормотали молитву. Даже они, при всем их опыте, не могли точно определить, достаточно ли низко сидит клетка, чтобы пройти под мостом. Если она была слишком высоко, то должна была либо сломаться, либо застрять под мостом вместе с лодкой. А если бы лодка развернулась и стукнулась боком об опору, ее разбило бы в щепки. Вряд ли в этом случае кто-нибудь из находившихся на ней мог выжить. Я знал, что Озрик умеет плавать, но сомневался, чтобы у кого-нибудь хватило сил справиться с разбушевавшимся потоком.

Нам оставалось лишь следить за происходившим. Гребцы изо всех сил старались удержать свою тяжелую лодку, стремительно приближавшуюся к мосту, на нужном курсе. Тур, чуя недоброе, разразился громким протяжным ревом. За мгновение перед тем, как лодка нырнула под арку, гребцы навалились на весла.

Один из них, стоявший на корме, немного замешкался. Его поднятое весло ударилось об опору. Веретено весла с треском сломалось, а валек, потерявший упор, с силой ударил гребца в грудь. Тот повалился в воду. Одновременно над рекой эхом раскатился протестующий рев тура, и – как это казалось мне сзади – лодка со своим грузом полностью закрыла просвет под аркой.

И так же резко свет появился вновь – река вынесла лодку на другую сторону.

Теперь настала очередь Вало и белых медведей. На сей раз я почти наяву слышал страшный треск бревен, с которым верх клетки должен был удариться о свод арки, и душераздирающий скрип, с которым лодка, повинуясь силе течения, проползала сквозь пролет моста.

Через несколько мгновений в тот же пролет устремилась и наша лодка. По обеим сторонам вздымались гладкие смертоносные потоки воды, разорванной быками моста. Нос лодки клюнул вниз – а потом нас внесло под арку. Я невольно пригнулся. Мимо пронеслась нижняя часть моста, испещренная вмятинами от бесчисленных ударов, испытанных им за века существования. Шум воды здесь отдавался мощным, оглушительным ревом. Затем мы вынеслись на открытое место, и я заморгал, ослепленный солнечным светом.

Лодочники шедшей на пятьдесят ярдов впереди лодки Вало что-то кричали и указывали руками направо. За шумом реки разобрать их слова было невозможно, но стоило взглянуть туда – и все стало ясно. Шагах в двадцати от нас, впереди и немного правее, плыло большое вывороченное с корнями дерево. Его крутило и мотало течением, но все же оно двигалось почти с той же скоростью, что и наши лодки. За мокрый, скользкий ствол отчаянно цеплялся упавший гребец. Прямо на моих глазах дерево перевернулось вдоль своей оси – человек скрылся под водой, но тут же появился вновь. Мне показалось просто чудом, что он ухитрился не выпустить опору, и не верилось, что ему удастся долго держаться в таком положении.

Лодка Вало уже миновала несчастного и не могла вернуться. Небольшой шанс помочь ему оставался лишь у нас. Главный лодочник выкрикнул очередную команду своим товарищам, и они принялись грести, направляя лодку к утопающему. Они наваливались на весла изо всех сил, и на их лбах выступил пот. Было ясно, что возможность спасти упавшего остается лишь до тех пор, пока течение не пронесет нас мимо. Расстояние между нами и деревом все сокращалось. Тонущий, подняв голову, следил за нашим приближением. Дерево снова перевернулось, и он скрылся из виду, но и на этот раз вынырнул, отплевываясь от попавшей в рот воды.

До этого момента я ощущал себя совершенно бесполезным посторонним наблюдателем, но теперь поспешно пробрался на нос и схватил одну из веревок, которыми лодку ночью привязывали к деревьям. Свернув ее в кольцо, я выпрямился и приготовился метнуть ее над водой. Если я верно прицелюсь, утопающий сможет ухватиться за нее и мы втянем его на борт. Но тут веревку вырвали из моих рук, и я увидел, как Аврам поспешно обмотал ее свободный конец вокруг своей талии.

– Отпускай понемногу, – приказал он и, не дожидаясь ответа, прыгнул через борт и поплыл. Я помогал ему, как мог, отпуская веревку так, чтобы она не натягивалась, но и не давая слабины, которая потащила бы раданита по течению. С первого взгляда мне стало ясно, что наш проводник – очень хороший пловец. Мощно взмахивая руками, он двигался вперед, быстро сокращая расстояние, отделявшее его от лодочника. Однако его усилия и отвага, похоже, могли пропасть втуне. Мы должны были вот-вот поравняться с деревом, и спаситель мог не успеть добраться до незадачливого гребца. Но тут какой-то прихотью течения дерево развернуло боком, и оно немного приблизилось к нам. Аврам рванулся вперед, ухватился за торчащий корень и кивнул лодочнику. Тот выпустил дерево, и вода тут же понесла его к лежавшей на поверхности изогнувшейся дугой веревке. Он крепко схватился за нее, и тут же все мы, кто был на лодке, потащили обоих по мутной бурой воде и втащили на борт. Лежа на дне лодки, они кашляли и хватали ртами воздух. Лодочник, похоже, не сразу поверил в свое спасение.

Вода успокоилась почти так же неожиданно, как и поднялась. Если бы я не видел все собственными глазами, то не поверил бы, что река способна так быстро перейти от бурной ярости к умиротворенному спокойствию.

– Реки, они словно змеи, глотающие целиком оленя или теленка, – объяснил мне Аврам. Это происходило двумя днями позже: наша флотилия спокойно плыла меж берегов, густо поросших ивняком и тополями. В ярком свете утреннего солнца над ровной, как шелк, искрящейся поверхностью реки с громким щебетом носились ласточки, хватая на лету мошек. Кое-где посреди реки стояли большие острова, на которых природа сохранялась в своей первозданной дикости, и в густом подлеске по берегам кишела жизнь. На глаза попадались выдры, с низко нависавших над водой веток то и дело срывались и уносились вдаль ярко-голубые зимородки. Поднимая рябь на воде, наш путь пересекала самая разнообразная водная живность.

– Добыча комом лежит внутри змеи, – продолжал драгоман. – И, постепенно перевариваясь, продвигается все дальше и дальше. То же самое и наводнение. Оно начинается в верховьях реки, словно раздутая опухоль, движется вниз по руслу и в конце концов рассасывается.

– Как-то трудновато представить себе такую огромную змею, – сказал я. Течение несло нас со скоростью торопливого пешехода, и лодочникам нужно было лишь изредка подгребать веслами, чтобы подправлять направление движения лодок. Драматический проход под мостом уже воспринимался как давнее воспоминание.

Аврам рассмеялся:

– Когда попадем в Рим, я покажу тебе картину, изображающую изгнание Адама и Евы из рая. Мне кажется, что художник представлял себе именно такую змею.

– А что еще я могу увидеть в Риме? – заинтересовался я, и мой собеседник вдруг погрустнел:

– Гораздо важнее то, чего ты не увидишь.

– Ты говоришь прямо как Алкуин.

Драгоман сохранял серьезность:

– В Риме змеи не глотают своих жертв. Они кусают ядовитыми зубами. Этот город – змеиный ров, полный интриг, заговоров и предательства. Все ждут смерти папы Адриана, а потом… – Он выразительно пожал плечами.

Я вспомнил предупреждение Алкуина о том, что папа очень стар и никому не известно, кто придет ему на смену.

– И что за человек этот самый папа Адриан? – спросил я.

Раданит вдруг вытряхнул из рукава маленький кошелек. Движение это было настолько ловким, что я заморгал от изумления. Он заметил выражение моего лица и ухмыльнулся:

– При моих занятиях умение быстро и незаметно бросить монетку в нужную ладонь подчас помогает избежать серьезных трудностей.

Из кошелька он вынул монету и протянул ее мне:

– Вот папа Адриан. Можешь полюбоваться.

Портрет на папской монете был, конечно, сильно упрощен: голова и плечи, лицо анфас с сурово глядящими глазами и головной убор – не то шапка, не то корона. Как ни странно, над верхней губой угадывались коротко подстриженные усы. А вокруг портрета шла надпись заглавными буквами: «HADRIANUSPP».

– Буквы «PP», наверно, обозначают слово «папа», – предположил я.

Аврам усмехнулся:

– В Риме шутят, что за этими буквами скрывается слово «perpetuum» – вечный. Папа Адриан чрезвычайно умен, хитер и ловок. Он сидит на троне святого Петра уже почти двадцать лет, дольше, чем кто-либо из предшественников.

Я вернул ему монету:

– Если ты помнишь, Алкуин дал мне рекомендательное письмо к некоему человеку, который служит папским номенклатором. Его зовут Павел.

– Очень полезное знакомство. Когда мы попадем в Рим, вряд ли найдется хоть один капитан, который согласится до весны, до следующего мореходного сезона, везти нас из Италии дальше на юг. Я очень советую настроиться на зимовку в Риме. А номенклатор может помочь нам найти подходящее жилье. Он благодаря своему положению пользуется большим влиянием.

Вообще-то я должен был испытать разочарование из-за того, что в нашем путешествии придется сделать столь долгий перерыв. Но слишком уж меня обрадовала перспектива провести несколько месяцев в Риме и увидеть его прославленные чудеса.

Однако следующие слова Аврама несколько остудили мой энтузиазм:

– Но не ожидай от самого города слишком многого. На протяжении многих веков его снова и снова разносили вдребезги. Это скопище развалин. – Раданит поднялся. – Вот поживешь там и будешь с огромным удовольствием и сожалением вспоминать о водном путешествии по Бургундии.

Следующие десять дней подтвердили его правоту. Мы оказались в области, где на многие мили раскинулись виноградники, высоко поднимавшиеся по склонам холмов, окаймлявших долину. Как раз наступил сезон сбора урожая, и крестьяне обоих полов безостановочно копошились под ласковым солнцем между рядами богатых зеленых и красно-коричневых лоз, наклоняясь или вставая на цыпочки, срезали гроздья и складывали их в плетеные корзины, которые потом грузили в стоявшие наготове повозки. По большей части этот урожай свозили к большим открытым деревянным чанам, стоявшим неподалеку от устроенных у берегов причалов, и сваливали туда. Босые мужчины топтали виноград, а вытекавший сок собирали в бочки поменьше, которые закатывали на ожидавшие у берегов барки. Много семейств возились с лестницами во фруктовых садах, собирали сливы и персики, айву и шелковицу, а неугомонные дети карабкались по веткам и отрясали наземь поспевшие фрукты. Среди этого изобилия было совсем не трудно запасаться провизией, так нужной нашим животным. В каждом прибрежном городке имелся рынок, где слуги Аврама покупали все, что нам требовалось. Мы узнали, что белые медведи едят свежую крольчатину с таким же удовольствием, как и сомов с форелью. Животные, получавшие вдоволь хорошей еды, притихли. Собаки вели себя заметно спокойнее, а медведи большую часть дня проводили во сне. С рассветом Вало снимал тряпки с клеток, где сидели кречеты, так что птицы могли чиститься, оправлять перья и греться на солнце, а на ночь снова накрывал их. К этому времени сын егеря так хорошо обучил соколов, что мог упражняться с ними, даже находясь в движущейся лодке. Он по одному отпускал их полетать на свободе и через некоторое время кусочком мяса подманивал к себе на руку. Лишь тур оставался злобным и опасным. Если кто-нибудь подходил близко к клетке, он сердито вращал глазами и, пытаясь броситься вперед, бодал решетку огромными рогами.

По вечерам, часа за два до заката, мы причаливали к берегу – слишком опасно было бы плыть по реке в темноте, слишком велик был риск наткнуться на какую-нибудь каменистую отмель. Мы всегда выбирали уединенные места, где не было опасности, что набежит толпа зевак, горящих желанием полюбоваться никогда не виданными прежде зверями. Аврам дважды просил остановиться неподалеку от крупных городов и ходил туда пешком, чтобы провести ночь в общении со своими соплеменниками-раданитами. У них, как он объяснил, могли быть сведения о том, чего нам следует ожидать, когда мы, наконец, доберемся до моря.

Река постепенно делалась все шире и шире. Крупные притоки несли в нее не только воду, но и самые разнообразные лодки и суда – чем дальше, тем больше. Мы видели и неуклюжие плоты, связанные из бревен, срубленных в далеких лесах, и барки со штабелями тесаного строительного камня, и множество лодок с кувшинами и бочками вина. Река служила огромной торговой артерией, и мосты через нее были достаточно широкими и высокими для того, чтобы пропускать по себе большое движение. Теперь, когда вода была ниже и течение слабее, мы проходили под ними без всяких осложнений. В один прекрасный день поднялся северный ветер, позволивший нашим лодочникам поставить простые квадратные паруса, которые заметно увеличили скорость движения. Бодрое журчание и плеск воды под тупыми носами наших лодок, быстро идущих вперед, подняли мне настроение. В этой беззаботной обстановке мы с Аврамом и Озриком не раз менялись местами. Оба они часами вели негромкие беседы, порой на сарацинском языке. Я же присоединялся к Вало и белым медведям – мне хотелось как-нибудь сделать так, чтобы парню было легче в новой и непривычной обстановке.

Привлечь к себе внимание Вало всегда было непросто. Он редко говорил, предпочитая проводить часы в своем особом мире, пребывая при этом словно в полудреме. Однако при этом он замечал, что происходило вокруг, – как будто перед ним приоткрывались ненадолго ставни, через которые он все видел, – и он мог прокомментировать то или иное событие замечаниями, которые подчас оказывались неожиданно меткими. В счастливое и бодрое состояние духа он приходил, когда нужно было возиться с животными, и это, в свою очередь, подсказало мне, каким образом выводить этого человека из замкнутости: он с удовольствием слушал то, что я читал ему об экзотических животных, нарисованных в бестиарии. Поэтому, перебираясь к нему на лодку, я брал с собой книгу и листал ее, пока он не указывал пальцем на картинку, которая в этот раз казалась ему интересной. Я же читал ему написанное внизу пояснение. Почти все эти животные были незнакомы как ему, так и мне.

– Что это за лев с человеческим лицом? – спросил сын Вульфарда однажды жарким днем. Наши лодки проплывали мимо невысоких каменистых обрывов, сквозь которые река испокон веку проложила себе путь. Обрывы были сплошь изрыты норками ласточек-береговушек: эти коричневые с белым птички прямо тучей носились над нашими головами, то и дело забираясь в свои гнезда и выпархивая оттуда.

– Он называется мантикора, – ответил я, пробежав глазами пояснение.

– У него большие зубы, значит, он хищник, – заметил Вало.

У нарисованной твари была голова человека, приставленная к львиному телу. Художник изобразил человеческое лицо с косматой бородой и широко открытым ртом, откуда торчали острые клыки. Широко раскрытые глаза зверя были раскрашены холодным голубым цветом, а все тело – кроваво-красным.

Я прочитал вслух:

– «Мантикора имеет три ряда зубов и питается человеческим мясом. Она очень проворна и может далеко прыгать. Никто не может убежать от нее. Голос же ее подобен мелодичному свисту».

Вало был глубоко заинтригован:

– Хорошо бы посмотреть на этого удивительного зверя, даже если он опасен.

– Но к нему нельзя походить близко, – предупредил я его. – Судя по всему, мантикора может метать ядовитые шипы из кончика хвоста.

Мой собеседник уловил в моем голосе скептическую нотку:

– В книге наверняка написана правда.

– Но проверить это мы не сможем. В книге сказано, что мантикоры живут в Индии, а мы едем только в Багдад.

Мои слова определенно разочаровали Вало. Но хотя его познания в географии были более чем скромны, он все же обладал простой прямолинейной практичностью.

– Мы и так можем проверить правдивость книги. Прочитать, что написано о тех животных, которых мы знаем, и посмотреть, правду ли о них там говорят, – предложил он мне.

Я принялся листать страницы, пока Вало не указал на картинку с изображением доброго десятка больших птиц, сбившихся в кучку. У них были длинные шеи, острые клювы и длинные тонкие ноги. Ближайшая из птиц стояла на одной ноге, а в длинных пальцах второй держала нечто вроде поднятого с земли круглого камня.

– Журавли! – воскликнул сын егеря. – Они целыми стаями весной пролетают высоко в небе над моим лесом, но никогда не останавливаются. Наверняка летят к своему летнему жилью в незнакомые мне края. А осенью я вижу, как они летят обратно. Возвращаются по тому же самому пути.

– «На латыни они именуются «Grus», – прочитал я. – Странствуют они очень далеко и летят столь высоко, что вожак их видеть способен те земли, кои влекут их».

Вало одобрительно кивнул.

– «Уставши, вожак меняется местами с другим журавлем из своей стаи. На лету держатся некоторые из них в конце строя, дабы выкрикивать команды и не давать стае разделяться», – продолжил я чтение.

– Я слышал, как они перекликаются друг с дружкой в небе. У них голоса как охотничий рожок, – радостно заявил мой помощник. – Видишь, в книге написана правда!

– А как насчет того журавля, который изображен посреди картинки? – осведомился я. – Того, который держит что-то в когтях? В книге сказано, что, когда журавли опускаются на ночлег, они выставляют часового. Пока остальные спят, он бодрствует и в это время держит в лапе камень. Если он засыпает, то камень падает и будит его.

Вало ненадолго задумался:

– Об этом я ничего не знаю. Но почему бы и нет? Давай проверим других животных. Тут есть вепрь?

Я быстро отыскал нужную картинку. На ней было тщательно изображено большое, похожее на свинью животное с загнутым винтом хвостиком, раздвоенными копытами и опасными на вид клыками. Художнику удалось даже передать грозную стремительность, с какой нарисованный зверь мчался по странице. Даже его цвет – черный с сероватым отливом – был точен.

– «Латинское наименование «Aper» дано ему за свирепость, – стал я читать. – Вепрь сильно ярится во время гона. Перед тем как драться между собою, они трутся боками о кору деревьев, дабы шкура крепче стала».

– Я видел, что вепри вели себя именно так, – подтвердил Вало. – В лесу часто можно увидеть места, где кора стерта до древесины. И еще они перед боем точат свои клыки – острят их о деревья!

– Об этом в книге тоже сказано, – подтвердил я. – Там еще говорится, что для того, чтобы чистить десны и укреплять зубы, вепри едят траву под названием душица.

– Об этом я не знаю, – признался Вало, глядя мне через плечо, пока я листал книгу в поисках других знакомых ему животных.

Как нарочно, на следующей странице была нарисована большая змея. С первого взгляда я решил, что передо мной та самая змея, изображение которой Аврам обещал показать мне в Риме. Но мужчина на картинке никак не мог быть Адамом, так как был полностью одет и рядом не было ни Евы, ни яблони, а домом змее служила нора в почти совсем голом холме, нисколько не похожем на благословенный сад Эдема. Тело змеи сужалось к острому хвосту, и, как ни странно, она обвилась вокруг самой себя и касалась хвостом собственного уха. Художник пририсовал змее лицо, и животное корчило явно недовольную гримасу.

– Человек успокаивает змею, – заявил Вало, едва успев бросить взгляд на страницу.

Я в отличие от него не сразу понял, что он имел в виду. Неподалеку от змеи был изображен человек, игравший на струнном инструменте. Я узнал виолу вроде тех, на которых играли музыканты, развлекавшие гостей на королевских пирах.

– «Аспид, или випера, – прочитал я, – убивает ядовитым укусом. Рассказывают, что, услышав зачаровывающую мелодию заклинателя, которая выманивает его из норы, аспид прикладывает одно ухо к земле, закрывая другое кончиком хвоста. Таким образом, не слыша магических звуков, он не поддается заклинателю».

Я умолк и снова посмотрел на картинку:

– Это уж точно басня. Змеи не слушают музыку.

Вало неодобрительно посмотрел на меня:

– Белые медведи слушают. Почему бы не слушать и змеям?

Тогда я вернулся к книге:

– Здесь также написано, что аспиды бывают разные и не все они опасны. Укусы одних причиняют смерть, порождая невыносимую жажду, а есть такие – их называют престеры, – которые нападают с открытой пастью. «Любой, кого поразит это существо, раздувается до чрезмерной величины, раздавливается своей полнотой, и за этим следует разложение». Укусы третьих погружают жертвы в глубокий сон, от которого они уже не просыпаются. Этих называют гипналисами, и как раз такая змея убила Клеопатру, царицу Египта, спася ее тем самым от еще более страшных бед.

– Мы едем в Египет! – восторженно выдохнул Вало. – Разве не чудесно будет отыскать гипналиса? Я поиграл бы на дудке и выманил его из норы.

От яркого и жаркого солнечного света у меня разболелась голова. Я закрыл бестиарий и завернул его в холстину. Что мне стоило тогда прислушаться к словам помощника? Поступи я так, наше путешествие могло бы обернуться по-другому…

На десятый день нашего плавания по Роне я наконец-то увидел признаки приближения к устью великой реки. Течение стало заметно медленнее, а сама река раскинулась на добрых полмили от берега до берега. Тучные крестьянские угодья остались далеко позади: теперь мы плыли по открытой всем ветрам плоской дикой местности среди болот и стоячих озер. Попадающиеся изредка беловато-серые бугры представляли собой, по словам Аврама, кучи соляных кристаллов, собранных местными жителями и ожидавших вывоза. С засоленных местных почв нельзя было собрать никакого другого урожая.

Хотя уже началась осень, погода оставалась солнечной и теплой, и ясные небеса позволяли нам ежедневно любоваться прекрасными закатами. В один из таких вечеров мы с Вало наткнулись на явление, которое вынудило меня признать, что сын егеря имел основания верить в многообразие и причудливость животного мира.

По нашему обычаю, лодочники выбрали для очередного ночлега место на изрядном расстоянии от ближайшего поселения. Лодки привязали к берегу, поросшему густыми высокими кустами. Перелезть на сушу было непросто, однако мы с Вало все же выбрались, увидели в кустарнике чуть заметную тропинку и пошли по ней. Вало шел первым, а я – чуть позади. И вдруг он остановился, увидев что-то рядом с тропой, ступил в сторону, чтобы рассмотреть находку, а потом поманил меня. На крохотной полянке лежала мертвая птица. Издалека я принял ее за лебедя, но, подойдя ближе, понял, что никогда не видел ничего подобного. Это было нечто вроде большой цапли с шеей и головой гуся. При жизни это создание ходило на длинных тонких ногах и было ростом около пяти футов.

– Интересно, чем оно питалось? – произнес Вало.

Я сердито посмотрел на него, а потом вспомнил, как он с одного-единственного взгляда на зубы нарисованной мантикоры понял, что это чудовище – хищник. У мертвой птицы, лежавшей перед нами, клюв был похож не на лопатку, как у утки, и не на пику, как у цапли. Он был очень большим, с бесформенным наростом на конце и походил на большой стручок, загибавшийся к концу. На верхней стороне крючка находились две узкие продолговатые ноздри.

– Не припомню, чтобы я видел ее в бестиарии, – сказал я, – хотя она наверняка должна там быть.

Удивительнее всего в этой птице была ее невероятная окраска. Покрывающие туловище перья имели нежно-розовый цвет, постепенно густевший и превращавшийся в сияющий ярко-алый на шее и на кончиках крыльев и хвоста. Длинные и тонкие, как ходули, ноги птицы были словно выкрашены киноварью. Эти цвета были настолько яркими, что даже самый искусный рисовальщик вряд ли сумел бы передать на пергаменте все их великолепие.

– Может быть, Аврам что-нибудь знает о них, – предположил я. – Давай-ка вернемся к лодкам.

Мы совсем было собрались повернуть, но вдруг услышали незнакомый разноголосый гомон, немного напоминавший гоготание множества гусей. Он доносился сверху, и я задрал голову. Сквозь высокие кусты, окружавшие поляну, можно было разглядеть лишь небольшой клочок неба. Неожиданно он заполнился контурами множества странных птиц, которые парили на распростертых крыльях и спускались наземь где-то неподалеку от нас. Они летели, распрямив длинные шеи и столь же длинные ноги. Снизу было видно, как мелькали черные подкрылья.

– Быстрее! Нужно посмотреть. Может быть, они, как журавли, выставляют на земле часовых, – забормотал Вало, дергая меня за руку.

– Это всего лишь большие цапли, – сказал я, но мой спутник замотал головой:

– Цапля на лету складывает шею, так что ее почти не видно. А эти летели с вытянутыми шеями, как журавли.

Он углубился в кусты, направляясь в ту сторону, куда снижались птицы. Прокравшись через заросли, мы довольно скоро оказались на берегу обширного озерца, и у меня перехватило дух от изумления. В мелкой, глубиной всего несколько дюймов, воде стояли сотни этих диковинных тонконогих птиц. При нашем с Вало появлении несколько из них подняли головы на длинных, свободно изгибавшихся шеях и повернулись, чтобы взглянуть на нас. Некоторые из них только что подняли головы из воды, и она капала с блестящих клювов.

В этот самый миг заходящее солнце выглянуло из-за тучки и залило место действия красноватым светом. В косых лучах оперения птиц засияли по-неземному и окрасились всеми оттенками красного, от нежно-розового до ярко-алого. Воздух был абсолютно тих, не было ни дуновения ветерка, и гладкая, словно зеркало, поверхность озера удваивала эту впечатляющую красоту. Казалось, будто всю стаю длинноногих птиц охватило пламя.

Как только мы вернулись к лодкам, Вало потребовал, чтобы я проверил, действительно ли в бестиарии нет изображения такого чудесного существа.

– Они обязательно должны там быть! – уговаривал меня он.

– Увы, нет, – ответил я, перелистав книгу с начала до конца. – Красной бывает птица под названием феникс. Но это случается с нею в самом конце жизни, перед тем как она загорится настоящим пламенем. И живет она в Аравии.

– Может быть, и эти птицы прилетели сюда из Аравии, как те журавли, которых я вижу, когда они каждый год пролетают над нашим лесом, – предположил сын егеря.

Мне было ужасно жаль разочаровывать его, но все-таки пришлось это сделать:

– Согласно нашей книге, на свете может жить только один феникс, и живет он пятьсот лет. Когда же ему приходит время умереть, он вьет гнездо на вершине пальмы и там сгорает огнем. Из пепла рождается другой феникс, молодой, который тоже проживет пятьсот лет.

Но Вало упорно не желал расставаться со своей надеждой увидеть эту удивительную птицу.

– Что едят фениксы? – продолжил он расспрашивать меня.

– В книге сказано, что они питаются запахом ладана.

– А что такое ладан?

– Одна из благоуханных смол.

Лицо моего собеседника расплылось в торжествующей улыбке:

– Значит, эти большие щели на клюве – ноздри. И через них эти птицы получают пищу.

Аврам, слушавший наш разговор, пришел мне на помощь.

– Может быть, это птицы хумай? – с улыбкой предположил он, и Вало резко повернулся к нему:

– А это кто такие?

– Птицы хумай водятся в Персии. Они светятся, как янтарь, – рассказал наш проводник.

Сын Вульфарда прямо-таки дрожал от возбуждения:

– Ты их видел?

– Увы, нет. Птицы хумай проводят всю жизнь в воздухе и никогда не спускаются на землю, – стал рассказывать раданит. – Великие короли вставляют их перья в свои короны. Иногда их называют райскими птицами. Говорят, что тот, кому довелось увидеть хумая, пусть даже в полутьме, будет счастлив всю оставшуюся жизнь.

– Я буду счастлив, если увижу хоть хумая, хоть феникса, – твердо заявил Вало. – Раз люди говорят, что они водятся в Персии или Аравии, значит, эти птицы не могут не существовать.

Тут наш разговор прервали: недовольно замычал тур, напомнив о том, что ему не дали вечерней порции корма, и мы заторопились к клетке.

Аврам подождал, пока я не уберу бестиарий туда, где он всегда хранился, и жестом подозвал одного из своих слуг. Тот перебрался к нам с соседней лодки, держа в руках футляр с драгоценным итинерарием.

– Пора решать, как мы продолжим наш путь, – сказал мне драгоман, доставая карту на свет божий.

– В таком случае, думаю, Озрику тоже стоит послушать, что ты предложишь, – сказал я и крикнул своему другу, чтобы тот присоединился к нам. Сарацин, пытавшийся ловить рыбу с кормы одной из лодок, отложил удочку и перебрался к нам. Аврам тем временем расставил свой походный столик.

Как обычно в последнее время, раданит развернул итинерарий лишь так, чтобы был виден только тот кусок карты, который он намеревался показать.

– Обратите внимание, что река, по которой мы плывем, перед тем как впасть в море, разбивается на несколько рукавов. Мы сейчас находимся на середине самого восточного из них, – ткнул он пальцем в карту.

– И сколько нам осталось до моря? – спросил я.

– Еще дня два, может быть, даже меньше. – Драгоман провел пальцем вдоль толстой волнистой линии, изображавшей побережье. – Двигаться на лодках дальше будет слишком опасно. В открытом море их перевернет первый же случайный порыв ветра или захлестнет высокая волна. Так что нам предстоит выгрузиться на берег и либо двигаться в Рим по суше вдоль берега, либо перегрузить животных на большой морской корабль и добираться до Рима по морю. А как именно – решать тебе, Зигвульф.

– Думаю, что морем мы доберемся быстрее, – сказал я.

– Без всякого сомнения. При благоприятном ветре мы попадем в Рим через неделю, а то и раньше. А по суше этот путь займет около двух месяцев.

Я вспомнил плавание из Каупанга на корабле Редвальда. И белые медведи, и собаки, и кречеты отлично чувствовали себя во время всего морского перехода.

– Меня беспокоит тур, – признался я.

Драгоман пожал плечами:

– Я видел, как на кораблях возили коров. Если у них вдоволь корма и воды, беспокоиться вовсе не о чем.

– Но как же с опасностью, которая может угрожать нам со стороны Испании? – негромко спросил Озрик, до сих пор хранивший молчание. – На морском пути мы можем столкнуться с кораблями эмира Кордовы. Он, конечно же, не желает успеха посольству от Карла к багдадскому халифу.

– Я наводил справки на всем протяжении нашего речного пути, – ответил ему Аврам. – Мои знакомые в один голос утверждали, что этим летом их торговые плавания в Рим проходили совершенно спокойно и их не тревожили ни пираты, ни корабли враждебных стран.

Я вопросительно взглянул на сарацина, и тот кивнул.

– В таком случае отправимся морем, – решил я.

Раданит посмотрел на небо. Солнце уже скрылось за горизонтом, а последние облака растаяли. На западе проступила вечерняя звезда.

– Когда зимой воздух бывает так тих и прозрачен, – сказал он, – это верное предвестие страшной бури, которая неожиданно налетает с севера. Такие бури бушуют в долине по несколько дней и начисто сгоняют всю воду из дельты.

– Будем надеяться, что к тому времени мы будем спокойно зимовать в Риме, – заметил я.

– Вообще-то бури случаются здесь в любое время года, – ответил наш проводник, сверкнув озорной улыбкой. – Так что лучше надеяться, что через несколько миль мы встретим хороший морской корабль и сможем договориться о продолжении плавания.

Торговый корабль, стоявший на якоре у просоленного причала, был примерно такого же размера, что и добротный когг Редвальда, доставивший нас в Каупанг и обратно. Но на этом сходство кончалось. Доски его палубы посерели и рассохлись, снасти обвисли, а на мачте виднелось несколько трещин – ее скрепили, туго обмотав в нескольких местах канатом. Я решил, что когда-то, в давно прошедшие времена, это судно довольствовалось скромной перевозкой соли, и подумал, что Редвальд вряд ли согласился бы выйти на нем в открытое море. А вот Аврам, кажется, чуть ли не обрадовался, увидев этот кораблик.

– Боюсь, что этим причалом больше не пользуются, – сказал он, когда наша флотилия пришвартовалась к видавшим виды сваям. – Надо пойти отыскать хозяина и выяснить, согласится ли он везти нас.

Мне не терпелось размять ноги, так что я решил тоже сойти на берег и своими глазами посмотреть, что к чему. Заброшенный, по-видимому, порт представлял собой удручающее, жалкое зрелище. Направляясь по открытому месту к кучке лачуг, я не видел нигде грузов, ждавших погрузки, – лишь кристаллы рассыпанной соли громко хрустели под ногами. На солнцепеке близ дверей крепко спало несколько шелудивых псов, а вот каких-либо признаков человеческой жизни я так и не обнаружил. Во все стороны до самого горизонта тянулась плоская выгоревшая степь. Заглянув в одну из хижин, я разглядел в темноте, что она пуста и заброшена. Изнутри тянуло затхлостью.

Я задумался о том, куда же могли деться местные обитатели и когда они вернутся – если вообще вернутся, – и чуть не подскочил от неожиданности, услышав голос за спиной:

– Протис готов доставить нас в Рим.

Резко обернувшись, я увидел Аврама в обществе худощавого молодого человека – его смуглая кожа и иссиня-черные курчавые волосы выдавали его средиземноморское происхождение. Усы же его, подстриженные в тоненькую ниточку, говорили о том, что он еще не вышел возрастом для того, чтобы обзавестись бородой.

– Протис командует тем самым кораблем, что пришвартован в порту, – продолжал раданит. – Он ремонтировал обшивку и упустил последний груз этого сезона.

– Там была всего лишь небольшая течь, теперь она заделана, – уверил нас юноша. Его попытки держаться самоуверенно как нельзя лучше соответствовали его возрасту. – Твой драгоман сказал, что ты хочешь нанять корабль, чтобы попасть в Рим.

По-франкски он говорил с сильным акцентом, и когда я ответил ему по латыни, то заметил на его лице явное облегчение.

– Ты видел стоящую на нашей лодке клетку с большим быком? Сможешь погрузить ее на корабль? – спросил я его.

Протис выпрямился во весь рост, составлявший, впрочем, вряд ли больше пяти футов.

– Мои предки научили мир пользоваться блоками и рычагами. Я сделаю машину, которая поднимет твоего зверя вместе с клеткой ко мне на палубу, – заявил он с обидой в голосе.

Аврам бросил на меня короткий предостерегающий взгляд и поспешил вмешаться, чтобы успокоить задетую гордость юного корабельщика:

– Предки Протиса – греки из Массалии. Они поселились там еще до того, как был основан Рим.

– И если бы корабли моих предков не возили бы жителям Рима зерно, тех ждал бы верный голод, – добавил моряк.

Меня так и подмывало полюбопытствовать, сколько веков назад было спущено на воду его собственное судно, но я удержался и попросил показать мне корабль.

Даже на мой неопытный взгляд оно было более чем изрядно потрепано. На обшивке тут и там виднелись грубые деревянные вставки, сделанные вместо пришедших в негодность досок. Веревки провисли и разлохматились от старости, да и паруса казались столь же ветхими. Я заглянул в открытый люк и увидел на дне трюма отблеск стоячей воды. Пока мы осматривали корабль, моряки, или кто там еще мог быть – их насчитывалась целая дюжина, – то и дело вытаскивали снизу ведра с вонючей грязной водой и выливали ее за борт.

В конце концов я отозвал Аврама в сторону:

– Ты уверен, что это разумно? Похоже, эта посудина готова в любой миг пойти ко дну!

– Мы, конечно, можем выгрузиться здесь и ждать появления другого корабля. Но в это время года такое маловероятно, – ответил мой спутник. – К тому же нет гарантии, что следующий корабль окажется лучше.

Я почесал зудящий волдырь на шее – один из бесчисленных волдырей, покрывавших каждый квадратный дюйм моей открытой кожи. В низовьях реки кусачие насекомые сделались совершенно несносными – их атаки были намного хуже всего, что мне доводилось испытывать прежде. Они беспрерывно пожирали нас и днем, и ночью. Мы мазались прогорклым жиром из медвежьих припасов, а наши лодочники разводили большие дымные костры, но помогало это мало. Лица и кисти рук у всех нас раздулись от бесчисленных укусов и покрылись волдырями. Я даже поежился при одной только мысли о том, что придется еще несколько дней сидеть здесь у причала в ожидании корабля, который, может быть, не придет вовсе, и продолжать кормить собой всю эту ненасытную тучу. И тут, словно соглашаясь со мною, сердито взревел тур. По его бокам и шее текли струйки крови, сочась из язв, оставленных местной разновидностью оводов размером с мой ноготь, особенно досаждавших скотине.

– Хорошо, – сказал я драгоману, – договаривайся об оплате и условиях. И позаботься о том, чтобы мы вышли отсюда как можно скорее.

Как выяснилось, Протис не зря хвастался умением обращаться с подъемными машинами. Вместе со своими матросами он приспособил на носу короткую прочную мачту: так, чтобы она была наклонена за борт корабля. Потом они соорудили сложную систему канатов с блоками, надежно закрепили в ней клетку с огромным тяжелым животным, подняли ее и поставили на палубу сразу позади главной мачты. Затем была поднята и помещена на носу клетка с белыми медведями. После этого наш юный капитан приказал распилить самую маленькую из лодок, на которых мы спускались по реке, пополам и поднять одну половину на палубу. Корабельный плотник нарастил ее борта досками, наглухо заделал открытый конец и заново проконопатил щели, превратив лодку в чан, где должна была храниться вода для нашего зверинца. Тем временем спутники Аврама обыскивали окрестности в поисках провианта. В порт доставили несколько телег травы и сена, а также живых кур в корзинах для медведей, кречетов и собак. Когда все было готово, раданит расплатился с нашими лодочниками, и три оставшихся суденышка помогли престарелому кораблю Протиса выйти на середину реки. Там подняли большой потертый парус, он ухватил береговой ветерок, и мы медленно двинулись к морю, благоухая, как скотный двор, и оставляя за собой на мутной воде след из клочьев сена.

– Я бывал там уже десяток раз, и никогда не было никаких трудностей, – хвастливо заявил Протис.

Мы стояли рядом на палубе. Шло второе утро морского плавания – прекрасное утро. Ветерка как раз хватало на то, чтобы надувать парус, сверкающее под ярким солнцем море было ярко-синим – гораздо синее, нежели все, что мне доводилось видеть в северных водах. За кормой неотступно вилась стая чаек: они опускались к самой воде всякий раз, когда кто-нибудь из наших матросов выплескивал за борт очередное ведро. Как и следовало ожидать, корпус дряхлого кораблика Протиса довольно быстро набирал воду.

– Помню, ты говорил, что твои предки из поколения в поколение были мореходами? – спросил я, чтобы завязать разговор.

– Как и в любой семье Массалии, и я горжусь этим. Родители дали мне имя в честь основателя города. – Наш юный капитан любил поболтать и, стоило ему заговорить, уже не умолкал. – Первый Протис прибыл из Греции еще на заре времен, он был купцом и бросил якорь в уютной бухте на побережье. Его полюбила дочь местного вождя, они поженились, и с тех пор они сами и их народ процветали. Вокруг той самой бухты и выросла Массалия. В моей семье издревле один из сыновей носит имя основателя города.

– Значит, твой отец тоже звался Протисом?

Моряк кивнул.

– Но это не принесло ему счастья. Он утонул вместе с кораблем во время неожиданного жестокого шторма, когда я был еще младенцем. Морскому делу меня учил дед. Сейчас он, конечно, на покое. Его глаза ничего не видят.

Этим и объясняется возраст корабля, подумал я. Протис, несомненно, унаследовал его от деда, который пустил судно в работу после того, как второй, более новый семейный корабль утонул.

– Слепота – тяжкая участь для любого, – сочувственно заметил я.

Юный капитан печально улыбнулся. Судя по всему, он по-настоящему любил деда.

– Это худшее, что может приключиться с моряком. Нам нужно очень хорошее зрение. Ведь мы большей частью плаваем вдоль берегов или с одного острова на другой, который виден на горизонте. – Молодой человек указал налево. – Сейчас мы забрали дальше в море, так безопаснее, но все равно постоянно идем в виду гор.

Судя по количеству парусов, которые двигались вдоль берега в обоих направлениях, так плавали все местные капитаны. На Средиземном море, где корабли переходили из одного порта в другой, находящийся достаточно близко, вряд ли было много таких мастеров, как Редвальд, который напрямик, через море, привел корабль из Дорестада в Каупанг.

– Мы так всю дорогу до Рима и будем идти в виду берегов? – спросил я, пытаясь представить себе то, что видел в итинерарии Аврама.

– Будут один-два участка, где мы не будем видеть гор, потому что местность там низинная. Там мы будем отходить дальше от берега и идти к месту назначения более прямым курсом, – пояснил капитан.

Один из моряков, занятых выкачиванием воды, поставил ведро на палубу, подошел к нам и что-то сообщил Протису на незнакомом мне, возможно греческом, языке.

– Отлучусь ненадолго, – сказал мне мой собеседник. – Нужно кое-чем заняться.

Он торопливо прошел вслед за моряком по палубе к главному люку, ведущему в трюм. Я видел, как он быстро и ловко спустился по лестнице и появился внизу через несколько минут. Вид у него был растерянный.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Ничего серьезного, – бодро ответил он и, повернувшись к кормчему, отдал ему приказ. Тот немного повернул руль, и корабль начал приближаться к земле. – Всего лишь предосторожность, – объяснил он. – Команда не успевает вычерпывать воду из трюма.

С полчаса мы стояли рядом в молчании, которое вовсе не было тягостным. Я наслаждался теплом солнечных лучей, приятно согревавших мое тело, слабым покачиванием корабля под ногами и ощущением того, что без всяких усилий с моей стороны приближаюсь к месту назначения. Мою мечтательность вспугнул крик кого-то из черпальщиков: в этом голосе определенно слышался испуг.

Протис снова зашагал к люку, скинул башмаки и опять исчез под палубой. На сей раз он задержался там дольше.

Я понял, что случилась какая-то серьезная неприятность. Палубные матросы, собравшиеся около люка, обменивались встревоженными взглядами. Впередсмотрящий покинул свой пост на носу и присоединился к товарищам.

Я направился туда же и, всмотревшись в полумрак трюма, разглядел нескольких матросов, стоявших по бедра в воде. Все они доставали из-под ног круглые булыжники размером с каравай хлеба и откладывали их в стороны. Я вспомнил рассказ Редвальда о том, что кораблю, для того чтобы хорошо держаться на воде, необходим балласт. Моряки, перекладывающие камни, то и дело нагибались, шарили под ногами, а потом снова возвращались к своему занятию. По трюму, ударяя их по ногам, плавали обломки досок и всякий хлам. Протиса сначала видно не было, а затем он внезапно с громким всплеском показался из воды, набрал в грудь воздуха и снова нырнул. На поверхности лишь мелькнули его босые пятки, и он снова поплыл куда-то под водой по трюму своего собственного корабля.

– Что случилось? – спросил я у одного из матросов, немолодого мужчины с коротко подстриженными седоватыми волосами, одетого в грязную рваную рубаху и потрепанные штаны.

Он понял мой вопрос, заданный на латинском языке, и ответил:

– Ищем, откуда вода хлещет. Течь сильная, не успеваем откачивать.

Один из стоявших внизу поднял голову, увидел над собой силуэты двух голов и что-то сердито крикнул. Двое матросов поспешно опустили в трюм из-за моей спины два ведра на веревках. Их тут же наполнили водой, вытащили, перехватывая веревки, наверх и опустошили за борт.

К нам подошел Аврам. Поговорив со стариком по-гречески, он повернулся ко мне:

– На корабле есть помпа, но она очень старая и сломалась еще по пути к соляному причалу. Потому-то им и приходится бегать с ведрами.

– Но ее можно починить? – спросил я.

Драгоман покачал головой:

– Думаю, что помпа настолько древняя, что сломанную часть просто нечем заменить.

Протис вынырнул из воды, побрел через трюм к лестнице и поднялся на палубу. Он тяжело дышал: его грудь бурно вздымалась. Вода лилась с его насквозь мокрой одежды и собиралась в лужу на нагретых солнцем досках.

– Большая течь, – сообщил он, – и одному богу известно, где она находится.

К нам присоединился и Озрик, помогавший Вало расставлять миски с водой перед собаками, привязанными к борту. Их нужно было держать подальше от клетки тура, потому что они своим лаем приводили огромного быка в бешенство.

– Не может ли быть, что эта течь связана с починкой, которую вы делали прежде, той, что задержала вас у соляного причала? – предположил сарацин.

Юный грек смерил его взглядом, в котором смешались раздражение и снисходительность:

– К сожалению, в ту часть трюма мы не можем добраться. Слишком много балласта на пути.

Озрик остался спокойным.

– Может быть, стоит попробовать прикрыть дыру парусом, растянутым на канатах? Это может ослабить течь и дать нам возможность добраться до гавани, – тем же мягким голосом предложил он.

Тут я вспомнил, что мой друг в молодости плавал на испанских купеческих судах. Наверно, тогда-то он и узнал об этом приеме.

Протис снова посмотрел на него, теперь с неприкрытым удивлением:

– Я слышал, что кто-то делал такие вещи, но сам никогда не пробовал. Вряд ли кто-то из моих людей согласится на такое. Для них это тоже внове, да и не все они умеют плавать.

– Я готов спуститься за борт и поставить парус на место, – невозмутимо вызвался Озрик.

Капитан поджал губы, не зная, что делать. Впервые за время нашего знакомства я заметил в нем неуверенность.

– Придется остановить корабль, который и без того тонет, и потерять драгоценное время. Если у тебя ничего не получится, мы наберем столько воды, что пойдем ко дну, не дойдя до берега, – покачал он головой.

Тут в разговор неожиданно вмешался Аврам:

– Я помогу Озрику, если только кто-нибудь объяснит мне, что делать.

Протис воспользовался подвернувшимся шансом вернуться к роли капитана:

– Суть совсем не сложная. Команда опускает с палубы за борт, рядом с местом течи, запасной парус. Пловцы подводят его к нужному месту, и течь сама затягивает парусину в дыру. Потом мы веревками удерживаем парус на месте и правим в гавань, где можно будет как следует заделать течь.

– В таком случае не будем терять времени, – сказал раданит и принялся стаскивать рубаху.

Молодой грек восхищенно улыбнулся:

– Если у нас получится, будет о чем рассказать в Массалии!

Он крикнул кормчему, чтобы тот привел корабль к ветру, а остальным матросам, чтобы те опустили главный парус и принесли на корму артемон.

Артемоном, как выяснилось, назывался небольшой квадратный парус, который поднимали на особой мачте, находившейся ближе к носу судна. Пока команда готовила его к употреблению в качестве заплаты для днища, я задумался о том, насколько странно, что все мы так спокойны перед лицом угрожающей нам страшной опасности. Ветер почти стих и еле ощущался, солнце все так же безмятежно сияло в безоблачном небе… Без главного паруса корабль почти остановился и едва заметно покачивался на спокойной воде. Чайки продолжали кружить близ судна, почти не шевеля в полете крыльями. Некоторые из них опускались на зеркально-гладкую воду, расправляли на мгновение крылья, а потом складывали их и подплывали ближе, поглядывая на нашу возню глазками-бусинками и рассчитывая поживиться чем-нибудь съестным. Обстановка была совершенно безмятежной, если не считать того, что земля находилась в неприятно большом отдалении. Кроме того, если прислушаться как следует, можно было уловить слабый плеск воды, перекатывавшейся в трюме.

Наш корабль медленно погружался в море.

Озрик и Аврам спустились в маленькую корабельную шлюпку. Обычно она волочилась за кормой, но сейчас ее подтянули к самому борту близ предполагаемого места течи. Оттуда наши товарищи приняли нижний край маленького паруса и направили его так, чтобы он ушел под корпус судна. Когда парус скрылся под водой, они принялись нырять по очереди и подводить его на место. Мы с Вало, перегнувшись через борт, смотрели за их работой. Протис суетился на палубе – то ободрял своих матросов, тянувших привязанные к парусу канаты, то перегибался через борт, чтобы спросить у барахтавшихся в воде людей, как идет дело.

В конце концов Озрик крикнул, что все закончено. Они с драгоманом выбрались на палубу, и сгоравший от нетерпения Протис приказал матросам поднять главный парус, а кормчему – держать курс прямо на берег.

– Тут поблизости есть небольшая закрытая бухта, – бодро заявил он. – Подойдет как нельзя лучше. Там чистое твердое дно, и мы сможем выброситься на мелководье. Разгрузим корабль, завалим его набок и как следует заделаем дыру. Там как раз живут судостроители, они помогут нам.

Судно медленно набирало ход, но всем было ясно, что из-за плещущейся в его брюхе массы воды оно едва-едва ползет. Мы с нетерпением ждали следующего доклада от черпальщиков.

Они не слишком долго испытывали наше терпение. Капитан рванулся на панический крик, буквально ссыпался по лестнице и вскоре вернулся с совершенно серым лицом.

– Ничего не вышло! – прохрипел он. – Течь стала еще сильнее – намного, намного сильнее!

Я взглянул на отдаленный берег и попытался прикинуть расстояние до него. Горы расплывались в знойном мареве, видно их было плохо, но я решил, что от суши нас отделяет еще четыре, а то и все пять миль.

– Как ты думаешь, мы доберемся до земли? – шепотом спросил я стоявшего рядом со мною Озрика.

– Ни за что, – чуть слышно ответил он. – Корабль пьет воду так жадно, что, думаю, потонет еще засветло.

Я повернулся к Протису:

– Мы должны спасти зверей! Не для того мы везли их аж из Нортланда, чтобы они утонули здесь при ясной погоде и в полном безветрии!

Грек запустил обе руки в свои пышные курчавые волосы и неожиданно сделался очень юным и беззащитным.

– В шлюпке для них не хватит места, – замотал он головой.

– А если позвать на помощь? – предложил я, взглянув за корму. Там в отдалении с самого восхода белел одинокий парус.

– Попробуем подать им сигнал, но сомневаюсь, что они откликнутся, – ответил Протис.

Он дал команду старику матросу. Тот оторвал несколько клочьев от старого потрепанного паруса, быстро намочил их в оливковом масле и поджег. Моряки принялись подбрасывать в огонь обрывки просмоленных веревок, и вскоре над нашим обреченным кораблем поднялся тонкий колеблющийся столб дыма.

Добрый час мы следили за далеким парусом, надеясь, что он изменит курс и подойдет поближе. Его положение на воде действительно изменилось, но не так, как мы ожидали: наоборот, он стал удаляться, делаясь все меньше и меньше.

Старый матрос, с которым я разговаривал, злобно выругался.

– Они думают, что мы пираты, – уныло сказал капитан, – и что мы пытаемся подманить их к себе.

– Неужели ничего нельзя сделать?! – воскликнул я.

– Придется покинуть корабль. Другого выхода нет, – признал молодой моряк.

Было уже видно, что наше судно постепенно все глубже и глубже садится в воду. Вода в трюме дошла уже до середины, и корабль своим тяжелым медленным движением походил на умирающего. Матросы, не дожидаясь приказа, побросали ведра и собрали свои скудные пожитки. Двое из них уже спустились в шлюпку, а остальные передавали им свои узлы.

– Возьмем хотя бы кречетов, – умолял я. – Они не займут много места!

У Протиса хватило совести принять пристыженный вид, но он все же покачал головой:

– Увы, нет. Шлюпка и так будет перегружена, а до земли еще далеко. Животных придется бросить.

Тут меня кто-то взял за руку. Обернувшись, я увидел Вало, на лице которого сменяли одна другую страшные гримасы. Происходившие события настолько захватили меня, что я давно уже не уделял ему никакого внимания.

– Вало, мы вынуждены покинуть корабль, – сказал я. – Животных придется бросить здесь.

Сын егеря испустил гортанный звук, похожий на сдавленное рычание, и, крепко держа меня за локоть, потащил по палубе в сторону.

– Для соколов и собак! – заявил он, положив руку на бадью с водой. Это была часть нашего речного парома, которую мы отпилили от него и накрепко законопатили. Я без лишних слов метнулся к Протису. Тот стоял с узлом вещей на плече и был готов покинуть судно.

– Собак и соколов можно увезти на половине лодки! – крикнул я ему.

– Нет, невозможно, – категорически ответил капитан. – Ее или захлестнет водой, или она опрокинется! Мои люди больше не будут ждать. – Он оглянулся туда, где около борта стояли последние несколько человек из его команды. Остальные уже устроились в лодке и разбирали весла.

К нам, хромая, подошел Озрик и заявил, что готов рискнуть и попытаться доставить мелких животных на берег в лодке-бадье. Я взглянул на Аврама:

– А ты не хочешь попробовать?

Драгоман решительно кивнул:

– Своих людей я отправлю с корабельной командой. Они захватят с собой наши ценности.

Протис вскинул руки:

– Вы с ума сошли! Рисковать своими жизнями ради пары птиц и своры псов!

– Нам очень пригодилась бы пара весел, – веско сказал в ответ сарацин.

Капитан прожег его сердитым взглядом, но все же подошел к борту и приказал своим людям отдать нам одну пару весел. Матросы заколебались было, но он сердито рявкнул на них, и они нехотя повиновались. Протис сам принес нам весла и положил их на палубу.

– Возможно, когда мы достигнем берега, корабль еще будет держаться на плаву. Я постараюсь отправить вам на помощь людей, чтобы спасти вас самих и ваших драгоценных зверей, – пообещал он.

Но по тому, как старательно он отводил взгляд, я понял, что грек не рассчитывает, что и корабль, и мы сами продержимся достаточно долго.

Шлюпка с командой двинулась к берегу, а мы все – Озрик, Вало, Аврам и я – схватились за валявшиеся на палубе ведра. После того как мы вычерпали из бадьи часть воды, нам удалось наклонить ее и вылить все остальное. Драгоман отыскал пару досок подходящей длины и приспособил их вместо сидений. Он же ухитрился привязать к борту пару веревок, которые можно было использовать как уключины. Мы же с Озриком топором и ломом пробили дыру в борту корабля до самой палубы. К тому времени, когда мы справились с этими делами, судно осело так сильно, что палуба возвышалась над водой от силы на три фута. Мы легко спустили нашу посудину в море. Она возвышалась над водой на какие-нибудь пять дюймов, но не тонула и не пропускала воду.

Озрик осторожно перебрался в это подобие лодки, и Аврам передал ему соколов в клетках. С пятью белоснежными собаками оказалось труднее. Они норовили прыгнуть с палубы через пролом, и их пришлось удерживать, чтобы они не перевернули лодку. Вало по одной поднимал их и ставил вниз, где за ними присматривал Аврам. Я напоследок посмотрел вокруг. Сын Вульфарда, спустившийся было в лодку, заявил, что должен вернуться, и, никого не слушая, выкарабкался обратно на палубу тонущего корабля. Ранее он уже выпустил из корзин оставшихся кур, а теперь отодвинул засов клетки с белыми медведями, широко распахнув ее дверь, после чего потом сделал то же самое с туром. Покончив с этим делом, он подошел ко мне – я все это время ждал его на палубе, – и мы вместе спустились в лодку.

Оттолкнувшись, мы взялись за весла. Все молчали, не сводя глаз с удалявшегося от нас потихоньку тонувшего корабля, где Моди и Мади выбрались из клетки: они отправились обследовать палубу и заинтересованно обнюхивать все, что на ней валялось. Я лишь совсем недавно научился отличать их друг от друга: Моди передвигался немного не так, как его брат, он заворачивал левую переднюю лапу внутрь. Какая ирония судьбы, подумал я, – научиться различать зверей как раз перед тем, как пришла пора утратить их навсегда! Медведи же быстро добрались до выпущенных Вало на свободу кур. Началась быстрая и весьма результативная погоня. Испуганное квохтанье обрывалось, в воздух поднималась очередная туча перьев, и кто-то из довольных хищников приступал к продолжению трапезы. Тем временем и тур выбрался из своего заточения и, направившись прямиком к куче сена, принялся пировать.

Вало несколько раз порывался встать, чтобы лучше видеть, что происходит на палубе, и мне пришлось прикрикнуть на него, чтобы он не раскачивал лодку. Как ни странно, он без особых признаков волнения смотрел, как его любимые медведи наслаждались последней трапезой. Я подумал тогда, что этот парень, наверное, хотел, чтобы животные встретили смерть в хорошем настроении и на сытый желудок.

Мы гребли непрерывно. Лодка двигалась очень медленно, и, пока мы плыли, солнце заметно спустилось к горизонту. К счастью, море было совершенно спокойным, и нам оставалось лишь сидеть неподвижно, чтобы не кренить нашу утлую посудину, и осторожно передавать друг другу весла. Никто не проронил ни слова.

Я пытался понять, как же примириться с потерей крупных животных. Возможно, нам удастся добраться до берега, но ведь кречеты и собаки ни в коей мере не соответствуют тому замыслу Карла, который я должен был воплотить в жизнь как глава посольства в Багдад. В лучшем случае король может приказать мне опять отправиться на будущий год в Каупанг и заново раздобыть белых зверей. Но вероятнее всего, он попросту откажется от этой затеи. Если дело обернется именно так, мое будущее – и Озрика тоже – при королевском дворце окажется под очень большим сомнением. Карл терпеть не мог неудачников, проваливавших его поручения.

Мои мрачные размышления прервал сарацин:

– Заплата из паруса должна была сильно ослабить течь, – заметил он вдруг.

– Слишком уж плохо Протис содержал свой корабль, – ответил ему Аврам. – Ты ведь сам видел под водой, в каком состоянии обшивка.

– Да, можно сказать, хуже не бывает, – согласился мой друг. – Но если бы мы смогли растянуть под водой парус сразу после того, как я это предложил, может быть, нам и удалось бы довести судно до земли и выброситься на отмель.

Я решил, что Озрик совершенно незаслуженно винил себя в беде.

– Что говорить – что случилось, того не исправить, – попытался я утешить его. – Это я принял решение нанять Протиса с его кораблем. А сейчас лучше озаботимся тем, как бы нам живыми добраться до берега в этом тазу.

Сарацин печально покачал головой:

– Даже в самом гнилом судне не начнется ни с того ни с сего такая сильная течь при совершенно спокойном море и почти полном штиле. Удача отвернулась от нас.

Его заключительные слова будто повисли в воздухе. Я поймал себя на том, что погрузился в размышления: было ли несчастье, случившееся с нашим кораблем, всего лишь случайностью, невезением или чем-то иным? Мне никак не удавалось отогнать от себя подозрение, что оно как-то связано с покушением на мою жизнь, случившемся в Каупанге.

До берега мы добрались уже перед самыми сумерками. К тому времени тонущее судно было так далеко от нас и так низко осело, что мы не видели ровно ничего из того, что там происходило. Можно было разглядеть лишь мачты, и мы предполагали, что оно так и уйдет под воду стоймя. Протис и его люди уже высадились на берег в маленькой бухте и вытащили шлюпку на берег. Вокруг нее уже собралось с дюжину людей. Я решил, что это те самые кораблестроители, о которых говорил молодой капитан. Выше на берегу я видел несколько недостроенных кораблей, стоявших на подпорках, рядом с которыми лежали наваленные в беспорядке доски. Еще дальше громоздились длинные сараи, в которых, как я решил, кораблестроители хранили свое имущество.

Мы находились уже совсем близко к берегу – можно было камнем добросить, – когда Вало, не обращая внимания на мое негодование, вдруг встал во весь рост. Лодка качнулась, и он громко вскрикнул.

Я оглянулся. Мой помощник указывал в море, и его глаза радостно сверкали. Точно на линии между нами и тонущим кораблем, не более чем в полумиле позади нас, виднелись две темные точки.

– Моди и Мади! Они плывут за нами. Так вот почему Вало выпустил их из клетки! – воскликнул Озрик.

– Быстрее! – крикнул я, опомнившись от изумления. – Мы должны опередить и встретить их.

Мы навалились на весла и быстро преодолели оставшиеся ярды. Протис и его матросы, а также несколько местных жителей залезли в воду и вытащили нашу лодчонку на сушу. Озрик прежде всего передал кому-то клетки с кречетами, чтобы их поставили подальше от воды. Собаки выскочили из лодки сами и умчались на берег.

– За нами плывут два больших и очень опасных зверя! – громко объявил я. Кораблестроители уставились на меня во все глаза. Только тут я сообразил, что они вряд ли понимают мой язык. Поодаль на берегу уже собралась небольшая толпа зевак, состоявшая в основном из женщин и детей, – это были, несомненно, семьи плотников. Им, конечно же, было любопытно, что на сей раз принесло море. Я заорал во всю глотку, чтобы привлечь к себе внимание, и ткнул рукой в сторону моря. Белые головы медведей заметно приблизились. Я поразился тому, насколько быстро они могли передвигаться в воде. Было видно, что хищники окажутся на суше прежде, чем я успею досчитать до пятисот.

До меня донесся удивленный ропот, который перешел в тревожный, как только люди сообразили, что видят.

– Аврам, скажи им, что медведи очень опасны и нам необходимо найти место, где их можно будет содержать, – сказал я драгоману.

Один из кораблестроителей оказался сообразительнее прочих. Он бегом кинулся к ближайшему сараю и распахнул его дверь.

Вало уже стоял на самом краю воды и держал в руках свою костяную дудочку. Когда медведи приблизились к берегу, он заиграл на ней. Толпа за моей спиной поредела. Люди спешили отбежать подальше и, лишь сочтя себя в безопасности, останавливались, чтобы посмотреть, что же теперь будет.

Мади и Моди вышли на берег одновременно. Они отряхнулись, разбрызгав в стороны могучие фонтаны воды, пропитавшей их мех, и стали осматриваться. Эти молодые медведи были уже громадными зверями, способными одним ударом могучей лапы сломать человеку хребет. Моди зевнул, показав широкую розовую глотку и заставив испуганно вскрикнуть нескольких смельчаков, решивших рассмотреть животных поближе. Издалека донесся негромкий скрип гальки – это отступали более осторожные зеваки.

Вало, напротив, пошел навстречу медведям, остановился на расстоянии вытянутой руки от них и, глядя на них, стал наигрывать свою простенькую мелодию. Хищники стояли у края воды и водили из стороны в сторону огромными остроносыми мордами. Их тоже очень интересовало происходившее. Сын егеря, не поворачиваясь к ним спиной, стал медленно отступать, пятясь задом и продолжая играть.

Медведи побрели за ним. Вало пятился к открытой двери сарая и все так же медленно вошел в нее. Звери же на несколько мгновений, за которые у меня успело перехватить сердце, остановились у темного входа. Они даже обернулись и снова посмотрели по сторонам, пробежав маленькими глазками по всей толпе наблюдателей. Я не дышал, так как мне было ясно, что, если они решат напасть на людей, остановить их будет невозможно.

Но притяжение музыки оказалось слишком сильным, и они все же вошли внутрь. Хозяин сарая кинулся вперед, чтобы захлопнуть за ними дверь, но я схватил его за рубашку и удержал:

– Не пугай медведей. Пусть они хоть немного привыкнут к новому помещению.

Конечно, местный житель не мог точно понять моих слов, но их смысл оказался ему ясен. Некоторое время он стоял рядом со мной, и мы вместе слушали музыку, которой Вало успокаивал хищников. Потом мы, так же вместе, подкрались к сараю и прикрыли дверь, оставив такую щель, чтобы мой помощник мог проскользнуть в нее, когда сочтет нужным.

Озрик не сдержал вздоха облегчения:

– Можно было бы и догадаться, что белые медведи хорошо плавают!

– Жаль, что мы не можем сказать этого о туре, – ответил я.

Но не успели слова сорваться с моих губ, как толпа вновь удивленно зашумела. Все уставились на лежавшую поперек зеркального моря золотисто-алую дорожку, проложенную заходящим солнцем. На красном фоне черным пятном выделялась голова тура. Бык плыл к земле, точно так же, как и медведи, хотя и заметно отстал от них.

У меня снова екнуло сердце. Я своими глазами видел бешеную ярость, с которой этот зверь растоптал Вульфарда, отца Вало, в кровавое месиво, и теперь меня заранее трясло при мысли о том, какую бойню он может устроить в столпившейся на берегу толпе. Тем более – и это еще усиливало мой страх – что местные жители боялись его куда меньше, нежели двух медведей. Для них, особенно с такого расстояния, тур мало отличался от обычного деревенского быка. Они не могли представить себе его огромного размера и жуткой силы и скорости, с какой бьют его устремленные вперед могучие острые рога. В толпе слышались заинтересованные разговоры, но не было заметно ничего, подобного той панике, которую вызвало появление медведей.

– Отойдите! Отойдите! – побежал я с криком к местным жителям, отчаянно размахивая руками, но встретил лишь непонимание и удивление.

Озрик тоже присоединился ко мне и жестами пытался заставить толпу подвинуться. Но зеваки уперлись и решительно не хотели сходить с места.

Тем временем тур добрался до мелководья и начал подниматься из-под воды. Тут-то по толпе и пронесся дружный изумленный вздох. Плывущий зверь оказался поистине чудовищем. Поднявшись над водой лишь наполовину – шеей и могучими темными плечами, – он приостановился, вытянул шею, задрал морду к небу и испустил громкий рев, эхом разнесшийся среди окрестных скал.

В этот момент Протис восстановил свою подпорченную репутацию. Юноша быстро сбежал на берег навстречу быку, держа в руке большую тряпку. Я подумал было, что наш капитан утратил рассудок. Он же, спотыкаясь и чуть не падая, устремился в воду. Тур сразу же пригнулся и попытался боднуть его смертоносными рогами. Протис, ловко увернувшись, избежал удара, а сам прижался к плечу животного и набросил на его огромную голову тряпку, закрыв при этом зверю глаза.

Тур ошарашенно вскинул голову, но молодой грек закинул руку ему на шею и умудрился повиснуть на ней. Зверь яростно замотал головой, а я словно наяву увидел ту кошмарную сцену, когда он вскидывал в воздух и перебрасывал с рога на рог изуродованное тело Вульфарда, и у меня чуть не подкосились ноги. Но Протис ловко держался позади рогов и, упорно цепляясь за шею гигантского быка, дождался-таки, пока тот притихнет, и снова закрыл ему глаза тряпкой. Внезапно ослепший и растерянный, тур замер на месте.

Тут у меня пробудились смутные воспоминания. Примерно так пахари моего отца заводили в стойла особенно норовистых быков.

– Нужна крепкая веревка! – крикнул я Озрику. Он уставился было на меня непонимающим взглядом, но почти сразу сообразил, что я имел в виду. Мы бросились к одной из куч корабельного снаряжения – Озрик торопился, насколько ему позволяла хромота, – отыскали моток прочного каната и, сбежав вниз по берегу, обогнули тура сзади. К нам на помощь поспешили Аврам и двое его людей: все вместе мы растянули канат и подвели его под колени задних ног зверя, как тетиву лука к оперению стрелы. Почувствовав прикосновение веревки, ослепленный тур двинулся вперед. Он медленно, нехотя вышел из воды, и мы направили его канатом туда, где стояли сараи.

Двое местных поняли нашу затею и, забежав вперед, распахнули двери самого большого и крепкого сарая. Все это время Протис держался возле самого плеча быка, шаг за шагом продвигаясь вперед вместе с ним и следя за тем, чтобы тряпка не сползла с его глаз. Так мы общими усилиями завели тура в его временное жилище и, как только капитан выскочил наружу, крепко заперли двери.

– Если он начнет буянить, этот сарайчик долго не продержится, – сказал я Авраму. – Попроси местных жителей собрать ему сена и принести воды.

Протис был бледен как полотно, и его била запоздалая дрожь. Я подумал, что он может даже упасть в обморок.

– Ты прямо герой, – сказал я ему. – Думаю, твой дед обрадуется, когда услышит, как ты спас всех нас от большой беды.

Моряк вымученно улыбнулся:

– Старик не простит мне гибели нашего последнего и единственного корабля.

Он поднял голову и уставился куда-то мимо меня, туда, где недавно еще виднелся его корабль. Море было пусто. Судно, вероятно, полностью скрылось под волнами. На глазах молодого грека блеснули слезы.

– У моей родни нет денег на постройку нового корабля. А ростовщики не поверят в долг тем, кого преследуют несчастья.

– Что ты собираешься делать дальше? – участливым тоном спросил я.

– Мои люди найдут себе работу на других кораблях, и я тоже смогу устроиться простым матросом, – вздохнул бывший капитан.

У него был настолько потерянный вид, что я протянул руку и ободряюще похлопал его по плечу:

– Сегодня твоя смелость спасла всех от больших бед. Я буду рад, если ты поедешь с нами в Рим.

Протис вздернул подбородок, словно вспомнив о своей прежней гордости:

– Я нанялся доставить вас в Рим и готов исполнять свои обязанности!

Рим

Проходящая вдоль побережья дорога, по которой мы должны были в конце концов попасть в Рим, имелась на итинерарии Аврама. Слуги драгомана доставили на берег и карту, и мой драгоценный бестиарий, и другие наши ценные вещи, но все остальное – складные столы и стулья, палатки и лагерное снаряжение – пропало вместе с кораблем. Для возмещения утраты неиссякаемый Протис, вновь обретший свою кипучую самоуверенность, придумал для нас передвижные дома на колесах. Он уверял, что эти сооружения позволят нам избежать ночевок в хоспициях – кишащих блохами и клопами гостиницах, устроенных для направлявшихся в Святой город паломников. Весьма практичными оказались и клетки на колесах, которые кораблестроители соорудили для тура и белых медведей. Плотники взяли изогнутые брусья, из которых обычно делали корабельные ребра, и сколотили из них каркас для клеток, так что получилось, что наши звери продолжили свой путь в элегантных крытых повозках, похожих на перевернутые лодки. В результате, как заметил Озрик, наш небольшой караван больше всего походил в дороге на странствующий цирк.

Лишь в конце ноября, по холодной и дождливой погоде, мы наконец добрались до предместий Святого города. По совету Аврама я отправился вперед, чтобы отыскать друга Алкуина, номенклатора Павла, и выяснить, может ли он помочь нам отыскать теплое сухое помещение, где наше посольство вместе с животными могло бы перезимовать.

Как и предсказывал раданит, Рим произвел на меня впечатление нескончаемой разрухи. Унылым утром, безрадостность которого усугублялась непрерывным моросящим дождем, я вошел в древний город через ворота в некогда грозном бастионе. Тут и там из-под обвалившейся штукатурки проглядывал трухлявый кирпич, и нигде не было видно ни стражи, ни часовых. Я шел пешком, и у меня не было при себе ничего, кроме рекомендательного письма от Алкуина, но никто не спросил, что мне нужно в городе. Я протиснулся мимо нескольких крестьянских телег с товаром, направлявшихся на рынок, и обогнул кучку богатых путешественников, которые ехали верхом, укрываясь от непогоды подбитыми мехом плащами. Большинство же встреченных мной прохожих составляли семейные группы: мужчины, женщины и дети, ковылявшие под беспрерывной моросью, одетые в домотканое сукно и прикрывавшие головы неуклюжими капюшонами. Многие из них тащили в заплечных мешках скудные пожитки. Какой-то мужчина толкал перед собой тачку, в которой поверх вещей сидели двое детей. По долетавшим до меня обрывкам разговоров было ясно, что все они – паломники из разных мест и стран, направлявшиеся поклониться Святому городу. Но дурная погода пригасила восторг, который им следовало бы испытывать. Любые проявления радости и стремления приобщиться к чудесам безжалостно заглушались детским плачем и ворчанием родителей.

Я углубился в лабиринт улиц, а потом перешел по мосту через реку с очень мутной водой. Мне все время попадались дома, которые некогда были роскошными и величественными, но теперь сделались просто жалкими. В большинстве своем они превратились в трущобы, населенные беднотой. К тому же эти дома были настолько запущенны и так тесно жались один к другому, что я не мог понять, торговый это район или жилой. Респектабельные особняки стояли бок о бок с лавками, складами и скромными жилыми домиками. Время от времени, заворачивая за угол, я видел перед собой полуразрушенные постройки, относившиеся еще к славным временам Римской империи: триумфальную арку, давным-давно не использовавшийся театр, колонну победы, пересохший еще в незапамятные времена фонтан с затейливыми украшениями, общественные бани, где несколько веков никто не мылся. Одну из таких построек – бывший театр – как раз в тот момент старательно разбирали. Толпа каменщиков выворачивала ломами мраморную облицовку, а плиты тут же дробили кувалдами в мелкий порошок, из которого потом должны были сделать цемент. К счастью, рабочие поняли мой латинский язык и объяснили, что мне вовсе не нужно далеко ходить в поисках обители номенклатора, поскольку его самого и еще нескольких папских сановников только что видели поблизости – они осматривали недавно отремонтированную церковь Святой Марии. Каменщики даже отрядили мальчишку, чтобы тот проводил меня.

Церковь с не совсем понятным мне названием – Святой Марии Космединской – разительно выделялась в лучшую сторону из общего городского упадка. Это скромное по размеру здание, стоявшее на краю просторной пустой площади, которая, как я уже успел выяснить, именовалась форумом, определенно казалось ухоженным. Декоративная аркада с семью плавно закругленными сводами придавала фасаду красного кирпича неброское изящество. В прилегающем к церкви переулке сгрудилась толпа слуг, а под портиком, укрывшись от надоедливого дождя, о чем-то совещались четверо или пятеро мужчин, облаченных в темные туники и плащи. Мой проводник указал на одного из них, низкорослого плотного человека с широкополой шляпой на голове, который стоял чуть в стороне от остальных и потирал замерзшие руки. Заметив мое приближение, он поднял голову и, к моему великому изумлению, выразительно подмигнул.

– Я ищу номенклатора Павла, – сказал я, стараясь как можно разборчивее говорить по латыни. От толпы скучавших слуг отделился один: он быстро пошел к нам, несомненно, стремясь отогнать прочь дерзкого незнакомца, вздумавшего досаждать его господину. Мой юный проводник счел за лучшее заблаговременно улизнуть.

– Павел – это я, – заявил сановник, взмахом руки отсылая слугу прочь, – а ты, судя по произношению, скорее всего, Зигвульф, посол из Ахена, о котором мне писал мой друг Алкуин. Я уже не первую неделю жду тебя.

Неожиданно он еще раз старательно подмигнул мне левым глазом. Заметив, что при этом у него перекосилась вся левая сторона лица, я понял, что это непроизвольный тик.

– Прошу вас простить меня за опоздание, – сказал я. – В дороге мы столкнулись с неисчислимым множеством трудностей, которые задержали нас. Я прибыл лишь этим утром. А мои спутники ожидают неподалеку от входа в город.

– От души рад приветствовать тебя в Риме, – объявил Павел. Он говорил немного гнусаво, как будто был простужен, но речь его показалась мне исполненной искренней доброжелательности. – Алкуин просил меня оказать тебе содействие.

– Я не хотел бы причинять вам беспокойство. Но нам нужно побыстрее найти жилье для людей и место, где можно было бы содержать животных, которых король Карл посылает в Багдад, – ответил я, развязывая кошель, чтобы достать оттуда рекомендательное письмо Алкуина.

– Ах да, животные! Конечно, помню! – воскликнул мой новый знакомый, не обращая внимания на свиток, который я протянул ему. – Алкуин писал о них. Мне и самому не терпится их увидеть. И не опасайся побеспокоить меня. Тем более что свои дела в базилике я уже закончил.

Он повернулся к своим спутникам и сообщил, что расстается с ними, так как его призывают другие важные дела, после чего поплотнее нахлобучил шляпу и спустился по ступенькам, сделав мне знак идти за ним. Я заметил, что за нами на почтительном расстоянии последовала добрая дюжина сопровождающих. Номенклатор, вне всякого сомнения, был очень важной персоной.

– Это, в общем-то, не относится к моим обязанностям, но его святейшество требует все проверять и перепроверять, – сказал он мне, когда мы бодрым шагом двинулись по улице. – Он ожидает от перемещения много хорошего. Я же опасаюсь, что это лишь усилит воровство.

С этими словами сановник повернулся ко мне, увидел недоумение на моем лице и немного виновато усмехнулся:

– Прощу прощения. За долгие годы, проведенные при папском дворце, я привык к мысли о том, что все должны знать, что у нас происходит. Нечто вроде шор на глазах. – Он снова рассмеялся. – А ведь неплохая метафора!

– Прошу простить меня, – совсем растерявшись, сказал я. – Что за перемещение должно что-то принести?

– Перемещение святых мощей. Их необходимо перенести в пределы города. Так они окажутся в лучшей сохранности и станут более доступны верующим, – объяснил мой спутник.

Я искоса, не подавая виду, рассматривал его. На вид этому человеку можно было дать около пятидесяти лет, и лицо у него было простоватым, покрытым красными прожилками, с носом, похожим на клубень, и большими мешками под глазами. Его можно было бы принять за пьяницу, однако за грубоватым обликом угадывался незаурядный ум и, как мне показалось, искреннее душевное тепло. Он с первого взгляда стал мне симпатичен.

– Что же это за мощи? – продолжал я расспросы.

– Святых и преподобных мучеников, – с готовностью ответил Павел. – В древности городские законы не разрешали хоронить умерших в городе. Так что тела наших святых были захоронены в катакомбах, которых очень много в пригородах. А сейчас мы пытаемся собрать их и перенести в город, где останки будут храниться в надлежащих условиях и станут доступны для поклонения. И, конечно, появится больше возможностей охранить святые мощи от могильных воров, готовых порубить каждое тело на мелкие кусочки и так продавать любому, кто согласится купить.

Он ткнул пальцем через плечо назад:

– В Святой Марии рабочие выкопали новую крипту. В ней сделали ниши для мощей, которые перенесут из катакомб. А я ходил проследить, чтобы все было сделано как подобает.

– Но мне казалось, что ваши обязанности номенклатора сводятся к разбору обращений к папе, а вовсе не к надзору за перемещением мощей, – удивился я.

– Совершенно верно. Но, к сожалению, я страстно интересуюсь древней историей. Архивы я знаю гораздо лучше, нежели папский библиотекарь, который, откровенно говоря, получил это место по политическим соображениям и не знает ровным счетом ничего. Так что, если возникает необходимость определить, где в катакомбах похоронены мученики, и опознать, кому принадлежат останки, всегда зовут меня. Хотя, если уж быть совсем откровенным, кости, как правило, мало различаются между собой.

– По-моему, базилика Святой Марии должна быть очень хорошим местом для хранения священных реликвий, – заметил я, втайне надеясь, что не допустил бестактности.

– Когда у тебя будет время, зайди внутрь и посмотри сам. Там замечательная внутренняя отделка – мозаики и фрески. Все сделали священники из Византии. Многие так и называют эту церковь – Святая Мария Греческая.

Упоминание о греках заставило меня встревожиться. Я вспомнил о византийском золотом солиде, который один из моих несостоявшихся убийц в Капунге разменял у Редвальда на серебро.

– А много ли здесь живет греков? – поинтересовался я. – Мне говорили, что у пресвятого отца большие разногласия с верхами Византийской церкви.

Павел фыркнул, умудрившись выразить этим звуком сразу и приятное удивление моими познаниями, и неприязнь к затронутой теме:

– Греческие священники-отступники, беглые проповедники, честолюбивые прелаты… Рим просто кишит подобными людишками. Кто-то из них чистосердечен, а у кого-то имеются тайные, подчас далеко идущие планы. Но этих я в основном знаю – многие из них приходят ко мне в надежде на покровительство.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

– Я привратник пресвятого отца, но те, кого, по моему прошению, он удостаивает аудиенции, далеко не всегда обретают чаемое. Прежде чем получить покровительство папы, нужно преодолеть немало других преград.

Его слова очень походили на то, что я слышал от Аврама, когда тот предупреждал меня, что Рим подобен змеиному гнезду. Мне же следовало сохранять осторожность. Я решил, что безопаснее будет перевести разговор на что-нибудь более нейтральное, более близкое к интересам самого Павла.

– Я видел неподалеку, как рабочие разбивали мраморные плиты, содранные с весьма красивого дворца. Неужели такое здесь допускается? – поинтересовался я.

– Такими вещами здесь занимаются не одно столетие, – жизнерадостно ответил номенклатор.

Мы свернули на широкий проспект, над которым возвышалась триумфальная арка шестидесяти футов высотой, с тремя арочными пролетами, которые разделяли колонны из желтого мрамора, увенчанные огромными фигурами людей, задрапированных в тоги. Вырезанные на огромных панелях барельефы изображали сцены войны и охоты, трофеи, богов, римских воинов и разбитых противников. Фризы частично обвалились, и места отсутствовавших кусков были залеплены грязью. В трещинах древней кладки укоренились растения, и высоко над землей зеленели кусты. Все сооружение казалось предоставленным воле стихий и обреченным на разрушение.

Павел ткнул рукой в их сторону:

– Мы стоим на древней Триумфальной дороге. Арку воздвигли пять веков назад в честь военной победы империи. Но уже и тогда эти мраморные панели не были новыми. Их по большей части сняли с других построек и переставили сюда. Мы, римляне, часто забываем о почтительности к прошлому, если это бывает нам выгодно.

Мне бы слушать его повнимательнее, но как раз в этот момент я отвлекся. За триумфальной аркой возвышалось поистине невообразимое сооружение. Номенклатору не было нужды объяснять мне, что это такое. Еще когда я был ребенком, учитель рассказал мне о нем, но я никогда не рассчитывал, что смогу увидеть его собственными глазами. Колизей оказался именно таким, каким я представлял его себе, – он возвышался над землей, как гигантский продырявленный барабан со стенками из трех поставленных одна на другую искусно изукрашенных аркад, увенчанных площадкой. В одном боку барабана зияла дыра – большой участок стены был разрушен, – но, даже невзирая на это, впечатление было потрясающим.

Павел заметил мое изумление.

– Это грандиознейшая постройка всего Римского мира, шедевр архитектуры и строительного искусства, которому пока что нет равных, – сказал он, почти не пытаясь скрыть гордость.

– Да, он просто ошеломляет, – признался я.

Мой собеседник посмотрел на меня из-под полей шляпы, и на его испещренном багровыми пятнами лице мелькнула чуть ли не озорная улыбка:

– Тут-то тебе и твоему посольству и предстоит зимовать.

Решив, что ослышался, я застыл на месте, и Павлу пришлось повторить.

– Вот здесь, – он ткнул вперед пальцем, – вы и будете жить зимой. Места тут хватит и для людей, и для ваших животных.

– Но как же… – начал было я, но осекся.

Улыбка сановника сделалась еще шире:

– Алкуин перечислил мне животных, которых ты везешь. Получив его письмо, я первым делом задумался, куда же можно поместить подобных зверей. Это же все равно что устроить на постой цирк! А потом я сообразил: ведь в самом центре Рима имеется место, сооруженное специально для цирковых представлений и содержания самых странных и удивительных животных.

– Но ведь в Колизее проводились гладиаторские бои?

– И это было, но случались и битвы между дикими зверями и между людьми и зверями. И поэтому в Колизее насчитывается не одна дюжина стойл для разнообразных опасных тварей.

– Неужели их до сих пор можно использовать?

Лицо Павла снова дернулось в конвульсии, а глаз подмигнул, но сам он, не обращая на тик никакого внимания, заговорщически взял меня за рукав:

– Ты можешь и не поверить, но номенклатор, буде у него возникнет такой каприз, может обладать определенным влиянием. Кроме того, внутри Колизей не так внушителен, каким кажется снаружи, с того места, где мы с тобой стоим. Посмотри хотя бы на эти трущобы.

У подножия Колизея действительно громоздилось множество жалких лавчонок и домиков, которые можно было бы в лучшем случае назвать лачугами. Они, как устрицы, облепили стену амфитеатра снаружи. Здесь жители Рима бессовестнее, чем где-либо еще, пользовались наследием своих давних предков.

Номенклатор уверенно направился к одному из множества арочных проходов в стене нижнего яруса Колизея. Свита следовала в нескольких шагах позади нас. Мы прошествовали по сырому туннелю, где смердело гниющим мусором и экскрементами, и оказались на нижнем ярусе зрительских трибун. Похоже, что именно там, где мы стояли, в нескольких ярдах от находившейся прямо внизу арены кровавых событий, некогда размещались самые знатные, почетные зрители. Теперь же зрелище было совсем иным. На противоположной стороне амфитеатра изрядный кусок верхней зрительской аркады рухнул внутрь, и после обвала там осталась уродливая куча каменного крошева. На краю древней арены возвышалась маленькая, простенького вида часовня, сложенная из собранных здесь же камней. Возле часовни, прямо на арене, было устроено кладбище. Могильными камнями служили грубо обтесанные куски разбитых мраморных монолитов. Чуть ли не вся нижняя аркада была переделана под жилища, и от горящих в них очагов тянуло дымом. Верхние ярусы аркад были безлюдны: вероятно, находиться там было небезопасно, но все, что годилось для строительства, унесли оттуда уже давно. Впрочем, кое-что до сих пор валялось на арене неопрятными кучами. Единственный участок, который мог бы соответствовать былому назначению гладиаторской арены, лежал прямо перед нами – огороженная прочным полукруглым, ярдов тридцати в размахе, дощатым забором площадка, очищенная от мусора и ровно засыпанная песком. Обращенные к этой площадке несколько рядов каменных сидений выглядели намного опрятнее, чем все, что имелось вокруг.

– Когда-то здесь помещалось пятьдесят тысяч зрителей, – сообщил Павел, направляясь по полуразрушенной лестнице в очередное помещение. – В наши дни здесь лишь изредка устраивают представления – на этом самом месте. И смотрят их от силы несколько сотен человек.

Я промолчал, пытаясь уложить в голове, насколько сильно – в худшую сторону – Колизей отличался от того, что я представлял себе.

– В дни расцвета Колизея диких зверей держали под землей, – продолжал номенклатор. – Тут была устроена целая система из подъемных люков, разных блоков и других механизмов, благодаря которым животные появлялись на арене, словно по волшебству. Но все механизмы давно поломались или истлели. Ну, а ты сейчас увидишь стойла, которые здесь сохранились.

Мы подошли к тяжелым двустворчатым деревянным дверям, вделанным в высокую стену самой арены. Двери пребывали в очень хорошем состоянии, и на их металлических петлях даже виднелись капельки масла. Номенклатор остановился и выждал, пока один из его слуг, рысцой подбежавший к нам, отодвинул массивный засов и распахнул перед нами обе створки. Войдя внутрь, мы оказались в просторном вестибюле с высоким сводчатым потолком, чистыми белыми стенами и полом, выложенным тщательно подогнанной каменной плиткой.

– Здесь участники представлений дожидались своего выхода, – просветил меня Павел. – Ведь гладиаторские бои были отнюдь не единственным видом развлечений, которыми в Колизее забавляли публику. Здесь провозглашали государственные акты, устраивали пышные шествия, цирковые представления, показывали драмы, в которых разыгрывали легенды из жизни римских богов и богинь, в которых участвовали и наездники на лошадях. Разыгрывали даже морские сражения!

В противоположной входу стороне вестибюля начинался широкий коридор, от которого в обе стороны отходило несколько дверей. Павел подошел к первой из них, широким жестом распахнул ее передо мной и объявил:

– Здесь они держали своих кляч.

Я окинул взглядом просторный, хорошо оборудованный денник. Воздух и свет поступали через маленькое окошко, проделанное в задней стене выше человеческого роста. Имелись здесь и каменные ясли, и даже желоб в полу для стока мочи.

– Это стойло прекрасно подойдет для тура! – радостно воскликнул я.

– Алкуин уверяет меня, что это единственный на свете тур, которого держат в неволе. Я просто горю от нетерпения – так мне хочется увидеть его, – ответил мой спутник. – Здесь есть подходящие помещения для всех ваших зверей. Я прикажу своим людям расчистить место на арене, чтобы зверье можно было выпускать на прогулку, – он зашелся одышливым смехом, – хотя и не одновременно.

– Я непременно напишу Алкуину и сообщу ему о вашей доброте, – пообещал я.

Сановник чуть заметно пожал плечами:

– А для того, чтобы разместить людей, я подготовил один из тех домиков в нижней аркаде, которые мы видели по дороге сюда.

Мы вернулись на арену, где нас терпеливо поджидали слуги номенклатора. К ним присоединились еще двое мужчин, стоявших рядом с большим ящиком, по обе стороны которого торчали длинные ручки. Он показался мне похожим на высокую кровать с балдахином. Что поделать – я никогда прежде не видел носилок.

Номенклатор остановился и повернулся ко мне:

– Один из моих слуг проводит тебя к твоим спутникам. Если что-нибудь понадобится, сразу дай мне знать.

Он вошел в носилки и глубоко откинулся на сиденье. Носильщики взялись за ручки, выпрямились, и рябое лицо Павла оказалось на одном уровне с моим.

– Надеюсь, ты и твои спутники не откажетесь разделить со мной трапезу в моей официальной резиденции? – пригласил меня сановник. – Мне хотелось бы выслушать рассказ о вашем путешествии.

– Я буду очень рад, – ответил я.

– Если не сочтешь, что это слишком рано, я предложил бы завтрашний вечер. Я пришлю кого-нибудь, чтобы вас проводили. И хочу предупредить: старайтесь не ходить по Риму в одиночку, особенно в темное время суток. Не хотелось бы писать Алкуину письмо о том, что с тобой или твоими товарищами случилось что-то нехорошее.

По его команде носильщики тронулись с места. Я провожал глазами моего нового союзника, которого осторожно несли по лестнице, и думал о причинах, заставивших его проявлять такую заботу о моей безопасности.

На следующее утро – столь же серое и пасмурное, как и накануне, но, по крайней мере, без надоедливого дождя – мы ввезли наши повозки с клетками-лодками в город и направились к Колизею. Я тревожился о том, как нам перевести тура в его новую обитель, не подвергаясь при этом чрезмерной опасности, но Озрик очень кстати заметил, что один из ведущих с улицы арочных проходов заметно шире остальных, и указал мне на него. Проход был закрыт массивными воротами, которые, похоже, давно не открывались. Коридор за ними выводил ко вторым воротам, которые открывались прямо на арену. Мы не без усилий открыли сначала первые, а потом вторые ворота, задом наперед провезли через них клетку тура и открыли ее дверь. Освобожденный бык, сердито взревывая, пробежал по коридору, оказался на арене, сделал пару кругов по ней, мотая рогатой головой и высматривая врагов. В конце концов он вошел-таки в тот самый проход, который вел в помещение для артистов, и, с разгону пробежав вестибюль, оказался в том стойле, которое предназначалось для него изначально. Вало, следовавший за быком на почтительном расстоянии, закрыл и запер за ним дверь. Препроводить к новому месту жительства Моди и Мади ему было куда легче.

Дом, который предоставил нам номенклатор, находился на расстоянии броска камня от помещений, отведенных для животных. К тому времени, когда к нам явился слуга Павла, чтобы проводить нас на ужин, мы успели разместить там все оставшееся у нас имущество. Вало идти в гости не захотел: он вызвался остаться с животными, так что к номенклатору отправились со мною Озрик, Аврам и Протис. Провожатый повел нас от центра города, вверх по склону пологого холма в район, который произвел на меня впечатление полной разрухи. Среди руин старых домов копошились тощие куры. Запущенные сады частично были вырублены под небольшие виноградники, а то, что осталось, служило загонами для коз и коров. В нижних этажах зданий, давно лишившихся крыш, держали свиней и другую скотину. И среди всего этого запустения возвышался большой кирпичный дом с портиком, по всей видимости, некогда принадлежавший кому-то из знатных римлян.

Павел встретил нас в просторном вестибюле. Его темная священническая ряса резко контрастировала с яркими узорами мозаичного пола.

– За столом нас будет только пятеро, так что я велел дворецкому подать трапезу в одном из малых боковых покоев, – сообщил он нам.

Я представил ему своих спутников и сразу же поинтересовался, почему вокруг так много необитаемых жилищ.

– Население города быстро сокращается, – объяснил хозяин, направляясь в глубь своего дворца. – Нынче жители предпочитают селиться в центре, поближе к реке, но я никак не могу понять, что их туда тянет. Зимой низинные районы часто заливает наводнениями, и обитателям приходится спасаться на верхних этажах своих жилищ.

Мы вошли во второй зал, оказавшийся еще просторнее первого, и Павел указал на небольшой бассейн прямо посередине мраморного пола.

– Городские акведуки постепенно разрушаются, и воду для питья и приготовления пищи приходится доставлять в бочках на телегах. А здесь мы собираем дождевую воду с крыши, – похвастался номенклатор.

Оштукатуренные стены были покрыты фресками, изображавшими эпизоды из древних легенд. Краски заметно поблекли, но сама роспись сохранилась во всех деталях, и я чувствовал, что Протис с превеликим трудом сдерживается, чтобы не перебить хозяина и не начать рассказывать нам о том, что там нарисовано.

– Дом принадлежит Церкви, и я здесь всего лишь жилец, – сказал Павел. – Папа Адриан решил устроить здесь монастырь. Я организовал счастливцу аббату папскую аудиенцию, и он решил, что лучше будет, если я поживу здесь до тех пор, пока он не накопит денег для перестройки здания. А денег нужно немало.

Он бросил на меня лукавый взгляд, словно напоминая о том, что повседневная жизнь в Риме определяется близостью к власти и умением интриговать.

В сравнительно небольшой комнате, где на стенах были изображены умиротворяющие пасторальные сцены, вокруг стола стояло пять кресел. Я ничего не ел с самого утра, и при виде зеленых и черных маслин в мисках, блюд с сыром и вяленым мясом и ломтей хлеба у меня в животе заурчало от голода. Когда мы расселись, номенклатор принялся церемонно просить прощения за простоту блюд и объяснил, что его повару зимой трудно добывать свежие продукты. Однако к первой перемене нам подали блюдо печеных яиц, затем последовала рыба с острыми соусами, а потом небольшие чашки густого подслащенного молока с каким-то незнакомым мне ароматом. На всем продолжении трапезы слуги, передвигавшиеся за нашими спинами, следили, чтобы ни у кого из нас не опустел винный кубок. Когда убрали последнюю перемену, у меня уже слегка зашумело в голове. Тут-то наш хозяин и повернулся ко мне и, в очередной раз подмигнув глазом на перекошенном тиком лице, сказал:

– Ну а теперь пришло время поведать о вашем странствии.

Завидуя втайне моим товарищам, которым предстояло лишь слушать мой рассказ, я попросил воды, отхлебнул глоток и начал повествование с вызова к Алкуину и последовавшей за ним аудиенцией короля Карла в его личных покоях. Номенклатор слушал меня внимательно, время от времени окидывая взглядом лица остальных гостей и не забывая подавать слуге знак наполнить кубки.

Когда я дошел до неудачи в поисках единорога, Павел кивнул с явным сочувствием:

– Ты искал его совсем не в тех краях. Единорогов находили отнюдь не на севере, а, напротив, в Индии.

– Откуда такие сведения? – рискнул спросить я.

– В архивах имеется упоминание о похожем на быка звере с одним рогом, которого привезли в Рим для представления в Колизее. Зверя выставили против медведя. Медведь победил, – рассказал хозяин дома.

– Это животное было белым? – спросил я. Если в зверинце багдадского халифа имеется белый единорог, дары Карла будут смотреться рядом с ним довольно жалко.

– На этот счет там ничего не говорилось, – ответил номенклатор. – Но прошу тебя, продолжай рассказ. Много ли опасностей вы встретили в столь дальних северных краях?

– Много беспокойства нам могли бы доставить белые медведи. Но оказалось, что Вало, мой помощник, обладает способностью укрощать их.

Озрик деликатно кашлянул:

– Ты забыл о покушении на тебя в Каупанге.

В глазах Павла блеснуло любопытство:

– Ну-ка, ну-ка, расскажи!

Я описал двух злодеев, ворвавшихся с ножами ко мне в комнату. Когда же я закончил, Павел задумчиво произнес:

– Случись это в Риме, я сказал бы, что нападавшие на тебя вовсе не были простыми грабителями.

– Я тоже подумал, что это было подстроено, – ответил я и развязал висевший на поясе кошелек. Оттуда я вынул золотую монету Оффы, которую дал мне Редвальд и которую я хранил как память, и протянул номенклатору. – Этот человек – Оффа, король Мерсии, – был бы рад моей смерти. А сама эта монета принадлежала одному из нападавших и, возможно, была частью аванса.

– Можно мне взглянуть? – вмешался в разговор Аврам. Он сидел по правую руку от меня, и я передал ему монету. – Поразительно, – сказал раданит, повертев ее в пальцах. – Я, конечно, слышал о короле Оффе, но никогда прежде не видел его монеты. Это копия арабского динара, но я подумал бы, прежде чем пускать ее в оборот, торгуя с сарацинами. – Он ухмыльнулся, как будто имел в виду что-то, понятное не всем, и передал монету Озрику: – Ты наверняка поймешь, в чем тут дело.

Пока мой друг рассматривал монету, я недоуменно переводил взгляд с него на Аврама и обратно. Впрочем, продолжалось это лишь несколько мгновений.

– Конечно же, понимаю, – сказал Озрик. – Тут сарацинскими буквами написано имя Оффы. Беда лишь в том, что чеканщик не знал этой письменности и на монете имя перевернуто вверх ногами.

Он вернул мне монету, и я убрал ее в кошелек.

Павел кивнул слуге, и тот проворно убрал со стола чашки из-под молока и подал вместо него тарелки с орехами и сушеными фруктами.

– Тебе повезло, что ты выбрался из этой переделки живым, – заметил номенклатор.

– Меня тогда спас Редвальд, – отозвался я. – А в другой раз нам на выручку пришел Протис – вот он сидит. Нам в путешествии везло на корабельщиков.

– Значит, приключения еще не закончились? – удивился сановник, предвкушая продолжение рассказа, и, выбрав вяленый абрикос, откусил от него небольшой кусочек.

Я картинно описал, как медленно тонул корабль Протиса и как ему самому пришлось с командой спасаться в шлюпках. Когда же я дошел до появления на берегу приплывшего своим ходом тура, Павел в восхищении прищелкнул пальцами.

– Надо же – бык из моря, ни больше ни меньше! – воскликнул он. – Эта легенда изображена на одной из фресок, имеющихся в этом доме. Ведь седьмым подвигом Геракла была поимка Критского быка на острове, где тот обитал. Геракл сделал это по приказу царя Эврисфея, но, когда герой привел зверя к его дворцу в Греции, царь так перепугался, что даже не решился посмотреть на быка. Тогда Геракл выпустил зверя, и тот бесчинствовал в окрестностях Микен, пока его не убил другой герой, Тесей.

– Такой истории я не знал, – признался я. – Мне говорили, что Тесей убил Минотавра в Лабиринте.

Хозяин дома медленно, задумчиво откусил от абрикоса еще кусочек.

– Очень может быть, что Минотавр и Критский бык – это одно и то же. У каждой истории имеются разные варианты.

– Критский бык – это был просто бык, только очень опасный, – не выдержав, встрял в разговор Протис. – А Минотавр был диковинным чудовищем, наполовину быком, наполовину человеком.

– И какая же половина кому принадлежала? – чуть заметно улыбнувшись, осведомился Аврам.

Молодой грек воспринял вопрос со всей серьезностью:

– Минотавра рисуют то с головой человека, приставленной к бычьему телу, то с телом человека, но бычьими головой и хвостом.

– И то и другое крайне маловероятно, – проворчал себе под нос раданит.

Протис явно не услышал этой реплики.

– Минотавр, – продолжал он назидательным тоном школьного наставника, – был порождением королевы Крита, совокупившейся с быком. Она спряталась в чреве деревянного чучела коровы, и бык овладел ею.

Аврам громко хмыкнул, но увлекшийся рассказом моряк снова не обратил на это внимания.

– У людей ведь рождаются иногда самые странные на вид дети, – заявил он. – Наверняка все слышали и о младенцах с перепонками между пальцами рук и ног, как на лягушечьих лапах?

Я подумал, что лучше будет вмешаться, пока Протис не завязал спор с нашим драгоманом:

– Полагаю, мысль о существе с головой быка и человеческим туловищем не стоит отвергать так уж с порога. В бестиарии короля Карла имеется несколько диковинных животных, которые, вероятнее всего, являются плодами неестественного совокупления. Например, камелопард покрыт пятнистой шкурой, как леопард, а обликом похож на верблюда. Он вполне может быть порождением этих двух животных.

Наш маленький спор заинтересовал номенклатора. Он аккуратно положил на стол косточку абрикоса, взял у слуги салфетку и вытер губы.

– На представлениях с дикими зверями в Колизее, о которых я уже говорил, были и камелопарды.

– И что же они собой представляли? – полюбопытствовал я.

– Судя по всему, это были робкие и слабые создания. Двух таких доставили сюда из Африки – путешествие было долгим и трудным – и выпустили на арену. Они принялись метаться в панике, – стал рассказывать сановник. – Потом к ним пустили голодных львов… и толпу ждало сильное разочарование. Львы очень быстро повалили и убили камелопардов, а те даже не попытались защищаться.

– Если бы римлянам довелось увидеть белых медведей, вот тут-то они поразились бы! – важно заявил Протис. Должно быть, вино удалило ему в голову.

– А они видели их, – милостиво сообщил ему Павел. – Мне попалось описание одного представления на арене Колизея, когда в нее напустили воду и сделали несколько озер с островами, на которые пустили белых медведей и тюленей, и римляне смотрели, как медведи охотились на тюленей. Изумительно!

Тут мне пришла в голову новая мысль:

– Не осталось ли от предков каких-нибудь сведений о том, каким образом они содержали медведей взаперти живыми и здоровыми?

Номенклатор сразу сообразил, к чему я клоню:

– Завтра прикажу писцу как следует покопаться в архивах и поискать, не сохранилось ли там каких-нибудь записей об этом.

– Я буду вам глубоко признателен – эти сведения будут очень полезны Вало. Ему ведь еще придется думать о том, чтобы медведи не перегревались, когда мы летом отправимся в Багдад, – ответил я ему.

Разговор ненадолго прервался, и Павел, воспользовавшись возможностью, что-то прошептал своему слуге и вручил ему связку ключей. Тот вышел из комнаты и, вскоре вернувшись, положил на стол перед номенклатором маленький сверток материи, после чего вернул своему господину ключи.

Все мы, заинтригованные, смотрели, как хозяин дома, развернув материю, извлек из свертка тонкую бледно-коричневую палочку длиной в несколько дюймов.

– Что ты об этом скажешь? – спросил он, передавая мне эту вещицу.

Палочка оказалась очень легкой, почти невесомой, как будто ее долго и тщательно высушивали. Присмотревшись внимательнее, я понял, что это туго скрученная в спираль полоска коры.

– Понюхай, – посоветовал мне Павел.

Я поднес палочку к носу, потянул воздух, почувствовал тонкий, приятный, чуть маслянистый запах и через мгновение сообразил, что именно так пахло подслащенное молоко, которым нас угощали.

– Это из моей кухни, – пояснил сановник. – Очень дорогая вещь, поэтому повар держит ее под замком.

– И что же это такое? – спросил я, снова втягивая в себя приятный незнакомый запах.

– Полагаю, в бестиарии, о котором ты упоминал, имеется раздел, посвященный замечательным птицам, – сказал Павел, одновременно улыбаясь и подмигивая.

Я кивнул:

– Там, в частности, рассказано о кречетах. Те, которых мы везем, особые – белые.

– А какие-нибудь другие птицы там упомянуты? – спросил мой высокопоставленный собеседник.

– Насколько я помню, журавли, орлы и еще маленькие черно-белые птички, которые могут предсказывать смерть королей.

– А что-нибудь о птичьих гнездах там рассказывается?

– О гнезде феникса. Когда на него попадают солнечные лучи, оно занимается пламенем, и феникс сгорает в прах, из которого появляется птенец следующего феникса.

Номенклатор хохотнул:

– Значит, ты не заметил птицы, которая куда полезнее феникса. В противном случае ты не удивлялся бы прутику из ее гнезда.

Тут я, наконец, вспомнил еще одну интересную страницу бестиария:

– Ну, конечно же, коричная птица!

Павел улыбнулся:

– В отличие от феникса, коричные птицы существуют не в единичном экземпляре, хотя где именно они живут, точно неизвестно. Для постройки своих гнезд они собирают ветки определенных деревьев. Торговцы специями посылают слуг, и те кидают камни, пока не собьют гнездо на землю, после чего собирают прутья из этих гнезд, которые потом продаются на рынках благовоний.

Сановник обвел взглядом, одно за другим, лица всех сидевших за столом и добавил:

– Мы не можем отрицать того, о чем свидетельствуют наши собственные чувства – обоняние и вкус. Корица существует, и ее запах улучшает качество пищи. Если вы увидите в своем странствии живую коричную птицу или какое-нибудь еще из редких существ, описанных в бестиарии Карла, я хотел бы, чтобы вы рассказали мне об этом на обратном пути из Багдада. Это послужит более чем достойным воздаянием за любую помощь, которую я смогу оказать вам, пока вы находитесь в Риме.

Эти слова следовало понимать как деликатный намек на то, что наша трапеза окончена. Мы поднялись из-за стола, но, когда мои товарищи направились к выходу из комнаты, Павел отвел меня в сторону.

– Хочу сказать тебе кое-что еще, Зигвульф, – произнес он вполголоса. В тоне его не было слышно ни тени прежней веселости. – Судя по рассказу о путешествии, твое посольство уже столкнулось с более чем изрядным количеством трудностей и опасностей. Тебе знакомы пословицы Плавта?

Я покачал головой.

– Это был один из самых знаменитых старинных драматургов Рима. Именно Плавт написал: «Часто великие таланты скрыты в безвестности». – Лицо номенклатора дернулось в очередном приступе тика. – Но в безвестности скрываются не только великие таланты, но и умные враги.

Поспешая вслед за своими спутниками, я попытался понять, имеют ли подозрения Павла под собой какую-то реальную основу или он просто-напросто слишком долго прожил в городе, где сама жизнь складывается из интриг и заговоров.

Номенклатор не бросал слов на ветер. Через двое суток его гонец доставил в дом у подножия Колизея, где мы обосновались, список различных кормов, которыми в старину успешно кормили белых медведей. К моему изумлению, в нем оказались капуста, салат, яблоки и даже репа и горох. Поиски в архивах помогли установить очень любопытную вещь: смотрители зверинцев Колизея считали, что медведям для здоровья наряду с мясом и рыбой полезны овощи и фрукты. Павел приложил к посланию и свою записку, в которой извещал, что, если мы сообщим ему о своей потребности в провианте, его слуги буду ежедневно доставлять его нам. Кроме того, гонец передал мне грамоту с большой красной восковой печатью, на которой были оттиснуты два скрещенных ключа – знак папской канцелярии. Меня с одним из моих спутников приглашали в собор Святого Петра на праздничную службу. Я с изумлением прочитал документ, потом перечитал его еще раз и лишь после этого обратил внимание на дату. Служба должна была состояться в конце декабря – в день Рождества.

Я предпочел бы пойти туда вместе с Озриком, но как раз в рождественское утро тот слег в лихорадке, и поэтому я, задирая голову, рассматривал позолоченные балки церкви, воздвигнутой на месте погребения святого Петра, в обществе Аврама. Крыша находилась самое меньшее в сотне футов над землей, а внутри храм был поистине громадным, намного больше всех, какие мне доводилось видеть прежде. И все же, возможность побывать на праздничной службе, которую проводит сам папа римский – о которой простой народ мог разве что мечтать, – была настолько заманчива, что нас с драгоманом со всех сторон плотно стиснуло в толпе церковных иерархов и светской знати, тоже удостоенной почетного приглашения.

Два часа все мы ожидали официального выхода папы. В это время не происходило ровным счетом ничего, и я заскучал. Оставалось лишь глазеть на мраморные колонны и изворачиваться, чтобы получше рассмотреть место, где находилась сама священная усыпальница. Все свободные поверхности были покрыты изящными орнаментами в виде золотых листочков. Стену апсиды украшала огромная мозаика, посередине которой был изображен Христос, вручавший свиток святому Петру. По левую руку Иисуса стоял святой Павел. Серебряный сводчатый потолок пересекала балка, к которой было подвешено гигантское паникадило с множеством ярко горевших, несмотря на дневное время, масляных ламп. Вся апсида сверкала и переливалась тысячами огней, отражающихся в золоте, серебре, эмали и мозаике.

– Эта лампа называется фарос, – прошептал мне на ухо Аврам, увидев направление моего взгляда. – Говорят, что в ней больше тысячи огней. И лампа, и триумфальная арка из чистого серебра – это дары папы Адриана Церкви.

Я открыл было рот, намереваясь сказать, что папа, наверное, неслыханно богат, раз может делать такие роскошные подарки, но тут загремели трубы, извещая о появлении главы Церкви.

Вся толпа повернулась к входу в базилику, а невидимый хор, который все это время чуть слышно что-то напевал, грянул оглушительную песнь.

Людские головы закрывали мне обзор, и я видел только серебряный с золотом, обильно усеянный драгоценными камнями крест высотой в три фута, укрепленный на позолоченном древке. Крест, слегка покачиваясь, плыл высоко в воздухе вдоль нефа, в сторону усыпальницы святого. Время от времени он исчезал из виду, скрываясь за пурпурными или золотыми полотнищами, висевшими между мраморными колоннами по обе стороны нефа. Чтобы лучше видеть, я протиснулся немного вперед и встал на постамент основания колонны.

Возглавлял процессию хор певчих, облаченных в длинные белые с золотом мантии, воодушевленно певших в унисон со вторым, невидимым, хором. За певчими шел человек, несший большой крест, а следом двигался второй с таким же шестом – правда, крест на нем был поменьше, из чистого золота. Под крестом с перекладины свешивалось большое прямоугольное полотнище пурпурного бархата, на котором золотом и драгоценными камнями были вышиты два переплетенных символа. Присмотревшись, я распознал буквы «хи» и «ро», которыми обозначалось имя Христа, – эту премудрость когда-то крепко вбил в мою голову отступник-священник, бывший моим наставником в моем давнем детстве.

– Лабарум, – сказал Аврам, вскарабкавшийся на приступку рядом со мной. – Знамя и символ Римской империи.

Церковные иерархи, важно шествовавшие мимо нас вслед за знаменем, поражали роскошью облачений. Просторная туника из сияющего белизной шелка у каждого была отделана золотой и пурпурной каймой, а длинные расшитые тоги были прихвачены на плече большими брошами, сверкавшими самоцветами. Несколько человек шли простоволосыми, сверкая выбритыми тонзурами, но у большинства головы были покрыты черными и алыми квадратными шапками. Некоторые помахивали кадилами на золотых цепочках, от которых поднимались облачка дыма, а другие несли бархатные подушки, поверх которых лежали различные священные реликвии: связки ключей, священные книги, чаши и вазы.

– Адриан ценит поклонение образам, – с неодобрением в голосе пробормотал Аврам, когда один из священников, идущих в процессии, поднял над головой изображение святого, которое нес обеими руками, и повернул его сперва налево, а потом направо, чтобы его было видно всем собравшимся. В свете масляных ламп, висевших вдоль нефа, блеснули золото и эмаль.

Тут в процессии образовался небольшой разрыв, а потом я увидел номенклатора Павла. Люди, среди которых он шел, выглядели куда скромнее: они были одеты в темные сутаны и шли с торжественным выражением, застывшим на лицах, сложив перед собой руки пальцами вверх. Все они больше походили не на епископов, а на писцов или стряпчих.

– Папские сановники, – едва шевеля губами, пояснил мне Аврам.

Звук обоих хоров усилился в мощном крещендо, и я, наконец, смог мельком увидеть папу Адриана. Он уже миновал половину длины придела и шел, глядя прямо перед собой: его продолговатое аристократическое лицо казалось безмятежным и сосредоточенным. Единственным послаблением, которое он позволил себе по случаю зимних холодов, был короткий ярко-алый плащ с воротником, подбитый белым мехом. Под ним же, как и у всех остальных, на нем была длинная туника, поверх которой он, единственный из всей процессии, носил длинную, вышитую золотом столу. Пусть Адриан и был глубоким девяностолетним старцем, но шел он твердым шагом и даже в своем возрасте оставался видным мужчиной. Шедшие по обе стороны высокие сановники в темных одеждах поддерживали его под руки, ловко делая вид, будто лишь почтительно прикасаются к своему господину. Папа был на полголовы выше обоих, а остроконечная шапка, венчавшая его голову, лишь подчеркивала его высокий лоб и чеканные черты лица. Он показался мне похожим на постаревшую, но по-прежнему не знающую жалости хищную птицу.

Меня вдруг дернули за полу, да так, что я не удержался на выступе. Обернувшись, я увидел дородного прихожанина, глядевшего на меня с недовольной гримасой на лице. Я загораживал ему вид. Точно так же он скинул с удобного места и Аврама. Я рассыпался в преувеличенных извинениях и отступил подальше в толпу, откуда, увы, не видел уже ровным счетом ничего. Пение смолкло, из чего я сделал вывод, что процессия достигла усыпальницы. Потом в толпе зашикали, и раздался сильный внятный голос священника, обращавшегося к верующим. Служба началась.

– По сравнению кое с кем в процессии номенклатор выглядит довольно жалко, – сказал я Авраму, когда мы с ним через несколько часов направлялись домой, в сторону Колизея. От базилики нужно было спуститься к реке через район, застроенный сравнительно новыми деревянными домами, многие из которых служили гостиницами и приютами и предназначались для посещавших город паломников.

– Внешность обманчива, – ответил мой спутник. – Приближенные папы обладают большой властью. Двое сановников, которые вели его под руки, – его родственники. Один из них – примицерий нотариев, а второй – секундарий, глава канцелярии и заместитель первого. Адриан хочет, чтобы один из них унаследовал его пост: так он останется в семье.

– Ты очень хорошо осведомлен, – заметил я.

Раданит пожал плечами:

– Всего лишь держу ухо востро. А все слухи сводятся к тому, что, когда папы Адриана не станет, следует ждать волнений.

– Есть и другие претенденты?

– Несколько.

– Алкуин предупреждал меня, что может случиться что-то подобное. К счастью, нас эти события не заденут, – сказал я.

Драгоман плотнее завернулся в плащ. Ближе к вечеру поднялся леденящий ветер, и в воздухе ощутимо запахло дождем. Скоро должно было начать смеркаться.

– Они очень даже могут нас задеть, – сказал Аврам, по обыкновению, тщательно подбирая слова. – Всем известно, что Адриан и король Карл – верные союзники. Карл даже называет Адриана отцом.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, излишне, пожалуй, резким тоном. Должен признаться, что меня уязвило то, что драгоман разбирается в политических делах лучше, нежели я.

Раданит вновь пожал плечами:

– Это же всем известно! Не исключено даже, что Адриан уже мог заручиться обещанием Карла поддержать на выборах следующего папы кого-то из представителей его рода.

– Ну, это всего лишь предположения, – заметил я.

– У римлян очень живое воображение. Особенно когда дело касается подготовки заговора.

– И все же я не понимаю, каким образом это может затронуть наше посольство.

Аврам остановился и повернулся ко мне – его темные глаза встретились с моим взглядом:

– Что, если кто-то захочет подать Карлу намек, что ему не следует вмешиваться в дела Рима? Как будет проще всего это сделать?

Тут я, наконец, сообразил, что он имеет в виду, и во мне сразу же шевельнулось нехорошее предчувствие:

– Сорвать отправленное им посольство!

– Совершенно верно.

– Аврам, ты становишься таким же недоверчивым и подозрительным, как и те римские любители заговоров, о которых ты только что упоминал. – Я попытался говорить шутливым тоном, но на душе у меня было неспокойно. – Нельзя же заглядывать в каждый переулок и смотреть, не затаились ли там враги!

Дальше мы шли молча. Я думал о том, что только что сказал мне драгоман, и против воли озирался по сторонам. Сумерки уже наступили и быстро сгущались. Что там говорил Павел? «Не ходите по улицам без охраны после наступления темноты…» Я прибавил шагу, с удовольствием отметив про себя, что мы находились на улице, где по обе стороны тянулись гостиницы. Навстречу нам шла кучка людей: они свернули в какую-то дверь, лишь немного не дойдя до нас. По одежде я опознал в них чужеземных паломников. Они громко переговаривались пьяными голосами, шутили и смеялись. Я же со внезапным содроганием опознал их речь. Эти люди говорили меж собой на моем родном англо-саксонском языке.

Дотерпев, пока мы не удалились настолько, что они точно не смогли бы ничего услышать, я сказал раданиту:

– Знаешь, откуда вон те люди? Из Англии.

– Так это и был постоялый двор для английских паломников. Они живут там почти даром – несколько лет назад один из английских королей сделал щедрое пожертвование, – стал рассказывать Аврам и вдруг умолк. Еще не совсем стемнело, и я разглядел, как изменилось выражение его лица, когда он осознал смысл моего замечания. – Ты считаешь, что это может иметь какое-то отношение к монете, которую ты показывал, когда мы ужинали у Павла? – спросил он, прищурив глаза. – Чеканки короля Оффы?

– Я и подумать не мог, что его людей можно будет встретить здесь, в Риме.

Настала очередь драгомана успокаивать меня:

– Ну вот, теперь уже ты готов видеть заговоры и покушения за каждым углом! Твои соотечественники ездят сюда десятками, особенно чтобы присутствовать на рождественских торжествах.

Мы пошли дальше, и я так и не смог отогнать от себя неприятную мысль о том, что даже здесь, в Риме, Оффа способен дотянуться до меня. Три месяца, которые нам предстояло провести здесь, утратили всякую привлекательность. Чем скорее мы возобновим путь в Багдад, тем лучше.

Месяцы между тем тянулись своим чередом. Январь и февраль выдались холодными, небеса почти все время были затянуты свинцово-серыми тучами. Из-за дождя, который продолжался неделю без перерыва, река разлилась и затопила низинные районы города. Вода поднялась выше человеческого роста, и местным жителям пришлось перебраться в верхние этажи – точь-в-точь, как говорил номенклатор. Колизей наводнение затронуло лишь слегка, хотя на арене, бывало, образовывалось озеро глубиной в несколько дюймов, и мы не могли выводить животных на прогулку, так что им приходилось оставаться в стойлах. Все это время за ними хорошо приглядывали. Белые медведи радовались зимнему холоду. Вало кормил их мясом, рыбой и овощами, и сведения, которые писцы Павла отыскали в архивах, подтвердились как нельзя лучше. Моди и Мади благоденствовали, наслаждаясь сырой промозглой погодой. Кречеты тоже прекрасно себя чувствовали, а однажды утром Вало пришел ко мне и, улыбаясь от радости, сообщил, что одна из собак принесла четверых щенков. Два из них оказались чисто белыми, так что свора, которую мы вывезли из Каупанга, увеличилась. Оставшиеся двое щенков были покрыты черными и коричневыми пятнами, и, как только мать перестала кормить детенышей, Вало подарил их нанятым скотникам, на которых приходилась главная часть неприятной работы по уборке стойла тура. Нрав у быка за прошедшее время нисколько не улучшился.

Слухи о наших экзотических зверях широко разошлись по Риму, и, когда мы выводили их на прогулку, вокруг обычно собирались зрители. Самый большой интерес вызывали белые медведи. Римляне целыми семьями восседали на скамьях Колизея, наблюдая, как Моди и Мади лениво бродили по арене, и мне приходилось нанимать людей, чтобы те останавливали мальчишек, которые норовили дразнить хищников и кидаться в них камнями. Удостаивали нас внимания и многочисленные представители римской знати, восхищавшиеся кречетами, с которыми Вало продолжал ежедневно заниматься. Птицы, кружившие над огромной чашей Колизея, казались еще прекраснее, чем на природе. На тура, который все так же ревел, фыркал, брызгал пеной изо рта и яростно вращал глазами, все наши посетители реагировали одинаково: с благоговейным ужасом. Наш покровитель Павел однажды осчастливил нас визитом, продолжавшимся где-то с час, но вообще мы видели его редко. Его дворецкий нашел нам повара из местных и домашнего слугу, так что я согласился, когда Аврам пожелал переселиться вместе с тремя своими спутниками в дом одного из своих соплеменников и единоверцев. Теперь у всех четверых наших раданитов появилась возможность постоянно есть пищу, приготовленную на их вкус и по правилам их веры. Протис время от времени отлучался, чтобы навестить живших в Риме знакомых, а мы с Озриком частенько гуляли по городу и осматривали его красоты. Случалось, что мы договаривались о встрече с Аврамом, и он служил нам провожатым, или же руководствовались маленькой книжкой для паломников, которую я купил у торговца близ входа в базилику Святого Петра. В ней перечислялись усыпальницы немыслимого множества святых. Мы добросовестно выстаивали очереди жаждущих увидеть священные мощи или обозреть реликвии. И неизменно, стоило нам выбраться из темной крипты на свет или выйти за порог церкви, нас атаковали уличные торговцы и разносчики, уговаривавшие купить у них медальон или знак паломника.

Наша жизнь в Риме шла так спокойно и размеренно, что к началу марта я стал думать, что страхи Аврама по поводу возможных покушений на наше посольство не имеют под собой оснований. Однажды вечером, после приятного солнечного дня, мы с Озриком вернулись домой позже, чем обычно, усталые и со стертыми ногами. Во всех окрестных домах уже закрыли ставни и погасили огни. Вало уже лег спать, наших слуг видно не было, и я решил, что они отправились по домам. Мы с другом разошлись по своим комнатам. Я лег спать в исподнем, так как звездная ночь была очень холодной, и погрузился в глубокий сон без сновидений. Однако через некоторое время меня разбудил лай собак. Я прислушался, лежа в постели. Собаки имелись в нескольких домах, расположенных в Колизее, – и сторожевые, и даже домашние. По ночам они то перелаивались, то выли и частенько мешали всем спать. Но шум, разбудивший меня, был необычным: я распознал характерное тонкое отрывистое тявканье собак, привезенных нами из Каупанга. Подобные звуки они издавали в состоянии крайнего возбуждения. Странным было и то, что лай раздавался совсем близко. Мы всегда запирали собак на ночь в отведенном им помещении, глубоко в коридоре под трибунами арены, и любые звуки, долетавшие оттуда, были чуть слышными. Я решил было, что Вало плохо запер их дверь и они вырвались. Так что я поднялся, накинул кое-какую одежонку, вышел из своей комнаты и открыл входную дверь, чтобы разобраться, почему наши питомцы так нервничают.

Открывшееся зрелище поначалу меня озадачило. Дом, в котором мы поселились, был построен на одной из бывших террас для зрителей, и сейчас я глядел сверху вниз на арену, находившуюся всего в полусотне шагов от меня. Воздух был совершенно неподвижен. Над выщербленной чашей Колизея висела яркая луна в три четверти. Ее холодный свет был так силен, что на рядах зрительских мест напротив меня лежали глубокие черные тени. Белым псам полагалось бы находиться в своей псарне, но вся свора оказалась на песке арены – они неистово лаяли, носились кругами, кидались вперед и поспешно отскакивали от чего-то, находившегося близ высокой противоположной стены арены и невидимого в глубокой тьме. Больше всего происходящее походило на то, что собаки атаковали какого-то чужака. С места, где я находился, было видно, что одна створка тяжелых дверей, преграждавших вход в наш зверинец, распахнута настежь. Мне пришло в голову, что туда забрался вор, намеревавшийся украсть кречетов, и я побежал вниз по ступенькам на арену, чтобы отозвать собак. Но тут в тени что-то шевельнулось. Я остановился как вкопанный, и волосы у меня на затылке поднялись дыбом. Из темноты показался тур. В призрачном свете луны черный силуэт быка казался еще страшнее, чем обычно. Лай усилился мощным крещендо, и один из псов вновь метнулся вперед, пытаясь укусить тура за ногу. Тот резко опустил голову, выставив рога, и мотнул ею в сторону. Вероятно, острый конец рога зацепил пса за бок – он громко взвизгнул и кинулся в сторону. Тур рысцой выбежал на середину арены и остановился там, покачивая из стороны в сторону опущенной головой и высматривая следующую жертву.

– Как это чудовище могло вырваться на свободу?! – услышал я чей-то голос за спиной и, оглянувшись, увидел рядом с собой Озрика. Он мрачно рассматривал происходившее на арене.

– Понятия не имею. Ты не видел Вало? – спросил я друга. Он лишь покачал головой.

По каменному полу громко захлопали сандалии, и появился Протис. Он сбежал по ступенькам с такой скоростью, что чуть не сбил нас с ног, и застыл рядом с нами, с восторженным ужасом глядя на тура.

– Отыщи Вало! – резко приказал я ему. – Нужно придумать, как загнать тура обратно в стойло.

Но тут как раз появился сам сын егеря. Он спускался по лестнице и, как мне показалось, нетвердо держался на ногах.

– Вало, ты здоров? – обратился я к нему.

– Наверно, съел что-то дурное. Но скоро поправлюсь, – ответил тот.

– Как тур смог выйти? – спросил его грек.

Сын Вульфарда уставился на тура, который расхаживал по арене, не обращая внимания на бесновавшихся собак.

– Не знаю. Я запер их всех, как обычно.

Я, наконец, принял решение:

– Вало, отправляйся в кровать. А мы втроем будем караулить здесь, пока не рассветет. Нужно проследить, чтобы никто не зашел на арену и не пострадал. А потом мы придумаем, как заманить тура в стойло.

– А как же собаки? – спросил Протис. – Они-то очень даже могут пострадать!

– Если у них есть хоть капля ума, они сообразят, что не следует лезть к нему на рога, и до утра как-нибудь продержатся, – ответил я.

Едва я успел договорить, как Вало издал странный сдавленный стон. Он глядел на полуоткрытую дверь, за которой должны были спокойно сидеть наши звери. Дверь качнулась, и в проеме появилась бледная тень. Кто-то выпустил на свободу не только тура и собак, но и белых медведей. И один из них собирался тоже выйти на арену.

В это мгновение и без того ужасающая ситуация превратилась в кошмар наяву. Я нисколько не сомневался в том, что нам сейчас предстоит увидеть смертельную схватку между медведями и туром. Ей предстояло в точности повторить те кровавые представления, которые древние устраивали здесь, в Колизее, стравливая экзотических зверей между собой. Кто кого прикончит – тур ли медведей, медведи ли тура, – предугадать было нельзя, хотя я втайне надеялся, что медведи возьмут верх. Моди и Мади были самими ценными из наших животных. Если хоть один из них погибнет или окажется покалечен, потеря будет невосполнимой. С теми животными, которые останутся после этого, дар, полученный халифом от Карла, не будет представлять собой ничего особенного.

Вало кинулся мимо меня так неожиданно, что я не успел даже слова сказать. Он перекинул ногу через невысокий парапет, на мгновение уселся на стенку и не то соскочил, не то свалился на песок. Беспокойство о благополучии медведей заставило его полностью забыть о здравом смысле. Из-за двери высунулись голова и плечи медведя, а затем животное приостановилось и принялось разглядывать происходившее на арене. Разглядев немного подвернутую внутрь лапу, я понял, что это Моди. За ним угадывалось еще какое-то движение, и внезапно появилась морда Мади. Вало бросился к медведям без ничего, даже без дудочки, которой обычно успокаивал их. Ему предстояло одними голыми руками уговорить их вернуться в свое помещение, я с ужасом подумал, что, если им вздумается напасть на него, парень наверняка погибнет.

Но прежде ему еще нужно было добраться до двери. Тур заметил бегущего человека, развернулся и опустил голову. Вало предвидел опасность и кинулся в сторону. Но попытка сына егеря была тщетной. У него не было ни единого шанса проскочить мимо быка и добраться до двери. Он остановился и повернулся к страшному зверю, убившему его отца.

У меня пересохло во рту.

Неожиданно Протис с громким криком оттолкнул меня, одним прыжком перелетел через парапет и, не удержавшись на ногах, упал на колени на песок. Впрочем, он тут же вскочил и снова заорал во все горло и замахал руками, чтобы привлечь внимание тура к себе. Чудовище действительно развернулось к нему. Протис испустил еще один крик, а потом через голову сорвал с себя рубаху и замахал ею перед гигантским быком. Он дразнил страшного зверя, отманивая его от Вало, который, постояв неподвижно ровно столько времени, сколько требуется сердцу, чтобы ударить два раза, со всех ног помчался к медведям.

Время, казалось, застыло. Молодой моряк продолжал дразнить быка, и к нему вскоре сбежались собаки. Охваченные возбуждением, они с лаем скакали вокруг грека. Рядом с ними он походил на охотника в окружении своей своры.

Я кинул быстрый взгляд на Вало. Он успешно добрался до двери и теперь упирался обеими вытянутыми руками в голову Моди, пытаясь заставить могучего зверя отступить и развернуться.

А подо мной топал по земле тур – он вздымал копытами песок арены, но все еще оставался на месте и разглядывал Протиса. Он помахал громадной головой из стороны в сторону, а потом вскинул ее вверх, словно разминался перед нападением. А потом чудовище пригнуло голову к земле и, напружинив мускулистый круп, ринулось вперед. Я уже видел, с какой ужасающей скоростью может передвигаться эта громадина, – в лесу, когда она промчалась мимо меня, преследуя Вульфарда. Но даже невзирая на это, я был потрясен тем, насколько быстро бык преодолел расстояние, оделявшее его от грека. Только что он был в десяти ярдах – и вот уже оказался совсем рядом! Протис, видимо, собирался ослепить быка своей рубахой. Но то, что удалось ему ярким солнечным днем на морском берегу с туром, уставшим от двухмильного плавания, здесь получиться не могло. Огороженная арена была досконально знакома огромному быку, он был сыт и здоров, а лунный свет не позволял человеку точно оценивать расстояния. И, что хуже всего, в той ненависти, которую тур проявлял по отношению к людям, ощущалось олицетворенное зло. Можно было подумать, что все те месяцы, которые ему пришлось провести в заточении в клетке во время нашего долгого путешествия, воплотились у него в неистовую жажду убийства.

Как ни удивительно, Протису удалось избежать удара. Он отпрянул в сторону, и тур, промчавшись мимо него, пропорол рогами лишь воздух. Однако зверь в мгновение ока повернулся, снова наклонил голову и вторично атаковал свою жертву. На сей раз бывший капитан не стал даже пытаться остановить быка, размахивая рубахой. От высокой деревянной стены, огораживавшей арену, его отделяло лишь несколько ярдов. Бросив рубаху, грек повернулся, в два прыжка добрался до стены и высоко подпрыгнул, стараясь ухватиться обеими руками за верхний край. Это ему удалось, и он повис, да еще и вовремя подтянул ноги – рога тура вонзились в доски как раз под ним: я отчетливо слышал громкий треск дерева.

Тур отступил, встряхнул головой, как будто его слегка оглушило, и отвернулся. Неспешно отбежав на несколько ярдов, он вновь повернулся к Протису и застыл на месте. Юный грек висел на стене на обеих вытянутых руках и пытался посмотреть через плечо на чудовищного зверя. Было ясно, что злокозненный бык выжидал, пока ненавистный человек сорвется и упадет.

Мы с Озриком бегом устремились к нижним рядам зрительских скамеек. До Протиса было каких-нибудь двадцать ярдов. Если мы успеем добежать, то сможем схватить его за запястья и втащить наверх, в безопасное место. На бегу я успел бросить безнадежный взгляд в сторону двери, возле которой в последний раз видел Вало. Дверь была закрыта. Ему каким-то образом удалось остановить медведей и увести их внутрь, но о том, что произошло там, можно было только догадываться.

Мы почти добежали до Протиса: мне оставалось сделать лишь пару шагов, когда он все же сорвался вниз. Может быть, моряк пытался подтянуться на парапет и не рассчитал усилия, а возможно, его ладони вспотели и соскользнули. Он упал, когда мы уже почти дотягивались до него, и нам осталось лишь в ужасе смотреть сверху вниз. А там грек мгновенно вскочил на ноги и повернулся к туру. И даже тогда он мог бы уклониться от следующей атаки зверя, если бы не собаки. Все это время они с истерическим лаем метались по арене, и как только Протис выпрямился, одна из них толкнула его под колени, заставив потерять равновесие. Не успело мое сердце единожды стукнуть, как тур ринулся вперед, и на этот раз смертоносный удар его рогов – снизу вверх – пришелся моряку точно в живот. Юноша взлетел в воздух, перекувырнулся через голову и рухнул на песок уже безвольной куклой. Огромный бык за это время успел развернуться и с молниеносной быстротой вновь устремился к своей жертве, грозно направив вниз рога.

Я смотрел на происходящее, и у меня разрывалось сердце. Сцена гибели Вульфарда повторялась почти в точности. Тур вновь и вновь переворачивал изуродованное тело Протиса и, как только оно падало на песок, опять вонзал в него рога и подбрасывал его в воздух. Когда же страсть быка к убийству, наконец, оказалась утолена, он стряхнул тело на землю, на мгновение застыл в неподвижности, а потом медленно, с таким видом, будто понимал, что делает, согнул передние ноги и, опустившись на колени, вмял окровавленные останки несчастного грека в песок. После этого тур снова поднялся на ноги и осмотрел арену, как будто был удовлетворен содеянным, после чего, не обращая внимания на собак, неспешно затрусил в сторону своего стойла.

Двери его были распахнуты настежь. Вало, судя по всему, успешно вернул медведей в их помещение и приготовил туру дорогу, чтобы тот мог покинуть арену. Чудовищный бык миновал дверной проем и, наверно, отправился прямиком в свое стойло. Во всяком случае, я больше его не видел.

Оцепенев, я обвел глазами огромную пустую чашу Колизея, нависавшую над сценой кровавого бедствия. Суматоха разбудила обитателей соседних жилищ, и в каком-то окне теперь плясал неровный свет факела. Мой взгляд пробежал вдоль рядов сидений прямо напротив меня, и вдруг меня всего стиснуло сильнейшим спазмом. В глубокой тени, лежавшей на скамьях той стороны, где мы находились, чуть выше того уровня, на котором мы стояли, я заметил еще более темное пятно. Трудно было сказать наверняка, не померещилось ли оно мне, и все же там, подле одной из колонн, мне привиделся человеческий силуэт. Кто-то сидел на этом ряду и наблюдал. Когда я подумал о том, что этот зритель мог находиться там все это время и с интересом следить за гибелью Протиса как за представлением, по моей спине пробежали мурашки.

Вместе с Озриком я спустился на арену. Бездыханное тело грека было так изуродовано, что моему другу пришлось вернуться в дом и принести оттуда одеяло – иначе мы просто не смогли бы унести его. Ожидая возвращения Озрика, я снова посмотрел туда, где видел темное пятно, принятое мной за наблюдателя, – на сей раз там было пусто.

Отпевал Протиса греческий священник из церкви Святой Марии Космединской. Службу он провел в часовне, находившейся в Колизее, а потом мы похоронили моряка на кладбище, устроенном на заброшенной части арены. Вместо надгробия ему положили отколотый откуда-то кусок мрамора. По совету номенклатора мы сообщили властям, что Протис погиб в результате несчастного случая, когда тура вывели на прогулку. Павел объяснил, что таким образом нам удастся избежать расследования, которое городские власти должны будут провести, если обстоятельства смерти покажутся подозрительными. В таком случае нам не позволят покинуть город еще несколько месяцев. Мы с Озриком заранее договорились, что не будем упоминать о самом деликатном моменте: о том, что в ту страшную ночь все наши животные оказались на свободе. Никто из нас не хотел, чтобы говорили, будто несчастье произошло по вине Вало.

Но загадка таинственного наблюдателя не давала мне покоя. Я, впрочем, не был сначала уверен, что увиденное мной не было игрой воображения, и поэтому, едва наступило утро, вскарабкался на верхний ярус трибун, туда, где видел во тьме смутный силуэт. В щербатые каменные скамейки въелась зимняя грязь, и я решил, что понять, был ли тут кто-нибудь в недавнее время, просто невозможно. Уже повернувшись, чтобы спуститься обратно на арену, я почувствовал, что под ногой у меня что-то хрустнуло. Я наступил на пустую скорлупку – похоже, от маленького орешка – и, поспешно опустившись на четвереньки, увидел еще три половинки расколотых скорлупок, которые лежали там, где их бросили, – совсем рядом с сиденьем. Зеленовато-коричневые скорлупки казались сморщенными и больше походили на шелуху больших зерен. Я поднял одну из них, понюхал и уловил слабый, но явно необычный запах, который поначалу не мог связать ни с чем знакомым, но вдруг, словно наяву, вспомнил диковинный вкус одного из блюд, которыми нас угощал номенклатор. А ведь именно Павел ценил экзотические специи. Это он сделал так, что мы поселили животных в Колизее, и он же, как никто другой, знал нравы и обычаи древних римлян. Я представил себе, как он сидел на скамье, грыз свои семечки, смотрел на арену, где умирал Протис, и, потворствуя своему извращенному стремлению возродить давно минувшее, наслаждался редкостным зрелищем. Но эта была совершенная чушь. Ведь не кто иной, как номенклатор предупредил меня о том, что умный враг не станет показываться на глаза! А чтобы совершить столь рискованный поступок – явиться ночью в Колизей, – нужно было обладать необыкновенным хладнокровием или чрезвычайной дерзостью.

Не вставая с колен, я сел на пятки. Теперь мне пришло в голову, что среди тех англосаксов, которых мы с Аврамом встретили, когда возвращались из базилики Святого Петра, вполне мог затесаться один-другой наемник, исполняющий поручение короля Оффы – избавиться от меня. Но и здесь я сразу увидел неувязки: выпустить из клеток тура и медведей было вовсе не самым верным путем расправы со мною. Погиб-то Протис, а не я!

Конечно, существовало и самое простое объяснение: наблюдатель оказался на трибуне по чистой случайности. Тем не менее я остался при неприятной уверенности в том, что ночной наблюдатель знал заранее, что должно случиться.

Я аккуратно собрал скорлупки и уложил их в кошель, где хранилась монета Оффы.

– Ежегодный разлив Нила – великая загадка, – задумчиво заметил Аврам. Мы с ним вдвоем смотрели на рыбака, забрасывавшего сеть в необыкновенно мутную реку. Его грациозный размах и всплеск, с которым сеть упала в воду, казались мне невероятно привлекательными. Рыбак же, стоя во весь рост в крошечной утлой лодчонке, выдолбленной из цельного бревна, уже выбирал тонкую сетку, перехватывая ее руками. Вскоре он втащил ее в лодку и вытряс на дно кучку серебристой мелкой рыбешки.

– В чем же загадка? – спросил я.

– Вода в реке поднимается в такое время, когда в Египте нет никаких дождей. И откуда же она берется? – ответил мой собеседник вопросом на вопрос.

– Неужели в твоем итинерарии нельзя найти хотя бы подсказки?

– Итинерарий простирается лишь до сих пор, – ответил драгоман, неопределенно ткнув подбородком куда-то вверх по течению. – О том же, где находятся истоки реки, никто ничего не знает.

Аврам продемонстрировал свою карту номенклатору, когда мы ходили к нему, чтобы сообщить о трагическом происшествии с туром. Павел настоятельно посоветовал нам как можно скорее покинуть Рим, пояснив, что это прежде всего поспособствует нашей безопасности. Он сообщил также, что в ближайшие дни в Святую землю отправится большая группа паломников и что он сможет посодействовать тому, чтобы мы с нашими животными вместе с ними добрались до порта Бриндизиума. Оттуда паломники поплывут морем в Яффу, а затем двинутся в Иерусалим, мы же сможем по суше направиться в Багдад. Аврам же предложил другой, более быстрый путь – из Бриндизиума на корабле до египетского города Александрии и далее, до места нашего назначения. Развернув свиток, он показал номенклатору, что имел в виду.

– Вот это побережье Египта, а это – Александрия, – сказал он, указывая на значок с изображением замка. – Эти линии, похожие на комок зеленых червей, обозначают дельту Нила – он впадает в море через множество рукавов. А вот это, – продолжил раданит, проведя пальцем по прямой черте, начинавшейся от самого восточного из рукавов, – канал, соединяющий Нил с Эритрейским морем. Отсюда можно доплыть на корабле до самого Багдада.

Номенклатор воспользовался возможностью блеснуть эрудицией:

– Если я не ошибаюсь, об этом канале писал еще Геродот. Его построили фараоны, а император Траян углубил и расчистил заиленные участки. Но ты уверен, что этим каналом до сих пор пользуются? – Он с совершенно искренней тревогой взглянул на Аврама. – Движущимся пескам очень трудно преградить путь.

– Пока что все сведения, указанные в карте, подтверждались, – резонно ответил мой помощник.

Павел обернулся ко мне:

– Зигвульф, мне кажется, твой драгоман дает хороший совет.

– Значит, мы отправимся в Египет и пересечем его по каналу, – сказал я.

Несколько месяцев назад, в Ахене, Алкуин предложил мне тот же самый путь. И действительно, плавание по Средиземному морю прошло без каких-либо осложнений. В Александрии таможенные стражники первым делом отвели нас к правителю города. Он был подданным халифа и, узнав о цели нашего путешествия, сразу же дал нам позволение продолжать путь. Аврам дал управляющему портом большую взятку, и рабочие порта без промедления перегрузили наших животных на два больших речных корабля, которые регулярно совершали плавания по реке.

И вот менее чем через шесть недель после отъезда из Рима мы плыли по протокам с покрытыми бурной зеленью берегами, направляясь в глубь Египта. Глядя на рыбака, вновь забросившего сеть, я нисколько не сомневался в том, что принял верное решение.

– Как по-твоему, та ночь в Колизее могла иметь какую-нибудь связь с саксами, из-за которых ты так волновался? – спросил вдруг Аврам.

Я ни с кем не делился имевшимися у меня подозрениями, и потому своим прямым вопросом раданит застиг меня врасплох.

– Почему ты так решил? – растерянно промямлил я.

– Во-первых, покушение в Каупанге, когда на тебя напали с ножами, – ты рассказывал о нем номенклатору. Во-вторых, гибель Протиса на арене Колизея. С тем же успехом жертвой мог оказаться и ты.

– А может быть, кто-то пытается погубить зверей и сорвать посольство, которое Карл отправил к халифу, как ты и предполагал, – возразил я.

Драгоман наклонил голову и остановил прищуренный взгляд на рыбаке, который теперь выпутывал из сети что-то похожее на ветку:

– Нам нужно все время быть начеку.

И снова его слова обескуражили меня.

– Даже здесь? В Египте?

Мой спутник повернулся ко мне. Я заметил, что его лицо сильно загорело под средиземноморским солнцем: он сделался настолько смуглым, что мог бы и сам сойти за египтянина.

– Не заблуждайся, – покачал он головой. – Наше прибытие в Александрию не осталось незамеченным.

– Но мы же сейчас находимся во владениях халифа, в безопасных землях.

Драгоман скривил губы в скептической гримасе:

– А прислушивался ты в Александрии к разговорам грузчиков или надсмотрщика над портом, когда тот разговаривал со своими помощниками?

Я не понял смысла этого вопроса, и Аврам тут же пояснил:

– Они разговаривали по-гречески. Пусть Александрия входит во владения халифа, но ее обитатели в глубине души все еще считают себя греками. Несколько веков они были гордыми гражданами Византийской империи и сейчас, если понадобится, с готовностью поддержат ее интересы.

Дальнейших объяснений мне не требовалось. Алкуин в Ахене предупредил меня о том, что грекам очень не понравится желание Карла отправить дары их врагу-сарацину. Ведь для них халиф Багдада – ближайший сосед и постоянный враг. Вспомнил я и работорговцев-хазар, которых встретил в Каупанге. По пути на север они обязательно должны были пройти через Византию. Торг они покинули за несколько дней до покушения на меня, и Озрик заподозрил в них греческих шпионов. Потом в моей памяти сам собой всплыл образ облаченного в темную рясу священника-грека, служившего на похоронах Протиса. Греческое было самым многочисленным из всех землячеств иноземцев, имевшихся в Риме. У них были свои церкви, лавки и даже гильдии. На каждого паломника-сакса, которого можно было бы встретить на римских улицах, можно было насчитать самое меньшее полсотни греков. У них, безусловно, имелись и мотивы, и средства для того, чтобы устроить то несчастье, которое привело к смерти Протиса.

– Протис ведь тоже был греком, – сказал я. – Пусть даже греки пытаются помешать нашему посольству добраться до халифа – мы все равно должны помнить, что один грек пожертвовал жизнью, пытаясь помочь нам.

Однако мои слова не произвели на драгомана особого впечатления:

– Протис был уроженцем Массалии. Для него Греция была тем местом, где совершали подвиги герои древности. Ни он сам, ни его город не имели ровно никаких связей с Византией.

Тут мы оба резко обернулись на пронзительный восторженный крик. Кричал, конечно же, Вало. Стоя на носу нашего кораблика, он размахивал руками и выкрикивал что-то нечленораздельное. Я поспешил выяснить, что же привело его в такое возбуждение.

– Там! Там! – восклицал парень, указывая трясущимся пальцем на тростники, возвышавшиеся вдоль берегов реки.

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Местность, в которой лежала дельта, была настолько плоской, что моему взгляду открывалось необъятное бесцветное небо да плотная и высокая, выше человеческого роста, стена тростников, тянувшаяся вдоль обоих берегов. Если же в этой стене обнаруживался хоть небольшой просвет, в нем открывался лишь невысокий обрыв, испещренный промоинами, оставшимися после подъема воды, и трещинами, которые образовывались в пропеченной солнцем бледно-коричневой корке глины. Я не видел ровно ничего необычного.

– Что случилось? – раздраженно спросил я сына егеря. Мысленно я все еще пытался сложить воедино все то, что мы только что обсуждали с Аврамом, а простодушие Вало порой бывало весьма утомительным.

– Там! Прямо у воды! – продолжал он громко кричать.

Хромая по широкой палубе, к нам подошел Озрик.

– Чему Вало так радуется? – спросил я у него.

– Крокодил, – лаконично ответил сарацин.

Тогда я, наконец, увидел этого удивительного зверя. Просто сначала я принял его за полузатонувшее бревно, лежавшее на земле возле самых тростников. Но вот он двинулся вперед, и по воде разбежалась чуть заметная рябь. Сначала появилось широкое рыло цвета мокрой бронзы, со вздутыми ноздрями, и два выпуклых глаза. Судя по бронированной спине, бесшумно разрезавшей воду, и по выступавшему над поверхностью хвосту с острым гребнем, зверь был отнюдь не маленьким. Я прикинул, что в длину он должен был достигать футов пятнадцати. Стоявший рядом со мной Вало ахнул, умудрившись выразить одним коротким звуком и восторг, и испуг. Я помимо воли отступил на шаг, гадая про себя, способно ли это животное преодолеть небольшое расстояние, отделявшее нас от него, и наброситься на наше судно. Однако лодочник-египтянин, не моргнув глазом, провел корабль мимо, а крокодил вновь погрузился в воду и сделался неотличим от полузатонувшего бревна.

– Ты видел слезы у него на глазах? – спросил меня задыхавшийся от возбуждения Вало.

– Трудно было разглядеть, – ответил я уклончиво.

Пока мы плыли из Италии, сын Вульфарда упрашивал меня еще раз просмотреть бестиарий и составить список животных, которые могли бы попасться нам по пути через Египет и в дальнейшем. Я выполнил его просьбу, несмотря даже на то, что из книги редко можно было ясно понять, в каких краях водится тот или иной зверь или птица. Но крокодил был исключением из этого правила. Бестиарий утверждал, что крокодилы суть порождение Нила и что шкура у них настолько тверда, что они не чувствуют даже ударов большими и твердыми камнями. У них страшные зубы и когти, и они откладывают яйца на берегу, где самец и самка по очереди охраняют их. Также в книге было сказано, что ото всех остальных зверей крокодил отличается способностью двигать своей верхней челюстью.

– Вало, крокодилы не плачут, – сказал Озрик. Он, как и я, отнюдь не был уверен в точности всех сведений, приведенных в книге. Бестиарий утверждал, что крокодил проливает слезы перед тем, как съесть человека, и продолжает беспрестанно плакать после этого.

– Ты же видел зверя своими глазами! – упрямо возразил Вало. – Он был точно таким, как на картинке.

– Но в книге написано, что крокодилы спускаются в воду только по ночам, а все светлое время проводят на суше, – напомнил ему Озрик. – Так что, как видишь, где-то может быть ошибка.

– Можно спросить лодочника, он должен знать, – предложил я.

Пробравшись мимо клетки тура, занимавшей едва ли не всю середину судна, мы оказались на корме, где у руля сидел хозяин нашего корабля, престарелый, обветренный, костлявый мужчина с торчавшими, как щетина, коротко подстриженными волосами, облаченный в грязную, некогда белую накидку. Я начал спрашивать его о крокодилах и их привычках, но он плохо понимал мой сарацинский язык, и даже когда решивший присоединиться к нам на корме Аврам пришел мне на помощь и стал переводить, все равно продолжал недоумевающе смотреть на нас.

– Покажи ему картинку из книги, – предложил Вало.

Я полез в свои пожитки и достал бестиарий. Там были две картинки с изображением крокодила. На первой зверь лежал на берегу реки и из его пасти свисала голая нога не до конца проглоченного человека. Лодочник посмотрел воспаленными глазами на картинку и энергично закивал.

– Видишь! – радостно воскликнул сын егеря. – Крокодилы едят людей!

Я попытался мимикой продемонстрировать плачущего зверя, но старик не понял меня, и тогда я показал ему вторую иллюстрацию. На ней из брюха крокодила сквозь шкуру выползала другая, отвратительная на вид тварь. Если верить пояснению, это был самый страшный враг крокодила – водяная змея гидра. «Известно, – сообщал бестиарий, – что настоящие гидры всегда враждебно относятся к крокодилам, и обычно, видя спящего на берегу крокодила с открытым ртом, гидра вымазывается в скользкой грязи и легко проскальзывает ему в глотку. Крокодил просыпается, проглатывает ее, гидра же, расщепив ему брюхо на две части, не только выживает, но и благополучно выбирается с другого конца».

Старик долго хмурился, разглядывая картинку, а потом отрицательно покачал головой.

– Почему бы не показать ему других египетских животных, которые вызывают у нас сомнения? – предложил Озрик.

Я принялся листать страницы и добрался до гиены. Ни Озрик, ни я не верили, что такое животное действительно существует – слишком уж гротескными казались его покатые плечи, резко согнутый книзу в сторону хвоста хребет и омерзительная морда. На картинке зверь, нагнувшись над открытым гробом, пожирал лежавший там человеческий труп. И к моему изумлению, старый лодочник опознал гиену с первого взгляда. Он принялся энергично кивать, издал странный звук, напоминавший рычание пополам с кашлем, улыбнулся, сплюнул за борт сгусток мокроты и указал пальцем на надпись под картинкой.

– Он хочет знать, что там написано, – сказал Аврам. – Если ты прочтешь вслух, я попытаюсь перевести.

Я стал читать, то и дело останавливаясь, чтобы дать драгоману возможность перевести мои слова:

– «Челюсти гиены столь сильны, что зубами своими может она перекусить все, что попадется, потом же проглоченное дробится на мелкие кусочки у нее во чреве. Один год гиена бывает мужеского рода, а другой – женского. Шея у нее не гнется, посему, дабы увидеть, что сзади деется, принуждена она оборачиваться всем своим телом».

Я вскинул глаза на старика кормчего, чтобы понять его отношение к услышанному. Он же сидел с ничего не выражавшим лицом, в расслабленной позе, положив руки на костлявые колени.

– «Гиены способны подражать звукам человеческих голосов, – читал я. – Они окликают путешественников по именам, а когда те выходят из шатров, то набрасываются на них и разрывают в клочья».

– Откуда же гиена может узнать мое имя? – со своей извечной прямотой задал Вало один из тех вопросов, на которые невозможно дать ответ.

Я сделал вид, будто не услышал его реплики, и продолжил читать:

– «Буде пожелает, гиена испускает звук, каковой похож на рыганье блюющего человека. И когда псы сбегаются на свежую блевотину, то нападает и пожирает их».

– Вот, значит, что делал старик, – подражал рыганью гиены, – сказал Озрик. – Теперь уж если я услышу такой звук неподалеку от своей палатки, то даже не подумаю выходить из нее и смотреть, что там происходит.

Через три дня выяснилось, что план безостановочного водного путешествия неосуществим. Днем наши лодки не спеша двигались по рукаву дельты Нила, преодолевая течение то на парусах, то на веслах, а ночью стояли на якоре неподалеку от берега. Несмотря на сильную дневную жару, наши крупные звери чувствовали себя на удивление хорошо. Лодочники устроили над их клетками навесы, уберегавшие зверей от яростного египетского солнца, и щедро поливали тура и медведей водой из ведер, когда казалось, что те начинают испытывать неудобства. Нильская вода, пусть даже и теплая, все же приносила животным облегчение. У белых медведей хватало ума проводить почти все светлое время суток во сне и бодрствовать по ночам. Вало подстригал густую шерсть собак и регулярно выпускал кречетов полетать. Лодочники, восхищенно следившие за полетами птиц, относились к сыну Вульфарда чуть ли не с благоговением и с удовольствием высматривали все, что могло показаться ему интересным. Если бы не их заботы, мы так бы и не заметили многих местных животных.

Чаще всего нам попадались крокодилы. Порой сразу по полдюжины этих уродливых тварей лежало бок о бок в подсыхающей прибрежной грязи и грелось, с широко раскрытыми пастями, на солнце. Вало с видом триумфатора указывал мне на то, что эти животные действительно могли двигать верхней челюстью – как и говорилось в бестиарии. А вот гидр, злейших врагов крокодилов, мы не видели ни разу, и у меня совершенно вылетело к тому времени из головы, что мы с сыном егеря говорили еще и о гипналисе – той змее, укус которой убил египетскую царицу Клеопатру.

Если бы я вовремя задумался о пересохших и растрескавшихся глинистых берегах реки, то последующие события не вызывали бы у меня столь сильного разочарования. Когда мы добрались до места, где от реки отходил канал, то обнаружили там внушительное поселение из выбеленных солнцем домов и вместительные навесы под тростниковыми крышами – для товаров. На берегу, поодаль от воды, праздно лежало множество лодок и барок. Русло же канала оказалось совершенно сухим.

– Если бы вы попали сюда два месяца назад, то увидели бы совсем другую картину, – сказал мне надсмотрщик над каналом, разводя руками в жесте полного бессилия. – Канал действует только в то время, когда вода в Ниле стоит достаточно высоко. А когда разлив спадает, вода уходит и из канала; там остаются лишь отдельные лужи.

Мы сидели на подушках, наваленных прямо на полу его конторы, куда во время высокой воды купцы приносили подать за разрешение пройти по каналу. Комната была большой, удобной и обставленной в местном стиле: низкие столики и резные шкафы, где хранились деловые записи. Жалюзи на оконных проемах позволяли любому ветерку свободно гулять по помещению, а толстые глинобитные стены дома надежно преграждали путь царившей снаружи жаре.

– Уже сейчас в канале есть участки, по которым не проплывет и детская игрушечная лодочка, – продолжил хозяин, поерзав на подушках, чтобы устроиться поудобнее. Он был очень тучен, и когда сидел, скрестив ноги, его бедра горами вздымались под одеждами. Тонкая золотая цепочка, которую он носил на шее, лишь кое-где выглядывала из-под жирных складок кожи.

– Неужели в канал нельзя пустить воды? – поинтересовался я, подумав, что Протис непременно спросил бы что-нибудь в этом роде. На меня вдруг накатила печаль из-за того, что с нами больше не было юного грека. Он бы обрадовался возможности поискать какие-нибудь необычные решения нашей проблемы.

– Если даже и пустить, толку не будет, – ответил надсмотрщик. – Все равно канал придется закрыть, потому что вода или высохнет под летним солнцем за несколько недель, или уйдет через дно и берега. К тому же потребуется придумать что-то такое, чем поднимать грузы с уровня реки и перегружать их на канальные барки.

Он немного помолчал, меряя меня оценивающим взглядом, и добавил:

– Вы не первые, кто попадает сюда после того, как канал закрывается.

Я молча ожидал продолжения, и наш собеседник, отмахнувшись от мухи, описывавшей круги прямо перед его лицом, действительно заговорил снова:

– Если груз срочный, можно собрать караван.

– Караван? – переспросил я, прикинувшись, будто не понимаю, о чем речь, хотя на деле ждал, когда же он выскажет свое предложение полностью. Аврам уже выяснил, что значительную часть своего дохода этот человек получает, сдавая в наем людей, которые должны были бы заниматься поддержанием канала в рабочем состоянии.

– Вдоль канала, почти до восточных болот, идет дорога. А от нее есть ответвление прямо на порт ал-Кулзум, – рассказал надсмотрщик. – Сухопутная дорога займет лишь на несколько дней больше, чем путь по воде. Плохо лишь, что придется нанимать повозки, тягловый скот, носильщиков и стражу… это, увы, потребует дополнительных расходов. – Он умолк, очевидно, желая дать мне возможность осмыслить свои заключительные слова.

Я решил, что хотя бы для виду следует поторговаться:

– Не понимаю, зачем нам охрана. Разве наместники халифа не обязаны заботиться о безопасности путешественников?

– Стража нужна для защиты от диких зверей, – ответил, не задумываясь, мой собеседник. – В пустыне за болотами полно львов.

– И гиен? – осведомился я, постаравшись вложить в свой голос саркастические нотки. Однако, к моему удивлению, надсмотрщик согласился со мной:

– Конечно. Львов и гиен. Они бродят вместе и нападают на путешественников.

Он отлично знал, что у меня нет иного выхода, кроме как нанять караван. Канал будет закрыт еще много месяцев, и даже если белые медведи переживут продолжительный жаркий сезон, вряд ли я встречу в Багдаде теплый прием, если явлюсь туда к самому концу года с измученными, изголодавшимися зверями.

Я с лицемерной высокопарностью заверил надсмотрщика в том, что буду чрезвычайно признателен ему, если он сумеет организовать караван для доставки моих зверей через пустыню. Он, с немалым трудом поднявшись на ноги, со столь же выспренним и наигранным дружелюбием заявил, что всей душой озаботился моим благополучием и успехом моего дела и постарается сделать так, чтобы караван мог отправиться в путь не позже чем через неделю.

Вало, поджидавший меня за дверью, переминался с ноги на ногу от нетерпения.

– Пойдем скорее! – взволнованно пробормотал он, когда я вышел.

Я, конечно, встревожился:

– Надеюсь, со зверями ничего не случилось?

– Нет-нет! – ответил мой помощник. – Я должен кое-что тебе показать.

С искаженным от волнения лицом Вало повел меня по улице, вдоль которой тянулись беленые и вдобавок обесцвеченные солнцем скромные домики с покоробившимися и растрескавшимися от жары деревянными дверями. Время уже близилось к полудню, и народу нам навстречу почти не попадалось. Небольшая стайка птиц, похожих на скворцов, темно-коричневых, с ярко-желтыми клювами и ногами, ковырялась в кучах мусора. Мы свернули в переулок между высокими глухими стенами, от которых кое-где отвалились большие пласты глины, оставив уродливые пятна, и оказались в тылу длинного здания, похожего на коровник. Из-за стены доносились какие-то странные, незнакомые звуки, больше всего похожие на крайне раздраженное мычание целого стада коров, сквозь которое время от времени прорезывались то сердитое рычание, то неимоверно мощная отрыжка. Я не мог даже представить себе, какие животные могут вот так непрерывно выражать свое недовольство. Вместе с Вало мы обошли угол дома, и перед нами оказалась целая шеренга странных созданий, выстроившихся около длинного желоба для водопоя. У них были голенастые ноги с раздутыми суставами, длинные, похожие на змеиные, шеи, а высотой они превосходили рослого человека. Несколько из них повернули головы, чтобы взглянуть на пришельцев, и приветствовали нас громкими неодобрительными стонами.

Мой спутник повернулся ко мне.

– Кто это такие? – спросил он растерянно.

– Верблюды, – ответил я. Мне довелось видеть их на мозаиках в римских церквях.

– Но они не похожи на верблюдов из книги, – резонно заметил Вало. Он был прав: у тех верблюдов, что были изображены в бестиарии, имелось по два хорошо прорисованных горба, а у зверей, стоявших перед нами, – лишь по одному горбу, покрытому неопрятными клочьями темно-коричневой шерсти. Вероятно, они линяли.

Мы подошли ближе. С каждым нашим шагом отрыжка, ворчание и стенания животных становились все громче.

– Может быть, это гигантское отродье оленя и коровы? – предположил Вало.

Один из верблюдов переступил широченными лапами, покрытыми шерстью, и наклонил голову, чтобы получше рассмотреть нас из-под длинных ресниц.

– Смотри! Верхняя губа раздвоена. Он может шевелить каждой половиной по отдельности, как кролик! – Изумленный сын егеря протянул руку и попытался дотронуться до рта животного.

Верблюд испуганно вздернул голову, и внезапно у него в животе что-то приглушенно, но гулко заурчало. Рот его открылся – я успел заметить длинные желтые зубы и испугаться, что зверь начнет кусаться, – но вместо этого он резко мотнул головой из стороны в сторону, вытянул длинные губы и выплюнул большой сгусток дурно пахнувшей зеленой жижи, обильно забрызгавший голову и плечи Вало. К вони собачьих экскрементов добавился запах гниющей травы.

Наш караван, выступивший в путь, насчитывал двадцать этих неуклюжих животных, на которых навьючили тюки с провизией и имуществом. Наездник сидел только на переднем верблюде, а все остальные – мы сами, стража, повара, прислужники, погонщики верблюдов, псари, которые вели на поводках наших собак, и еще какие-то люди, об обязанностях которых мне оставалось только догадываться, – шли пешком. Клетки с белыми медведями и туром установили на громоздкие телеги, каждую из которых тянула пара упряжных верблюдов. На третьей телеге поместили кречетов в клетках и большую бочку с запасом воды для нашего зверинца.

Наш путь пролегал вдоль канала через скудные земли, где были кое-где разбросаны нищие деревушки, в которых крестьяне мотыгами ковыряли бедную серую почву. Под пыльными пальмами сидели старики, а женщины с закрытыми плотной вуалью лицами удерживали любопытных ребятишек, высовывавшихся из темноты дверных проемов глинобитных лачуг. Скотины было очень мало – лишь немногочисленные тощие козы и несколько ослов. Основой всей жизни служили видневшиеся поодаль нескладные деревянные сооружения. Поначалу я решил, что это виселицы, но оказалось, что эти устройства предназначены для подъема воды из канала и представляли собой длинные шесты, закрепленные в высоких ко́злах примерно на одной пятой своей длины. На длинном конце висело привязанное веревкой большое кожаное ведро, а к короткому, обращенному к суше, был прикреплен тяжелый камень, служивший противовесом, благодаря которому наполненное ведро можно было поднять без особых усилий. Воду из ведра переливали в длинные желоба, из которых пили животные, или прямиком в оросительные канавы. Я поймал себя на том, что снова жалею об отсутствии Протиса, которого, несомненно, заинтересовало бы это необычное приспособление. Кое-где в канале еще оставалось достаточно воды: в этих местах верблюдов загоняли в русло, и они подолгу стояли в неглубоких лужах. Вало с безопасного расстояния наблюдал за тем, как они шумно втягивали в себя воду, утоляя жажду. Согласно бестиарию, верблюд предпочитает мутную воду и, перед тем как напиться, взбаламучивает ил со дна. Наши верблюды не делали ничего подобного, и, глядя на недоверие, не сходившее с лица сына Вульфарда, я предполагал, что он считает наших животных ненастоящими. Его вера в истинность сведений из бестиария была непоколебима.

– Если жара еще усилится, Мади и Моди могут и не выжить, – сказал я Авраму, когда мы вечером разбили лагерь на краю болот, где по вязкой почве не смогло бы пройти даже вьючное животное, не то что телега. Здесь дорога уходила в сторону от канала в необжитые земли.

– В большой бочке должно хватить воды, чтобы поливать их, если покажется, что им нехорошо. Ночью телегу с водой будет караулить один из моих людей, – негромко ответил раданит.

Уловив в его голосе какую-то странную интонацию, я пристально взглянул на него:

– Ты все еще считаешь, что кто-то может попытаться сорвать наше посольство?

Такая мысль неотвязно крутилась и у меня в голове. Но советы драгомана до сих пор были очень полезны, и я знал, что и в этом случае следует прислушаться к его мнению.

– Чтобы достичь этой цели, достаточно выпустить воду из бочки, пока мы будем пересекать пустыню. Так что предосторожность не повредит, – ответил он.

Сомнения Аврама взбудоражили меня еще сильнее, и в ту ночь я долго не мог заснуть. Драгоман приобрел новое лагерное снаряжение взамен того, что ушло на дно с кораблем Протиса, и мы с Озриком спали в отдельной маленькой палатке. Мой друг крепко спал, я же ворочался, отмахиваясь от вездесущих насекомых, и прислушивался к подозрительным шумам, вспоминая те звуки, которые разбудили меня в ночь гибели Протиса. Перед самой полуночью я не выдержал и отправился проверить бочку с водой. Около нее я нашел исправно бодрствовавшего слугу Аврама. Удостоверившись, что все в порядке, я вернулся в палатку, но когда, наконец, уснул, ко мне явилось тревожное сновидение. Я находился на корабле, который плыл не по морю, а по суше. Управляя рулем, я прокладывал его путь между скалами и деревьями, по улицам городов и вверх по горным склонам. Этот сон вызвал у меня самую натуральную тошноту, а когда я на рассвете открыл глаза, то почувствовал мучительную головную боль. Судя по стонам и взревываниям верблюдов, их уже грузили для дневного перехода.

Озрик, проснувшийся раньше меня, стоя на коленях, сворачивал свой тюфяк.

– Ты не помнишь, что говорилось в «Онейрокритиконе» о корабле, плывущем по суше? – спросил я.

Сарацин сел на корточки и стал молча ждать моих объяснений.

Я пересказал ему свой сон. Сквозь полог палатки доносились крики, ругательства и удары палками по чему-то мягкому. Кто-то, похоже, загонял тягловых верблюдов в упряжку.

– Во-первых, объяснение может быть самым простым, – сказал Озрик. – Ты рассчитывал пересечь Египет по каналу на лодках. Вместо этого нам пришлось отправиться сушей. Такое путешествие гораздо труднее.

Он наклонился к посоху, лежавшему на земле рядом с его постелью, без которого ему, с его изувеченной ногой, было бы очень трудно подолгу идти пешком.

– Но раз уж ты спросил… В соннике действительно было упоминание о корабле, идущем по суше.

– И что же там говорилось?

– Что сон о плавании на корабле по суше среди скал и других препятствий предсказывает путешествие, сопряженное с множеством трудностей и опасностей. – Мой друг выпрямился и осторожно ткнул меня в бок концом посоха. – Насколько я понимаю, в этом нет ничего пророческого. Ты бы лучше встал, а то караван уйдет без тебя.

Вскоре, тем же утром, мы оказались на окрашенной в серовато-коричневые тона каменистой равнине. Здесь вообще не было земли – лишь голый камень с редкими вкраплениями песка и гравия. Мы углублялись в бесплодную пустыню, и колеса передвижных клеток то и дело подскакивали на камнях дороги, которая мало чем отличалась от бездорожья. Над нашими головами висело безжалостное солнце, его жар отражался от голого камня, мы будто шли в гигантской духовке. Растений почти не было, лишь иногда попадались чахлые сорняки, кусты, на которых шипов было больше, чем листьев, и редкие жалкие деревца со скрюченными, почти безлиственными ветками. Через каждые две-три мили мы останавливались и таскали ведрами воду из бочки, чтобы напоить животных. То, что оставалось в ведрах, мы выливали на зверей, чтобы хоть немного освежить их. Однако это был лишь самообман. Довольно скоро белые медведи начали громко пыхтеть, а их мех окрасился в нездоровый желтый цвет.

– Сколько еще дней мы будем идти по пустыне? – спросил я Аврама, когда караван остановился на ночлег. Верблюдов развьючили и согнали в кучу, а грузы сложили вокруг, на некотором расстоянии, чтобы около животных осталось свободное место. Погонщики разжигали костры из наломанных веток. При ясном небе ночь обещала быть холодной.

– Проводник говорит, что до моря, до ал-Кулзума, мы доберемся дня за четыре, – ответил драгоман и добавил, взглянув куда-то мимо меня: – Кажется, Вало что-то нашел.

Обернувшись, я увидел, что наш помощник действительно шел к нам, держа что-то в сложенных чашей ладонях. Не дойдя до нас пары ярдов, он гордо провозгласил:

– Это дитя!

Я наклонился посмотреть, что он так бережно нес, и в страхе отшатнулся. На ладонях сына егеря покоилась маленькая толстенькая змейка длиной с мое предплечье, покрытая словно присыпанной пылью коричневой чешуей, с разбросанными по телу темными пятнами и с широкой плоской головой.

– Совсем молоденький, – повторил Вало, поднимая змейку, чтобы я мог рассмотреть ее получше. У меня же волосы поднялись дыбом, и я непроизвольно попятился.

– Кто молоденький? – спросил я, покрываясь холодным потом. Я всегда боялся и ненавидел змей.

– Молоденький кераст. Его родители, наверно, где-то рядом.

В голове у меня все пошло кругом: я не мог понять, о чем говорил парень. К тому же я испытывал весьма неприятное подозрение, что эта змея ядовита. Однако в ладонях Вало она, по-видимому, ощущала себя в полной безопасности и поэтому не шевелилась и лишь высовывала и втягивала черный раздвоенный язычок.

– Посмотри ей на голову, над глазами, – потребовал мой помощник, сунув змею мне под самый нос. Я поспешно отступил, с трудом удержавшись от испуганного вскрика.

Но все же я увидел достаточно для того, чтобы понять, что имел в виду сын Вульфарда. Над обоими глазами змейки торчало по короткому шипу или, может быть, маленькому рогу. В памяти моей тут же всплыла одна из картинок бестиария, где как раз была изображена змея с рогами над глазами. Но вроде бы у этой змеи не было хребта и она могла сама собой завязываться в узлы. И, словно желая подтвердить мое мнение, змея пошевелилась и изменила положение – теперь она лежала, не свернувшись кольцами, а сжавшись тугими петлями.

– Она пряталась в песке, как и было сказано в книге, – похвастался Вало. – Рога у нее торчали вверх, чтобы приманивать птиц, вот я ее и выследил.

– Думаю, тебе надо вернуть ее туда, где нашел, – прохрипел я. – Вдруг ее родители отправятся на поиски? Тогда может случиться много нехорошего.

Мой собеседник небрежно опустил одну руку и перевалил змейку с ладони в ладонь, будто имел дело с обрывком веревки.

Мимо проходил один из погонщиков верблюдов. Бросив лишь один взгляд на змею, он испуганно вскрикнул и отскочил в сторону.

Аврам пришел мне на помощь:

– Вало, родители змейки очень сильно расстроятся, если не найдут свое дитя.

Сын егеря с видимой неохотой нагнулся и осторожно положил змейку на землю. Та сразу же вышла из своего безмятежного состояния, резко дернулась и, сильно извиваясь, поползла куда-то в сторону. Оказавшись на клочке мягкого песка, она приостановилась и, сделав несколько волнообразных движений, прямо на моих глазах погрузилась в песок и исчезла из виду. Лишь очень тщательно всмотревшись, я смог разглядеть на самой поверхности песка зловещую плоскую голову и два торчащих рога и мысленно поклялся, что на каждой следующей стоянке буду брать у Озрика посох и тыкать им в каждое мало-мальски подозрительное место на земле.

Той ночью мы впервые услышали львов. От их басовитого хриплого рыка по спине у меня бежали мурашки. Сначала он доносился издали, но постепенно приближался и, в конце концов, стал раздаваться с разных сторон, как будто страшные звери взяли наш лагерь в кольцо. Эти звуки – несколько протяжных рыков, за которыми следовали более короткие кашляющие всхрипы, сходившие на нет, будто из легких чудовищ, которые их издавали, вышел весь воздух до последней капли, – ни с чем нельзя было перепутать. Вцепившись в откидную створку нашей маленькой палатки, я выглянул наружу и увидел, что над кострами, в которые ночные дежурные то и дело подбрасывали дров, поднимались высокие языки пламени. Пляшущий огонь озарял неровным светом клетки с животными. Тур стоял неподвижно, вырисовываясь за решеткой огромным темным силуэтом. Возле клетки с белыми медведями, где устроился на ночлег Вало, привязав рядом собак, я не заметил никакого движения. Справа от меня, за кольцом костров, из темноты светилось несколько пар глаз. Похолодев от страха, я подумал, что наши собаки отвязались и сбежали. Собрав всю свою смелость, я совсем было решился вылезти из палатки, поджечь в костре какую-нибудь ветку и загнать псов обратно, но тут костер вспыхнул ярче, и я разглядел во тьме очертания трех или четырех диких животных, похожих на отвратительно изуродованных крупных собак. Пока я рассматривал мерзкие головы, чрезмерно развитые плечи и покатые крупы, животные развернулись и быстро скрылись из виду. Вскоре из темноты донеслись новые звуки – хоровое завывание, время от времени переходящее в хохот, – и я понял, что видел гиен.

Настойчивость и смелость львов вызывали у меня немалую тревогу. На следующий день и через день я видел этих рыжевато-желтых тварей совсем недалеко: они держались вровень с нами. Хищники брели по двое или по трое и даже не думали прятаться. Ну а наши караванщики приняли меры предосторожности. По обе стороны от нашей колонны шли люди с луками и копьями, а на ночлег мы останавливались задолго до темноты, чтобы было время нарубить колючего кустарника и устроить ограду вокруг площадки, куда сгоняли верблюдов. Костры теперь были куда больше, чем прежде, и горели они не в пример ярче всю ночь напролет. И обе ночи мы почти без перерывов слушали рык и кашель львов, которым гиены отвечали маниакальным хохотом и рыданиями.

– Они смеются над нами, – заметил как-то Озрик. Это была уже третья ночь, которую мы проводили в пустыне, и наша маленькая компания устроилась поблизости от одного из костров. Дикие хищники завели свои песни раньше, чем обычно, даже не дожидаясь темноты. В эту ночь в хоре запевали гиены.

– Они смеются не над нами, а надо львами, – возразил Вало. Я напомнил ему о сказанном в бестиарии: там писали о том, что эти звери представляют большую опасность, однако он не выказывал ни малейших признаков страха.

– С чего бы им смеяться надо львами? – полюбопытствовал сарацин.

– Потому что они рассчитывают пристыдить их и заставить действовать.

Озрик искоса глянул на меня. Он всегда старательно следил за своими словами, чтобы не дать Вало основания считать, что над ним посмеиваются.

– Я думал, что львов считают очень смелыми, – сказал мой друг осторожно.

– Гиенам кажется, что львы глупые, потому что они боятся скрипа колес наших повозок, – уверенно заявил сын егеря. Было ясно, что он запомнил то, что я уже несколько месяцев тому назад прочел ему в бестиарии, – что львы боятся скрипа тележных колес и кукареканья белого петуха.

– Но почему же гиены не боятся этих звуков? – спросил Аврам с другой стороны костра.

Его вопрос нисколько не смутил Вало.

– Они очень голодные, а еды у них нет. Вот они и хотят, чтобы львы убили кого-нибудь из нас, чтобы потом, когда мы похороним тело, раскопать могилу и съесть труп, – объяснил ему наш знаток животных.

Его слова перебил хриплый рев, превосходивший силой все, что мы слышали до тех пор, и буквально сотрясший ночной воздух. Он донесся из темноты, оттуда, где стояли выстроенные в ряд три повозки, составлявшие часть окружавшей наш лагерь баррикады.

– А ты, Зигвульф, как думаешь? Тоже считаешь, что гиены подбадривают львов, чтобы те напали на нас? – поинтересовался раданит, оборотившись ко мне.

– Вполне возможно, – ответил я. – Я каждую ночь вижу, как во тьме, совсем рядом с лагерем, светятся глаза трех-четырех гиен. Они наблюдают за нами и ждут.

– Омерзительные твари, – поддержал меня Озрик. – Не могу даже передать, насколько я буду счастлив, когда мы доберемся до ал-Кулзума.

– Гиены терпеливо крутятся вокруг нас, потому что знают: что-то должно произойти, – негромко сказал Вало.

Я услышал, как Аврам шумно втянул воздух сквозь зубы. Звук этот был подчеркнуто выразительным, и я сразу вспомнил, как он посмеивался над Протисом и его верой в Минотавра.

– Очень может быть, что Вало прав, – возразил я ему. – Возможно, гиены действительно знают будущие события. В бестиарии написано, что в глазу у них есть особый камень. Если взять его под язык, человек сможет прозревать будущее.

– Вкус у него наверняка отвратительный, – заявил драгоман и зевнул во весь рот. – Как бы там ни было, я иду спать.

Он поднялся на ноги и прошествовал к палатке, которую делил с тремя своими спутниками-раданитами. Мы с Озриком и Вало еще немного посидели у костра, и лишь когда сын Вульфарда отправился проведать на ночь белых медведей, удалились в нашу с сарацином палатку.

Мой друг начал снимать свои тяжелые сандалии и вдруг повернулся ко мне:

– Раз «Онейрокритикон» помогает нам толковать сновидения, то почему бы камню из глаза гиены на самом деле не помогать заглядывать в будущее?

Я настолько устал к тому времени, что не смог придумать какого-нибудь толкового ответа. К тому же я, впервые за все наше пребывание в пустыне, понял, что способен отрешиться от раздававшихся в темноте голосов диких зверей, и заснул, как только опустился на тюфяк.

Меня разбудил короткий возглас:

– Тур сбежал!

Я сел и потянулся к плащу, которым укрывался вместо одеяла. Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть голову и плечи Аврама, заглядывавшего под откидную створку палатки. Я решил, что стоял тот предрассветный час, когда весь мир, кажется, молча ждет наступления нового дня. Тишину нарушало лишь негромкое чавканье и постанывание верблюдов. А вот львиного рыка я не слышал.

– Когда это случилось? – прохрипел я, с трудом шевеля пересохшими растрескавшимися губами.

Увидев, что я проснулся, драгоман понизил голос:

– Да всего ничего времени прошло! Мой человек, охранявший бочку с водой, услышал, как бык выпрыгнул из клетки, и сразу прибежал ко мне, чтобы поднять тревогу.

– Где тур сейчас? – спросил я, скатываясь с тюфяка и поспешно обуваясь. Я даже не встряхнул башмаки, как обычно делал, чтобы убедиться, что ночью туда не забралась какая-нибудь ползучая тварь.

– Стражник говорит, что убежал в пустыню, – развел руками раданит.

– Слава богу, что ему не приспичило направиться в лагерь! – сказал я. Мне не хотелось даже думать о том, что это чудовище могло бы учинить, напав на верблюдов или принявшись гоняться за людьми.

Я выполз из палатки, и мы с Аврамом быстро зашагали туда, где на фоне светлеющего неба с низко висящей серебряной луной вырисовывались три наших повозки. Костры еще горели, но пламя уже затухало – дрова нужно было беречь.

– Охраннику возле бочки показалось, что он где-то с час тому назад видел кого-то возле клеток, но он не уверен, – сообщил драгоман.

– А что говорят стражники каравана?

– Их я еще не спрашивал. Решил прежде всего доложить тебе.

Мы подошли к клетке тура. Ее дверь была полуоткрыта. Лунный свет вполне позволял разглядеть в песке следы, которые оставили огромные копыта выпрыгнувшего из клетки животного. Я вскарабкался на повозку и проверил дверные петли. Они были целы. Дверь всегда запиралась на два крепких деревянных бруска, толще моего запястья, которые вставляли в глубокие гнезда, расположенные на обоих косяках. Сейчас бруски валялись в стороне. Я заглянул в клетку. Там лежала наполовину съеденная куча сена, стояло ведро с водой, а на полу красовалось несколько лепешек вонючего турьего навоза. Тур не вырвался из клетки. Кто-то намеренно выпустил его.

Когда я спрыгнул наземь, возле повозки уже стояли все трое спутников Аврама.

– Как дела с белыми медведями? – спросил я у них.

– Только что все было в порядке, – ответил один из раданитов. – Я разбудил Вало, и он пошел проверить, не случилось ли чего с кречетами.

– Собаки? – продолжил я расспросы.

– Все целы и невредимы, – заверил меня слуга Аврама.

Получалось, что таинственный злоумышленник выбрал своей целью именно тура.

В полумраке показалась еще одна фигура. Это был Вало.

– С соколами ничего не случилось? – повернулся я к нему.

Сын Вульфарда кивнул.

Я обратил внимание на то, что звуки, которые издавали стреноженные верблюды, стали громче: тут и там раздавалось влажное кашлянье, с каким люди прочищают горло, и слышались звуки плевков. Потом я увидел шевеление среди погонщиков верблюдов, которые спали прямо на земле, завернувшись в свои накидки. Лагерь просыпался.

– Как только рассветет, нужно отыскать тура, – распорядился я. – Его будет легко найти по следам.

– И как же мы загоним его в клетку, когда найдем? – осведомился драгоман.

– Не знаю. – У меня вдруг опустились руки. Первая вспышка активности, вызванная случившейся бедой, прошла, и я, осознав размер несчастья, почувствовал, что на меня наваливается неумолимая слабость. – Что-нибудь придумаем. А сейчас нужно, как обычно, собрать вещи. Задерживать караван нельзя, а то Моди и Мади растают от жары.

Чтобы подготовиться к выходу, караванщикам потребовалось около часа. Сначала они совершили утреннюю молитву, затем выдали верблюдам порцию корма и сами расселись, чтобы позавтракать лепешкой и горсткой инжира, которые потом запили несколькими глотками воды. К тому времени, когда на верблюдов надели вьючные седла и навесили грузы, прицепив их к телегам, стало уже совсем светло, и следы тура, уходившие прямо в пустыню, были отчетливо видны.

Оставив Озрика присматривать за оставшимися животными, мы с Аврамом и Вало отправились в погоню. Отойдя едва ли на милю – за спиной было отчетливо видно все, что происходило в лагере, – мы поднялись на невысокий пригорок и разом остановились. Перед нами открылась небольшая ложбина с плоским дном, усыпанным мелким гравием, над которым кое-где возвышались небольшие валуны. И на этом гравии, вытянувшись во всю длину, лежал мертвый тур: его голова была неестественно вывернута, и грозные рога торчали в разные стороны. К туше припали пять львов. Наполовину погрузившись головами в растерзанное брюхо быка, они тянули и рвали мясо. Один из хищников заметил наше приближение и, подняв голову, уставился на нас большими желтыми глазами. Мы находились настолько близко, что видели, как на его челюстях блестела свежая кровь.

На мгновение, показавшееся необыкновенно долгим, мы застыли на месте, а потом очень медленно, с величайшей осторожностью, начали пятиться вниз по склону, подальше от огромных страшных зверей.

– Ничего не поделаешь, – прошептал я дрожащими губами. – Надо возвращаться к каравану.

– А как же рога? – вдруг спросил Вало.

Я так растерялся, что молча уставился на него.

– Для короля, – пояснил мой помощник. Лишь после этого я вспомнил оправленный в серебро огромный турий рог, который видел в кабинете Алкуина в тот день, когда он сообщил, что мне предстоит аудиенция у Карла. Мне казалось, что это произошло в незапамятные времена.

– Нет, Вало, это слишком опасно, – помотал я головой. Сын егеря расстроенно поджал губы. Ну конечно же, одной из обязанностей его отца, Вульфарда, было снабжать короля рогами зверей, добытых на охоте!

– Если подождать, пока львы насытятся… – начал он неуверенно.

– Нет! – прошипел я, уже с трудом сдерживая гнев, и даже взял парня за локоть на тот случай, если он попытается проскользнуть мимо меня и вернуться ко львам. – Оставим тура там, где он лежит.

То и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться в том, что львы не преследуют нас, мы дотащились до каравана. Как ни странно, я испытывал облегчение. С первого же мгновения, когда тур попался мне на глаза в лесу, я невзлюбил этого зверя и все время боялся его. Он был чрезвычайно опасен для любого, кто приближался к нему, пусть даже для того, чтобы его накормить и напоить. Этот неизменно злобный и агрессивный зверь убил Вульфарда и Протиса и, окажись у него такая возможность, убивал бы снова и снова. Возможно, с моей стороны было странно рассуждать подобным образом, но я видел в этом звере некое изначальное зло. Конечно, я жалел о тех усилиях, которые мы затратили на протяжении минувших месяцев, чтобы дотащить громадного зверя в такую даль лишь для того, чтобы хищники растерзали его в пустыне. И все же я радовался тому, что мы потеряли тура, а не белых медведей, и твердо решил, что о судьбе огромного быка нечего скорбеть. Теперь важно было лишь одно – в целости и сохранности доставить в Багдад Мади, Моди и остальных зверей.

Но, чтобы преуспеть в этом, необходимо было выяснить, кто же выпустил тура из клетки. Ответ я получил почти сразу же после того, как мы нагнали караван. Озрик к тому времени уже тщательно расспросил обо всем погонщиков верблюдов.

– Одного человека недостает, – сообщил он мне. – Он исчез из лагеря еще ночью.

Я тут же вновь ощутил прилив возбуждения:

– О нем что-нибудь известно? Откуда он взялся?

– Он вроде бы присоединился к каравану с самого начала – нанялся этаким помощником на подхвате, причем чуть ли не задаром, – рассказал мой друг. – Все погонщики в недоумении. С работой своей он справлялся кое-как. Они говорят, что этот человек вел себя скорее как городской житель, а не как человек, которому доводилось ходить с караванами. Его даже как-то раз укусил верблюд.

– Они имеют хоть какое-нибудь представление о том, где он может быть сейчас?

– Погонщики считают, что он должен был уйти вперед. Дорога здесь довольно легкая, и до ал-Кулзума осталось лишь чуть больше суток пути. Я считаю, что он ускользнул ночью, чтобы избежать допроса.

– Как только доберемся до ал-Кулзума, нужно будет разыскать его и узнать, кто его нанял, – мрачно сказал я.

Как вскоре выяснилось, узнать что-либо о беглеце нам было не суждено. Мы двинулись в путь, и вскоре после полуденного привала я услышал крики возглавлявших караван людей. На земле, в нескольких ярдах от натоптанной дороги, валялся плащ. Один из погонщиков подбежал взглянуть на находку и увидел, что одежда густо перепачкана кровью и изорвана. Почти сразу же еще один наш человек закричал, указывая на горстку кустов, росших ярдах в пятидесяти поодаль. Оттуда неспешной трусцой, которую невозможно было спутать с движениями каких-либо других животных, удалялись в пустыню пять-шесть гиен. Караван остановился, и после короткого совещания между погонщиками десяток человек, вооруженных копьями, осторожно направились к кустам.

Мы с Аврамом двинулись вперед, туда, где стояли предводитель каравана и несколько погонщиков. Они передавали из рук в руки изорванный плащ и переговаривались на местном диалекте.

– Они уверены, что это одежда того человека, который сбежал ночью, – перевел мне драгоман.

Потеки засохшей крови в пыли точно указывали на место схватки. Отчетливо виделся и след, ведший прямиком к кустам.

– Судя по всему, этот злосчастный негодяй тоже попался львам, – сказал Аврам. – А когда из клетки вышел тур, показавшийся им более интересной добычей, они бросили труп человека и погнались за быком.

Среди камней, рядом с тем местом, где нашли плащ, валялась пустая фляга из тыквы. А еще в нескольких шагах – дешевая тряпичная котомка с длинной лямкой, чтобы вешать ее через плечо.

Я поднял котомку и заглянул внутрь. В ней оказалось пол-лепешки, кусок заплесневелого сыра и горсть фиников. Более чем достаточно для одного человека на один день, который должен был бы занять переход до ал-Кулзума. Вытряхнув пищу, я положил ее на плоский камень и еще раз заглянул в котомку. Там не оказалось ровным счетом ничего такого, что могло бы сказать хоть что-нибудь о ее владельце, – ни денег, ни каких-либо записок. Я сунул руку внутрь и пошарил там. Котомку делила на две части тряпичная перегородка, и в складке между нею и дном я нащупал пальцем что-то твердое. Вытащив этот маленький предмет, я показал его раданиту:

– Ты не знаешь, что это такое?

– Скорлупа от кардамонового семечка, – ответил он, лишь мельком взглянув на мою находку.

– Кардамонового?

– Это пряность из Индии. Ее используют при приготовлении пищи, чтобы придать ей изысканный вкус.

Небрежно отбросив скорлупку в сторону, я вывернул котомку наизнанку и потряс ее. В ней ничего больше не оказалось.

Тут люди, осматривавшие окровавленные остатки плаща, возбужденно загомонили, и мы поспешили к ним, чтобы узнать, в чем дело. Один из погонщиков держал на грязной мозолистой ладони вытянутой руки четыре золотых монеты.

– Он случайно нащупал их – они были зашиты в складку плаща, – сказал Аврам, прислушавшись к голосам.

– Задаток за то, чтобы он выпустил из клеток наших зверей, – с горечью сказал я. – Спроси, можно ли взглянуть на них поближе.

Раданит переговорил с главным караванщиком, и монеты под пристальным надзором погонщиков перешли ему в руки.

– По ним можно что-нибудь сказать? – спросил я.

Драгоман пожал плечами:

– Вряд ли. Это местные монеты, чеканка халифа, но такую сумму простой погонщик не заработает и за год.

Он вернул монеты счастливому погонщику, и мы поспешили к группе, обследовавшей кусты. Там обнаружилось человеческое тело, частично объеденное хищниками. Голое мясо уже облепили мухи. О погибшем мало что можно было сказать, не считая того, что он был хрупкого телосложения, с не натруженными руками и ногами и, вероятно, лет тридцати с небольшим от роду. Из одежды на нем не сохранилось ничего, кроме сандалий и рваной рубахи, и установить, как он выглядел при жизни, было невозможно – гиены успели сожрать почти все его лицо.

Багдад

Я и подумать не мог, что Багдад настолько огромен и что в нем так жарко. Из ал-Кулзума мы без всяких приключений за пять дней добрались туда на купеческом корабле, и ветерок, исправно надувавший его паруса, дарил нам относительную прохладу, после которой обжигающая июльская жара в столице государства халифа показалась просто невыносимой.

– Наверное, это самый большой город в мире, – сказал я Озрику, приложив ладонь ко лбу, чтобы прикрыть глаза от ослепительного света белого солнца. В Басре, от которой нас теперь отделяли три дня пути, Аврам смог договориться о перевозке наших оставшихся зверей вверх по реке на барке, и именно посреди Тигра я получил первое впечатление о великолепной столице халифа. Она оказалась просто громадной. Вдоль берегов тянулись порты, причалы, резиденции, верфи, сады, мастерские, склады и помосты для стирки. Видневшийся вдали огромный зеленый купол, казалось, плавал в воздухе над колебавшимися в знойной дымке приземистыми строениями предместий.

– Багдад вдвое больше Константинополя, хотя и на тысячу лет моложе, – с неприкрытой гордостью сообщил драгоман.

Я искоса взглянул на него. Аврам больше не был скромным и тихим проводником, каким я привык видеть его во время нашего путешествия. Манера, с которой он делился с нами своими знаниями о государстве халифа, была теперь чуть ли не покровительственной. Происшедшую с ним перемену я приписал облегчению, которое он испытывал от того, что наше долгое странствие подходило к концу. У меня, во всяком случае, было именно такое настроение.

– При жизни прадедов нынешних обитателей здесь была всего лишь прибрежная деревня, – продолжал раданит. – Деду Харуна, халифу Мансуру, понравилось это место, и он привез сюда зодчих и градостроителей, нанял целую армию кирпичников, каменщиков, плотников и других рабочих. К тому месту, где лепили из глины кирпичи, специально прорыли от Тигра канал, по которому шла вода.

Аврам кивнул в сторону возвышавшегося на берегу особняка. Он выглядел заброшенным. В глинобитном заборе зияли проломы, сад был явно запущен, и даже сам дом, казалось, начал разваливаться. А вот столь же внушительные здания, стоявшие по обеим сторонам от него, пребывали в наилучшем состоянии.

– Багдад выстроен из глиняных кирпичей, которые сушат на солнце или обжигают в печах. Строить из них легко, а ломать их – еще легче. Вероятно, этот дворец принадлежал кому-то из высокопоставленных придворных сановников, которому вдруг понравилось иное место. Он просто взял и переехал, – предположил мой спутник.

– И бросил свой дом? – удивился я.

Драгоман пожал плечами:

– Почему бы и нет? Багдад непрерывно растет. Каждый месяц сюда прибывают тысячи людей из провинции. Землю непрерывно продают, покупают и перепродают. Пальмовая роща, которую халиф десять лет назад подарил одному из своих приближенных, находилась тогда за городом, а сейчас она стоит сотни тысяч динаров, потому что там можно начать большое строительство.

– И все здесь зависит от прихоти халифа?

– Почти все. – Аврам повернулся ко мне, и его тон вдруг сделался суше и резче: – Смотри, не допусти ошибки! Ты вот-вот окажешься при самом богатом, самом расточительном, самом щедром и падком на роскошь дворе, какой только есть на земле. Здесь певцу, который сумеет затронуть чувствительной песенкой сердечные струны халифа, могут выдать в награду столько жемчуга, сколько поместится ему в рот. А поэт, написавший несколько удачных строчек, вдруг оказывается владельцем дома со слугами, в котором сможет безбедно провести всю оставшуюся жизнь.

– А что бывает с теми, кому случится навлечь на себя гнев правителя? – поинтересовался я.

– Если тебе доведется предстать перед халифом Харуном, обрати внимание на мрачного человека, который всегда стоит в нескольких шагах у него за спиной. Это главный дворцовый палач. Он носит прозвище «меченосец мщения халифа». Когда я в прошлый раз был в Багдаде, эту должность занимал евнух по имени Масрур.

Широкая лента реки буквально кишела судами и суденышками. Барки, шаланды и плоты, нагруженные товарами, двигались вверх и вниз по течению. Поскольку ветра почти не было, многие суда приводили в движение гребцы, а некоторые тащились на буксире за малыми весельными шлюпками. С одного берега на другой сновали перевозившие людей паромы. Рыбаки в крохотных лодчонках забрасывали и вытягивали сети. На больших разукрашенных лодках, где гребли слуги или рабы, прогуливались возлежавшие на подушках под пестрыми тентами вельможи. Из многочисленных малых каналов, соединявшихся с рекой, то и дело выплывали другие суда, решительно включавшиеся в эту круговерть.

– Скоро нам предстоит выгружаться, – предупредил Аврам. – Мы приближаемся к первому из трех наплавных мостов, переброшенных через реку. Сомневаюсь, что смотрители моста согласятся развести его, чтобы пропустить нас.

В Басре драгоман посетил таможенных надсмотрщиков. Сообщение о том, что мы прибыли с дарами, которые король франков прислал повелителю правоверных, произвело на них немалое впечатление. Нам пообещали любую помощь и поддержку, но вряд ли стоило надеяться на то, что для нас разомкнут мост и прервут все сообщение в городе.

– Далеко ли до места, где мы сможем устроить животных и расположиться сами? – спросил я своего собеседника.

– Думаю, что нам отведут жилище прямо в Круглом городе. Это личный квартал халифа, – ответил тот.

К нам по палубе направлялся мелкий чиновник, которого в Басре отрядили для нашего сопровождения. За ним двое слуг несли большой сундук, держа его с двух сторон за ручки. Поставив его перед нами, они открыли крышку, и мы увидели, что он полон отглаженных одежд из тончайшего белого хлопка. Мы с Вало заблаговременно нарядились в свободные сарацинские одеяния, как нельзя лучше подходящие для изнуряющей жары, – их предоставили нам Аврам и Озрик. Но наши костюмы успели запачкаться и измяться в дороге, и я с удовольствием облачился в местный костюм – просторные шаровары и длинную рубаху с широкими рукавами и карманами. Все было свежевыстирано, отглажено и прямо-таки хрустело от чистоты. Наш сопровождающий также настоял, чтобы мы взяли дополнительно белые накидки из того же хлопка. Без них в ворота Круглого города никого не впускали. А еще мы должны были выбрать головные уборы, потому что ходить простоволосыми считалось величайшей неучтивостью. Озрик с удовольствием накрутил на голову ослепительно белый тюрбан, а Аврам извлек из своего багажа белую ермолку. Мы же с Вало не могли сообразить, что нам надеть. Ни я, ни тем более он не были мастерами по части того, как наматывать тюрбан на голову и ходить в нем. В конце концов сопровождающий выдал нам по небольшой шапочке в форме горшка и намотал вокруг нее длинное белое полотнище, конец которого закрепил булавкой. Эти уборы ощущались на голове непривычно, но зато как нельзя лучше соответствовали местным обычаям.

Едва мы успели покончить с одеванием, как наша барка приблизилась к западному берегу, где уже поджидала толпа портовых грузчиков. С барки на берег перебросили причальные канаты и крепко натянули их, и, как только барка замерла у причала, грузчики устремились на палубу.

– Прошу тебя, проследи, чтобы белых медведей сразу убрали в тень, – обратился я к их десятнику. Я несколько месяцев практиковался с Озриком в сарацинском языке, и теперь подданные халифа неплохо понимали меня.

Мади и Моди пребывали в плачевном состоянии. Вало выбивался из сил, чтобы облегчить их жизнь. Он кормил своих питомцев их самой любимой пищей, давал им много пить и в жаркое время дня чуть ли не каждый час обливал их водой. Но жара брала свое. Животные сильно исхудали, бока у них ввалились, а шерсть сделалась грязно-желтой и утратила блеск. Они часами лежали на дне клетки, почти не двигаясь, и мелко часто дышали.

Хищники не пошевелились, даже когда грузчики подняли клетку рычагами, подвели под нее катки и принялись вытаскивать ее с барки.

– Похоже, нашу встречу очень хорошо организовали, – сказал я Авраму. На причале уже стояла наготове крепкая приземистая телега.

– Диван аль-барид, начальник сыска, наверняка сказал им, чего следует ожидать, – отозвался драгоман.

Вало толокся около медвежьей клетки и пытался что-то объяснить старшему из грузчиков. Озрик поспешил ему на помощь, чтобы перевести его слова.

– У аль-барида повсюду имеются глаза и уши. Это первое и главное, что помогает халифу удерживать трон, – сказал Аврам, сильно понизив голос. – Так что будь осторожен во всем, что делаешь и говоришь.

Береговая команда действовала очень шустро. Человек двадцать, если не больше, вцепились в канаты и потащили груженую повозку куда-то по ближайшей улице. Следом два человека несли клетки с кречетами, а еще одну группу сопровождала свора белых собак. Мы с Аврамом поспешили следом.

Дома в Багдаде стояли очень тесно – порой их не разделяло даже расстояние вытянутой руки – и выглядели удивительно разномастными. Среди них попадались очень скромные по размеру строения, чуть ли не коттеджи, с крошечными окошками и выгоревшими на солнце дверями. Штукатурка на стенах крошилась и была заделана неаккуратными пятнами. Другие дома были куда больше и роскошнее: их двери, древесина которых была для сохранности пропитана маслом, покрывала искусная резьба, а стены снаружи были отделаны зелеными, синими и желтыми плитками, уложенными в сверкающие на солнце узоры. Все дома были одноэтажными, с плоскими крышами, откуда я время от времени ловил любопытные взгляды, обращенные на нашу процессию.

– Это смешанный квартал, – объяснил мне драгоман. – Здесь бок о бок живут и купцы, и лавочники, и ремесленники, и прочий люд.

Я спросил, почему на улицах так мало народу.

– Сейчас слишком жарко, – ответил мой спутник. – Народ предпочитает не выходить из дома, пока зной не спадет. Даже нищие и бездомные стараются скрыться в тени.

– Неужели даже в богатом Багдаде есть нищие?

Уголки рта раданита вдруг опустились:

– Бродяг и нищих здесь тысячи. Халиф и его приближенные купаются в невообразимой роскоши, а бесчисленное множество народу не способно даже сводить концы с концами. Среди них немало тех, кого занесли в столицу надежды на лучшую жизнь. И это, кстати, еще одна из причин, по которым правитель так нуждается в глазах и ушах ал-барида, – чтобы не пропустить мятежа городской черни, опасность которого всегда велика.

Мы прошли еще, пожалуй, с четверть мили, пересекли мостик, перекинутый через один из многочисленных каналов, снабжавших город водой, и оказались возле увенчанной зубцами стены высотой добрых тридцать футов. Тут уже не требовалось никакого воображения, чтобы представить, почему резиденция халифа называется Круглым городом. Могучая стена плавно изгибалась в обе стороны от того места, где мы стояли: я еще никогда в жизни не видел ничего подобного.

Аврам заметил мою реакцию и взглянул на меня с понимающей улыбкой:

– Совсем не похоже на Рим с его неизменно прямыми стенами, да? Халиф Мансур собственноручно начертил план будущего города Багдада в пепле своего лагерного костра. Он изобразил круг, а потом воткнул свой заостренный посох в его центр. Здесь, сказал он зодчим, они должны будут воздвигнуть его дворец, дабы он неизменно пребывал в средоточии всего происходящего.

К этому времени высокомерное поведение драгомана начало раздражать меня, однако оно никак не помешало мне признать, что стена действительно впечатляла. В основании она была пятнадцати, если не больше, футов толщиной, и, пройдя через железные ворота, установленные в арочном проходе, мы оказались в узком коридоре длиной футов в сто, зажатом между каменными стенами, где ворвавшегося противника легко было бы расстрелять. Дальше находилась внутренняя стена, еще выше и толще, нежели первая, и еще одни железные ворота. Если городская чернь и в самом деле взбунтуется, шансов на то, чтобы попасть в королевское жилище, у нее будет очень мало.

Миновав вторые ворота, мы повернули налево и, так же держась за телегой с белыми медведями, проследовали мимо длинной аркады с лавками, которые, как я решил, предназначались для того, чтобы обслуживать потребности дворцовой челяди. Впереди возвышалось большое прямоугольное здание – огромный склад, решил я поначалу. Привратник придержал открытой его широкую двустворчатую дверь, и мы вошли. Дух внутри стоял такой, что у меня перехватило горло. Я оказался в просторном крытом скотном дворе. Кроме привычной смеси запахов навоза и сена, здесь смердело чем-то еще: резко, кисло и зловонно. Высоко наверху в толстых стенах были проделаны большие окна. Солнечный свет, падавший оттуда мощными пыльными столбами, освещал вымощенный деревянными торцами длинный проход, по обе стороны которого тянулись массивные с виду двери, тоже деревянные. Мне на память сразу же пришло то место в недрах Колизея, где мы зимой держали своих животных.

Неожиданно прогремевший трубный звук – очень странный, сочетавший в себе хриплый рев и взвизгивания, – заставил меня подпрыгнуть. Прямо передо мной одна из дверей приоткрылась на несколько дюймов от толчка изнутри – цепь, которой она была привязана, натянулась и не позволила ей распахнуться настежь. Из щели выскользнула и угрожающе заколебалась в воздухе толстая серая змея. Я испуганно вскрикнул и отскочил назад.

Змея услышала мой возглас и, повернувшись в воздухе, потянулась ко мне. Я, задрожав всем телом, отступил еще дальше. Голова змеи выглядела просто ужасающе. У нее не было глаз, были лишь две дыры, на которых блестела слизь, и над ними короткий толстый палец, изгибавшийся вверх и вниз в попытках нащупать меня.

Аврам громко хохотнул:

– Не бойся! Ему просто любопытно.

– Что это такое?! – промямлил я, не сводя взгляда со змеи, которая уже свернулась в кольцо и не спеша удалилась обратно за приоткрытую дверь.

– Сейчас сам увидишь, – пообещал с широкой улыбкой драгоман.

Чуть дальше верхняя половина одной из дверей была распахнута настежь. Когда мы поравнялись с ней, я заглянул внутрь, и у меня захватило дыхание. Передо мной находился зверь, которого я страстно мечтал увидеть, – живой слон. Правда, меня все же укололо легкое разочарование – он оказался не настолько велик, как я представлял его себе. Животное медленно и плавно раскачивалось на толстых серых ногах и похлопывало огромными ушами с рваными краями и покрытым многочисленными пятнами розовым исподом. Потом слон поднял длинный гибкий нос, который я, по незнанию, принял за змею, запустил его в наполненные сеном ясли, висевшие на стене, вырвал большой клок сухой травы и, изогнув хобот, положил ее в рот. Так он и стоял, задумчиво пожевывая сено и разглядывая меня крохотными блестящими глазками. Это создание и впрямь оказалось дивно необычным, и я рассматривал его восторженным взглядом.

– Давай-ка поторопимся, – сказал Аврам. – У Вало какие-то затруднения.

Команда невольников, тащивших телегу с медведями, остановила повозку перед открытой дверью. Сын егеря, размахивая руками, пытался что-то объяснить надсмотрщику, который возглавлял перевозку. Я посмотрел по сторонам – обязанности переводчика при Вало должен был исполнять Озрик – и увидел, что мой друг отвлекся и разглядывал какого-то зверя, находившегося за еще одной дверью с открытой верхней половиной.

Я поспешил на помощь сыну Вульфарда:

– Что случилось?

– Они хотят посадить моих медведей сюда, – сказал он, бросив несчастный взгляд на помещение, выглядевшее как самое обычное просторное стойло. Пол его был застелен чистой соломой, на которой стояла большая лохань с водой. Единственным недостатком комнаты было то, что там было темно и мрачно.

Вало был чрезвычайно недоволен:

– Моди и Мади очень ослабели. Если их посадить сюда, они помрут, обязательно помрут. Им нужен свежий воздух.

Я перевел его слова приземистому седому мужчине, который явился с противоположной стороны длинного центрального прохода. Он, по всей вероятности, должен был быть главным смотрителем за зверинцем.

– Скажи своему другу, чтобы не тревожился, – ответил он на мои слова, взглянув на Вало с явной симпатией. – Мы обязательно откроем ставни и запустим свежий воздух, как только зайдет солнце. В этот час еще нельзя этого сделать – слишком жарко.

Я добросовестно перевел его слова Вало, но тот не успокоился и продолжал настаивать:

– Будет лучше, если медведей вывезут наружу и посадят где-нибудь в тени.

Смотритель заметил, что мой помощник все так же волнуется, и, шагнув мимо парня в стойло, поманил его за собой. Там он прошелся по всей длине комнаты, похлопывая по стенам ладонью и приговаривая что-то явно успокоительное.

– Что он бормочет? – умоляюще глядя на меня, спросил сын егеря.

Я попросил смотрителя повторить, потому что услышанное показалось мне совершенно невероятным.

Но оказалось, что я не ослышался.

– Он объясняет тебе, что стены здесь полые и их наполнят льдом, – сказал я Вало.

Тот уставился на меня, недоверчиво выпучив глаза:

– Льдом? Как же это они?..

Я задал этот вопрос смотрителю и получил ответ, что, дескать, каждую зиму с гор привозят большие глыбы льда, которые складывают здесь, в Круглом городе, под землей, в устланных соломой ямах. Самый чистый лед держат для того, чтобы охлаждать напитки, которые подают халифу, его высшим сановникам и их гостям, а тот, что похуже, используется именно таким образом, как он сказал. Во дворце есть покои с такими же стенами, полости в которых забивают льдом. А там, где этого сделать нельзя, подносы с кучками льда ставят так, чтобы сквозняк нес холод в комнаты.

– Это стойло построено как раз таким образом, – объяснил смотритель. – Мы помещаем сюда больных животных, которым летом требуется больше прохлады. Халиф – мир ему! – проявляет сугубый интерес к своему зверинцу и позволяет нам при необходимости брать сюда лед. – Он ткнул рукой в сторону Вало, который выглядел все так же растерянно. – Твой друг, если хочет, может остаться тут поблизости. В конце этого дома есть спальня, где спят служители зверинца, которым достается ночная стража. Там для него найдется постель, а я распоряжусь, чтобы ему приносили еду.

Я томился от желания посмотреть на слона и других диковинных животных, но наш сопровождающий с барки начал проявлять признаки нетерпения.

– Интересно, что сказал бы Карл, доведись ему увидеть Багдад собственными глазами? Узнать, насколько он громаден? – сказал я Озрику, когда мы с ним возвращались по той же улице, оставив Вало присматривать за медведями.

– Меня больше заботит то, что халиф подумает о зверях, которых мы ему привезли, – вполголоса ответил мой друг.

В его голосе я уловил нотку тревоги:

– Что ты имеешь в виду?

– Пока ты помогал Вало, я заглянул в несколько других стойл. Там были животные, которых я никогда прежде не видел, такие удивительные, что я с чужих слов не поверил бы в их существование.

– И что же это за звери?

– Один из них, наверное, тот самый, которого наш друг номенклатор описывал как единорога.

У меня аж сердце екнуло. Неужели после всех моих поисков неуловимого единорога окажется, что он имеется в зверинце халифа?!

Впрочем, дальнейшие слова Озрика немного успокоили меня.

– У него один рог. Но больше – никакого сходства с картинкой в бестиарии. Во-первых, он вовсе не белый, а темно-серый, примерно как слон, которого ты видел, и уж изящным его никак не назовешь. Он похож на откормленного быка или на очень большую свинью с морщинистой и очень твердой кожей. А рог у него похож на заостренный пень и растет прямо на носу. В общем, ничего общего с длинным витым рогом единорога.

Мой друг успел также выяснить, что здание, в котором мы побывали, – это не единственное помещение, где халиф держит диковинных зверей.

– Смотритель сказал, что таких зданий еще два и есть еще псарни, конюшни и соколятни для ловчих птиц, – добавил сарацин.

– А не говорил он, каких еще зверей здесь содержат? – спросил я.

– Волков, несколько животных, названий которых я не знаю, и тридцать львов.

Я уставился на своего спутника, не веря своим ушам:

– Тридцать?! Быть такого не может!

Озрик безнадежно махнул рукой:

– Понимаю тебя прекрасно. Рядом с таким богатством несколько наших редких зверей будут выглядеть бедновато. Но у меня нет оснований не верить словам смотрителя.

– Не поверю в тридцать львов, пока не увижу их собственными глазами, – мрачно проворчал я.

– Может быть, нам и доведется их увидеть. Я также успел узнать, что, когда халиф хочет произвести впечатление на какого-нибудь важного гостя, львов выводят на обозрение. Хранители выстраиваются в проходе в два ряда, держа хищников на коротких цепях, и гость должен подойти к халифу, пройдя между ними.

– Но откуда же можно было набрать столько львов?

– От правителей Индии, – ответил сарацин. – И слоны тоже от них. В коллекции местного короля не меньше двух дюжин слонов. В помещениях держат лишь нескольких, а остальные обитают в парках.

– Ну а сейчас ты, наверно, скажешь мне, что и белых медведей у халифа уже целая дюжина…

Озрик улыбнулся:

– Медведи у него есть всех пород, большие и маленькие, бурые и черные. Но белых в Багдаде нет ни одного.

Мы добрались до места назначения: солидного, высокого дома с арочным коридором, выходившим во внутренний дворик. Сопровождающий провел нас внутрь и показал несколько комнат, расположенных по одну сторону дворика. Помещения оказались просторными, и в них легко дышалось. Наши вещи, доставленные с барки, уже стояли у стен. Мебели почти не было – лишь по паре низких столиков, наваленные кучей большие подушки, расшитые геометрическими красными и зелеными узорами, и очень дорогие с виду ковры. Стены, покрытые гладкой белейшей штукатуркой, были совершенно пусты, двери же и окна смотрели прямо на фонтан, бивший посреди двора. В лучах снижавшегося солнца его струи сверкали радугами, а плеск воды создавал впечатление прохлады.

Сопровождающий сказал, что вскоре нам подадут еду, а потом у нас будет время отдохнуть. Вечером же нас проводят во дворец для встречи с надимом Джафаром, который изъявил желание увидеть нас.

– Ты знаешь что-нибудь об этом надиме Джафаре? – спросил я Аврама, когда наш провожатый удалился.

– Вряд ли можно ожидать более многообещающей встречи – разве что с вами пожелает увидеться сам халиф. – Драгоман подошел к двери и выглянул, чтобы удостовериться, что его никто не подслушивает. – Джафар – один из любимых приближенных Харуна. «Надим» – нечто вроде титула, которым именуют только особых друзей правителя.

– Значит, этот Джафар – влиятельный человек?

– Более чем влиятельный. Он великий визирь – министр и главный советник Харуна. Его род, Бармакиды, могуществом уступает лишь самому халифу.

– Но почему он решил призвать нас, как только мы прибыли в город?

Аврам нахмурился:

– Джафар – еще и главный барид. Возможно, он хочет проверить имеющиеся у него сведения о нас.

– И почему нас приглашают без тебя? – продолжал рассуждать я.

– Я всего лишь ваш драгоман, и теперь, когда мы попали в Багдад, мои оговоренные обязанности кончились. Кроме того, Джафар наверняка уже знает, что посол хорошо говорит по-арабски и переводчик ему не нужен.

– Все же мне было бы спокойнее, если бы ты отправился со мной и Озриком, – вздохнул я.

Аврам одарил меня одной из своих загадочных улыбок:

– Уверен, что ты и без моей помощи сумеешь произвести отличное впечатление на Джафара, а потому, наверное, удостоишься и лицезрения самого халифа Харуна. – Он немного помолчал и добавил: – Жаль только, что у меня не будет возможности увидеть своими глазами дворец надима Джафара. Роскошь, в которой он живет, давно уже вошла в поговорку.

Спустя достаточно продолжительное время после призыва к вечерней молитве в дверях вновь показался наш сопровождающий. Вместе с ним мы с Озриком вышли на берег Тигра. Там нас ожидал частный паром с дюжиной гребцов. Как только мы уселись, они навалились на весла, и судно двинулось через окрашенную розовым закатным светом реку прямиком к противоположному берегу, где пылали выстроенные в ряд факелы. Отражение их ярких огней в воде по мере нашего приближения все сильнее ломалось. Факелы были укреплены в зажимах на балюстраде и озаряли своим светом уходившую от воды мраморную лестницу. Вслед за провожатым мы шли по аллее через сад, дальние уголки которого уже скрылись в темноте. Десятки продуманно расположенных факелов и светильников освещали покрытые изумительными цветами клумбы. Я не мог не задуматься о тех затратах и усилиях, которые требуются для того, чтобы содержать такую красоту при удушливом зное багдадского лета. Спрятанные где-то неподалеку музыканты играли на струнных инструментах, звуки которых, казалось, плыли в воздухе сквозь листву прихотливо подстриженных деревьев, обрамлявших аллею. Когда музыка затихла, на смену ей пришел красивый голос тоже невидимой женщины, запевшей нежную, чарующую песню.

Аллея внезапно уперлась в поляну шагов двадцати в поперечнике. Земля там была застлана дорогими коврами, а посередине красовался мелкий бассейн, выложенный плиткой. На поверхности воды медленно дрейфовали огоньки маленьких светильников, стоявших на подносах из червонного золота в форме листьев водяных лилий. С берега к воде склонялось небольшое деревце, на ветке которого сидел, глядя вниз и готовясь нырнуть, пестрый зимородок. Все вокруг – каждое перышко птицы, каждый листочек – выглядело совершенно живым, и, лишь пристально вглядевшись, я понял, что и дерево, и птичка были рукотворными. Дерево оказалось сделанным из золота и серебра, а зимородок был обязан своими чудесными оттенками сплошь покрывавшим фигурку мелким зеленовато-синим, ярко-оранжевым и лазурным самоцветам. Пока я в восторге разглядывал эти чудесные изваяния, вода прямо под ними легонько плеснулась, и на поверхности, словно желая поддразнить птичку, показалась золотая рыбка – на сей раз настоящая. Тогда я сообразил, что именно рыбы своим движением заставляли светильники перемещаться по воде, так как вечер был совершенно безветренным.

Подле бассейна на невысоком диванчике сидел мужчина лет тридцати в совершенно черном одеянии – как я решил, хозяин всего этого великолепия. Рядом с ним я увидел мальчика лет девяти или десяти. Между ними стояла разграфленная на квадратики доска с фигурками из слоновой кости.

– Добро пожаловать в Город мира, – произнес, взглянув на нас, мужчина. Затем он поднялся и, обогнув бассейн, направился к нам навстречу. Мои глаза уже привыкли к полумраку, и я разглядел, что он очень хорош собой – строен, изящен, с правильными чертами лица. В темных, почти женских глазах светился из-под длинных ресниц незаурядный ум. Тонкий пояс, усеянный изумрудами, не только придерживал полы его черного шелкового кафтана, но и подчеркивал тонкую талию хозяина дворца. А к черному тюрбану спереди была приколота брошь в виде фонтанчика из бриллиантов.

Наш провожатый низко поклонился, а затем, не говоря ни слова, попятился и скрылся в темном саду.

– Меня зовут Джафар. Я считаю за удовольствие приветствовать вас от имени владыки правоверных. – Друг халифа говорил внятно, делая в словах выразительные ударения, что как нельзя лучше соответствовало его внешности.

– Мы почитаем за честь ваше приглашение и очень рады, что наконец-то достигли чаемой цели нашего путешествия, – почтительно ответил я.

Джафар щелкнул пальцами. Звук был настолько слаб, что я еле-еле расслышал его. Однако из темноты тут же материализовался слуга.

– Попрошу подушки и что-нибудь освежающее для моих гостей, – пропел хозяин и, повернувшись к сидевшему на диване мальчику, сказал: – Позвольте представить вам моего юного друга Абдаллаха. Он близок к тому, чтобы обыграть меня в шахматы, но завершение игры мы отложим до тех пор, пока вы не расскажете мне, что я могу сделать, чтобы вы испытали удовольствие от пребывания в нашем городе.

Не успел я произнести ни единого слова в ответ, как на поляну чередой вышло полдюжины слуг. Двое из них несли инкрустированный поднос величиной с тележное колесо, уставленный тарелочками. Другие притащили большие бархатные подушки и уложили их возле бассейна – так, что, когда Джафар жестом предложил нам сесть, мы оказались лицом к надиму. Он же устроился на барьере бассейна. Мальчик Абдаллах наблюдал за происходившим с того же диванчика, на котором сидел прежде.

Я открыл было рот, чтобы заговорить, но визирь остановил меня движением поднятой ладони:

– Прежде прошу есть и пить. Вечер располагает к удовольствиям.

Из-за моей спины бесшумно выдвинулись двое слуг. Один держал лохань, а второй – кувшин, из которого полил мне на руки душистой воды, а потом предложил мне полотенце. Как только они удалились, явился очередной слуга с крохотными и тонкими, как яичные скорлупки, сосудами для питья, расписанными бело-синими узорами. Затем еще один прислужник наклонился и налил в них из точно так же разукрашенного кувшина бледно-золотистую жидкость. Взяв свою посудину, я почувствовал ладонью прохладу и догадался, что питье охлаждено тем самым доставленным с гор льдом, о котором мне рассказали в зверинце. Я сделал небольшой глоток. Напиток, оказавшийся смесью каких-то неведомых мне соков, приятно пощипывал язык.

Хозяин же ждал, чтобы мы могли вкусить поднесенной нам пищи. Я попробовал маринованную рыбу, оказавшуюся одновременно и кислой, и сладкой на вкус, и курятину, замаринованную в другом соусе, в составе которого я не смог опознать ничего, кроме апельсинов и имбиря. Когда же дело дошло до сладких блюд, запах корицы пробудил во мне живое воспоминание о трапезе, которую мы делили в Риме с номенклатором.

– Зигвульф, я с великим нетерпением жду повествования о твоем путешествии, – любезно сказал, наконец, Джафар, посмотрев на меня.

– Ваше сиятельство, пересказ всего, что случилось с нами, занял бы слишком много времени, – ответил я, пытаясь догадаться, много ли из того, о чем хочет услышать надим, уже известно ему. Он назвал меня по имени, хоть я и не представился ему, как того требовали правила. Это было напоминанием – возможно, намеренным – о том, что сидевший перед нами столь обходительный вельможа был, помимо прочего, главой тайного сыска халифа.

– Вечер еще совсем юн, а повествования о странствиях не бывают скучны, – возразил он. – Расскажи мне, с чего началось твое путешествие.

И я начал рассказ о том, как меня призвали в кабинет Алкуина, где я увидел рог тура, как король Карл самолично повелел мне отправиться в Нортланд и приобрести там белых животных, которые ныне находятся на другом берегу реки. Я умолчал о так и не разгаданном покушении на меня в Каупанге и о странных событиях в Риме и Средиземноморье. Что же касается гибели тура, то я объяснил ее тем, что зверь сбежал и был убит львами, но не стал говорить, что его выпустили из клетки намеренно. Я опасался, что такие подробности отвлекут надима от основной цели, ради которой были предприняты эти странствия, – доставить халифу животных от Карла в знак королевской дружбы.

Джафар внимательно слушал, слегка склонив голову набок. Он лишь дважды прервал меня: первый раз – чтобы спросить о том, как выглядит король Карл и каково было его мнение о дарах, полученных из Багдада, и второй – желая подробнее разузнать об Алкуине и его роли советника короля.

– Ты и твои спутники будете достойно вознаграждены, – сказал надим, когда я закончил рассказ. – Доставить животных на столь великое расстояние и сохранить их живыми, за исключением этого огромного быка, – великий труд.

Что-то в его голосе навело меня на подозрение, что пожелать выслушать повесть о нашем странствии его заставило не только любопытство, но и какие-то свои, неведомые мне причины. И следующие слова главы тайного сыска подтвердили мое беспокойство.

– Возвращаясь к началу твоих странствий… – произнес он столь же благосклонным и любезным тоном, как и прежде. – Ты говорил, что король Карл отправил тебя в Нортланд, чтобы ты приобрел там белых зверей, ибо подобные создания окажутся диковиной, не виданной прежде в Багдаде.

– Совершенно верно, ваше сиятельство, – ответил я. – Король Карл показал мне книгу, бестиарий, и указал в ней белых животных, которых мне надлежало искать.

– Книгу?

– Я привез с собой список с нее, ваше сиятельство. Это еще один дар Карла повелителю правоверных. Увы, я не догадался взять ее с собой нынче вечером.

– В этом не было нужды, – сказал надим, небрежно махнув рукой. – Нынешняя наша встреча, как вы видите, приватная. Уверен, что эмир правоверных не без удовольствия прочтет эту книгу. Это должно убедить его… да и меня.

Затем, вероятно, заметив изумление на моем лице, он добавил:

– Нас изрядно удивил цвет животных, которых выбрал для подарка король Карл.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но я не понимаю вас, – пробормотал я, начиная подозревать, что дело оборачивается дурно.

Несколько мгновений Джафар пристально изучал выражение моего лица.

– Кое-кто может счесть, что присылка в дар белых животных – это оскорбление, – объяснил он наконец.

Меня словно ударило под дых. Только тут до меня с запоздалой ясностью дошло, что черный как вороново крыло цвет одежды надима имеет определенное значение.

– Но короля Карла твердо заверили, что белый – это королевский цвет халифата, а нам сказали, что в Круглом городе все должны ходить в белом… – выговорил я срывающимся голосом.

– Последнее верно, – согласился визирь. – В Круглом городе носят белое, дабы никто не выделялся дорогими одеждами или яркими цветами. Но любой, кто допущен пред лик халифа, обязан ходить в беспросветно-черном. Это цвет тюрбана, который носил пророк Аллаха – да пребудут на нем благословение и благодать Аллаха! – когда проповедовал с минбара. Наш халиф идет путем пророка. Он носит плащ пророка — мир ему и благословение Аллаха! – и опирается на его трость, и цвет его царственного дома – черный.

– Ваше сиятельство, – промямлил я, – король Карл отнюдь не намеревался нанести обиды вашему властелину!

Мой высокопоставленный собеседник подался вперед:

– И нам очевидно, что твой король не был осведомлен о том, что белый – это цвет, предписанный при своем дворе узурпатором Андалузии, ложным эмиром Кордовы.

Во рту у меня совсем пересохло. Я как наяву услышал слова Алкуина о непримиримой вражде между Харуном и эмиром Андалузии, о том, что предки Харуна истребили в борьбе за власть род эмира и объявили себя единственными истинными хранителями ислама.

В глазах Джафара вдруг сверкнул озорной огонек:

– Зигвульф, не стоит так ужасаться. Попытаться намеренно нанести таким образом оскорбление халифу мог бы только полный глупец, я так и скажу ему.

– Ваше сиятельство, если бы король Карл знал, он, я уверен, повелел бы мне отыскать и доставить в Багдад самых черных зверей, какие только есть!

Надим сверкнул в улыбке белыми зубами:

– Зигвульф, в твоих словах я слышу доподлинную правдивость, хотя сознаюсь тебе: когда я узнал, что Карл посылает халифу белых животных, я воспринял это как менее чем тонкий намек на то, что дружбе с повелителем правоверных в далеком Багдаде он предпочел союз с соседней с ним Андалузией.

Он поднялся на ноги и продолжил:

– Думаю, теперь ты поймешь, почему публично демонстрировать белых животных халифу будет неразумно. Увы, но…

Заключительная фраза, несомненно, была целью всей беседы. Я же был настолько ошеломлен неожиданным оборотом событий, что полностью утратил дар речи.

Джафар заметил мою растерянность и поспешил утешить меня:

– Зигвульф, Его Величество, несомненно, пожелает увидеть этих зверей, но без торжеств. Я же предложу ему дать тебе личную аудиенцию, дабы и он мог услышать твою замечательную повесть.

Было ясно, что наша встреча закончена. Я неуверенно поднялся, чувствуя, что Озрик, которого я не видел, пребывает точно в таком же недоумении, и тут вспомнил нечто такое, что лишь из-за растерянности не пришло мне в голову раньше:

– Ваша светлость, но ведь слон, которого ваш повелитель отправил в дар Карлу, был белым! Я совсем уже ничего не понимаю…

Визирь слабо махнул рукой:

– Я не осведомлен о подробностях истории со слоном.

Колени у меня тряслись, а рубашка, я чувствовал, прилипла к спине. Я вспотел, но не от жары, поскольку вечер сделался вполне прохладным: меня прошиб холодный пот от осознания того, что задание, которое дал мне король, закончилось полным провалом.

Джафар же продолжал говорить:

– Дворцовые прислужники заблаговременно предупредят тебя о дне аудиенции, буде халиф решит удостоить тебя ею. Ты же тем временем обяжешь меня, если в подробностях изложишь повесть о своем путешествии писцам дворцовой библиотеки. Она окажется прекрасным пополнением их собрания путевых заметок.

Собравшись с силами, я поблагодарил надима за гостеприимство, после чего слуга проводил нас с Озриком по той же аллее, где возле лодки дожидался наш первоначальный сопровождающий.

Вернувшись в наши уединенные комнаты, мы обнаружили там Аврама, который с нетерпением ждал новостей.

– Как прошла встреча? – спросил он, как только мы вошли.

– Хуже некуда, – уныло ответил я. – В Багдад нужно было везти черных, а не белых животных. Королевский цвет халифа – черный. А белый – цвет его противника из Испании.

Раданит даже глаза выпучил от изумления:

– Но ведь в Круглом городе все носят белое, это же непреложный закон!

– Да, – кивнул я, стараясь не выдавать своим голосом всей глубины расстройства. – Но те, кого допускает к себе халиф, обязаны одеваться в черное. Почему ты нас не предупредил?

Драгоман вскинул руки в умоляющем жесте:

– Я же раданит, я ни разу не был удостоен чести появиться в присутствии халифа! Жизнь двора халифа – это тайна для непосвященных!

– И Джафар, и мальчик, который был вместе с ним, были с головы до ног закутаны в черное, – сообщил я ему.

Глаза Аврама вспыхнули любопытством:

– Что еще за мальчик?

Я описал Абдаллаха, и, когда закончил, раданит с шумом втянул воздух сквозь зубы:

– Знаете, кто это такой?

– Лично я понятия не имею, – пожал я плечами. – Знаю только, что он не упустил ни одного слова из моего рассказа.

– Отец Абдаллаха – не кто иной, как сам Харун, – сказал драгоман, на которого эти сведения произвели серьезное впечатление. – Делиться своим мнением о встрече с тобой с халифом будет не только Джафар, но и любимый сын.

– В таком случае будем надеяться, что Абдаллаху понравилось то, что он увидел и услышал, – проворчал я.

Аврам смерил меня тревожным взглядом:

– Абдаллах – сын наложницы-персиянки. У него есть сводный брат Мохаммед, ровесник, которого Харуну родила одна из его полноправных жен. Мохаммед – наследник халифа. И мальчики страшно ревниво относятся друг к другу.

Я пожал плечами:

– Нас-то это каким образом касается?

– Если Абдаллах в разговоре с отцом отзовется о тебе благосклонно, то Мохаммед приложит все силы, чтобы как можно сильнее испортить тебе жизнь в Багдаде.

– Но ведь Абдаллах и Мохаммед – еще дети!

– Зигвульф, ты даже представить себе не можешь ту тайную борьбу, которая идет при дворе халифа за сверкающим покровом, которым он обращен к миру. У каждого из сыновей имеются сторонники, борющиеся за власть и влияние в надежде на то, что тот, кого они поддерживают, когда-нибудь взойдет на трон.

– Ты говоришь точь-в-точь как номенклатор в Риме, когда он предупреждал меня о тайных интригах, ведущихся вокруг избрания следующего папы.

– Здесь все куда опаснее, чем в Риме, – мрачно сказал Аврам. – Прежний халиф, Махди, почил безвременно. Одни считают, что его отравили, другие – что задушили подушкой. Он был братом Харуна.

– Значит, Харун подстроил его смерть?

Драгоман, и без того говоривший вполголоса, перешел на шепот:

– Нет, это была их родная мать. Она решила, что старший сын стал меньше прислушиваться к ее словам, и предпочла увидеть на троне Харуна.

– И все же я никак не могу понять, каким образом советники франкского короля умудрились при подготовке нашей поездки перепутать черное и белое, – сказал мне Озрик следующим утром. Мы вышли из зверинца, куда ходили проведать Вало. Он, хотя и не говорил по-арабски, сумел подружиться со смотрителями, которые помогли ему удобно устроиться в их спальне. Мади и Моди получили свою излюбленную пищу, а полые стены их помещения регулярно заполняли льдом. Вало не сомневался, что вскоре они будут совершенно здоровы.

– Я старательно припомнил и беседу с Алкуином, и все, что говорил мне сам Карл, – ответил я другу. – Оба были твердо уверены в том, что королевский цвет в Багдаде – белый.

Солнце уже поднялось высоко и сильно слепило глаза. Мы следовали по узкой улочке за тем же провожатым, который вчера привел нас к Джафару, стараясь держаться в тени. Направлялись мы в дворцовую библиотеку, чтобы встретиться с писцами, которым предстояло записать во всех подробностях рассказ о нашем путешествии из Ахена.

– Алкуин или Карл говорили о том, откуда получили эти сведения? – спросил Озрик.

– Нет. У меня же не было причин интересоваться этим, – вздохнул я. – Однако неосведомленность совершенно не свойственна Алкуину. Не помню точно его слов, но вроде бы он сказал только, что любой, кто входит во внутренний город, должен быть одет в белое. Так оно и оказалось.

Сарацин приостановился, чтобы вытряхнуть из сандалии попавший туда камешек.

– А как насчет Аврама? Он-то должен был все это знать!

– С Аврамом я познакомился лишь после возвращения из Каупанга. К тому времени все было подготовлено, и мы добыли белых животных. Кроме того, наш драгоман сказал мне, что никогда не бывал в присутствии халифа и видел его лишь издали.

Мы направлялись в сторону огромного зеленого купола, который я заметил с барки, когда мы приближались к Багдаду. Он возвышался над всеми окружавшими его строениями и, несомненно, являлся частью главного дворцового комплекса, бывшего сердцем Круглого города. Когда мы подошли ближе, нашим глазам предстала еще одна крепостная стена, усеянная сторожевыми башнями. Дворец халифа представлял собой твердыню внутри твердыни.

Но к подножию стены мы не подошли – наш провожатый свернул в арочный проход, где на каменной скамье дремали двое пожилых привратников. Миновав его, мы оказались в просторном и идеально квадратном дворе. Посередине бил фонтан – судя по всему, в Круглом городе их устраивали чуть ли не повсеместно, – а двуцветная, серая с пестровато-белым, плитка, которой был вымощен двор, изображала геометрические узоры: треугольники, круги и квадраты. Со всех сторон двор окаймляло внушительное двухэтажное здание, обращенное внутрь четырьмя одинаковыми портиками из равномерно расставленных мраморных колонн, приглушенные цвета которых соответствовали лежавшим на земле плиткам. Все это в целом порождало ощущение аскетичного упорядоченного и созерцательного спокойствия и заставляло вспомнить о монашеской обители.

Под портиками, в тени, на мраморном полу кучками сидели люди. Некоторые чуть слышно переговаривались друг с другом, другие писали, склонившись над невысокими столиками. Среди них было много седобородых, но попадались и молодые, едва вышедшие из отроческого возраста. Я обратил внимание на то, что в большинстве своем писцы трудились парами: старший читал по книге, а младший, сидя за столом, записывал под его диктовку.

Сопровождающий провел нас к дальней стороне квадрата, где стоял в ожидании, заложив руки в широкие рукава, высокий, но сильно сутулый и болезненно худой мужчина, и представил нам этого человека как управителя библиотеки халифа Фадла ибн Наубакта.

– Надим Джафар сообщил, что вы недавно прибыли из Франкии. Он повелел нам записать все, что вы расскажете о вашем путешествии, – сказал библиотекарь тонким скрипучим голосом. При этом он часто и коротко моргал, и я решил, что его глаза раздражает солнце или же что он проводил над книгами слишком много времени и испортил зрение. Кроме того, было похоже, что он немного недоволен тем, что его оторвали от привычных занятий.

– Мы с моим спутником будем рады сообщить обо всех подробностях, какие сможем вспомнить, – ответил я.

– Очень хорошо. Смею надеяться, что мы отнимем у вас не слишком много времени. – Фадл провел нас в тень ближайшего портика. – Вы замечательно овладели арабским, – сказал он мне. – Я отыскал толмача, говорящего по-франкски, и одного из лучших писцов. Но вижу, что можно будет обойтись без знающего ваш язык помощника. Так дело пойдет гораздо быстрее.

Мы прошли совсем рядом с парой писцов, и я услышал, как старший читает что-то вслух на неизвестном мне языке. Произнося слова, старик булькал, как вода, стекающая по желобу.

– Сколько языков понимают ваши толмачи? – спросил я библиотекаря.

– Это переводчики, а не толмачи, – с ноткой педантизма в голосе поправил меня Фадл. – Изрядную толику наших дел занимает изучение текстов, написанных на иноземных языках и чужими письменами. Мы перелагаем их на арабский или сирийский. Если же предмет оной книги сугубо важен, мы списываем для библиотеки несколько копий.

– И какой же из иноземных языков у вас более всего в ходу? – поинтересовался я.

– Греческий, – без малейшего колебания ответил мой новый знакомый. – Год назад мы отправили в Византию посольство для приобретения классических медицинских трактатов. Его Величество щедро даровал необходимые деньги, и надим Джафар тоже не остался в стороне, невзирая даже на то, что он более склонен к философии.

Упоминание научных интересов главы тайного сыска оказалось для меня совершенно неожиданным. Однако заинтересовало меня не оно.

– Хорошо ли принимали ваше посольство в Византии? – задал я следующий вопрос.

Библиотекарь остановил на мне укоризненный взгляд и несколько раз мигнул:

– Конечно. А почему бы и нет? Здесь, в Багдаде, да и по всему халифату живет множество греков.

Я почел за лучшее оставить эту тему. Алкуин совершенно определенно дал мне понять, что Багдад и Византия враждуют между собой, что их войска то и дело ходят в набеги через разделяющий страны рубеж и что время от времени между ними происходят настоящие войны. Возможно, Алкуина и здесь ввели в заблуждение…

Библиотекарь между тем продолжал:

– Мы и сами создаем изрядное количество новых текстов, прежде всего в сферах астрономии и астрологии. Оные предметы мы считаем вершиной познания. – Он кивнул в сторону старца, одиноко сидевшего в тенистом уголке портика. Старец самым настоящим образом спал, уронив голову на грудь под тяжестью громадного тюрбана, который, похоже, мог в любое мгновение размотаться. – Якуб – один из просвещеннейших знатоков движения планет. Он погружен в сопоставление наблюдений, кои ведутся в нашей багдадской обсерватории, с предсказаниями индийских книг.

Можно было не сомневаться, что Якуб провел всю ночь за обозрением планет, ибо он даже не пошевелился, когда мы прошли мимо него, открыли дверь и оказались в просторной комнате с высоким потолком. Вдоль стен вплотную друг к другу стояли полки с книгами, а глубокие ниши были завалены свитками. Сквозь почти сплошной ряд маленьких окон без ставен и занавесей в помещение попадали свет и воздух, однако здесь все же ощущалось нечто мертвящее.

В комнате находился лишь один человек, больше похожий на богатыря-борца, нежели на ученого. Он сидел за обычным для этого города низеньким столиком и, когда мы вошли, поднялся нам навстречу. Все в его облике производило впечатление огромности, начиная от выпуклой, как бочка, широченной груди до массивной, совершенно лысой головы. Он не носил тюрбана, и на его гладком черепе блестели бесчисленные капли пота.

– Муса запишет ваше повествование, – сказал библиотекарь. – Если устанете и захотите передохнуть, говорите об этом без стеснения. – С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь.

Писец жестом указал нам на подушки, лежавшие перед столом, и, когда мы уселись, тоже опустился на свое место и взял в руку перо.

– Не соблаговолите ли начать с описания дворца короля Карла, – предложил он.

Пересказ того, что я накануне вечером излагал надиму Джафару, занял всю первую половину дня. Озрик много помогал мне. Мы по очереди описывали наши приключения, дополняя друг друга подробностями, которые кто-то из нас позабыл или не заметил. На сей раз я рассказал и о покушении в Каупанге, и о том, как утонул корабль Протиса, и о гибели юного грека в Колизее. Мы с Озриком сошлись во мнении о том, что повествование о нашем странствии необходимо записать и оставить на сохранение в надежном месте на тот случай, если произойдет еще какое-нибудь происшествие, возможно даже, с непоправимым исходом, и барид захочет провести расследование.

Время от времени Муса останавливал нас, в основном для того, чтобы переспросить название того или иного места или проверить, в том ли порядке чередуются эпизоды нашего путешествия. Завершив, наконец, запись, он отложил перо, выпрямился и потянулся, воздев к потолку мясистые руки:

– Вижу, вам пришлось пережить множество опасностей, от которых спастись удавалось поистине чудом. Неужели Карл не посоветовался с астрологами, отправляя вас в столь дальнее и опасное путешествие?

– Насколько мне известно, астрологов при дворе Карла нет, – ответил я.

– Неужели! – Брови Мусы, лицо которого было словно нарисовано на боку огромного яйца, поползли вверх. – История утверждает, что все великие правители пытаются заглянуть в будущее. Греки вопрошали прорицателей, римляне изучали внутренности кур и овец.

Я немного помолчал, прежде чем ответить. Мне не хотелось, чтобы чужеземец счел нашего короля чрезмерно доверчивым.

– Карл верит в свои сны, – сказал я наконец.

– Ах! – воскликнул писец. В этом коротком слове прозвучали одновременно и понимание, и неодобрение. – И как же он узнает значение сновидений?

– Он советуется с родственниками и советниками и… – Я заколебался было, не зная, стоит ли говорить о своем участии в этом, но потом решился: – И когда-то у меня самого имелась книга с истолкованиями снов.

– Полагаю, вы имеете в виду «Онейрокритикон», – небрежно бросил Муса.

Мы с Озриком переглянулись. Я удивился тому, что труд Артимедора известен в далеком Багдаде, хотя и не забывал о том, что список, бывший когда-то у меня, представлял собой перевод на арабский с изначального греческого.

– До меня успел дойти слух, что вы привезли какую-то книгу в подарок повелителю правоверных от Карла, – продолжал наш собеседник. – Надеюсь, это не «Онейрокритикон», ибо известно мне, что таковой у нас есть. – Он воздвиг свою тушу на ноги, шагнул к полкам и уже через несколько мгновений извлек переплетенный том и взглянул на нас: – Да, вот он.

– Нет-нет! – поспешил я успокоить его. – Мы привезли книгу с описаниями зверей, бестиарий.

– Наш библиотекарь будет очень рад. – Судя по неприкрытой иронии, с которой он произнес эту фразу, писец находился не в самых лучших отношениях с тощим смотрителем библиотеки. – Он как раз недавно усадил людей за составление нового тома естественной истории – полного перечня всех животных и растений, кои упомянуты в различных имеющихся у нас трактатах. Несколько художников будут делать новые иллюстрации. Надим Джафар возжелал преподнести книгу в дар халифу на день рождения в будущем году. Не сомневаюсь, что ваш бестиарий, как вы назвали его, после того как вы должным образом преподнесете его халифу, займет подобающее место в библиотеке и явится ее драгоценным и достойным пополнением. – Писец полуобернулся, чтобы поместить «Онейрокритикон» на место.

– Надеюсь, вы позволите мне освежить в памяти кое-что из написанного Артимедором? – спросил я.

Муса повернулся к нам всем своим массивным телом:

– Конечно. Вы читаете по-гречески?

Я покачал головой и подумал, что разумнее будет умолчать о том, что у нас с Озриком некогда был собственный свиток книги и что несколько его листов сохранились до сих пор.

– По пути сюда я видел несколько снов и подозреваю, что они могут быть пророческими. Возможно, их объяснение найдется в «Онейрокритиконе», – объяснил я нашему собеседнику.

– И что же это за сны? – спросил тот.

– Я видел человека, сплошь облепленного пчелами, а в другой раз – человека, который залез во чрево умершего слона.

Муса довольно долго листал книгу, пока не нашел толкование первого сновидения. Наконец, он прочел вслух:

– «Увидеть человека, облепленного пчелами, значит, что если он не крестьянин, то ему суждена смерть».

Я заметил осуждающий взгляд Озрика.

Писец же продолжил листать книгу.

– «Если видишь во сне, как некто разрезает шкуру мертвого слона и погружается в его чрево, значит сие, что предстоит тому в грядущем обрести большое богатство», – прочитал он, найдя следующее толкование, и захлопнул книгу. – Беда с этим произведением в том, что очень уж много в нем разговоров о получении и потере денег. Греки… – Он испустил гортанный смешок и положил «Онейрокритикон» на полку. – И, конечно же, автор позаботился о том, чтобы заранее оправдать свои ошибки. – Муса ненадолго задумался и процитировал по памяти: – «Сон, являющийся через роговые ворота, суть обман, тот же, что приходит через ворота из слоновой кости, – истина». – Его громадные плечи вскинулись в недоуменном пожатии. – Хотел бы я знать, что это значит!

С этими словами он снял с той же полки другой том:

– Не уверен, что библиотекарь это одобрит, но у нас есть еще с час до того, как он придет, чтобы проводить вас. Так почему бы не провести это время с пользой? Я попробую показать вам, насколько астрология достовернее в предсказании будущего, нежели толкование снов.

Он положил большую тяжелую книгу на стол и открыл ее.

Со своего места я видел, что открытая страница покрыта колонками цифр, различными символами и чертежами из кругов и прямых линий, имевших отдаленное сходство с геометрическими фигурами, украшавшими двор.

– Я не такой знаток астрологии, как Якуб, которого вы видели во дворе, а лишь имею поверхностное представление об этой науке. Но если вы назовете мне несколько дат, в которые случились важнейшие события вашего путешествия, мне, может быть, удастся составить некое общее предсказание того, как оно завершится. Прежде всего мне нужно знать день, когда оно началось. А еще даты и места вашего рождения, – сказал нам писец.

Мы с Озриком со всей возможной добросовестностью снабдили его требующимися сведениями, которые Муса тщательно записал. Затем он долго листал взад-вперед свою книгу и делал какие-то вычисления на листе пергамента. В конце концов – прошла уже добрая треть часа – он выпрямился:

– Интересно… Я вычислил – очень грубо, как вы понимаете, – звездные знаки, дома планет, даты рождения вас обоих, начало вашего путешествия, смену небесных созвездий за время вашего пути и дату вашего пути сюда.

– И каково же ваше заключение? – спросил я. В точности предсказаний я сомневался, но математические расчеты произвели на меня изрядное впечатление. Все это выглядело куда сложнее и внушительнее, нежели простые сны.

– Астрология утверждает, что ваше путешествие еще не закончилось. Вам предстоит встретиться с новыми трудностями, даже со смертью, но – в конце концов – вас ожидает большое счастье. Жизнь переменится и вернется туда, где началась.

Я испытал легкое разочарование. Предсказание Мусы своей двусмысленностью нисколько не уступало пророчествам «Онейрокритикона».

За моей спиной открылась дверь, и скрипучий голос библиотекаря оповестил нас о том, что сопровождающий прибыл и ожидает нас, чтобы показать нам дорогу в наше жилье. Мы поднялись на ноги и поблагодарили Мусу за помощь.

Пока мы выходили из здания, мне удавалось избегать взгляда Озрика. Но едва мы прошли несколько ярдов по улице, как он упрекнул меня вполголоса:

– Зигвульф, почему ты не сказал мне, что сон о двух волках и Вало, облепленном пчелами, предрекает смерть?

Пока я подыскивал нужные слова, между нами висело неловкое молчание.

– Ты, наверно, забыл, что в том же самом соннике сказано, что слабоумным удается то, за что они берутся. Потому-то я и взял Вало с нами в путешествие.

Когда мой друг снова промолчал, я добавил немного невпопад:

– Ты же сам видел, что Вало оказался счастливым талисманом и без него наше посольство провалилось бы с самого начала. Медведи, не говоря уже о кречетах, достигли Багдада только благодаря ему.

Озрик вдруг резко остановился и обернулся ко мне, впившись взглядом в мое лицо:

– А что, если это будет стоить ему жизни?

– Мой сон с пчелами никак не был связан с угрожающей ему гибелью, – твердо сказал я. – Я уже говорил, что медведя в Нортланде называют «пчелиным волком» и мой сон исполнился в тот день, когда Вало забрался в клетку и сел между двумя медведями, которые ничего ему не сделали.

Но мои слова далеко не полностью убедили сарацина.

– Родные от Вало отреклись, он, как мог, боролся за жизнь, со всех сторон над ним насмехались и издевались, – закончил я. – То, что ему пришлось пережить за последнее время, все равно лучше того, что ждало бы его, останься он в Ахене.

Мой друг с усилием чуть заметно кивнул, как будто согласился с моими доводами, но, когда мы молча пошли дальше, мне показалось, что основание нашего исконного обоюдного доверия слегка подкосилось.

Надим Джафар сдержал свое слово. На следующее утро в наше жилище явился слуга с сообщением о том, что сегодня, немного позже, повелитель правоверных даст нам личную аудиенцию. Он также принес нам два комплекта черных одежд, а это значило, что Аврама к халифу не приглашали. С тех пор как наш драгоман испросил разрешения обосноваться у своих единоверцев вне Круглого города, мы видели его редко. Да и как провожатый он был уже не особо нам нужен. Каждый раз, когда я или Озрик выходили из дома, около входа околачивался наш новый сопровождающий. Он, без сомнения, состоял на службе у баридов Джафара, был приставлен к нам и хотя и мягко, но непреклонно настаивал на том, чтобы повсюду сопровождать нас и показывать нам достопримечательности. Посетив место, где содержали принадлежавших халифу львов, мы убедились в том, что первоначальные сведения, которые получил Озрик, были верны и что этих хищников действительно ровно тридцать.

– Надеюсь, нам не придется проходить между двумя рядами львов, которых держат на цепях, – нервозно пошутил я, когда мы с Озриком облачались в черные шелковые рубахи, черные шаровары и черные халаты и подпоясывались черными поясами, а потом обували черные чувяки и надевали на головы высокие черные шляпы из соломы, покрытой черным фетром, скрепленным парчой все того же черного цвета.

Моя шляпа была высотой с мою руку и угрожающе кренилась набок. Озрик поспешил поправить ее.

– Будет разумно, если ты преподнесешь халифу бестиарий, завернутый в кусок черной материи, – посоветовал он.

Я взял запасной черный тюрбан и обмотал им драгоценную книгу.

Вскоре после полудня тот же самый человек, который сопутствовал нам при посещении сада надима Джафара, явился, чтобы сопроводить нас во дворец. Однако, вместо того чтобы направиться к огромному куполу большого дворца, как я ожидал, он повел нас в противоположную сторону – через северо-восточные ворота, прочь из города и далее, к реке. По нескольким узким улицам мы миновали район особняков и оказались перед внушительной воротной башней, к которой с обеих сторон примыкали высокие, полностью скрывавшие все находившееся за ними стены. Стражники обыскали нас, развернули бестиарий и удостоверились в том, что в книге нет пустоты, куда можно было бы спрятать оружие. За воротами лежала широкая открытая терраса длиной в сотню ярдов, нависавшая над рекой. Оттуда открывался впечатляющий вид на Тигр, через который непрерывно сновали большие и малые суденышки, направлявшиеся к лежавшему напротив кварталу, застроенному большими красивыми домами, скорее даже дворцами, и на лежавший ниже по течению главный городской наплавной мост. С нашей же стороны над этой живописной перспективой возвышался красивый дворец в сарацинском стиле. В свете предвечернего солнца облицованные изразцами купола сверкали бирюзой. Полосы полированного мрамора – темно-красного, черного и зеленого – подчеркивали симметрию рядов сводчатых окон фасада. Главный вход, обрамленный изящными мраморными колоннами, был настолько высок, что в него можно было въехать верхом на лошади. Это, сказал провожатый, был аль-Хульд, Дворец вечности, и именно тут халиф соизволит принять нас.

Свернув в сторону, мы подошли к боковому входу, который был полускрыт стенкой из камня, покрытого изящной и очень богатой резьбой. Тут провожатый передал нас с рук на руки важному дворецкому, которого сопровождали еще двое слуг, и они повели нас по длинному пустому коридору, по обе стороны которого тянулись закрытые двери. Шаги по мраморному полу гулко разносились среди изразцовых стен. Глава эскорта шел впереди, а его помощники – чуть позади нас, и мы вполне могли сойти за пленников, которых ведут в темницу. Однако подобную мысль отгонял густой запах розовой воды, насыщавший воздух. Мы быстро поднялись по двум лестничным маршам и проследовали по галерее, под которой находился просторный зал, где стояла, вероятно, тоже ожидая аудиенции у халифа, кучка людей, одетых, как и мы, в черное. Я, конечно же, не мог понять, придворные это или чиновники. Находившиеся внизу не поднимали голов, а наши сопровождающие – это было очевидно – не хотели, чтобы мы попались им на глаза.

Дойдя до конца галереи, мы попали в новое помещение. Дворецкий и его спутники тихо отступили, закрыв за собой дверь, и мы с Озриком остались одни.

Мы переглянулись. Комнату, где мы находились, можно было сравнить разве что с ювелирной шкатулкой. Сквозь панели цветного стекла на потолке на роскошные шелковые гобелены, закрывавшие стены, падал свет. Лежавшие под ногами толстые ковры были покрыты прекрасными узорами, изображавшими цветы и фрукты. На каждом участке, не закрытом тканями, сверкали золотые листочки. Запах розовой воды был здесь так силен, что мы с трудом переносили его. Прямо перед нами висела занавесь, делившая залу пополам. Ткань ее была столь тонка, что колыхалась от малейшего дуновения. Дневной свет свободно проникал сквозь нее, но благодаря искусству ткачей увидеть, что находилось по ту сторону занавеси, было невозможно.

Я предположил, что нас привели в одно из помещений верхних покоев дворца с окном, выходящим на Тигр. Напрягая слух, я пытался уловить журчание реки, но тут – о чудо! – из-за занавеси послышались сладкие трели, в которых я узнал песню соловья.

Мы с Озриком стояли перед занавесью и смиренно ждали, что же произойдет дальше. Время тянулось медленно. Я думал о том, что нас, наверное, кто-то тайно разглядывает, но не осмеливался крутить головой и откровенно высматривать спрятанный где-то глазок. Птичье пение смолкло, потом возобновилось, потом вновь затихло… И больше не было слышно ни звука, ни малейшего движения. Еще немного времени спустя занавесь перед нами шевельнулась, чуть заметно затрепетала, и я услышал еле слышный шорох. Новая пауза – и, наконец, невидимая рука или какой-то спрятанный механизм одним неторопливым плавным движением отодвинул занавеску.

Вторая половина помещения оказалась еще великолепнее. С боковых стен смотрели одно на другое огромные, от пола до потолка, зеркала. Хотя нет, они висели не друг напротив друга – зеркала были установлены под углом, чтобы отражать свет, падавший с потолка на заднюю стену и сотни драгоценных камней, нашитых на ткань украшавшего ее гобелена. Камни – аметисты, рубины и изумруды – вбирали в себя свет и сияли во всем своем великолепии. Кроме того, ткань гобелена сверкала золотыми и серебряными нитями. К свисавшему с потолка в углу шелковому шнуру была привязана золотая птичья клетка. Рядом со скромным светло-коричневым одеянием ее обитателя, соловья, цвета рукотворных украшений казались еще ярче и пышнее.

Прямо перед нами на полу было сделано возвышение: на тех, кто находился на нем, нужно было смотреть снизу вверх. Там, развалившись то ли на диванчиках, то ли на подушках, сидели двое юных отроков. Одного из них я узнал с первого взгляда. Это был Абдаллах, сын халифа Харуна, которого я видел в саду Джафара. Вторым должен был быть не кто иной, как его сводный брат Мохаммед, наследник престола. Мальчики, действительно казавшиеся ровесниками, были одеты одинаково – в длинные черные кафтаны и облегающие черные штаны – и носили на головах черные тюрбаны. Различие между ними состояло лишь в том, что тюрбан Мохаммеда был украшен бриллиантовой брошью в форме многоконечной звезды, а Абдаллах обходился без украшений.

Мы довольно долго смотрели друг на друга, не произнося ни единого слова. Затем – я даже вздрогнул от неожиданности – одно из зеркал повернулось, и оказалось, что это дверь. Через нее в комнату вошел высокий и хорошо сложенный, хоть и сухощавый, красивый мужчина лет тридцати. Лишь аккуратно подстриженная черная борода четырех-пяти дюймов длиной немного не вписывалась в его облик. Я не заметил на нем никаких украшений, однако его распахнутый черный халат открывал на обозрение серую шелковую рубаху, ворот и манжеты которой были искусно отделаны вышивкой. На голове у него была высокая шляпа из черного фетра, похожая на те, которыми снабдили нас с Озриком, но у него она была обмотана черным, естественно, тюрбаном, свободный конец которого ниспадал ему на спину. Отроки поспешно выпрямились на своих подушках. Я же без всяких подсказок догадался, что мужчина, вошедший в комнату, был не кем иным, как их отцом, Харун ар-Рашидом, повелителем правоверных, халифом Багдада, тенью Аллаха на земле.

Стоявший рядом со мной Озрик поспешно опустился на колени и прижался лбом к полу. С опозданием на один удар сердца я последовал его примеру, чуть не выронив бестиарий, который прижимал локтем к груди. Так мы и стояли, преклонив колени, пока не услышали негромкий голос, повелевший нам встать. Поднявшись на ноги, я обнаружил, что халиф уселся между сыновьями и пристально разглядывает нас.

– Ты, наверно, Зигвульф, – обратился он ко мне. – Абдаллах ничего не сказал мне насчет твоих глаз.

Я лишь сейчас заметил, что солнечный свет, проникавший в зал прямо через окно за спиной Харуна, падал прямо мне на лицо.

– У великого Искандера глаза тоже были разного цвета, – продолжал халиф. – И он тоже был преславным путешественником.

В голове у меня все смешалось. Я знал, что он говорил об Александре Великом, и отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь, что знал о размахе путешествий Александра, но вспомнить мне ничего не удавалось, и я стоял с онемевшим языком, чувствуя себя полным дураком.

Выручил меня Абдаллах. Он наклонился к отцу и что-то прошептал.

– Сын говорит, что у тебя есть книга для нас, – вновь посмотрел на меня правитель.

Тут я вновь ощутил почву под ногами, и в голове у меня прояснилось:

– Ваше Величество, это лишь один из подарков, которые мой повелитель, король Карл, отправил вам в благодарность за те щедрые дары, которые вы прислали ему и за которые он благодарит вас.

Тут я поймал себя на том, что тараторю слишком быстро и невразумительно, и заставил себя говорить медленно и внятно:

– Мы доставили и нечто другое, что, смею надеяться, понравится вам, – медведей, ловчих птиц, специально… – Я пребывал в таком возбуждении, что лишь в последний момент сумел одернуть себя и не выболтать с ходу, что все животные были выбраны за их белый цвет.

К счастью, халиф перебил меня:

– Надим Джафар уже рассказал мне об этом, а Мохаммед и Абдаллах видели медведей собственными глазами. Они действительно бесподобны. – Он немного наклонился вперед: – Итак, книга…

Было ясно, что халиф торопится. Я подумал, что для этой краткой аудиенции он, по всей вероятности, ненадолго отвлекся от своих державных занятий и сделал это прежде всего, чтобы доставить удовольствие Абдаллаху, который рассказал ему о моей встрече с Джафаром в саду. Ведь тогда мальчик слушал разговор очень внимательно, как будто сам принимал меня.

– Ваше Величество, – пробормотал я, торопливо разворачивая черную ткань, – она не идет ни в какое сравнение с теми великолепными томами, которые есть в вашей библиотеке, но король Карл надеется, что она представит для вас некоторый интерес.

Абдаллах поднялся на ноги, подошел к краю возвышения, и я вручил ему книгу. Он передал ее отцу и снова сел на свое место рядом с халифом, а тот открыл наш подарок. Сидевший слева от него второй сын, Мохаммед, наклонился к отцу, чтобы лучше видеть.

Некоторое время правитель в полной тишине листал страницы, время от времени приостанавливаясь, чтобы лучше рассмотреть ту или иную картинку. Вдруг он приостановился, посмотрел на меня и повернул книгу так, чтобы я увидел картинку.

– Что это за птица? – спросил он и, снова посмотрев на страницу, медленно и старательно выговорил по буквам: – К-а-л-а-д-р-и-у-с.

Тут я с изумлением осознал, что Харун ар-Рашид нарочно не смотрел на арабский перевод текста, который сделали для него в Ахене. Он проверял свое умение разбирать западные письмена. Я просто остолбенел. Большей противоположности Карлу и представить было нельзя! В Ахене я видел, как король франков рассматривал картинки в бестиарии – он умел написать лишь несколько слов и с трудом разбирал по-писаному простейшие фразы. В Багдаде же адресат его посольства, повелитель правоверных, мог не только разобрать чужеземную письменность, но и пусть с трудом, но прочесть звучание ее букв.

На странице, которую показывал мне Харун, имелись две картинки. На верхней был изображен человек с короной на голове. Он лежал на ложе и выглядел тяжело больным. А в ногах у него, на спинке ложа, обращенного к открытому окну, восседала белая птица, имевшая некоторое сходство с сорокой. Было ясно, что она недавно влетела в комнату, самовольно расположилась там и уставилась на лежавшего мужчину. Нижняя картинка почти полностью повторяла верхнюю, если не считать того, что там птица не смотрела на больного, а отвернула голову в сторону.

– Это каладриус, Ваше Величество, – пояснил я, восстанавливая в памяти написанный ниже текст, – птица, предсказывающая смерть или выздоровление больного короля. Когда каладриус смотрит на больного, то хворь переходит в птицу. Потом она взлетает к солнцу и сгорает – и болезнь сгорает вместе с нею. Но если каладриус, видя больного короля, отводит от него взгляд, значит, хворь неизлечима.

Выражение лица Харуна нисколько не изменилось. Он вновь повернул книгу к себе и стал листать ее дальше. Я же подумал, что мне, наверное, стоило бы осторожнее подбирать слова, хотя затем сообразил, что переводчик из библиотеки Карла наверняка полностью воспроизвел по-арабски пересказанный мною текст и что халиф не мог не увидеть этого. Так что разумнее всего мне было говорить честно и прямо.

Харун ар-Рашид дошел до конца книги и опять посмотрел на меня:

– Многие из животных, нарисованных здесь, мне знакомы. Некоторые уже имеются в моей коллекции. Но очень многих нет.

Сидевший справа от него юный Абдаллах казался довольным: без сомнения, он радовался, что посоветовал отцу ознакомиться с привезенной книгой, о которой я говорил в саду Джафара.

– Должно похвалить тебя за то, что ты сумел доставить медведей – и других животных – живыми из столь дальних земель, – сказал халиф.

Я низко поклонился.

– Нам отрадно, что у короля Карла имеются те же пристрастия, что и у нас, – продолжал Харун.

Деликатно прокашлявшись, я произнес со всей возможной скромностью:

– У моего повелителя Карла тоже есть зверинец, который, правда, далеко уступает по разнообразию несравненной коллекции Вашего Величества. Он повелел мне передать вам, что будет очень признателен, если вы сочтете возможным прислать ему каких-нибудь необычных животных.

– Упоминал ли он особо каких-либо зверей? – осведомился халиф.

В памяти у меня тут же всплыл момент, когда Карл показал мне картинку в книге и сказал, чтобы я, буде выпадет такая возможность, попросил арабского правителя добыть подобную диковину для королевского зверинца.

– Да, Ваше Величество, король Карл выказал особый интерес к одному из созданий, – ответил я. – Насколько я помню, оно изображено на восьмой странице книги.

Халиф безошибочно отыскал нужную страницу и несколько мгновений вглядывался в иллюстрацию.

– Мы видим в этом звере нечто знакомое, но не можем вспомнить, что именно, – проговорил он с сомнением в голосе. – Может быть, ты позже объяснишь нам. Что говорит пояснение?

Он передал книгу Абдаллаху и с одобрительным выражением лица прослушал его чтение.

– «Грифон. Наделен телом льва, но крылья и голову имеет орлиные, – прочитал мальчик. – Говорят одни, что обретается он в Индийских пустынях, другие же, что в Эфиопии. Грифон раздирает человека на части либо несет его в гнездо, чтобы накормить детенышей. Сила грифона столь велика, что способен он улететь, держа в когтях живого орла».

На иллюстрации был изображен страшный хищник с грозным загнутым клювом и большими крыльями, растущими из плеч львиного туловища. Из его лап торчали длинные крючковатые когти.

– Это, наверно, то же самое, что наш симург, именуемый также рух, – задумчиво произнес халиф.

Наследник Мохаммед наклонился к отцу и что-то прошептал ему на ухо. Мне не понравилось каверзное выражение, с которым отрок посмотрел на меня, когда снова выпрямился.

– Мы, конечно же, были бы рады доставить удовольствие твоему королю Карлу, – провозгласил Харун. – Этот зверь нам известен, но, увы, лишь по слухам. Это огромная птица, столь свирепая и могучая, что может добыть слона и унести его в когтях.

Кинув одобрительный взгляд на наследника, он добавил:

– Наш сын напомнил нам, что птицы рух обитают в землях, лежащих к югу от Зинджа.

Тут внимание халифа вернулось ко мне, и его тон не оставлял сомнений в том, что он отдает приказ:

– Мы тоже желали бы добавить рух в нашу коллекцию. Ты и твои спутники выказали великое умение по части добычи и перевозки животных. Посему мы прикажем надиму Джафару сделать приготовления для вашего путешествия в страну Зиндж и земли, где обитают птицы рух. Ты же привезешь оттуда не менее двух птиц. Одна останется в моей коллекции, другую же ты отвезешь королю Карлу.

Мне оставалось лишь поклониться. Чаемая аудиенция приняла совершенно неожиданный и нежелательный оборот, с которым я ничего не мог поделать. В голову только настойчиво лезло желание Карла, чтобы я отыскал для него единорога.

Халиф же повернулся к Абдаллаху:

– Мы полагаем, что нашему новому посланцу в страну Зиндж надлежит оставить книгу у себя, доколе он не вернется из странствия. Она может пригодиться ему.

Трясущимися руками я принял бестиарий у Абдаллаха. Вероятно, мой испуг был заметен, потому что халиф посмотрел на меня сверху вниз, и мне показалось, что в его взгляде мелькнула усмешка.

– Ты сможешь, Зигвульф, передать книгу в нашу библиотеку, когда вернешься, – сказал он мне. – И не смотри с таким отчаянием. Искандер доходил до самых пределов земли и даже посетил Страну тьмы. В нашей Священной книге говорится, что он достиг даже Источника жизни. Возьми его себе за образец.

С этими словами правитель поднялся на ноги, и занавесь, разделявшая комнату на части, начала задвигаться. Но прежде чем она сомкнулась, я заметил на лице соперника Абдаллаха, наследника престола, торжествующую злорадную усмешку.

Как только мы с Озриком вернулись в отведенное нам жилье, я послал за Аврамом.

– Где находится страна Зиндж? – спросил я, едва драгоман появился на пороге.

Он изумленно взглянул на меня:

– На берегу Эфиопии. Далеко на юге.

– Ты был там? Или кто-нибудь из твоих сородичей?

Раданит покачал головой:

– Насколько я знаю, никто. А в чем дело?

– Халиф посылает нас за пределы страны Зиндж, чтобы мы добыли для его зверинца новых животных, – мрачно сказал я.

У Аврама явно полегчало на душе:

– Боюсь, что тут я ничем не смогу помочь вам. Языки народов того берега мне неизвестны. Придется вам попросить, чтобы вашему отряду подыскали другого переводчика.

– Но тебе хоть известно, что из себя представляют эти люди?

– Знаю только, что они черные. – Аврам бросил на меня насмешливый взгляд: – И каких же животных вам следует доставить?

– Халиф назвал птицу рух, или симурга, – ответил за меня Озрик. – Это то же самое, что и грифон, нарисованный в бестиарии.

Драгоман разглядывал нас, не то не веря своим ушам, не то чем-то забавляясь:

– Вы что, верите, будто такой зверь действительно существует?

– Я здесь совершенно ни при чем, – ответил я. – Экспедицию затеял наследник престола.

Раданит испустил короткий вздох:

– То есть как это?

– Я уверен, что юный Абдаллах уговорил отца почтить нас личной аудиенцией. А его сводный брат предложил отцу приказать нам отыскать для него в Зиндже птицу рух, – объяснил я.

– Зигвульф, будь осторожен, – медленно сказал Аврам, тщательно подбирая слова. – Ты вступил на опасную почву.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Я уже предупреждал тебя о том, что возле трона идет непрерывная борьба, – напомнил драгоман. – Абдаллах угодил отцу, предложив повелеть тебе и Озрику лично преподнести ему таинственную книгу. И тогда наследник возревновал и решил, что ему удастся унизить брата, отправив тебя с заданием, которое вряд ли возможно выполнить.

Я молчал, стараясь придумать, каким образом можно уклониться от поездки на поиски птицы рух, но тут заговорил Озрик:

– Вряд ли поймать и привезти птицу рух опаснее и труднее, чем совладать с парой белых медведей. Вало наверняка с этим справится.

– Завидую твоей уверенности, – ответил Аврам, не скрывая насмешливого высокомерия. – Если бы эти птицы существовали и их было бы так легко добыть, они, полагаю, давно уже были бы в зверинце халифа.

Затем мы с Озриком направились в дворцовую библиотеку, где Муса сумел немного просветить нас по поводу птицы рух. Мы застали его все в той же душной комнате, где и в первый раз, окруженным книгами и свитками.

– Никогда не думал, что от перечня упоминаемых в книгах животных, который составил наш библиотекарь, может быть польза, – сознался он. – Но, похоже, я ошибался.

– Наш бывший драгоман сомневается в том, что они вообще существуют, – сказал ему Озрик.

Муса вытер пот с лысого черепа куском материи:

– И до самого недавнего времени я согласился бы с ним. Но наши хранители архивов все же отыскали сообщения о подобных зверях и птицах.

– Вроде грифона из бестиария? – уточнил я.

– Нечто подобное, – подтвердил писец. – В записях из Индии содержатся упоминания о гигантской птице, именуемой гарудой, которая столь велика, что уносит в когтях слона. Есть сведения и из Китая об огромной птице пэн. Что интересно, эта самая пэн якобы каждый год улетает неизвестно куда за океан.

– В страну Зиндж? – предположил я.

– Позвольте показать вам карту. – Муса, тяжело ступая, подошел к стене, где висел круглый плоский щит из тонкого металла в пару футов поперечником. Сняв его с крюка, ученый положил щит на пол возле своего столика.

– Это, – сказал он и, наклонившись, ткнул в самую середину толстым пальцем, – место, где мы сейчас находимся, Багдад.

Поверхность щита была испещрена неровными замкнутыми фигурами. Я не сразу сообразил, что эти странные абрисы означают страны. В таком случае надписи, сделанные внутри каждой из них арабскими письменами, должны были быть их названиями.

Палец Мусы передвинулся на обширное пустое пространство.

– Это море, которое лежит южнее Багдада. А это, – он указал на ломаную линию ближе к краю диска, – побережье Ифрикии.

Четкие линии карты приводили на память геометрические фигуры в центральном дворе библиотеки. Что ни говори, с таким способом обозрения мира я еще не сталкивался.

– Каждый год, – объяснял писец, – с полдюжины наших судовладельцев отправляют в плавание торговую флотилию. Корабли плывут на юг вдоль берега, останавливаются у разных берегов, бросают якоря и ждут, когда к ним явятся местные жители, чтобы меняться, продавать и покупать. Настоящих портов там нет.

– А случалось кому-нибудь из мореходов заплывать дальше страны Зиндж? – поинтересовался я.

– Корабельщики опасаются угодить в капкан. Все дело в ветрах. Четыре месяца в году ветер дует с севера, а затем следует непродолжительное безветрие, и ветер меняется на южный. Корабль, зашедший слишком далеко, рискует не успеть вернуться в нужный сезон. – С этими словами великан вернул колесо-карту на крюк и снова уселся за стол. Я постарался скрыть разочарование. Ведь в путешествиях карты просто бесценны – я хорошо помнил, насколько полезен нам был итинерарий Аврама.

– Делают ли ваши мореходы, посещающие Зиндж, карты? – спросил я Мусу.

– Увы, нет. Они полагаются на звезды. – Толстяк одышливо хохотнул. – Как я уже сказал вам во время беседы о пророческих снах, мы предпочитаем изыскивать пути по звездам.

Торговые суда ежегодно отправлялись в страну Зиндж из соседнего с Басрой порта Аль-Убуллы. Джафар позаботился о том, чтобы нас – Озрика, Вало и меня – в ожидании подготовки кораблей поместили в доме местного купца. Этот прекрасно устроенный просторный дом, построенный из брусков снежно-белого коралла, служил и жилищем, и складом: большая двустворчатая дверь вела с улицы во внутренний двор, где хозяин складывал свои товары. В Аль-Убулле не было столь палящего зноя, как в Багдаде, но из-за влажности морского воздуха здесь стояла постоянная духота, и мы непрерывно обливались потом. Судовладелец Сулейман, которому по просьбе (а вернее сказать, по велению) Джафара надлежало отвезти нас в Зиндж, внешне походил на гнома. Он был малоросл и костляв, а его подбородок и щеки окаймляла клочковатая седая борода. Я полагал, что ему уже около шестидесяти лет, но он был очень подвижен и полон кипучей энергии, а глаза его блестели ярко, как у четырехлетнего младенца. Он пригласил меня и Озрика осмотреть его корабль, стоявший на якоре чуть поодаль от портовой набережной Аль-Убуллы. Над водой разносился шум корабельных работ: суда подготавливали к дальнему плаванию. Звучали напевы грузчиков, в такт которым они бегали с тяжелыми тюками и ящиками на спинах, буханье молотков плетельщиков, сращивавших канаты, жужжание пил и продолжительный скрип дерева о дерево, с которым на мачтах поднимали и опускали для проверки реи. В воздухе висел неповторимый запах свежего дерева, гниющего на берегу мусора, огней углежогов и рыбьего жира, пропитавшего корпуса судов.

Сулейман провел нас в темный трюм корабля, где пришлось перебираться через уже погруженные тюки с финиками.

– Больше пятидесяти лет, а ни одна прядка не порвалась, – сказал он, указывая на стену.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что доски обшивки соединены между собой тонким канатом и точно так же прикреплены к ребрам корабля. Он был построен без гвоздей.

Я вспомнил о том, как судно Протиса неожиданно дало сильную течь и затонуло, и подумал о том, что получится, если эта веревка порвется. В таком случае корабль Сулеймана просто перестанет существовать, его доски рассыплются, как осыпаются лепестки умирающего осенью цветка.

Судовладелец потрогал почерневшую от времени связку.

– Каждый год пропитываю кокосовым маслом. Этот корабль еще меня переживет, – заверил он нас и, подобрав полы халата, взлетел по ведущей на палубу лесенке с такой бойкостью, что мы с Озриком заметно отстали от него.

– Когда же мы поплывем? – крикнул я вслед хозяину, после того как мы вылезли на яркий солнечный свет. – Я и мои спутники готовы отправиться в любой момент, как только ты скажешь.

– Мы отправимся в Зиндж с началом маувсима, – твердо сказал Сулейман, успевший сесть, скрестив ноги, на потертый обрывок ковра, расстеленный на корме. Он жестом предложил нам присоединиться к нему.

– Маувсима? – переспросил я.

– Это верный день для отплытия. Я совершил больше дюжины плаваний в Зиндж, всегда уходил в назначенный день и благополучно возвращался домой.

– И когда же этот день наступит? – уточнил я нетерпеливо.

– В конце первой недели вашего месяца октября.

– Нельзя ли отплыть раньше? – Мне не терпелось начать наше путешествие как можно скорее.

– Мы отправимся с караваном. – Владелец судна указал на море, где стояли на якорях еще три или четыре корабля, очень похожих на наш. На них тоже кипела работа – моряки зашивали паруса и чинили снасти.

– Сколько же времени нам потребуется, чтобы попасть в Зиндж? – продолжил я расспросы.

– Месяц, а может, и два – в зависимости от ветра и от того, как пойдет торговля. Надим Джафар соизволил разрешить мне вести торговлю на берегу, там, где я обычно останавливаюсь. – Корабельщик вдруг бросил на меня косой заговорщический взгляд: – Если ваш переводчик сумеет нам помочь, время этих остановок можно будет сократить.

Я пробормотал, что, дескать, буду рад содействовать ему всем, чем смогу. Но судовладелец решил подробнее объяснить мне суть дела:

– Чем дальше мы заплываем, тем труднее объясняться с местными обитателями. Мы торгуемся с ними на смеси арабского и местных языков и чем дальше, тем хуже понимаем друг друга. Чтобы избежать недоразумений, требуется время.

– Мой переводчик… он поможет вам всем, что в его силах, – пообещал я, и Сулейман вдруг зашелся мелким смехом:

– Не он… она!

Я лишь растерянно заморгал.

Моряк расхохотался еще пуще, так, что даже повалился навзничь.

– Так вы еще ничего не знаете?! Ваш переводчик – женщина, да еще какая женщина! – И он закатил глаза.

– С нетерпением жду встречи с нею, – холодно произнес я. Мне действительно не было ничего известно о такой затее Джафара, и услышанное выбило меня из колеи.

Но старик корабельщик вдруг сделался серьезным:

– Я не хотел сказать ничего непочтительного или непристойного. Лишь надим Джафар в его великой мудрости мог разыскать такого переводчика. Очень мало кто свободно говорит на языках побережья… – Он сделал продолжительную паузу. – И она обошлась ему в изрядную толику золота.

Я решил, что пора вернуть разговор к практической стороне нашего путешествия:

– И насколько далеко за Зиндж ты намерен нас отвезти?

– Я поклялся надиму Джафару, что не поверну назад, пока мой корабль не уйдет на юг от Зинджа настолько же далеко, насколько Басра удалена от Багдада.

– И как же ты это узнаешь? – спросил я. – Насколько мне известно, еще никто не рисовал карты тех мест.

Корабельщик запустил руку в карман своего поношенного халата и извлек оттуда маленькую прямоугольную дощечку размером примерно два дюйма на дюйм, к середине которой был привязан тонкий шнурок:

– Мне скажет вот это.

Он зажал кончик шнурка в зубах, а прямоугольник отвел на расстояние вытянутой руки и прищурил один глаз. Пробыв в таком положении несколько мгновений, он выплюнул шнурок и улыбнулся мне, показав корявые бурые зубы:

– За пределами Зинджа нужно будет отыскать другую звезду, вероятно, Фаркадан.

Видимо, у меня был совсем растерянный вид, потому что, намотав шнурок на дощечку и убрав непонятное устройство в карман, Сулейман сказал:

– Проще будет объяснить, что это такое и для чего нужно, когда мы окажемся в море, под огромной звездной чашей.

Утром накануне того дня, когда Сулейман и его сотоварищи-корабельщики намеревались поднять якоря, мы с Озриком решили посетить гавань и удостовериться в том, что нам не грозит какая-нибудь непредвиденная задержка. Но стоило нам выйти из дома, как мы увидели одного из слуг Джафара. Я узнал его, хотя и видел всего один раз, в освещенном волшебными фонариками чудесном саду главы тайного сыска.

– Надим Джафар всей душой сокрушается, что столь долго заставил вас ждать в неизвестности, – сказал слуга, после того как мы обменялись приветствиями. – Он повелел мне сказать, что доверяет вам самый драгоценный цветок из всех своих цветников.

Я перевел взгляд за его плечо и, наконец, обратил внимание на стоявшую в нескольких шагах позади него маленькую фигурку, полностью закрытую одеяниями. Лишь после этого я оценил изысканный каламбур Джафара: название «зайнаб» носил ароматный садовый цветок и в то же время это было распространенное женское имя.

– Прошу войти в дом, – сказал я и первым направился обратно. Гости следом за мной и Озриком вошли во двор. Лишь после того, как я закрыл дверь на улицу, посланец Джафара дал своей спутнице знак убрать вуаль, закрывавшую ее лицо. Сулейман уже намекал на то, что наша переводчица представляет собой что-то особое, но я совершенно не был готов к тому, что Зайнаб окажется столь очаровательной. Это была темноглазая молодая женщина с красиво очерченным ртом и изящным заостренным подбородком. Ее волосы полностью прикрывал платок, и на виду оставалось лишь ее лицо, и вот его-то цвет и привлек прежде всего мое внимание. Ее кожа цвета той самой корицы, которую римский номенклатор показывал нам несколько месяцев назад в Риме, не имела ни малейшего изъяна.

Я безуспешно пытался что-нибудь сказать, но язык у меня словно присох. Озрик, стоявший рядом со мной, тоже утратил дар речи.

– Надим Джафар повелел мне быть помощницей в вашем странствии, – сказала наша гостья, прервав затянувшееся молчание. Ее голос, хоть и мелодичный, звучал несколько хрипловато, а то, как она построила фразу, сразу выдавало в ней невольницу.

Я заставил себя оторвать взгляд от ее лица:

– Насколько я понимаю, ты говоришь на языках Зинджа.

– Лишь на нескольких из них, – негромко ответила женщина, стоя в совершенно спокойной позе, сложив перед собой маленькие руки.

– Наш корабельщик, Сулейман, надеется, что ты также окажешь ему содействие в торговых делах, – продолжил я.

– Если будет на то ваша воля, – отозвалась переводчица.

Посланец Джафара сделал мне знак:

– Могу ли я поговорить с вами наедине?

– Конечно. – Мы с ним пересекли двор и вошли в комнату, в которой наш хозяин держал свои конторские книги. По пути туда я слышал, как позади меня Озрик завел вежливый разговор с нашей новой переводчицей.

– Надим Джафар отправляет с вами Зайнаб, повинуясь прямому повелению халифа, – сказал посланец, когда мы остались вдвоем.

Он немного помялся, видимо, решая, стоит ли ему выходить в своем объяснении за пределы данных ему указаний, и затем добавил:

– Один из вождей Зинджа прислал Зайнаб в дар повелителю правоверных.

Эти слова вызвали у меня в памяти толпу несчастных рабов, которых я видел в Каупанге. Для того чтобы приравнять их к красавице, находившейся сейчас во дворе, требовалось очень развитое воображение.

– За возможность получить Зайнаб под свой кров мой господин был готов заплатить любую цену. Халиф согласился уступить ее за тридцать тысяч дирхемов, – продолжил мой собеседник.

Я чувствовал, что чего-то недопонимаю. А слуга визиря глядел мне в глаза, несомненно, ожидая, когда же я пойму его намек.

И тут меня осенило: это тоже проделки наследника! Мохаммед предложил отцу приказать Джафару, чтобы тот отправил Зайнаб в путешествие с нами. Джафар был не только наставником его брата-соперника, но и ведущей фигурой среди сторонников Абдаллаха. Заставив главу тайного сыска отослать любимую невольницу, за которую тот заплатил целое состояние, наследник повернул в ране уже воткнутый туда кинжал.

– Я позабочусь о том, чтобы Зайнаб невредимой вернулась к надиму Джафару, – пообещал я с уверенностью, которой вовсе не чувствовал. Из своего прежнего – и немалого – опыта я знал, насколько жизнь путешественников подвержена опасности. За дни, проведенные в Аль-Убулле, я посвятил много времени напряженным раздумьям о несчастьях, которые пришлось нам перенести на пути из Ахена в Багдад, и о всяких трудностях и задержках. В конце концов я пришел к выводу, что многие из этих событий, если не все они, были специально направлены на то, чтобы не дать мне исполнить мое поручение, и имел сильное подозрение о том, кто стоял за всем этим, хотя мотивы этих деяний были мне совершенно непонятны.

Африка

Плавание в Зиндж походило на сладкий чудесный сон. Каждый следующий день не отличался от предыдущего, как будто время по собственной воле раз за разом оборачивалось вспять. С восходом солнца появлялся резкий, четко вырисованный и бесконечно далекий горизонт, из-за которого солнце поднималось в небо, по которому стайками плыли пухлые облачка, неизменно направлявшиеся в ту же сторону, что и наши корабли. А далеко под ними по сверкающему густо-голубому морю бежал торговый караван из полудюжины кораблей. Благоприятный ветер, ровно, с умеренной силой дувший с северо-востока, благосклонно наполнял огромные паруса, сотканные из обычного в покинутых нами местах хлопка, и корабельщикам почти не приходилось прикасаться к снастям. Ветерок разгонял полуденную жару, так что палуба никогда не раскалялась настолько, чтобы к ней трудно было прикоснуться, а воздух оставался приятно теплым еще долго после заката. Закаты же здесь были поистине великолепными. Могучее золотисто-оранжевое сияние заливало все небо, но потом сменялось на цвет блеклого пергамента, который, в свою очередь, вытесняла наступавшая с востока тьма. Затем поднималась луна, прокладывавшая по черной волнующейся морской поверхности серебристо-белую дорожку. Если же поднять голову, то открывалось небо, оживленное мириадами ярких звезд.

В этих идиллических условиях я влюбился в Зайнаб.

На третье утро плавания, вскоре после рассвета, я в компании Вало стоял около главной мачты и ждал, когда же повар подаст нам завтрак – финики, хлеб и воду. Тут я услышал легкий хлопок, как будто что-то ударилось о парус и упало на нос, туда, где возле покоившихся на палубе якорей сидела наша переводчица. Что-то забилось и запрыгало на досках. Вало побежал вперед, и я увидел, что он поднял что-то, похожее на небольшую рыбку. Он повернулся к Зайнаб и, наверно, задал ей вопрос, она же отодвинула плат, закрывавший ее голову, и наклонилась, чтобы взглянуть на то, что он ей показывал. Поскольку невольница не говорила по-франкски и не могла понять речи Вало, мне пришлось подойти к ним и переводить.

– Это рыба или птица? – любопытствовал мой помощник. Я наклонился, чтобы тоже взглянуть на его находку. Существо походило на рыбку шести-семи дюймов длиной, имело рыбий хвост, рыбью голову и круглые выпученные глаза.

Вало осторожно взял двумя пальцами прижатый к рыбьему боку плавник и оттянул его – и тот развернулся в крыло.

– Мы называем их «рыбы, которые летают», – сказала Зайнаб.

Сын егеря развернул второе крылышко. Перепонка между его косточками оказалась столь нежной и тонкой, что сквозь нее просвечивало солнце.

– Они есть в книге? – спросил он, обернувшись ко мне.

– Можно посмотреть, – неуверенно ответил я и сам удивился тому, как странно прозвучал мой голос. Платок Зайнаб соскользнул ей на плечи. Она заплела длинные темные сияющие волосы в косы, обернула их вокруг головы и закрепила гребнем из слоновой кости. В маленьких, похожих на изящные ракушки ушах женщины сверкали крошечные бриллиантовые сережки, а изгиб ее тонкой шеи был настолько красивым и плавным, что мне захотелось погладить ее.

– О какой книге он говорит? – спросила красавица, подняв ко мне лицо. Ее глаза на мгновение встретились с моими, и я испытал короткое потрясение. Никогда прежде не доводилось мне видеть столь кроткой доброты, обрамленной несравненной красотою, пусть даже и окрашенной грустью.

– Бестиарий. Это описание животных… с их изображениями, – выдавил я. Мне вдруг захотелось полностью овладеть вниманием этой несравненной юной женщины с кожей цвета корицы. – Сейчас я покажу тебе.

Преодолевая внезапное головокружение, я поспешил на корму, схватил книгу и принес ее переводчице. Под взглядом Вало, не замечавшего ничего вокруг, я открыл обложку и принялся листать страницы, делая при этом отчаянные усилия, чтобы ни руки, ни голос у меня не дрожали.

– Вот рыба с крыльями! – заявил я и прочитал вслух: – «Серра или рыба-пила. Ведома еще как летучая рыба. Имя свое получила, ибо имеет хребет, яко большая пила. Рыба сия подплывает под корабль и перепиливает его надвое…» – Тут я осекся. Неведомая рыбка, которую наш знаток животных держал в ладонях, никак не могла причинить вреда кораблю. Я почувствовал себя глупо.

Но Зайнаб как будто не заметила моей растерянности.

– Там есть изображение? – спросила она.

Я перевернул книгу и подал ее женщине. Художник нарисовал похожее на дракона существо, выныривающее из глубин моря. Оно было очень большим, почти с корабль размером, и, безусловно, страшным. Моряки на борту нарисованного корабля явно пребывали в смертельном ужасе.

– У нее действительно два крыла, – как ни в чем не бывало сказала Зайнаб.

Я был глубоко благодарен ей за то, что она не рассмеялась вслух. Деликатность лишь добавила ей привлекательности.

– Может быть, писец перепутал? – певуче произнесла переводчица. – В Зиндже, помнится, мне показывали большую рыбу с длинным плоским носом, по обе стороны которого торчали крупные зубы, как у пилы. Такая рыба вполне способна распиливать корабли.

Я поймал себя на том, что не свожу глаз с ее рук, державших книгу. На тонких изящных пальчиках она нарисовала узоры темно-синими чернилами – причудливые завитки, которые переплетались между собой и стекали на тыльную сторону ладони и к запястью. Рядом с этими орнаментами рисунки в бестиарии казались грубыми и аляповатыми.

Наложница Джафара заметила мое внимание и, одарив меня скромной улыбкой, опустила глаза, после чего вернула мне книгу и спрятала руки под платок.

За спиной я услышал крик повара, призывавшего нас с Вало забрать еду. Нужно было немедленно найти предлог для следующего разговора с невольницей.

– В этой книге есть и другие животные, о которых я знаю очень мало, а ты могла бы слышать о них в Зиндже, – сказал я ей. – Наверное, мне понадобится поговорить с тобой о них.

– С превеликим удовольствием, – ответила Зайнаб. – А ты, может быть, согласишься рассказать мне о странах и народах, которые видел.

Той ночью Зайнаб изумила всех моряков, да так, что вряд ли они когда-нибудь это забудут.

Сулейман имел привычку на закате найти на палубе место, откуда хорошо открывался весь купол небес, как он называл небо. Оттуда корабельщик измерял движение появляющихся звезд.

– Попробуй сам, – сказал он, подавая мне тот деревянный прямоугольник, который показывал в Аль-Убулле. – Зажми конец шнура зубами, натяни шнур и выровняй нижний край треугольника по горизонту. Выбери звезду и смотри, насколько высоко она будет стоять по сравнению со стороной прямоугольника.

– А зачем нужен шнурок? – поинтересовался я.

– Чтобы дощечка всегда находилась на одном и том же расстоянии от твоих глаз. Иначе измерения будут разниться, – пояснил моряк.

– И какую же звезду мне следует выбрать?

– Путешествуя в Зинд, лучше всего следить за звездой Аль-Джах. Вы, франки, называете ее Северной звездой. – Капитан указал за корму корабля. – Аль-Джах стоит на небе неподвижно. Чем дальше проляжет наш путь на юг, тем ниже она будет подниматься над горизонтом.

– Это по силам даже ребенку, – сказал я, протянув перед собой руку с дощечкой.

– Сейчас-то – да. Но когда мы достигнем страны Зиндж, то уже не будем видеть Аль-Джах. Она уйдет за горизонт. Тогда мне, чтобы узнать, где я нахожусь, нужно будет обратиться к своему знанию других звезд и их положения на небесном своде в разные сезоны.

Я вернул ему дощечку и, решив воспользоваться моментом, спросил:

– Как же ты узнал, что переводчиком у нас будет Зайнаб?

– Так именно я был тем мореходом, который привез ее из Зинджа, когда ее отправили халифу Харуну. С тех пор я стараюсь следить за ее судьбой.

– Во дворце халифа, наверное, есть и другие невольницы, не уступающие ей красотой, – предположил я.

– Но ни одна из них не может столь сладостно петь. – Голос старого моряка сделался мечтательным. – Я слышал ее пение лишь однажды, во время того плавания. Та песня была исполнена печали. Мне говорили, что Джафар выкупил эту девушку именно за песенное искусство.

– Как ты думаешь, она согласится спеть для нас? – спросил я.

– Возможно.

Зайнаб, сидевшая на своем излюбленном месте, на маленьком носовом возвышении между якорями, виделась нам издалека лишь смутным силуэтом. Повинуясь порыву, я подошел к ней и спросил, не хочет ли она спеть. Красавица ничего не сказала, и тогда я вернулся к морякам, собравшимся около плиты, которую повар топил древесным углем, и переговаривавшимся между собой, и попросил их помолчать. Довольно долго мы не слышали ничего, кроме скрипа снастей и шелеста волн вдоль бортов корабля, стремившегося к югу. А потом Зайнаб запела. Она спела дюжину песен, среди которых были и печальные, и исполненные пылкого вожделения, и рассказывавшие о тихой радости, а мы слушали ее как завороженные. По спине моей, как только я услышал пение, пробежали мурашки. Это Зайнаб пела в темноте среди деревьев, когда я посетил Джафара в его чудесном саду.

Когда ее голос окончательно затих, никто не проронил ни слова. Все углубились в какие-то свои мысли. Над нашими головами висело бесконечно далекое небо – бархатная тьма, испещренная мириадами ярких точек-звезд. Наш корабль словно висел под ними в бескрайнем темном пространстве и не принадлежал больше к реальному миру. И в этот краткий миг полного покоя вдруг ворвались тревожные, зловещие звуки – тяжкие вздохи, ворчание и плеск. Они со всех сторон доносились из окружавшей судно тьмы.

– Морские свиньи! – закричал Вало. – Они пришли послушать!

Я тут же вспомнил картинку из бестиария, где был изображен целый косяк крупных рыб, собравшихся вокруг корабля, на палубе которого человек играл на лютне. Запись поясняла, что звуки музыки приманивают многих морских животных.

– Это не свиньи, – проворчал стоявший рядом со мною Сулейман.

Тон его был столь неодобрительным, что я счел необходимым защитить своего товарища, хотя тот и не мог понять, что говорил мореход.

– Вало видел на картинке рыб со свиными рылами. Они копаются в песке на морском дне, – пояснил я.

– Тот, кто нарисовал такую картину, был совершенным невеждой, – исполненным яда голосом ответил Сулейман. – Эти животные – дети аль-хута, самого большого зверя из всех, какие водятся в море.

Я решил, что он имел в виду кита, и перевел Вало слова старика.

Но тот настаивал на своем:

– Они пришли послушать песни Зайнаб.

Я решил, что разумнее будет не переводить его ответ моряку, и вместо этого спросил его:

– Раз ты не веришь в морских свиней, то не считаешь ли ты, что мы впустую потратим время, разыскивая птицу рух?

Корабельщик надолго задумался.

– Даже и не знаю, что сказать, – проговорил он наконец. – Сколько я плаваю по морям, столько слышу разговоры моряков о рух. Этих историй существует столько же, сколько об аль-хуте, который якобы может вырасти таким большим, что на спине у него появится земля, вырастут деревья и его будут принимать за остров.

– Но ты сам не веришь в такие басни? – уточнил я, и Сулейман доверительным жестом положил ладонь мне на руку:

– Когда я вижу остров, о котором ничего не знал прежде, особенно если он маленький, низко поднимается над водой и на нем растет лишь несколько деревьев, то приближаюсь к нему очень осторожно.

– Значит, ты не так уж сильно отличаешься от меня и Вало, – сказал я. – Вало твердо настроен увидеть своими глазами всех животных, которые есть на тех картинках, что я ему показывал. А я ищу их, потому что допускаю, что они могут существовать. Ты же не решаешься утверждать, что все это – лишь выдумки.

Корабельщик мелко рассмеялся:

– По-настоящему реально лишь обещание, которое я дал надиму Джафару: что в поисках рух я проведу свой корабль дальше, чем это делал любой мореход до меня.

Как и предсказал Сулейман, к тому времени, когда мы добрались до берега Зинджа, где нашему судну предстояло торговать, Аль-Джах перестала показываться над ночным горизонтом. Все те двадцать дней, которые заняла наша дорога, я изо всех сил старался не показывать свое все усиливавшееся чувство к Зайнаб и был уверен, что мне это удавалось. Это требовало мучительной самодисциплины, поскольку я горел желанием познакомиться с ней поближе, рассказать ей о своих чувствах и спросить, не испытывает ли она какой-то симпатии ко мне. Ни дня не проходило без того, чтобы я не мечтал побыть в ее компании. Но, увы, это было невозможно и опасно, ибо я понимал, что тем самым поставлю ее в трудное положение. Она была единственной женщиной на корабле и, относясь ко всем одинаково, никого не выделяя и не подпуская к себе, получала в ответ общее уважение. Поэтому я вынудил себя как можно меньше разговаривать с Зайнаб и всегда делать это в обществе Вало, за совместным изучением страниц бестиария. Когда переводчица находилась на палубе, я прилагал все усилия, чтобы вести себя спокойно и даже равнодушно, и ни разу не сказал ни слова о том, какое впечатление она производит на меня. Никто даже не догадывался о том, насколько трудно мне было сдерживать свои чувства, когда я видел эту женщину, или о том, что мои мысли больше всего занимает ее походка, поза, в которой она сидит, и ее мягкая чарующая улыбка.

Берег Зинджа вырвал меня из надвигающейся опасности полного погружения в любовный транс. Диковинная, одетая пышной зеленью страна начиналась с кружев прибоя у песчаного берега и охватывала густые заросли пальм, которые постепенно переходили в буйную зелень джунглей. За много миль от берега угадывались горы, где ежедневно под вечер собирались живописные и устрашающие громады грозовых облаков – собирались лишь для того, чтобы рассыпаться в клочья и уплыть. Населяли же этот берег люди, которых не могло бы придумать даже самое бойкое воображение. Высокие, хорошо сложенные, широкоплечие и высокогрудые, с выпяченными пухлыми губами, они выбривали свои курчавые волосы на передней части головы, оставляя сзади длинные пряди, которые обильно смазывали маслом. Из одежды они использовали лишь длинные широкие ленты крашеной ткани, свисавшие от пояса наподобие юбок, а кожа у них была густо-черной, с легким коричневым оттенком. Женщины этого народа ходили в том же одеянии, оставляя грудь открытой, и носили детей за спиной в чем-то вроде мешков из тех же лент, что и «юбки». Они украшали себя широкими ошейниками из медной проволоки, носили анклеты[3] из ярко-красных бобов на щиколотках, а также ожерелья и браслеты. Жили они привольно: растили овощи в огородиках близ своих жилищ, крытых толстым слоем соломы, пасли коз и немногочисленных коров, не похожих на наших, и, конечно, рыбачили. Как только мы бросили якорь, они примчались с берега на маленьких лодчонках, чтобы торговать прямо возле нашего борта, а лучше упросить нас перебраться на берег. Их интересовали эмалированные изделия, филигранные и узорчатые ювелирные украшения – в основном из меди, оружие, зеркала, специи, шелк и вышитые ткани, а также самые обыденные тюки с финиками. Взамен они предлагали товары, которые долгие месяцы собирали, так или иначе приобретая их у племен, обитавших в глубине материка: мешочки золотого песка, разноцветные камешки и обломки камней с прожилками, которые позднее будут разрезаны, отполированы и превратятся в дорогие самоцветы, высоко ценимые в Багдаде пятнистые шкуры пардов и – что ценилось превыше всего прочего – огромное количество слоновых бивней.

Здесь мы расстались с остальными кораблями, вместе с которыми вышли из Аль-Убуллаха. Они остались на якорях, чтобы вести неспешную торговлю, Сулейман же не собирался нарушать обещание, данное Джафару. Он сделал лишь непродолжительную остановку. Мы запаслись водой и свежей провизией, после чего – в одиночку – устремились дальше на юг. Наше судно проплывало мимо цепочек островов, опушенных прибоем рифов, торчавших из воды скал, покрытых кустами, и мелких устьев рек, где берега закрывала сплошная стена деревьев, опиравшихся на подобные змеям корни, которые наполовину уходили в воду, а частично возвышались над нею. Сулейман называл их словом «гурм». За следующую неделю мы достигли предела тех земель, которые нашему корабельщику уже доводилось видеть, и тут, по чистой случайности, целеустремленность старого морехода получила вознаграждение.

Чтобы разузнать что-нибудь о рух и о грифоне, мы сделали короткую остановку у небольшой песчаной ленточки на побережье, над которой пряталось в вездесущих пальмах несколько дюжин хижин. Двое моряков Сулеймана довезли нас до берега в корабельной шлюпке. К тому времени утро очередного жаркого, душного солнечного дня уже вошло во все свои права. На берег мы высаживались лишь втроем – я, Сулейман и Зайнаб как переводчица. Мне было очень трудно заставить себя не смотреть на нее, когда мы находились так близко друг от дружки, но я все же заставил себя вглядываться в берег, где в нескольких шагах от воды стояла на песке пара лодчонок и сохли на воткнутых кольях рыбацкие сети. Обитатели селения вели себя скромно – они наблюдали за нашим приближением издали, а когда мы вылезли из лодки в мелкую воду у самого берега, даже отступили на несколько шагов. Зайнаб прокричала что-то – видимо, приветствуя их. И лишь после этого четыре человека – мужчины, босые и одетые лишь в набедренные повязки, – неуверенно вышли вперед. В разрезы, сделанные в мочках ушей, у них были вставлены маленькие серебряные пластинки или кусочки слоновой кости. Переводчица объяснила им, что мы пришли с миром: лишь затем, чтобы отыскать огромную летающую птицу – такую большую, что она способна унести в когтях слона. Ей пришлось повторить несколько раз, прежде чем местные обитатели поняли ее, я же пытался помочь ей, рисуя на песке силуэт грифона, в чем, правда, не слишком преуспел. Львиное якобы тело нарисованного мной зверя могло принадлежать любому четвероногому хвостатому зверю, а птичья голова скорее могла сойти за цыплячью, нежели за орлиную.

Собеседники внимательно изучили мой неумелый рисунок, посовещались меж собой, а потом дружно замотали головами.

– Спроси, не видели ли они чего-нибудь подобного. Или, может быть, они слышали о таком? – предложил я Зайнаб.

Она перевела мой вопрос. Последовало новое совещание – на сей раз более оживленное, – а потом один из мужчин быстро направился в деревню. Он исчез за частоколом и вскоре появился, держа что-то в руках. Когда он подошел ближе и я разглядел, что он несет, во мне сразу же зародилась надежда на успех путешествия. Это была половина очень большого крючковатого клюва – иссиня-черного, с грозным острием.

Взяв клюв, я покрутил его в руках, чтобы рассмотреть со всех сторон. Такого большого – добрых пять дюймов длиной, – тяжелого и твердого, как кусок черного стекла, клюва я еще никогда не видел. Я легко мог представить себе, как его острие вонзается в плоть, терзает и рвет ее, а под конец ломает на части кости.

Во мне вскипело возбуждение.

– Это может быть клюв птицы рух? – спросил я Сулеймана.

Моряк тоже разглядывал принесенный предмет и, вместо того чтобы ответить мне, необычным для себя напряженным голосом обратился к Зайнаб:

– Спроси, где он его взял.

– Один из рыбаков подобрал его на берегу примерно с неделю назад, – ответила она, обменявшись с жителем деревни несколькими фразами. – Это был необычный кусок чего-то, что он принял за тухлую рыбину. Но теперь он в этом не уверен. В общем, эта вещь, чем бы она ни была, мерзко воняла и наверняка была выброшена на берег ветром, дувшим с моря.

Я чувствовал, что Сулейман с трудом сдерживает нетерпение.

– Эта тухлая рыба… она еще у него? – спросил он, кивая на местного обитателя.

Переводчица получила ответ, что рыбу выбросили, потому что она совсем испортилась, но, возможно, она до сих пор валяется в деревенской помойке.

– А разыскать ее для меня они могут? – продолжал допытываться корабельщик.

Один из мужчин повернулся и что-то прокричал так и стоявшим поодаль зевакам. Из толпы вырвался отрок, который побежал куда-то мимо хижин и скрылся из виду.

Мы терпеливо ждали, пока мальчишка не вернулся, держа в обеих руках – подальше от себя – что-то непонятное и частично завернутое в большие листья. Предмет был размером с человеческую голову и, судя по наморщенному носу мальчишки, до сих пор отвратительно смердел.

Сулеймана это не смутило. Взяв принесенную вещь у гонца, он недрогнувшей рукой отбросил листья. То, что я увидел, походило на бесформенный кусок мягкого, грязного, испещренного какими-то полосками воска черновато-серого цвета. Явственно повеяло тухлятиной или коровьим навозом.

Моряк же, ничтоже сумняшеся, потыкал отвратительную массу пальцем, а потом осторожно перевернул ее, чтобы осмотреть со всех сторон.

– Скажи нашим друзьям, что это рыбье дерьмо, – сказал он невольнице. – И что я хочу купить и клюв, и то дерьмо, в котором он приплыл.

Четверо представителей деревни отступили и принялись совещаться. Наконец старейший из них вернулся к нам и через Зайнаб сообщил, что, если у нас есть рыболовные крючки, он уступит клюв за пять сотен крючков и десять лезвий для ножей. А рыбье дерьмо Сулейман получит за такой же вес медной проволоки.

Я все еще держал странный клюв в руках, но после этого ответа по распоряжению капитана вернул его обитателям деревни.

– За клюв и за дерьмо я дам четыре сотни крючков, и ни одного больше, – сказал мореход, вновь заворачивая дурно пахнувшую массу в листья и опуская ее на песок.

Мы торговались где-то с час, и в конце концов Сулейман получил клюв за четыреста пятьдесят рыболовных крючков и рыбье дерьмо за отрез вышитой ткани.

– Ты щедро заплатил за клюв, – сказал я ему, когда, по завершении сделки, мы возвращались в лодке на корабль. – Значит, ты поверил в птицу рух?

Моряк ткнул ногой в зловонную массу, которая, вновь завернутая в листья, покоилась на дне нашей шлюпки:

– Нет, я заплатил вот за это.

– И что же это такое?

– Флегма!

Я решил, что ослышался, и вопросительно посмотрел на собеседника.

Сулейман же весело хохотнул:

– Мокрота, слизь. Аль-хут выкашливает ее, хотя кое-кто утверждает, что она выходит у него сзади. Свежая мягкая флегма действительно пахнет гнусно – но вот полежав недельку на солнце, она затвердеет, сделается темно-желтой и будет пахнуть совсем по-другому. Аптекари в Басре отвалили бы мне целое состояние за то, чтобы использовать ее в лекарствах, но, – он усмехнулся, – я самолично отвезу ее в Багдад и преподнесу надиму Джафару. Он – один из богатейших людей халифата и достойно вознаградит меня. А потом он оставит часть себе, а часть продаст своим друзьям.

Он снова толкнул ногой омерзительно вонявшую массу:

– Такого большого куска я в жизни не видал! Две горсти не только окупят весь наш поход, но еще и изрядно останется.

Я никак не мог сообразить, для чего же утонченному вельможе может пригодиться вонючий кусок рыбьей флегмы, и потому спросил напрямик:

– И что же Джафар будет с ней делать?

– Он сам – ничего, а вот его парфюмеры раздробят кусок на мелкие крошки, растопят их и будут добавлять по капельке в благовонные масла – розовое, жасминовое… в общем, из любых цветов, какие ты только можешь себе представить. Несколько капель – и аромат станет крепче и будет держаться несколько дней.

Я в который раз вспомнил свой визит в сад Джафара, во дворец халифа и еще в добрую дюжину чьих-то покоев в Круглом городе. Везде воздух был буквально пропитан благовониями. Так что вряд ли можно было бы удивляться тому, что на китовую флегму здесь такой спрос.

Сулейман, прижав драгоценную покупку к груди, взобрался на корабль, а я со странным клювом направился к Озрику, чтобы объяснить, откуда взялось это приобретение.

– Если это клюв птицы рух, то каким же образом он оказался в воде и попал на берег в комке китовой флегмы? – не без скепсиса спросил мой друг.

Вало, напротив, был потрясен. Осмотрев зловещий острый клюв, парень решительно заявил, что он принадлежал большой плотоядной твари, которая охотилась на других животных ради мяса. У него не было никаких сомнений в том, что мы вот-вот встретим грифона или птицу рух.

По мере нашего продвижения на юг облик побережья менялся. Пушистые зеленые заросли понемногу уступали место сухим широким степям, поросшим обожженной солнцем травой, среди которой лишь кое-где поднимались кусты и корявые деревья. Разглядеть, что находилось дальше, в глубине материка, часто мешала бурая пылевая дымка. Мы обратили внимание на то, что обитатели здешних мест предпочитали жить в крупных поселениях, расположенных на голых вершинах холмов, и обносили свои деревни высокими частоколами. Эти места не вызывали доверия и казались более опасными. Каждую ночь Сулейман вставал на якорь как можно дальше от берега, так как опасался нападений. Ну а плыть по незнакомым водам в темноте, конечно же, было очень рискованно. Наш корабельщик начал также беспокоиться из-за погоды – он то и дело смотрел в небо или разглядывал горизонт. Я спросил, что его тревожит, и он объяснил, что мы подходим к границам тех мест, где можно уверенно рассчитывать на благоприятные условия для плавания. И погода подтверждала его слова: ветер сделался переменчивым, порой надолго затихал или, что было еще тревожнее, раза два заходил с юга, куда мы все еще держали путь. Сулейман предупредил меня, что, если мы не отыщем рух в ближайшие дни, нам придется возвращаться ни с чем.

Следующую высадку на берег нам пришлось сделать для того, чтобы пополнить запас пресной воды. Все утро наш кормчий вел корабль как можно ближе к берегу, а самый молодой и ловкий из моряков сидел на мощной рее высоко над палубой. Вскоре после полудня мы увидели ручей, стекавший по пологой стене невысокого прибрежного холма, – его наличие выдала широкая полоса зеленой растительности. Прилегающий берег казался безлюдным, и Сулейман приказал спустить паруса и бросить якорь. Несколько моряков, не забывая оглядываться по сторонам, отправились на берег в шлюпке. Мы смотрели с палубы, как они обследовали берег, после чего один из них вернулся и сообщил, что все безопасно и можно браться за дело. Озрик, Вало и я помогли погрузить в лодку пустые глиняные кувшины и тоже отправились на берег.

Нужно было наполнить и перевезти на корабль больше сорока сосудов, так что команде предстояло возиться довольно долго. Никаких признаков наличия местных жителей поблизости не было, и я предложил Озрику и Вало немного отойти от берега. Мы поднялись по узкой ложбине и оказались на обширной пересеченной равнине, покрытой высокой грубой травой, пожухлой и пожелтевшей. В травяном море, словно острова, поднимались невысокие скалы, а разбросанные тут и там купы невысоких деревьев с плоскими кронами оделяли пустынный пейзаж клочками тени.

Вало оказался наблюдательнее всех. Он разглядывал одну из таких рощиц с неожиданно пышной листвой и вдруг заметил в ней какое-то движение. Парень гулко сглотнул и указал трясущейся рукой вперед. Посмотрев туда, я разглядел лишь нечто маленькое и темное, покачивавшееся за стволом дерева. Сначала я решил, что это птица, но потом поднял взгляд, и у меня захватило дыхание. Высоко в ветвях двигалось что-то еще… Голова! Я застыл, окаменев и не веря своим глазам. Точно так же остолбенели, ошарашенные и не способные пошевелиться, Вало и Озрик. Из-за дерева выдвинулось и предстало перед нами во весь рост совершенно невероятное животное. Оно стояло на четырех ногах, как будто бы взятых от разных зверей. Передняя пара была настолько длиннее задней, что тело животного словно ниспадало спереди назад. Заканчивалось же тело хвостом наподобие коровьего, который непрерывно раскачивался, отгоняя водившихся здесь в изобилии мух. Но делала это животное не похожим ни на одно другое его шея – необыкновенно длинная и тонкая, длиной в два человеческих роста и увенчанная оленьей головой, которая возвышалась над землей на добрых двадцать футов.

– Камелопард! – восхищенно выдохнул я. Животное полностью соответствовало тому, что сообщал нам бестиарий, и даже превосходило то описание.

Тем временем камелопард, размахивая коровьим хвостом, неспешно шествовал вокруг дерева, объедая с него листья.

– Почему у него нет пятен, как у леопарда? – спросил Вало. Бестиарий утверждал, что камелопард получил свое имя, потому что наделен телом верблюда, а шкура у него покрыта леопардовыми пятнами. Но у невероятного зверя, находившегося перед нами, шкура была раскрашена сетью белых ломаных линий на оранжево-желтом фоне. Эта расцветка почти сливалась с игрой теней под деревьями, так что в том, что мы не увидели камелопарда раньше, не было ничего удивительного.

Вало, охваченный полным ликованием, схватил меня за руку и, пригнувшись, шагнул вперед.

– Пойдем, – молящим голосом произнес он. – Надо подойти поближе!

Согнувшись вдвое, мы крались по высокой траве к пасущемуся животному. Вскоре мы подобрались так близко, что явственно увидели длинный язык, который оно высовывало изо рта, слизывая им листья с высоких веток. Но тут зверь повернул голову в нашу сторону и насторожил уши. На голове у него вместо раскидистых рогов торчали два коротких пенька.

– Это олень, а не верблюд, – сообщил мне Вало.

Камелопард в конце концов разглядел нас и испугался. Он внезапно повернулся и пустился бежать, высоко вскидывая длинные несуразные ноги и раскачиваясь из стороны в сторону. Его паническое бегство вспугнуло других камелопардов, которых мы до этого момента не видели. Они были скрыты в неглубокой ложбинке, а тут вдруг возникли перед нами как по волшебству. Сначала появились их головы, потом длинные шеи, и, наконец, мы увидели целое стадо этих немыслимых созданий, удирающих от нас по степной траве.

Я тут же вспомнил историю, которую нам рассказал в Риме номенклатор: о том, как каких-то диковинных кротких животных выпустили в Колизее против львов. Это, несомненно, были камелопарды.

Вало сиял от восхищения.

– Мы обязательно должны изловить хотя бы одного и привезти домой! – кричал он. – Можно вырыть яму вроде той, что была в лесу, и положить листья для приманки!

Он вспомнил тот день, когда на его глазах тур провалился в ловчую яму. Несмотря на жару, я содрогнулся, вспомнив о том, как тот самый тур насмерть забодал и затоптал его отца.

Что же касается сына несчастного егеря, то у него восторг, испытанный при виде камелопарда, напрочь выбил из памяти ужас того дня.

– Мы легко поймаем камелопарда! – настаивал он, широко расплываясь в улыбке.

– Нам нужно вернуться на корабль и поговорить с Сулейманом, – урезонивал я его, – и выяснить, можно ли будет погрузить камелопарда на судно.

Мы развернулись и, вытянувшись в цепочку, пошли обратно. Подпрыгивавший через каждые несколько шагов Вало шел впереди. Он вдруг остановился и, весь лучась радостью, обернулся ко мне:

– Это и есть та самая земля, откуда родом столько зверей из книги… камелопарды, гиены и крокодилы… Мы обязательно найдем здесь и грифона!

Парень сделал еще несколько шагов и резко остановился.

– Смотрите! – позвал он, обернувшись через плечо. – Все, как я и сказал! Все они здесь живут. Это аспид.

Он указывал на плохо различимый серый контур, лежавший около нашей дороги и полускрытый под стволом упавшего дерева.

Я почувствовал, что волосы у меня на затылке встали дыбом, и так резко попятился, что шедший последним Озрик врезался в меня.

– Вало, не подходи близко! – предупредил я своего помощника.

Но тот пропустил мои слова мимо ушей, сошел с узкой тропы и приблизился к серому пятну. Оно сдвинулось и изогнулось. Это была змея около ярда длиной, но непропорционально массивная и толстая, с головой, гораздо более узкой, чем раздутое тело, испещренное черными и серыми зигзагами.

Змея свернулась кольцом и подалась глубже под упавший ствол.

– Видите! Она боится и отступает, прямо как сказано в книге! – восторгался сын Вульфарда. Он запустил руку под рубаху и извлек маленькую дудочку из оленьего рога – ту самую, с помощью которой приручил белых медведей, – поднес ее к губам и сыграл три своих извечных ноты.

Змея снова свернулась и еще глубже вжалась под дерево.

Вало с видом триумфатора обернулся к нам:

– В книге написана правда. Она боится музыки.

Я, хоть и очень испугался змеи, был склонен поверить его словам. Бестиарий утверждал, что аспид ненавидит музыку и, когда слышит ее, старается скрыться, а если это не удается, пытается сделать так, чтобы ее не слышать. Для этого он прижимает одно ухо к земле и, свернувшись кольцом, затыкает второе ухо кончиком хвоста.

Сын егеря еще несколько раз сыграл свою мелодию, и змея – в этом не было никаких сомнений – снова извернулась, стянулась в еще более тугие петли, и кончик ее хвоста оказался совсем рядом с ее словно расплющенной головой.

Я вспомнил о том, как ловко Вало обошелся в египетской пустыне с маленькой рогатой змеей, и подумал, что, может быть, он и сейчас сумеет проявить свое недюжинное дарование в обращении с дикими зверями. Он же медленно, но неуклонно подходил к аспиду все ближе и ближе, продолжая наигрывать свою мелодию. Змея в явном неудовольствии ерзала на месте.

Вало сделал еще шаг, наклонился и в очередной раз сыграл свою мелодию. На этот раз аспид оттянул голову назад и громко зашипел.

У меня кровь застыла в жилах.

Парень придвинулся еще на полшага.

Аспид уже шипел непрерывно, а его толстое тело то еще сильнее надувалось, то спадало. Все это выглядело не то чтобы уродливо, но как-то неестественно. Плоская голова и передняя часть тела начали приподниматься над землей. Бледная пасть открывалась все шире – так, что уже было видно гортань. Внезапно я сообразил, что сейчас не время рассуждать о том, правда или неправда написана в книге насчет того, что змея затыкает ухо хвостом, чтобы не слышать музыки. Дело впрямую касалось жизни и смерти.

– Вало! Не приближайся! – взмолился я.

Но парень опять проигнорировал меня и еще теснее придвинулся к змее. Он уже приблизился к ней больше чем на расстояние вытянутой руки и продолжал наклоняться, наигрывая на дудочке. Его тень упала на гада.

И аспид ударил. Движение его было неимоверно быстрым, едва уловимым глазом: мелькнула широко разинутая бледная пасть, коротко блеснули клыки, и змея укусила Вало в ногу.

Сын егеря даже не поморщился. Он оставался в той же позе и продолжал играть на дудке.

Змея яростно ударила еще раз, а потом еще дважды, и каждый ее удар был столь же молниеносным, как и первый. Лишь после этого Вало опомнился. Аспид же извернулся, и его отвратительное пухлое тело, извиваясь, исчезло за бревном.

Наш знаток животных, казалось, не столько испугался, сколько разочаровался. Он ходил в просторных шароварах, таких же, как те, которые носили наши моряки, и теперь на них появились пятнышки крови в тех местах, куда пришлись змеиные зубы.

– Нужно было играть другую мелодию, – смиренно сообщил он, с растерянностью глядя по сторонам, и пошатнулся.

Я кинулся вперед и успел подхватить парня в тот самый момент, когда его нога подогнулась. Затем послышался какой-то треск, и, обернувшись, я увидел, что Озрик отрывает длинную полосу ткани от своего халата.

– Нужно туго перевязать его ногу и как можно скорее доставить его на корабль, – сказал мой друг. В молодости он в своей родной сарацинской Испании учился на лекаря. Там, в Испании, тоже водится много змей.

Перекинув руки Вало через шеи, мы потащили его к берегу. Раненая нога волочилась по земле.

Спустившись к морю, мы обнаружили, что Сулейман и его люди почти закончили свою работу.

– Вало укусил аспид, – сообщил я капитану, готовый удариться в панику, и он тут же зычным голосом приказал команде помочь нам.

Мы погрузили пострадавшего в шлюпку и доставили его на корабль.

– Нога онемела и очень болит, – прохрипел он, когда мы положили его на палубу.

Зайнаб подложила ему под голову свернутый кусок ткани. Лицо у нее было встревоженное.

Пока матросы растягивали над лежавшим Вало кусок парусины, чтобы защитить его от солнца, невольница отвела меня в сторону и попросила описать змею. Мне потребовалось лишь несколько слов, и, когда я закончил, глаза молодой женщины наполнились слезами, и она отвернулась.

– Неужели от этого нет спасения?! – спросил я в отчаянии.

Переводчица молча кивнула.

Вало умирал долго и мучительно. Он не мог согнуть раненую ногу, не мог даже пошевелить ею. Из крошечных дырочек, оставленных зубами змеи, вытекала бледная жижа, смешанная с кровью. Через несколько часов его охватила лихорадка, а нога от паха до щиколотки начала пухнуть, раздуваться, словно повторяя облик укусившей несчастного змеи. Кожа обрела отвратительный красно-серый цвет, а на следующий день порвалась, лопнула, словно перезрелая слива. В длинной, сочившейся сукровицей ране зияло гниющее мясо. В тот вечер Вало лежал с закрытыми глазами, часто и мелко хватая ртом воздух и явно проигрывая бой за свою жизнь. И все же он не отрекся от своей веры в правдивость бестиария.

– Это был престер, – сказал умирающий столь слабым голосом, что я должен был склониться к нему, чтобы разобрать слова. – А будь это гипналис, я сейчас спал бы, как Клеопатра.

Он облизал губы, сглотнул и с трудом заговорил вновь:

– Я помню, как ты читал мне про змею, которая называется престер, ползающую с открытым ртом, и что те, кого она кусает, раздуваются и гниют заживо.

Парень содрогнулся от приступа боли, а потом протянул руку и стиснул мою ладонь.

– Здесь много редких животных! Возьми из гнезда молодого грифона и привези его домой. Корми его мясом, как Мади и Моди. – Это были последние членораздельные слова, которые он сумел произнести.

Мы выкопали для него могилу у подножия невысокого обрыва неподалеку от того места, где набирали воду. Яму мы сделали глубокую, чтобы дикие звери не добрались до его трупа, и опустили туда Вало через несколько часов после его кончины. Сулейман настойчиво советовал поторопиться.

Вскоре после того, как мы отвалили от берега, корабельщик указал мне на сильную зыбь, идущую с моря.

– Надвигается буря, – сказал он мне напрямик. – Если она застигнет нас около этого берега, где нет ни единого укрытия, все мы будем так же мертвы, как твой друг, оставшийся там.

Его слова показались мне грубыми, и мне пришлось напомнить себе, что в своих странствиях Сулейману доводилось не раз встречаться со смертью и что многие из его спутников гибли от несчастных случаев и болезней, тонули и исчезали в глубине моря.

– Нужно возвращаться в Аль-Убуллу, – сказал я. До кончины Вало я склонялся к тому, что, несмотря на сомнения, доверять бестиарию следует, в том числе и в описаниях иноземных зверей и тварей – как-никак многие сведения из него подтвердились. Теперь же я ругательски ругал себя за самоуверенность: я не усомнился в том, что змею можно приручить музыкой! В противном случае Вало, которого я и только я увлек в это странствие, был бы жив.

– Я бы с радостью взял курс на дом, – ответил корабельщик. – Мы уже ушли из Зинджа дальше, чем я обещал Джафару, но сейчас, – он кивнул в сторону далекого горизонта, где собирались тучи, окрашенные в немыслимый жемчужно-серый с зеленоватым оттенком цвет, – полагаю, нам предстоит отдаться на волю Милосерднейшего.

Буря, налетевшая на нас в тот же день, ближе к вечеру, продолжалась трое суток. Если бы она пришла с востока, наш корабль неизбежно выкинуло бы на берег и разбило вдребезги. К счастью, ветер и волны шли с противоположной стороны и несли нас в открытое море. Стихии так разбушевались, что морякам оставалось лишь опустить паруса и реи на палубу, надежно закрепить их и скрыться в трюме, дабы спрятаться от дождя и ветра. Не то что работать – даже просто находиться на палубе было невозможно. Сулейман и не пытался править рулем. Признав свое бессилие перед бурей, он позволил судну плыть, куда оно пожелает. Корабль же отчаянно раскачивался во всех направлениях, непрерывно содрогаясь от обрушивавшихся на него огромных волн. Мы думали только о том, как выжить, откачивали воду и старались не открывать люки, чтобы волны, то и дело перекатывавшиеся через палубу, не обрушились в трюм и не погубили судно и нас вместе с ним. Когда же ветер наконец стих, мы все были мокрыми, голодными и до крайности измученными. Огонь в кухонной плите давно погас, и нам пришлось удовольствоваться лишь пригоршней фиников из последнего оставшегося у нас тюка. Сулейман встал к рулю и почти не отходил от него, лишь изредка позволяя себя недолго вздремнуть, чтобы сохранить силы. Всякий раз, глядя на этого невзрачного человека, скорчившегося у большого румпеля, я видел на его лице спокойную уверенность. Теперь я понимал, почему моряки смело полагались на его знания и опыт и верили, что он спасет их от любой беды. Я же не смог сделать того же самого для Вало.

На четвертый день, когда волны сделались ниже и лишились своих белых гребней, Сулейман вскарабкался на приспущенную рею и долго стоял там, обхватив мачту одной рукой. Более чем пристально осмотрев все стороны горизонта, он не слишком ловко спустился на палубу и отозвал нас с Озриком для разговора.

– Я видел землю на юго-востоке. Подойдем к ней и встанем на якорь, – сказал капитан.

– Не лучше ли будет направиться прямо домой? – спросил я. Смерть Вало сильно ударила по мне. Сейчас я более чем когда-либо хотел закончить путешествие. Мое любопытство полностью иссякло: мне больше не было дела до чудовищ наподобие грифона и птицы рух и до малого шанса на то, что они существуют на самом деле. У меня не было решимости и мужества продолжать поиски, подвергая опасности жизни дорогих мне людей – Озрика и, конечно же, Зайнаб. Надлежало вернуться в Багдад и сказать халифу, что Сулейман доставил нас дальше, чем мы осмеливались представить себе, но мы так ничего и не нашли.

Но мой старый собеседник покачал головой:

– Прежде чем отправиться в Аль-Убуллу, необходимо проверить, несколько сильно корабль пострадал от бури. А вот потом – домой.

– Как ты думаешь, куда мы попали?

– Думаю, что нас отнесло за Комр и я видел Вак-Вак. Нынче ночью, если небо будет ясным и удастся прочесть звезды, смогу сказать точнее.

Если память не изменяла мне, Муса, показывая нам в библиотеке халифа карту, не упоминал ни того, ни другого названия.

Сулейман поскреб редкую щетину на подбородке:

– Капитаны из Аль-Убуллы иногда узнают разные слухи об этих местах, когда торгуют на побережье Зинджа. Но я никогда не слышал, чтобы там кто-то высаживался.

Он прищурился, глядя на темную линию, появившуюся на горизонте:

– Нужно найти пологий низменный берег с твердым песком, куда можно будет вытащить корабль и проверить связку обшивки.

Я успел позабыть о том, что наше судно скреплено лишь кокосовыми канатами.

– А как быть с местными жителями? Думаешь, они приветливо встретят нас? – спросил я с опаской.

Старик пожал плечами:

– Может быть, удастся отыскать необитаемый берег.

Неведомая земля, о названии которой можно было только гадать, была обращена к морю плоской прибрежной полосой, окаймленной теми самыми деревьями, которые на покинутом нами берегу назвали «гурм». Со стороны моря их густо переплетенные и глубоко уходившие в вязкий ил корни образовывали непроницаемую стену, и Сулейману потребовалось полдня, чтобы отыскать небольшую песчаную бухточку, прикрытую мысом. К тому времени от бури остались лишь неприятные воспоминания, и в бухту мы входили под легким ветерком. Вода была настолько чиста, что старый мореход смог точно определить нужное мгновение, и корабль почти неощутимо коснулся килем песчаного дна. Только тут у всех наконец полегчало на душе.

– Простоим здесь два прилива, – сказал Сулейман. – Проверим и почистим днище, а если потребуется ремонт, задержимся еще. – Он искоса взглянул на меня: – Если у вас с Озриком будет охота, вы успеете немного осмотреть местность.

Я решительно отказался:

– Мы с Озриком останемся на корабле. Не хочу новых бед.

Я сдержал бы свое слово, не пошли Сулейман двоих людей за дровами. Нам нужно было разжечь огонь, чтобы приготовить пищу, но почти весь наш запас дров унесло волнами во время бури, а все, что уцелело, было насквозь мокрым. Поэтому еще до начала отлива, который должен был обнажить днище, моряки отправились на берег.

Вскоре они вернулись и принесли с собой нечто странное: эта вещь была найдена ими в лесу среди травы.

Находку матросы вручили Сулейману, а тот подошел к нам:

– Полагаю, вам стоит это посмотреть.

Находка, походившая на осколок горшка грязновато-кремового цвета, гладкий с одной, вогнутой, стороны и шершавый с другой, была размером не больше моей ладони. Взяв осколок у старика, я поразился его легкости. И неудивительно – ведь он был гораздо тоньше тех массивных гончарных изделий, которые мы видели в Ифрикии.

– Не знаю, кто это сделал, но местные ремесленники, судя по всему, большие мастера, – сказал я.

– Мои люди нашли по меньшей мере дюжину таких осколков, и все они лежали чуть ли не кучей, – ответил Сулейман. – Они решили, что это не могло быть делом рук человеческих, и испугались.

Я снова посмотрел на тонкий осколок:

– Пожалуй, действительно стоит пойти и посмотреть это место.

В сопровождении одного из моряков, указывавшего дорогу, мы выбрались с берега и, перевалив через невысокий пригорок, оказались на степной равнине, покрытой жесткой травой и чахлыми кустами. Наш провожатый остановился на краю площадки шириной в четыре-пять футов. Трава там явно была вытоптана и лишь недавно начала расти снова.

На земле там валялось еще множество осколков неведомой посуды, по большей части такого же размера, как тот, который мне показали. Хотя были куски и покрупнее – семи-восьми дюймов.

– И чем, по-вашему, это может быть? – негромко спросил Сулейман.

– Мне кажется, что это какое-то гнездо, – ответил Озрик. – А осколки – от скорлупы яиц.

Я устыдился тому, что сам не додумался до этого.

Наклонившись, я подобрал несколько осколков покрупнее и попытался сложить их вместе. Судя по тому, что у меня получалось, яйцо было громадным, более фута в длину.

– И что же думают твои моряки? – спросил я корабельщика.

– Они решили, что это яйца птицы рух, – ответил он. – Может быть, мелкой, но из этой породы. Потому-то они и испугались. Решили, что эта тварь прилетит, схватит нас и куда-то унесет.

Как ни странно, я почувствовал себя так, будто надо мною издеваются. Мысленно я уже отказался от поисков грифонов и рух, и то, что мы нашли признаки возможности их существования, изрядно раздражало.

– Яйца откладывают разные существа, – заметил я. – Гады вроде крокодилов, которых мы видели на берегах Нила, и… и змеи. – После того как змея на моих глазах убила Вало, у меня от одного вида этих громадных яиц бежали мурашки по коже. – Если эти яйца отложила змея, она должна быть очень большой и опасной. Нужно быстрее убираться отсюда, пока мы ее не потревожили.

– Зигвульф, это птичьи яйца, – возразил Озрик. – Змеи, крокодилы, черепахи… у них у всех яйца с мягкой, а не твердой скорлупой. Будь здесь Вало, он сказал бы то же самое.

Упоминание о Вало взбудоражило меня. Я знал, как он повел бы себя в этой ситуации. Он немедленно заявил бы, что это осколки яиц огромной хищной птицы, какую он и представлял себе, глядя на загадочный черный клюв, найденный в китовой флегме. Будь сын егеря с нами, он рвался бы отыскать эту птицу и узнать о ней как можно больше. Эта мысль заставила меня устыдиться собственной робости. Раз уж я виноват в том, что Вало попал в Африку и встретил там свою смерть, то мне будет еще тяжелее жить с осознанием того, что я отказался от шанса исполнить его последнюю волю.

Стоя среди травы с осколками огромного яйца в руках, я принял решение: отыщу гнездо грифона или рух, в котором будут обитатели, заберу оттуда пару птенцов и доставлю их в Багдад и Ахен, чтобы все могли их видеть, но не стану втягивать в это дело больше никого.

– Почему бы тебе не отнести это на корабль? – предложил я Сулейману, ткнув пальцем в осколки. – А я попробую отыскать гнездо рух, где будут яйца или даже птенцы, и вернусь до темноты. А там уже подумаем, что делать дальше.

– Я пойду с тобой, – решительно заявил Озрик. – Вдвоем мы осмотрим больше, чем ты в одиночку.

– Если вы не вернетесь к утру, мои люди решат, что рух сожрала вас, и потребуют убираться отсюда. Я вряд ли смогу удержать их, – предупредил нас старый корабельщик, но отговаривать от поиска новых гнезд не стал.

Затем Сулейман и его моряк отправились обратно на берег, оставив нас с Озриком около покинутого гнезда.

Я посмотрел в глубь страны, где в знойном мареве расплывались очертания далеких лесистых холмов, и вспомнил о том, как отправился на поиски белого кречета.

– Говорят, что грифон и рух – это гигантские орлы, – сказал сарацин. – Они устраивают гнезда на скалах высоко в горах. Но это существо отложило яйца на голой равнине. Что-то здесь не так. Давай-ка для начала поищем следы!

И мы вместе отправились осматривать окрестности – море очень густой жесткой травы и непролазных кустов, над которым тут и там поднимались купы корявых деревьев. Не меньше часа потребовалось нам, чтобы отыскать второе гнездо, причем отнюдь не покинутое. На земле лежало с полдюжины тесно сдвинутых огромных яиц. Вся трава на этом месте была плотно примята к земле. Гнездо находилось менее чем в полете стрелы от маленького озерца, и к воде от него шла хорошо натоптанная тропинка. Судя по тому, что еще несколько тропок расходились в других направлениях, хозяева гнезда обходили озеро дозором, и это встревожило меня. В голову сразу полезли мысли о крокодилах и водяных змеях.

Озрик подошел к гнезду и потрогал одно из яиц ладонью.

– Теплое, – сообщил он. – Родители должны быть где-то поблизости.

Встав на колени, он прислушался, снова потрогал яичную скорлупу и добавил:

– Похоже, я слышу шевеление. Наверно, скоро птенцы начнут вылупляться.

У меня в животе похолодело от страха. Я живо вспомнил тот ужас, который испытал в лесу той ночью, когда между мной и Вульфардом неожиданно появился тур.

– Только бы не оказаться между тварью и ее гнездом. Это может быть очень опасно, – предупредил я своего друга.

– Если это какое-то ползучее существо, которое появится со стороны озера, то будет безопаснее ждать его, сидя на дереве, – ответил тот и указал на ближайшую рощицу. – Заберемся туда. Оттуда будет хорошо видно гнездо, да и вряд ли нас кто-нибудь достанет.

Мы перебрались к деревьям и нашли среди них одно, по которому можно было подняться на десять, а то и на двенадцать футов над землей. Из-за веток и листвы обзор оставлял желать лучшего, зато тропинка, ведущая к гнезду, находилась в каких-нибудь десяти футах от нас.

Там мы просидели час, если не два. Нас непрерывно терзали насекомые, а ветки все больнее и больнее врезались в тело. Лежать на земле неподалеку от Вульфарда в ожидании тура было сыро, скучно, но отнюдь не столь неудобно. У меня разнылась давняя рана на плече.

Мы услышали животное раньше, чем увидели его. Было слышно, как через подлесок уверенно ломится какой-то большой и, похоже, неуклюжий зверь. Сквозь шелест травы несколько раз прорывалась его тяжелая поступь.

Приникнув к ветвям, мы уставились на тропу.

Неведомое существо прошествовало совсем рядом с нами. Мы с Озриком сидели в добрых девяти футах над землей, однако неожиданно массивная голова оказалась на одном уровне с нами. Я затаил дыхание, страшась, что диковинная птица поглядит в сторону и заметит нас. Глаза у нее были блестящими и выпуклыми, а тяжелый клюв заканчивался острием, которое вполне могло нанести тяжелые раны. Тело ее покрывала густая шуба из темно-бурых перьев, больше похожих на щетину, а при виде когтей на пальцах двух могучих – толще моего бедра – ног я невольно содрогнулся. Каждый коготь был в девять, а то и в десять дюймов длиной.

Животное добралось до гнезда и застыло, оглядываясь по сторонам, как будто высматривая врагов. Потом оно согнуло ноги и опустилось наземь, закрыв собой кладку. Даже когда это чудовище сидело, его голова на длинной, похожей на змею шее возвышалась над землей футов на пять.

Выждав, пока хозяин гнезда успокоится, мы осторожно слезли с веток и отступили, прячась от чудовищной птицы за все теми же деревьями.

Лишь когда мы удалились на пару сотен шагов, Озрик повернулся и посмотрел на меня.

– Это не грифон и не рух, – сказал он. – Эта птица не может летать. У нее не крылья, а обрубки какие-то.

– Ее нет в бестиарии, – ответил я. – И она похожа на птицу, именуемую страусом. Но те не столь велики и могучи.

– И что мы будем делать дальше? – спросил сарацин.

– Ничего. – Это решение я принял, еще пока мы отползали от гнезда гигантской птицы.

Озрик бросил на меня понимающий взгляд:

– Ты думаешь о Вало, да?

Я кивнул:

– Он был полностью уверен в том, что бестиарий не ошибается, и погиб из-за этой уверенности. Сегодня мы всего лишь убедились в том, что эти огромные яйца принадлежат не грифону и не рух, а другой птице. Но это не значит, что таких существ не может быть в каком-то другом месте.

Друг настолько хорошо знал меня, что понял даже мою невысказанную мысль.

– Итак, мы скажем Сулейману, что так и не смогли найти существо, которое откладывает эти яйца, – уточнил он.

– Совершенно верно. И значит, поиски рух и грифона продолжатся и даже станут активнее. Моряки ведь сразу поверили, что это яйца птицы рух.

Озрик задумался.

– Если мы расскажем об этом удивительном создании, сотоварищи Мусы в библиотеке халифа смогут добавить его описание в бестиарий, а потом оно разойдется по всему миру. – Он коротко, заговорщически ухмыльнулся. – Но я согласен с тобой: лучше подтолкнуть людей на продолжение поисков грифона – вдруг когда-нибудь окажется, что Вало верил не впустую. И еще у меня есть предложение.

Я испытующе взглянул на своего спутника:

– Какое же?

– Мы вернемся к пустому гнезду, соберем всю скорлупу, какую сможем отыскать, и заберем ее с собой в Багдад. А остальные пусть ломают головы над тем, чья это могла быть кладка.

На протяжении нашего долгого и скучного обратного пути в Аль-Убуллу все на корабле казались измученными и пребывали в подавленном состоянии. Ужасная кончина Вало наложила на всех свой тяжелый отпечаток. Мы с Озриком проводили долгие часы, сидя или прогуливаясь вместе в мрачном молчании, и было видно, что Зайнаб тоже глубоко удручена. Она держалась совсем тихо и еще более отстраненно, чем в первой половине плавания, но ее печаль проявлялась лишь в том, что она все время сидела на своем излюбленном месте на носу, вглядываясь в горизонт. Будь обстановка иной, я, пожалуй, подошел бы к ней, заговорил и попытался бы как-то облегчить ее скорбь. Но смерть Вало заставила меня лишь стать еще сдержаннее. Я был настолько влюблен в Зайнаб, что боялся усугубить положение неловким прикосновением к ее грусти. Снова и снова говорил я себе, что нужно дождаться возвращения в Багдад. Там я смогу отыскать подходящий момент, чтобы открыть свои чувства. С извечной склонностью влюбленных к заблуждениям я отгонял от себя любые мысли о том, что нашей переводчице предстоит вернуться к своей прежней жизни, где она была всего лишь драгоценной невольницей-певицей надима Джафара. Мне казалось, что все препятствия можно преодолеть, и я думал лишь о том, что рано или поздно отыщу путь к сердцу Зайнаб, что мы будем испытывать друг к дружке одно и то же чувство и вместе разберемся, куда оно нас приведет. Это безрассудное стремление помогло мне вынести суровую пытку унынием, в которую превратилось наше возвращение.

Как только мы бросили якорь в Аль-Убулле, бариды тут же подхватили Зайнаб, дабы как можно быстрее доставить ее к Джафару. Нам же с Озриком предстояло добираться до Багдада вверх по течению на барке. Там на набережной слуга визиря встретил нас, чтобы проводить к своему господину.

– Я уж начал терять надежду когда-нибудь снова услышать мою любимую певицу, – с приветливой улыбкой сказал надим, когда мы предстали пред его очами. Джафар в обществе своего секретаря встретил нас в маленьком открытом дворике своего дворца над рекою, куда слуга привел нас прямо с причала. Похоже, главе тайного сыска сегодня не предстояло встречаться с халифом, поскольку одет он был не в черное, как в первый раз, а в просторные шаровары из белого шелка, длинную пурпурную тунику и легкий халат того же цвета, обшитый золотом. Он был простоволос и стоял в тени миниатюрного павильона из полосатого желто-голубого шелка, установленного среди заботливо ухоженных цветочных клумб. Даже здесь, на вольном воздухе, я чувствовал легкий запах благовоний и невольно подумал о том, скоро ли Сулейман соберется преподнести драгоценный кусок китовой флегмы своему покровителю.

В павильоне лежали подушки и имелся поднос с кувшином и чашечками для гостей, но Джафар не предложил нам сесть. Похоже было, что он торопился.

– Мой юный друг Абдаллах захочет узнать, как прошло ваше путешествие в поисках птицы рух, – сказал он.

– Ваше сиятельство, – начал я, – мы обнаружили следы этого существа, но саму птицу не видели. – С этими словами я развернул кусок бархата и продемонстрировал визирю самый большой кусок скорлупы из тех, которые собрали мы с Озриком. – Нам удалось найти, как мы склонны считать, гнездо этой птицы, но оно уже было заброшено. Вот это скорлупа одного из яиц, которые там были.

Джафар взял у меня скорлупу и внимательно рассмотрел ее:

– Я передам это Абдаллаху, хотя и сомневаюсь в том, что это поможет разрешить его спор с наследником о существовании птицы рух. Боюсь, они оказались в тупике.

Он жестом подозвал поджидавшего прислужника, передал ему скорлупу и вновь заговорил с нами, на сей раз более сухим тоном:

– Повелитель правоверных приказал мне подготовить твой отъезд во Франкию.

Я с нетерпением ждал, что он скажет дальше. В голове у меня билась дикая, невероятная мысль: что, если мне удастся убедить Зайнаб отправиться со мною… И если Джафар отпустит ее…

– Ты отправишься вместе с ответным посольством нашего властелина к королю франков, – продолжал между тем надим. – Посольству предстоит доставить твоему властителю новые свидетельства благорасположения повелителя правоверных.

Тут он сделал короткую паузу, так как во дворе появился кто-то еще – видимо, кто-то из ближней прислуги визиря, попытавшийся отвлечь своего господина. Но Джафар лишь повел поднятым пальцем, и пришедший тут же исчез с глаз долой.

– Могу ли я осведомиться, когда предполагается отправление посольства? – спросил я.

– Через три недели, – ответил мой знатный собеседник. – Оно возьмет с собою дары, среди которых будет слон. Мне сообщили, что ранее отправленное твоему королю животное не дожило до окончания пути.

– Я приложу все силы для того, чтобы слон на сей раз благополучно пережил путь, – пообещал я, думая, что о том, какая участь постигла первого слона, скорее всего, сообщил приближенным халифа наш бывший драгоман Аврам. – К несчастью, мой помощник, несравненный в обхождении с животными, окончил свои дни в Зиндже.

– От тебя не потребуется забот о здоровье слона, – заверил меня Джафар. – За ним будут надзирать опытные прислужники. Ты же обладаешь бесценным опытом преодоления дальних путей. Я рассчитываю, что ты в путешествии не оставишь их своими советами, и буду тебе благодарен.

– Я сделаю все, что будет в моих силах, ваше сиятельство, – поклонился я.

Краем глаза я заметил в арочном дверном проеме новое движение. Там маячил другой прислужник, который явно стремился дать надиму знак, что пора заканчивать беседу и переходить к более важным делам.

Визирь одарил меня короткой улыбкой:

– Принц Абдаллах сообщил мне о книге, которую ты привез из Франкии, – той, что с изображениями животных. Он счел ее восхитительной.

– Король Карл приготовил ее специально для повелителя правоверных. В ней описаны все животные, о которых мы знаем, причем и по-франкски, и по-арабски.

– По-франкски и по-арабски? Об этом юный Адбаллах не говорил.

– Я брал книгу с собой в Зиндж, но халиф повелел, чтобы я по возвращении передал ее в библиотеку Его Величества, – добавил я.

– В таком случае я прикажу библиотекарю прислать ее ко мне должным порядком. Принцу полезно будет изучить эти тексты. Как его наставник, я уверен, что он ознакомится и с франкским письмом.

Джафар запахнул халат, демонстрируя тем самым, что разговор подходит к концу.

– Я с сожалением услышал о смерти твоего помощника, – благосклонно произнес он. – Увы, путешествия, как бы хорошо их ни готовили, зачастую омрачаются несчастьями. Да будет воля Аллаха на то, чтобы твое возвращение во Франкию прошло беспечально.

С этими словами надим повернулся и зашагал в облаке развевающегося шелка к выходу из двора, оставив меня и Озрика посреди роскошного сада. Мой друг негромко, деликатно откашлялся.

– Зигвульф, – сказал он мне с таким серьезным выражением лица, какого я никогда еще за ним не замечал, – я не буду сопутствовать тебе по дороге в Ахен.

Я от неожиданности открыл рот. Озрик был рядом со мной на протяжении всей моей жизни, с тех самых дней, когда он оказался рабом во дворце моего отца. Мне никогда не приходило в голову, что он может выбрать иной путь в жизни, кроме как всюду сопровождать меня.

– Ты решил остаться в Багдаде? – с трудом выдавил я. – Почему?

Мой друг посмотрел мне в глаза:

– Кажется, здесь у меня есть будущее.

У меня голова пошла кругом:

– Будущее? О чем ты говоришь?! Ты же никого не знаешь! На что ты будешь жить? И где?

– Надеюсь, что надим Джафар возьмет меня к своему двору.

– И кем же?! – Я был настолько ошарашен, что говорил куда резче, нежели сарацин того заслуживал.

Озрик виноватым жестом сложил руки на груди. Он понимал, насколько сильно ошеломил меня.

– Я обладаю некоторыми лекарскими познаниями, но могу служить у Джафара и писцом, – сказал он тихо. – Ему как великому визирю требуется много прислужников. Я смогу быть ему полезным.

Мысли у меня путались.

– Ты уже обращался к Джафару на этот счет? – спросил я, и тут мой голос сорвался, потому что я понял, как было дело.

Возвращение из Зинджа было долгим и унылым – его глубоко омрачили воспоминания о смерти Вало. На протяжении всего пути Озрик и Зайнаб чуть ли не каждый день проводили много времени вместе, сидя на носу и тихонько беседуя.

– Зайнаб просила Джафара за тебя, верно? – сказал я, стараясь не вкладывать в голос обвиняющих ноток.

– Зигвульф, я очень надеюсь, что ты поймешь мое решение, – мягким тоном проговорил сарацин. – В Багдаде я куда больше ощущаю себя дома, нежели это когда-либо было в Ахене. – Он криво улыбнулся: – Даже летняя жара устраивает меня намного больше. Там, в сыром северном климате, у меня постоянно ломит кости и то и дело начинается лихорадка.

– Но что, если Джафар не возьмет тебя к себе? – напрямик спросил я своего друга.

Однако он оставался непоколебим:

– В таком случае я предложу свои услуги библиотекарю халифа. Знание Испании и северных земель поможет мне составлять карты и делать описания чужеземных стран.

– Ты твердо решил остаться?

Озрик переступил с ноги на ногу, не отводя, впрочем, от меня взгляда:

– Я долго и упорно думал о том, как мне лучше поступить. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы ты считал, что я бросаю тебя, но я вижу для себя будущее здесь, в халифате.

– А Зайнаб? Она тоже есть в твоем будущем? – осведомился я, хотя и понимал, что мои слова больше похожи на детскую обиду.

Сарацин покачал головой:

– Она в два с лишним раза младше меня и могла бы сойти за разумную дочь, которой у меня никогда не было. Не забывай, что мы с нею оба испытали рабскую участь, и потому у нас есть и одна общая мечта – о тихой спокойной жизни, которую ты определяешь для себя сам.

– Но ведь Зайнаб так и остается рабыней, – напомнил я ему.

Озрик сохранял железное терпение:

– Да, она пока что рабыня, но ведь эта девушка – замечательная певица. Джафар щедр, и для своих невольников он скорее покровитель, нежели хозяин. Он еще в прошлом году пообещал Зайнаб свободу, да еще и денег на жизнь, если она и после этого будет так же прекрасно ему петь. Он говорит, что свобода поможет ей избавиться от грусти в голосе.

– И Зайнаб согласилась с этим предложением? – У меня словно стиснуло горло, ибо, задавая вопрос, я уже знал ответ на него.

Друг смотрел на меня с таким глубоким сочувствием, что я понял: он догадался о моих чувствах к этой прекрасной невольнице.

– Да, Зайнаб согласилась. Она говорит, что, когда обзаведется собственным домом, в нем найдется комната и для меня, если у меня будет на то желание.

Я испытал ощущение, будто меня с силой ударили в живот – так, что ни охнуть, ни вздохнуть. В одно мгновение я лишился друга и спутника, который постоянно был рядом со мной с младенческих лет, а женщина, о которой я мечтал, сделалась полностью для меня недосягаема.

Меня охватило такое разочарование и такая тоска, что я готов был завыть. Озрика я знал более чем хорошо и понимал, что он не изменит своего решения. У меня же не было права требовать, чтобы он отказался от своих планов в угоду моим желаниям. Он уже давным-давно перестал быть моим рабом или слугой, но оставался моим другом, и теперь мне следовало пожелать ему счастья.

А больнее всего резануло меня то, что Зайнаб в своем будущем не видела места для меня, а может быть, и ни для кого другого. Обретя выбор, она предпочла одиночество. Я вдруг с неожиданной горечью ощутил, что эта красавица предала меня, и готов был обвинять ее в том, что она поманила меня несбыточной мечтой. Однако я сделал над собой усилие и тут же взял себя в руки, напомнив себе о том, что ни разу не дал себе труда выяснить или хотя бы задуматься о том, чего может желать Зайнаб. Ее красота и наслаждение, которое я испытывал, пребывая в ее обществе, настолько поразили меня, что я испытывал к ней лишь влечение как к предмету любви, коей она со мной не разделяла. Зайнаб вовсе не играла мною и не пыталась подавать мне ложных надежд. По неведомым мне причинам – может быть, из-за своей натуры, а может, виной тому была ее участь рабыни, – она оградила себя от всего мира стеной и сделалась недостижимой.

И все же я был убит. Я знал, что новая встреча с Зайнаб приведет меня в отчаяние. С этого мгновения я хотел лишь одного: как можно скорее покинуть Багдад. Откуда-то из глубины моего сознания всплыл образ лысого, обливавшегося потом Мусы, сидевшего среди книг в своей комнате в библиотеке халифа и растолковывавшего мне и Озрику будущее по звездным книгам. Изучив расположение звезд, он предсказал, что в будущем предвидится смерть, большое счастье и возвращение. Вало умер, а счастье может обрести Озрик. Мне же предстоит одному вернуться в Ахен, и на сей раз я постараюсь предусмотреть все те препятствия и опасности, которые встанут на моем пути.

Мы с Озриком возвращались из дворца Джафара в напряженном молчании. Ни он, ни я не решались заговорить, опасаясь тем самым внести в наши отношения дальнейший разлад. Слуга проводил нас до того же самого дома в Круглом городе, который мы занимали несколько месяцев назад, и возле самых дверей я пробормотал, что мне, дескать, хочется пройтись. В голове моей бурлили воспоминания, где постоянно и непрерывно присутствовал Озрик: и в раннем детстве, и в те дни, когда Оффа отправил меня в изгнание, и во время злосчастной Испанской кампании, где мы тоже были вместе с ним, и, конечно же, в недавней поездке в Нортланд за белыми животными. Бывший раб моего отца был для меня и охранником, и советчиком, и просто попутчиком – и всегда другом. И вот его больше никогда не будет рядом со мной… Я чувствовал себя совершенно потерянным. Да еще на воспоминания об Озрике накладывались болезненно терзавшие меня мысли о Зайнаб. Я тщетно пытался заставить себя не думать о ней: ее образ во всей своей прелести представал передо мной с немыслимой легкостью. Эта женщина глубоко вошла в мои чувства, и, чтобы избавиться от нее, потребуются месяцы, если не годы.

День клонился к вечеру. Я бродил уже час, если не больше, и все эти мысли без конца с грохотом сталкивались в моей голове. В конце концов ноги сами привели меня к зданию, где размещался зверинец халифа, и я решил посмотреть, как поживают Мади и Моди. Это, решил я, отвлечет меня от переживаний. Внутри все было так же, как и в первое мое посещение этого места: просторное помещение, запах соломы, мочи и навоза, приглушенное ворчание и иные звуки, которые я не мог ни с чем отождествить, доносившиеся из-за закрытых дверей в стойла. Я прошел по центральному проходу – туда, где в последний раз видел белых медведей. Дверь в их клетку была открыта. Внутри никого не было.

Я отвернулся и подумал, что хорошо бы найти смотрителя и спросить, что случилось с медведями. Но поблизости не было ни души.

Возвращаясь по тому же проходу, я услышал негромкое позвякивание и, остановившись, заглянул в открытую верхнюю половину двери одной из самых больших клеток. Там на соломе стоял большой серый слон, а звякала блестящая от многолетнего использования тонкая цепь, которой он был прикован за заднюю ногу к вделанной в стену металлической скобе.

Я стоял, глядя на огромного зверя и пытаясь сообразить, зачем понадобилось приковывать его, и вдруг почувствовал чье-то присутствие за моей спиной. Обернувшись, я увидел драгомана Аврама.

– В определенное время года слоны бывают опасны, – негромко сказал он, не дожидаясь моего вопроса. – Тогда они бывают непослушны и, случается, могут неожиданно напасть. В это время из их глаз сочится темная жижа – по ней и определяют такое состояние.

Он задумчиво посмотрел на дверь.

– Ты отправишься в Ахен с новым посольством? – спросил я у него.

– Нет, – ответил раданит. – Драгоманом будет другой мой соплеменник. За время твоего отсутствия я наладил торговые связи в халифате. Тут можно заработать огромное состояние.

Я снова посмотрел на слона. Он стоял, неспешно переминаясь с ноги на ногу и помахивая огромными ушами.

– А что, первый слон, которого Харун отправил во Франкию, действительно был белым? – спросил я самым небрежным тоном, на какой был способен. Теперь мне оставалось только получить ответ.

Последовала долгая пауза.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что никто, кроме тебя, не говорил о том, что он был белого цвета. Никто в Ахене не видел его, да и надим Джафар, кажется, ничего об этом не знает.

Аврам промолчал. Сунув руку в карман халата, он достал сухое семечко, раскрыл его кожуру ногтями и отправил ядрышко в рот, а пустую шкурку положил на ладонь и протянул руку слону. Животное шаркнуло ножищей по соломе и сделало несколько шагов, пока цепь не натянулась. Тогда слон развернул свой длинный, похожий на змею хобот и очень аккуратно взял с ладони раданита крохотное подношение. Хобот вновь свернулся, после чего зверь положил скорлупку в рот и задвигал челюстью.

– Я все ждал, когда же ты сообразишь, – спокойно сказал Аврам, и я уловил в воздухе дуновение знакомого аромата.

– Корабельщик Сулейман, с которым мы плавали в Зиндж, очень любит те же орехи, что ты жуешь. Он сказал, что их доставляют из Индии, – сообщил я раданиту.

Тот и бровью не повел.

– Совершенно верно. Они освежают дыхание.

– Такую же кожуру я нашел под скамейкой Колизея – наутро после гибели Протиса.

Аврам молча ждал продолжения.

– На обратном пути из Зинджа я много думал о той цепи неприятностей, которые чуть не погубили наше посольство, – стал я рассказывать дальше. – Еще в Риме я понял, что кто-то намеренно и последовательно вредит нам.

– И каков же твой вывод? – с мягкой насмешкой осведомился драгоман.

– Тот, кто это делал, был очень хорошо обо всем осведомлен, где бы мы ни находились. Это не могли быть Озрик или Вало, значит, остаешься только ты и твои слуги. К тому же в обоих случаях, когда тур оказался на свободе – и в Риме, и в пустыне, – собаки не лаяли. Они знали того или тех, кто это сделал.

– И когда же, ты думаешь, началась эта кампания против тебя и твоей миссии? – спросил Аврам. Он исключительно хорошо владел собой.

– В Каупанге, – ответил я. – Хотя то покушение на меня не очень-то укладывается в картину. Тогда я еще не встречался с тобой и не мог представить, каким образом ты мог иметь к нему отношение. Лишь позднее я вспомнил замечание, которое мельком бросил один проницательный мореход по имени Редвальд. Он предупредил меня о том, что у денег длинные руки. И то же самое, пусть и в другой связи, как-то сказал Озрик.

Раданит изобразил хитроватую улыбку. Слон снова протянул хобот, на сей раз явно выпрашивая угощение. Аврам поднял руку и позволил слону запустить ему в рукав кончик хобота. Когда же хобот выскользнул наружу, зверь положил в рот еще какую-то находку, но счел ее невкусной и протянул хобот ко мне.

Что может быть естественнее, чем взять у животного то, что оно само тебе предлагает? Я подставил слону раскрытую ладонь. Кончик хобота поднялся вверх, и я увидел, что слон прижимает похожим на палец отростком что-то блестящее.

На мою ладонь упало что-то маленькое и легкое. Я увидел перед собой знакомую монету – золотой динар – и подивился склонности драгомана к театральным жестам.

– Можно было обойтись и без этого фокуса, – сказал я ему.

Развязав кошелек, я извлек оттуда динар, который Редвальд дал мне на память в Каупанге. Как я и предвидел, эта монета и тот динар, который только что столь хитрым способом вручил мне Аврам, были похожи как две капли воды. На обоих было отчеканено имя короля Оффы.

– Значит, ты и оплатил то покушение на меня в Каупанге, – утвердительно сказал я.

В глазах раданита мелькнуло что-то похожее на сожаление:

– За это я прошу прощения. Тогда я еще не был знаком с тобой. В противном случае я предпринял бы иные, менее жестокие действия.

Я решил, что полезно будет проявить демонстративное недоверие:

– Ты стоял за всеми остальными нашими бедами и все же говоришь, что не хотел причинить мне вреда?

– Ни тебе, ни твоим спутникам. После того как я познакомился с тобой, я совершенно не желал тебе увечий или тем более смерти. Я пытался сорвать твое посольство без человеческих жертв.

Я громко хмыкнул:

– Трудновато поверить!

– Я пытался задержать наше движение, сбить с пути. Я выбрал дальнюю дорогу к Средиземному морю, а не прямую – через горы в Италию. Я все время надеялся, что случится нечто серьезное – нечто, что полностью разрушит твои планы.

– И все же, когда случилось первое несчастье и паром зацепился за мост, ты рискнул жизнью и спас упавшего в воду лодочника, – вспомнил я.

Драгоман коротко пожал плечами:

– Повторяю: я не хотел никому причинять вреда.

Вероятно, на моем лице очень явственно проступил скепсис, потому что он добавил:

– Вспомни, как утонул корабль Протиса. Я рассчитывал на то, что животные утонут вместе с ним, а ты и твои спутники благополучно выберетесь на берег. Вот только не учел, что и белые медведи, и тур хорошо плавают.

– Я никак не пойму кое-чего другого. Как ты смог сделать так, чтобы корабль потонул? – перебил я его.

Раданит в деланном, насмешливом недоумении вскинул брови:

– У моих соплеменников очень хорошо налажена связь, и я посылал вести о нас вперед. Протис поставил свой корабль ремонтировать, и в это время плотники, которым хорошо заплатили, просверлили в обшивке несколько дыр и замазали их воском. Старый прием, к которому часто прибегают непорядочные судовладельцы. Потом они уверяют всех, что с кораблем погиб груз, которого на нем вовсе не было, потому что они сами его украли.

– Значит, воск выпал, и корабль начал тонуть… – вернул я собеседника к теме разговора.

Он ухмыльнулся:

– Но недостаточно быстро. Тогда-то я вызвался завезти на шлюпке парус, чтобы остановить течь. И при этом выбил оставшиеся восковые затычки.

Я почувствовал, что больше не могу выносить его самодовольной похвальбы. Судя по всему, Аврам предвидел, что такой разговор когда-нибудь состоится.

– Ты только что сказал, что не хотел никому причинять вреда, – повысил я голос. – И все же Протис погиб на этой проклятой арене! Смею предположить, что твои слуги выпустили тура и в пустыне – а потом львы растерзали того беднягу…

– Я глубоко сожалею о смерти Протиса, – сказал драгоман, и, слушая его, можно было бы даже поверить в искренность его слов. – Я никак не ожидал, что он окажется таким безрассудным и что его голова будет настолько забита сказками о древних греческих героях. – Он немного помолчал. – Что до этого неудачника в пустыне… ему вовсе не нужно было бежать.

Я посмотрел на две монеты, которые так и держал на ладони:

– Это ведь только часть твоих коварных происков.

Аврам ехидно ухмыльнулся:

– Ну так расскажи мне все остальное!

– Оффа мог заплатить за мою смерть, но у него не было причин желать, чтобы посольство Карла не добралось до халифата, – сказал я, и на сей раз мне все же удалось задеть раданита.

– Продолжай, – бросил он, прищурившись.

– Поэтому ты подбросил нить, ведущую к другому подозреваемому. С убийцами, напавшими на меня в Каупанге, расплатились не только мерсийскими монетами, но и византийскими золотыми солидами. В пути ты не раз напоминал мне о том, что греки воюют с халифатом и пойдут на все, чтобы не допустить союза между Ахеном и Багдадом.

Я неплотно сжал кулак и встряхнул монеты – так, что они негромко забрякали одна о другую. Оказалось, что у слона просто изумительный слух. Он хлопнул ушами и быстрым движением протянул хобот к моей руке, однако убрал его, увидев, что я не разжимаю кулак.

– Но здесь, в Багдаде, я выяснил, что греки служат халифу, а арабы ездят в Константинополь покупать книги, а вовсе не норовят при каждом удобном случае проткнуть друг друга кинжалом, как ты уверял меня, – спокойным тоном продолжал я. – Потом я вспомнил праздничную службу, когда увидел папу Адриана во время шествия в базилике Святого Петра. Он показался мне необыкновенно уверенным в себе, высокомерным и безжалостным человеком. И я подумал, что он-то, наверное, не остановится ни перед чем ради защиты своей Церкви.

Драгоман застыл в неподвижности и даже не думал возражать.

– Мне еще пришло в голову, что у Адриана, более чем у кого-либо другого, имеются основания беспокоиться из-за возможного союза Карла и Харуна, христианского короля и повелителя правоверных. Да папа не может и представить себе ничего страшнее! – Я говорил довольно быстро, но очень тщательно подбирал слова. – Номенклатор сказал мне, что в Риме все имеет свою цену. И что все там построено на своекорыстии. Я даже точно запомнил мимоходом брошенные им слова: «Мы, римляне, часто забываем о почтительности к прошлому, если это бывает нам выгодно».

Теперь я полностью завладел вниманием Аврама.

– В Риме выяснилось, что ты хорошо осведомлен о том, что происходит в папском дворце, что ты много знал и об Адриане, и об его приближенных, – добивал я своего бывшего помощника. – Мне тогда еще показалось странным, что я слышу все это от раданита, далекого от христианства. Так вот, я считаю – и уверен, что не ошибаюсь, – что по дороге на север с дарами, которые Харун отправил Карлу, ты проехал через Рим. Папа Адриан посулил тебе большое вознаграждение за то, чтобы союз между Карлом и Харуном не состоялся. Ты поступил к нему на службу.

Драгоман наклонил голову набок:

– Воистину, Зигвульф, у тебя очень живое воображение! Вероятно, теперь ты скажешь, что я виноват и в смерти доверенного мне слона…

Я печально улыбнулся:

– Может быть, и так. Слон умер задолго до того, как ты попал в Рим. Если ты помнишь, я видел сон, в котором ты вытаскивал кости из туши мертвого слона. Согласно толкователю сновидений, это означает, что твое предприятие принесет тебе большую выгоду. Возможно, это оказалось всего лишь неудачным совпадением, но впоследствии именно это заставило меня задуматься о том, чего же ты добиваешься.

Драгоман фальшиво улыбнулся:

– Зигвульф, я никогда не подумал бы, что ты можешь верить в сны. Но как ты объяснишь судьбу остальных даров Харуна – механических часов и всего прочего? Я благополучно доставил все это твоему королю.

– А вот это был по-настоящему умный поступок. Ты лгал, утверждая, что умерший слон был белым, потому что в Багдаде это якобы королевский цвет. Советники Карла пришли в восторг от твоего предложения, что ответному посольству в Багдад стоит захватить с собой дары белого цвета. Ведь ты знал наверняка, что такой поступок оскорбит халифа Харуна.

Тут я заметил, что Аврам переступил с ноги на ногу, и это немного встревожило меня.

– Конечно, Адриан хорошо заплатил мне, – признался он, одарив меня благосклонной спокойной улыбкой. А потом, к моему великому удивлению, протянул руку и дружески похлопал меня по плечу. – Зигвульф, на твоем месте я по возвращении в Ахен не стал бы говорить Карлу или Алкуину о том, что папа намеревался подорвать им сношения с иноземной державой.

– А почему бы и нет? – парировал я. – Может быть, Алкуина это и потрясет, но Карлу, несомненно, хватит мирской мудрости для того, чтобы понять, что для папы Адриана благо Церкви превыше всего на свете.

Раданит бросил на меня взгляд, в котором я уловил сразу и предупреждение, и некоторую долю сочувствия:

– Короли не любят, когда их ставят в глупое положение.

Драгоман был слишком уж уверен в себе. Я снова подумал, что к этому разговору он подготовился заранее и теперь все время переигрывает меня, и осторожно спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Вспомни тот день, когда ты встретился с Карлом и он приказал тебе ехать в Багдад. Помнишь эту встречу?

Я помнил ее до мельчайших подробностей и кивнул:

– Я благополучно вернулся из Каупанга, привез кречетов, белых медведей и собак.

– А что ты вручил самому Карлу? – допытывался Аврам.

Я воочию представил себе малый приемный зал Его Величества и то, как король воспринял рог единорога, который я преподнес ему. Он походил тогда на мальчишку, увидевшего долгожданный подарок.

– Я показал ему рог единорога, который Озрик купил за безумные деньги в Каупанге.

– Ты еще сказал, что Карл решил оставить рог себе, а не отсылать его халифу, – напомнил раданит.

– Совершенно верно. Он был в восторге и собирался показать его своим скептикам-советникам, не верящим в существование единорога.

Аврам громко хохотнул:

– И что же король сделает, если узнает, что его обвели вокруг пальца?

Я вытаращил на него глаза:

– Король известен вспыльчивым нравом…

– В таком случае будет очень неприятно, если он узнает, что его драгоценный единорожий рог – это вовсе не рог, а всего лишь зуб. И более того, зуб большого толстого морского зверя, больше похожего на водяную улитку, чем на грациозного оленя.

Я не сводил взгляда с драгомана. Судя по триумфальному блеску его глаз, он говорил правду. И его угроза была более чем реальна. Если я разоблачу перед Карлом папский заговор, Аврам позаботится о том, чтобы король узнал, что так обрадовавший его рог единорога – самый настоящий обман. В таком случае о дальнейшей жизни при его дворе мне придется забыть.

Мне оставалось лишь восхищаться дерзостью раданита. Он проявил себя непревзойденным искусником двойной игры. В моем теперешнем подавленном состоянии я был готов признать, что с моей стороны разумнее всего будет оставить все как есть: вернуться в Ахен, никому ничего не говоря о предательстве Аврама, и продолжать поддерживать легенду о существовании единорога. Это будет почти то же самое, что и мой тайный договор с Озриком о сохранении тайны так называемых яиц птицы рух.

– Согласен, – неохотно сказал я, протягивая драгоману руку. – Я ничего не скажу ни Карлу, ни Алкуину о происках папы Адриана. Ты же будешь хранить секрет рога единорога.

Аврам пожал мою руку. Я резко повернулся и уже подходил к тяжелой двойной двери, закрывавшей выход из зверинца, когда слон сердито затрубил – может быть, от дурного настроения, а может, из-за того, что его перестали угощать. Резкий звук гулко разнесся по зданию и разрушил мое самодовольство, как самый реальный могучий удар. Я снова услышал победный рев тура, бесновавшегося в ловчей яме над изуродованным трупом Вульфарда. Все внутри меня похолодело при мысли о том, что, пока другие умирали, Аврам служил двум господам и туго набивал золотом свои карманы.

Ускорив шаг, я направился сначала в библиотеку халифа, где имел приватную беседу с Мусой, а затем в наш дом, где около окна стоял, разглядывая фонтан, погруженный в свои мысли мой товарищ-сарацин. Моя торопливая решительная походка явно удивила его.

– Озрик, мне нужна твоя помощь, – заявил я с порога. – Я только что говорил с Аврамом.

Друг внимательно выслушал мой рассказ о предательстве драгомана.

– Такое нельзя оставить безнаказанным, – закончил я свою речь.

– И что же ты предлагаешь? – спросил Озрик.

– Я рассчитываю на заинтересованность Джафара в том, чтобы использовать бестиарий для обучения принца Абдаллаха. Я уже поговорил с Мусой. Он подтвердил, что книга находится в королевской библиотеке, и согласился дополнить несколькими словами описание слонов, прежде чем книга будет отправлена визирю.

– И что же Муса допишет туда? – недоуменно спросил сарацин.

Я процитировал фразу, которую тщательно составил для того, чтобы она была вписана под картинкой, изображавшей двух слонов, выкрашенных в зеленый цвет, с большими печальными глазами, белыми изогнутыми бивнями и поднятыми, готовыми соприкоснуться хоботами. «Говорят, что слоны бывают белыми. Тот слон, коего халиф Харун ар-Рашид отправил в дар Карлу, королю Франкии, как утверждает сопровождавший его человек, был чисто-белого цвета».

Худощавое лицо Озрика медленно расплылось в улыбке:

– Уверен, что принц Абдаллах в своих занятиях с Джафаром дойдет до этой записи. И захочет больше узнать о белых слонах, точно так же, как захотел узнать о птице рух.

Я тоже улыбнулся:

– Тогда Джафар пошлет за Аврамом, и наш бывший драгоман угодит в ловушку. Он будет пытаться вывернуться. Может сказать, что слон, предназначенный Карлу, действительно был белым. Ну, а что будет потом, мы с тобой хорошо знаем…

– Халиф отправит очередную экспедицию, на сей раз поручив ей поймать и привезти белого слона. И кто же лучше всех подойдет для этого дела, как не Аврам? – Сарацин громко расхохотался.

Я широко улыбнулся Озрику: всю напряженность, возникшую было между нами, как рукой сняло.

– Но более вероятно, что ложь Аврама раскроется. Джафару будет нетрудно выяснить, какого цвета был слон, которого отправили Карлу. И выяснится, что Аврам препятствовал сношениям халифа с иными странами. А «меченосец его мщения», дворцовый палач, всегда наготове… – добавил я злорадно.

– Ты сказал, что тебе требуется моя помощь… – напомнил мой друг.

– Я полагаю, что Аврам не лгал, говоря о том, что не хотел погубить нас, а лишь стремился сорвать наше посольство. И потому, если речь зайдет о его казни, я хотел бы, чтобы ты попросил Зайнаб умолить визиря о милосердии. А наказание ограничить, скажем, пожизненным запретом на любые торговые дела в пределах халифата.

– Думаешь, этого будет достаточно? – спросил Озрик.

– Это положит верный конец его попыткам создать себе богатство в халифате.

Сарацин восхищенно помотал головой:

– Зигвульф, тебе определенно следует остаться в Багдаде. Ты с замечательной легкостью приспособился бы к дворцовой политике.

Я шагнул вперед и обнял своего друга:

– Мы потеряли тура, так и не нашли ни грифона, ни рух, но мы все же добились того, что Карл и Харун будут обмениваться посольствами. Когда следующее из них покинет Багдад, напиши мне, как у тебя дела. И о Зайнаб тоже.

Озрик шагнул в сторону и поднял со стола тонкую пачку листов.

– Лучше возьми это, – сказал он, положив мне на ладонь сохранявшиеся у нас остатки «Онейрокритикона». – Я при нужде всегда смогу заглянуть в труд Артимедора в дворцовой библиотеке. А вот тебе, когда ты вернешься в Ахен, для поиска пути в неопределенном будущем потребуются все возможные ориентиры.

В июле 802 года от Рождества Христова двор Шарлеманя взбудоражило прибытие в Ахен живого слона. Это животное по имени Абуль-Аббас подарил Карлу Великому халиф Багдада Харун ар-Рашид. Все путешествие, не считая морского плавания из Северной Африки в Геную, он проделал пешком, что явилось настоящим подвигом и для самого живого подарка, и для его проводников. Обмен дорогими, редкими дарами – в том числе диковинными животными – был в обычае дипломатии того времени. Харун отправил во Франкию Абуль-Аббаса после того, как к нему прибыло посольство от Шарлеманя, которое возглавляли два франка, Лантерфрид и Зигмунд, которых сопровождал франкский еврей Исаак. Достоверных сведений о том, какие дары они привезли с собой, не сохранилось, но историки предполагают, что Шарлемань подарил восточному владыке лошадей, охотничьих собак и дорогие ткани.

На древненорвежском языке «хросс» означает «лошадь», а «хвалр» – «кит». Так называли моржа. (Здесь и далее прим. перев.)

Фатом – старинная мера длины в две раскинутые руки, «маховая сажень». В настоящее время фатом равняется ровно двум ярдам или шести футам, то есть 1,8288 м.

Анклет – браслет, который носят на ноге.