Середина 70-х годов. То самое время, когда наша великая страна шла еще уверенной поступью — или так нам, по крайней мере, казалось — по пути развитого социализма, а газеты буквально пестрели сообщениями о славных трудовых свершениях на стройках коммунизма.

Раннее, немного прохладное летнее подмосковное утро. Над полями и перелесками вдоль широкой автомагистрали, отходящей от Ленинградского шоссе, стелется легкая дымка. На листве деревьев, траве и в придорожных зарослях иван-чая после прошедшего на рассвете кратковременного дождя искрятся в ярких лучах восходящего солнца и тут же гаснут несметные капельки оставшейся влаги. На уже почти сухом дорожном покрытии там и сям мелькают, словно небольшие зеркальца, еще невысохшие лужицы дождевой воды.

Мимо стремительно проносятся неизвестно по чьей инициативе, кем и для кого выставленные на разделительной полосе большие красочные рекламные щиты, рекомендующие тем, кто их успеет прочитать за считанные секунды, непременно хранить свои деньги в сберегательных кассах, потреблять в качестве приправы к мясным блюдам только соус «кетчуп» и содержащие множество других того же рода «актуальных» советов, адресованных людям, которые не более чем через час-полтора, сидя в салоне самолета, покинут нашу гостеприимную страну — порою навсегда.

Покой просыпающейся природы периодически нарушает доносящийся издалека приглушенный рев прогреваемых моторов и турбин готовящихся к вылету трансконтинентальных лайнеров. Для их экипажей рабочий день в полном разгаре. Аэропорт и его многочисленные службы готовы принять пассажиров дальних рейсов.

На пандус нового московского международного аэропорта Шереметьево-2 одна за другой въезжают легковые автомашины и автобусы. Из зеленого пикапа с номерными знаками какого-то военного учреждения с легким багажом не спеша выходит группа молодых людей, оживленно переговаривающихся о чем-то между собой. Среди них выделяется элегантно одетый мужчина с небольшими бакенбардами, несколько выше среднего роста, плотного телосложения и приятной внешности. Он что-то весело рассказывает, и все, кто слушает его, смеются. Это сотрудник Отдела стран Латинской Америки Министерства иностранных дел СССР Александр Дмитриевич Огородник. Рядом с ним его жена Александра, молодая стройная армянка. Их провожают его брат, сестра с невзрачным суетливым мужем в форме майора Советской Армии и высокий сухощавый мужчина с едва заметными залысинами, которого зовут Николаем.

До отлета самолета на Нью-Йорк остается не более часа. Как и у улетающих дальним рейсом, так и у провожающих настроение приподнятое. Видимо, сказывается выпитое накануне, как и полагается в таких случаях, шампанское, а может быть, и что-нибудь покрепче.

Огромный зал ожидания встречает их обычным шумом и суетой. Регистрация пассажиров на рейс 315 SU и сдача багажа не занимают много времени и проходят спокойно, без каких-либо помех.

Для убывающего к новому месту службы дипломата это была уже не первая поездка за рубеж. Он и ранее, будучи еще комсомольским активистом в период учебы в Московском государственном институте международных отношений, неоднократно включался руководством Комитета молодежных организаций (КМО СССР) в состав выезжающих за границу комсомольских делегаций для установления или укрепления связей с различного рода молодежными организациями ряда латиноамериканских стран. Официальной целью этих поездок была пропаганда так называемого советского образа жизни и идей социализма в развивающихся странах. Подобная задача ставилась перед советскими посланниками с учетом, в частности, того, что в ту пору необходимо было оказывать активное противодействие получившей довольно широкое распространение среди молодежи маоистской литературе, доставляемой туда из Китая. Одной из таких стран была Колумбия.

Наконец-то осуществилось его заветное желание: он летит в Боготу, правда, в качестве второго секретаря советского посольства. Должность, по его мнению, невысокая, но другой ему не предлагали, так что пришлось довольствоваться тем, что есть. Главным для него было выехать в соответствии с его профессиональным предназначением в длительную загранкомандировку.

Колумбию он выбрал не случайно, так как однажды уже бывал там, и страна ему понравилась. Он свободно владел испанским. Знала этот язык и его жена Александра, выпускница того же МГИМО.

У него, сына морского офицера, позади осталось Севастопольское нахимовское училище, оконченное им с золотой медалью, Ленинградское высшее военно-морское училище имени М.В. Фрунзе, которое, к большому сожалению, ему пришлось оставить из-за неожиданной резкой потери зрения, непродолжительная работа наборщиком в одной из московских типографий, а затем учеба в престижном МГИМО, успешная защита диссертации на соискание ученой степени кандидата экономических наук и, наконец, работа в не менее престижном министерстве.

У турникета, ведущего к выходу на посадку, оживленная беседа завершается напутствиями и добрыми пожеланиями. Через несколько минут супруги уже сидели в удобных креслах авиалайнера «Аэрофлота». А потом будет несколько часов полета до Туманного Альбиона, дозаправка самолета топливом в лондонском аэропорту Хитроу и длительный перелет через кажущуюся безбрежной Атлантику в Новый Свет. Что обретут они в далекой стране за океаном? И с чем возвратятся на Родину?.. Этого еще пока никто не знал.

После непродолжительного пребывания в нью-йоркском аэропорту Кеннеди сверкающий в лучах солнца лайнер «Боинг-707» понес их к берегам сказочно красивой Латинской Америки. Длительный многочасовой полет с посадками в Майами на полуострове Флорида и в Панаме завершился в Колумбии, одной из красивейших стран Южноамериканского континента, в аэропорту столицы этого государства городе Боготе. Привычных пассажиров совершенно не удивило то, что перед посадкой самолет снова начал взмывать вверх, так как аэродром находится на весьма значительной высоте над уровнем моря. Потом — снижение и легкий пружинящий толчок колес о бетон взлетно-посадочной полосы.

Встречавший нового сотрудника и его жену комендант советского посольства по скоростной автотрассе авенида Аэропуэрто доставил их к жилому дому посольства и вручил ключи от квартиры. После того как они позавтракали и немного отдохнули, он отвез Александра Огородника в посольство, в полутора километрах от их нового места проживания. Советское дипломатическое представительство размещалось в старинном четырехэтажном особняке, построенном в виде древнего замка. Это здание с большим садом, с экзотическими деревьями, цветами, бассейном и фонтаном было куплено когда-то у богатого латифундиста.

Рабочий день уже начался, и вскоре Огородник был принят нашим послом Германом Емельяновичем Шляпниковым, опытным дипломатом, проведшим многие годы на работе за рубежом.

В кабинете царила приятная прохлада, был слышен мерный шум работающих кондиционеров. За большим письменным столом с аккуратно разложенными на нем стопками книг, журналов и газет, немолодой, с легкой проседью и немного усталыми глазами, в безупречном светлом костюме, белой рубашке и модном галстуке, сидел посол. На стене за его спиной красовался портрет Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева. Сбоку стоял большой книжный шкаф, доверху наполненный томами с произведениями классиков марксизма-ленинизма и их последователей. Над ним, как и полагается, висели портреты К. Маркса и В.И. Ленина.

— Я рад приветствовать вас, Александр Дмитриевич. Мне уже доложили, как вас встретили в аэропорту, как вы устроились на новом месте и что квартира вашей супруге и вам понравилась и вы немного отдохнули с дороги.

— Большое спасибо, Герман Емельянович, все обстояло самым лучшим образом, мы с женой всем довольны.

— Ну и прекрасно! Я надеюсь, что вы быстро адаптируетесь к местным условиям и климату: они не совсем привычны для жителей центральных районов России. Жить на высоте две тысячи шестьсот метров над уровнем моря примерно то же самое, что находиться постоянно на Клухорском перевале Военно-Сухумской дороги.

— Все было отлично, я не могу пожаловаться на отсутствие внимания к нам.

— Вот и хорошо! Не скрою, что наслышан о ваших личных и деловых качествах. Мы давно ждали приезда специалиста по вопросам экономики. А теперь мне хотелось бы сразу приступить к делу и определить, пока хотя бы в общих чертах, круг ваших обязанностей. Колумбия имеет для нас большое значение как торговый партнер, и мы весьма заинтересованы В расширении наших торгово-экономических связей с этой страной.

Вам предстоит практически заново организовать аналитическую работу, связанную с экономическим положением в стране и сбором необходимой для этого официальной информации. Не будем никого винить, но вспомним о том, что наши дипломатические отношения с Колумбией, как вам известно, были восстановлены лишь в шестьдесят восьмом году.

Экономическая и политическая обстановка здесь довольно сложная. Вам предстоят поездки по стране и общение с представителями деловых кругов. Дополнительно в круг ваших обязанностей будет входить также сбор информации по некоторым внутриполитическим вопросам, и в частности о деятельности молодежных организаций маоистского толка. Нас, как и местных коммунистов, не может не беспокоить активное проникновение в страны Латинской Америки эмиссаров из Китая и маоистской литературы.

Отношения с местными властями у нас хорошие, и пока каких-либо серьезных конфликтных ситуаций по поводу деятельности нашего посольства, не в пример с далекими прошлыми временами, не возникало.

Посол, вероятно, не счел необходимым подтвердить это конкретными примерами, хотя сравнительно недавно полиция задержала нашего сотрудника в городе Картахене во время проводимой местными марксистами демонстрации рабочих. Он подозревался в подстрекательстве. Скандал был улажен, а власти, видимо не имея достаточных улик, подтверждающих их версию, освободили его из-под стражи уже в Боготе и не сочли возможным ставить вопрос об объявлении его персоной нон грата.

Огородник, выслушав посла, произнес:

— Что касается экономики Колумбии, то должен вас, Герман Емельянович, заверить, что я в достаточной мере подготовлен и каких-либо проблем у меня, надеюсь, не возникнет. А что касается второго поручения, то мне уже приходилось с этим сталкиваться, когда я по линии КМ О выезжал в страны Латинской Америки, включая Колумбию. Это тоже большой сложности не представляет. Меня волнуют только проблемы с транспортом, на что, как мне уже говорили в министерстве, сетовал мой предшественник.

— Вопрос с транспортом, Александр Дмитриевич, мы постараемся уладить в ближайшее время. Как вы понимаете, в посольстве тоже периодически возникают трудности финансового характера, связанные с различного рода вещами: ремонтом автотранспорта, квартир, приемами и так далее. Первое время вы вместе с одним из своих коллег будете пользоваться машиной, которую купите на деньги посольства, а потом посмотрим. Завтра утром я представлю вас коллективу сотрудников посольства и вы приступите к работе. Коллектив у нас хороший, и я уверен, что вы в него успешно впишетесь! Кстати, а каково ваше отношение к волейболу?

— Самое положительное!

— Ну, тогда до встречи на волейбольной площадке! А пока устраивайте ваши личные дела и отдыхайте.

Огородник не покривил душой, когда сказал, что они с женой всем довольны. Им предоставили небольшую, со вкусом обставленную двухкомнатную квартиру с телефоном и прочими удобствами в четырехэтажном доме для сотрудников посольства и торгового представительства. Дом располагался в одном из престижных районов города на улице 7-а. До места работы можно было без труда ходить пешком или ездить на автобусе. Эти мощные, но уже не новые, пестрящие рекламой машины, носящиеся со скоростью не менее восьмидесяти километров в час, в Боготе считаются королями дорог. По соседству с домом много магазинов, больших и малых — на любой вкус — кафе, где можно в свободное время всегда найти место в помещении или на открытом воздухе, под сенью деревьев и разноцветных тентов, и, устроившись в уютном кресле за чистеньким столиком, выпить чашечку ароматного колумбийского кофе, съесть мороженое или просто посидеть со стаканом сока и послушать музыку. Пройдет совсем немного времени, когда Огородник как бы случайно будет встречаться здесь с немалым числом своих поклонниц.

На следующий день состоялось представление Огородника коллективу и продолжилось его личное знакомство с сотрудниками посольства. Он получил светлый и просторный кабинет с телефоном и окном, выходящим в сад.

Приезд новых членов коллектива, Огородника и его жены, еще долго обсуждали в кулуарах. В канцелярии посольства, например, нашли его очень приятным и галантным кавалером. А вот к Александре многие отнеслись иначе, считая, что «дочь солнечной Армении» совсем ему не пара и их брак, по-видимому, заключен по расчету, что является далеко не редкостью в дипломатических кругах. Александра тоже познакомилась кое с кем из соседей по дому, освоила близлежащие магазины, побывала в здании посольства, записалась в библиотеку, запаслась книгами.

Месяца через два-три, встретившись с Огородником в коридоре, сотрудник посольства Владимир Говорухин предложил ему прогуляться на свежем воздухе, чтобы обсудить один интересующий его вопрос. Предложение было вполне естественным, так как все знали, что помещения могут прослушиваться местными спецслужбами. Когда они оказались в саду, Говорухин сказал, что является сотрудником КГБ и ему известно, что с Огородником в свое время поддерживало контакт Московское управление, так как он ездил в составе делегаций за границу. Он поинтересовался, как тот устроился на новом месте, есть ли у него какие-либо проблемы и не нуждается ли он в помощи. В заключение бесе-ды Говорухин спросил, не будет ли Огородник возражать, если контакт с ним продолжит один из сотрудников резидентуры, а может быть, и он сам.

Огородник ответил, что он и его жена всем довольны, никаких трудностей не испытывают, и, как советский человек, находящийся в условиях заграницы, он считает своим долгом оказывать помощь сотрудникам органов государственной безопасности.

При последующих встречах Владимир Говорухин интересовался его мнением о некоторых сотрудниках посольства, и в частности о Бобине и Федотове, имевших довольно многочисленные и нередко не обусловленные служебной необходимостью контакты с иностранцами. Характеризуя их; Огородник, как правило, отделывался общими фразами и ничего нового и заслуживающего внимания не сообщал, ссылаясь при этом на то, что еще недостаточно освоился в коллективе и не разобрался в людях.

Позже то же самое произошло и с характеристиками интересовавших Говорухина иностранцев, с которыми Огородник уже успел познакомиться.

Случилось так, что жены Говорухина и Огородника подружились. По тем или иным причинам они стали со временем встречаться в свободное время чаще, чем прежде, что позволило Говорухину получше узнать Александра и составить о нем более полное представление. Несколько лет проработавший в наших загранточках, он был довольно опытным оперативным работником, неплохо разбиравшимся в людях. В целом, по его мнению, Огородник производил хорошее впечатление. Он выгодно отличался от многих сотрудников посольства своей интеллигентностью, эрудицией, выдержанностью и умением преподнести себя, что не укрылось от взгляда Говорухина. Огородник знал себе цену и был, конечно, не из тех людей, о которых говорят, что у него душа нараспашку: он более относился к категории «себе на уме». Как отмечал позже Говорухин, просматривалось определенное несоответствие между его довольно эмоциональными заявлениями о своем желании оказать помощь сотрудникам госбезопасности и тем, как это выглядело в действительности.

Продолжая встречаться с Огородником, он по прошествии определенного времени, к немалому своему огорчению, пришел к выводу, что дальнейшее продолжение оперативного контакта с ним перспектив не имеет. Вероятно, как он полагал, Огороднику просто было не по душе рассказывать о своих товарищах людям из безопасности, что в принципе было явлением нередким. Говорухин, после довольно продолжительных размышлений, решил посоветоваться по этому поводу с резидентом, которому он и раньше докладывал о своих проблемах с Огородником. После тщательного анализа и обсуждения сложившейся ситуации и с учетом наблюдений самого резидента было решено от услуг Огородника, по крайней мере на время, отказаться, каких-либо новых поручений не давать, но ему об этом официально не объявлять, а продолжать общение, сохраняя видимость контакта в надежде на то, что со временем тот сам проявит инициативу. Но этого, как оказалось впоследствии, не случилось, и сам Огородник к продолжению контакта интереса не проявил.

В их личных взаимоотношениях внешне ничего не изменилось. Говорухин не счел необходимым каким-либо образом влиять на отношения своей супруги с Александрой Арутинян, женой Огородника. И все-таки был один человек, от внимания которого не укрылось, что в отношениях между сотрудниками резидентуры и Огородником пробежал холодок. Это была Ольга Серова, жена одного из сотрудников советского торгового представительства, о которой речь пойдет несколько позже.

Богота. Недалеко от советского посольства расположен отель «Хилтон» — сорокапятиэтажный гостиничный комплекс темно-красного цвета всемирно известной американской фирмы с парком, бассейнами, саунами и массажными кабинетами, боулингом, рестораном и барами, бесконечными холлами и игральными автоматами, гаражами, прокатом автомашин и безупречным сервисом. Словом, со всем тем, что может оказаться необходимым и интересным многочисленным состоятельным туристам, бизнесменам и другой публике, не привыкшей считать каждый доллар, тем более цент. Номера в гостинице, оборудованные кондиционерами, отличаются изысканностью обстановки и комфортом. В «Хилтоне» всегда имеются свободные места на любой вкус. Надо только иметь при себе деньги, платить за все, и немало!

После партии в боулинг за столиком в креслах отдыхают два сотрудника американского посольства: Рональд и Джон.

Рональд — высокий и стройный блондин сорока пяти лет, с правильными чертами лица. Своей внешностью напоминает всегда уверенного в себе американского ковбоя. Он уже не в первый раз в этой стране: еще в студенческие годы некоторое время учился, а затем стажировался в Национальном университете Колумбии. Вместе с женой, сыном и дочерью проживает в просторном особняке в пригороде Боготы.

Джон — шатен среднего роста, около сорока лет, с небольшими усиками, более похожий на коренного жителя Колумбии, чем на американца. Он тоже женат, и у него двое детей. Сегодня ему просто не везло: то шары были слишком тяжелы, то они после броска на полпути скатывались с дорожки в желоб, даже не задевая кегли. Общий счет, светившийся на экране дисплея, был не в его пользу. Это*огорчало его, ранило самолюбие, но он старался не придавать этому серьезного значения и отвлекался разговорами на другую тему.

— Послушай, Рон, а тебе не кажется странным, что всякий раз, когда в правительственных кругах Колумбии решается вопрос о направлении нашего друга Дангонда Урибе в качестве посла в Москву, в местных газетенках появляются статьи с намеками на его связи с ЦРУ?

— Я уверен, Джон, что это происки советского посольства, которое распространяет соответствующие слухи через местных коммунистов. Тут, вне сомнения, не обошлось без русских. Достаточно сказать, что подобное случалось уже неоднократно. Впрочем, надо отдать должное их информированности. Вчера я виделся с Пилар, и она сообщила мне весьма интересные сведения о связях прибывшего из Каракаса Карлоса в Колумбии, в частности с коммунистами. У этой чертовки удивительный нюх и проницательность. Недаром в ее жилах течет кровь испанских грандов!

— Ты не находишь, что у него странное имя — Ильич Рамирес Санчес?

— Это объясняется довольно просто. Его отец, известный венесуэльский адвокат из Каракаса, еще в молодости был фанатично увлечен идеями и личностью вождя российских коммунистов Владимира Ильича Ленина. В честь его он и назвал троих своих сыновей соответственно Владимир, Ильич, Ленин. Наиболее активным и известным из них является Ильич Рамирес Санчес — террорист международного масштаба по кличке Карлос. Говорят, что он не раз появлялся во Франции и на Ближнем Востоке, долгое время скрывался в ГДР. Там женился на немке, но свое ремесло не оставил[1]. Пилар, между прочим, рассказала также, что в советском посольстве появился новый, довольно симпатичный второй секретарь по имени Саша. С одним из своих коллег он уже посетил Колумбийский институт культуры. Неплохо владеет испанским и производит впечатление общительного, охотно идущего на контакты человека. Интересуется историей и культурой. Я советую присмотреться к нему. Свяжись по этому поводу с нашими друзьями в полиции. Узнай, где его поселили. Они помогут собрать интересующие нас данные.

— О’кей, Рон, я займусь этим завтра с утра.

— А теперь еще виски с тоником и по домам!

Прошел месяц. Рональд и Джон прогуливаются по тенистым аллеям парка американского посольства.

— Ну, что нового, Джон? Как там наши хомо советикус?

— Посол вновь встречался с местными коммунистами, а военный атташе с женой выезжал в порт Буэнавентура, где посетил находившийся там советский сухогруз с замысловатым и длинным названием. По сведениям, полученным от друзей, ничего подозрительного не наблюдалось. А в остальном — ничего особенного. Обычные кухонные разговоры. Фред пьет, жалуется на судьбу, ругает вышестоящих, чувствует себя обделенным у общего пирога жизни, как он говорит. Браун тоже попивает и скандалит с женой. Между прочим, как стало известно из их разговоров, его отец — известный хоккеист, покончивший жизнь самоубийством.

— Ты все-таки присматривайся к Фреду. Люди, которые считают себя недооцененными, чья карьера находится под угрозой, не могут сработаться с начальством и при определенных обстоятельствах ищут необычных путей. Мы не должны проходить мимо эгоистичных, тщеславных и самонадеянных людей, считающих себя предназначенными для чего-то значительного, мнящих себя исключительными личностями, нетерпимо относящихся к жизненным трудностям, людей, которые чувствуют себя вправе получить как можно больше от жизни!

— Ты прав, Рон, я еще раз проинструктирую наших друзей и буду приглядываться к нему попристальнее.

— Ну а как там наш новичок?

— В общем, ничего особенного. Охотно вступает в контакты с местными. Несмотря на то что у него молодая и довольно миловидная жена, активно и не без успеха флиртует с женами сотрудников посольства и торгпредства. Появляясь в городе, явных попыток избавиться от наружного наблюдения не проявляет. Похоже, что он активно изучает страну пребывания. Недавно с женой выезжал в Медельин и Кали. Знакомился там с местными достопримечательностями.

— Надо обратить внимание на наличие более или менее устойчивых связей между ним и местными жителями, которые мы при случае могли бы использовать для его более глубокого изучения. Нельзя забывать, что хомо советикус, все без исключения, ведут себя в странах третьего мира более беспечно, чем, скажем, в Штатах или Великобритании. Таково уж свойство их натуры. Да и пасущая их контрразведка не может вечно находиться в напряжении: порой наступает и дремотное состояние, которое идет нам на пользу. Все это также надо учитывать. Основное для нас — не обнаружить нашей активности в работе с этим контингентом. В противном же случае их контрразведка насторожится, а это не в наших интересах.

Советское посольство в Боготе, резидентура КГБ. В защищенном от подслушивания помещении резидент беседует со своим заместителем Говорухиным.

— Юрий Иванович! Ничего особо интересного мне сегодня вам сообщить не придется. Разве только то, что известный вам Карлос, он же Ильич Рамирес Санчес, о котором я уже докладывал раньше, вчера вылетел самолетом обратно в Каракас. Что касается нашего друга Умберто, то он все еще болен и на этой неделе встретиться с ним вряд ли удастся.

— А Карлос был один?

— Нет, его сопровождали два телохранителя, один из которых был как бы случайным попутчиком. Ну и, конечно, местная служба наружного наблюдения была там до самого отлета.

— Знаете, Владимир Васильевич, если откровенно, то все эти маститые, как, впрочем, и рядовые, террористы не вызывают у меня положительных эмоций, хотя я точно знаю, что у нас в верхах к нему относятся достаточно снисходительно, если не сказать большего. Я уже не говорю о ГДР, которая для него что дом родной, тем более что жена его — немка. На всякий случай надо все-таки проинформировать о нем Москву.

— Да, кстати, Центр одобрил наше решение по Огороднику, хотя их мнение о нем в целом, после дополнительной тщательной проверки, остается положительным.

— А как складываются ваши взаимоотношения в «семейном плане»?

— Внешне мы сохраняем дружеские отношения. На прошлой неделе по инициативе жен ездили в Музей золота. Хотя я уже дважды посещал его, тем не менее вынужден был составить компанию. Пребывание в музее, и особенно в салоне «Эльдорадо», оставляет неизгладимое впечатление. Когда за тобой закрывается многотонная бронированная дверь, то становится немного жутковато! Случись землетрясение, и оттуда не выбраться уже никогда! Впрочем, пока все обходилось благополучно.

Рабочий день давно закончился. Они вместе покинули свое рабочее помещение, а затем и опустевшее посольство, продолжая на ходу обсуждать какие-то малозначительные проблемы, не относящиеся к их служебной деятельности. Домой шли пешком. Улицы пестрели светящимися рекламами. Из ресторанов и кафе доносилась музыка. За столиками на многочисленных площадках у входа в них почти не было свободных мест. Вечерняя жизнь города только начиналась. Уже совсем недалеко от дома, проходя мимо кафе, они заметили торгпредских Ольгу и Николая Серовых и подсаживающихся к ним за столик Огородника с женой. Возможно, это была их случайная встреча. На вопрос своего начальника о взаимоотношениях между Огородником и Серовыми Говорухин ответил неопределенно, но при этом по его лицу пробежала лукавая усмешка: он догадывался, что чужие жены были слабостью Александра Дмитриевича.

Огородник был принят в коллективе в основном доброжелательно. Этому не могли не способствовать его эрудиция, компетентность в вопросах экономики стран Латинской Америки, аналитический ум, хорошее знание истории и культуры этих стран. К тому же он вел трезвый образ жизни, не курил и был единственным в посольстве кандидатом наук. А его внешние данные и хорошие манеры обеспечивали ему симпатии женской половины советской колонии.

На отчетно-выборном собрании он был избран в состав профсоюзного бюро (за границей официальных партийных организаций не существовало).

Вскоре он, как обещал посол, получил деньги на покупку автомашины с дипломатической скидкой. Больших хлопот с приобретением машины не было. Первое время он пользовался ею вместе с другим сотрудником посольства, но затем, хотя это было и не совсем этично, устроил так, что практически стал использовать ее один.

А жизнь советского посольства в Боготе шла своим чередом. Несмотря на непривычный климат, люди работали и, как могли, отдыхали и развлекались. В просторном вестибюле, где всегда было прохладно, висели объявления:

«18 августа с.г. в 16.00 на спортивной площадке состоится товарищеская встреча по волейболу между командами посольства и торгпредства. Приглашаются желающие!

Отв. тов. Говорухин В.В.».

«Вниманию сотрудников посольства, торгпредства и членов их семей! 26 августа с.г. в 18.00 состоится экскурсия по ознакомлению с историческими достопримечательностями города Боготы. По окончании экскурсии ужин в ресторане «Монтсеррат». Деньги сдавать культоргам до 24 августа.

Отв. тов. Огородник А.Д.».

Общественность, как говорится, не дремала и не давала сотрудникам и членам их семей расслабиться.

18 августа на спортивной площадке собралась почти вся советская колония. Команду дипломатов возглавлял сам посол, заядлый волейболист.

Игра протекала живо. Болельщики шумно поддерживали свои команды. Неплохо играл и недавно зачисленный в команду Огородник. Часто раздавались возгласы одобрения в его адрес, особенно со стороны женской половины и даже «высшего общества» во главе с женой посла Зинаидой Марковной. Огородник был отлично сложен и имел спортивный вид, хотя ему уже и начинала угрожать некоторая полнота.

Ожесточенное сопротивление не спасло команду торгпредства от проигрыша. Но все были довольны, как игравшие, так и болельщики. Все-таки какое-то разнообразие на фоне будничных дел. Особенно в этом нуждались не обремененные детьми женщины, которые давно уже пресытились беготней по магазинам, доставлявшей им несказанное удовольствие первое время после приезда в эту страну, и прочитали почти все книги в не очень богатой посольской библиотеке.

Последующая экскурсия по городу прошла вполне успешно. После осмотра целого ряда архитектурных и исторических памятников и старинной капеллы на склоне горы Монтсеррат, как и планировалось, ужинали в ресторане с одноименным названием и, пока не стемнело, любовались панорамой столицы и отрогами Центральных Кордильер с их заснеженными пятитысячниками, освещавшимися лучами заходящего солнца. Несмотря на то что экскурсанты поднялись на высоту 3165 метров над уровнем моря и, таким образом, находились на 525 метров выше Боготы, настроение у всех было чудесное.

На всех произвело большое впечатление знание Огородником, исполнявшим роль гида, истории города и его достопримечательностей. Многие не скрывали своего удивления по поводу того, что он, сравнительно недавно приехав в Боготу, уже так много знает о стране и ее столице. Все это ему импонировало и еще больше укрепляло уверенность в своей исключительности и превосходстве над окружающими.

В ресторане Огородники и Серовы из торгпредства сидели за одним столиком. После ужина, когда было подано вино и фрукты, Александр танцевал с Ольгой, а Николай — с Александрой. Во время танцев Александр что-то говорил с серьезным видом, а Ольга смущенно улыбалась. Она была из тех романтичных женщин с пылкой натурой, которые пишут дневники и то и дело тайно влюбляются. С замужеством ей не повезло. Николай оказался довольно заурядным, грубоватым человеком и со временем не изменился в лучшую сторону. Александр же сразу по прибытии привлек ее внимание своим внешним видом, обходительностью и образованностью. Постепенно получилось так, что она стала испытывать потребность видеть его каждый день, что, однако, не всегда ей удавалось.

Уже поздно вечером всех доставили на автобусе домой.

Никто, конечно, не заметил, сколь внимательно наблюдали за Огородником и Ольгой Серовой весь вечер двое неизвестных, сидевших невдалеке в обществе дам. От местных жителей их отличал, пожалуй, только более светлый цвет кожи.

Успехи у женщин укрепляли в Огороднике чувство уверенности в себе. В один из вечеров в своем дневнике он записал: «Важно подчиняться своим желаниям. Желание требует удовлетворения. Именно удовлетворение желаний дает нам ощущение счастья. При оценке любого предполагаемого действия человек должен выяснить, что это ему дает, а не что скажут об этом люди. Умей жить счастливо, даже если это не нравится другим».

Через несколько месяцев в посольство прибыли новые автомашины, и одна из них была закреплена за Огородником. А ему было предложено продать старую и деньги сдать в кассу бухгалтерии.

Огородник продал автомашину и сдал основную часть вырученных денег в кассу, а разницу, составлявшую размер дипломатической скидки, с которой он ее приобрел, то есть двадцать — двадцать одну тысячу песо (восемьсот американских долларов), решил присвоить, полагая, что это останется незамеченным.

Полученные им таким образом деньги очень скоро были истрачены на посещение бассейна, сауны, массажных кабинетов (а он очень любил свое тело и любовался им) и другие развлечения. Он отмечал в дневнике: «Я постепенно превращался в блудливую собачонку, которая, потеряв голову, носится за сучкой. Слова «верность», «дружба», «честность», «доброта» и «благородство» постепенно теряли смысл для меня. Я превращался в беспринципного тунеядца и подлеца, становясь тем самым одним из тех, кого я всю жизнь презирал».

Каким-то образом о присвоенной Огородником разнице узнали в посольстве. Разразился скандал. Посол потребовал немедленно сдать деньги в кассу.

Но как выйти из положения? Где найти деньги?

После долгих размышлений выход был найден!

Резидентура ЦРУ в огромном многоэтажном здании посольства США в Боготе. Рональд просматривает местные газеты. Входит Джон.

— Рон, у меня хорошие новости! Только что Рохес Урибе сообщил мне, что от одного из сотрудников советского посольства, который постоянно заправляет свою автомашину на его бензоколонке, получил намек на возможность перепродажи ему сигарет американского производства и виски из магазина посольства, торгующего с дипломатической скидкой. Судя по номеру машины и описанию внешности, речь идет о нашем «новичке».

— Джон, это очень интересно. Немедленно скажи нашему другу, чтобы он соглашался на любые условия! В крайнем случае мы ему доплатим!

— Да он уже это сделал, и они в принципе договорились!

— Эту сделку следует обязательно задокументировать с помощью видеокамеры. Любопытно, что его толкнуло на такой поступок? Полагаю, данное обстоятельство предоставляет нам определенные возможности. Надо только хорошенько разобраться в причинах, побудивших его сделать такой шаг.

Мы еще очень мало знаем о его личных качествах, особенностях характера. Может быть, женщины? Если это так, то он очень многим рискует, включая и карьеру на дипломатическом поприще. У хомо советикус подобные вещи — большой криминал. А что скажешь насчет Пилар?

— Думаю, надо будет подготовить какое-то мероприятие по линии Колумбийского института культуры с ленчем и разослать приглашения в посольства. Молодые дипломаты, а тем более советские, обязательно на это клюнут. А потом уж Пилар использует все свои чары.

— Если я тебя правильно понял, мы не обнаружили у него устойчивых связей с местным населением. Однако женщины — его слабость. Это мы знаем достоверно. А Пилар в костюме амазонки просто неотразима. Кто-кто, а она умеет себя подать! Важно не упустить этот шанс, а потом мы найдем другие подходы, чтобы прикормить его на каком-нибудь анонимном интервью или выступлении с докладом в Колумбийском институте культуры. В жизни за все надо платить. Бесплатный сыр, как говорят в нашем штате, бывает только в мышеловке!

— Центр уже выражал свое удовлетворение некоторыми успехами в нашей работе. Так что мы непременно должны подробно проинформировать его и по этому вопросу.

— Я не сомневаюсь, Рон, что ты сделаешь это в лучшем виде: ты ведь у нас мастер на такие дела!

— Кстати, Джон, имей в виду, что успехи в работе есть не только у нас. По имеющимся у меня данным, наши коллеги в Ла-Пасе установили весьма перспективный контакт с одним из советских дипломатов, хотя он и невысокого ранга. Все говорит о том, что его удастся склонить к сотрудничеству[2]. А чем мы хуже их?

В посольстве тем временем, отчасти из-за Огородника, складывалась довольно сложная обстановка. Образовались, а может быть, просто выкристаллизовались конфликтующие между собой группировки. На очередных выборах его не избрали в профсоюзное бюро.

Довольно резко изменилось к нему и отношение со стороны посла и резидентуры КГБ, которая вначале рассчитывала на его помощь.

Получили также широкую огласку слухи о похождениях Огородника с «посольскими» женщинами, и особенно его роман с женой сотрудника советского торгпредства Ольгой Серовой, который сразу разрушал две семьи, пусть ни в той, ни в другой детей не было.

Ко всему этому примешивалась и человеческая зависть, так как Огородник и его жена, будучи в ту пору бездетной супружеской парой, могли себе позволить в расходах несколько больше, чем другие.

У Александры было тяжело на душе. Возвращаясь домой поздно вечером, Огородник часто видел ее с заплаканными глазами. Однако она делала вид, будто ничего особо серьезного не происходит.

Неблагоприятно сложившуюся обстановку в семье несколько сглаживал предстоявший в скором времени отпуск, который, как правило, сотрудники посольства проводили на родине. Наконец, подошла и очередь Огородника отдыхать. Сборы были недолгими. Уложены в чемодане заранее приготовленные подарки и сувениры для родных и близких знакомых. А потом — длительные полеты на самолетах, посадки для дозаправки топливом и в заключение приземление в Шереметьеве-2. Потом в своей двухкомнатной квартире на Перекопской улице в кругу родных и друзей они отмечали свое возвращение, жарили шашлыки и гуляли в Битцевском лесопарке, благо он был совсем рядом с их домом. Побывали в Большом театре и Театре оперетты (надо отметить, что Огородник был заядлым театралом), пообщались с некоторыми знакомыми по институту, министерству и товарищами по парусному спорту. Удалось даже пару раз пройти под парусом и поработать на шкотах на одном из московских водохранилищ. Все огорчения отошли на второй план.

В один из дней Огородник позвонил по хорошо известному ему телефону Тамаре Михайловне Русаковой, жене одного из секретарей ЦК КПСС. Его свела с ней ее дочь еще в ту пору, когда он был студентом МГИМО. Их знакомство не прерывалось и во время его пребывания в аспирантуре этого института.

Представившись, он сказал, что ее просьбу выполнил, и получил приглашение на чашку чая. В ходе состоявшегося разговора, увидев его без очков, Тамара Михайловна спросила, как у него обстоит дело со зрением. Вообще она всегда интересовалась им как возможным зятем, поскольку брак ее дочери оказался неудачным, ее мужа со скандалом выдворили из Японии, где он намеревался начать карьеру дипломата. Александр рассказал ей, что зрение у него стабилизировалось на вполне удовлетворительном уровне, а пользуется он теперь приобретенными в Колумбии контактными линзами американского производства, которые, по его мнению, более чем удобны. Тут же Тамара _ Михайловна поинтересовалась, нельзя ли достать такие же для Константина Викторовича. Они договорились, что еще созвонятся и Тамара Михайловна сообщит необходимые данные, полученные от врача-окулиста.

Отец Огородника по-прежнему жил отдельно на Краснопресненской набережной в одной из комнат двухкомнатной коммунальной квартиры. Работал в архиве Министерства обороны СССР. Младший брат, будущий работник финансовых органов, собирался жениться на милой студенточке, дочери одного из союзных замминистра. Его родня от предстоящего брака была в восторге. Получался неплохой для нашего героя букет: сестра замужем за племянником маршала, а брат породнится с замминистра.

Вспомнилось Александру его давнее намерение жениться на Олечке К. Как говорится, все было уже на мази. Объяснились в любви, он познакомился с ее родителями, сделал официальное предложение и получил родительское благословение.

Будущий тесть, занимавший солидную должность в Совмине, гарантировал через некоторое время решение квартирной проблемы, а пока кто-то из родственников или близких знакомых, проживавших на Кропоткинской улице, на три года уезжал за границу, и можно было воспользоваться их жилплощадью. Оставалось только назначить день свадьбы. И тут вдруг выяснилось, что вариант с квартирой не состоится. Почувствовав себя обманутым, он резко поговорил с отцом невесты. Свадьба расстроилась, оставив в душе неприятные воспоминания.

По возвращении в Боготу Огородник с огорчением записал в своем дневнике: «Отца почти не знаю: он с нами практически не жил, мать — о ней не хочется даже писать… С ней ни к чему мне советоваться. Как ни горько, но я ее с каждым годом уважаю все меньше. Она меня здорово любит, а я, наоборот, приеду домой, посмотрю, как живет, вот и все… И больно, и страшно, и обидно. Какие-то разорившиеся дворяне…»

А через несколько дней он сделал еще одну запись: «Безделье и зарубежная жизнь чрезвычайно развращают. Иногда мне хочется превратиться в карьериста, забыть все моральные ценности, вести легкую беззаботную жизнь».

Между тем в канцелярию советского посольства из Колумбийского института культуры поступило несколько бланков официальных приглашений для дипломатов на ленч, организованной дирекцией по случаю открытия фотовыставки «Колумбия вчера и сегодня». Как обычно в таких случаях, посол распорядился раздать приглашения желающим, в числе которых, естественно, оказался и Александр Огородник.

В назначенный день он вместе с сотрудниками посольства Федотовым и Бобиным выехал на выставку.

У входа в институт гостей встречали представители местных властей и администрации. Среди них была и Пилар Суарес Баркала.

Пилар, всегда одевавшаяся с большим вкусом, на сей раз была в костюме амазонки, что делало ее особенно привлекательной. Она была чуть выше среднего роста, со стройной женственной фигурой и выглядела моложе своих тридцати лет. Имела приятную внешность. Красивые, черные как смоль длинные волосы собраны в тугой узел на затылке, глаза карие, нос тонкий, с горбинкой. Почти всегда была в хорошем настроении, мило улыбалась собеседнику и говорила приятным, бархатным, несколько грудным голосом. Кроме всего прочего, ее отличали хорошие манеры. В свободное время она отдавала дань конному спорту и неплохо играла в теннис. И сегодня, встречая гостей, она была в равной степени любезна со всеми, не выделяя особым вниманием никого из прибывающих, разве только, здороваясь с Александром, заглянула ему в глаза и задержала при этом несколько дольше его руку в своей.

После осмотра экспозиции все перешли в соседний зал к столикам с закуской и винами. Группировались по желанию и интересам. Некоторые переходили от группы к группе, обмениваясь впечатлениями о выставке. Александр, хорошо владея испанским и уже имея знакомых в институте, тоже не стоял на месте. Прошел по залу в поисках Пилар, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Помимо чисто женских качеств, она не могла не привлечь его внимания своей образованностью и интеллигентностью, эрудицией, глубокими знаниями истории и культуры латиноамериканских стран. Родившись в Испании в богатой семье и будучи испанкой по национальности, она прекрасно знала Колумбию и чувствовала себя здесь, как на родине. В ее внешности и манерах проявлялся аристократизм. То давала знать о себе струившаяся в ее жилах голубая кровь.

Александр старательно гнал от себя мысль о том, что каждый раз, когда он видел, что она пользуется вниманием мужчин, его охватывало чувство ревности. В книге В. Ажаева «Далеко от Москвы», которую он прочитал еще в курсантские годы, ему надолго запомнилось высказывание одного из персонажей: «Когда я вижу красивую женщину с другим, я чувствую себя ограбленным!» Хотя персонаж и был отрицательным, но он разделял его мнение.

Наконец он увидел ее, как всегда, в окружении поклонников. Пилар с кем-то весело полемизировала. Александр счел не совсем удобным подходить к компании, хотя среди других там был Федотов. Он встал у окна с таким расчетом, чтобы она заметила его. И вскоре она его окликнула:

— Саша! Вы ведете себя, с позволения сказать, совершенно противоестественно! Такой интересный мужчина стоит с мрачным видом, как будто бы не видит дам. Уж не выставка ли произвела на вас отрицательное впечатление? Присоединяйтесь к нам! Мы пьем хорошее вино моей родины, у нас есть о чем поговорить, к тому же я представлю вас своим друзьям!

Она представила его корреспондентам газет «Эспектадор» и «Сигло», а также «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Затем подошли еще какие-то женщины, и мужчины разделились. Как-то так получилось, что Пилар и Александра оттеснили к открытой двери на веранду. Она предложила выйти на свежий воздух. После непродолжительного обмена мнениями об экспонатах выставки Пилар поинтересовалась, с какими историческими достопримечательностями он уже успел познакомиться и был ли он в одной из древнейших церквей Боготы Веракрус, где в настоящее время находится Национальный пантеон борцов войны за независимость Колумбии.

Услышав отрицательный ответ, Пилар пригласила его вдвоем посетить это место, где она для него, в порядке исключения, охотно выступила бы в качестве гида, поскольку в свое время ею многое было сделано для расширения экспозиции пантеона. Договорились о времени и месте встречи. Пилар сказала, что они могли бы поехать туда на ее автомашине. Александр не стал возражать.

В назначенное время они встретились недалеко от посольства и направились в церковь Веракрус. Осмотрев Национальный пантеон, продолжили беседу в находившемся поблизости уютном кафе. Пили кофе. Пилар рассказывала об истории страны, войне с испанцами за независимость, о том, что было время, когда появившиеся в Колумбии коммунисты вновь пытались спровоцировать братоубийственную на сей раз войну, что в конечном счете привело в 1948 году к разрыву дипломатических отношений с СССР, которые были восстановлены лишь много лет спустя, в 1968 году. Была пролита кровь невинных и сбитых с толку людей.

И сейчас коммунисты осложняют политическую обстановку в стране, так как пользуются поддержкой из-за океана. Все это не может оставлять ее равнодушной к политике, она всегда была за мир между людьми, за то, чтобы люди любили друг друга и не знали, что такое вражда и ненависть.

Александру не хотелось спорить с ней, и он слушал молча. Она нравилась ему все больше. Когда на обратном пути они были в квартале от его дома, он, прощаясь, поцеловал ей руку и вышел из машины. Было уже довольно поздно. Сомнений не было, он все яснее ощущал потребность дальнейшего сближения.

Возвратившийся два дня тому назад из поездки в Вашингтон Рональд прогуливается с Джоном по аллеям парка в американском посольстве в Боготе. Рональд в хорошем настроении. В недавних беседах в Центре он получил одобрение по всем проводимым мероприятиям в отношении дипломатических и торговых представительств стран Восточного блока в Колумбии.

Рональд рассказывает Джону подробности недавнего совещания в Центре, где он имел честь присутствовать и где в числе других выступал один из заместителей директора ЦРУ Уильяма Колби. На совещании еще раз подчеркивалось, что для ЦРУ США в качестве вербовочной базы наибольший интерес, кроме всего прочего, представляют лица из стран Восточной Европы в возрасте от 35 до 45 лет, когда человек вне зависимости от того, хочет он того или нет, производит психологическую переоценку достигнутого им в жизни. Молодость осталась далеко позади, а стремления и надежды так и не осуществились. Как раз в это время чувство неудовлетворенности работой и семейным положением достигает своего апогея. В этой связи наиболее интересными объектами для разведки являются лица, которые в силу тех или иных причин не могут сработаться с начальством, не находят взаимопонимания с коллегами по работе и считают себя недооцененными и лишенными перспектив на дальнейшее. Все это может побудить их заняться поиском каких-то необычных путей. Но вербовка сама по себе не является самоцелью. Как сказал на совещании один из выступавших специалистов, объект выбирают в первую очередь среди лиц, имеющих доступ к важной информации и способных при определенных условиях пойти на сотрудничество. Наиболее характерными психологическими особенностями большинства агентов и предателей являются самовлюбленность и эгоцентризм. Индивидуумы, обладающие этими качествами, однозначно считают, что им уготована особая роль в жизни. Они жаждут успеха и признания. При этом не может не заслуживать внимания и присущее многим из них желание отомстить лицам или государственной системе, которые, по их мнению, встали препятствием на пути удовлетворения их устремлений. Из всего этого, подчеркнул Рональд, следует, что в их задачу входит поиск людей тщеславных, самонадеянных, считающих себя личностями исключительными, нетерпимо относящихся к обычным жизненным трудностям и присваивающих себе право получить от жизни гораздо больше, что они заслужили. Рональд сказал, что приведенные на совещании статистические данные свидетельствуют о том, что у большинства предателей и агентов в детстве в связи со смертью одного из родителей, развода или других неурядиц были разрушены семьи. Это, конечно, не означает, что все подобного рода люди обязательно становятся предателями. Однако знание таких деталей, как было подчеркнуто, помогает правильно построить план оперативного изучения интересующего спецслужбы объекта. Нельзя забывать и о том, что большого внимания засуживают лица «с двойным дном», то есть, как говорят в Америке, с «раздвоенной либеральностью». Имеет значение и проявление двуличия в семейных отношениях.

— Я не хочу сказать, что это совещание в Центре открыло всем нам глаза. На нем просто еще раз был сделан анализ нашей работы и подведены итоги, — закончил Рональд. Он явно был доволен своим рассказом и не без основания полагал, что произвел благоприятное впечатление на своего коллегу. Внимательно слушавший его Джон действительно проникся еще большим уважением к своему шефу, хотя где-то в душе и понимал, что Рон всего лишь талантливо пересказал чужие мысли и все это является не бог весть каким открытием: просто аналитики систематизировали свои наблюдения и привели их в определенный порядок.

День заканчивался. Еще несколько минут они постояли у небольшого фонтана с плавающими в нем разноцветными рыбками, затем зашли в помещение резидентуры и уже после этого разъехались по домам. Сидя после ужина на веранде своего дома, Джон еще долго думал о том, что говорил Рональд, и о перспективах использования в изучении «новичка» своих друзей из местной полиции. Пока все складывалось довольно удачно, только не прознали бы обо всем этом местные коммунисты: ведь их агентура может быть и в этой среде. Тогда скандала не избежать. Но о плохом, в том числе и о том, что «новичок» может быть подсадной уткой советской разведки, думать не хотелось.

Рональд в служебном кабинете у Джона. Продолжается прерванный телефонным звонком разговор.

— Определенный риск в нашем, Джон, деле всегда есть: ведь нет абсолютно одинаковых людей с тождественной до мелочей реакцией на происходящее. Но всегда надо думать о том, что на фоне колоссального прогресса, которого достигло человечество в целом, за многие столетия меньше всего изменился именно человек со всеми его земными слабостями. Правда, теперь он менее звероват, и не палит из винчестеров и «смит-и-вессонов» направо и налево по поводу и без, и одеваться стал более прилично, а иногда прямо респектабельно. Однако все слабости остались при нем: он по-прежнему жаден, завистлив, не прочь обогатиться за счет других, не говоря уже о склонности к прелюбодеянию. Поэтому, досконально изучив конкретного человека, всегда можно подобрать к нему ключи. Надо только снять с него маску, призванную произвести по возможности приятное впечатление на окружающих. Я, конечно, имею в виду не плебс, а более высокую категорию людей, которая может быть объектом нашего интереса. В данном случае у нас есть достаточно фактов, на которые следует обратить внимание с учетом того, что мы имеем перед собой не обыкновенного представителя западной цивилизации, а выходца из совсем другого мира, где понятия добра и зла в значительной степени трансформированы, где принципы так называемой социалистической морали и нравственности делают людей похожими на пустые безликие бутылки из-под пива, где каждого, кто осмелится быть не таким, как все, ждет осуждение, если не суровая кара. Наш новый знакомый не исключение из общих правил. Он падок на деньги и женщин, не в восторге от своего служебного положения — второй секретарь посольства в не очень значительной стране, — и при его, скажем прямо, солидном возрасте — у него почти на исходе четвертый десяток — ему не приходится ожидать головокружительной карьеры на дипломатическом поприще, даже если он в ближайшие годы и продвинется вперед на одну-две ступени. Нельзя сбрасывать со счетов и непрочные семейные отношения. В этой связи интересно сообщение о том, что его жена недавно в одной из клиник сделала пластическую операцию и сменила форму носа. Ведь она же стала совсем другой женщиной. И далее. Отношения с руководством посольства у него, судя по кухонным разговорам в советской колонии, складываются не очень благоприятно. Он эгоистичен, ему не претит западный образ жизни, как таковой, и он чувствует себя здесь в известной степени свободно. Значительную роль в нашей работе с ним я отвожу Пилар. Она должна увлечь его как женщина. По заранее разработанному, плану она организует наше «случайное» знакомство, в процессе которого мы продолжаем его изучение, производим идеологическую обработку и зондаж в интересующем нас направлении, то есть определяем, что нас объединяет и что может быть использовано в качестве основы вербовки. В положительном случае делаем вербовочное предложение, основанное, как я полагаю, на общем желании миротворческих и демократических сил сократить угрозу возникновения войны между идеологическими противниками и способствовать миру на планете. Как фактор давления в необходимом случае можно использовать угрозу компрометации. Вот, пожалуй, и все! Что ты на это скажешь, Джон?

— В принципе я со всем согласен. Но у меня есть одно сомнение. И вот на чем оно основано. Недавно Франсуа, наш коллега из французского посольства, дал мне почитать переведенную давным-давно на английский язык любопытную книжонку, ставшую библиографической редкостью, — «Шпионы и шпионки в Париже». Книга была издана еще в тридцать шестом году. Ее автор — бывший комендант штаба парижских армий Эмиль Массар. Так вот, я зачитаю тебе небольшой отрывок из этой книги, который не может не вызвать определенных размышлений, тем более что речь идет об англичанах, с чьим мнением приходится считаться. «Англичане также ввели принцип: не пользоваться услугами ни сомнительных субъектов, ни женщин. Рано или поздно, говорили они, те и другие проявят слабость. Женщины к тому же отличаются недостатком терпения и отсутствием твердости. Кроме того, женщина не умеет хранить тайны, и сердце ее часто подчиняет себе мозг… Они не способны… предать друга или любовника». В принципе я ничего не имею против Пилар. Но на мой взгляд, нельзя не учитывать этот женский фактор. Пилар — женщина вполне независимая, незамужняя, с характером и работает на нас по своей воле. А что, если она сделает все по-своему? Ведь не трудно догадаться, что она влюблена в него и, может быть, с учетом ее возраста, захочет осуществить свой план: он уходит из посольства, просит политического убежища, а затем они венчаются и выходят из игры. Нам-то нужно совсем другое. Нам нужен источник информации в Москве, а не на ранчо в пригороде какого-то затерявшегося в Кордильерах городишка. Ей нужен муж в постели, а не жених в Москве, которого надо будет еще и ждать неизвестно сколько лет, да и вернется ли он обратно? Ведь не на горных козлов охотиться поедет. Я далек от того, чтобы от этой мысли впадать в панику, но, по-моему, она заслуживает внимания. Главное, чтобы не произошло осечки, тем более Центр нас за это не похвалит. Наверняка там найдутся те, кто назовет это отсутствием у нас должного профессионализма в работе.

— Ты прав, Джон, над этим стоит основательно подумать. Пилар надо держать под неусыпным контролем и постоянно с ней работать. Это главное средство от того, чтобы не остаться в дураках. Но к этому мы еще вернемся, а пока постарайся до минимума ограничить круг наших друзей, которые что-то могут знать о готовящемся нами мероприятии. Не дай Бог, что-то дойдет до ушей местных коммунистов. Они же, к сожалению, вездесущи и могут оказаться в структурах наших друзей, которым мы и так слишком много доверяем. Тогда нам скандала не избежать. Местная пресса уж не упустит возможности позубоскалить. Поэтому осторожность и еще раз осторожность! Кстати, как там поживает твой дантист? Она по-прежнему специализируется на лечении зубов сотрудникам дипломатического корпуса? Поинтересуйся, пожалуйста, кто посещает ее из числа сотрудников советского посольства. Это в дальнейшем может нам пригодиться. Если я не ошибаюсь, у нее прекрасный и наполовину пустующий особняк в непосредственной близости от советского посольства?

— Особняк действительно полупустой, и расположен он в нескольких минутах ходьбы от посольства. Как правило, она обслуживает дипкорпус и местную аристократию. Отношения у нее с нашими друзьями отличные. Я даже как-то подумал, не используют ли они этот особняк в качестве конспиративной квартиры? Ведь это так удобно! Я постараюсь уточнить все эти вопросы, но без разговора с друзьями, видимо, не обойтись. О’кей! Зайду к тебе послезавтра в это же время.

Раннее утро. Пилар еще нежится в постели. Неожиданно раздается телефонный звонок.

— Пилар, здравствуйте! Я звоню вам из телефона-автомата. Большое спасибо за вчерашний вечер, но у меня такое ощущение, что мы не сказали друг другу чего-то важного и сокровенного, говорили совсем не о том. Вчера дома я целый вечер думал об этом — я не имею в виду политику, а говорю о чисто человеческих чувствах!

— Саша, не надо об этом, я прошу вас! Лучше приезжайте ко мне ужинать. По этому случаю я испеку тамаль[3] и приготовлю для вас что-нибудь еще из испанской кухни! Вы, как человек, говорящий на испанском, не можете от этого отказаться!

— Спасибо за приглашение! Я действительно не могу отказаться: тот, кто владеет испанским, и сам, естественно, становится немного испанцем. Как и где мы можем встретиться?

— Полагаю, что вам следует воспользоваться такси. А встретимся мы у церкви Сагарио. Я буду ждать там, на стоянке в машине в восемнадцать часов. А там недалеко и от моего дома.

— Хорошо, Пилар! Я непременно буду там. Мне так хочется видеть вас! До встречи!

Пилар еще долго лежит в постели, прижав к груди телефонную трубку, и задумчиво улыбается, как бы вспоминая только что приснившийся ей чудесный сон. Потом встает, поднимает жалюзи, смотрит в трельяж на свое обнаженное тело и тихо произносит: «Теперь, милый Саша, ты уже мой!»

Сославшись на то, что у него деловая встреча в городе, Огородник в 17.30 покинул посольство и пешком направился к центру города. Он, конечно, не заметил, как из ближайшего к посольству особняка вышел ничем не приметный человек и пошел следом, а затем выехала легковая машина, которая медленно последовала за ним. Вскоре Огородник остановил такси и проехал на нем в район церкви Сагарио. Там, на стоянке автомашин, его уже поджидала Пилар на своем пурпурном «форде-эс-корт». Через несколько минут они остановились у небольшой, утопающей в зелени виллы. Пилар объяснила Огороднику, что она арендовала ее совсем недавно. Раньше жила в многоквартирном доме на довольно оживленной магистрали и очень уставала от городского шума. А здесь, кроме птиц, которых она воспринимает достаточно спокойно, ее никто не тревожит. К дому вела неширокая, покрытая мраморной плиткой дорожка. С боков ее обрамлял невысокий хвойный кустарник вперемежку с разноцветными камнями и цветами, среди которых особенно выделялись роскошные орхидеи или что-то, во всяком случае, похожее на них. В доме с мансардой было несколько комнат и небольшая, затененная снаружи плющом или какой-то разновидностью лианы веранда.

Пилар предложила Огороднику присесть, послушать музыку или посмотреть телевизор, а сама направилась на кухню. Судя по всему, у нее все уже было приготовлено заранее, так как буквально через несколько минут стол в небольшой гостиной был накрыт. Она, уже успев переодеться, предложила ему отведать и оценить приготовленные ею испанские блюда, а также продегустировать отменные испанские вина и всемирно известную «ман-санилью» из Ла-Манчи. За ужином Огородник не скупился на похвалы, но умолчал о том, что обилие сильно перченных блюд не очень-то соответствовало его диете. Он чувствовал себя вполне комфортно. Они уже перешли на «ты». Вино было действительно прекрасным, а хозяйка в газовой полупрозрачной кофточке вызывала у гостя вполне определенные чувства. А потом танцевали, и Огородник так близко осязал ее упругое и податливое тело. Вскоре Пилар на несколько минут покинула его и вернулась в легком пеньюаре. Огородника не удивило это.

Они снова пили вино и танцевали. Он целовал ее сначала в шею, а затем в губы, и она отвечала ему. Только тонкая ткань отделяла его от ее тела, и он понял, что это уже стало отягощать их обоих. Легко взяв Пилар на руки, он отнес ее в спальню…

Потом они опять пили прекрасное испанское вино, а Пилар, лаская его, говорила, что. полюбила его с первого взгляда и что он совершенно необыкновенный мужчина.

И вновь была музыка. На этот раз звучала и неизвестно откуда взявшаяся в этом доме мелодия «Кармен-сюиты» Родиона Щедрина, что не ускользнуло от внимания Огородника. Да, Пилар несомненно чем-то похожа на Карменситу, но это уже далеко не бойкая работница табачной фабрики из оперы Бизе «Кармен». Это творение совсем другого мира. и общества. Он чувствовал себя победителем, и ему совсем не хотелось вспоминать грустные подробности оперного сюжета. В ее жилах действительно голубая кровь испанской аристократки! И это тешило его самолюбие.

Что касается недавно приобретенной виллы, то Пилар была не совсем точна и откровенна. На самом деле виллу срочно приобрел для нее Рональд на средства Центрального разведывательного управления США с тем, чтобы создать необходимые условия для сближения ее с Огородником и тем самым укрепить вербовочную ситуацию.

Поздно вечером Пилар подвезла Огородника на машине почти до самого дома. Простились долгим поцелуем.

Он вышел из машины и медленно пошел по направлению к дому. Был теплый летний вечер. На деревьях весело щебетали какие-то пичуги, устраиваясь на ночлег. Настроение у него было приподнятое.

Дома, пробормотав что-то невнятное, Александр лег в постель и сразу же заснул. О причине своего позднего прихода утром сказал жене, что выполнял в городе специальное задание, о котором говорить не имеет права.

Днем из телефона-автомата позвонил Пилар.

— Милая моя Карменсита, здравствуй! Я целую тебя! Живу воспоминаниями о нашем вчерашнем вечере! Все было прекрасно! И ужин, и, конечно, ты!

— Я тоже очень рада нашей встрече! Но только, когда я возвратилась обратно, стало как-то тоскливо и одиноко. Мне будет не хватать тебя! Так уж, видимо, Господь Бог устроил нас, женщин! Если у тебя будет хотя бы пара часов в субботу или воскресенье, то мы могли бы как бы случайно встретиться в бассейне гостиницы «Хилтон».

— Я с удовольствием принимаю приглашение и позвоню тебе в пятницу. Целую тебя и обнимаю!

— Я тоже тебя целую, милый, и обнимаю. До встречи в бассейне!

В воскресный полдень Огородник, сказав дома, что необходимо встретиться в городе с нужным человеком, выехал в отель «Хилтон». Пилар уже ждала его там в бассейне. Они долго плавали и брызгались водой, а потом отдыхали в тени в шезлонгах. Александр невольно еще раз отметил, что у Пилар отличная фигура и очень тонкая и нежная кожа и она выгодно отличается от Ольги Серовой, которая хотя тоже привлекательна как женщина, но простовата. В ней нет того выработанного, может быть, веками аристократического шарма, как у Пилар.

Пилар рассказывала ему об Испании, своих родителях, имеющих довольно большой земельный надел и плантации маслин и цитрусовых, учебе в Мадридском университете и Национальном университете Колумбии, работе в министерстве культуры. И о своих реальных планах приобретения ранчо в непосредственной близости от Боготы…

Александр не мог, конечно, знать о том, что с закрытых постов за ними ведется пристальное наблюдение и его фотографируют с Пилар в различных ракурсах. Сотрудникам ЦРУ США нужны были не только факты, но и их документальное подтверждение.

Потом ели мороженое и пили кофе. Время пролетело незаметно, и надо было расставаться. Договорились в следующее воскресенье снова встретиться в бассейне.

Отель «Хилтон». В полупустом баре за столиком сидят Рональд и Джон. Что-то пьют из высоких стаканов со льдом.

— Рон, я полагаю, что все идет по плану и наилучшим образом!

— Не торопись радоваться. Все самое сложное еще впереди! Надо хорошенько отрепетировать наш очередной шаг. Полагаю, что настало время приступить к установлению контакта. Поводом может быть «случайная» встреча в бассейне или на теннисном корте с Пилар, которая представит нас Огороднику как своих друзей, а мы, в свою очередь, пригласим их в номер гостиницы отметить какой-нибудь юбилей. Ну, скажем, день рождения или получение гонорара. Впрочем, последнее не очень-то характерно для дипломата. Раз так, тогда повышение по службе! Мы можем даже на некоторое время под благовидным предлогом оставить их одних, чтобы незаметно сфотографировать. Главное — создать предпосылки, чтобы сделать эти встречи регулярными, сперва — с Пилар, а потом и без нее. Основная роль в этом вопросе должна быть отведена материальной заинтересованности, и пока — никакой политики! Пилар уже в этом вопросе немного перестаралась, хотя в целом ничего страшного и не произошло. В том, что они увлеклись друг другом, не может быть сомнений! Готовим шифровку в Центр! Надо подробно сообщить о проделанной работе и наших дальнейших планах!

Вечереет. Все тот же многоэтажный отель «Хилтон».

Апартаменты. Рональд и прибывший из Вашингтона руководящий работник ЦРУ США Нилс — высокий шатен, около пятидесяти лет, с сединой на висках, массивным подбородком и волевыми чертами лица.

— То, что ты, Рон, рассказал, вселяет в меня еще большую уверенность. Наш деловой разговор должен состояться по всем правилам игры в гольф: выигрывает только тот, кто уверен в себе. В отношении Пилар можешь не беспокоиться. При благоприятном исходе, а я в этом уверен, мы оплатим все ее счета за ранчо, включая и расходы на адвоката. Она это заслужила. Кроме того, надо повысить и ежемесячную выплату ей. Я не помню ее категорию как агента, но ты разберешься в этом сам, это в твоей власти. Между прочим, мы намеревались перебросить ее на время в Испанию, но теперь придется с этим повременить хотя бы до отъезда объекта. А как ты оцениваешь Джона?

— Джон — славный малый. Звезд с неба не хватает, но Исполнитель прилежный. Он проделан: довольно большую и плодотворную работу и вполне заслужил поощрения. Обстановку здесь знает совсем не плохо. Ведь он, как ты помнишь, в Колумбии второй раз. Хороший семьянин и добрый католик. Здесь это ценят…

Входят Пилар и Огородник.

Огородник несколько удивлен, увидев незнакомого человека, а Пилар, извинившись, уходит.

Рональд предлагает Александру присаживаться и представляет Нилса как своего большого и старого друга, который прибыл сюда на несколько дней из Вашингтона. Тем временем входит официант и накрывает на стол.

После ужина и кофе Нилс сказал, что прилетел из Вашингтона специально, чтобы поговорить с Огородником на серьезную тему. Он подчеркнул, что об Александре он хорошо осведомлен как о специалисте высокого класса и как о человеке. Ему известны также его прогрессивные взгляды и критическое отношение к тоталитарному коммунистическому режиму в Советском Союзе. Он знает и о том, что его недооценивают на работе в посольстве, как недооценивали в прошлом в Министерстве иностранных дел, а представители советских органов безопасности плетут против него интриги. Возникшее в мире опасное противостояние между западной демократией и коммунистической агрессией в мировом масштабе представляет серьезную угрозу для человечества. В любую минуту, как во время карибского кризиса, оно может оказаться на грани уничтожительной третьей мировой войны. И сейчас важно для каждого интеллектуала и прогрессивного человека определиться с позицией: или спокойно взирать, как мир катится к катастрофе, или бороться за ее предотвращение.

Нилс сказал также, что является официальным сотрудником Центрального разведывательного управления США и от имени его руководства уполномочен предложить ему, Александру Огороднику, секретное сотрудничество в деле совместной борьбы с агрессивным советским тоталитаризмом. Он подчеркнул при этом, что и не ожидает от Огородника немедленного ответа на это предложение, тот может подумать, по крайней мере до завтра. Естественно, в знак благодарности за сотрудничество и проделанную на благо общего дела работу ему будет выплачиваться щедрое вознаграждение в американских долларах, которые он может по своему усмотрению получать наличными или, по договоренности с Рональдом, переводить на счет того или иного банка в Колумбии или США. Кроме того, во время работы в Москве он станет получать также и денежное вознаграждение в советской валюте. Передачей ему денег займутся сотрудники резидентуры в американском посольстве. При этом, само собой разумеется, будет соблюдаться строжайшая конспирация.

Безопасность ему гарантируют, тем более что еще в Колумбии он получит специальную подготовку. В дальнейшем же ему предоставят американское гражданство, выдадут соответствующие документы, и он сможет по своему усмотрению заниматься в США научной или другой деятельностью.

Огородник, молча слушая Нилса, лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию. Для него не было тайной, что этот разговор является логическим продолжением его знакомства с Рональдом, Джоном и Пилар. Он заранее предвидел дальнейший ход развития событий, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Он понимал также, что в случае отказа от предложения у него неизбежно возникнут неприятности весьма серьезного характера и его карьера на дипломатическом поприще закончится навсегда. В общем, он слишком много потеряет, не согласившись сотрудничать с ними.

После длительной паузы, во время которой Нилс и Рональд внимательно наблюдали за ним, Огородник сказал, что не нуждается в длительном осмыслении сделанного ему предложения и заявляет о своей готовности к сотрудничеству с ЦРУ США. Нилс, не скрывая своего удовлетворения результатами их беседы, предложил Огороднику в целях конспирации впредь именоваться псевдонимом Трианон — «трижды неизвестный». Огородник не стал возражать.

Потом пили шампанское и говорили о предстоящей работе. Нилс интересовался составом резидентуры КГБ в советском посольстве и работой военного атташата. Ответами Огородника он был удовлетворен. По завершении беседы договорились об очередной встрече, на которой обсудят план дальнейших совместных действий.

Домой Огородника, а точнее, в район его проживания, подвез поджидавший его на стоянке у отеля Джон.

После ухода Огородника Нилс и Рональд, а затем и присоединившийся к ним Джон пили виски за рождение нового агента ЦРУ США — Трианона. Вербовка состоялась в классическом варианте. Согласие на сотрудничество подкреплялось сообщением представляющих оперативный интерес сведений. Все это было зафиксировано-с помощью технических средств.

Уже лежа дома в постели с открытыми глазами, Огородник долго думал о разговоре в отеле. Ему льстило то, что лично к нему приехал ответственный сотрудник Центрального разведывательного управления США и сделал такое предложение от имени его руководства. Перспектива получения щедрого денежного содержания тоже не могла не произвести впечатления, свидетельствуя, помимо всего прочего, о том, что ему дана высокая оценка и на него смотрят как на человека, способного внести значительный вклад в судьбы мировой политики. Не это ли его заветная мечта? С другой стороны, появилась и смертельная опасность разоблачения…

Вечером следующего дня он записал в своем дневнике: «Я никогда не переживал так сильно, как вчера; теперь я человек, который давно для себя решил, что не умрет дряхлеющим в постели… Я вдруг начал бояться больше, чем надо, опасности».

Следующая встреча с Нилсом и Рональдом состоялась все в тех же апартаментах отеля «Хилтон».

Вначале он застал там только Рональда. В состоявшейся беседе были обговорены способы связи, в том числе — в экстренных случаях, и составлен примерный график встреч. Рональд предложил в целях конспирации видеться в «Хилтоне» как можно реже, отдавая предпочтение другим местам, о которых он сообщит чуть позже. Одним из них может стать дом дантиста — женщины, которую Александр давно знает и ходит к ней на прием. Там есть второй вход. Им также можно будет пользоваться. Специальную подготовку он будет проходить именно там, в удобное для него время. Его взаимоотношения с Пил ар вполне могут оставаться прежними, поскольку, как известно ему, Рональду, она любит его и хотела бы, чтобы они почаще были вместе…

Пришедший Нилс после краткого приветствия поинтересовался самочувствием Огородника. О его решении принять предложение руководства ЦРУ США он уже сообщил в Вашингтон, и Центр шлет ему свои поздравления и наилучшие пожелания в совместной работе на благо мира и демократии. Затем по поручению директора управления Нилс передал ему пухлый конверт с долларами. Огородник поблагодарил Нилса за его слова и деньги и подтвердил свою готовность к сотрудничеству.

Далее Нилс еще раз подчеркнул, что личная безопасность Огородника имеет для его службы первостепенное значение. По возвращении в СССР он должен будет постараться устроиться на такую работу, которая открывала бы ему доступ к обобщающим секретным материалам по региональной политике СССР. В случае чего он всегда сможет рассчитывать на их помощь. Для связи с сотрудником резидентуры ЦРУ, находящейся в Москве под прикрытием посольства США, ему будут переданы соответствующие технические средства. До отъезда всю информацию по советскому посольству он должен будет передавать Рональду и действовать под его руководством. Особое внимание необходимо обратить на работу резидентуры КГБ и на выявление ее агентуры среди как советских граждан, так и местных жителей. Большой интерес представляют также работа шифровальщиков посольства, их помещение, средства сигнализации и режим работы, курьерская связь, подготовка, перевозка и охрана дипкурьерских сумок, или вализ.

Что касается перспектив на будущее, то Нилс заверил Огородника, что его, как американского гражданина, ожидают научная работа в Соединенных Штатах Америки и хороший заработок. Причитающееся ему ежемесячное вознаграждение перечисляется на специально открытый для него счет в банке, а наличные по его усмотрению в случае надобности могут вручаться ему лично Рональдом. Все возникающие вопросы будут решаться совместно с Центром.

В заключение Нилс сказал, что завтра утром рейсом самолета «Пан-Америкэн» он возвращается в Вашингтон, где лично доложит обо всем руководству в подробностях.

Пилар после встречи Огородника с Нилсом сказала своему возлюбленному, что все, что она делала, связано только с ее желанием помочь ему обрести себя как борца за справедливость и демократию, что она по-прежнему без ума от него и хотела бы всегда быть рядом с ним.

Огородник в свою очередь ответил ей, что все, что произошло в последние дни, не повлияло на его отношение к ней и он так же любит ее, как и прежде.

Пилар была огорчена тем, что они должны теперь меньше появляться вместе в общественных местах, хотя это и не означает, что они должны реже встречаться. Быть с ним рядом — это большая радость для нее!

На первой встрече с Огородником в условленном месте, в небольшом кафе в пригороде Боготы, Рональд продолжил разговор за обедом о сотрудниках советского посольства. В числе других он поинтересовался и Федотовым с Бобиным. Огородник дал им подробные характеристики. Далее Рональд обратил внимание Огородника на необходимость выяснить точно, кто, когда, где и каким образом передает местным коммунистам деньги, доставляемые из Москвы специально для них. Он особо подчеркнул, что эти данные имеют важное значение и для колумбийских властей, так как часть денег, вероятно, поступает на поддержку партизан марксистского толка, чьи банды, дислоцируясь в труднодоступной горной местности, терроризируют местное население.

Огородник ответил, что, насколько ему известно, всем этим ведают резидент КГБ или его заместитель, которые при передаче денежных сумм соблюдают строжайшую конспирацию. Советский посол знает о подобном направлении их деятельности, но вряд ли причастен к самой процедуре, хотя и поддерживает постоянные отношения с представителями Компартии Колумбии и ее руководством.

Рональд расспрашивал о связях Огородника в Москве, особенно в кругах, близких к партийному руководству страны и Министерства обороны СССР. Огородник подробно рассказал все, что могло интересовать Рональда по этому вопросу.

Договорились о начале специальной подготовки и встрече на конспиративной квартире у зубного врача.

Говоря об истории современных спецслужб, необходимо заметить, что разведка и появившаяся вслед за ней контрразведка стары как мир. Они в своей основе зародились еще на заре формирования человеческого общества с его бесконечными междуусобицами, территориальными притязаниями, войнами и различного рода интригами, зачастую не имевшими под собой достаточно серьезных оснований. Видимо, так уж устроен человек, что в мире с другими ему не живется. Не случайно поэтому еще в 1726 году в своем получившем мировую известность произведении «Путешествия Гулливера» английский писатель Джонатан Свифт, критикуя нравы своего времени, не без иронии отмечал, что главным поводом для ожесточенной войны между лилипутами был вопрос о том, с какой стороны следует разбивать куриное яйцо перед его употреблением в пищу.

С возникновением государственных образований многие противоречия между различными социумами приобрели еще более ярко выраженный характер. Первые дипломатические представительства стали повсеместно использоваться и как своеобразные укрытия для разведчиков, что естественным образом вызвало потребность и в их контрразведывательном обеспечении.

Сколь это ни прискорбно, но создание российской контрразведки — одна из самых малоизученных страниц нашей истории. Однако известно, что противодействие иностранным лазутчикам и шпионам, работавшим тайно против России, стало оказываться еще в стародавние времена.

В канун XX века задачи контрразведывательного характера решались в России различными ведомствами: розыскными подразделениями департамента полиции, губернскими жандармскими управлениями, корпусом пограничной стражи, разведывательными структурами военного министерства и так далее. Однако активизация деятельности иностранных разведок требовала нового подхода к организации противодействия разведывательным устремлениям противникам России, которых у нее всегда было более чем достаточно.

Российские органы контрразведки как самостоятельный государственный институт стали формироваться на рубеже XIX–XX столетий. Это было время великих научных открытий и изобретений, которые не в последнюю очередь находили свое применение в военном деле и тем самым в значительной мере влияли на военные доктрины государств, стратегию и тактику ведения войн. В частности, возрастало значение внезапности нападения и скрытности подготовки к ведению боевых действий, что, в свою очередь, вызвало необходимость добывать за рубежом сведения по всем вытекающим из этого вопросам. Никто, разумеется, не хотел расставаться со своими секретами. Особо важные материалы хранились от посторонних глаз в надежных сейфах, извлечь откуда их можно было только с помощью соответствующих агентов. В результате потребность в разведке резко усилилась.

К началу прошлого века Россия со своим возраставшим промышленным потенциалом, который не мог не настораживать и не пугать ее конкурентов на Западе и Востоке, становится объектом усиленного военного шпионажа со стороны Англии, Германии, Австро-Венгрии, Италии и особенно Японии, готовившейся к изменению в ее пользу соотношения сил на Востоке.

В связи с этим высшим руководством России было принято решение создать самостоятельную контрразведывательную службу. Канцелярия военно-учетного комитета Главного штаба военного министерства подготовила проект ее создания. 20 января 1903 года военный министр генерал-адъютант А.Н. Куропаткин доложил о нем Николаю II. Царь, ознакомившись с докладом, наложил на нем резолюцию: «Согласен». Этот орган был назван Разведочным отделением. В его задачу входил розыск иностранных шпионов и изменников. Создавался он в обстановке строгой секретности, без официального уведомления общественности об его учреждении, так как, по мнению организаторов данного учреждения, тайна его существования являлась одним из основных условий успешного осуществления им своей деятельности. Первый начальник Разведочного отделения именовался завуалированно просто как «состоящий в распоряжении начальника Главного штаба».

Им стал ротмистр Владимир Николаевич Лавров, опытный сотрудник российской тайной полиции, переведенный в военное ведомство с должности начальника Тифлисского охранного отделения. Все расходы на содержание Разведочного отделения — а они были немалыми — погашались под грифом «на известное Вашему Императорскому Величеству употребление». Судя по всему, отделение работало достаточно эффективно. В 1910 году начальник Разведочного отделения, уже ставший к тому времени полковником, В.Н. Лавров за заслуги «в ведении наблюдения за деятельностью иностранных военных атташе в Санкт-Петербурге и борьбе с военным шпионством в этом городе и его окрестностях» был представлен к высокой государственной награде. Однако на результативности работы отделения не могло не сказываться отсутствие системы органов контрразведки, охватывающей всю территорию Российского государства. В этой связи 8 июня 1911 года военным министром было утверждено «Положение о контрразведывательных отделениях» (КРО). Их системой руководил тогда отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, центральный же орган был представлен Петербургским отделением Генштаба, ставшим преемником Разведочного отделения. Таким образом, российская контрразведка берет свое начало 20 января 1903 года, и ей сейчас уже без малого 100 лет!

Официально органы российской контрразведки прекратили свое-существование в прежнем виде лишь в мае 1922 года, когда было принято решение о создании в структуре центрального аппарата органов ГПУ контрразведывательного отдела (КРО) и его подразделений на местах.

Наиболее значительных успехов наши контрразведчики достигли в годы Великой Отечественной войны в жестокой и беспощадной борьбе со спецслужбами фашистской Германии и ее союзников.

Несколько позже контрразведывательные функции в стране стало осуществлять специально созданное для этой цели Второе главное управление КГБ СССР. У его истоков стояли такие прославленные организаторы и талантливые руководители, как генералы Е.П. Питовранов, О.М. Грибанов и Г.Ф. Григоренко, воспитавшие целую плеяду профессионалов высшего класса. Все это не могло не сказаться самым положительным образом на повышении общего уровня контрразведывательной работы, что, в свою очередь, содействовало успешному решению задач по обеспечению государственной безопасности.

В исключительно сложной международной обстановке в годы «холодной войны», когда спецслужбы противника активизировали свою деятельность, Второе главное управление усовершенствовало методы своей работы. Появились подразделения с новыми функциями как непосредственно в управлении, так и за его пределами в виде служб безопасности на объектах возможного агентурного проникновения. В 1975 году такая служба была создана и в Министерстве иностранных дел СССР.

Создание службы безопасности происходило не без определенных трудностей, связанных с неоднозначностью оценки ее предстоящей деятельности в руководящих кругах министерства. Но в конце концов А.А. Громыко дал на это согласие. После этого группа оперативных работников во главе с полковником Михаилом Ивановичем Курышевым впервые официально вошла в штат одного из отделов министерства и заняла отведенные для нее помещения в здании на Смоленской площади. Кроме того, в штат Седьмого отдела для работы по МИД был направлен ряд сотрудников других подразделений нашего ведомства, а также выпускники Высшей школы КГБ СССР, ранее окончившие гражданские вузы и затем получившие языковую подготовку: Гречаев, Удалов, Шитиков, Лейтан, Молодцов. Было определено, что связь Курышева с министром по всем вопросам будет осуществляться через заместителя министра — Игоря Николаевича Земского.

Несколько позже в эту группу из отдела вопреки моему желанию был направлен и я. Если говорить откровенно, то работа в так называемом «действующем резерве» мне никогда не импонировала. Но альтернативы не было. Работа по обеспечению безопасности министерства велась и раньше, но слишком малыми силами и с «дальних подступов». С созданием службы безопасности не заставили себя ждать и первые, хотя и не очень значительные, результаты.

Одним из первых «сюрпризов» министру стало то, что в процессе углубленной проверки одного из его советников, который намечался для поездки на ответственную работу в США с перспективой назначения его на должность Представителя СССР в ООН в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла, было установлено, что в действительности у него совсем другая фамилия и другие биографические данные.

Он был сыном сосланного в Сибирь в 1932 году служителя культа, что по тем временам являлось серьезным компроматом. Его без оформления соответствующих документов усыновила тетка из Ленинграда, муж которой был капитаном речного флота. В своей автобиографии об отце он писал, что тот «был всю жизнь капитаном». И все это было бы ничего. Однако выяснилось, что его второй дядя, проживавший до войны в Пятигорске, при занятии города фашистскими оккупантами вступил добровольно в немецкую полицию и принимал участие в репрессиях против советских граждан. После освобождения города нашими войсками он скрылся, а когда был пойман, его осудили за предательскую деятельность на десять лет лишения свободы. Дяде еще повезло, что его поймали не сразу.

Скрыв все это, советник вступил в партию, а по прошествии времени оказался в ближайшем окружении министра и членом коллегии министерства. Его сын по окончании МГИМО находился на дипломатической работе в одной из западноевропейских стран.

По указанию руководства главка с составленной мною справкой Курышев ознакомил И.Н. Земскова, который попросил оставить ее у него для доклада А.А. Громыко.

Несколько позже Земсков рассказал Курышеву, что министр долго читал молча справку — сначала без очков, а затем надев их. Через несколько дней он, возвращая ее Земскову, сказал, что две ночи почти не спал, вызвав этим немалую озабоченность своего домашнего окружения, и все думал, как такое могло случиться с человеком, которому он безраздельно доверял.

Кончилась эта история своеобразно. Советника без объяснения причин перевели на аналогичную должность в Историко-документальное управление. Он продолжал пользоваться столовой и буфетом для руководящего состава министерства и получал там продовольственные заказы. Никаких других санкций к нему не применили. И даже вездесущий в таких делах орган тогдашней инквизиции — партком — хранил полное молчание, видимо получив указания сверху.

Вскоре после этого случая И.Н. Земсков, возможно исполняя волю самого министра, изъявил желание лично познакомиться со всеми сотрудниками службы безопасности, включая и тех, кто работал в Седьмом отделе в здании КГБ на площади имени Ф.Э. Дзержинского.

Встреча происходила на исходе рабочего дня в кабинете М.И. Курышева в МИД. Пили кофе и хороший коньяк, который я раздобыл по поводу такого случая. Игорь Николаевич не преминул одобрить мой выбор. Для меня это было особенно лестно, поскольку он знал толк в коньяках.

Говорили о жизни и работе. Земсков, обладавший, кроме других достоинств, чувством юмора, много шутил и создал тем самым непринужденную обстановку. Позже он говорил Курышеву, с которым у него установились добрые и доверительные отношения, что его ребята ему понравились: «Это симпатичные люди с открытыми и светлыми лицами, с ними приятно иметь дело».

Но такого мнения в МИД были далеко не все. Как-то Михаил Иванович сказал мне, что ему случайно от одного из очевидцев стало известно, что один из заместителей министра в своем окружении допустил в его адрес довольно некорректное высказывание такого содержания: «Этот полкаш Куры-шев — волк в овечьей шкуре! Пуще всего бойтесь его импозантных мальчиков в белых рубашечках — тоже волки серые!» Курышев не скрывал, что был огорчен услышанным, но к этому больше не возвращался. Ему, жестоко израненному на войне солдату, было особенно обидно, что эти слова прозвучали из уст чиновника, вся жизнь которого протекала на приемах и в теплых кабинетах.

Случилось так, что в 1977 году по случаю 100-летия со дня рождения Ф.Э. Дзержинского по заказу КГБ СССР была отчеканена памятная настольная медаль с его изображением. Она вручалась довольно узкому кругу лиц, в числе которых оказалось и руководство МИД.

Михаилу Ивановичу было поручено вручить от имени Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова такие медали всем заместителям министра иностранных дел. Но получилось так, что он не успел полностью выполнить это указание и срочно по «горящей» путевке уехал в санаторий. Тогда руководство главка предложило сделать это мне, замещавшему его, и передать — а не вручить, так как Курышев по должности в МИД был советником, а я — только вторым секретарем, — медаль оставшимся и в их числе тому заместителю, который допустил вышеупомянутые высказывания в адрес Курышева и его сотрудников.

Не очень разбираясь в данном случае в уровнях служебного положения, замминистра принял медаль из моих рук и в присутствии сотрудников своего аппарата торжественно заявил:

— Прошу вас, Игорь Константинович, передать Председателю КГБ СССР товарищу Ю.В. Андропову мою глубокую признательность и благодарность за этот знак высокого внимания и заверить его, что мы — советские дипломаты — всегда плечом к плечу будем стоять в нерушимом строю с советскими чекистами на страже интересов и безопасности нашего великого государства рабочих и крестьян…

Это был классический образец фарисейства.

Я не мог, конечно, передать его слова Ю.В. Андропову, так как не был вхож к нему, и доложил о просьбе начальнику отдела генерал-майору Вячеславу Ервандовичу Кеворкову, который во время доклада, как я заметил, довольно ехидно усмехнулся, но ничего не сказал и перевел разговор на другую тему.

Начальник Седьмого отдела Вячеслав Ервандович Кеворков заслуживает того, чтобы рассказать о нем поподробнее. Коренной москвич, он с 1945 года, после окончания Военного института иностранных языков, работал в Берлине переводчиком Союзнической военной администрации в Германии. Служил в Генеральном штабе Советской Армии. В конце 50-х годов был откомандирован в КГБ СССР, где начал работать в должности оперуполномоченного в системе контрразведки. В 1969 году по прямому указанию Председателя КГБ СССР организовал секретный канал связи между руководством СССР и ФРГ и до 1982 года выполнял роль связника. В том же году в звании генерал-майора вышел в отставку и занял должность заместителя генерального директора ТАСС. С конца 1991 года возглавлял бюро ИТАР-ТАСС в Германии.

Опытный оперативный работник, В.Е. Кеворков отличался высокой культурой и блестящей эрудицией. Благодаря этим своим качествам, врожденной демократичности и добропорядочности он пользовался неизменным авторитетом и уважением в коллективе сотрудников. Долгое время был заместителем руководителя отдела, а затем его начальником.

Работая под руководством Председателя КГБ Ю.В. Андропова на канале связи высших руководителей СССР с руководством Германии в лице ее канцлера Вилли Брандта, а затем Гельмута Шмидта, В.Е. Кеворков вместе с журналистом В. Ледне-вым в немалой степени способствовал успешному ведению переговоров по подготовке и заключению московских мирных договоров, положивших конец состоянию войны в Европе. Блестяще владея немецким языком, он был ключевой фигурой этого канала с советской стороны.

Обо всем этом В.Е. Кеворков впоследствии рассказал в своей книге «Тайный канал». О существе этого дела в то время знало лишь руководство Седьмого отдела и ограниченный круг сотрудников, работавших на немецкой линии.

Однако многие годы плодотворной работы В.Е. Кеворкова под личным руководством Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова способствовали не только росту его авторитета среди лиц, осведомленных о его деятельности, но и вызывали по различным причинам недоброжелательное отношение к нему со стороны отдельных руководителей Комитета и, в частности, некоторых заместителей Председателя.

Ревниво следило за В.Е. Кеворковым во время его пребывания в столице Германской Демократической Республики и Западном Берлине и Министерство госбезопасности ГДР во главе с Эрихом Мильке. Дело в том, что партийное руководство Германской Демократической Республики не всегда одобряло многое из того, что делал в своих интересах «старший брат». Эрих Хонеккер и его предшественник Вальтер Ульбрихт имели свой собственный взгляд на судьбы немецкого народа и перспективы взаимоотношений с ФРГ. Безапелляционно считая себя «вождями всего рабочего класса Германии», они всячески старались преувеличить свою роль в исторической перспективе развития Германии и не упускали случая обострить там внутриполитическую обстановку. Это не без участия Э. Хонеккера был организован политический кризис в ФРГ, вызванный компрометацией неугодного им канцлера Вилли Брандта, пользовавшегося большим уважением и авторитетом не только в Германии, но и за ее пределами. Кончилось же все тем, что ему пришлось уйти в отставку. В подрыве позиций Брандта немалую роль сыграл внедренный в его канцелярию сотрудник МГБ ГДР капитан Гийом. Справедливости ради надо отметить, что спецслужбы этой республики немало преуспели в получении информации по всем интересующим их вопросам. Дело доходило до того, что они, как это выяснилось совсем недавно, подслушивали телефонные разговоры канцлера Гельмута Коля и знали практически чуть ли не все о внутрипартийной жизни правящей партии христианских демократов.

В упомянутой выше книге В.Е. Кеворков пишет, что в одном из разговоров по телефону правительственной связи Ю.В. Андропов сказал: «Становление наших отношений с ФРГ при использовании прямого канала между лидерами обеих стран проходило на глазах у наших немецких друзей, что не вызывало у них ничего, кроме недоверия и раздражения, в том числе и в отношении нас с Ледневым. Мои беседы с Мильке положения не изменили. Мы стали бельмом на глазу в наших отношениях с немецкими друзьями, что не может иметь место в дальнейшем. Ты не глупый человек и должен понять, что при всех ваших заслугах никто из-за вас с руководством ГДР ссориться не будет».

«Становилось очевидным, — говорит он далее, — что поступавшая систематически, прежде всего из Восточного Берлина, информация, с которой Андропов время от времени знакомил меня, о том, что у Леднева и Кеворкова в результате длительного общения с западными немцами произошло смещение политических симпатий с Востока на Запад, все же возымела свое воздействие».

На этой ноте тайный канал и прекратил свое существование.

В МИД СССР того времени обстановка была весьма своеобразной. Все было подчинено одному, возглавлявшему ему, человеку. Что приказал министр? Что скажет по этому поводу министр? Нельзя сказать, что все хозяйственное управление работало на министра, но начальник этого подразделения, пользовавшийся особым его расположением, проявлял ежедневную заботу как о нем, так и о членах его семьи, особенно жены — Лидии Дмитриевны, которая, по свидетельству очевидцев, многие десятилетия оказывала серьезное влияние на расстановку дипломатических кадров в министерстве своего мужа. К тому же она была большой любительницей принимать различного рода подношения, особенно при поездках за границу. Не случайно В.Е. Кеворков все в той же книге заметил не без юмора по этому поводу: «Ее (Л.Д. Громыко. — И.П.) нашествия на советские посольства — главным образом, в индустриально развитых странах — воспринимались сотрудниками этих представительств и их главами как стихийное бедствие, сравнимое только с многолетней засухой и неурожаем в среднеразвитой аграрной стране».

Глядя на некоторых руководителей, не дремали и подчиненные. Однажды из Управления внешней контрразведки Первого главного управления (ПГУ) поступили сведения о том, что генеральный консул в городе Сантьяго-де-Куба перед отъездом в Москву по окончании командировки незаконно присвоил, а проще говоря, украл четыре покрышки от казенных «Жигулей», упаковал их в багаж и отправил в Ленинград попутным сухогрузом. Об этом сообщалось в шифротелеграмме, поступившей и в МИД СССР. Конечно, ловля воров и воришек не входила в прямую обязанность службы безопасности, но на телеграмму надо было как-то реагировать.

Мне было предложено связаться по этому поводу с замминистра И.Н. Земсковым. Тот, как всегда, любезно принял меня — он неизменно обращался ко мне не иначе, как «тезка», — и попросил помочь министерству разобраться в этом вопросе, что я ему и пообещал.

В Ленинградское управление КГБ была направлена телеграмма: проверить с использованием рентгеновской аппаратуры наличие в багаже бывшего генконсула покрышек.

Эту телеграмму мы подготовили вместе с недавним выпускником Высшей школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского Владимиром Игоревичем Гречаевым, который и до этого довольно часто выполнял отдельные мои поручения и проявил себя как вдумчивый, исполнительный и способный работник. Он уже имел определенный жизненный опыт и производственный стаж. Был женат на очень милой и энергичной женщине. Вместе со своей женой Ирой воспитывал двоих малышей-мальчишек, больших шалунов и непосед. Благодаря своему спокойному, открытому, уравновешенному характеру и трудолюбию он быстро адаптировался в новом для него коллективе.

Через несколько дней из Ленинграда последовал ответ: сухогруз прибыл, покрышки в одном из ящиков багажа обнаружены. Об этом было сообщено Земскову. По его указанию из состава сотрудников управления кадров была создана комиссия для проведения соответствующего разбирательства.

С прибытием багажа на товарный двор Ленинградского вокзала в присутствии бывшего генерального консула и членов комиссии должно было быть произведено вскрытие багажа. Однако тот уговорил их перенести эту процедуру во внутренний двор министерства на Смоленской площади.

По приезде на место бывший генконсул попросил членов комиссии немного подождать, так как якобы намеревался еще раз встретиться по этому вопросу с кем-то из руководящих работников министерства. Ничего не подозревавшие члены комиссии вышли из пикапа покурить на свежем воздухе. А в это время автомашина неожиданно рванулась с места и скрылась за поворотом. Когда примерно через полчаса пикап возвратился, то оказалось, что один из ящиков был вскрыт, а содержимое почти полностью исчезло. Шофер таксомоторного парка объяснил, что, почувствовав приступ жажды и видя, что имеет в своем распоряжении время, решил съездить в Плотников переулок в магазин «Молоко», чтобы выпить бутылку кефира. Пока же его не было в машине, «неизвестные злоумышленники» влезли в нее, вскрыли ящик и что-то из него похитили. Обескураженные кадровики немедленно доложили об этом И.Н. Земскову.

Раздался телефонный звонок, и я получил новое задание — незамедлительно расследовать случившееся. Вместе с Гречаевым мы выехали на место происшествия, тщательно осмотрели территорию вокруг дома, где находится магазин «Молоко» в Плотниковом переулке, и обнаружили на земле во дворе и под аркой следы автомашин пикап и «Волги». Оставалось только разыскать в 6-м таксомоторном парке автомашину, на которой перевозился багаж.

Мы с Гречаевым немедленно направились туда. Под видом сотрудников МУРа мы осмотрели с ведома администрации находящиеся на открытой стоянке автомашины типа «пикап» и обнаружили ту, в которой перевозился багаж бывшего генконсула. Найдены были щепки от ящика, гвозди и обрывки кубинской газеты «Гранма». Вскрытие происходило поспешно, с использованием подручных средств в виде монтировки. К нашему огорчению, оказалось, что шофер Николаев, работавший на этой машине, находится в рейсе и прибудет в гараж, как нам сказали в диспетчерской, не раньше 23.00. Пришлось ждать его в том же пикапе. Одеты мы были легко, и поэтому как Гречаев, так и я изрядно продрогли. Наконец, Николаев появился.

Было уже поздно, все служебные кабинеты администрации таксомоторного парка были закрыты, и нам пришлось довольствоваться каким-то закутком на сцене клуба. За неимением пригодных для использования стульев я демонстративно сел на нечто подобное столу, и наша беседа началась.

Представились мы ему сотрудниками Московского уголовного розыска. Накануне я предупредил Володю, что, как «мент», буду вести себя грубовато и без какой-либо интеллигентности. При этом я рассказал ему об одном приключившемся со мной досадном случае. Несколько лет тому назад, работая в Минске, я как-то ночью разговаривал в отделении милиции с двумя задержанными валютными проститутками, не подавая вида, что в действительности меня интересуют не они, а их знакомые иностранцы. Сам был при галстуке, называл их на «вы» и угощал сигаретами. Как потом стало известно, те сразу догадались, что имеют дело не с милицией, а с сотрудником КГБ. Никаких последствий это не имело, но было хорошим уроком на будущее.

Николаев оказался довольно симпатичным парнем высокого роста. В прошлом служил в воздушно-десантных войсках. Но повел он себя крайне неоткровенно. Однако под давлением внушительной тирады на не совсем литературном языке через десять — пятнадцать минут он «сломался». Рассказал, что вся эта «операция» была подготовлена бывшим генконсулом и его сыном, как оказалось позже, преподавателем Академии МВД СССР, майором с высшим юридическим образованием. Всю дорогу от Ленинградского вокзала сын тайком на своей «Волге» сопровождал пикап до МИД, а затем они, согласно договоренности, встретились у магазина «Молоко», где один из ящиков был взломан с участием «отпрыска», после чего извлеченные из него четыре покрышки перенесли в автомашину сына генконсула. Водитель пикапа получил двести рублей. Через несколько минут Николаев уже писал объяснение. Он был настолько расстроен случившимся и деморализован, что постоянно просил разрешения выпить хотя бы глоток из бутылки портвейна, которая осталась у него в машине. Такое разрешение ему было дано, но только после написания объяснения и подписания им протокола. О случившемся с Николаевым, с учетом его искренности, мы не стали информировать администрацию таксомоторного парка.

В порядке отступления от основной темы хотелось бы отметить, что позже Володя Гречаев в своей работе, когда это было необходимо, успешно исполнял роль сотрудника милиции. Но, как правило, «благожелательного и интеллигентного». Хотя я уверен, что, если бы потребовалось, он мог бы и перевоплотиться.

О результатах проведенного расследования на следующий день утром было доложено руководству отдела и сообщено И.Н. Земскову.

Бывший генконсул никакого взыскания не получил, а был, как это и планировалось, отправлен на пенсию по возрасту. В кадрах он все бил себя в грудь и повторял: «Я имею шестнадцать благодарностей министра иностранных дел». Но сколько он украл у государства за это время, так и осталось тайной. И покрышки он так и не вернул. А его сын продолжал учить слушателей Академии МВД СССР «уму-разуму».

Однажды Курышев сообщил мне, что, по полученным из Управления внешней контрразведки данным, текст выступления А.А. Громыко на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, которая проходила в Нью-Йорке, еще до ее начала стал известен делегации Франции, а затем и Великобритании. Он поручил мне совместно с Володей Молодцовым разобраться в этом вопросе, но очень скоро стало очевидно, что очертить круг лиц, которые имели доступ к этому документу, практически невозможно. Мы оказались в тупиковой ситуации. Отдел переводов, который возглавляла некая Бабкина, был практически проходным двором. Понятно было, только одно: утечка произошла в Москве, так как в тексте выступления министра, оказавшемся у французов и англичан, отсутствовала правка, которую тот сделал во время работы над документом в самолете, направляясь в США. Вопрос о причастности кого-то из сотрудников МИД к утечке информации повис в воздухе.

Кабинет начальника службы безопасности МИД СССР в высотном здании на Смоленской площади. Из окон открывается панорама столицы. В легкой дымке виднеются кремлевские башни и колокольня Ивана Великого. Начальник службы безопасности полковник Михаил Иванович Курышев беседует с одним из сотрудников:

— Юрий Александрович, вот уже более двух месяцев тому назад мы получили из Управления внешней контрразведки Первого главного управления заслуживающую серьезного оперативного внимания информацию по советской колонии в Колумбии. Сегодня получены дополнительные сведения по этому вопросу. Ознакомившись с проделанной вами работой по сигналу, я прихожу к выводу, что вы не придали ему серьезного значения, а составленный вами план первичных мероприятий носит чисто формальный характер и страдает серьезными недостатками, и его возможная реализация, откровенно говоря, не сулит нам каких-либо перспектив на будущее. Я, конечно, принимаю во внимание вашу занятость решением других вопросов, но в любом деле надо уметь распознавать главное, наиболее существенное и именно на нем сосредоточивать основные усилия. Вам, видимо, это не удалось. Поэтому прошу передать все имеющиеся у вас материалы Игорю Константиновичу, который и займется этим вопросом. Я это изложил в своей резолюции на дополнительно поступившей информации.

— Михаил Иванович, я не буду оправдываться, так как в повседневной текучке я действительно не уделил должного внимания этому сигналу. А материалы с вашими указаниями я передам Игорю Константиновичу сегодня же.

Тут же Курышев позвонил мне в отдел по телефону оперативной связи.

— Игорь Константинович, еще в июне семьдесят пятого года Управление внешней контрразведки ПГУ передало нам информацию о фактах нарушения норм поведения советских граждан за границей отдельными сотрудниками нашего посольства в Боготе. С учетом активности спецслужб противника в Колумбии они высказывают предположение, что эти люди могли попасть в поле зрения американской разведки, а к одному из них, по всей вероятности, был сделан подход вербовочного характера. Заявлений о подобном факте со стороны кого-либо из членов советской колонии в Колумбии в адрес совпосла или работников резидентуры КГБ не поступало. Возможными объектами, по их мнению, могли быть два сотрудника и один член семьи. В поступивших в августе дополнительных материалах названа еще одна фамилия. Юрий Александрович передаст тебе эти материалы с моей резолюцией сегодня же. Прошу ознакомиться с ними и доложить мне план действий.

— Михаил Иванович, я вас понял. Но стоит ли передавать эти материалы мне? Юрий Александрович — опытный оперативный работник, под крышей работает много лет, хорошо знает МИД. Ему и карты в руки!

— Игорь Константинович, все это, конечно, так, но я полагаю, что будет лучше, если этим делом все-таки займешься лично ты. К тому же посмотришь на материалы свежим взглядом.

— Михаил Иванович, все ясно! У матросов, как говорится, нет вопросов.

— Ну вот и договорились. Желаю удачи!

Прошел еще месяц. М.И. Курышев в беседе со мной поинтересовался, что нового по Огороднику. Я подробно рассказал ему, что в рабочее время он довольно часто разъезжает на своей «Волге» по городу. По-прежнему проживает на Перекопской улице, но часто посещает квартиру отца на Краснопресненской набережной. В коммунальной квартире кроме него проживает одинокая женщина-пенсионерка. Последнее время отец там практически не появлялся, и, возможно, Огородник использует эту квартиру для встреч с любовницей, так как однажды наружное наблюдение уже фиксировало его заход туда с женщиной. Сопроводить ее по выходе тогда не удалось: бригада попала в автомобильную пробку, и все принятые меры оказались безрезультатными. Михаил Иванович дал задание при случае обязательно установить ее и продумать вопрос, нельзя ли заглянуть в окно комнаты с помощью техники с противоположного крыла дома.

Он порекомендовал обсудить этот вопрос с Николаем Петровичем Цуриным из «семерки» (так у нас называют Седьмое управление КГБ, осуществляющее наружное наблюдение), большим специалистом в данной области.

И кроме того, посоветовал подумать о составлении нового плана по делу, так как прежний уже практически выполнен, а новых обстоятельств, нуждающихся в изучении, накопилось достаточно много. А утвердим его, сказал он, у Вячеслава Ервандовича Кеворкова. Пусть план будет отдель-ским, а не службы безопасности. Это поможет нам легче выбивать «наружку» и технику.

В процессе подготовки к составлению нового плана я поинтересовался у Володи Гречаева, что он выяснил нового по дому на Краснопресненской набережной. Тот подробно доложил, что на пятом этаже этого многоэтажного дома П-образной формы, построенного в 50-е годы, находится двухкомнатная квартира с интересующей нас комнатой около 20 квадратных метров, окно у которой выходит во двор. В этой квартире прописан и до недавнего времени проживал отец Огородника. Вторую комнату, как известно, занимает одинокая женщина-пенсионерка, которая намеревается в результате проведения сложного обмена съехаться со своей дочерью, живущей где-то в районе Теплого Стана. Отец Огородника с его матерью, по всей видимости, не живет уже много лет, имеет любовницу, у которой и проживает в настоящее время. Работает он в Архиве Министерства обороны СССР на Большой Пироговской улице. Характеризуется положительно как скромный, трудолюбивый и непьющий человек. В прошлом капитан второго ранга. В настоящее время в отставке. Когда-то был адъютантом главкома Военно-Морским Флотом СССР адмирала флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова.

Похвалив его за четкий ответ, я сказал, что надо будет только проследить, кто и когда въедет в квартиру после обмена, и срочно их проверить, а также подробнее поинтересоваться, кто проживает там по соседству. Вместе с тем я спросил его, откуда он узнал, что отец Огородника был адъютантом у Николая Герасимовича Кузнецова. Гречаев сначала пошутил, что это секрет фирмы, а затем сказал, что об этом ему рассказала паспортистка ЖЭКа. Она уж очень была разговорчива. Сообщила даже, что на этой лестничной площадке — а он интересовался несколькими этажами — проживает отставной генерал, бывший военный атташе во Вьетнаме и других странах Востока. Его квартира — настоящий филиал Государственного музея искусства народов Востока. Она очень хвалила своего участкового милиционера, полагая, видимо, что Гречаев из одной с ним конторы.

Надо сказать, что подобного рода сообщение меня не особенно удивило, так как очень многие работники домоуправлений, и в их числе паспортистки, всегда оказывают заметную помощь в работе сотрудникам госбезопасности и милиции. Неплохими источниками информации бывают и сидящие летом у подъездов бабушки, которые знают о жильцах своего подъезда буквально все. Надо только расположить их к себе и вызвать доверие.

Докладывая позже Курышеву об Ольге Серовой, я сообщил ему, что после возвращения из Колумбии она с мужем рассталась и в данный момент проживает у родителей. Ее отец — главный врач одной из городских больниц. Чаще всего она встречается с Огородником на Краснопресненской набережной, и они там иногда остаются до утра. Сам он мне как-то говорил, что намеревается жениться на Серовой, но она уговорила его не торопиться с браком, так как ее развод может повредить мужу, только что поступившему на учебу в Торгово-промышленную академию. Он был вынужден согласиться с этим доводом. Есть все-таки основания полагать, что при поездках по городу на своей черной «Волге» он проверяется, ставя порой бригаду наружного наблюдения просто в затруднительное положение. Так, недавно, проезжая по метромосту, сделал правый поворот в сторону университета и сразу же неожиданно остановился. Находившаяся в машине Ольга Серова вышла из нее, и он принялся ее фотографировать. Наружному наблюдению пришлось проследовать по проспекту Вернадского мимо и оставить его без контроля. Обращает на себя также внимание, что фон, выбранный Огородником для фотографирования Ольги, не представлял никакого интереса. Значительно лучше было это сделать, проехав несколько сотен метров дальше, к смотровой площадке на Воробьевых горах, откуда на фоне утопающей в зелени излучины Москвы-реки и сказочно красивого архитектурного чуда — Новодевичьего монастыря — открывается величественная панорама столицы.

Создалось впечатление, что он сделал это преднамеренно, чтобы автомашина наружного наблюдения, с ходу выскочившая из-за поворота, сразу же попадала в объектив фотоаппарата.

Михаил Иванович сказал, что не считает себя специалистом по фотоделу, но думает, что вопрос здесь есть и за ним что-то кроется.

Забегая вперед, следует отметить, что со стороны Огородника была допущена серьезная ошибка: он действительно пытался провериться, но сделал это слишком грубо и не мог не вызвать подозрения с нашей стороны.

Из доклада руководству Второго главка:

«К середине 1976 года по сообщениям наших источников и материалам оперативно-технических мероприятий был составлен морально-психологический портрет Огородника А.Д. — объекта дела «Агроном».

Огородник Александр Дмитриевич, родился 11 ноября 1939 года в городе Севастополе в семье военнослужащего, русский, женат, детей не имеет, член КПСС с 1959 года. В 1967 году окончил Московский институт международных отношений. В 1970 году окончил аспирантуру и защитил диссертацию кандидата экономических наук. Ранее по линии КМО СССР выезжал в краткосрочные командировки в Колумбию, Коста-Рику и Болгарию. Владеет испанским и английским языками. В 1974 году возвратился из долгосрочной служебной командировки из Колумбии.

Эрудит, специалист по вопросам стран Латинской Америки, отмечается хорошее знание истории и культуры этих стран, аналитический ум, интеллигентен, не пьет, не курит. Вместе с тем крайне обостренное самолюбие, карьеризм, склонность к стяжательству, эгоизм, граничащий с эгоцентризмом, позерство, двуличие, чрезмерное увлечением женщинами.

а) В период пребывания в Колумбии при продаже служебной автомашины пытался присвоить 20–21 тысячу песо (800 долларов США);

б) корыстолюбив — за подвоз к врачу жены сотрудника посольства взял за бензин 10 песо;

в) состоял в интимных отношениях одновременно с рядом жен сотрудников совпосольства и торгового представительства (Б, Г, С и др.);

г) в совпосольстве в Боготе отчасти из-за него сложилась сложная обстановка, образовались конфликтующие между собой группировки…

В поисках выхода из положения, связанного с продажей автомашины и присвоением денег, занялся спекуляцией спиртными напитками и сигаретами через владельца бензозаправочной колонки — агента ЦРУ США и колумбийской военной разведки Урибе — брата директора Колумбийско-американского культурного центра, тоже агента ЦРУ США.

В 1974 году, находясь в Колумбии, попал в изоляцию:

а) история с продажей автомашины испортила отношения с послом;

б) получившее широкую огласку увлечение женой сотрудника торгпредства Серова разрушало обе семьи;

в) отношения с резидентурой испортились, и в конце концов она отказалась от его использования;

г) коллектив посольства выразил недоверие, не переизбрав в состав профбюро (партийного бюро)…

…Вместе с тем следует отметить нелогичность поведения резидентуры и руководства посольства. После прекращения связи с Огородником практически весь 1974 год он был вне поля зрения резидентуры и вместе с тем привлекался на последнем этапе пребывания в Колумбии в качестве курьера спецохраны, то есть имел доступ в референтуру к шифровальщикам… При отъезде из Колумбии получил положительную служебную характеристику. В ней, кстати, отмечалось: «…Огородник А.Д. дисциплинированный, исполнительный работник… за время работы в посольстве СССР в Колумбии характеризуется положительно».

В декабре 1974 года он возвратился в Москву, а в феврале 1975 года был оформлен на работу в отдел Америки Управления по планированию внешнеполитических мероприятий МИД СССР («мозговой центр» министерства, укомплектованный высоко-рангированными сотрудниками — послами, советниками) и практически получил доступ к важным секретным сведениям и документам.

В связи с серьезностью полученных в отношении Огородника материалов представляем для рассмотрения руководством Второго главного управления КГБ СССР план очередных активных мероприятий по делу…»

В соответствии с планом мероприятий по делу продолжалось активное изучение Огородника и его связей.

Однажды после беседы в моем служебном кабинете в МИД, куда я его иногда приглашал, Огородник попросил разрешения позвонить по телефону. Я разрешил ему, а сам, чтобы не выдать своего любопытства, подошел к сейфу и начал перебирать там папки с документами, делая вид, что что-то там ищу.

Он набрал номер телефона и сказал:

— Аня, здравствуй! Через двадцать минут я буду у тебя. Ты мне очень нужна!

И повесил трубку. Когда он набирал номер, я очень пожалел, что у меня нет глаз на затылке: уж очень хотелось узнать номер телефона, куда он звонил.

После его ухода я сразу же постарался прикинуть, где предположительно он может оказаться через двадцать минут с учетом того, что надо спускаться на лифте с одного из последних этажей высотного здания на Смоленской площади, затем пройти пешком до припаркованной на стоянке автомашин «Волге» и какое-то время ехать на ней до места встречи. Мысленно очерченный на плане города круг проходил примерно через точки: МГИМО, гостиница «Украина», метро «Арбатская»… Наиболее реальным почему-то казался МГИМО, хотя на то и не было достаточных оснований. Просто Огородник прежде учился в этом институте, защищал диссертацию и там могли оставаться его связи.

Вскоре в процессе наблюдения за ним была зафиксирована встреча с неизвестной молодой женщиной. Они встретились в городе. На своей автомашине он приехал вместе с ней на государственную дачу номер 9 в Серебряном Бору.

Там переоделся в спортивный костюм и около двух часов занимался переноской угля в подвал. После сравнительно непродолжительного пребывания в доме они вместе сели в автомашину, и он подвез ее к большому многоквартирному строению на улице Алексея Толстого, охраняемому сотрудниками Девятого управления КГБ СССР, то есть правительственной охраной.

Как выяснилось в процессе последующей проверки, дача номер 9 много лет принадлежала одному из известных московских градостроителей, умершему несколько лет тому назад. В настоящее время там проживает его дочь Анна Колотова, работающая в МГИМО, разведенная, по работе и в быту характеризующаяся положительно. В целях решения вопроса о возможности ее использования в изучении Огородника, выяснения их взаимоотношений, а также создания условий для последующего досмотра его личных вещей, записной книжки и проведения других оперативно-технических мероприятий мною под соответствующей легендой было проведено личное знакомство с Анной Колотовой. Легенда состояла в том, что в мою задачу как сотрудника службы безопасности якобы входит курирование по линии КГБ отдельных вопросов по МГИМО как институту, непосредственно связанному с МИД СССР.

Мы многократно встречались с ней. Выполняя возложенное на меня задание, я побывал и в уже упоминавшемся многоэтажном жилом доме по улице Алексея Толстого, где она занимала просторную квартиру, в которой проживала вместе с сыном школьного возраста. Внешне она производила неплохое впечатление вполне лояльного и порядочного человека, готового оказать посильную помощь компетентным органам в решении поставленных перед ними задач. Откровенно говоря, я очень рассчитывал на ее поддержку, наивно полагая, что именно в этой среде можно достигнуть полного взаимопонимания.

Однако постепенно я начал приходить к выводу, что первое впечатление оказалось обманчивым. Отвечая на наводящие вопросы, Колотова рассказала о своих наиболее близких знакомых, но Огородника не назвала, хотя ей и предлагалось сообщить фамилии известных ей по учебе в МГИМО лиц, недавно возвратившихся из-за границы. Вместе с тем она постоянно возвращалась к высказанному ею на одной из первых встреч предположению, что за ней кто-то постоянно следит, и говорила, что хотела бы с моей помощью разобраться с этим вопросом.

Было совершенно ясно, что Колотова лукавит, и в связи с полной бесперспективностью установления с ней доверительных отношений контакт под благовидным предлогом был прекращен. Позже с некоторым удивлением я узнал, что определенная часть жильцов домов подобного рода, особенно молодежь, в знак «уважения и признательности» за обеспечение их безопасности и спокойствия называла сотрудников Девятого управления не иначе, как «шавка обыкновенная». Нечто едва заметное в этом роде я уловил и по отношению к себе, хотя внешне это ни в чем не проявлялось. Не укрылось от моего внимания и тщательно скрываемое Колотовой желание узнать от меня нечто большее, чем ей говорилось.

На работу с этой женщиной ушло в общей сложности около полугода, и мне было жаль попусту потраченного на нее времени.

Однажды был зафиксирован телефонный разговор Огородника с неким Николаем, носивший бытовой и несколько странный характер.

Николай несколько раз игриво повторял:

— Медвежонок ты эдакий! Фу-ты ну-ты!.. Ну-ты фу-ты!..

Николаем оказался преподаватель МГИМО, а затем и Дипломатической академии МИД СССР Дымов, уже немолодой холостяк, проживающий с матерью. В процессе изучения были получены сведения о его гомосексуальных наклонностях. Такое явление, как гомосексуализм, к сожалению, периодически проявлялось в МГИМО и приводило в конечном итоге к постыдным скандалам. Как-то раз, в 70-е годы, из института было уволено и отчислено в связи с этим около двадцати преподавателей и студентов. Установление контакта с Дымовым было признано нецелесообразным: он характеризовался как скользкий и неоткровенный человек. В дальнейшем это нашло свое подтверждение, в чем я лично убедился.

Ольга Фомина, с которой Огородник познакомился в 1976 году, работала секретарем в одном из отделов Президиума Верховного Совета РСФСР. Она была незамужней женщиной, жила без отца с матерью. Он иногда посещал ее в помещении Президиума. Как впоследствии стало известно, Огородник получил практическую возможность общаться там с ответственными работникам как центральных органов, так и периферии. В одно из таких посещений он познакомился с первым секретарем обкома КПСС в одной из областей Восточной Сибири (Омской или Томской), который, будучи человеком словоохотливым, в состоявшейся беседе с симпатичным дипломатом довольно подробно рассказал о весьма плачевном состоянии сельского хозяйства области и назвал некоторые цифры.

Установить, кто именно был этим слишком разговорчивым первым секретарем обкома, нам не разрешило руководство.

Американская разведка, таким образом, получила благодаря Огороднику секретную экономическую информацию, как говорится, из первых уст.

Кроме того, была выявлена еще одна связь Огородника с Зинаидой Кирсановой, работавшей в телетайпном зале Министерства обороны СССР. Она жила в отдельной квартире с малолетней дочерью, с мужем была разведена. — Состояла в интимных отношениях с подполковником Советской Армии Виноградовым, проходившим службу на одном из важных объектов Министерства обороны СССР и имеющим жену и двоих детей. Затруднительное финансовое положение подполковника в связи со сложившейся ситуацией, требующей дополнительных расходов, при определенных обстоятельствах могло быть использовано американской разведкой.

Сестра Огородника характеризовалась отрицательно, как женщина с неуравновешенным характером. В семье происходили частые ссоры и скандалы. Под стать ей был и ее муж, преподаватель одной из военных академий, слывший человеком заносчивым, вздорным и вспыльчивым. Отношение к нему начальствующего состава академии, по всей видимости, определялось положением его дяди — всеми уважаемого Маршала Советского Союза Сергея Леонидовича Соколова, первого заместителя министра обороны СССР. Только из-за этого его, вероятно, и терпели в академии.

Позже стало известно, что от племянника маршала Огородник втемную получал некоторую информацию по военным вопросам. Так, он одним из первых узнал от него, что после смерти министра обороны СССР маршала Гречко его место займет член Политбюро Устинов. Официальное сообщение о назначении Устинова на этот пост было опубликовано в прессе только через несколько дней. Так что американские спецслужбы узнали об этом заранее. Само по себе это не бог весть какое событие, но оно не могло не повысить значимости Огородника в глазах американцев, за что и получал он свои «тридцать сребреников». Ведь информация сразу же легла на стол президента США! А это было определенным успехом ЦРУ.

Мероприятие «Сауна» было проведено в первой декаде мая 1977 года. С Огородником была заблаговременно назначена встреча. Однако к обусловленному месту он вовремя не явился, что озадачило меня и заставило изрядно понервничать: было обидно, что по пока неизвестной причине срывается важное и хорошо подготовленное оперативное мероприятие. Через полчаса я из ближайшего телефона-автомата доложил об этом Михаилу Ивановичу, который сообщил, что несколько минут назад ему позвонил Огородник и, извинившись, сказал, что неожиданно возникшие обстоятельства помешали ему вовремя прибыть на место встречи со мной. Сейчас он уже освободился и попросил в случае моего выхода на связь передать, что он будет ждать у магазина «Кулинария» на Зубовском бульваре ровно в 11.00. К указанному месту Огороднику прибыл на своей «Волге» несколько позже, и через три-четыре минуты мы были уже у бассейна «Чайка», припарковавшись там в небольшом тупике. Договорились с Огородником, что он будет ждать меня в машине, а я пойду к директору, где для нас уже приготовлены билеты в сауну. Сауна размещалась в одном из помещений с тыльной стороны комплекса.

Возвратившись через несколько минут, я обнаружил, что он вопреки нашей договоренности стоит на ступеньках лестницы у входа в вестибюль бассейна и внимательно наблюдает за проходящими мимо по Метростроевской улице автомашинами, людьми, подходящими к бассейну и сидящими на скамейках в небольшом скверике напротив входа. Там находилось несколько людей разного возраста и в их числе — молодая женщина с ребенком в коляске. Он не знал, конечно, что в коляске вместо ребенка находилась кукла.

Сделав вид, что не придаю значения тому, что он ждет меня не в машине, а у входа в вестибюль, я сказал, что билеты уже у меня и все идет по плану.

Помещение, где находилась сауна, было довольно просторным, и там без особого труда могло одновременно разместиться около двадцати человек. Оно состояло из небольшого тамбура, раздевалки, комнаты отдыха и массажной, общего зала с кухней, парной, душевой и туалета.

В сауне все шло по плану. Одна из групп уже парилась, а другая еще находилась в раздевалке. Мы с Огородником вышли оттуда последними, предварительно вместе проверив запор входной двери изнутри. Получилось так, что несколько позже в парной оказались сразу две группы. Температура была очень высокой.

Через несколько минут Огородник, ничего не сказав, неожиданно вышел из парной. По прошествии двух-трех минут вышел и я, предварительно сказав, что все должны оставаться в парильне еще некоторое время и затем выходить поодиночке. С учетом ситуации я принял решение не проходить дальше и сделать вид, что хочу принять освежающий душ. Вскоре появился Огородник, по всей видимости ходивший в раздевалку, чтобы проверить, не остался ли кто-либо там, а заодно убедиться, что дверь по-прежнему закрыта.

Не спрашивая его о причинах ухода, я сказал, что в сауне впервые, сердце у меня слабовато для таких мощных тепловых процедур. Правда, несколькими годами позже мне в силу сложившихся обстоятельств пришлось стать своеобразным профессионалом этого вида бани. В Хельсинки в одной из частных саун, выдержав все положенные испытания, я был удостоен почетного диплома «Кавалера финской бани» с соответствующими подписями и печатью.

Тут же я дал Огороднику описание «интересующего нас человека», в роли которого выступал сотрудник отдела.

После второго захода в парную обе группы расположились за столом отдельно друг от друга. Пили хорошее чешское пиво — каждая из групп имела свой сорт — и закусывали. Несмотря на то что мною была захвачена с собой изысканная для таких случаев закуска и чешский «Будвайзер», Огородник категорически отказался что-либо пить и есть, сославшись на то, что соблюдает строгую диету из-за избыточного веса.

В соседнем помещении одна из групп занялась массажем. Опытным массажистом оказался Володя Каспаров — один из сотрудников отдела, который делал это вполне профессионально. Я имитировал договоренность с ним, что он за некоторую мзду в виде пива сделает массаж и Огороднику, который с этим не без удовлетворения согласился.

Таким образом, удалось зафиксировать объект на несколько минут на одном месте, дав тем самым возможность опергруппе войти в раздевалку и заняться вещами Огородника. Во время массажа он отказался от предложенного ему небольшого бутерброда с семгой, который мне пришлось съесть самому у него на глазах.

После массажа Огородник в непринужденной обстановке познакомился с «объектом нашего интереса» и некоторое время беседовал с ним, но в дальнейшем, видимо уловив небольшой акцент в разговоре, обратил внимание на сотрудника отдела Стасиса, литовца по национальности. Интересовался у него, кто из родственников проживает в Литве и где именно. Зондировал почву для возможной поездки туда на отдых в летнее время. Попросил у него номер домашнего телефона и дал свой.

Обе компании, сделав вид, что прилично захмелели, предложили сдвинуть столы и объединиться. Появилась естественная в таких случаях (как в кинофильме «Ирония судьбы, или С легким паром») водка, и застолье приняло еще более непринужденный характер. Я тоже дал понять, что под воздействием алкоголя расслабился, но продолжал внимательно наблюдать за Огородником, причем сразу же обратил внимание, что тот, не притронувшись к бокалу налитого ему пива, незаметно, по его мнению, для окружающих допивал из чужих бокалов. В целом «вся компания» выглядела довольно естественно и даже живописно. А «массажист» с комплекцией тяжелоатлета никак не был похож на сотрудника с площади Дзержинского.

Постепенно стали расходиться. Покинули сауну и мы с Огородником.

В результате проведения мероприятия «Сауна» удалось выполнить задуманное. В частности, были обнаружены пачка денег в сумме 1000 рублей (для того времени это было довольно много) и большое количество сертификатов. При негласном досмотре автомашины были также получены заслуживающие внимания данные.

Докладывая руководству отдела о результатах проведения мероприятия, я подчеркнул, что считаю несколько странным появление у Огородника такой большой суммы денег и непонятным его поведение в сауне. Выходил в раздевалку, видимо, чтобы убедиться, что дверь закрыта изнутри, при всей его брезгливости незаметно допивал пиво из чужих бокалов, категорически отказывался от закуски. Проявил повышенный интерес к литовцу, а к «объекту нашего интереса» отнесся довольно пассивно. Поведение Огородника у входа в бассейн выдавало желание выявить возможное за ним наблюдение (что и соответствовало действительности).

Я отметил также, что действия всех участников мероприятия заслуживают самой высокой похвалы. Обстановка в сауне не могла вызвать у Огородника каких-либо подозрений.

На очередной встрече Огородник сообщил мне, что установленный им контакт, по всей видимости, развития не получит из-за отсутствия, по его мнению, интереса к нему со стороны объекта. Договорились об организации очередной «случайной» встречи, с чем тот согласился. О своем интересе к литовцу он мне ничего не сказал.

17 июня 1977 года Огородник и Ольга Фомина возвратились в Москву после отдыха на юге.

18-го и 19 июня он в основном находился дома, так как догуливал отпуск. Окна квартиры были плотно зашторены, но технические средства давали возможность видеть и слышать его. Вел он себя нервозно, мастурбировал, манипулировал с карманным фонариком, разговаривал сам с собой: «Последний раз… не хочу…»

Судя по его поведению, он не заметил, что в комнате был произведен обыск. Это не могло не радовать.

20 июня поздно вечером с помощью оперативной техники был замечен еще один тайник с контейнером. Огородник взял в руки лежавший на книжной полке фонарик, вытряхнул оттуда батарейки, снял с одной из них картонную оболочку, развинтил металлический корпус, вынул из полой его части проявленную фотопленку и с помощью настольной лампы и лупы начал читать запечатленный на ней текст. Затем повторил эту операцию в обратном порядке. В заключение включил фонарик, направил его на стену, подрегулировал фокус и выключил. И так он проделал несколько раз.

Оставшись, по-видимому, доволен, положил его на прежнее место[10].

Об обнаружении этого тайника немедленно доложили начальнику главка генерал-лейтенанту Г.Ф. Григоренко, который лично принял Николая Лейтана и внимательно выслушал все, что он рассказал об увиденном. Григоренко по согласованию с Председателем КГБ СССР Ю.В. Андроповым с учетом нервозного поведения Огородника за последние дни принял решение о реализации дела оперативной разработки. Но для окончательного решения вопроса ό его аресте необходимо было срочно ознакомиться с содержимым контейнера и пленкой.

В связи со всем этим я получил указание немедленно вызвать объект на конспиративную квартиру «Высокая», где с ним должен был встретиться и побеседовать начальник службы безопасности МИД полковник М.И. Курышев.

Быстро связавшись с Огородником по телефону, прихватив с собой бутылку марочного коньяка «Греми» и пакет трюфелей, я направился к месту встречи у выхода станции место «Смоленская».

Огородник в назначенное время на месте не появился. Не пришел он и через десять минут. Я начал проявлять беспокойство и теряться в догадках. В сложившейся ситуации данное обстоятельство не могло не тревожить, тем более что в проведении столь серьезного мероприятия были задействованы значительные силы нескольких подразделений комитета. Наконец, хоть и с большим опозданием, Огородник все же прибыл, скороговоркой сказал о каких-то причинах, на которые я даже не обратил внимания, так как был безмерно рад тому, что намеченное мероприятие теперь не может не состояться. Разговаривая на ходу о каких-то пустяках, мы вместе через подземный переход направились к месту парковки его автомашины в один из переулков на противоположной от МИД стороне Садового кольца. Вскоре мы сели в машину. Между прочим, я сам, имея «автотранспорт», постоянно удивлялся его небрежному отношению к своей «Волге». Взять хотя бы уже то, что правая передняя дверь из-за неисправности замка была заблокирована намертво. Было заметно, что Огородник не придавал значения уходу за ней. Единственное, что он делал, так это при выходе из машины на длительное время запирал специальным противоугонным устройством педали.

Само собой разумеется, я не мог рекомендовать Огороднику маршрут поездки: как правило, все находящиеся за рулем решают этот вопрос сами. К моему ужасу, он поехал кратчайшим путем от стоянки в район Белорусского вокзала, как раз мимо своего дома на Краснопресненской набережной. В его же квартире, как думалось мне, возможно, уже работала опергруппа, перефотографируя находившуюся в тайнике фотопленку, которую Огородник читал накануне вечером. Что будет, если он по какой-то причине захочет заехать домой? Симулировать неожиданные колики или приступ аппендицита? А будет ли это убедительным и естественным? Удастся ли сыграть эту роль? Одна надежда была на то, что машина попадет в поле зрения наружного наблюдения, страхующего спецгруппу, и даст сигнал тревоги. Но к счастью, пронесло: мы благополучно проехали Краснопресненскую набережную. Я незаметно вытер носовым платком выступивший на лбу холодный пот. В моей оперативной работе случалось всякое. Приходилось с риском для жизни во враждебной среде выступать даже в роли мнимого иностранца перед своим «соотечественником». Но такого еще никогда не бывало. И слава Богу, что все обошлось!

В пути Огородник по ошибке, а может быть, и намеренно, свернул несколько раньше правого поворота к дому, где находится явочная квартира, и направил машину в тупиковый переулок. Следом за ним туда же устремилась другая черная «Волга». На переднем сиденье рядом с водителем сидел какой-то напыщенный молодой субъект в белой рубашке и при галстуке. Но она быстро развернулась и выехала обратно с правым поворотом.

— Это что, наружное наблюдение? — настороженно спросил он меня.

— Александр Дмитриевич, ну что за вздор? Зачем наблюдать за мной? Просто, как и вы, он поспешил с правым поворотом. Кто не ошибается, ведь мы тоже допустили оплошность! А к тому же по физиономии видно, — пошутил я, — что это — ответственный комсомольский работник никак не ниже союзного значения: уж больно важен!

Пробормотав что-то невнятное, он выехал из тупика и затем остановил машину неподалеку от дома, где расположена конспиративная квартира.

М.И. Курышев уже был там. Он встретил нас как гостеприимный хозяин. После обмена приветствиями и несколькими фразами о проведенном отпуске и здоровье предложил располагаться как дома и приступил к деловому разговору. Я поставил на стол коньяк, рюмки и переложил в хрустальную вазу конфеты.

С сожалением пришлось констатировать, что стоявший в соседней комнате телефон по какой-то причине на работал. Мне же надо было срочно позвонить в отдел и сообщить условным текстом, что у нас все в порядке и мы находимся на месте.

Сославшись на то, что в квартире не оказалось чая, я быстро спустился в магазин, который находился на первом этаже, купил пачку чая и доложил по телефону-автомату в отдел, что время есть, обстановка спокойная и все идет по плану.

Вернувшись, застал Михаила Ивановича и Огородника за обсуждением очередного варианта встречи с так называемым «объектом нашего интереса». Вскоре все детали «предстоящего мероприятия» были уточнены, и разговор перешел на отвлеченные темы. Внешне Огородник держал себя уверенно и спокойно. Затем пили чай с коньяком и трюфелями, причем я обратил внимание на то, что Огородник брал конфеты из вазы не со своей стороны, а с противоположной, то есть с моей. Но меня это уже нисколько не удивляло. Теперь можно было с уверенностью сказать, не дожидаясь результатов проводившегося у него на квартире обыска, с кем мы в действительности имеем дело. Столь напряженная разработка неумолимо шла к своему логическому завершению. И это не могло не радовать, хотя в перспективе, как представлялось, еще могло возникнуть немало трудностей прежде, чем все полученные материалы после тщательного анализа и проверки будут переданы следственным органам, а затем в судебные инстанции. Однако, как оказалось впоследствии, трудностей на нашу долю выпало значительно больше, чем это можно было предполагать, даже будучи одаренным богатой фантазией. Но все это было потом.

Тем временем оперативная группа уже заканчивала работу на квартире Огородника. В карманном фонарике китайского производства в одной из батареек был обнаружен хитроумно замаскированный контейнер с проявленной фотопленкой, которую тут же перефотографировали. Пленка содержала инструкции американской разведки и начиналась словами:

«Дорогой С.! Благодарим за Ваш пакет в мае. Ваше краткое изложение документа «А» было очень ценным и сразу показано на высшем уровне нашего правительства… Мы хотим Вас снова поблагодарить за материалы, доставленные Вами… Информационные материалы, как всегда, рассмотрены с большим интересом. Ваша работа продолжает быть чрезвычайно важной в нашем понимании советской политики и формулировке наших подходов. Благодарим Вас за отличный выбор материалов, переданных нам в апреле, особенно за материалы о КНР и о США. Наши специалисты по информации также положительно отнеслись к Вашему решению снимать последние и самые важные части годовых отчетов…

…Лично рискуя, Вы много сделали для нас и в пользу нашего общего дела. Мы приветствуем Вас и уверяем, что всячески будем продолжать защищать Вас и поддерживать… Сообщаем Вам, что высшие инстанции тронуты Вашей поддержкой их позиции и выразили искреннюю благодарность Вам…

…Рон, Н., Москва и Центр совместно приветствуют Вас».

Из последующих «посланий» нам стало известно, что американцы сообщали ему ранее следующие финансовые данные: «В этом пакете находятся 2000 рублей, по 1000 за июнь и июль… вознаграждение (с января по июнь 1977 года) по 10 000 — итого 60 000 американских долларов. Общий итог: 319 928-92»[11].

О полученных материалах было немедленно доложено начальнику главка генерал-лейтенанту Г.Ф. Григоренко, которого с докладом и соответствующим рапортом вскоре принял Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов.

С учетом нервозности объекта, который мог обнаружить заход посторонних в его комнату, и опасности уничтожения уликовых материалов, а также принимая во внимание характер совершенного преступления, подпадающего под признаки пункта «а» статьи 64 УК РСФСР об измене Родине, было принято решение арестовать Огородника вечером 22 июня 1977 года.

Для этого немедленно был создан оперативный штаб во главе с заместителем начальника главка генерал-майором Виталием Константиновичем Бояровым.

В состав штаба вошли начальник отдела генерал-майор В.Е. Кеворков, его заместитель полковник В.И. Костыря и начальник Службы безопасности МИД полковник М.И. Курышев.

Штаб разместился в непосредственной близости от места проживания Огородника и был оборудован всеми необходимыми средствами связи.

В опергруппу по аресту Огородника, находившуюся в ведении полковника В.И. Костыри, включили также меня и представителей следственного отдела КГБ СССР во главе с полковником А.А. Кузьминым, который в свое время вел допросы американского летчика-шпиона с самолета «У-2» Пауэрса.

Было решено наружного наблюдения за Огородником в этот день не осуществлять. Я должен был встретить его вечером при въезде во двор его дома под предлогом необходимости срочно обсудить с ним детали сообщенного ему М.И. Курышевым предложения о продолжении контакта с «интересующим нас объектом», с которым его познакомили в сауне.

Во дворе дома была организована засада.

Как помнится, быстро сгустились сумерки, и наступил вечер. Во дворе стало прохладно. Через арки дома дул ветер. Создавалось впечатление, будто находишься в аэродинамической трубе. Прошел час, затем другой. Из кустов выглянул В.Е. Кеворков и как бы в поддержку кивнул: «Держись, мол, дождемся!» Одет он был легко и, судя по его виду, так же продрог, как и я.

Прошел еще час, и наконец-то под аркой блеснули фары въезжающей во двор «Волги». По номерным знакам я сразу же определил, что это Огородник. Он припарковался у забора детского сада, вышел из машины и открыл багажник. Я тут же подошел к нему и, поздоровавшись, сказал, что по просьбе Михаила Ивановича необходимо срочно обсудить предложенный ему вариант в деталях. Огородник сказал, что у него нет возражений, и попросил меня помочь ему занести в квартиру увесистые папки с материалами, как он сказал, Тихоокеанского конгресса молодежи. Я согласился. Он открыл багажник и начал перебирать там папки. Крышка багажника была открыта и скрывала руки и голову Огородника, и я еще подумал, что в таком положении — а я стоял сбоку, ближе к левой задней дверце машины, — если он что-то заподозрит, ему будет легко из пистолета или авторучки, стреляющей боевым патроном, попасть мне прямо в живот. Я пожалел, что у меня не было с собой оружия, которым я мог бы защититься или, в случае необходимости, предотвратить его бегство.

Взяв папки с документами, мы пошли к подъезду. В нескольких шагах от нас из наступившей темноты вышли двое. Это были полковник В.И. Кос-тыря и заместитель начальника отдела из Седьмого управления подполковник Н.П. Цурин. Я тут же пояснил, что это наши сотрудники, их прислал Михаил Иванович, а сам он прибудет несколько позже.

Вчетвером подошли к лифту. Первыми в кабину лифта вошли Костыря и Цурин, затем по моему приглашению туда же проследовал Огородник. Замыкающим был я. Еще на лестничной площадке, поджидая вызванную кабину лифта, я все время думал о том, что если у Огородника возникли подозрения, то он просто может не войти в кабину и, захлопнув за нами входную дверь шахты, попытаться бежать. На беду и у тех двоих не имелось при себе оружия, в то время как он, это выяснилось позже, был неплохо вооружен. При обыске в его комнате были обнаружены боевой и газовый пистолеты с комплектом патронов и стреляющая боевым патроном авторучка. Газовый пистолет был снабжен патронами с нервно-паралитическим газом и мог также стрелять отравленной ядом иглой.

Поднявшись на этаж, Огородник достал ключи от двери и начал ее открывать. Как ни старались наши «технари», мои опасения подтвердились: старый замок заело.

— Здесь кто-то был! — воскликнул он.

Я постарался его успокоить, сказав, что, видимо, приехала с юга его соседка с сыном, благо он сам мне как-то говорил об этом. Молча вошли в комнату. В помещении находились письменный стол, диван, книжный шкаф и полки, на которых размещалась большая библиотека, холодильник и несколько стульев. На тумбочке стояли телевизор и радиоприемник японского производства. Огородник зажег свет и включил радиоприемник. Сразу же пригласил всех присаживаться и предложил на выбор кофе, виски или коньяк. Костыря велел ему выключить радиоприемник: по прямой от дома Огородника до американского посольства было не многим более 500 метров, что не исключало возможности использования электронной сигнализации.

Едва успели присесть и начать разговор, как в комнату вошли сотрудники следственного отдела во главе с полковником Алексеем Александровичем Кузьминым и понятые, согласно требованиям Уголовного кодекса. Огороднику был предъявлен подписанный прокурором ордер на арест и производство обыска.

Тот заметно растерялся и сразу же обратился ко мне:

— Игорь Константинович, здесь какое-то недоразумение! Где Михаил Иванович? Пусть он подтвердит, что это нелепая ошибка!

— Александр Дмитриевич! — твердо сказал я. — Будьте мужественны! Все правильно. Михаил Иванович придет, если это будет необходимо. А сейчас вы имеете дело со следователями, которые действуют согласно закону.

После проведенного следователем личного обыска Огороднику было предложено сесть на диван. Рядом с ним вплотную расположились Костыря и Цурин. Я сел несколько поодаль.

Костыря во избежание каких-либо непредвиденных действий со стороны Огородника предложил мне сразу же убрать стоявший на журнальном столике электрический утюг и закрыть окно, что и было незамедлительно сделано. Затем, когда Цурин вышел по своим делам, я сел на его место, предварительно еще раз после следователя тщательно осмотрел пиджак Огородника и особенно его лацканы в поисках возможной ампулы с ядом, аналогичной той, которая была обнаружена при обыске у американского пилота-шпиона Пауэрса с разведывательного самолета «У-2», сбитого нашей ракетой над пригородом Свердловска много лет тому назад.

Кузьмин, обращаясь к Огороднику, спросил, как того требовали следственные действия, все ли находящиеся вещи и предметы в комнате принадлежат ему лично. Получив положительный ответ, он взял в руки лежавший на книжной полке карманный электрический фонарик китайского производства и поинтересовался:

— А это?

— Да, этот фонарик тоже мой, — ответил Огородник.

Тогда Кузьмин попросил понятых подойти ближе, извлек из фонарика батарейки типа «Марс», снял с одной из них бумажную оболочку, развинтил металлический корпус и вынул уже известную нам пленку с инструкцией американской разведки, начинающейся со слов «Дорогой С.! Благодарим за Ваш пакет в мае…».

Огородник заметно побледнел, и, хотя он напрягал силы, чтобы внешне сохранять спокойствие, ноги его стали дрожать так сильно, что он был вынужден держать их обеими руками. От уверенного в себе человека не осталось и следа.

— А это ваше? — спросил Кузьмин, показывая вынутую из батарейки пленку.

— Да! — выдохнул Огородник. — Это тоже мое!

Пытаясь совладать с собой, он постоянно сжимал руки и, видимо, при этом сорвал коросту на левой руке на месте ожога от сигареты. Рана начала кровоточить, и он попросил меня дать ему лейкопластырь, чтобы заклеить рану, сказав, что аптечка находится в ящике письменного стола.

Я нашел аптечку и пластырь иностранного производства. Но решил к его помощи не прибегать: а вдруг отравлен?

Конечно, это может показаться кому-то сомнительным, но я в тот момент думал именно так и не иначе. Мы с Костырей порекомендовали ему простейший способ — слизывать выступающую кровь языком, что он и стал делать.

Не совсем было понятно, почему Огородник все время просил, чтобы при обыске следователи все оставляли на своих местах и вещи не переставляли. Почти сразу же сообщил следователям места тайников с контейнерами в металлическом гараже у Бородинского моста, о котором мы, к сожалению, ничего не знали, так как он для своей «Волги» его практически не использовал. Дубликатом же ключа от гаража мы уже располагали, так как он находился в автомашине, когда ее досматривали у бассейна «Чайка». Два следователя и понятые сразу же выехали в указанное место.

Наконец в комнату вошел М.И. Курышев. Огородник на его появление не прореагировал· и никаких вопросов не задавал. После короткой паузы Михаил Иванович спросил:

— Александр Дмитриевич, я полагаю, что вы понимаете всю серьезность положения, в котором вы оказались? Сейчас многое будет зависеть от вас и вашей откровенности. Это лишь облегчит вашу участь!

— Скажите, а меня расстреляют? — спросил Огородник.

— Ну, я сказать этого не могу. Это ни от кого из нас не зависит. Все будет решать суд. Вот здесь многое будет зависеть лично от вас, насколько вы будете откровенны в процессе следствия и судебного разбирательства. Сейчас вы прежде всего должны определиться, по какую сторону баррикад предпочитаете находиться. Если по нашу, то вы еще можете принести нам определенную пользу и тем самым облегчить свою участь. Вы, конечно, понимаете, что под этим подразумевается?

— Да, я понимаю, но вы меня обманули! Как я теперь могу вам верить?

— Я не знаю, о чем вы говорите, но не это сейчас для вас главное. Вы согласны с моим предложением? Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать.

— Нет, вы меня обманули, и я вам не верю!

Кстати, никто из нас так и не понял, что он при этом имел в виду. Вполне вероятно, что Огородник, лихорадочно анализируя все, что предшествовало разыгравшейся с ним трагедии, как человек, в известной степени обладавший аналитическим умом, пришел к выводу, что уже с самого начала установления с ним контакта со стороны органов государственной безопасности он попал в ловушку и то, что с ним происходило потом, было всего-навсего игрой, которую он проиграл.

— Александр Дмитриевич, не торопитесь, у вас еще будет время принять единственно правильное для вас решение! Мы с вами еще эту беседу продолжим. Для этого будет время.

Курышев вышел, обыск продолжался. Внимание следователей привлек учебник по судебной медицине для юридических вузов с закладками в разделе, описывающем убийство с применением ядов и других химических препаратов. Было обнаружено также оружие, о котором уже упоминалось выше. Между листами книг довольно большой библиотеки были найдены блокнот для расшифровки полученных радиограмм, копирка для нанесения тайнописи и пленки с инструкциями американской разведки, почти в каждой из которых напоминалось о необходимости их уничтожения по прочтении. Отдельные документы были изготовлены на бумаге, быстро растворяющейся в воде. Но Огородник в силу своей самовлюбленности не мог уничтожить эти документы, так как там почти всегда присутствовали слова похвалы в его адрес. Американцы достаточно хорошо знали его личные качества, но в данном случае это обернулось трагедией для их агента.

Все это время я сидел один рядом с Огородником и внимательно наблюдал за его поведением. Погруженный в глубокое раздумье, он изредка отвечал на задаваемые ему А.А. Кузьминым вопросы по ходу проводившегося обыска. Нервная дрожь прошла, и внешне казалось, что он немного успокоился и вроде бы смирился со столь неожиданной для него трагической ситуацией. Вместе с тем было совершенно очевидно, что его мозг лихорадочно работал в поисках возможных выходов из создавшегося положения. Находившимся в комнате понятым периодически предъявлялись обнаруженные в процессе обыска относящиеся к делу вещественные доказательства, что оформлялось соответствующим протоколом. Все шло, как говорится, своим чередом, в полном соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом. Обстановка вполне позволяла мне приглядываться между делом к отдельным деталям интерьера комнаты. В книжном шкафу, который как раз находился напротив, я, будучи заядлым собирателем книг из серии «Жизнь замечательных людей», обратил внимание на только что вышедшую из печати книгу «Вашингтон», написанную доктором исторических наук профессором Н.Н. Яковлевым, известным специалистом по истории США и автором, как я узнал позже, монографии «ЦРУ против СССР». Видать, Огородник, человек обстоятельный, внимательно изучал историю страны, спецслужбам которой он продался.

Размышляя обо всем этом, я неожиданно услышал не обращенный ни к кому, как мне первоначально показалось, возглас руководившего обыском А.А. Кузьмина: «Посторонних прошу покинуть помещение!» Но затем догадался, что речь идет о представителях оперативного отдела, то есть обо мне и Н. Лейтане. Однако, зная о том, что всей операцией из находящегося поблизости оперативного штаба руководит мой непосредственный начальник В.К. Бояров, я никак не прореагировал на эти слова. Так же, следовательно, поступил и Н. Лейтан, предварительно внимательно посмотрев на меня. Прошло еще некоторое время, но просьба больше не повторялась.

Мы по-прежнему находились в непосредственной близости от Огородника, исключая возможность его самовольного передвижения по комнате. В процесс же проводившегося следователями обыска не вмешивались.

Между прочим, в последующие годы я время от времени встречался с А.А. Кузьминым. Мы с ним нередко вспоминали о той памятной для нас обоих ночи в доме на Краснопресненской набережной, и у меня сложилось впечатление, хотя мы никогда не обсуждали этот вопрос, что он испытывал определенную неловкость от того самого возгласа, предназначавшегося мне. Впрочем, это было не главной его ошибкой как руководителя обыском. Кто знает, останься я там до конца обыска — и не случилось бы того, что произошло? Но судьба распорядилась иначе.

В час ночи я был вызван в оперативный штаб, где от В.К. Боярова получил указание:

— Поезжайте домой. Завтра с утра будет много работы, и надо хорошо выспаться. Костыря уже уехал.

Во дворе меня ждала машина Седьмого управления. Ехали по пустынным, безлюдным, но еще освещенным улицам, и через какие-то 20–25 минут я был уже дома, почти, по тем временам, на самой окраине города.

Рано утром, перед отъездом на работу, как обычно в те дни, позвонил дежурному по отделу, чтобы узнать, как обстоят дела, и был ошеломлен тем, что услышал. Огородник отравился! Он мертв. Все это совершенно не укладывалось в голове. Как такое могло случиться в процессе проведения следственного мероприятия, когда все и вся до предела регламентированы Уголовно-процессуальным кодексом? У меня, юриста по образованию, это просто не укладывалось в голове. Такого невозможно было себе представить даже в дурном сне!

А произошло вот что. Уже после моего отъезда, около двух часов ночи, Огородник попросил у следователей бумагу и авторучку с тем, чтобы, как он сказал, написать объяснение на имя руководства КГБ СССР. Ему дали и то и другое, но вскоре он попросил свою лежавшую на столе авторучку, которую один из следователей, хотя и не очень тщательно, уже осматривал. После повторного, более внимательного, осмотра он разрешил ею пользоваться. Огородник, подперев голову левой рукой, начал писать:

«В Комитет государственной безопасности СССР. Объяснение.

Я, Огородник Александр Дмитриевич, признаю…»

Написав это, он задумался. Понимая, что за ним внимательно наблюдают по крайней мере два оперативных работника, находившихся в разных местах комнаты, он поочередно предложил им осмотреть батарейки от карманного фонаря, в которых тоже якобы находились интересующие нас пленки, являющиеся вещественными доказательствами.

Когда те отошли и около стола уже никого не было, он стал манипулировать автоматической ручкой, периодически сжимая ее в ладонях и перекладывая из одной руки в другую.

Неожиданно он вздрогнул, откинулся на спинку стула и захрипел. Подскочившие следователи стали лежавшей тут же металлической линейкой разжимать плотно стиснутые зубы, пытаясь обнаружить у него во рту, как они полагали, ампулу с ядом, но безуспешно. Изо рта у него начала выделяться кровавая пена. В комнате стал распространяться резкий и неприятный запах. Немедленно по рации была вызвана «скорая помощь». Буквально через несколько минут во двор дома въехали сразу две автомашины, и Огородник немедленно, в сопровождении машины наружного наблюдения, был доставлен в Институт скорой помощи имени Склифосовского. На все это ушло около двадцати минут. Бригада медицинских работников, информированная по телефону о случившемся, еще до прибытия автомашины в институт находилась в пункте оказания срочной медицинской помощи при отравлениях.

Несмотря на принятие экстренных мер, Огородник скончался, не приходя в сознание. Это произошло в четыре часа утра 22 июня, в тот самый день, когда в 1941 году началась Великая Отечественная война с фашистской Германией. На это обратили внимание участники войны М.И. Курышев и я. Нам, как и всем остальным, кто принадлежал к нашему поколению, на всю жизнь запомнилась эта дата.

Отравление агентов иностранных спецслужб при их задержании давно уже стало уделом прошлого. За последнюю четверть века из общего числа разоблаченных в России органами государственной безопасности агентов только три, не считая всем известного летчика с самолета-шпиона «У-2» Фрэнсиса Гэри Пауэрса, сбитого ракетой под Свердловском, имели в своем распоряжении яд на случай их разоблачения. Это завербованные американцами Толкачев — ведущий конструктор НИИ «Фазотрон», сотрудник ГРУ Сметанин и уже известный Огородник. У Толкачева и Огородника ампулы с ядом находились в авторучках, а у Сметанина она была вмонтирована в дужку очков.

С выходом в свет нового Уголовного кодекса Российской Федерации, где смертная казнь за разведывательную деятельность в пользу иностранного государства не предусматривается, необходимость обеспечения своей агентуры подобными средствами мгновенного перехода в мир иной, естественно, отпала.

После смерти Огородника в мыслях я часто возвращался к тому, что же все-таки побудило его принять столь роковое решение — отравиться полученным от американцев ядом. Во время ареста на прямой вопрос, расстреляют его или нет, ему сразу же было заявлено, что многое зависит прежде всего от него самого: по какую сторону баррикад он предпочтет оставаться. Лихорадочно анализируя сложившуюся ситуацию, будучи весьма неглупым человеком, он предположил, что, вероятнее всего, уже давно попал в ловушку и органы государственной безопасности располагают данными не только о его шпионской деятельности, но и о его причастности к смерти Ольги Серовой. И если даже, приняв предложение о сотрудничестве в работе против ЦРУ США, он и сможет несколько смягчить меру наказания за совершенное им предательство, то от ответственности за другое тяжкое преступление — убийство человека — ему никак не уйти. Возможно, он также не исключал, что Серова перед смертью могла что-то рассказать о нем своему отцу, а тот сообщил об этом кому следует. Или полагал, вероятно, что вскрытие трупа все-таки состоялось, хотя и против воли отца, и кое-какие вопросы при патологоанатомическом исследовании возникли. Все это не могло не обострить возникшее чувство безысходности, тем более что, получив от своих хозяев из-за рубежа «спецрезервуары», он должен был уже в принципе быть готовым к принятию решения об их использовании по назначению. Это, в частности, подтверждалось и тем, что он проявил желание пополнить запасы яда-.

К сказанному надо добавить, что, судя по наблюдениям за поведением Огородника во время проведения оперативного мероприятия под кодовым названием «Сауна», а затем и на конспиративной квартире «Высокая», он точно следовал инструкциям и советам сотрудников ЦРУ, которые, в чем нет никаких сомнений, уверяли его в том, что КГБ активно и регулярно использует транквилизаторы для оказания воздействия на состояние психики и нервной системы человека, чтобы облегчить получение скрываемых от них сведений. Не думаю, однако, что его особенно беспокоила судьба тех людей, о которых он вынужден будет давать показания в процессе следствия, если таковое состоится: ему не было дела ни до семьи секретаря ЦК КПСС Русакова, ни до мужа его сестры, ни до упоминавшегося выше секретаря обкома и многих других и он не стал бы «попусту» волноваться из-за, возможно, ожидавших их неприятностей. Любя себя больше всех, Огородник не мог смириться с мыслью о том, что все его грандиозные планы и устремления рухнули в одночасье как карточный домик и возврата к прежнему не будет уже ни при каких обстоятельствах. В этой связи и возникла мысль о смерти. Вопрос состоял лишь в том, принять ли яд сразу, пока есть реальная возможность, или умереть потом, после суда, в мучительном ожидании исполнения приговора. Невольно на память приходят отрывки из записей, сделанных им в своем дневнике: «У меня характер борца… незаурядная профессиональная подготовка и редкая по своему богатству самыми сложными событиями жизнь» или: «Я не умру дряхлеющим в постели». Что касается последней фразы, то в этом отношении Огородник был близок к истине. В дневнике упоминалось о том, что он рассчитывал прожить не более сорока лет, смерть же постигла его на два с половиной года раньше намеченного им срока.

Утром следующего дня труп Огородника, находившийся в Институте скорой помощи имени Склифосовского, где его зарегистрировали под фамилией Сидоров, перевезли по указанию свыше в морг военного госпиталя имени Н.Н. Бурденко Министерства обороны СССР. Срочно была назначена патологоанатомическая экспертиза.

Во второй половине дня по распоряжению руководства главка мы вместе с Гречаевым выехали туда. Я, уже повидавший кое-что в годы войны и прошедший курс судебной медицины в юридическом институте с посещением подобного заведения в Свердловске, и то поначалу чувствовал себя в морге не особенно уютно. Не лучшим было состояние и у бывшего выпускника МВТУ имени Баумана Володи Гречаева, хотя он, естественно, и храбрился. Пока из холодильной камеры вывозили на каталке труп, я для практики предложил Гречаеву заглянуть в общий зал морга. Трупов на покрытых кафелем анатомических столах было довольно много. Один из них выделялся абсолютно желтым кожным покровом. Володя выдержал и это испытание, хотя и побледнел немного. Наконец привезли Огородника. Мы впервые увидели его без одежды. Даже мертвый, он производил впечатление здорового и крепко сложенного человека, которого смерть застала совершенно неожиданно. Был заметен южный загар, хотя кожный покров имел несколько синюшный оттенок. На груди и животе, как полагается, свидетельство вскрытия — шов Гиппократа. На левой ноге несколько затертая, но читаемая чернильная надпись «Сидоров». Главным для нас было убедиться, что перед нами был действительно Огородник. Поинтересовались, какое время он еще может находиться в холодильной камере? Выяснилось, что из-за каких-то неполадок в оборудовании и недостаточно низкой температуры — не более двух недель. Конечно, нас это не порадовало: работа по делу, несмотря на смерть Огородника, продолжалась, и надо было по возможности иметь необходимый резерв времени.

Проведенная судебно-медицинская экспертиза дала довольно пространное и столь же туманное заключение о причинах смерти А.Д. Огородника:

«Учитывая тот факт, что гибель организма в данном случае наступила при наличии не очень резко выраженных гистоэнзимологических сдвигов (как это обычно наблюдается при отравлениях), следует, по-видимому, предположить, что летальный исход наступил либо в результате влияния быстродействующего высокотоксичного вещества, либо на неблагоприятном соматическом фоне, предшествовавшем гибели организма… Клиника умирания Огородника также не укладывается в рамки клинической картины отравления каким-либо из известных ядовитых и отравляющих веществ».

Заключение подписали авторитетные специалисты, однако было ясно, что химический состав яда установить не удалось. К слову сказать, в нашей прессе немногим позже появилась перепечатанная из американского издания разоблачительная статья о методах работы ЦРУ США, в которой говорилось о широком арсенале использующихся в их работе ядов, включая кураре и яд мало кому известной тропической ракушки.

На совещании у начальника главка были подведены итоги проделанной на квартире Огородника работы. За три часа удалось получить достаточное количество материалов, изобличающих его в сотрудничестве с ЦРУ США и измене Родине. А главное — обнаружены находившиеся в комнате и гараже тайники, копирки для нанесения тайнописи, шифротаблицы, губная помада, которой в условных местах ставились метки, и огнестрельное оружие.

К утра следующего дня сотрудники Спецуправления КГБ СССР, уже располагавшие шифротаблицей, расшифровали способы и условия связи (было обращено внимание на тщательность и аккуратность их подготовки), расписание радиопередач, около тридцати мест постановки сигналов и тайников для закладки контейнеров со шпионскими материалами.

Подтвердилось то, что служба нашей радиконтрразведки правильно определила канал связи из Франкфурта-на-Майне с февраля 1975 года.

Но предстояла еще большая и кропотливая работа по подготовке и осуществлению захвата с поличным американского разведчика, находившегося под прикрытием сотрудника посольства США в Москве, по выяснению, какую возможную роль в преступной деятельности Огородника играла каждая из его связей, и по решению многих и многих других вопросов, и прежде всего такого: как скрыть его смерть от тех, кто ни при каких обстоятельствах не должен был знать об этом.

Нам с капитаном Гречаевым досталась самая неблаговидная задача — провести беседы с родителями и близкими родственниками.

Была разработана соответствующая легенда, сущность которой состояла в том, что 22 июня Огородник якобы был обнаружен в своей квартире мертвым. Накануне его посетил неизвестный иностранец. Поскольку он являлся ответственным работником одного из важнейших управлений Министерства иностранных дел СССР, а в деле замешан иностранец, следствие будет вести КГБ СССР, который обращается к каждому из родственников с просьбой о необходимости соблюдения в тайне как факта его смерти, так и действий оперативных работников. В УпВМ МИД СССР было объявлено, что Огородник выехал в срочную служебную командировку.

Первой о смерти сына была поставлена в известность мать Огородника. Нет необходимости воспроизводить ее реакцию на это сообщение.

А.Д. Огородник. Богота, накануне вербовки

Он же во время отпуска

Пилар Суарес Баркала, сотрудница Колумбийского культурного центра и агент ЦРУ США

Дешифровальная таблица, переданная Огороднику уже в Москве

Рекомендация резидентуры по методике постановки сигнала

Схемы расположения тайника для обмена информацией, изготовленные в резидентуре ЦРУ в Москве

Расшифрованная радиограмма от ЦРУ

Поступившее от резидентуры сообщение о состоянии банковского счета Огородника

Кассеты с микропленками, спрятанные в батарейке

Личное оружие Огородника. Рядом с пистолетом авторучка, стреляющая боевым патроном

Карманный фонарь китайского производства с контейнером в виде батарейки «Марс»

Микропленки, извлеченные из контейнера

Сообщение, пришедшее Трианону уже после разоблачения

Машина Огородника и ее совершенная копия (включая вещи у заднего стекла)

Двойники Огородника и его любовницы Ольги, одетые в их личные вещи

Расположение объектов и план захвата

Марта Петерсон. Внешне милая и хрупкая девушка являлась на самом деле кадровым офицером ЦРУ, направленным в Москву специально для связи с Трианоном

В момент задержания Марта Петерсон нанесла серьезные травмы одному из сотрудников КГБ. На теле Петерсон видна рация с антенной

Содержимое контейнера, предназначенного для Огородника: драгоценности, деньги, микропленки, спецупаковка с ядом

Марта перед неопровержимыми доказательствами

Консул США в Москве господин Гросс перед контейнером для Огородника. Часы у консула и на правой, и на левой руке — вероятно, в одних из них спрятано записывающее устройство

Джек Даунинг, кличка Дункан. Офицер ЦРУ, разрабатывавший отдельные условия связи с Трианоном

Кадровые разведчики, посетившие СССР под видом сотрудников Госдепартамента США. В их задачу входил подбор места для проведения тайниковой операции

Похороны Огородника на одном из подмосковных кладбищ

Поскольку не было ясным, какая роль отводилась американцами телефонной связи с Трианоном при решении оперативных вопросов, с матерью была достигнута договоренность о круглосуточном дежурстве в ее квартире на Садово-Кудринской улице сотрудниц КГБ.

Несколько проще было с отцом. Его поставили в известность о легендированных обстоятельствах смерти сына и выразили ему соболезнование. Отец мужественно выслушал это сообщение, после чего был проинструктирован о линии поведения. Он сказал, что теперь ему многое стало ясно, но что именно — не уточнил. Учитывая его состояние, было решено к этому разговору вернуться позже. Забегая вперед, надо отметить, что пояснить сказанное им тогда он не пожелал, заявив, что обронил эти слова просто так, не вкладывая в них какого-либо смысла. Да и Бог ему судья! Трудно поверить, что отец о чем-то догадывался. Но ему не могла не показаться странной хотя бы настойчивость, которую старший сын Александр проявил для того, чтобы младший сменил фамилию Огородник на Холмогоров, мотивируя это тем, что какой-то дальний родственник по материнской линии носил эту фамилию. Или тот факт, что Александр без каких-либо объяснений после поездки за границу оставил младшему брату на хранение три тысячи рублей, сумму по тем временам весьма солидную, и, может быть, что-то еще, о чем мы уже никогда не узнаем.

Сложнее обстояло дело с сестрой Огородника и ее мужем, преподавателем одной из военных академий и племянником Маршала СССР, с которыми беседовали Удалов и Шитиков. Муж сестры сразу же без обиняков выразил сомнение по поводу сказанного ему и заявил, что не верит ни единому слову. Тем не менее с ним все же удалось достичь договоренности о сохранении в тайне сообщения, и, кроме того, ему был оставлен номер оперативного телефона, по которому он мог в любое время связаться с оперработником.

Внимание опергруппы, работавшей по делу, было обращено на неожиданный приезд из Франции в Москву некоей Чернявской, с которой Огородник поддерживал в прошлом довольно близкие отношения.

Чернявская длительное время проживала в Париже и якобы преподавала в Сорбонне. В то время мы еще не знали, действовал ли Трианон один или в группе со связником. После безуспешных попыток найти Огородника она выехала на отдых в Кутаиси. В процессе предварительного изучения было установлено, что она близко знакома с уже упоминавшейся женой секретаря ЦК КПСС Тамарой Михайловной Русаковой. Для продолжения мероприятий по ее проверке по месту отдыха вылетел заместитель начальника отдела полковник Е.Н. Винокуров. Наши опасения не подтвердились. Проведенная с ней в дальнейшем беседа ничего интересного нам не дала. Однако Чернявская была предупреждена, что без нашего согласия во Францию она не вернется. Для подстраховки через ОВИР ей был временно закрыт выезд из СССР. Осуществление договоренности с руководством ОВИР было поручено мне, что и было сделано.

Впоследствии было установлено, что Чернявская к преступной деятельности Огородника действительно никакого отношения не имела, и несколько позже она возвратилась в Париж.

Непросто было и с Николаем Дымовым, который настойчиво разыскивал Огородника.

С одной стороны, его можно было понять. 21 июня он передал Огороднику материалы Тихоокеанского конгресса молодежи, по которым тот должен был составить в кратчайшее время заключение. И вдруг — неожиданность. Огородник, даже не предупредив его хотя бы телефонным звонком, бесследно исчез. Его нет ни дома, ни в МИД, где Дымову говорили, что тот в командировке. Наблюдением было установлено, что Дымов не стал пользоваться домашним телефоном, а каждый раз звонил по телефону-автомату. Это несколько настораживало, тем более что он был наиболее близкой связью Огородника. И все-таки, несмотря на определенную угрозу, которую он собой представлял, было принято решение в какой-либо контакт с ним не вступать и ограничиться лишь наблюдением.

Определенную проблему создала нам и Ольга Фомина, так как она, одна из первых потеряв из вида Огородника, начала проявлять беспокойство. После долгих раздумий руководством было решено установить с ней оперативный контакт и на время проведения дальнейших мероприятий вывезти ее за пределы Москвы в один из пансионатов или домов отдыха КГБ СССР.

Эта работа была поручена мне и жене Удалова — капитану Эльвире Удаловой, сотруднице одного из подразделений главка.

Ольгу сообщение о смерти Огородника привело почти в шоковое состояние. И это вполне можно было понять. Жила с матерью в небольшом достатке. По окончании школы ей удалось устроиться на работу в приличное место, немного приодеться. А потом знакомство с солидным дипломатом, предложение стать его женой и уже назначенный на 5 августа день бракосочетания… Радужные мечты… И вдруг все рухнуло.

Придя в себя, она в ответах на поставленные вопросы сообщила кое-какие интересные сведения о поведении Трианона, показала места остановок во время поездок по городу на автомашине, которым она в свое время не придавала серьезного значения.

В конце концов она согласилась вместе с Удаловой выехать на некоторое время в один из домов отдыха КГБ в Московской области. Я пару раз навещал ее там для того, чтобы поддержать морально, а попутно и решить некоторые вопросы, связанные с возникшей ситуацией. Позже эта обязанность была возложена на Удалова, по его настоятельной просьбе. О том, что Удалов был патологически ревнив, знали все, и этому никто не удивился. А надо мной даже немного подшучивали.

В соответствии с планом захвата американского разведчика, работавшего с Трианоном, из числа работников Седьмого управления был подобран для использования в качестве двойника при визуальных контактах с сотрудниками ЦРУ США разведчик, который по внешним данным имел некоторое сходство с Огородником (к сожалению, только в статике, а не в динамике). Он был одет в его костюм и носил его темные очки. Роль Ольги Фоминой выполняла сотрудница наружного наблюдения. Она тоже была соответствующим образом одета — в вещи, принадлежавшие Ольге Фоминой.

Для постановки автомашины Трианона в условленных местах был подготовлен ее дубликат с аналогичными номерными знаками, дефектами корпуса и безделушками у заднего стекла.

Все развивалось по плану, как вдруг в отделе раздался телефонный звонок. Звонил муж сестры Огородника, который обрушил на дежурного гневные слова о том, что КГБ всех жестоко обманул: он только что видел на Кутузовском проспекте проезжавшую мимо машину Огородника, который был за рулем, а рядом с ним сидела его невеста Ольга Фомина!

Пришлось с ним немедленно встретиться и разъяснить существо дела. Однако было заметно, что он остался при своих убеждениях о коварстве чекистов нашего времени, и в одном из телефонных разговоров с Володей Гречаевым, состоявшемся несколько позже, даже пригрозил ему расправой.

Между тем наш двойник вместо того, чтобы набирать вес и становиться более похожим на Огородника, худел по независящим от него обстоятельствам: тяжело болел, а затем и умер его отец. Он очень переживал по этому поводу, и его можно было понять. Помочь же ему при всем желании мы ничем уже не могли.

Изучение ряда расшифрованных телеграмм для Трианона позволило сопоставить наши действия с реакцией на них американской стороны.

Так, в конце 1975 года с ним была восстановлена связь как с агентом, а затем сказано, что «КГБ к вам претензий не имеет».

Американцы по этому поводу сообщили ему следующее:

«Мы очень рады, увидев Ваш сигнал для «Сетунь»[12], это тоже принесло облегчение, — рады тому, что мы теперь можем возобновить регулярную связь, и спокойны потому, что Ваш сигнал означает, что у Вас все в порядке и что проверка в Вашей конторе закончилась. Как мы Вам много раз говорили, мы считаем, что Ваша личная безопасность и благосостояние — для нас самое важное».

В апреле 1977 года, о чем уже говорилось, было проведено легендированное мероприятие «Сауна» с мнимой группой и «объектом нашего интереса».

В ответ на информацию Трианона американцы сообщили:

«Дорогой С.! Мы с интересом читали Ваши замечания о том, что КГБ недавно установил контакт с Вами. Мы не уверены, как к этому правильно отнестись. С одной стороны, это указывает, что КГБ уверен в том, что на Вас можно положиться и Вам можно доверять. С другой стороны, это требует осторожности от Вас. Просим Вас сообщить нам как можно больше о планах КГБ использовать Вас, чтобы раскрыть ту группу, которую Вы упомянули. Кого подозревают членами группы? Как КГБ собирается «выставить» их? Можете ли дать нам дополнительные сведения о том человеке, которому Вы дали свой телефонный номер?»

Из этих сообщений вытекало, что наши действия точно попадали в цель. А их тщательная подготовка исключала возможность каких-либо просчетов с нашей стороны.

Ha следующий день я получил указание от руководства главка срочно заняться выяснением вопроса, какие именно сведения из МИД были переданы Огородником в ЦРУ США. Для этого мне было рекомендовано подготовить предложения по созданию из числа авторитетных представителей министерства специальной комиссии, которая должна в итоге своей работы составить соответствующее заключение с перечислением конкретных документов.

По согласованию с М.И. Курышевым я составил проект списка такой комиссии, которая должна была быть укомплектована сотрудниками Управления по планированию внешнеполитических мероприятий в количестве тринадцати человек. В комиссию предполагали включить не только опытных дипломатов, но и сотрудников, которые могли бы выполнять технические функции.

Я связался по телефону с заместителем министра иностранных дел И.Н. Земсковым и попросил принять меня по неотложному делу.

В назначенное время я прибыл в приемную и вскоре был принят Игорем Николаевичем. Он был в хорошем расположении духа и, как всегда, любезно принял своего тезку. Сразу же сказал, что недавно был на ленче у французского посла и имел с ним довольно интересную беседу. Разбирая принесенную ему секретарем почту, он не без гордости показал мне лично ему адресованную телеграмму члена Политбюро К.У. Черненко, которого я впопыхах перепутал с советским послом во Франции Червоненко, что его несколько огорчило, хотя он и превратил это в шутку.

Я рассказал о цели своего прихода и передал ему на рассмотрение список потенциальных членов комиссии. Игорь Николаевич долго и внимательно читал его, а затем высказал сомнение в необходимости ее укомплектования таким большим числом сотрудников. Я ответил, что если его смущает количество, то можно, в конце концов, ограничиться одиннадцатью и даже девятью работниками, но это затянет время. Земсков долго молчал, а затем, решив ничего от меня не скрывать, выразил опасение, что министр вообще не согласится на создание такой комиссии. Это меня в немалой степени удивило, хотя я и знал о том, что А.А. Громыко не жаловал нас своими симпатиями. Антипатия, естественно, была взаимной. Вопреки существовавшей в те времена традиции «беззаветно любить» членов Политбюро ЦК КПСС, у нас, по крайней мере в Службе безопасности МИД, А.А. Громыко более чем не любили, и у него даже была довольно обидная кличка, в которой отразился некоторый перекос его лица, а именно — Косорылый. Наше резко отрицательное отношение к нему не было случайностью: работая непосредственно в аппарате министерства, мы располагали более достоверными данными о его личности и «деятельности» его почтенной супруги, чем наши коллеги на площади Дзержинского.

Но, что бы там ни было, Земсков все-таки пообещал доложить министру об этом предложении Службы безопасности и заверил меня, что постарается действовать в интересующем КГБ направлении и что сам он против создания такой комиссии никаких возражений не имеет и считает предложение совершенно правильным. Чтобы дать читателям представление об его отношении к нам, приведу такой пример. Будучи неизлечимо больным (у него был рак легких) и хорошо понимая, как врач, что катастрофа может наступить в любой момент, он оставил матери конверт, который должен был быть вскрыт в случае его внезапной смерти. В находившейся там также записке было сказано, что ключи от его личного сейфа должны быть незамедлительно переданы только М.И. Курышеву, то есть начальнику Службы безопасности министерства, что и было сделано. Более красноречивого свидетельства трудно себе представить. Но это случилось значительно позже.

Через два дня И.Н. Земсков пригласил меня к себе и сообщил, что, как и было оговорено, он доложил министру предложение Службы безопасности об организации комиссии по выяснению вопроса об объеме утечки секретной информации через разоблаченного в УпВМ агента американской разведки Огородника. Однако А.А. Громыко не согласился с предложением, мотивируя это тем, что работа комиссии получит слишком большую и нежелательную огласку, и напомнил о том, что с секретным приказом по министерству об Огороднике был ознакомлен лишь ограниченный круг лиц из числа руководящего состава, а остальным по данному делу ничего не известно.

Я сразу же доложил об этом начальнику отдела, который, в свою очередь, информировал руководство главка. Все мы были уверены, что руководство главка и КГБ найдет какие-то доводы, чтобы убедить А.А. Громыко изменить свое решение. Однако этого не случилось, и узковедомственные и личные интересы одного человека взяли верх над здравым смыслом и законом.

Между собой сотрудники посмеивались над тем, что наш уважаемый Председатель Ю.В. Андропов, бывший в 50-х годах послом в Венгрии, видимо, так и не смог преодолеть барьера послушания своему бывшему начальнику — министру иностранных дел А.А. Громыко. А жаль: ведь мы могли узнать кое-что интересное, а главное — сумели бы путем проведения последующих мероприятий дезинформационного характера обезопасить наши источники информации за рубежом и несколько сгладить размеры нанесенного нашей дипломатии и стране ущерба.

Для того чтобы читателю было ясно, что автор имеет в виду, достаточно сказать: ЦРУ США внимательно изучало полученную от Трианона информацию из Москвы и передаваемые им копии секретных документов, в частности и в плане обнаружения источников информации.

В результате проведенной ими работы американцами был сделан вывод, что ряд информационных материалов исходит из министерства иностранных дел одного из небольших европейских государств, а именно Норвегии.

По рекомендации ЦРУ США местные спецслужбы проверили сотрудников министерства, в числе которых был и наш источник информации. Делалось это довольно грубовато, и наша резидентура в конце концов узнала об этом. Связь с ним пришлось временно прекратить, и лишь после нормализации обстановки она была возобновлена, естественно с соблюдением строжайшей конспирации.

Вскоре американцы снова обратили внимание местных спецслужб на то, что утечка информации из МИД продолжается. В результате проведения ими более активных и совместных с норвежцами мероприятий с использованием оперативно-технических средств источник информации был обнаружен и арестован на канале связи с советским разведчиком.

Как пишет в своей книге английский писатель и ведущий западный теоретик разведывательных проблем Кристофер Эндрю, этим источником оказалась Грета — секретарша норвежского министерства иностранных дел фрёкен Гунвар Галтунг Хаавик. Она была арестована вечером 27 января 1977 года на окраине города Осло во время передачи документов сотруднику резидентуры Александру Кирилловичу Принципалову, оказавшему при задержании отчаянное сопротивление. Через полгода она умерла в тюрьме от сердечного приступа, так и не представ перед судом. Однако она призналась, что «была русской шпионкой почти тридцать лет». Не исключено, что к ее провалу приложил руку и бывший сотрудник ПГУ предатель Олег Гордиевский.

От себя добавлю, что, не дожив до своего пятидесятилетия, несколько лет тому назад в Москве умер Саша Принципалов, с которым уже после случившейся в Осло трагедии мы в конце 80-х долго и дружно работали в столице ГДР городе Берлине. Искренне жаль их обоих.

Продолжая затронутую мною тему, замечу, что, как и следовало ожидать в связи с разоблачением информатора и нашего разведчика, разразился скандал. Норвежскими властями были объявлены персонами нон грата несколько его коллег по работе, которые вынуждены были покинуть страну пребывания. Для восстановления же наших позиций в этой стране потребовались большие усилия и очень много времени.

Несколько лет спустя я побывал в служебной командировке в Норвегии и сразу же почувствовал на себе пристальное внимание местных спецслужб. За мной почти постоянно тянулся хвост наружного наблюдения, и это неудивительно: ведь я приехал туда под своей настоящей фамилией, хорошо известной американцам, которых проинформировал обо мне Трианон, и, следовательно, и местным спецслужбам.

Однажды произошел курьезный случай. В свободное время, гуляя по городу, я в поисках нужной мне вещицы для автомашины спустился по лестнице в расположенный в подвале подземного гаража магазинчик при находившейся там же бензоколонке. Обнаружив, что ее в продаже нет, я быстро стал подниматься по лестнице наверх. Неожиданно дверь распахнулась, и сотрудница наружного наблюдения, которую я уже хорошо знал в лицо, буквально упала мне на грудь. Я с трудом подхватил ее и до сих пор удивляюсь, как устоял на ногах, ведь лестница была достаточно крутой. Мне захотелось язвительно сказать ей, что в цивилизованных странах не принято, чтобы женщины так активно бегали за мужчинами, но ограничился тем, что произнес: «Пардон, мадам». У нас-никогда не было принято обижать или дразнить сотрудников наружного наблюдения, следивших за нами, поскольку эти люди лишь выполняли свою работу.

Они даже сопровождали меня в поезде во время моей поездки в столицу соседнего государства, и я до сих пор удивляюсь, почему ни американцы, ни их коллеги в этой, стране не совершили против меня какой-либо провокации. Ведь им нетрудно было бы расправиться со мной и моим спутником в ночном экспрессе, где в соседнем вагоне ехали два сотрудника наружного наблюдения, а во всем поезде находилось лишь несколько пассажиров при единственном на весь состав проводнике.

В заключение этой главы мне хотелось бы вновь вернуться к прерванной ранее теме, касающейся министра иностранных дел СССР А.А. Громыко. Должен сказать, что чем больше узнавал я об этом человеке, тем меньше он нравился мне. Характеризуя его, достаточно упомянуть хотя бы дело его выдвиженца Шевченко, являвшегося заместителем Представителя СССР в Организации Объединенных Наций в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла. Громыко всецело доверял ему, и тот входил в состав его ближайшего окружения. Дружили и их жены. В кругу своих наиболее близких друзей, высказывавших опасения, как бы не повредили ему похождения с женщинами и постоянные пьянки, он говаривал, что, пока жив Андрей Андреевич, этого можно не опасаться!

И все, возможно, и в самом деле было бы хорошо, если бы в один прекрасный день, во время турне по Флориде, Шевченко не завербовала давно следившая за ним американская разведка, которая подставила ему до этого своего агента-женщину.

В отношении Шевченко Управление внешней контрразведки Первого главного управления давно уже имело подозрения, с которыми резидент КГБ неоднократно делился со своим руководством в неофициальных, разумеется, секретных письмах. Поскольку улики были лишь косвенными, назревало решение предпринять все возможное с тем, чтобы отозвать его в Москву и здесь силами Второго главка организовать его тщательное изучение. Но этому намерению не суждено было осуществиться. Один из друзей Шевченко, занимавший в МИД должность начальника отдела, случайно увидел на столе курировавшего его заместителя министра иностранных дел телеграмму КГБ, из которой он заключил, что к Шевченко проявляется повышенный интерес. Сразу после этого, находясь в служебной командировке в США, он рассказал о телеграмме Шевченко. Тот сообщил о ней американцам, которые, имея горький опыт с Трианоном, решили, что будет лучше, если он немедленно исчезнет, а затем попросит в США политического убежища. Так и случилось.

Верховным судом СССР на закрытом заседании было рассмотрено дело по обвинению Шевченко в измене Родине, и в процессе судебного разбирательства, в ходе которого допрашивался в качестве свидетеля и упомянутый выше начальник отдела, Шевченко был заочно вынесен смертный приговор.

Выступавший на процессе прокурор признался мне по окончании процесса, что «был бы весьма удивлен, если бы узнал, что начальник отдела МИД (имелся в виду пресловутый С. — И.П.), допрашивавшийся на судебном заседании, остался на работе в системе Министерства иностранных дел». Вопреки мнению прокурора, его не стали трогать.

Дополню сказанное выше еще одним штрихом. Как поведал мне не без юмора оперативный работник, осуществлявший контроль за входом в зал, когда секретарь судебного заседания, согласно предписанию уголовно-процессуального кодекса, объявляла: «Прошу встать! Суд идет», он вставал, но чувствовал себя несколько неловко, так как в зале находился в единственном числе, не считая прокурора и адвоката, причем самого подсудимого не было там!

Вернемся, однако, к тому, в чем многие из нас, добросовестно заблуждаясь, ошибочно истолковывали истинный характер взаимоотношений между Ю.В. Андроповым и А.А. Громыко. Как в действительности обстояло дело, мы узнаем лишь много позже из уже упомянутой книги В.Е. Кеворкова «Тайный канал». В ней среди прочих вещей повествуется и о роли Председателя КГБ Ю.В. Андропова в негласном переговорном процессе между руководителями СССР и ФРГ. Хорошо зная Ю.В. Андропова по многолетней совместной работе на канале связи, отдавая должное его дальновидности и мудрости как набирающего силы государственного деятеля и будучи знакомым и со стилем его работы, и с присущими ему недостатками, автор подчеркивает его стремление по возможности не обострять отношений с членами Политбюро ЦК КПСС, в число которых входил и А.А. Громыко. Учитывая приверженность министра иностранных дел к незыблемым постулатам марксизма-ленинизма, его непримиримость в классовой борьбе не только внутри страны, но и на международной арене и его неодобрительное отношение к существованию тайного канала, принижавшего, по его мнению, значение и возможности возглавляемого им дипломатического ведомства, Ю.В. Андропов предпочитал не портить своих взаимоотношений с А.А. Громыко. В особых случаях, когда в том возникала острая необходимость, он действовал через Л.И. Брежнева, который для последнего всегда оставался непререкаемым авторитетом. Вопрос же о создании специальной комиссии для выяснения вопроса о том, что именно из наших секретов ушло к американцам через Трианона, был явно мелковат для того, чтобы по этому поводу обращаться к Генеральному секретарю, да и Громыко сразу бы понял, от кого исходит инициатива. Вот так-то и было все.

Американцы были уверены, что с Огородником все в порядке и он по-прежнему работает на них. Он же, мертвый, работал уже на нас.

19 июля 1977 года из Франкфуртского радиоцентра ЦРУ США проследовала адресованная Трианону шифрограмма:

«274 гр. 19

32014 44730 46971 35432 74472 02517 87927 70461 21939 89994 15155 21967 78258 78258 75283 79855 62245 88382 70677 37320».

Дешифрованный текст телеграммы гласил:

«Продолжайте слушать Ваши радиопередачи для важного сообщения».

(Примечание: орфография автора сохранена.) Резолюция Г.Ф. Григоренко: «Доложено С.К. Двигуну».

Осенью 1978 года, когда я был возвращен на работу в Седьмой отдел с повышением в должности, меня неожиданно пригласил к себе начальник отдела генерал-майор Кеворков. В его кабинете находился невысокого роста человек, по внешности несколько напоминавший известного российского промышленника и мецената Савву Тимофеевича Морозова. Я сразу же узнал его: это был Юлиан Семенов, автор политических романов под общим названием «Альтернатива», «Вьетнамского дневника» и других произведений.

Вячеслав Ервандович представил меня ему и дал мне краткую характеристику как активному участнику работы по разоблачению агента американской разведки в Министерстве иностранных дел, дополнив это тем, что в годы Великой Отечественной войны я был юнгой и принимал участие в боевых действиях на Северном флоте. Беседа была непродолжительной. Юлиан Семенов много слушал и мало говорил, но хорошо запоминал все, о чем говорилось.

После этого у нас в здании на площади Дзержинского он стал появляться довольно часто — как у Кеворкова, так и у первого заместителя начальника главка Боярова, а иногда и у начальника пресс-центра КГБ генерал-майора Я.Т. Киселева.

Вскоре мы узнали о том, что Семенов написал повесть «ТАСС уполномочен заявить…», в которой в художественной форме изложил ставшие ему известными отдельные подробности разработки Огородника и захвата с поличным американской разведчицы Марты Петерсон, и опубликовал ее в журнале «Дружба народов».

Все участники мероприятий, кроме следователя Агибалова, были выведены под псевдонимами, а я — как «начальник группы полковник Игорь Трухин»[16], бывший «юнга Северного флота, а сейчас ас, истинный ас контрразведки».

Потом меня много раз спрашивали, чем можно объяснить такую высокую оценку моей деятельности, когда в книге обо мне упоминается всего несколько раз?

Приходилось объяснять, что это всего-навсего художественное произведение, а не отчет о проделанной работе. Вместе с тем я отвечал, что некоторые из эпизодов с моим участием были просто вычеркнуты строгими «цензорами» еще в гранках из-за боязни «раскрытия методов работы чекистов». Но я был не в претензии на них, так как считал, что если начальство не вычеркнуло фразу о том, что я «истинный ас контрразведки», то оно, видимо, серьезных возражений по этому поводу не имеет.

К тому времени мы познакомились с Юлианом Семеновым ближе, и у нас с ним установились дружеские отношения. Этому способствовала наша совместная работа над многосерийным телевизионным фильмом по его книге.

Необходимость создания такого телефильма диктовалась тем, что за последние годы на экранах кино и телевидения не было. показано ни одного произведения, которое рассказывало бы о том, чем же занят в настоящее время Комитет. государственной безопасности.

После того как решение о съемках телефильма было, наконец, принято, главными консультантами назначили генерал-лейтенанта В.К. Боярова и генерал-майора В.Е. Кеворкова, а консультантами — меня и сотрудника пресс-центра КГБ В.Д. Калинина. Бояров, Кеворков и Калинин были представлены в титрах под псевдонимами, а я как полковник — к тому времени мне уже присвоили это звание — под своей фамилией. Узнав об этом, я пошутил, что им-то хорошо, их не найдут, когда будут ругать за плохой телефильм, и все тумаки достанутся только мне, так как меня быстренько разыщут по фамилии. К счастью, никто меня искать не стал, хотя от фильма и не все были в восторге. Но это дело вкуса. Знаю только, что все актеры без исключения к своей работе отнеслись с большой ответственностью и немалым интересом.

Довольно часто бывая на киностудии, я ближе познакомился с ее работой и актерами, которые готовились к участию в съемках: Тихоновым, Куравлевым, Шутовым, Глузским и многими другими. Откровенно говоря, больше всех мне понравился Михаил Глузский, как человек умудренный жизненным опытом, талантливый актер, и меньше — Вячеслав Тихонов. Безусловно, он тоже весьма талантлив, но, в моем представлении, значительно прогадывал при сравнении его с колоритной фигурой В.К. Боярова (по сценарию — Константинова). Личности в нем, на мой взгляд, не чувствовалось.

Вспоминается досадный эпизод, относящийся к началу съемок телефильма. Одному из сотрудников киностудии, долгое время добивавшемуся разрешения на выезд на постоянное место жительства в Израиль и, видимо, не очень доброжелательно относившемуся к тем, кто ему в этом препятствовал, отождествляя с ними всю нашу организацию, было поручено поговорить с известным киноактером А. Калягиным и сделать ему предложение об участии в съемках. Тот якобы от предложения категорически отказался. Это, конечно, не было трагедией и тем более могло быть неправдой. Как бы ни обстояли там в действительности дела, «проситель» в Израиль все-таки уехал, скатертью ему дорога, однако неприятный осадок от его поведения остается в душе моей и по сей день.

Консультантом фильма мне довелось стать уже второй раз, правда, первый раз это было не совсем официально. В то время, еще в начале 60-х, я находился в служебной командировке в ГДР. Однажды, будучи в отпуске в Свердловске, я встретил приехавшего из Ленинграда Глеба Панфилова, с которым мы были хорошо знакомы еще с довоенных лет, так как жили в одном подъезде.

Глеб попросил меня проконсультировать его только что законченную дипломную работу — короткометражный кинофильм «Дело Курта Клаузевица» о трагической судьбе немецкого солдата, расстрелянного по приговору военно-полевого суда за гуманное отношение к раненым советским военнослужащим.

Фильм, с которым я познакомился в просмотровом зале Свердловской киностудии, мне понравился, и я сделал только два замечания об особенностях немецкого быта, которым никак не соответствовали ни перегруженная по-русски игрушками рождественная елка, ни налитые до краев бокалы шампанского. Но к сожалению, уже было поздно что-либо исправлять, и Глеб, выяснив мое мнение, уехал в Ленинград. Позже от его брата Евгения я узнал, что дипломная работа получила высокую оценку и что никто не обратил внимания на такие тонкости, которые заметил я, проживший несколько лет в Германии.

Позже я всегда радовался успехам Глеба Панфилова, который, будучи человеком талантливым, стал известным кинорежиссером.

Пожалуй, основной задачей для всех актеров, участвовавших в съемках фильма по повести Ю. Семенова, было воспроизвести образ сегодняшнего сотрудника контрразведки, но как это сделать, являлось определенной проблемой. Ни для кого не секрет, что «бойцов невидимого фронта» можно изобразить только после того, как увидишь их в натуре, прикоснешься к ним.

В этом отношении характерен один случай.

Как-то летом, перед встречей с В.К. Бояровым, у меня в кабинете в доме номер 2 на площади Дзержинского собралась группа актеров. Мы ждали Николая Николаевича Губенко, который несколько запаздывал. Окно, выходившее на юг, во внутренний двор, было распахнуто настежь. Все были легко, по-летнему одеты. Я, против обыкновения, был без пиджака, в светлой рубашке с расстегнутым воротом, при несколько приспущенном галстуке. Неожиданно дверь открылась, и в кабинет вошел Губенко, а я в это время разговаривал стоя с кем-то по телефону. Первое, что он, поздоровавшись, сказал, было:

— Смотрите, так вот он какой — сотрудник нашей контрразведки!

То есть, как следовало его понимать, самый обыкновенный деловой человек.

Долго на худсовете обсуждался вопрос, как быть с экранизацией мероприятия «Сауна». Сама тема была, безусловно, интересной, но в какой-то мере она перекликалась с известным и полюбившимся зрителям фильмом «Ирония судьбы, или С легким паром!». Это порождало беспокойство, а не вызовет ли данный эпизод улыбку и не поставит ли под сомнение правдивость сюжета. После длительных дебатов было принято решение отказаться от этого фрагмента, дабы не вызывать у телезрителя ассоциаций. А жаль.

Много дельных советов давал В.К. Бояров как главный консультант фильма. Его выступления на худсовете порой вызывали даже удивление присутствовавших глубиной анализа тех или иных ситуаций и интересными рекомендациями для актерского состава.

Значительную помощь в создании телефильма оказал директор киностудии имени Горького Евгений Николаевич Котов, имевший большой опыт в творческой деятельности.

Все были, конечно, огорчены, что талантливый режиссер Татьяна Лиознова, известная по телефильму «Семнадцать мгновений весны», категорически отказалась работать с Юлианом Семеновым над сценарием и экранизацией нового телефильма. Дело в том, что в прошлом по различным причинам — в первую очередь из-за неуступчивости, а зачастую и упрямства Юлиана, который в то время уже работал над другой Книгой, — у них сложились далеко не дружеские отношения. Рассказывали даже, что для того, чтобы заставить автора внести некоторые коррективы в сценарий, она вынуждена была закрывать его в своем кабинете на ключ, так как не верила обещаниям сделать это дома.

В процессе съемок случались и курьезы. Однажды в просмотровом зале мне показали только что отснятый эпизод с арестом Зубова (Огородника) сотрудниками КГБ у входа в его квартиру.

Мне сразу же не понравилось то, что буквально весь подъезд был заполнен переодетыми чекистами, которые якобы ремонтировали лифт, и поэтому ему пришлось подниматься пешком под их наблюдением по лестнице. Открывая дверь квартиры, он неожиданно был схвачен большой группой сотрудников, которые тут же скрутили его и повалили на пол. Из открывшейся двери появился внушительного вида чекист, непонятно как оказавшийся там.

Я сразу же забраковал этот эпизод, объяснив присутствовавшим на просмотре, что для ареста Зубова (Огородника) не было необходимости в привлечении такого количества оперативных работников, с этим вполне справились бы и два-три человека. Не нужно было также и применять по отношению к нему физическую силу. Кроме того, пребывание сотрудника КГБ в его квартире было противозаконным и сразу ставило под сомнение подлинность находившихся там вещественных доказательств, которые могли бы быть сфабрикованы и подброшены.

Директор картины пытался возражать, сказав, что для телезрителя это будет намного интереснее, да и переснимать эпизод нет никакой возможности, так как декорации уже разобраны.

По возвращении в главк я сразу же доложил об этом В.К. Боярову. Он полностью согласился со мной и в дальнейшем настоял, чтобы этот эпизод был переснят. В новом варианте эпизод выглядел более естественно: в частности, в квартире посторонних лиц уже не было.

Во время съемок эпизода у Крымского моста по первому варианту фильма обращала на себя внимание реакция прохожих. Большинство, посмотрев две-три минуты, продолжали свой путь, зато другие — любопытствующие «болельщики», назовем их так, — забыв о своих делах, буквально часами стояли у перил моста и с возвышения наблюдали, как по нескольку раз в различных вариантах снимается один из эпизодов фильма. Благодаря последней категории граждан недостатка в желающих принять участие в массовках никогда не было.

Первоначально режиссером телефильма был Игорь Шатров, известный по фильму «И это все о нем», один из немногих уцелевших в начале войны героических юнг Валаамской школы. Найти взаимопонимание с Ю. Семеновым ему, к сожалению, не удалось.

Сценарий много раз переделывался. Возникло затруднение и с исполнителем роли полковника Трухина. Сначала на эту роль был приглашен Мартиросян, снимавшийся в кинофильме «Пираты XX века». Но он оказался слишком молод, тогда как по сценарию Трухин в первоначальном варианте должен был быть участником войны. Затем на эту роль примеряли Игоря Квашу и, наконец, остановились на Засухине, но он был внешне совершенно не похож на меня (хотя, может быть, это и не было главным). Тогда было решено «объединить» Трухина с Коноваловым (М.И. Курышевым) под фамилией Макаров. А меня оставить в титрах под моей настоящей фамилией — возможно, чтобы мне не было обидно.

По роду работы в качестве консультанта мне вместе с Бояровым и Кеворковым довольно часто приходилось бывать на заседаниях художественного совета, где обсуждались наиболее сложные вопросы, связанные со съемками телефильма «ТАСС уполномочен заявить…». Не совсем удачно выглядел в роли полковника Славина Н.Н. Губенко. Чего-то в нем не хватало. Он нервничал. Ко всему прочему, видимо, прибавилось и то, что худсовет не принял предложения снимать в роли Пил ар его жену Жанну Болотову, которая по своим внешним данным мало походила на темпераментную испанку. Это его еще больше обидело, и в конце концов он отказался от дальнейшего участия в съемках телефильма. Справедливости ради надо отметить, что у Юрия Соломина Славин получился более колоритным и интересным, как это и было заложено в сюжете Юлиана Семенова. А в отношении Пилар споры на этом не закончились. Эту роль предлагали известной эстонской актрисе Кууль, но она была «забракована» в связи с тем, что у нее «не хватало стервозности», как выразилась одна из принимавших участие в заседании солидная дама. В конечном итоге остановились на кандидатуре манекенщицы из Дома моделей Вячеслава Зайцева Эльвире Зубковой, рекомендованной Вахтангом Кикабидзе, которая неплохо выглядела в этой роли, хотя и тонировалась (ее голос был заменен другим).

Мне приходилось часто встречаться с Юлианом Семеновым как на его квартире по Беговой улице, которую он называл студией, так и на даче в поселке Красная Пахра, где у него был участок земли в сосновом лесу и большой, со вкусом обставленный деревянный дом с расположенной неподалеку от него сауной, в которой одновременно могли париться до пятнадцати человек. Особенно приятно было в светлый лунный и морозный вечер выбежать из сауны и с размаху окунуться в снежный сугроб.

В квартире на Беговой у Юлиана был, как говорится, художественный беспорядок. На столе в гостиной можно было одновременно увидеть в ворохе бумаг, книг и писем стреляные гильзы, иностранные монеты, галстуки, а иногда и домашние туфли.

Юлиан был хлебосольным хозяином. На кухне — а жил он один — всегда была какая-нибудь снедь в виде большого куска осетрины горячего копчения или целого окорока. На полу — батарея различных нераспечатанных бутылок с горячительными напитками. Посуду всякий раз каждый из гостей должен был для себя мыть сам. В функции его шофера Миши входили только пополнение запасов и уборка опорожнившейся тары.

Юлиан Семенов был энциклопедически образованным человеком, обладавшим отличной памятью. К его главным достоинствам относилось и поразительное умение слушать собеседника буквально часами. Его интересовало все до мелочей: а что человек чувствует в бою в минуту смертельной опасности? О чем он думает в этот момент? Как преодолевается страх? Он расспрашивал меня и о моем участии в боевых походах, и о многом другом, пытаясь вникнуть в каждую деталь.

Как-то придя утром на работу, я был сразу же вызван к начальнику отдела В.Е. Кеворкову. Прихватив на всякий случай с собой несколько документов для доклада, через две-три минуты я был уже в его кабинете, благо он был почти рядом. У него находился заместитель начальника главка генерал-майор А.А. Казнин. Разговор, который там произошел, был полнейшей неожиданностью для меня. Мне сообщили о моем выдвижении на должность первого заместителя Председателя Комитета государственной безопасности Литовской ССР. Подчеркнув, что должность генеральская, предложили подумать и посоветоваться с женой. На последнее я обратил особое внимание, может быть, потому, что моя жена Лиана Павловна уже много лет работала начальником отдела руководящих кадров Централь-ного статистического управления СССР и знала толк в различного рода перемещениях.

Вернувшись в свой кабинет, я постарался оценить сложившуюся ситуацию. Я неплохо знал Эдуарда Эйсмунтаса, недавно назначенного Председателем КГБ Литовской ССР, по совместной работе в центральном аппарате. Это был образованный и интеллигентный человек с опытом оперативной работы, литовец по национальности. Он и внешне производил приятное впечатление. А о его жене хорошо отзывался мой младший сын Евгений, который работал под ее руководством в одном из оперативно-технических подразделений КГБ до ее ухода в отставку по выслуге лет.

Поскольку это был не приказ, а только предложение, принимать решение мне предстояло самому. Дома при обсуждении данного вопроса сразу же стало совершенно ясно, что жена ни при каких условиях уезжать из России не желает, в частности, и потому, что уже имела определенный опыт пребывания и работы за ее пределами, например, в такой родственной нам республике, какой была Белоруссия. Нельзя сказать, чтобы там к нам все относились не очень доброжелательно, но проявления национализма даже в те времена, то есть во второй половине 60-х годов, не были большой редкостью, особенно если речь шла о подборе и расстановке кадров. «Варягов», как называли граждан из других республик, в Белоруссии тоже не особенно жаловали. Разумеется, не последнюю роль в принятии нами решения сыграло незнание литовского языка, а с учетом возраста и большие трудности с перспективой его изучения. Когда-то я изучал латышский язык, но это было давно, да и едва ли он походил на литовский.

Утром следующего дня, не вдаваясь в подробности, я доложил Кеворкову и Казнину о результатах семейного совета. Они тут же согласовали и приняли решение о подготовке для утверждения руководством КГБ СССР приказа о моем назначении на должность заместителя начальника отдела, что меня вполне устраивало.

Много лет спустя мы с женой еще не раз по достоинству оценили значение принятого нами тогда решения.

Юлиан нередко встречался с Ю.В, Андроповым. Юрий Владимирович активно интересовался его творчеством. В одном из телефонных разговоров, когда Юлиан рассказал ему о том, что закончил работу над книгой «ТАСС уполномочен заявить…», намеревается опубликовать эту повесть на страницах журнала «Дружба народов» и что на ее написание ему потребовалось всего четырнадцать дней, Юрий Владимирович полушутя спросил его: «А не в ущерб ли качеству?» Семенов ответил, что книга о работе чекистов просто не может быть плохой. В одной из бесед с Юлианом Ю.В. Андропов предложил ему создать сериал художественных произведений на чекистскую тему с сохранением в ней персонажей из книги «ТАСС уполномочен заявить…» наподобие популярных в довоенное время «Записок майора Пронина». И он начал эту работу. Но уже после смерти Андропова кому-то это не понравилось, и псевдонимы были изменены, хотя вряд ли кто из читателей мог бы догадаться, кто конкретно стоит за псевдонимами Федоров, Константинов, Коновалов, Трухин и другими. «ТАСС уполномочен заявить…» был переведен на многие европейские языки и издан сначала в Югославии, Финляндии, ГДР, а затем и в других странах, включая США, где к книге был проявлен значительный интерес.

А что касается многосерийного телевизионного фильма с одноименным названием, то двадцать лет спустя в основанном когда-то Юлианом Семеновым международном ежемесячнике «Совершенно секретно» была опубликована статья его обозревателя Таисии Белоусовой «Козлы отпущения», проливающая свет на интриги, которые плелись вокруг телесериала «ТАСС уполномочен заявить…». Например, в комитете по делам Ленинских и Государственных премий заявили: «Фильм пользуется огромной популярностью, но в нем идет игра в поддавки нашей разведке, чего после XXVII съезда партии и после многих речей Михаила Сергеевича Горбачева делать нельзя».

Летом 1997 года, в годовщину создания телесериала, перед выходом на голубой экран всем известной телепередачи «Совершенно секретно», в которой участники этой операции поведали телезрителю о том, что ему известно не было, Артем Боровик сказал:

— Когда по телевизору показывали этот фильм, советская страна попросту вымирала и, как свидетельствовали милицейские сводки, уровень преступности падал почти до нулевой отметки. Поставленный по одноименному роману Юлиана Семенова фильм «ТАСС уполномочен заявить…» имел фантастический успех у телезрителя. Однако не все знают, что в основу сюжета этого телесериала была положена реальная операция советской внешней и внутренней контрразведки. Дело Трианона и без творческих прикрас воспринимается и по сей день как лихо закрученный детектив, но в течение двадцати лет эта абсолютно достоверная история находилась под грифом «Совершенно секретно»[17].

Неудивительно, что большой интерес к этому фильму проявили и сотрудники органов государственной безопасности.

Вскоре после его демонстрации я по инициативе заместителя Председателя КГБ Латвии генерал-майора Б.Ф. Васильева был приглашен в Ригу для участия в читательской конференции по книге Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить…». С Б.Ф. Васильевым меня связывали многолетние добрые и дружеские отношения. Да и побывать в городе, который я впервые увидел еще в самом конце войны, в котором служил и учился в послевоенное время и где до сих пор у меня оставались знакомые и друзья, было несомненно интересно.

Читательская конференция и мое последующее выступление перед сотрудниками Комитета, по оценке его Председателя генерал-майора Б.К. Пуго, прошли на хорошем уровне и были полезны для них. Потом в теплой и дружеской обстановке я встречался не раз с Б.Ф. Васильевым и С.В. Зукулом, с которым мы вместе учились в 101-й школе (о ней — чуть ниже), а затем несколько лет работали за границей.

Б.К. Пуго внешне произвел на меня тогда неплохое впечатление, хотя я и сомневался в том, что он, в прошлом комсомольский работник, не являясь профессионалом в нашем деле, мог бы действительно быть знающим, авторитетным руководителем на таком важном и сложном участке работы. В этом отношении он не шел ни в какое сравнение с его заместителем Б.Ф. Васильевым, много лет проработавшим в центральном аппарате КГБ СССР на руководящих должностях и имевшим, несомненно, значительно больший опыт оперативной деятельности.

Спустя несколько лет, когда я был в Риге в служебной командировке с группой сотрудников возглавлявшегося мною отдела для оказания практической помощи в организации там работы по борьбе с международным терроризмом, мои наблюдения существенно пополнились впечатлениями иного рода. Так, после моего доклада Б.К. Пуго о проделанной сотрудниками отдела работе он неожиданно в конце беседы полушутя-полусерьезно заметил, что моя поездка в Ригу имела еще одну цель — встречу со «своими людьми» — и что теперь ему будет о чем доложить своему начальству. Такого рода «откровение» в то время немало меня удивило. Достаточно много крови, без видимых на то причин, он попортил и своему заместителю Б.Ф. Васильеву. А потом Б.К. Пуго был переведен на работу в Москву, где вскоре стал министром внутренних дел СССР, принял участие в пресловутом ГКЧП — Государственном комитете по чрезвычайным происшествиям, — после чего и наступила трагическая развязка — самоубийство…

Трагически оборвалась и жизнь моего старого товарища Станислава Викторовича Зукула, ставшего по прошествии времени генерал-лейтенантом и Председателем КГБ Латвии, с которым мы простились в последний раз на перроне Московского вокзала в Риге при моем возвращении домой из очередной служебной командировки в этот город, которая тоже оказалась последней. Он погиб при неизвестных мне обстоятельствах после распада СССР. Хорошо зная его характер, я не могу исключать того, что решение уйти из жизни он принял сам. Мне от души жаль этого преданного нашему делу человека, безгранично любившего свою маленькую Латвию и ее народ. Память о себе он оставил в многосерийном телевизионном фильме «Долгая дорога в дюнах» как консультант полковник С. Зукул.

После последней поездки в Ригу меня направили по указанию руководства в Управление КГБ в город Воронеж, чтобы я прочитал там лекцию по материалам дела Огородника. Эта поездка была для меня особенно приятной, так как в этом городе жил и работал мой старый друг Сергей Савин, с которым мы вместе воевали на Баренцевом море в составе Печенгской Краснознаменной, ордена Ушакова I степени бригады торпедных катеров Северного флота. После войны он демобилизовался и уехал на родину своей жены, работал на одном из комбинатов, возглавил бригаду коммунистического труда, стал Героем Социалистического Труда. На одном из партийных съездов, делегатом которого он был, его избрали кандидатом в члены ЦК КПСС, а через несколько лет — и членом. Все это время мы периодически встречались в Москве и поддерживали переписку. Как оказалось, в Воронеже он был широко известен, имел много друзей, среди которых был и начальник КГБ, произведший на меня самое благоприятное впечатление. Это был высококвалифицированный профессионал, сочетавший высокую требовательность к себе и окружающим с отеческой заботой о подчиненных. Свое назначение на высокую должность он ознаменовал, например, тем, что построил столовую для сотрудников Управления, решив тем самым многолетнюю проблему с их питанием.

Руководство и оперативный состав Управления с большим интересом отнеслись к конкретным материалам, связанным с работой по разоблачению американского агента.

Рассказывая о своем пребывании в Воронеже, мне хотелось бы упомянуть также об интересных встречах с жителями этого города, в том числе и с С. Савиным, о посещении авиационного завода, других промышленных предприятий и, наконец, Воронежского заповедника с его бобровым питомником, где, кроме всего, состоялось мое знакомство с писателем Василием Песковым.

Следующей была поездка в Ленинград. Там меня удостоили высокой чести прочитать лекцию для сотрудников Управления по городу Ленинграду и Ленинградской области, Особого отдела Балтийского флота и Управления погранвойск КГБ СССР в Красном зале Большого дома, который я хорошо помнил с далекого детства, когда гулял с отцом по набережной Невы. На лекции присутствовали все руководители указанных выше подразделений. Зал был наполнен до отказа. Лекция, как обычно, продолжалась с небольшим перерывом более трех часов и сопровождалась демонстрацией схем проводившихся оперативных мероприятий. В течение последующих тридцати минут давались ответы на задаваемые вопросы. А потом уже были посещение Русского музея, поездки в Петродворец и Кронштадт, встречи с друзьями.

Добрые воспоминания остались у меня и от аналогичной поездки в город Свердловск, где особенно приятно было видеть в первых рядах в зале Управления КГБ своих наставников и старших товарищей, от которых в молодые годы мне довелось набираться знаний и опыта для дальнейшей работы.

Общеизвестно, что Свердловская область с ее важными предприятиями оборонной промышленности всегда являлась объектом пристального внимания американских спецслужб, что еще раз подтвердилось полетом самолета-шпиона «У-2» с Пауэрсом на борту, сбитого уральскими ракетчиками на окраине города.

Лекция и на этот раз вызвала неподдельный интерес у руководящего и оперативного состава Управления КГБ, — В этом отношении очень удачным оказался фотоснимок, сделанный оперативным фотографом. После объявления перерыва основная часть присутствовавших покинули зал. Казалось, что должны были выйти все. Однако в действительности это было не так. Около пятидесяти сотрудников, вместо того чтобы воспользоваться перерывом, окружили меня и забросали вопросами, касавшимися некоторых подробностей дела. На пленке запечатлелись как молодые, так и убеленные сединами оперативные работники, в равной степени желавшие услышать что-то новое и полезное для своей повседневной работы.

Надо сказать, что Свердловское управление, в сравнении со своими соседями, не в обиду им будь сказано, всегда отличалось более высоким уровнем профессионализма сотрудников. Возможно, что одной из причин этого являлось то, что в числе его руководителей было немало выдающихся и талантливых организаторов из числа сотрудников центрального аппарата, высланных в свое время туда из Москвы по тем или иным причинам. В их числе были уже упоминавшийся полковник С.П. Давыдов, генералы Дроздецкий, Фитин и другие, которые, опираясь на свой богатый опыт, способствовали повышению уровня работы подчиненного им коллектива и созданию определенных традиций в подходе к решению тех или иных оперативных задач.

А потом была поездка в город Каменск-Уральский, куда меня сопровождал один из моих старых друзей, начальник одного из отделов Управления полковник А. Г. Коротких. Там состоялась встреча с сотрудниками городского отдела и друзьями-ветера-нами, с которыми много лет тому назад мне неплохо работалось. Вспоминали о былых делах и тех, кого, к сожалению, уже нет в наших рядах. У нас не было никаких сомнений в том, что смерть многих из них была связана с трагедией, случившейся на атомном объекте «Маяк» осенью 1967 года. Это тогда Н.В. Тимофееву-Ресовскому, всемирно известному российскому ученому, основателю радиационной генетики и автору трудов по популяционной генетике и биологическим методам борьбы с радиоактивными загрязнениями, в прошлом многие годы работавшему на Урале, было отказано в создании там научно-исследовательского института для изучения вредного влияния радиации на человеческий организм. Те, кто принимал такое решение, не были, видимо, заинтересованы в этом. А ведь как знать, может быть, работа такого института помогла бы позже облегчить участь пострадавших при аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Вспомнили и о том, как разоблачили не без оснований подозревавшегося в принадлежности в прошлом к немецкой агентуре некоего Автандила Надаришвили, который, как оказалось, пытаясь ограбить магазин, убил сотрудника милиции. При его аресте и обыске по месту жительства мы не смогли обнаружить огнестрельного оружия, несмотря на то, что нам с оперативным шофером пришлось всю ночь до самого утра в поисках его перекопать под полом комнаты в бараке несколько кубометров земли. Позже, однако, мы нашли оружие, но в другом месте. По приговору областного суда кавказский гастролер Надаришвили был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу.

Не без юмора припомнили и то, как по экстренным сообщениям бдительных местных жителей ловили возле оборонных объектов и пионерских лагерей «вражеских шпионов и диверсантов», которые в действительности оказывались корреспондентами местных и областных газет. Процесс задержания этих людей для установления личности производил на них неизгладимое впечатление и, по всей видимости, оставался в их памяти на долгое время. Но ничего не поделаешь: такое уж было время, а мы лишь добросовестно исполняли свои обязанности. Вспомним хотя бы то, что именно в эти годы на территорию Белоруссии забрасывались группы диверсантов, о которых ліне впоследствии рассказывал один из активных участников их ликвидации, бывший белорусский партизан полковник И.В. Габа. Враги, все до единого, были убиты или захвачены во время проведения чекистско-войсковых операций в белорусских лесах. Не обошлось тогда и без жертв с нашей стороны.

Ну а что американцы? Через несколько месяцев после провала агента ЦРУ США Трианона к нашему послу в Вашингтоне обратился один из руководителей Государственного департамента, который в разговоре пытался выяснить вопрос о возможном получении информации об А. Огороднике и принятии участия в решении его дальнейшей судьбы. В Москву была направлена соответствующая телеграмма. Вскоре на нее последовал лаконичный ответ, смысл которого состоял в том, что «об Огороднике речь может идти только в прошедшем времени». А этим руководителем был не кто иной, как государственный секретарь США господин Генри Киссинджер, потерявший в лице Трианона важный источник информации.

Таким образом, вопрос о Трианоне на официальном уровне был исчерпан. Но кое-что по этому поводу и другим вопросам добавил в своей книге «Признания шпиона» словоохотливый, не всегда повествующий, как представляется, от своего собственного имени американский журналист и писатель Пит Эрли. Но об этом несколько позже.

Подводя итоги повествования о поединке контрразведки КГБ СССР с ЦРУ США, хотелось бы отметить, что успешное проведение запланированных мероприятий по изучению, разоблачению Трианона и захвату с поличным американской разведчицы Марты Петерсон, особенно на завершающем этапе, стало возможным прежде всего благодаря высокому профессионализму руководящего и оперативного состава всех принимавших в них участие оперативных подразделений. Умелое сочетание опытных в оперативном отношении кадров с молодыми, но уже получившими специальную подготовку в системе Высшей школы КГБ СССР, несомненно, дало свои положительные результаты. Активное участие молодежи в оперативных мероприятиях ускорило закрепление полученных в школе знаний в практической деятельности и приобретение опыта работы. Было получено еще одно подтверждение тому, что система подготовки кадров оперативных работников находится на достаточно высоком уровне и в значительной мере отвечает предъявляемым к ней требованиям.

Непременным условием успеха являлась и воинская дисциплина, основанная на высокой степени ответственности каждого за порученный ему участок работы.

И не случайно, что многие из принимавших активное участие в работе по этому делу тогда еще Молодых оперативных работников впоследствии стали руководителями подразделений Федеральной службы безопасности.

Всяческой похвалы заслуживает работа Седьмого управления КГБ СССР. Трудно подобрать слова, чтобы охарактеризовать самоотверженный труд сотрудников этого управления, которые всегда готовы выполнить поставленную перед ними задачу, будь то в суровую зимнюю стужу, в невыносимую жару или под проливным дождем.

Свою скромную, но весьма значительную лепту внесли работники радиоконтрразведывательной службы и других технических подразделений Комитета. И мы все отдаем им должное.

К большому сожалению, многих из них уже нет в живых. Не стало М.И. Курышева, Е.М. Расщепова, В.П. Марченко. Ушел из жизни А.А. Кузьмин.

И еще раз о работниках следственного подразделения Комитета. Трудно найти слова оправдания тому просчету следователей, принимавших участие в аресте Трианона и обыске на его квартире, в результате которого он получил возможность «выйти из игры», лишив нас тем самым перспективы получения дополнительной и весьма важной информации о работе противника с позиций его резидентуры при посольстве США в Москве, а процесс захвата на канале связи сотрудника ЦРУ был значительно осложнен.

К счастью, этот просчет не являлся характерным для общего высокого уровня работы следственного аппарата КГБ СССР и его опытных руководителей, с которыми я был хорошо знаком по роду своей работы в последующие годы. Достаточно вспомнить таких замечательных людей, как Александр Федорович Волков или Леонид Иванович Барков, которые в немалой степени способствовали не только слаженной четкой работе подчиненных им сотрудников, передавая им свой богатый профессиональный и жизненный опыт, но и дальнейшему укреплению законности и правопорядка.

Заслуживает сожаления тот факт, что значительно позже, когда ушел в отставку начальник следственного отдела генерал-майор юстиции Л.И. Барков и многие другие его соратники, один из бывших руководителей отдела, имевший прямое отношение к следственным мероприятиям по делу Огородника (не буду называть его фамилию), неожиданно для всех нас, принимавших активное участие в работе по его разоблачению, стал утверждать, что он умер не под воздействием принятого яда, а в результате некоего сердечного приступа, якобы вызванного его стрессовым состоянием.

Если говорить о смерти Огородника, как таковой, то для всех достаточно ясно, что она, мягко говоря, последовала в результате недосмотра работников следственного отдела, и в первую очередь руководителя группы, осуществлявшей его арест и проводившей обыск на его квартире. Известно, что защита чести мундира — дело, как говорится, святое. Но только в том случае, если при этом не извращаются и не подтасовываются факты. Трудно себе представить, чтобы молодой, здоровый и полный сил мужчина по возвращении домой после хорошего отдыха с любимой женщиной в солнечной Грузии и на берегу Черного моря вдруг, только что приступив к работе, мгновенно умирает в результате сердечной недостаточности или чего-то в этом роде.

— Спорить по этому вопросу можно, лишь опираясь на свидетельства очевидцев, поскольку факты — вещь упрямая. Недаром же на здании первого в истории суда в Риме были начертаны бессмертные и мудрые слова: «Для того чтобы узнать истину, надо выслушать обе стороны». Ну, о мнении, так сказать, одной стороны мы теперь уже знаем. А что говорит другая сторона?

Из книги Пита Эрли «Признания шпиона» нам уже доподлинно известно, что ЦРУ США неоднократно снабжало своих агентов, включая А. Огородника, ядом, что подтверждается, в частности, обнаружением так называемого спецрезервуара, предназначавшегося ему же и изъятого у сотрудницы резидентуры американского посольства в Москве Марты Петерсон. С этим вопросом все предельно ясно.

В пользу того, что причиной гибели Огородника стало» принятие им яда, мы можем привести, например, свидетельство полковника в отставке В.В. Молодцова, участвовавшего в задержании Трианона. Рассказывая о том, что происходило после того, как Огородник, проглотив яд, потерял сознание, он пишет:

«Сразу же по рации была вызвана «скорая помощь». Во двор дома их прибыло сразу две. Врач и сестра одной из них немедленно поднялись в квартиру. Осмотрев Огородника и поинтересовавшись причиной случившегося, он сразу же отметил, что по всем признакам у него происходит отек легких и он находится в состоянии агонии.

По указанию врача, мы положили Огородника на носилки и, быстро спустившись по лестнице, вынесли его во двор дома. Обильно выделявшаяся изо рта кровавая пена испачкала мне руки. Я вытирал их, но мне не всегда это удавалось. Когда мы положили его в автомашину, я взял испачканными высохшей пеной руками сигарету, закурил и сразу же почувствовал что-то неладное. Возникло неприятное ощущение в носоглотке, и началось головокружение. Бросив сигарету, я сел в автомашину и только через некоторое время почувствовал себя лучше.

Буквально через несколько минут мы были в центре отравлений Института скорой помощи имени Склифосовского, где нас уже ждали, и медицинский персонал сразу же включился в работу по оказанию помощи. Огородник по-прежнему был без сознания, тяжело и хрипло дышал, и изо рта обильно выделялась кровавая пена. Тут же было сделано промывание желудка, а в легкие вставлена трубка для откачивания пены. Врачи интересовались, каким ядом он отравился, с тем чтобы по возможности применить соответствующее противоядие. Но они сразу же отвергли версию о том, что это был цианистый калий. Вместе с тем они высказали предположение, что в данном случае это был скорее яд растительного происхождения, который, оказав разрушительное воздействие на кровеносную систему, быстро распадается. Огородник лежал на столе голым, и было видно, что его тело постепенно становилось синим. Как пояснили врачи, это было следствием разрушения капилляров под воздействием неизвестного им яда.

В четыре часа ночи, несмотря на предпринятые попытки спасти его, сердце Огородника остановилось, и он умер, не приходя в сознание.

В процессе оказания помощи Огороднику, а затем и в ходе вскрытия трупа, двое врачей почувствовали себя плохо и на некоторое время были вынуждены приостановить работу. По заявлению врача, производившего патолого-анатомическое исследование трупа, какой-либо патологии в сердце выявлено не было. Оно находилось в нормальном состоянии и работало еще два часа после воздействия на организм смертельной дозы яда.

Обращает на себя внимание то, что отравленная Огородником Ольга Серова тоже умерла в результате отека легких, что наводит на мысль об идентичности яда».

Дискуссию на эту тему можно было бы продолжить, используя свидетельства и других очевидцев данного трагического происшествия. Но стоит ли? Не надо быть большим специалистом в области медицины, чтобы знать, что самым главным результатом сердечной недостаточности является остановка сердца. А сердце у Огородника было что надо: ведь оно сдалось последним!

После ознакомления с историей вербовки и последующей шпионской деятельности А. Огородника у читателя возникает вполне естественный вопрос: а как в США на страницах печати отреагировали на скандальный провал в Москве агента ЦРУ Трианона и выступавшей под прикрытием вице-консула сотрудницы американской резидентуры Марты Петерсон?

Долгие годы американская пресса хранила упорное молчание, и тольйо по прошествии двадцати лет — если точнее, то в феврале 1997 года — на прилавках книжных магазинов и в киосках появилась книга известного американского журналиста и писателя Пита Эрли «Признания шпиона. Подлинная история Олдрича Эймса».

В этой книге повествуется о том, как прослуживший долгие годы в американской разведке гражданин США О. Эймс на протяжении многих лет работал на советскую разведку. Небезынтересно, что эпиграфом к своей книге П. Эрли взял не лишенную оригинальности и глубокого смысла фразу из рассказа А.П. Чехова «Дама с собачкой»: «…У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было… и другая — протекавшая тайно». Знакомство с русской литературой несомненно делает честь писателю. Однако все же вернемся к основному содержанию книги. В ней с большими подробностями описывается не только история с О. Эймсом, но и публикуются довольно обширные материалы о российских гражданах, сотрудничавших в разное время с ЦРУ и ФБР. Среди них определенное место занял и А. Огородник.

Не без подсказки ЦРУ США в ней публикуются так называемые обстоятельства вербовки Огородника американскими спецслужбами.

Забегая несколько вперед, следует отметить, что желание ЦРУ прикрыть своего ценного агента, сыгравшего значительную роль в изучении Огородника и осуществлении к нему вербовочного, подхода, вполне объяснимо. Но зачем же так беспардонно и примитивно врать? Тем более не исключая того, что книгу П. Эрли будут читать не только в США, но и в России.

Даже не обладая достаточным чувством юмора, трудно не рассмеяться, читая эти «откровения», которые, чтобы каждый смог сам убедиться, что представляют собою они, привожу дословно:

«— Я беременна! — доносился с магнитной ленты голос кричавшей на испанском женщины.

— Я позабочусь о тебе, не беспокойся, — отвечал ей мужчина на плохом испанском с сильным русским акцентом.

Такие разговоры обычно не интересуют офицеров колумбийской спецслужбы, известной под аббревиатурой ДАСС, но, когда был записан этот короткий разговор по телефону, они решили провести расследование. Женщина звонила из Мадрида и разговаривала с кем-то из сотрудников советского посольства в Боготе. Он сказал, что не может свободно говорить по телефону в посольстве, и предложил ей позвонить ему по номеру ближайшего к посольству телефона-автомата.

Позднее агенты ДАСС увидели, как Александр Дмитриевич Огородник осторожно приблизился к автомату, из которого раздавались звонки. Разговор подтвердил их предположение. Огородник находился в интимных отношениях с Пилар Санчес (имя вымышленное. — Примеч. Пита Эрли), колумбийкой, гостившей у родственников в Испании. Вскоре после возвращения Санчес домой два агента ДАСС потребовали, чтобы она представила их Огороднику. Если она и русский откажутся от сотрудничества, сведения об их связи будут разглашены, Санчес подвергнется унижениям, а Огородника отзовут в Москву. Санчес согласилась сотрудничать, но Огородник заартачился. Он сказал, что будет иметь дело только с ЦРУ. Спустя две недели Огородник и оперативный офицер ЦРУ встретились в баре делового центра Боготы.

Русский согласился шпионить на управление. В ответ ЦРУ обещало оплатить расходы Санчес на рождение ребенка, поселить ее с новорожденным в Испании и дать деньги, достаточные для открытия центра по уходу за детьми. (Пилар и ее дочь все еще руководят работой этого центра. — Примеч. Пита Эрли)».

Этот опус не выдерживает никакой критики. Во-первых, трудно себе представить женщину в возрасте Пилар Суарес, Баркала (это настоящее имя Санчес. — И.П.), у которой Огородник был разве что лишь первым мужчиной из русских, имеющей достаточный жизненный опыт, чтобы устраивать настоящую истерику по поводу беременности и пойти на столь опрометчивый шаг — позвонить своему любовнику в советское посольство, почти наверняка зная, что это может стать достоянием гласности и заинтересовать советские спецслужбы. Во-вторых, Пилар была не колумбийкой, а испанкой, к тому же дочерью богатых родителей, проживающих в Испании, так что она, рассчитывая на их поддержку, могла бы и не паниковать в данной ситуации. В-третьих, логичны ли действия Пилар, в действительности умной и образованной женщины, ставить под удар любимого ею человека, помощи от которого она ожидала? На Пилар Суарес Баркала, по свидетельству очевидцев — ее ведь довольно хорошо знали многие сотрудники советского посольства и их жены, — это совсем не похоже.

И далее. Первоначально американцы предполагали, как пишет Пит Эрли, что Огородник не кто иной, как агент КГБ или ГРУ.

«Эта точка зрения быстро изменилась, когда в информационно-аналитическом директорате прочитали, что передал агент. Советское посольство в Боготе вряд ли можно было назвать горячей дипломатической точкой, но посол постоянно знакомился с потоком телеграмм из Москвы, которые объясняли позиции Кремля по отношению к Латинской Америке и вопросам, обсуждаемым в Организации Объединенных Наций.

Материал был взрывным… Через семь месяцев после вербовки агент объявил, что его отзывают в Москву для работы в Управлении общих международных проблем Министерства иностранных дел. Это было одним из наиболее важных и хорошо охраняемых подразделений МИД. Каждый советский посол должен был представлять в министерство ежегодный отчет, анализирующий ситуацию в стране пребывания, с оценкой того, что делает посольство для достижения целей коммунизма. Через Огородника ЦРУ могло видеть мир точно таким, каким его видело советское руководство.

Огороднику выдали специальные шифр-блокноты с индивидуальным шифром. Только человек, имеющий идентичный блокнот, мог расшифровать сообщение. ЦРУ снабдило его также шпионской фотокамерой «Т-100», замаскированной под обычный тюбик губной помады, но способный делать 100 снимков…[18] Огороднику дали псевдоним Тригон… Очень скоро пришлось решать неожиданно возникшую проблему… Тригон попросил передать ему пилюлю со смертельным ядом, чтобы проглотить ее, если его схватят в Москве… ЦРУ занималось изготовлением «L» (смертельных) пилюль… В редких случаях во время Второй мировой войны их выдавали офицерам, которых посылали за линию фронта… Тригон упорно настаивал на своем, поэтому техническое подразделение ЦРУ запрятало пилюлю в зажигалку и отправило агенту. Несколько месяцев спустя Тригон дал знать, что ему нужна другая такая же пилюля, поскольку он потерял зажигалку. Управление выслало ему еще одну, запрятанную в дорогой авторучке.

В Москве Тригон стал фотографировать сотни советских дипломатических телеграмм, включая секретные донесения, написанные советским послом в Соединенных Штатах Анатолием Добрыниным и Олегом Трояновским, советским представителем при Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Материал Тригона был таким важным, что ЦРУ ввело отдельную систему его распространения. Дипломатические сообщения, которые Тригон фотографировал, переводились и дословно печатались на страницах с синим окаймлением. Они стали называться «синеполосными докладами» и доставлялись с курьером в Белый дом, Государственный департамент и Совет национальной безопасности. Было известно, что Генри Киссинджер внимательно изучал их».

Анализируя эту выдержку из книги Пита Эрли, следует сказать, что на самом деде Огородник значился в материалах ЦРУ как Трианон («трижды неизвестный»), а не Тригон, как утверждает автор. Простим, конечно, автору и неточность в наименовании Управления по планированию внешнеполитических мероприятий МИД СССР, в котором в действительности работал американский агент Трианон.

Сотрудники ЦРУ в данном конкретном случае не были столь наивными, чтобы снабдить своего агента атрибутами, которые могли бы поставить его на грань провала еще при пересечении границы по возвращении на родину, хотя отдельные из них и были соответствующим образом замаскированы. Кроме’ того, они учитывали такой важный психологический фактор, как спокойствие вновь завербованного агента. Все, что ему было необходимо для последующей работы, кроме переданного в Нью-Йорке радиоприемника «Панасоник», Трианон получил в Москве после устройства на работу в МИД при проведении тайниковых операций с сотрудниками резидентуры ЦРУ в американском посольстве.

Тогда же, после поступления от него важной и секретной документальной информации, и был решен вопрос о значительном повышении ему материального вознаграждения не только в долларах США, но и в советских рублях.

На него был также выписан паспорт на имя гражданина США на тот случай, если возникнет угроза провала и ему будет необходимо в сопровождении американцев срочно покинуть страну через советско-финляндскую границу в районе города Выборга.

Вызывает сомнение и утверждение П. Эрли о том, что фотокамера «Т-100» была замаскирована под тюбик с губной помадой. Возникает вопрос, зачем мужчине носить в кармане тюбик с чисто женской принадлежностью — губной помадой, тем более что это могло привлечь внимание его жены. Другое дело, что в некоторых случаях Трианон пользовался губной помадой для постановки сигналов, но при этом ему было совсем не обязательно постоянно держать его при себе. Такой тюбик был обнаружен на его квартире при аресте. На нем сохранились следы использования его не по назначению в виде мелких частиц песка и цемента.

В действительности же Трианон, когда еще курил, снимал фотоаппаратом, замаскированным под зажигалку. А после того как он решил серьезно заняться своим здоровьем и бросить курить, американцы снабдили его фломастером, предназначавшимся для той же цели.

Что касается «запрятанного в дорогую авторучку яда», то это была не очень распространенная у нас в те времена авторучка известной американской фирмы «Паркер», которой он и воспользовался при аресте, усыпив бдительность проводивших обыск в его комнате следователей.

Наиболее важно в конечном итоге то, что американская сторона признала неоднократную передачу своему агенту «спецрезервуаров» с ядом, при помощи одного из которых и была отравлена Ольга Серова.

Отметим также, что в книге Пита Эрли слишком явно сквозит мысль о том, что разоблачение в СССР завербованных ЦРУ США агентов из числа советских граждан — не результат кропотливой и настойчивой работы органов контрразведки СССР, а всего лишь следствие предательства завербованных советской разведкой американских граждан, имевших по роду работы доступ к такого рода информации. Не был исключением, по его мнению, и Огородник, а настоящие победы всегда одерживало только ЦРУ США и никто иной.

Изложенный же нами материал убедительно свидетельствует об обратном.

Ни в коем случае нельзя согласиться и с утверждением генерал-майора Службы внешней разведки Российской Федерации в отставке Б.А. Соломатина, опубликованным в послесловии к книге Пита Эрли «Признания шпиона», о том, что «спецслужбы применяли силовые методы, шантаж… при вербовке… Огородника…».

В результате тщательного анализа всех полученных в отношении Огородника материалов, в том числе и добытых после его ареста и смерти, общения с людьми, хорошо знавшими его, а также на основании наблюдений при довольно длительном общении с ним, у нас — участников разработки — сложилось четкое представление о том, что он в силу присущего ему эгоцентризма, гипертрофированной оценки своих личных и деловых качеств, жажды обогащения заранее был потенциально готов к тому, чтобы стать предателем. Уже в то время, когда он, сотрудник советского посольства, получал вопреки инструкциям и этическим нормам американские доллары за свои статьи и выступления, он не мог не предполагать, что за теми, кто так щедро передавал ему деньги, стояли иностранные спецслужбы. Он знал об этом со всей очевидностью и продолжал действовать в том же духе вплоть до осуществления к нему вербовочного подхода, что, в общем, его не особенно удивило. Он охотно ответил на интересующие американцев вопросы и сообщил им соответствующую информацию без всякого на него давления. Столь же охотно прошел курс специальной подготовки и с готовностью продолжил сотрудничество с ЦРУ в Москве, проявляя при этом высокую работоспособность, инициативу и находчивость. Это его просят американцы не фотографировать все документы полностью, а только наиболее важные места. Это он просит у своих хозяев две ампулы с ядом на случай своего разоблачения. Все это очень мало похоже на следствие шантажа и принуждения. Огородник был нашим убежденным идеологическим противником, долгое время искусно скрывавшим свое истинное лицо.

Когда работа над книгой была близка к завершению, 10 марта 1998 года из США пришло известие о том, что две недели тому назад от сердечного приступа умер самый известный в свое время и столь же значительный перебежчик и один из фаворитов министра иностранных дел А. Громыко Аркадий Шевченко.

Вернуться к этой теме автора побудили периодически появляющиеся в средствах массовой информации заявления некоторых безответственных оппонентов органов государственной безопасности. Эти люди по любому поводу критикуют их работу, включая и такое ее направление, как разоблачение изменников Родины и другого преступного элемента, что относится к их компетенции, и не брезгуют различного рода инсинуациями.

Не без возмущения можно было услышать по Центральному телевидению о том, например, что причиной трагической гибели жены Аркадия Шевченко Ленгины и злоключений их сына Геннадия, уволенного по понятной причине из системы Министерства иностранных дел, были их травля и другие козни со стороны органов КГБ. Это-де они, известные своей звероватостью кагэбэшники, довели Ленгину Шевченко до самоубийства.

Подобным сентенциям, как говорится, несть числа.

Справедливости ради следует рассказать, как дело обстояло в действительности, и в этой связи привести некоторые мало кому известные факты и подробности того, о чем уже упоминалось.

Аркадий Шевченко, получивший за свое предательство американское гражданство, жил в одиночестве в одном из пригородов Нью-Йорка, и о его смерти долго еще бы никто не узнал, если бы его дочь, обеспокоенная безуспешными попытками дозвониться до отца по телефону, не приехала сама на его квартиру.

Американская пресса практически обошлась лишь довольно кратким упоминанием о случившемся. Не исключено, что это связано с тем, что безнравственное, аморальное поведение Шевченко было широко известно американской общественности и не могло вызвать у нее большого интереса и тем более симпатий к нему.

Значительно большее внимание этому факту уделило наше Центральное телевидение. На экранах телевизоров были показаны кадры кинохроники, где среди ближайшего окружения А. Громыко можно было хорошо рассмотреть Аркадия Шевченко, его фотографии с симпатичной белокурой женой Ленгиной, а также в домашней обстановке с супругами Громыко. Между прочим, было упомянуто и о том, что в прошлом кто-то из корреспондентов поинтересовался у министра его мнением о бегстве в США одного из его помощников в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла по фамилии Шевченко. Тот, ничтоже сумняшеся, ответил, что такового не помнит, так как у него вообще было много разного рода помощников. Министр был, конечно, в своем амплуа! Где уж ему было запомнить какого-то «помощника», да еще в таком ранге!

В этой связи припоминается и такой ставший известным много лет спустя случай.

Во времена карибского кризиса, когда американцам было уже достоверно известно о размещении на Кубе советских ракет среднего радиуса действия, что документально подтверждалось многочисленными фотоснимками ее территории, сделанными с самолетов-разведчиков, президент США Джон Кеннеди в личной беседе с А. Громыко, не ссылаясь на имевшиеся тому подтверждения, прямо спросил его об этом. Министр дал отрицательный ответ. По свидетельству очевидцев, когда Громыко покидал место встречи и беседы с Д. Кеннеди, тот в присутствии своего ближайшего окружения вполголоса произнес: «Лживая тварь!» Возможно, в чем-то он был и прав.

Надо отметить, что Службе безопасности МИД СССР тоже довелось принимать активное участие в работе по делу предателя Шевченко, но уже в городе Москве. Всю необходимую информацию по поводу его бегства и предшествовавшему тому периоду мы сразу же получали из Управления внешней контрразведки ПГУ КГБ СССР.

В тот давний вечер 31 марта 1978 года, накануне своего бегства, Аркадий Шевченко после ужина сидел в удобном кресле в просторной гостиной своих апартаментов в Нью-Йорке и просматривал вечерние газеты. Ленгина занималась какими-то домашними делами. Откуда-то из глубины комнат приглушенно звучала спокойная музыка. Казалось, все было тихо, мирно и обыденно. А в действительности он, не вникая в суть читаемого, лихорадочно обдумывал только что полученную от приехавшего из Москвы своего давнего приятеля С. информацию о повышенном интересе к нему со стороны центрального аппарата КГБ и о разоблачении в Управлении по планированию внешнеполитических мероприятий МИД СССР агента ЦРУ США Александра Огородника, о чем знал только узкий круг руководящих работников из секретного приказа по министерству. Ему стало также известно и то, что в ближайшее время будет принято решение о его немедленном возвращении в Москву.

Шевченко лихорадочно перебирал в уме все возможные причины своего столь поспешного отзыва. Он не исключал, что КГБ стало известно, что Ленгина, дружившая с Лидией Дмитриевной Громыко, давно занималась спекуляцией. Она покупала в Нью-Йорке женские меховые изделия и антикварные вещи, привозила их сама, а чаще пересылала через других жене министра для последующей перепродажи в Москве по основательно завышенным ценам. Дипломат не раз предостерегал по этому поводу свою взбалмошную и потерявшую чувство меры жену. Но та, не наделенная большим умом, и слышать ни о чем не хотела. Она была абсолютно уверена в том, что все без исключения жены наживаются на командировках своих мужей за границу. Переубедить ее было совершенно невозможно, а определенные неприятности в этой связи и упреки, но не более того, можно было ожидать в любое время. Ему уже хватало и того, что сам был не безгрешен во многих отношениях.

Но эта версия как-то не вязалась с его положением и покровительством со стороны министра и члена Политбюро А. Громыко. Он уже более двух лет сотрудничал с ЦРУ США, и причина была, скорее всего, именно в этом. КГБ, возможно, что-то пронюхал через своих людей в американских спецслужбах о его подозрительных контактах. Он впервые в жизни, будучи в совершенно трезвом состоянии, ощутил настоящий страх. Ведь в этом случае министр за него уже не заступник. А что полагается за содеянное, он знал совершенно точно. По этому вопросу у него уже давно были разговоры с сотрудниками ЦРУ, но каждый раз они успокаивали его и уговаривали не торопиться с принятием решения об обращении к властям с просьбой о предоставлении ему политического убежища. Особенно настораживал предстоящий отзыв в Москву. Сегодня он уже договорился об экстренной встрече со своими «партнерами» на находившейся в этом же доме конспиративной квартире.

Когда Ленгина уже спала, он неожиданно встал и вышел из квартиры. Быстро сбежал по лестнице с двадцать шестого этажа на три пролета вниз и вошел в конспиративную квартиру. Здесь он сказал поджидавшим его сотрудникам ЦРУ, что, видимо, серьезно засветился, попал в поле зрения КГБ и в ближайшее время будет отозван в Москву. Он был до крайности испуган и близок к истерике. После бурной дискуссии он вновь вернулся в свою квартиру, а через несколько минут возвратился с дорожной сумкой. В сопровождении двух сотрудников управления он вышел к поджидавшей внизу автомашине, которая стрелой вылетела из Манхэттена.

В коттедже, куда его привезли, спать так и не пришлось. Все понимали, что исчезновение известного дипломата вызовет огромную сенсацию в средствах массовой информации и побудит советское представительство при ООН официально потребовать принятия срочных мер по его розыску.

На следующий день, увидев рано утром, что мужа дома нет, и убедившись несколько позже, что на работу он не явился, Ленгина, обеспокоенная его исчезновением, поставила в известность об этом сотрудников советского представительства при ООН. В то же утро Шевченко позвонил домой, но, услышав незнакомый голос, повесил трубку.

Об исчезновении Аркадия Шевченко немедленно информировали Министерство иностранных дел СССР. Аналогичное сообщение поступило и в Комитет государственной безопасности. Естественно, что необходимые сведения были получены также руководством Второго главного управления, а затем и Службой безопасности МИД.

Как было положено в таких случаях, во избежание «провокаций со стороны американских спецслужб, возможно похитивших советского дипломата», Ленгину Шевченко очередным рейсом «Аэрофлота» в спешном порядке отправили в Москву. Вместе с ней из Нью-Йорка по окончании командировки вылетел и уже упоминавшийся руководящий работник МИД и приятель А. Шевченко — С. Во время полета он сидел рядом с Ленги-ной, и они о чем-то долго разговаривали.

Одновременно по тем же причинам через руководство МИД из Швейцарии был срочно отозван под благовидным предлогом работавшим там сын Шевченко Геннадий.

Тем временем в нашей прессе было опубликовано официальное сообщение, что «жертвой происков американских спецслужб стал аккредитованный при ООН советский дипломат А. Шевченко» и что наши компетентные органы принимают меры по его освобождению.

И действительно, в Манхэттене с ним встречались посол СССР в США А.Ф. Добрынин и советский представитель в ООН О.А. Трояновский. Но все переговоры закончились безрезультатно: кроме взаимных оскорблений, там ничего не было.

По прибытии в Москву Ленгина сразу же попыталась встретиться с Лидией Дмитриевной Громыко и даже с самим министром, поскольку была не без оснований абсолютно уверена в его личных симпатиях к ней. Однако ни та, ни другая встречи не состоялись: она практически встретила глухую стену отчуждения. То же самое случилось и с ее попытками связаться с другими руководящими работниками министерства, с которыми она была хорошо знакома.

Вскоре ей стало известно, что кто-то из руководства Управления делами Совмина распорядился об откреплении ее семьи от правительственной поликлиники 4-го Управления Минздрава СССР и закрытого распределителя в гастрономе номер 1 (Елисеевском магазине).

В связи с укреплявшимися с каждым днем подозрениями, что Шевченко изменил Родине, а затем уже на основании появившихся в американской печати сведений о том, что он официально попросил в США политического убежища, с санкции прокурора, выданной ввиду заведенного на Шевченко уголовного дела, на его квартире на Фрунзенской набережной с участием понятых был произведен обыск в расчете на то, что следственные органы КГБ смогут таким образом получить дополнительные интересующие их факты и материалы.

Квартира, по тем временам довольно большая, состояла из четырех комнат общей жилой площадью 120 квадратных метров. В доме имелась богатая библиотека, значительную часть которой составляли многочисленные подписные издания. Поражало обилие предметов антиквариата и прочих того же рода вещей, таких, например, как тончайшей работы беломраморный бюст французского императора Наполеона или панно из полудрагоценных камней западного производства. По всей видимости, они достались семье от тещи Аркадия Шевченко Анны Ксаверьевны, муж которой длительное время работал в какой-то советской организации в Австрии, связанной с учетом и реализацией трофейного имущества после разгрома фашистской Германии.

Одна из комнат была почти полностью заставлена набитыми до отказа чемоданами с привезенным в разное время из-за границы «тряпьем». В-спальне во встроенном в стену большом шкафу висело десять-двенадцать различных дубленок и штабелем лежали картонные коробки с женскими сапогами, и другой обувью. Холодильник и шкафы на кухне были набиты дефицитными в то время импортными продуктами.

Как и следовало ожидать, ни обыск, ни беседы с членами семьи каких-либо заслуживающих оперативного внимания результатов не дали. Но формальность, однако, была соблюдена. Обращение с членами семьи было исключительно вежливым и столь же корректным. Аналогично вели себя по отношению к нашим сотрудникам жена, теща и сын Аркадия Шевченко. Исключением, пожалуй, являлась только шестнадцатилетняя дочь, которая проявляла довольно негативное отношение ко всему происходящему.

Вполне можно было понять состояние Ленгины Шевченко, которая в полной мере начала понимать, в какой трагической ситуации оказались она и ее дети. И все это после многолетней беспечной и богатой различного рода событиями и впечатлениями жизни, в которой все свершалось как по мановению волшебной палочки!

Обстановка осложнялась еще и тем, что сын Геннадий был уволен из МИД. Вскоре после этого от него ушла жена, и ее родители порвали с ними всякие отношения.

Объяснить их поведение было нетрудно. Состоять в родственных отношениях с семьей изменника Родины, каким стал отец Геннадия, не сулило ничего хорошего ни в личной жизни, ни в делах служебных, хотя теоретически и принято считать, что сын за отца не ответчик. Слишком свежи были в памяти времена сталинских репрессий.

Если говорить о прошлом, то родители Геннадия в свое время без особого восторга узнали о его намерении жениться на дочери полковника, служившего где-то на периферии в системе ПВО страны. Попытки отговорить его от этого столь непрестижного в их понимании брака не увенчались успехом, они вынуждены были дать согласие, и свадьба состоялась. Вскоре, правда, сват то ли благодаря его личным качествам, то ли по другим неизвестным нам причинам был продвинут по службе, оказался в Московском военном округе, получил квартиру в столице и через некоторое время удостоился чина генерал-майора.

Родители были в какой-то степени удовлетворены этим. Во всяком случае, это все-таки генерал, а не какой-то полковник, да еще из глубинки!

Не видя выхода из сложившейся ситуации, будучи совершенно не приспособленной к преодолению трудностей и не имея к тому же сил пережить все случившееся, Ленгина приняла решение покончить жизнь самоубийством. Мать всячески отговаривала ее от этого, но та оставалась непреклонной. Не подействовал на нее и довод о том, что она тем самым еще больше осложнит ситуацию, в которой оказались ее престарелая мать и дети. О высказанном намерении дочери Анна Ксаверьевна нас по непонятной причине в известность не поставила.

Через два-три дня после первомайских праздников Анна Ксаверьевна сообщила по телефону нашему сотруднику В.В. Молодцову, который поддерживал контакт с членами семьи Шевченко, что Ленгина исчезла, оставив на столе в гостиной адресованную дочери записку, начинавшуюся со слов: «Дорогой Анютик!.. Я не могла поступить иначе… Врачи тебе все объяснят… Жаль, что мама не позволила мне умереть дома…»

В связи с поступившим сигналом Анне Ксаверьевне было рекомендовано, как полагается в таких случаях, официально сообщить о случившемся в районное отделение милиции по месту жительства. Через некоторое время оттуда на квартиру прибыл сотрудник, бегло осмотрел ее и составил соответствующий протокол. К поиску пропавшей подключилась и Служба безопасности. Следует признать, что упоминание в записке: «Жаль, что мама не позволила мне умереть дома…» — сразу же направило нас по ложному следу. Кому-то из молодых оперативных работников пришла в голову мысль: а не утопилась ли она в Москве-реке? На что я полушутя-полусерьезно ответил, что она, по моим представлениям, в такое время года в холодную воду ни при каких обстоятельствах не полезет, а искать ее следует там, где достаточно тепло и сухо: в подвалах, на чердаке и в тому подобных местах.

Близился День Победы, и я с вполне спокойной совестью с разрешения начальства на выходные дни отправился с сыновьями на машине на наше излюбленное место — на реку Протву в Калужской области, благо от Москвы она находится примерно в 120 километрах.

На следующий день, а это было уже 9 мая, к нам присоединился один из родственников, приехавший на своей машине из Москвы. Он-то и сообщил мне, что от моей жены ему известно, что меня срочно по неотложному делу ждут в отделе. Пришлось, как говорится, сматывать удочки. Через два часа, благодаря сравнительно раннему времени, хорошей дороге и почти полному отсутствию на трассе транспортных средств, я был уже дома и от дежурного по отделу узнал, что труп Ленгины Шевченко был обнаружен по запаху ее сыном во встроенном в стену спальни шкафу. В свое время никто не обратил внимания на пустую белую кружку на столике перед зеркалом, стоявшем напротив шкафа в несколько непривычном для такого предмета месте. К тому же все были уверены — ведь об этом говорилось в записке, — что самоубийство должно было состояться за пределами квартиры, и не учли, что обстоятельства изменились: бабушка вместе с внучкой перебрались на время в другой район города, где проживали у своих дальних родственников.

Когда я прибыл на Фрунзенскую набережную, труп Ленгины был уже доставлен в морг. Произошло же следующее: Ленгина, налив в кружку на кухне немного воды, прошла в спальню, вскрыла там несколько упаковок со снотворным, в которых находилось в общей сложности примерно от шестидесяти до восьмидесяти таблеток, приняла их, запив водой, кружку поставила на столик, а коробочки положила в карман надетого на нее шелкового халатика. Очень быстро почувствовав дурноту, она отпрянула к шкафу, дверцы которого были открыты настежь. Будучи довольно миниатюрной комплекции, она, падая, раздвинула висевшие там дубленки и привалилась к задней стенке, а задетые при падении коробки с обувью, сложенные с правой стороны, обрушившись, закрыли ей ноги. Дверцы шкафа тотчас же почти полностью самопроизвольно прикрылись. По мнению специалистов, даже если бы она обратилась в это время за помощью в Институт скорой помощи, спасти ее уже не удалось бы.

Позже, когда я просматривал ее письма и нечто похожее на дневниковые записи, у меня сложилось более полное впечатление о ней как о личности. Большим умом она не блистала, но была в этом смысле не без претензий. При разборе ее «архивов» было обращено внимание на выписанные на отдельных клочках бумаги афоризмы и изречения отечественных и зарубежных авторов, заимствованные ею, скорее всего, из книги В.Л. Воронцова «Симфония разума». По единодушному мнению, изречения древних и более поздних философов и других выдающихся лиц, вероятно, использовались Ленгиной на различного рода приемах для того, чтобы произвести соответствующее впечатление и удивить окружающих своей необыкновенной образованностью, а точнее — пустить пыль в глаза!

Похоронили ее на Троекуровском кладбище, где присутствовали немногочисленные родственники покойной. По долгу службы был там и наш «полномочный представитель» В.В. Молодцов. Не лишенный чувства юмора, он рассказывал нам потом, как теща А. Шевченко Анна Ксаверьевна в порыве наигранного негодования, картинно обращаясь к нему, кричала: «Владимир Владимирович, дайте мне револьвер! Я застрелю этого негодяя! Это он убил мою дочь!..» Огнестрельного оружия у него в тот момент, естественно, не было, да и представлял он себе смутно, как можно было бы сделать это на таком большом расстоянии, не промахнувшись!

Мы рассчитывали, что на этом все наши заботы-хлопоты пойдут на убыль, но не тут-то было!

Несовершеннолетняя, но физически уже вполне сформировавшаяся дочь Шевченко оказалась совершенно неуправляемой. К бабушке ничего, кроме чувства неприязни, она не испытывала. Геннадий ею в расчет не принимался. Несколько лучше были ее отношения с одной из своих теток. Связавшись с какой-то шпаной и наркоманами, она частенько приходила ночью домой в не совсем трезвом виде. Однажды поздно вечером у самых дверей квартиры неизвестный снял с нее импортные джинсы (в то время весьма дефицитные) и скрылся. Были получены также сведения об интересе к квартире семьи Шевченко со стороны уголовного элемента.

В этой связи мне было поручено в присутствии упомянутой выше ее тетки, как требовал того Уголовно-процессуальный кодекс, провести с ней беседу профилактическо-воспитательного характера. Эта встреча по каким-то неизвестным мне причинам была организована в одном из помещений приемной Московского управления КГБ на Сретенке. Я был заранее предупрежден об этом и в назначенное время прибыл туда. Обстановка для беседы была вполне благоприятной. Однако, несмотря на предложенный ей миролюбивый и спокойный тон разговора, в котором принимала участие и ее родственница, она вела себя дерзко, несколько раз вскакивала со стула и выбегала в коридор, откуда ее неизменно вежливо возвращал обратно находившийся там молодой, симпатичный прапорщик. Девица действительно была взбалмошным, не признававшим ничего существом. Не помню уж, к какому соглашению мы с большим трудом пришли в результате проведенной беседы, но мне было совершенно ясно, что этот «ребенок» еще доставит немало хлопот своим родственникам и вообще всем окружающим.

Непросто обстояло дело и с Геннадием. Как уже говорилось, после увольнения из МИД встал вопрос о его трудоустройстве. Добровольно принять на работу сына изменника Родины никто не соглашался: речь в данном случае идет о так называемых внешнеполитических институтах и других подобного рода учреждениях. После целого ряда длительных переговоров, которые вело руководство Главного управления с руководителями некоторых институтов, отлично понимавшими, в свою очередь, что в любом случае «протеже» органов госбезопасности будет невыездным и в каком-то смысле обузой, было принято единственно правильное в сложившихся условиях решение об изменении в интересах Геннадия его фамилии и некоторых установочных данных и выдаче ему по согласованию с соответствующими инстанциями новых документов.

Вскоре руководством главка мне было предложено связаться по телефону и договориться о встрече с директором Института государства и права АН СССР, известным советским юристом и ученым В.Н. Кудрявцевым. В тот же день я позвонил ему по телефону кремлевской связи, и мы договорились о встрече.

Владимир Николаевич приветливо встретил меня в своем рабочем кабинете в старинном особняке в самом центре города. В общих чертах он уже был в курсе дела. В.Н. Кудрявцев внимательно выслушал меня и после детального обсуждения всех формальностей юридического характера дал свое согласие на оформление Геннадия уже с новой его фамилией на работу в институт. По окончании беседы он любезно показал мне свою научную библиотеку и, как юристу по образованию, подарил на память несколько брошюр по вопросам уголовного права и криминологии, автором которых он является. Я и по сей день сохранил в своей памяти воспоминание о встрече с этим обаятельным, мудрым и интеллигентным человеком.

Таким образом решился вопрос с сыном А. Шевченко, предавшего не только Отечество, но и свою семью.

О Геннадии Шевченко я случайно услышал много лет спустя, когда в одном из своих интервью кому-то из наших корреспондентов он пытался внушить ему мысль о том, что его отец в действительности был убежденным борцом с существовавшим в то время в нашей стране политическим режимом, во что даже сейчас поверить очень трудно! О том, что отец был, как говорится, с двойным дном, Геннадий вполне мог догадываться еще в прошлом. Мимо него не могли пройти без внимания советы родителя никогда не говорить о серьезных вещах в помещении, быть осторожным при пользовании домашним телефоном, а в необходимых случаях использовать для этих целей телефоны-автоматы. Отец неоднократно говорил ему об этом во время периодических прогулок в вечернее время по Фрунзенской набережной Москвы-реки. Невозможно было не задуматься над вопросом, что было необходимо скрывать честному человеку, ответственному работнику Министерства иностранных дел, а также начинающему дипломату? Отцу же еще до того, как он встал на путь предательства, часто и многое приходилось скрывать от своих сослуживцев и тем более от жены!

Было бы несправедливым односторонне утверждать, что все мы обладали только положительными качествами и не делали ошибок и просчетов. Ни для кого не секрет, что даже из добрых побуждений можно совершить грубые ошибки, способные осложнить жизнь многих людей, которые этого совсем не заслужили.

В этом отношении характерна следующая выдержка из книги бывшего заместителя председателя КГБ СССР генерала армии Филиппа Денисовича Бобкова «КГБ и власть» (М.: Ветеран МП, 1995):

«На моей памяти был случай: женщина, преподававшая в одном из вузов Москвы, встречалась с разоблаченным впоследствии агентом американских спецслужб Огородником, и, хотя следствие не обнаружило никакой ее вины, выезд за границу был закрыт, и ей запретили работать в качестве переводчика с иностранными делегациями. В общем, настрадалась она немало и однажды написала письмо в КГБ с просьбой не распространять ограничений на сына. «Сын-то тут при чем!» — подумал я и предложил генералу Маркелову[19] внимательно отнестись к просьбе. Он принял ее, и вопрос решился положительно. А некоторое время спустя она вновь обращается к нам с той же просьбой. Оказывается, наш сотрудник, вопреки данному указанию, все-таки намекнул отделу кадров, который занимался трудоустройством сына, что мать оформляемого на работу молодого специалиста не без греха. Конечно, работник поступил нечестно, но он привык к доносам, считал, что действует по инструкции и бдительность в таких делах никогда не бывает лишней».

С мнением уважаемого Филиппа Денисовича нельзя не согласиться: сын действительно не должен страдать из-за того, что его мать была «не без греха». В памяти народной еще сохранились совсем недалекие времена, когда такого рода вопросы решались диаметрально противоположным образом. Причем открыто говорилось почти то же самое, а делалось совершенно другое. Еще во время моей учебы в Свердловском юридическом институте к нам в комитет ВЛКСМ из отдела кадров поступил список студентов-выпускников, в отношении которых имелись компрометирующие материалы. Как сейчас помню некоторые из них: родители раскулачивались, дед имел рыбную лавку, другой дед — крестьянин — облагался твердым заданием, брат отбывал наказание за хулиганство, из лагеря бежал и пропал без вести в начале войны, отец был в прошлом судим по статье 58 (10) «Антисоветская агитация» (в то время это могло быть любое высказанное несогласие с политикой партии и правительства). Из 220 студентов около восьмидесяти за сокрытие этих сведений было оставлено без распределения. Не думаю, что это объяснялось только спецификой института: ведь, кроме прокуроров и судей, были еще нотариусы, юрисконсульты, адвокаты, судебные исполнители и так далее.

Однако вернемся к делу. Со своей стороны я не без основания полагаю, что в книге Ф.Д. Бобкова речь идет об уже упоминавшейся близкой связи Огородника по учебе в МГИМО Анне Колотовой, которая по неизвестным причинам не пожелала оказать нам помощь в работе по его изучению и разоблачению как агента американской разведки, нанесшего нашей стране столь ощутимый ущерб. И как знать, может быть, займи она совершенно другую позицию, мы смогли бы разоблачить его значительно раньше и не только, сократить таким образом размеры причиненного нам вреда, но и сохранить жизнь ни в чем не повинной Ольги Серовой, отравленной Огородником много позже из опасения быть разоблаченным.

Но в истории, как известно, сослагательного наклонения не бывает. Очень прискорбно, однако, что у нас есть еще немало людей, подобных Анне Колотовой, которые очень хорошо знают свои права, нередко забывая в то же время о своих обязанностях — в данном случае об обязанностях гражданина. Лично у меня такие люди никаких симпатий не вызывают, если не сказать большего.

Читая книгу Пита Эрли «Признания шпиона», я натолкнулся на знакомую фамилию человека, который много лет тому назад попадал в поле зрения органов государственной безопасности, когда был малоприметным сотрудником одного из внешнеполитических, как говорили тогда, институтов АН СССР. Это был Сергей Федоренко. Впрочем, не совсем Федоренко, но об этом чуть позже. А пока посмотрим, что написал о нем уже неоднократно упоминавшийся нами автор:

«Федоренко был красивым тридцатилетним мужчиной, курил сигареты «Кэмел», говорил прямо, отличался необычайной сообразительностью и бунтарским духом. У него была репутация абсолютно бесстрашного человека, многие сказали бы, безрассудного… Сергей родился в годы Великой Отечественной войны… Юношей он проявил незаурядные способности в игре в шахматы и в математике… Учитель помог ему поступить в престижный Московский авиационный институт, благодаря которому во многом обеспечивался успех советской космической программы. Сергей стал специалистом по управляемым ракетам, которые рассматривались как оружие будущего, и его работа вскоре привлекла внимание одного из видных советских дипломатов — Н. Федоренко. Н. Федоренко был главой советского представительства при ООН… У него была дочь Елена… Сергей и Елена влюбились друг в друга. После того как они поженились, муж взял фамилию своего знаменитого тестя, поскольку Федоренко-старший не имел сыновей и не хотел, чтобы его фамилия исчезла. Отец Елены устроил так, что Федоренко стал членом советской делегации на переговорах ОСВ-1 — самым молодым в ней, — а затем потянул нужные ниточки, с тем чтобы его взял к себе на работу в ООН Аркадий Шевченко, который в 1972 году стал заместителем Генерального секретаря ООН, вторым лицом в этой системе. Федоренко мог бы вести легкую обеспеченную жизнь, но его ненависть к КГБ и бунтарский дух всегда причиняли ему неприятности… Он рассказывал, что сотрудники КГБ посетили их с Еленой в Москве вскоре после того, как стало известно, что Сергея назначают на работу в ООН. «Они ожидали, что я буду помогать им шпионить, но я отказался играть в их грязные игры и выставил их из квартиры». Федоренко позвонил своему тестю, и тот, пригласив его к себе, посоветовал: «Скажи сотрудникам КГБ в Нью-Йорке, что ты будешь рад помочь им, а затем делай все, что они просят, так плохо и глупо, что они оставят тебя в покое». Это был хороший совет, но Федоренко оказался слишком упрямым, чтобы следовать ему. Резидент КГБ в Нью-Йорке Борис Александрович Соломатин быстро отреагировал, когда Федоренко осадил его офицеров. Он вызвал Елену в свой офис и стал отчитывать за плохую работу в качестве оператора-телефонистки в советском представительстве, где она получила эту работу. Елена была в слезах, а ее муж понял, в чем тут дело. «Он показал, как КГБ может осложнить жизнь моей семьи». Вскоре сотрудник КГБ попросил Федоренко съездить в Новую Англию и посмотреть на строящуюся радарную станцию… Федоренко работал в Секретариате ООН, служащие которого могли свободно передвигаться по территории Соединенных Штатов без каких-либо разрешений. Федоренко считал эту поездку пустой тратой времени… На этот раз, однако, Сергей предложил альтернативный вариант — попытаться разузнать что-либо о Гудзоновском институте, нью-йоркском мозговом центре, имеющем тесные связи с Пентагоном, Советом национальной безопасности и Госдепартаментом. «Офицер КГБ был весьма доволен».

Там после встречи с директором по научным исследованиям, знакомым ему еще по переговорам ОСВ-1, и началась его предательская деятельность, которую он объяснял желанием «нанести ущерб КГБ путем раскрытия имен его офицеров и разоблачения тайных операций».

«Федоренко… давал информацию не только о КГБ. Сергей рассказывал нам все о ракетах среднего радиуса действия «СС-4», которые Советы пытались разместить на Кубе, а также о других ракетах… Однако его наиболее ценным вкладом в то время было разъяснение механизма работы советской оборонной промышленности. Мы не имели представления, как Советы принимают решения, какие системы оружия созданы и кто какой контракт получит… Опыт и знания Федоренко имели кардинальное значение для Пентагона, который на основе его информации в конце 70-х годов полностью пересмотрел свои оценки военной мощи Советов… «Мне не нужны ваши деньги, — сказал Федоренко, когда он добровольно предложил свои услуги. — Я это делаю по собственному желанию и буду делать так, как считаю нужным… Я не хочу быть обязанным вам». Тем не менее ЦРУ начало откладывать для него наличные… Вскоре Сергей Федоренко отзывается в Москву».

По словам Питера Эрли, американцам стоило большого труда отговорить его от намерения остаться в США.

«Федоренко был назначен на работу в то же самое управление Министерства иностранных дел, где по возвращении в Россию работал Огородник». Правда, потом его перевели на работу в другое место. Узнав об аресте Огородника, С. Федоренко забеспокоился, если не сказать большего. «Он гордился тем, что умел избежать разоблачения». Но тут же ему в голову пришла мысль: если в ЦРУ есть агент КГБ, то он обречен.

И снова Пит Эрли:

«Он поехал в Подмосковье на дачу к своему влиятельному тестю. От имени зятя Николай Федоренко задал несколько вопросов своему старому другу Борису Соломатину и получил тревожный сигнал. «Генерал говорит, что в твое досье забралась проститутка», — сказал тесть. Младший Федоренко понял это выражение: кто-то в КГБ стал интересоваться его связями с американцами, его подозревают в шпионаже… Елена была еще на работе, когда он вошел в тихую квартиру… сел и задумался. Вдруг он почувствовал, что что-то не так… В квартире все было как обычно, однако интуиция подсказывала, что ее обыскивали. Он поспешил к своей коллекции записей джазовой музыки. Более трех тысяч пластинок стояли вертикально… Сергей ставил их в таком порядке, который отвечал его эстетическим вкусам. Он заметил, что некоторые из них были не на своем месте. Кто-то вынимал их… и не ставил назад в прежнем порядке. Федоренко был уверен, что в квартире побывали сотрудники КГБ. Он вытащил пластинку из конверта, снял два листа белой бумаги, предохраняющие ее от царапин… Сотрудники КГБ не догадались о его уловке… ЦРУ снабдило его бумагой для тайнописи… Он вытащил все альбомы с секретной бумагой… направился в спальную комнату, где была спрятана фотокамера… уложил шпионские принадлежности в пустую жестяную банку… и поздно вечером… пошел до находящегося неподалеку парка… и закопал ее».

Можно было бы продолжать и дальше, но о предательстве С. Федоренко и так вполне достаточно. Следует лишь добавить, что из очередной командировки за границу ни он, ни его жена Елена не возвратились и что в настоящее время они проживают в США.

Но кто же такой был Сергей Федоренко? Его настоящая фамилия — Ниц. В поле зрения Седьмого отдела Второго главного управления он попал еще в бытность сотрудником арбатовского Института США и Канады. Отделение, которое я тогда возглавлял, осуществляло оперативное обслуживание институтов востоковедения, Дальнего Востока, Латинской Америки, вышеупомянутого и других. Чтобы читателю было понятно, в чем именно заключалось оперативное обслуживание, необходимо сказать, что оно состояло прежде всего в работе, направленной на предотвращение возможной утечки за рубеж наших секретов и проникновения агентуры иностранных спецслужб на интересующие их объекты. Кроме того, на основании существовавшего порядка вопрос о возможности выезда того или иного лица в служебную командировку или по каким-то другим делам за границу решал так называемый Выездной отдел ЦК КПСС, а предварительное мнение по этому вопросу должно было высказать одно из соответствующих оперативных подразделений КГБ. Выездной отдел ЦК КПСС интересовался сведениями, на основе которых и решался вопрос, разрешить человеку выехать за рубеж или нет. Они касались, в частности, таких вещей, как степень осведомленности рассматриваемого лица в том, что составляло государственную тайну, его моральные качества, взаимоотношения с членами коллектива, в котором он работал, обстановка в семье, наличие или, наоборот, отсутствие судимости.

Делалось это потому, что, к сожалению, не все выезжавшие за рубеж вели себя там вполне достойно, некоторые из них нарушали, по тогдашней терминологии, правила поведения советских граждан за границей. Кто злоупотреблял алкоголем, кто совершал и более серьезные проступки, включая преступления. Так, однажды при возвращении из служебной командировки в США во время посадки самолета «Аэрофлота» для дозаправки в лондонском аэропорту Хитроу сотрудница Института США и Канады Орионова, покинув борт самолета и не имея желания возвращаться на Родину, попросила у местных властей политического убежища. С ней был установлен контакт английскими спецслужбами, которые, получив от нее интересующую их информацию, в скором времени переправили ее в США, где передали своим коллегам из ЦРУ. И это был не единичный случай.

Что же касается Сергея Ница, то нам было известно, что, вступив в брак, он сменил свою фамилию на фамилию жены — дочери известного советского дипломата. Многие, не зная об этом, считали, что он сын Н. Федоренко, и это не могло не определять их к нему отношение. Тем более, что в этом институте работало достаточно много сыновей и дочерей высокопоставленных родителей.

Детство Сергея Ница было далеко не безоблачным. Трудные годы войны, карточная система, безотцовщина не могли не сказаться на особенностях формирования его как личности. Будучи человеком одаренным от природы, он получил необходимое образование, выгодно женился и не без помощи своего тестя добился соответствовавшего его желанию положения.

В институте Ниц-Федоренко ничем особенно не выделялся, близких дружеских отношений ни с кем не поддерживал и практически держал окружающих на определенной дистанции. Из всей его биографии было известно лишь то, что его дед якобы за какую-то провинность провел десять лет в одном из сибирских лагерей. Даже в то время это не вызывало в отношении его каких-то серьезных подозрений. Но вот смена фамилии, хотя подобные вещи и допускались Семейным кодексом, давала основание строить разные предположения относительно ее истинной цели. Это как-то невольно ассоциировалось с известной притчей о том, как молодой джигит, спустившись с Кавказских гор и приехав в Москву, чуть ли не сразу же женился — и не на какой-то там простой москвичке, а на дочери самого министра, ставшего впоследствии Председателем Совета Министров. Бывает же такое!

Однако вернемся к теме. По мнению сотрудника отдела Второго главка, непосредственно занимавшегося Институтом США и Канады, человека въедливого и обстоятельного, Ниц-Федоренко производил впечатление самонадеянного и самовлюбленного человека, кичившегося своей принадлежностью к элитной среде. Многие в институте недолюбливали ‘ его. Но все эти не очень симпатичные качества не могли быть серьезным основанием для каких-либо действий с нашей стороны.

Когда человек меняет свою фамилию, невольно, как уже говорилось выше, возникает вопрос, с чем это может быть связано. Когда-то это вполне можно было объяснить необходимостью конспирации. Например, член партии с 1896 года Яков Давидович Драбкин в одночасье превратился в Сергея Ивановича Гусева и пребывал под этим именем вплоть до своей кончины в 1933 году.

Можно понять и Сергея Кострикова, сменившего свою фамилию на Киров[20]. Как поведало нам наше радиовещание в годовщину гибели Кирова, он еще в начале своей революционной деятельности якобы выступил в роли организатора и активного участника убийства ни в чем не повинного человека. Произошло же это так.

Кому-то из рабочих-железнодорожников, работавших с Сергеем Костриковым в городе Томске, показалось, что за ними следит их напарник — молодой парень, который постоянно что-то записывал в тетрадь и прятал ее от окружающих. Заподозрив его в связи с полицией, парня заманили в лесок и убили. Однако, как потом выяснилось, он никакого отношения к полиции не имел, а в тетрадь записывал собственные стихи, которые, стесняясь, никому не показывал. Так что, видимо, были основания для смены фамилии, поскольку по факту обнаружения убитого человека и в те времена заводились уголовные дела и принимались меры по розыску совершивших преступление лиц.

После Октябрьского переворота одним из первых декретов новой власти было разрешено беспрепятственно сменять фамилии, явно оскорбляющие человеческое достоинство. Это тоже вполне понятно. Правда, несколько позже было и другое. Много лет тому назад, когда я работал в городе Каменске-Уральском, мне довелось познакомиться на одном из заводов с участником Гражданской войны на Урале В.И. Григорьевым, который однажды доверительно показал мне хранившуюся у него в сейфе пожелтевшую от времени газету, где было написано, в частности, о героизме красноармейца В.И. Троцкого, проявленном в бою с белогвардейцами. Бывало и такое, пришлось в 1929 году менять фамилию!

Не скрою, когда родной брат изучавшегося тогда Александра Огородника неожиданно сменил свою фамилию на Холмогоров, довольно примитивно объясняя это необходимостью восстановления каких-то «исторических» корней в Архангельской губернии, то данный поступок не мог не вызвать определенного недоумения и связанных с ним размышлений. В первую очередь надо было ответить на вопрос: с какой целью сделал он это? В то время и до самого разоблачения Огородника как агента американской разведки ответ так и не был найден. Кое-что нам стало понятно лишь после проведенного на квартире брата обыска, когда он еще до его начала предъявил следователю довольно крупную для того времени сумму денег, оставленную у него на хранение Александром Огородником.

Менять или не менять свою фамилию, как уже говорилось выше, право каждого индивида. Работавшая когда-то в Ленинграде в секретариате Смольного молодая и красивая женщина Мильда Драуле, жена бывшего комсомольского работника-неудачника из города Усть-Луги Леонида Николаева, убившего из-за ревности 1 декабря 1934 года ее любовника Сергея Кирова и названного в Большой Советской Энциклопедии «врагом коммунистической партии», а в других изданиях и террористом, хотя мы теперь хорошо знаем, кто именно стоял за его спиной, по какой-то только ей известной причине не захотела в свое время стать Николаевой и осталась под своей прежней фамилией. Впрочем, это впоследствии не имело никакого значения, так как расстреляли не только ее, но и всех ее родственников, включая и дальних. Один из моих уважаемых начальников часто любил говаривать: «За все в жизни надо платить!» В данном случае слишком высокую цену заплатила Мильда Драуле, и, если бы даже она и была под другой фамилией, это все равно не спасло бы ее.

Возвращаясь к прерванному было сюжету, напомним, что из приведенного выше отрывка из книги Пита Эрли следует, что Сергей Федоренко (Ниц) был этаким честным, порядочным человеком и героическим и бесстрашным борцом за свободу и справедливость. А что же было на самом деле?

Многое из того, а порою и все, что словоохотливый предатель поведал Питу Эрли, было самым элементарным враньем. Никто и никогда не делал на квартире С. Федоренко никаких обысков, да и делать не собирался, так как для этого не было никаких юридических оснований, а то, что он по своей натуре был еще и трусом, это уж совершенно ясно! Если бы сотрудники КГБ и в самом деле производили обыск на его квартире, они, несомненно, без особого труда обнаружили бы фотоаппарат, предназначавшийся для фотографирования документов, и бумагу для тайнописи. Его ненависть к сотрудникам КГБ не вызывает никаких сомнений. Достаточно сказать, что все они, как правило, изображаются со слов Федоренко дураками и невежественными людьми. Между тем «злобный и мстительный КГБ», как характеризовал он это ведомство, не причинил никакого вреда оставшимся в Москве после его бегства с женой родственникам.

А кем же являлся, если говорить откровенно, его покровитель и «отец» Н.Т. Федоренко? Да, он действительно был удачливым дипломатом, опытным царедворцем и занимал довольно высокие должности, претворяя в жизнь политику тогдашнего руководства страны. Однако, по свидетельству очевидцев, его всегда заботили в первую очередь не дела государственные, а личное благополучие. И позор ему за то, что в угоду своим корыстным интересам он настойчиво, используя свои связи, продвигал по службе без достаточных на то оснований и всячески оберегал перерожденца и предателя С. Ница. Это в его семье получила воспитание дочь Елена, ставшая женой человека, причинившего и до сих пор причиняющего вред нашему государству, и разделяющая его взгляды.

В книге Пита Эрли «Признания шпиона» повествуется и еще об одном человеке, до сего времени остающемся для нас загадкой. Это бывший сотрудник Первого главного управления Герой Советского Союза полковник Алексей Исидорович Кулак.

Еще в 1978 году, неожиданно для всех, американский писатель Э. Эпштейн назвал в открытой печати псевдоним агента американских спецслужб Федора и сообщил, что под этим именем скрывается офицер КГБ, работавший в Организации Объединенных Наций и осуществляющий сбор научно-технической информации. В Вашингтоне поднялся тогда невообразимый шум. Всем было совершенно ясно, что такая слишком явная утечка информации позволит русской контрразведке быстро и без большого труда вычислить и обезвредить пробравшего-ся в разведку предателя. Гром, как говорится, прогремел, но внешне вроде бы ничего не изменилось.

Значительно позже в США вышла из печати книга Дэвида Уайза, в которой он описывал известных ему предателей и перебежчиков из КГБ. Автор, будучи большим знатоком всяких самых невероятных закулисных историй, несколько страниц своей книги посвятил таинственному агенту американских спецслужб, действовавшему под несколько необычным псевдонимом Федора. Д. Уайз совершенно определенно утверждал, что под этим псевдонимом скрывается не кто иной, как высокопоставленный сотрудник научно-технической разведки КГБ, более шестнадцати лет передававший американцам ценную информацию, и что его не смогли разоблачить до самой его смерти. Федору высоко ценило руководство ЦРУ, и за полученные от него сведения это ведомство якобы выплатило ему более ста тысяч долларов. Д. Уайз совершенно открыто называет его имя — Алексей Исидорович Кулак.

Автор книги, как это ни странно, не утверждает это со всей категоричностью, оставляя себе пути для возможного отступления и ссылаясь то и дело на бывшего руководителя контрразведывательной службы ЦРУ Джеймса Джесуса Эглтона, известного своей маниакальной подозрительностью «охотника за ведьмами», чей образ был запечатлен в романе его соотечественника Нормана Мейлера «Привидения Харлота». Эглтон не верил никому, ему всюду и везде мерещились подставы — «подсадные утки» коварного КГБ. Не верил он и Федоре, которого подозревал в том, что в действительности он был исполнителем одной из очень хитроумных и долговременных комбинаций русских.

Как утверждает Дэвид Уайз, тридцатидевятилетний Алексей Кулак в конце 1961 года был командирован советской разведкой в Нью-Йорк для добывания научно-технической информации. Работал он под «крышей» Комитета ООН по проблемам ядерной реакции. Как он пишет, это был невысокий, коренастый человек, внешне оправдывающий свою фамилию. Кулак, по словам автора, весной 1962 года сам отворил дверь офиса американских спецслужб в западной части Манхэттена и предложил там свои услуги. Действуя не по правилам, нарушив все стереотипы, он сразу же сбил с толку всех аналитиков и надолго поселил сомнение в их умах. Кто он был в действительности? Настоящий предатель или тонкая и изощренная подстава? Дискуссия по этому поводу, по словам автора, продолжается до настоящего времени.

Один из ветеранов штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, расхваливая в своей книге. Федору, пишет, что это был очень ценный источник информации, который всегда очень охотно передавал сведения о других известных ему сотрудниках КГБ, хотя обычно в таких случаях даже завербованные агенты не всегда любят давать подобного рода информацию. Он самым подробным образом перечислил все, что интересовало Москву по части американских научно-технических секретов, и выдал все, что ему было известно о планах СССР по развитию ядерных вооружений. Кулак всегда очень внимательно относился к обеспечению своей безопасности. Каждый раз после встречи с сотрудником ЦРУ он самым тщательным образом проверялся на предмет обнаружения за собой наружного наблюдения. Заботились об этом и американцы. Была создана целая система регулярной передачи ему секретной информации, интересующей советскую разведку: его ценность была такова, что необходимо было чем-то жертвовать. Выкладывая доллары, американцы, несомненно, получали сверхвысокие дивиденды в размерах, исчислявшихся миллионами! Кулак не только оставался вне всяких подозрений, но и быстро продвигался по службе. Его встречи с американцами, как правило, записывались на видеопленку, во время бесед гостеприимные хозяева щедро угощали его шотландским виски, любителем которого был их русский друг. Так продолжалось достаточно много лет.

Кто же такой был Алексей Кулак? Я знал его по совместной учебе в школе номер 101 с осени 1958 года. Это учебное заведение КГБ СССР располагалось на двадцать пятом километре от Москвы по Горьковскому шоссе, на окраине города Балашиха Московской области. В годы Великой Отечественной войны здесь готовились для работы в тылу врага наши разведчики. В быту ее называли «Двадцать пятый километр» или просто «Лес». В сосновом лесу, за высоким зеленым забором, стояло несколько деревянных зданий, в которых размещались учебные аудитории, общежития, столовая, гараж и администрация, а в 1959 году к ним прибавилось четырехэтажное здание нового учебного корпуса. Здесь осваивались азы разведывательной профессии, изучались и доучивались иностранные языки и совершенствовались знания в них. В свободное время играли в хоккей, теннис, волейбол и занимались другими видами спорта. Предстояла сложная, пока еще неведомая по своей программе учеба и освоение нового, пока еще таинственного участка работы. В задачу слушателей входило не только грызть «гранит науки» в аудитории, но и много времени проводить в «поле», то есть в каком-либо населенном пункте или в Москве, где проводились так называемые практические городские занятия (ПГЗ). Надо было научиться выявлять наружное наблюдение, уходить от него, закладывать тайники, проводить с «агентом» моментальные передачи и вообще проделывать все то, что должен уметь каждый сотрудник разведки. Но все это было еще впереди.

В 1947 году в Московском химико-технологическом институте был создан секретный факультет для подготовки кадров зарождавшейся тогда атомной промышленности. Из многих элитных вузов страны туда отбирали лучших студентов. К их качеству предъявлялись самые строгие требования: чтобы и голова была светлой, и анкетные данные безупречными. Алексей Кулак, которого перевели туда из Института пищевой промышленности, подходил по всем статьям. Уже тогда ему сулили большое будущее в науке, а по своим биографическим данным он и вовсе был уникальным студентом: Герой Советского Союза с четырьмя орденами и множеством других наград. Его отличала исключительная скромность, он никогда не эксплуатировал свои фронтовые заслуги, и многие преподаватели, которые принимали у него экзамены, так и не узнали, что перед ними был заслуженный человек и Герой Советского Союза. «Золотую Звезду» он надевал только по большим праздникам и то тогда лишь, когда по линии парткома следовала команда «Всем быть при параде!». Он не любил ходить в театры, не проявлял интереса к новинкам художественной литературы, не тратил попусту времени на пустопорожнюю болтовню и анекдоты в курилках. Ко всем занятиям относился с завидной основательностью. И не было ничего удивительного, что он стал сталинским стипендиатом, а с получением диплома был зачислен в аспирантуру.

Судя по рассказам учившихся с ним, А. Кулак слыл человеком весьма своеобразным. Для многих он был грубым и недостаточно общительным: редко вступал в разговоры по своей инициативе, не отличался дипломатичностью и не выбирал выражений. В своих выступлениях на партийных собраниях, если доводилось ему взять слово, мог довольно сурово пройтись по ректору института и другим руководителям, если они того заслуживали. Проводить свободное время он тоже так и не научился. Один из его товарищей по институту А.А. Пушков рассказывал, что за всю свою жизнь Алексей только два или три раза соглашался на поездку в санаторий. Однажды его в самый разгар лета с трудом вытащили на Валдай. Погода была прекрасной, но только уговорить Алексея искупаться так и не удалось. Всему он предпочитал сумрак бильярдной, где и проводил значительную часть свободного времени. После блестяще защищенной диссертации на такую актуальную тему, как «Радиоактивный анализ редких металлов», перед молодым ученым открывались радужные перспективы, его ожидала карьера подающего большие надежды научного работника.

Однако все начало развиваться совершенно по иному пути. Неожиданно его пригласили в отдел кадров института, где сотрудник органов государственной безопасности в штатском в беседе с глазу на глаз предложил ему продолжить свое образование в учебном заведении совершенно другого профиля, пообещав впоследствии интересную работу за рубежом. Нельзя с полной уверенностью сказать, долго ли колебался А. Кулак, получив такого рода предложение, только осенью 1958 года он оказался в числе слушателей разведывательной школы номер 101.

Несмотря на определенные правила, касавшиеся слушателей и, по известным соображениям, заметно-ограничивавшие распространение сведений биографического характера о каждом из нас, всем довольно скоро довелось узнать, что А. Кулак — Герой Советского Союза и кандидат наук, хотя и не все знали, каких именно. Естественно, нам не была известна его настоящая фамилия, так как все имели тогда «школьную». Очень скоро с началом учебного процесса он прослыл человеком ответственным, серьезно относящимся к учебе и возложенным на него обязанностям. Он импонировал всем своей независимостью и как убежденный борец за правду и справедливость. В то время это очень заметно отличало его от всех других. По свидетельству очевидцев, более близко общавшихся с ним, и моим личным наблюдениям, он не щадил конъюнктурщиков, какие бы они посты ни занимали. Ему ничего не стоило открыто высказаться о том или ином руководителе, и так резко, что хоть стой, хоть падай! Так, например, при помывке в бане в присутствии большой группы слушателей он мог, — я сам слышал это, — заявить во всеуслышание об одном из хозяйственных руководителей школы в высоком воинском звании, что «у него извилин в башке, как у меня в прямой кишке!». Такого, конечно, не позволял себе никто другой. «Ну, — говорили в подобных случаях его близкие друзья, — Леху понесло!»

А вот что вспоминает о А. Кулаке наш однокашник, генерал-лейтенант в отставке, доктор исторических наук Н.С. Леонов:

«Нас всех, конечно, интересовало, как это он на войне сумел столько наград заслужить! Алексей обычно помалкивал и, только сильно поддав, соглашался на уговоры, рассказывал о боях. Да и то его рассказы совсем не походили на байки записных удальцов. Приведу одну из таких услышанных от него историй. После окончания ускоренного курса артиллерийского училища младший лейтенант Кулак был направлен для прохождения службы на один из самых горячих участков фронта, по-моему в район Курской дуги. И угодил он туда как раз в канун наиболее жарких сражений. Двадцатилетнему парню велели принять под свое командование батарею. Но утром перед первым боем отозвали его в сторону уже хлебнувшие лиха усатые сержанты и молвили: «Слушай сюда, летёха[21]. Сейчас танки на нас попрут немецкие. Так ты от греха вали отсюда подальше и не вздумай нами командовать. Нам жить охота, и мы тут сами управимся, понял? Тебе окопчик вон там в тылу отрыт: сиди в нем и не возникай. А станешь рыпаться, пеняй на себя. Прибьем».

Пошли танки. Командир смотрел в бинокль из своего окопа и кусал в кровь губы: почему его орудия не стреляют? Танки наползали прямо на позицию батареи. Пушки молчали. Когда ему показалось, что все кончено, грохнул залп. И сразу четыре танка превратились в факелы. Второй залп — загорелись еще три. Через несколько минут перед его батареей пылали с десяток машин. В это время над полем боя пролетал на самолете крупный генерал. «Чья батарея?» — «Младшего лейтенанта Кулака». — «Командиру — орден Александра Невского, всем остальным — Красную Звезду». Когда батарее объявили приказ, Кулак дернулся из строя, чтобы объяснить: ни при чем он был, незаслуженная это награда. Но сержанты придержали его сзади веско и грубовато: «Не дергайся, замри, лейтенант. Всё делом. Ты этот орден еще отработаешь». И до самого последнего дня войны до Берлина доказывал Алексей всем окружающим, а прежде всего самому себе, что та награда досталась ему не даром. Он лез в самое пекло, шесть раз был ранен, стал командовать дивизионом, а в сорок пятом за бои на Одере был представлен к Герою».

И все это затем, чтобы спустя многие годы стать предателем и американским шпионом?

Не будет большим преувеличением и секретом, если сказать, что после выхода в свет книги Дэвида Уайза, где впервые был упомянут псевдоним Федора, служба нашей внешней контрразведки, а точнее говоря — Управления «К», не занялось вплотную этим вопросом.

Как известно, — в частности, из зарубежных источников информации, — Управление «Т», в структуре которого многие годы работал А. Кулак, занималось выведыванием научно-технических секретов и достигло в этом направлении значительных успехов. Многие новейшие технологии и технические разработки, едва появившись за границей, тут же становились добычей наших агентов, или, говоря проще, сотрудников наших нелегальных резидентур. В этом управлении работали умные головы, представлявшие все отрасли технических и естественных наук и знавшие в этом толк. Эти люди не зря ели свой хлеб.

По данным, приведенным в книге английского исследователя и ведущего западного теоретика разведывательных проблем Кристофера Эндрю и предателя из КГБ Олега Гордиевского «КГБ. Разведывательные операции от Ленина до Горбачева» (М.: Центрполиграф, 1999), около 150 советских систем вооружений основаны на технологиях, украденных на Западе. Возможно, это и не совсем так, но можно с уверенностью утверждать, что Служба внешней разведки (СВР) и разведки Генерального штаба больше всего источников информации приобрело в среде специалистов ведущих научно-исследовательских центров и промышленных фирм. На расходы по вознаграждению за представляемую информацию не скупились, так как общеизвестно, что гораздо лучше заплатить сотню-другую долларов за какую-то технологию или чертежи, чем потратить миллионы долларов на реализацию собственных программ.

В «Лесу», как в обиходе называется загородный комплекс зданий нашей внешней разведки, о чем уже говорилось, сотрудники Управления «Т» посматривали на других несколько свысока. Дескать, наши-то успехи у всех на виду, а вот чем вы там занимаетесь, это надо еще проверить. Конечно, если и делались когда-то подобные высказывания, то только в форме шутки, а не осуждения. Это управление и в самом деле уже много лет являлось самым результативным. На оперативных совещаниях начальство не упускало случая процитировать выдержки из зарубежных газет или журналов вроде такой: «Советские шпионы умудрились за несколько сотен долларов приобрести военно-техническую документацию стоимостью три миллиона долларов!» Во всем этом нет ничего удивительного, тем более что промышленным шпионажем занимаемся не только мы. Эта распространенная по всему миру своеобразная эпидемия неизлечима, и существует она с незапамятных времен. Вспомним хотя бы историю нашего достаточно далекого прошлого о том, что секрет бронебойного артиллерийского снаряда для российского военно-морского флота, изобретенного нашим прославленным соотечественником С.О. Макаровым еще задолго до войны с Японией, после его первого испытания на одном из полигонов вблизи Санкт-Петербурга сразу же стал известен разведке германского генерального штаба и вскоре был запущен в серийное производство.

Говоря о достижениях сотрудников Управления «Т», справедливости ради следует сказать и о том, что, к нашему большому сожалению, многое из того, что с таким невероятным трудом и риском добывается как на Западе, так и на Востоке, зачастую по тем или иным причинам остается невостребованным на родине и не приносит нам никакой практической пользы. Но это, как говорится, информация для размышления.

А главное состоит в том, что именно сюда, в Управление «Т», и был направлен Герой Советского Союза, кандидат химико-технологических наук А. Кулак.

Позади остались три проведенных на фронтах войны года, учеба в институте, аспирантура, защита диссертации и успешное окончание разведшколы КГБ. Жизнь выводила его на очередную и не менее значимую орбиту.

В Управлении «Т» ПГУ вновь назначенного оперативного уполномоченного встретили, как и полагается, с почетом и уважением к его прежним заслугам и начали активно готовить его для работы в нью-йоркской резидентуре. Независимо от этого он продолжил интенсивно заниматься совершенствованием столь необходимого в работе за океаном английского языка.

В конце 1961 года, под прикрытием МИД СССР, после непродолжительной стажировки в одном из отделов министерства, он был командирован в США для работы в Организации Объединенных Наций. Вместе с ним выехала и его жена. Заняв предназначенную для него должность сотрудника ООН, он получил квартиру, обзавелся автомашиной и стал регулярно посещать различные дипломатические приемы. Ему была предоставлена возможность как следует осмотреться, завести полезные знакомства и еще более уверенно овладеть английским языком. Так продолжалось примерно около года, а потом ему не вполне тактично напомнили о действительной цели его пребывания в стране: где результаты работы и добываемая разведывательная информация? И пришлось А. Кулаку, отодвинув на задний план свои амбиции и свою геройскую славу, засучив рукава, с головой окунуться в нелегкую повседневную и суровую жизнь работников резидентуры.

В то немногое свободное от работы время он вел замкнутый образ жизни, в гости ходить не любил, всегда находил какие-то предлоги для того, чтобы отказаться, ссылаясь на работу или какие-то другие причины, и у себя тоже никого не принимал. Как вспоминает его старый друг по институту А. Пушков, приезжавший в Нью-Йорк в служебную командировку, Алексей, как полагается, встретил его в аэропорту Д.Ф. Кеннеди, повозил по городу и показал кое-какие достопримечательности, угостил в хорошем ресторане обедом, но вот к себе, к его удивлению, в гости не пригласил. «Чего-то он стеснялся. Какая-то тайна там была». Но какая?

Возглавлявший в то время нью-йоркскую резидентуру генерал-майор Б.А. Соломанин, человек довольно суровый и не всегда дипломатичный в отношениях со своими подчиненными, как-то признался, что все они в свое время были просто заворожены геройским званием прибывшего к ним оперработника и прощали ему многое из того, что другим никогда не сошло бы с рук. А. Кулак мог, например, совершенно спокойно сказать своему начальнику, что после обеда он любит выпить, и тут же отправиться в ближайший бар. По возвращении вечером он без всякого стеснения дышал на своих коллег крепким перегаром. Посмел бы это сделать кто-нибудь другой?

Об этих, мягко говоря, «причудах» знали все. Некоторые даже относились к этому «с пониманием»: дескать, в нашей работе стрессы такие, что без алкоголя порой никак не обойтись. А «принимал» Алексей практически каждый день, и это уже не украшало его как офицера нашей заграничной резидентуры, да еще в такой важной для нас стране, как США. По вечерам он подолгу засиживался в резидентуре, занимаясь изучением открытых источников информации, многочисленных газет и журналов. А может быть, уже тогда внимательно прислушивался к разговорам своих коллег и фиксировал их с помощью специальной техники? Позже один из сотрудников разведки говорил в данной связи: «Если это и в самом деле так, то спецслужбы США на протяжении многих лет прекрасно знали обо всем, чем там мы занимались… Выходит, все наши операции в Нью-Йорке были заранее обречены?» Все или не все, а наших провалов за океаном было поразительно много. Не проходило и года без широко разрекламированных в средствах массовой информации скандалов, арестов и объявлений персонами нон грата советских «дипломатов». И это при том, что американская контрразведка никогда не раскрывал всех своих карт и не спешила реализовать полностью имеющуюся у них информацию, дабы не расшифровывать источников ее получения.

В феврале 1963 года А. Кулак был переведен из секретариата ООН в советскую миссию при этой организации. С 1967-го по 1971 год он находился в Москве, где работал в своем управлении, а затем был вновь командирован в нью-йоркскую резидентуру под прикрытием атташе по науке в нашей миссии, где благополучно пробыл на этот раз почти семь лет — до 1978 года.

Итогами двукратного пребывания за границей по результатам работы были ордена Красного Знамени и Красной Звезды. По тем временам это было очень много, так как для большинства сотрудников заграничных резидентур даже медаль «За боевые заслуги» считалась почти несбыточной мечтой. Скупое на похвалу и прижимистое на награды начальство, по всей видимости, полагало, что уже сам факт пребывания в заграничной командировке является большой честью для сотрудников. Такие награды могли быть вручены, согласно Указам Президиума Верховного Совета СССР, за очень значительные результаты в работе и получение информации, представляющей огромную государственную важность, или вербовку какой-то исключительно ценной агентуры. Выходит так, что А. Кулак действительно добился каких-то сногсшибательных результатов?

Вернувшись домой уже в высоком звании полковника, А. Кулак неожиданно для многих потерял всякий интерес к службе, стал чаще выпивать и в итоге из «Леса» был направлен в свой родной Химико-технологический институт как офицер действующего резерва, а затем и вовсе уволен в отставку. Он, как было видно, не особенно переживал по этому поводу и на свою судьбу не жаловался. По утрам он неизменно и вовремя приходил на работу в институт, где в научно-исследовательской части занимал должность начальника отдела, к обеду выпивал традиционную и довольно приличную дозу коньяка и больше практически уже ничего не делал. А в целом же к исполнению своих обязанностей ни по науке, ни по технике не проявлял ни малейшего интереса. Жил с женой в скромной двухкомнатной квартире на Садовом кольце и по-прежнему никого из своих немногих друзей домой никогда не приглашал.

В 1983 году он неожиданно заболел и вскоре умер от рака. На кладбище при похоронах в присутствии высоких должностных лиц из ЦК КПСС и руководства КГБ было сказано немало добрых и искренних слов. На подушечках из красного бархата лежали «Звезда» Героя Советского Союза, шесть боевых орденов и два десятка медалей. Тогда еще никто не знал, что все они льют слезы над могилой агента ЦРУ США, что скорая смерть чудом спасла его от страшного позора, неминуемого суда, вполне возможно, и неминуемого расстрела.

Но кое-кто уже в то время знал, что в тот день на престижном Троекуровском кладбище хоронили объект проведенного Управлением «К» сложного, глубокого и длительного расследования. В этом достаточно засекреченном управлении только одному человеку было доверено держать в своих руках все нити данного ответственного дела. Впоследствии он подключил к расследованию еще четырех человек, в том числе двух руководящих работников Управления «Т». И больше ни одна живая душа не знала, что на Федору началась большая охота. Расследование было окружено строгой секретностью совсем не потому, что боялись спугнуть дичь, а из-за того, что в круг подозреваемых попало за короткое время около ста человек, сведения о которых в той или иной степени соответствовали скупым данным, почерпнутым из статьи Э. Эпштейна в американской газете. Необходимо было подвергнуть внимательной проверке каждого из них, но только таким образом, чтобы тень подозрений не сопровождала затем жизнь ни в чем не повинных людей. Лишь одному из них в конечном итоге следовало отказать в доверии.

В процессе этой работы предстояло проанализировать самым тщательным образом все материалы о имевших место за последние десятилетия провалах на американской линии и то, что им предшествовало, агентурные донесения, личные дела сотрудников резидентур, служебные аттестации… Постепенно круг подозреваемых сузился до десяти человек. К 1980 году было обращено внимание на одну интересную закономерность: отчего-то некоторые ценные агенты в США работали очень неравномерно. То их отличала высокая активность, а то они как бы впадали в глубокую и необъяснимую спячку. Возник естественный вопрос: а на кого замыкались эти самые агенты? Логика подсказывала: одного из оставшихся десяти. А необъяснимые провалы в активности «источников» приходились как раз на время его отсутствия в США. Словно кто-то хотел работать именно с ним и ни с кем другим. Данное обстоятельство являлось своеобразным ключом к разгадке тайны. Внимание опытных специалистов-контрразведчиков было обращено на характер, полученной А. Кулаком от американского источника информации. Она, как оказалось, была действительно очень ценной и получила высокую оценку экспертов, представлявших военно-промышленный комплекс. Но только с одной, но очень существенной оговоркой.

Вся эта информация относилась к таким видам изделий, создать которые при нашей в то время отсталой технологии практически не представлялось возможным: для этого потребовалось бы, как минимум, около двадцати лет! Таким образом, передавая нам через А. Кулака эту и в самом деле очень ценную информацию, американцы ничем не рисковали: их наука не стояла на месте, и за двадцать лет они имели реальную возможность продвинуться в соответствующем направлении еще дальше. Эти выводы были исключительно важными и не вызывали никаких сомнений в их логичной достоверности.

И вот, наконец, настало время подведения итогов проведенного столь тщательного расследования. Все участники проделанной работы пришли к единогласному выводу, что единственным оставшимся в списке подозреваемых был А.И. Кулак[22]. Однако с окончательным решением вопроса торопиться не стали. Тогда-то А. Кулак неожиданно для многих и был переведен в действующий резерв, руководство КГБ дало санкцию на проведение его негласной проверки как американского шпиона. Однако тщательно проведенная проверка, к немалому удивлению охотников, не принесла никаких результатов. Кулак вел замкнутый образ жизни, не сорил деньгами и не проявлял никакого интереса к секретным материалам. Если он и работал на американскую разведку, то только не теперь. Косвенных доказательств было вполне достаточно, а серьезных улик, с которых могли бы начать свою работу сотрудники следственного аппарата и участники последующего судебного разбирательства, к сожалению, не было ни одной. Пока мучительно размышляли о том, что же делать в сложившейся ситуации, А. Кулак скоропостижно скончался. Возможно, для него это был самый лучший вариант.

Хоронили его со всеми полагающимися офицеру воинскими почестями и оружейным салютом, а вскоре в музее ПГУ был демонтирован посвященный ему стенд. В прошлом к портрету фронтовика, Героя Советского Союза, одного из самых уважаемых офицеров внешней разведки водили поколения молодых разведчиков, его ставили в пример и называли достойным подражания образцом мужества и верности своему долгу.

Все его награды вместе с «Золотой Звездой» Героя Советского Союза были изъяты из музея и возвращены в Президиум Верховного Совета.

В конце 80-х тогдашний начальник ПГУ Л.В. Шебаршин, выступая перед сотрудниками разведки, впервые публично признал факт предательства, хотя А. Кулака давно уже не было в живых.

Если строго придерживаться юридической точки зрения, то использование терминов «предатель» или «агент ЦРУ» в отношении Кулака не совсем правомочно, мягко говоря, по закону это допустимо лишь после вынесения судом соответствующего решения. Однако разведка, не посчитавшись с формальностью, сама вынесла бывшему герою приговор, и к тому же суровый, и обжаловать его никто не посмел!

Но удивительное дело: почти все, знавшие его по совместной учебе и работе, отзывались о нем с нескрываемой симпатией, даже зная о вынесенном ему «приговоре». Бывший секретарь партийного бюро нашего «потока», носивший тогда школьную фамилию Гагарин, до сего времени не может до конца поверить, что такое могло приключиться с человеком, которого он вроде бы хорошо знал и был в нем уверен во всех отношениях. Может быть, причиной симпатий к нему были признаки чисто внешнего характера: ярко проявлявшаяся независимость во взглядах, поведении, высказываниях в отношении вышестоящих начальников. А может быть, подобное отношение к нему объяснялось и тем, что, имея непростой и даже суровый характер, он тем не менее никогда не причинял вреда окружающим его людям, своим товарищам? Абсолютное большинство знавших его с порога отвергают версию о том, что в основе его предательства лежали какие-то политические или материальные соображения. Нельзя исключить того, что американцы, после основательного изучения, поймали его на амбициях. Герой Советского Союза, перспективный ученый, привыкший всегда и везде быть первым, и вдруг оказалось, что, несмотря на прилагаемые усилия, достичь желаемых результатов не удается. Не удается подтвердить то, что давно уже стало привычным: стоит только захотеть — и успех обеспечен! Блюдечка с голубой каемкой, как говорил Остап Бендер, не оказалось. Возникшая тупиковая ситуация подталкивала к поиску выхода из создавшегося положения. Тот, с кем он вошел в контакт, взял на себя роль ценного информатора, снабжавшего его исключительно важными якобы сведениями. Кулака втягивали в эту игру все глубже и глубже. В глазах же руководства резидентуры и Центра, как это и должно быть по логике вещей, он стал преуспевающим разведчиком. А как же иначе?

Тогда у него еще была полная возможность доложить резиденту о подставе и, прибегнув к помощи других, как-то вывернуться из сложившейся ситуации. Конечно, были бы неприятности, но они не стали бы достоянием широкой гласности. Пришлось бы, может быть, прервать командировку и возвратиться в Москву, а после «отсидки» вновь выехать, на сей раз уже в другую страну. Но он предпочел, чтобы петля на шее затягивалась все туже и туже. И в конце концов наступил момент, когда ситуация стала необратимой. А тут еще высокие правительственные награды, посвященный ему стенд в музее ПГУ, слава… Обратного пути уже не было!

Если вновь возвратиться к самому началу всей этой истории с псевдонимом, то следует заметить, что он уже сам по себе указывал на то, что его обладатель никак не относится к людям с обычным, рядовым мышлением, которым вполне хватило бы таких наименований, как Лавров, Сидоров или, наконец, Гамлет. А. Кулака с присущими ему особенностями характера не могла устраивать такая серая прозаичность. Ему, как человеку неординарному, надо было нечто особенное, не похожее на эту обыденность. И он обратил внимание на образ из русской народной сказки, столь популярной в период нашего детства, — «Федорино горе». А именно на Федору с ее, говоря по-современному, проблемами и трудностями: ведь и у него было горе — горе человека, попавшего в тупиковую ситуацию. Загнал же он себя в угол, как уже говорилось выше, не по каким-то там политическим причинам или из-за соображений материального характера. Всему виной были ущемленное до крайности самолюбие и ряд других факторов, обусловленных в основном особенностями склада его характера.

Теперь вы уже знаете историю этого человека, к которой мне нечего что-либо добавить.

За прошедшие годы многое изменилось в нашей стране, и это не могло не сказаться на российских органах государственной безопасности. Вызывает сожаление, что в период так называемой перестройки, когда говорили: «Процесс пошел!», — многие опытные и перспективные сотрудники по различным причинам уволились и перешли в разного рода коммерческие фирмы и другие организации. Правда, и там они приносят пользу, занимаясь организацией и укреплением участков работы, связанных с вопросами безопасности.

Под влиянием дальнейшего развития демократии и гласности претерпела значительные изменения и структура КГБ и ФСБ — Федеральной службы безопасности, которая была приведена в соответствие со стоящими перед ней задачами, в том числе и новыми. Усилены такие направления ее деятельности, как борьба с международным терроризмом и прочими формами преступности. Сменились и многие руководители, уступив место более молодым профессионалам. Ушла в прошлое порочная практика направления на руководящую работу в органы госбезопасности «посланников» партии и Ленинского комсомола, многие из которых, так и не став профессионалами, нанесли немалый ущерб морально-психологическому климату в коллективах сотрудников. Канули в Лету многочисленные парткомы и бесконечные партийные собрания с вымученными повестками дня. Чище стал воздух.

Верность закону, а не каким бы то ни было лицам, работа только в правовом поле — не просто фраза нынешних работников ФСБ. И в этом — гарантия того, что трагические страницы былого никогда не повторятся. Но было бы неверно ограничивать историческое наследие ФСБ лишь временным отрезком последних десятилетий. Корни отечественных спецслужб уходят в глубь веков, во времена зарождения и последующего становления централизованного Российского государства. Поэтому, как подчеркнул в своей статье на страницах печати директор Федеральной службы безопасности Николай Патрушев, в эмблеме ФСБ в единое целое по праву соединены двуглавый орел дооктябрьской России и традиционный символ ВЧК— КГБ — щит и меч. «Лучшие профессиональные традиции сотрудников спецслужб императорской России, чекистов советского времени, осмысленный опыт героического и трагического — это золотой фонд ФСБ», — отметил он. Эта государственная структура подчиняется напрямую только президенту страны. Девизом новых российских органов государственной безопасности стало триединство «государственность, законность и честь».

Особую важность для сотрудников ФСБ представляет собой положение статьи 2 Закона «Об органах Федеральной службы безопасности в Российской Федерации», устанавливающее надпартийный, политически не ангажированный характер ведомства. В этой связи припоминаю, однако, что в 1990 году, когда я только что вернулся из длительной служебной командировки из ГДР, меня пригласили выступить перед руководством родственной мне кафедры Академии КГБ. Я согласился. Но стоило мне только обмолвиться во время выступления о своем исключительно положительном отношении к этой статье, как я сразу же стал «персоной нон грата»: хотя тогда никто мне ничего не сказал, меня с той поры уже не приглашали туда. Вместе с тем мне известно, что позже записанное на видеопленку мое выступление по Центральному телевидению по поводу разоблачения агента американской разведки А. Огородника стало учебным пособием для слушателей, каковым остается и по сей день! Видимо, такое уж было время!

Общеизвестно, что о людях судят не по тому, что они о себе говорят или думают, а по их конкретным делам. Это вполне применимо и к организациям Федеральной службы безопасности. Российской Федерации есть чем гордиться: несмотря на то, что работать стало намного труднее, — это в первую очередь касается контрразведки, — на ее счету немало славных свершений.

В январе 2000 года на расширенном заседании коллегии Федеральной службы безопасности Российской Федерации директор ФСБ генерал-полковник Николай Патрушев в своем выступлении подчеркнул, что спецслужбы иностранных государств продолжают активную разведывательную деятельность на территории России. В течение одного только 1999 года на нашей территории органами государственной безопасности была пресечена противоправная деятельность шестидесяти пяти сотрудников зарубежных спецслужб и других враждебных организаций и сорваны попытки тридцати российских граждан по своей инициативе передать иностранцам известные им секретные сведения. Наряду с этим Федеральной службой безопасности успешно решались и решаются другие входящие в ее компетенцию задачи по линии борьбы с международным терроризмом, по обеспечению экономической безопасности страны, по борьбе с коррупцией и другими преступлениями в финансово-экономической сфере, по противодействию незаконному распространению наркотиков и оружия и по осуществлению контроля на ядерных и других объектах повышенной опасности.

В планах ФСБ наряду с традиционными задачами по противодействию разведывательным службам иностранных государств предусматривается дальнейшая активизация работы на всех перечисленных выше направлениях, которая, как и прежде, будет осуществляться в тесном взаимодействии с другими государственными структурами.

Отвечая на естественный вопрос читателя, кто же конкретно занимается разведывательной деятельностью в нашей стране и собирает информацию секретного характера, можно со всей определенностью сказать, что это прежде всего США, Великобритания, Германия, Израиль, Китай, Польша, страны Балтии, Швеция, Южная Корея… Их по-прежнему интересуют наши секреты, и не только в области обороны и промышленности.

Отметим также, что преодолению трудностей сегодняшнего дня и достижению положительных результатов в деятельности ФСБ в значительной степени способствует преемственность лучших традиций и накопленный годами опыт контрразведывательной работы.

Так пожелаем же нашим контрразведчикам дальнейших успехов в работе на их поприще.