Когда торчишь в очереди в первый, в пятый или в десятый раз, ты клокочешь, исходишь на мыло, поддерживаешь общий вопль, мол, гады, сами жрут в три горла, а нам кидают ошметки, но когда запухаешь в очередях на много месяцев и даже лет, начинаешь понимать, что силы надо беречь, всем до твоих клокотаний — тьфу и растереть, и если исходить на мыло, вскоре от тебя ничего не останется, помимо мыльной пены, конечно. И ты берешь пример со старушек — божьих одуванчиков, что годами торчат у прилавков в ожидании, чего выкинут, — черные шали, губы поджаты, руки скрещены на груди. Правда, им, небось, легче, вспоминают, поди, блокадную молодость, а она, молодость, хоть и блокадная, все одно молодость, и из нее, понятно, всегда можно извлечь хоть что-нибудь приятное.

Привыкнув к стоянию, ты на очередь начинаешь смотреть как бы со стороны, вроде это не ты впустую тратишь свободное время, а посторонний дядечка, и ты сходу определяешь, проходящий мимо человек встанет в хвост очереди или будет норовить хватануть продукт на халяву, прибившись к соседу или к подруге по работе. Самостоятельный человек идет не в голову очереди, а в хвост, на крайнего. Халявного же человека можно узнать по глазам, они у него шальные и какие-то прыгающие. А какие щебетанья у халявного человека; да занимала я, она ведь предупреждала, подтверди, Маня, ведь ты предупреждала, видите, женщина, она вас предупреждала, но ведь она не знала, что у тебя склероз, она же не знала, что ты ку-ку, я тебе пихну, я тебе пихну, грязная баба, я так тебе пихну, что ты даже в дурдоме не оклемаешься.

А эти уговоры: дайте мне, товарищ продавец, в одни руки не одну норму, а две, к примеру, ножек Буша, муж на улице курит, да как же я его позову, если он курит на улице, а обратно меня не пустят, нет, дайте в эти руки две ножки, жена больна, а также сосед-инвалид из дому не выходит, он воевал, он вас на Эльбе защищал, а теперь вот из дому не выходит, вот так всегда, как на Эльбе обниматься с американцем, так кушай ножку Буша, как старость подошла, так соси собственную лапу.

Нет, Володя Арефин никогда на халяву не пер, он ориентировался исключительно на крайнего. А потому что, самостоятельный мужчина, он понимал, если всю оставшуюся жизнь к кому-нибудь примазываться (а что по очередям стоять всегда, он не сомневался), вскоре превратишься в промокашку.

Хотя по очередям стоять приходилось много. Тут простой расклад — нет другого выхода. Жена Татьяна, мастер на галошной фабрике, пашет с девяти до шести, и когда она бежит с работы, в магазинах уже пустыня Сахара. Да, но в клюв себе и пятилетней Нюше надо что-то забрасывать? Вот для этого Володя и есть. Он — сменный водила, то есть сутки ездит, двое дома, в свободное время и постоит. Конечно, в субботу и воскресенье магазины отдаются Татьяне на разграбление, но ведь в клюв надо что-то забрасывать каждый день.

Между тем день был как раз удачный. Потому что если ты гробишь свободный день, хорошо бы прихватить сразу несколько очередей. Как любила говорить мамаша, одним махом семерых побивахам. Ну, семерых сегодня не получалось, а вот троих — это да.

Во-первых, пока шла большая очередь, в меньшей успел отхватить три килограмма корюшки. В «Семерке», в гастрономе, помаленьку двигалась средненькая очередь за длинными и тонкими макаронами. Ну, а самая большая очередь стояла на «поле дураков».

Тут так. Был большой пустырь, три года назад его очистили, и райком-исполком приноровился построить для себя дворец. Да, а как раз подошли времена вольной свободы, и правдолюбы подняли крик, детских садов не хватает и больниц, а наши ползучие отгрохивают дворец. Пошли подписи, протесты. Да, а деньги можно было пустить только на дворец, как-то вот так получилось, словом, ни фига вам не будет, не хотите дворец, не надо, но на больницу эти деньги пускать нельзя. Этот голый пустырь с тех пор называют «полем дураков». И ху есть ху, кто дурак, кто покуда нет, понять нельзя. Все вместе — это всего вернее.

Так вот на «поле дураков» подогнали большой фургон, и с него, с верхотуры, два паренька кидали народишку, копошащемуся внизу, наборы по семнадцать рублей. В набор входила коробка в полкило индийского чая (и что характерно, развешенного в Индии, а не у нас, то есть это был индийский чай, а не индийский чай с примесями куриного помета отечественного производства), затем стограммовая пачка индийского чая уже нашего развеса и еще одна банка майонеза.

Чай для водилы, как известно, продукт первой необходимости, потому-то Володя и торчал в бешеной какой-то очереди. Ведь это на месяц вопрос с заваркой можно считать закрытым. И он торчал.

Но время от времени отлучался в средненькую очередь за макаронами, обозначить: вот он я, не радуйтесь прежде времени, я покуда жив. Постоит, постоит, что-нибудь даже и скажет не вполне глупое задней тетеньке, а как почувствует, что задние привыкли к этому молодому и трезвому мужчине, снова идет в большую очередь.

Понятно, что в каждой очереди у него был опознавательный знак. К примеру, стою за бабой в красном пальто, или за черной шалью, или за желтым плащом. В большой очереди таким знаком была для него молодая женщина в черной шляпке.

Он так эту женщину и называл — Шляпка. Как бы двухэтажная такая шляпка, широкие поля, над ними нашлепочка, а на ней черная тряпочка в кружавчиках. И уходя в средненькую очередь или покурить, он предупреждал Шляпку, не забудьте меня. Володя тоже ее отпускал, если той надо было сходить в другую очередь — за конфетами (но тут Володя не дергался, он стоит только за тем, без чего не прожить), а также в сберкассу заплатить за квартиру.

Когда несколько часов стоишь за каким-либо продуктом, желание достать этот продукт, конечно, сближает. Да и не может человек молчать несколько часов кряду. Шляпка пожаловалась, вот единственный выходной приходится тратить на чай. Ну, она ему то-се, про свои обиды, всюду толпы и стой целый день, а он про свое, нет, не жаловался, Володя этого не любит, нет, он поделился радостью: вот корюшку раздобыл, во-первых, решен вопрос двух ужинов, во-вторых, надо же девочке иногда напоминать вкус рыбы, это очень важно, чтобы она не забывала вкус основных продуктов.

Так они и перекидывались словом-другим, чтобы не скучно было стоять. Похоже, моя очередь за макаронами подходит, схожу-ка я. Шляпка говорит, она ротозейка, сразу не заняла очередь за макаронами, а теперь, понятно, занимать бесполезно. Да, согласился Володя, одеяла на всех хватить не может, кто-нибудь будет с краю. А давайте, вдруг сообразил, я вам возьму, все равно отстоял, и что один вес, что два — без разницы.

Шляпка не ожидала такого поворота и как обрадуется, ой, такие красивые макароны, месяц их не было, я в тот раз талоны геркулесом отоварила, а тут макароны, да какие, значит, красивые. Мы на десять минут отойдем, держитесь за этой бабулей, дал Володя указание тетке в желтом плаще. Я встану в очередь, а вы в кассу. Деньги есть? Вам сколько выбивать? Полтора, сказал решительно.

И вот почему решительно. Он быстро сообразил: картошка, хоть и по рублю и полугнилая, покуда в магазинах есть, Татьяне на работе пять дней назад дали кило гречи (талон, понятно, отобрали), Нюше он уже выкупил полкилограммовую пачку геркулеса на кашу по утрам. Значит, что остается? Ну, если три человека, по кило круп в клюв на месяц, тут ЭВМ не нужна — полтора кило и остается. Все гарниры выбрать и десять дней до конца месяца уже и не дергаться.

Пришли вовремя, до продавщицы осталось пять человек. Володя встал на законное место, Шляпка пошла в кассу.

Был спокоен: продавщица поставила на прилавок большую коробку, и Володя понимал, что ему продукта хватит. И он даже пожалел молоденькую эту продавщицу: поднимать тяжелые коробки, отвечать, много макарон или мало и есть ли смысл занимать очередь, отрезать талоны. Халат был одет на голое тело, и он пропотел, душно, все время толпы, вентиляции нет, пол все время грязный, да и каким ему быть, если всегда толпы. Да еще ломай эти макароны. Продавщица уколола палец о макаронину и с легкой гримаской боли пососала палец. Да, от такой работы ошалеешь.

Подошла Шляпка, протянула чеки и по-свойски улыбнулась. Можно было понять свойскую эту улыбку: во-первых, задние должны подумать, что они близкие люди, муж и жена, к примеру, во-вторых, человек и в самом деле рад, что сейчас просто так, без труда раздобудет макароны. Давай мешочек и постой в сторонке, сказал Володя. Нет, он не нахал, чтобы малознакомую женщину называть на ты, но ведь близкие люди, муж и жена, к примеру, не бывают на вы. Шляпка протянула мешочек, кило, сказала и отошла к пустому прилавку, где принимают молочные бутылки.

Чтобы облегчить продавщице работу, Володя взял ножницы и отрезал нужные талоны. Продавщица работала что автомат, лиц покупателей она уже не видела, молча протянула руку за полиэтиленовым мешочком, и, когда совала в мешочек пучок макарон, Володя мешочек услужливо придерживал. Когда подал Шляпке ее мешочек, она просто ну засияла от счастья, и улыбка была не кислая, не впол-лица, но открытая — да, человек счастлив, что так просто закрылся вопрос с макаронами, и он благодарен тебе за это.

А Володя в мыслях хватанул вот какое рассуждение: ну как просто обрадовать нашу женщину, где-то там, чтоб порадовать женщину, ты ей платье красивое купи, или, к примеру, туфли дорогие, или покорми черной икрой, у нас проще — купи ей кило макарон.

Да, а совместная удача, как известно, сближает людей, и они пошли на «поле дураков», весело болтая. Шляпка как бы охмелела от внезапного везения и во время разговора заискивающе смотрела в лицо Володе.

Когда встали перед желтым плащом, Володя, словно бы знаменитый математик, подсчитал, сколько примерно тратится на нос: протянуть кверху деньги, в протянутые руки получить набор, сунуть его в сумку, вскинуть ладонь за сдачей — на нос примерно две минуты. Потом, как полководец перед решающей битвой, он прошелся вдоль своего войска и насчитал тридцать человек. Сколько-то еще влезет на халяву, в общем, получается час, и никак не менее. Об этом он и доложил Шляпке. Только бы хватило, вздохнула она. Хватит, уверенно сказал Володя.

И тут хлынул дождь. Да какой сильный. Апрель, а ливень что в летнюю грозу. Хвост очереди разом смыло под козырек «Каблука», передние, понятно, остались терпеть. Повскидывались зонты. Жаль, зонт не захватила, пожаловалась Шляпка, знаете, я над «Каблуком» живу, вон мои окна на третьем этаже, вы постойте, а я за зонтом сбегаю. А ты сделай так: иди домой, желтый плащ виден из окна, как останется пять человек, спустишься.

Да, Шляпка была сражена: незнакомый человек из очереди заботится, чтобы ты не вымокла. Чудеса. Да, была сражена. А ты как же? А я не сахарный, не растаю. Она чуть поколебалась, а потом решительно сказала: пойдем ко мне, я займусь делами, а ты будешь из окна караулить очередь. Ну, если к тебе по-человечески, то и ты по-людски — так следовало понимать.

Такое решение Володе понравилось: когда льет дождь, худо ли сидеть в тепле и наблюдать, как мокнут людишки, вот сахарные они, интересно знать, или не сахарные, а если сахарные, то до конца растают или что-то все же останется. Ну какая хорошая женщина, чуть не восхищенно подумал он, да кто ж это чужого мужика, почти незнакомого в дом пускает? Хотя какой же он чужой, он почти родной — он человек из очереди. Который, к слову сказать, за просто так купил тебе кило макарон. И они пошли.

То была однокомнатная квартира с маленькими прихожей и кухней. Володя, понятно, надел шлепанцы и прошел за Шляпкой на кухню. Нет, Шляпкой она перестала быть, когда сняла шляпку и плащ. И Володя как бы по новой рассмотрел ее, и она оказалась вовсе молоденькой, лет двадцати пяти, — да, молоденькая и симпатичная женщина. Невысокого роста, тугонькая, да, очень симпатичная женщина.

Володя поставил табуретку к окну и сел на нее, он, понятно, стеснялся в чужой квартире и сиротски завел свои лапы (к тому же носки малость промокли, но целые носки, дырок, он проверил, не было) за ножки табуретки и стал наблюдать за очередью, сразу определив центр наблюдения — желтый плащ.

Есть хочешь? Нет, еще рано. Не нахал же он, в самом деле, чтоб придти в чужой дом и объедать чужого человека. Но чаю-то попьешь? Вот это можно, ну, если с дождя и чтоб согреться. Вместе с табуреткой он придвинулся к столу и выпил чашку чаю с овсяным печеньем (раньше стоило рубль восемьдесят, а теперь четыре пятьдесят, совсем оборзели начальники). Он, значит, выпил чаю, съел две печенюшки и снова занял наблюдательный пункт.

И чего-то ему стало очень уютно — ну какая хорошая женщина, в дом привела и чаем напоила, и ему вдруг показалось, что бывал в этой квартире много раз и знает женщину лет сто. Было уютно, и выходить под дождь совсем не хотелось, то есть человек совсем размяк от тепла и чаю.

А хозяйка вымыла чашки, ушла в комнату и чего-то там поделала, потом вошла в кухню, подошла к окну глянуть, а где, интересно, наш желтый плащ, и она чуть даже подалась вперед, чтоб получше рассмотреть очередь. И она так в это время понравилась Володе, что он разом взвелся, как бы позабыв, где он и что с ним, и он, значит, так взвелся, что неожиданно для себя погладил ногу хозяйке. Ты чего, спросила удивленно, то есть она никак не ожидала подобных действий со стороны, казалось бы, хорошего человека. Красивая и душевная ты женщина, дрогнувшим голосом сказал Володя и погладил ногу подробнее. Да, душевная и такая красивая, что я разом взвелся, в чем нетрудно убедиться. И я совсем одурел, такая ты красивая. Голова деревянная и ничего не соображает. Очень надо? Очень надо, признался Володя. Но мне-то не надо, честно предупредила хозяйка, мне эта физкультура не нужна, нет, ты не обижайся, а только мне эта физкультура вообще не нужна. И он сразу поверил — так оно и есть. И удивился, а как же ты с этим делом устраиваешься? Как все, ответила, только чтоб не обижать хорошего человека и не ссориться. Человеку же надо. К тому же имеет законное право. Да, красивая и душевная ты женщина, повторил Володя. С другой стороны, сразу нашелся, такое маленькое дело, и если человеку приятно, а тебе все равно и не убудет, так отчего не помочь человеку, если ему очень надо. Это верно, парень ты, я смотрю, хороший, но ведь очередь пропустим. Да где же пропустим? Там человек двадцать впереди, минут на сорок — вполне достаточно. Ладно, если уж ты так раззудился, все равно ведь не отстанешь, и она села к нему на колени.

От того ли, что он был в чужом доме, от того ли, что сидел на табуретке, труд этот скорым не получался. Нет, трудился Володя неторопливо и подробно. Он не мог отключиться полностью, и он видел, что хозяйка сперва посматривала в окно, наблюдая за очередью, но потом забыла про очередь и как-то страдальчески закрыла глаза, и лицо ее стало бледным, и Володя тоже забыл и про очередь эту треклятую, и что он в чужой квартире, и что сидит на табуретке, и было ему так легко, спокойно и уютно, как никогда в жизни.

А женщина вдруг уронила голову на его плечо, обняла его и неожиданно заплакала. Ты чего, почему-то шепотом спросил он. Как умерла, и никогда раньше, шепотом же ответила она. И он наверняка знал, это правда, она сейчас как умерла, и никогда раньше.

И словно бы защищая эту женщину от чего-то темного, чужого, Володя обнял ее накрепко, и казался он себе всесильным и всемогущим человеком, который защищает слабого малого ребенка от свирепостей жизни, он закрыл глаза и молча страдал, ему было жалко и себя, и эту женщину и хотелось выть, но он знал наверняка, что все это и называется счастьем. Которого не было прежде и наверняка не будет более никогда.

Но все же он спросил, очередь не пропустим, а черт с ней, с этой очередью, сказала женщина, жизнь дороже. Да, согласился Володя, жизнь дороже всего. И даже индийского чая.

Это очень старая история, но время от времени она всплывает, потому ее смело можно назвать бродячей историей.

А было примерно так. Три человека — два инженера и техник — поехали в командировку из Ленинграда в Москву. И это были на редкость пьющие люди. То есть днем, видно, они что-то делали по своим командировочным делам, зато вечером крепко врезали. Трудно сказать, как они пили, поровну, то есть каждому треть, или по справедливости, то есть влага на килограмм живого веса. Да, а техник был на редкость тщедушным человеком — маленький, как подросток, и тощий, что карандаш. Видать, все-таки пили поровну, потому что однажды утром они обнаружили, что техник во сне умер. Да, несправедливость природы: засыпаешь до удивления пьяненьким, а просыпаешься буквально совершенно абсолютно мертвеньким.

Какое горе — умер товарищ по работе. Да, большое горе — умер товарищ по работе! Но что делать? Им завтра уезжать, уже и билеты куплены. Они дают «молнию» на работу — вот такое горе, шлите деньги на гроб, чтоб достойно доставить товарища домой — иначе ведь никак. Работа — тоже срочно — прислала деньги.

Но инженеры не могут остановиться и теперь уже с горя пропивают часть присланных денег. И как теперь быть? Да, а надо напомнить, их товарищ был легким и тощим, и они поглубже — на глаза — натянули ему шляпу, взяли под руки и повели, вернее сказать, поволокли своего товарища — сами видите, он пьян и идти никак не может.

Привели в свое купе, усадили товарища, чтоб он только не свалился, шляпу на глаза — человек безумно пьян и спит, а сами пошли в вагон-ресторан допивать.

Тут в купе входит бодрый и веселый капитан. Видать, тоже был в командировке. Дорогая моя столица, золотая моя Москва. Ставит тяжелый чемодан на верхнюю полку. Не помешает? Но товарищ не отвечает, видать, пьяненький. Капитан садится у окна, ждет отправления, и поезд тронулся. Но в том-то и дело, что поезд не тронулся, а резко дернулся, и чемодан упал с верхней полки и тюкнул товарища тяжелым углом по голове, и товарищ повалился на пол, буквально что подрубленная рябинка. Ой, простите, ой, простите, капитан склонился над товарищем и понимает, что тот абсолютно и безотвратно мертв. Убил! Железный угол тяжелого чемодана попал точнехонько в висок. Вот тебе и дорогая моя столица. И что теперь делать?

Поезд между тем набирает ход, и капитан принимает смелое решение: он поднимает окно и, видать, не без труда выпихивает убитого человека. Затем опускает окно и любуется пейзажами Подмосковья. Ну да, плыла, качаясь, лодочка по Яузе-реке.

И тут в купе входят инженеры.

— А где товарищ?

— Ваш товарищ вышел покурить, — спокойно отвечает капитан.

Геша Федосеев долго копил на «Жигули», и когда пригнал машину, очень этим гордился. Еще бы, он первый человек в огромной семье, у кого собственная машина. Десятилетиями семья перебиралась в город из Костромской области, и, значит, Геша был первым, у кого собственная машина. И он охотно подвозил родственников и знакомых, а однажды исполнил то, о чем мечтал долгие годы, — сгонять на собственной машине на юга и там погреться.

И Геша поехал. Да, но он взял с собой родную матушку. То есть хороший сын, матушка всю жизнь гнула спину на полях Костромской области, пусть хоть под занавес погреет свои старенькие косточки.

Поехали. Сняли комнату. Ладно. Но матушке жарко на южном солнце. И пока сынуля купается в море, она сидит в комнате или в машине — откроет все окна, хоть и жарко, но сквознячок. К тому же охраняет машину.

Однажды Геша пришел с пляжа, глянул в машину, а там мама сидит, неестественно запрокинув голову. Умерла мамочка. Но мгновенно. Горе, да! Но что делать? Чужой ведь край. Как-то уж Геша раздобыл большой черный ящик, положил в него маму, привязал ящик к крыше «Жигулей», дал телеграммы многочисленной родне, мол, везу мамочку не в самом живом виде, и рванул обратно.

Думает, буду тать без остановки, помру, но гнать буду без остановки. Но к середине пути подумал: а и верно помру, надо бы переночевать. По пути был мотельчик, Геша приткнул машину под окнами и от усталости мгновенно отрубился.

Рано утром вскочил с койки — Геше приснилось, что машину угнали. Глянул в окно, и отлегло — машина на месте. Перевел дух, но подумал, что с машиной что-то не то, чего-то не хватает; он повторно глянул в окно: машина на месте, но ночью уперли черный ящик.

Миша Потапов — тихий паренек. Ну да, девятнадцать лет, спокойный молодой человек и первым здоровается с соседями. И одевается по-современному: черная куртка, серьга в ухе, все такое. Ну, современный же человек, а как же. В механическом техникуме учится.

Но что бросалось в глаза соседям — это волосы Миши Потапова. Да, волос на голове у него было много. И цвет их такой, что все время они кажутся малость грязноватыми. И на паклю похожи. Но главное — до лопаток волосы. Правда, зимой Миша носил черную широкополую шляпу, да, но шляпа ведь прикрывает только макушку, ты же до лопаток ее не натянешь, надо, чтоб глаза видели, что хорошенькое происходит вокруг, шляпа, значит, прикрывает только темечко, а волосы у Миши до лопаток и паклеобразные, и это видно каждому.

Но спокойный он, и с соседями здоровается первым, к тому же в доме живет с рождения, и соседи к нему относились хорошо. Скажут, так это в шутку, вон наш волосатик пошел или, там, волосан, но это в шутку, это по-добрососедски. Да и то: времена вольные стоят, каждый носит, что хочет и — главное — что может. Нет, спокойно относились к Мише, по-добрососедски.

Задевала эта растительность, трудно даже поверить, только Мишиного батю Василия Павловича Потапова, и это странно. Почти взрослый человек — сорок два года. И трудовой человек — тяжелую машину вдаль гоняет, в Прибалтику, а может, и подальше — в Финляндию, к примеру. Правда, машина не Василия Павловича, а его друга, но гоняли они ее вдвоем, и семью это кормило — видик купили, мебеля разные, японский телик, музыкальную установку. Новые времена, а как же.

Конечно, Василий Павлович понимал, что сын у него нормальный, не хулиган и почти не пьет, в техникуме учится, не посылает родителей на фиг, если они делают ему замечание, это все Василий Павлович, конечно, понимал.

Да, но ведь предела совершенству нет, и если у тебя сын хороший, ты хочешь, чтобы он был еще лучше. А для этого малость и нужна: приведи ты волосы в порядок, не будь же посмешищем, ну зачем тебе нужно, чтоб обзывали волосаном, к тому же, глянь, волосы у тебя как пакля, и грязные. Это только кажется, вон я сколько их мою, а они все равно как грязноватая пакля, вот и постригись, нельзя же, повторяю, внешним своим видом позорить трудовых родителей.

Да, тут еще такое дело: другой бы родитель утешился, мол, все равно паренька после техникума в армию забреют и, соответственно, пустят под ноль. Но Мише это не грозило: он снят с военкоматного учета как на случай войны, так и на случай мирного времени.

Вот еще почему соседи хорошо к нему относились: они его жалели. Когда пареньку было двенадцать лет, он, катаясь с горки на лыжах, со всего маху вляпался животом в пенек. Да так сильно, что лопнула почка. Думали, ну все, паренек не выживет, а жалко, оно и понятно, если знаешь его с детства. Но выжил, хотя почку ему и удалили.

Нет, родители Мишу, конечно, жалели, это уж чего зря на людей грешить, ну, родной сын, все такое, но на это несчастье они отреагировали должным образом. Они не стали ожидать, хорошо или плохо пойдут дела без почки, и, чтоб на старости лет не быть одинокими, если дела пойдут плохо, сразу завели себе еще и дочь Марину. И понятно, все родительское внимание переключили на девочку, ну, младшенькая ведь, все такое, к тому же надежда в старости, это все понятно.

Нет, девочка хорошая. Самостоятельная и уверенная в себе крепышка. Правда, с соседями не здоровается. Но это ладно, подрастет, сама разберется, с кем стоит здороваться, с кем нет, это ладно.

Да, но что характерно, Миша что-то такое считал, сестренку родители любят, и она для них буквально свет в окошке, а его нет, не любят. И, видать, обижался.

Вот такой, значит, семейный расклад.

Дочка отца только радовала, а сын не только радовал (учится хорошо, скоро начнет зарабатывать и навсегда соскочит с отцовской шеи), но и огорчал своим внешним видом.

И как ты его ни просишь, ну не позорь ты родителей, приведи голову в божеский вид, все горох в пустую стену. И Василий Павлович не раз грозил сыну: не пострижешься добровольно, я тебя оболваню, будешь, к примеру, спать, и я тебя оболваню.

И вот как-то летом решил Василий Павлович обещание выполнить. Ну, обычно Миша приходил поздно (если лето, то отчего и не поболтаться с друзьями), но тут как-то пришел раненько, малость послушал музыку и затих. Спит, сообразил Василий Павлович. Да, а жена в это время стирала в ванной. Он вооружился ножницами и приоткрыл дверь в комнату сына (нет, хорошо живут люди, три комнаты на четверых, и у паренька своя комната), дверь чуть пискнула, и Василий Павлович малость попроклинал ее и ругнул себя — ведь собирался смазать петли, но поленился. Ну, ладно. Сын лежал в трусах и в майке, вытянув руки по швам. Он спал. Одеялом он не накрывался — ему жарко. Василий Павлович решил проверить, спит ли сын, и он на цырлах прошелся по комнате. Да, а ножницы в руке, рука за спиной, такая была заготовка: если сын спросит, чего надо, батя, ответит, ножницы ищу, ага, вот они, руку протянет к столу и покажет ножницы — ага, вот они. Но сын спал. Василий Павлович, значит, на цырлах подошел к окну, штору зачем-то отодвинул, ну, любопытно вроде того человеку знать, что там за окном. А за окном известно что — белые ночи разливаются, ну, если июнь стоит повсеместно. Сын спал.

Да, надо подчеркнуть, Василий Павлович был трезвый. Ну что стеклышко в космическом микроскопе, и это надо подчеркнуть. И он осторожно, чтоб не стрельнул ни один суставчик, опустился на колени перед койкой сына и протянул руку с ножницами к волосне. Понятно, на что рассчитывал: всего остричь не удастся, сын проснется, а вот отхватить клок и оболванить так, чтоб сыну некуда было деваться помимо парикмахерской — это да. Даже и дыхание задержал. Волновался. Он понимал: если сын проснется, крик будет большой. Когда клок отхватит, тогда другое дело, можно и потерпеть ругань сына. Что Миша не осмелится поднять руку на отца, Василий Павлович не сомневался. И он чикнул ножницами и отхватил клок у шеи.

И только хотел чикнуть еще раз, как заметил, что сын смотрит на него. В том и дело, что сын, не шевелясь, смотрел в упор на отца. И не спросоня смотрел, но ясным взглядом. Так смотрят на какую козявку, к примеру божью коровку, а интересно знать, что ты сейчас еще сделаешь, и этот ясный взгляд обозначал, что сын все понял про отца, и Василию Павловичу вдруг стало так стыдно, словно его застали за кражей или за каким поступком из жизни человека, и он совсем лишился понимания от этого стыда, и уже вовсе не понимая, что делает, бросил ножницы на пол и сдавил двумя руками горло сына. И не отпускал.

И что характерно, сын очень странно повел себя. Он как бы смирился, что отец сейчас его задушит. Более того, он как бы ожидал, что отец когда-нибудь задушит его, и заранее смирился с этим. Иначе не понять, почему он повел себя таким нездоровым образом: не отбивался и не трепыхался, и это, признать надо, очень странно. Всякий человек, а тем более человек молодой, все же недовольно отбивается, когда его душат. Василий Павлович потом говорил, если б сын его пнул, он враз бы пришел в сознательное понимание.

Но в том и дело, что Миша лежал, смиренно вытянув руки, словно бы это и не сын родной, а восковая кукла из музея. И он вдруг захрипел. И Василий Павлович враз пришел в сознательное понимание и разжал руки. И склонился над сыном — тот не дышал. Да, удавил родного сына. И Василий Павлович дрожащим голосом окликнул: Миша, Миша, а тот ни гу-гу.

Василий Павлович бросился в большую комнату и дрожащей рукой набрал ноль-три, «скорую помощь» то есть, но там было занято и занято, гады, ругнулся Василий Павлович, человек умирает, а у них занято и занято, и он бросился к сыну, влетел в комнату и увидел, что сын смотрит на него, тебе чего, спросил зло, все ли в порядке, хотел узнать, ну ты, батя, совсем офигел, совсем ку-ку, влетаешь в комнату, когда я сплю.

Жив, радостно отлегло.

И он сидел всю ночь на кухне и лупил папиросу за папиросой, и все понять не мог, что же такое с ним случилось.

И что интересно: Миша в дальнейшем никак не обозначал, что помнит, как отец давил его. Ни матери, ни сестре ничего не сказал. Даже не спросил, почему на полу ножницы и клок волос. Прическу строил так, чтоб не было видно оболванивание.

А Василий Павлович с той поры все мается: помнит Миша, что отец чуть было не задушил его, или думает, что это ему приснился страшный сон.

Чтоб не позориться, Василий Павлович никому эту историю не рассказывал. Рассказал только своему близкому другу. Знаешь, друг Митя (его друга Митей зовут), знаешь, друг Митя, мне теперь всю жизнь маяться, помнит Миша или нет. А если помнит, то к старости, случись нам жить вместе, он меня придушит. Он меня придушит, друг Митя, и будет прав, и жить дальше мне никак не можно.

Нет, правда, странная история: молоденький и симпатичный паренек любит женщин исключительно старше себя. Конечно, не тридцать пять лет разницы, это все-таки слишком, а вот лет десять-пятнадцать. Да, Денис Ильин — симпатичный паренек. Светлолицый. Легкая кость. И походка как бы летящая, ну да, если легкокостный.

А надо сказать, все имеет свои зацепки, начала и последствия. Широко говоря, из ничего ничего и не бывает. Когда Денис появился на белый свет, родители его только-только техникум кончали. То есть очень молодые. Как они растили сына — вопрос второй, тут главное — времени на сына у них всегда было в обрез. Нет, конечно, младенец был кормлен и поен — с ними тогда бабушка жила (ну, мать отца). Но у них было так устроено сознание жизни, что вот нам мало среднего образования, а нам надо непременно что-нибудь более высшее. Иначе, подумаешь, нет в жизни счастья. Сперва заочно — лет шесть-восемь — учился отец, а потом мать. Оно и понятно — разом не потянуть. То есть дружная пара: сперва жена помогала мужу чертежи чертить и задачки считать, а потом он ей. И, понятно, все свободное от работы время было направлено не на сына, а на учебу.

Хотя поверить в это не так-то и просто. С другой-то стороны, важно ли, как было на самом деле; мамулька, может, в сыне души не чаяла, но тщательно это скрывала. А важно, как считал сам Денис. А вот он как раз уверен был, что мать его не любит, отец еще так-сяк, а мать нет, она меня не любит. И он обижался. И не скрывал этого. На отца обижался менее — постоянно занят, глава семьи, много работает, а на мать как раз обижался.

Как Денис учился? А нормально учился. Напомнить надо, светлый такой, легкокостный паренек. Книжки читал. Да, и рисовал хорошо. И друзья у него были не гопота, а хорошие ребята. Чтоб там чрезмерное питье или дрянь какую нюхать — этого ничего не было. Вперед забегая, все друзья выучились. Не выучился только Денис.

Тут так. Он как раз в последний класс пошел. А мать с отцом в это время завели ему братика. То есть мы учились, пробиваясь по свирепости окружающей жизни, и теперь заведем еще одного ребеночка. На пожилые годы. И этот будет — уж точно наш. Потому что если сейчас Денис взбрыкивает и не ладит с нами, то в пожилые годы рассчитывать на него не приходится — это точно.

Тут вот что еще важно: Денис уж очень как-то нездорово отреагировал на появление братика. Может, Денис рассчитывал, что мать, наконец-то выучившись, как-либо обозначит любовь к сыну. Она и обозначила, но не к старшему, а исключительно к младшему. Оно и понятно: старший — почти взрослый, а этот вовсе крохотулечка. А Денис брата как раз не любил. Ничего не могу с собой поделать, я бы с удовольствием положил ему на личико подушечку и забыл ее убрать. И он был так зол на мать и братика, что ушел из дому. Нет, не совсем, конечно, иногда заходил. Объяснял: братик вякает по ночам, я не могу спать и уж лучше высплюсь в другом месте.

Да, тут надо сразу внести ясность. Денис никогда в дальнейшем не был искателем чужой площади. Он прописан был у бабушки (материнской матери) и всегда мог там кантоваться. И когда, позже, он переселялся к женщинам, то лишь потому, что они нравились ему. А не из видов на чужую площадь, и это важно подчеркнуть.

Значит, в последнем классе он то у бабушки ночевал, то ходил по друзьям. Больше как раз по друзьям. Да, а учебу запустил, это конечно, если отсек от себя постоянный дом. Так что школу закончил с большим скрипом.

Нет, чуть раньше появилась Алла Андреевна. Хотя сперва про школу. Так, значит, школу он со скрипом кончил и даже поступал в рисовальное училище, но срезался. Причем по рисункам прошел, а срезался на чем-то другом. На сочинении, что ли.

Ага. А тут армия подкатывает. Да, а Денис не скрывал, что армию он не только не любит, но, даже странно, ненавидит. И говорил, если он загремит в армию, то издевательств над собой в случае дедовщины не потерпит. Или удавится, или обидчиков пошмаляет из автомата. Это он для себя уж как-то твердо решил.

Удалось зацепиться за глаза. Нет, что надо, он видел и, пожалуй, сумел бы в армии отличить кайло от лопаты. Глазница на призывной комиссии говорит, у вас абсолютно пограничное состояние — то ли брать, но с оговорками, то ли не брать. Тогда не берите, я все равно в армии повешусь. Чем-то, видать, глазницу этот светлолицый паренек достал, и она подтянула его до совершенной негодности. Причем за просто так, а не за деньги, да и какие деньги, отец не дал бы ни копейки, потому что давать было нечего, да и вообще он считал, что сыну полезно сходить в армию и дисциплинке подучиться. А то болтается, как один предмет в проруби. Это понятно.

Да, а когда Денис еще учился в школе, у него появилась, значит, Алла Андреевна. Так-то для окружающих молодая сравнительно женщина, тридцать с небольшим. Одинокая и с жильем. Отвечала за работу с неблагополучными подростками. Нет, не по милицейской линии, но исключительно по общественной. И она опекала Дениса. Нет, так-то он вполне благополучный — есть отец и мать, и они не пьют, и трудовые люди — но она подкармливала его и заставляла делать уроки. Да, опекала. Но покуда он учился, Алла Андреевна опекала его только вечерами, на ночь не оставляла — непедагогично, общественность не поощряет злоупотребление служебным положением.

Значит, еще раз следует напомнить, искателем чужой площади Денис не был. Не был он и паразитом — мол, я молоденький, так пусть эта тетенька меня кормит. Когда Денис жил у Аллы Андреевны, он что-то сторожил — а платную стоянку, вот что. И свободное время не терял даром, готовился в рисовальное училище. Но снова срезался, причем не на сочинении, а на чем-то другом. Хотя рисунки снова прошел.

Прожил Денис у Аллы Андреевны ровно год. Уж как она к нему относилась, сказать трудно, видать, неплохо, если согласна была сносить косые взгляды со стороны общественных настроений. А Денис привязался к Алле Андреевне — это точно. Однажды кто-то из друзей пошутил, мол, ловко Денис устроился, у него и маманя и бабенка в одном лице, что очень удобно, так Денис предупредил: еще раз таким манером пошутишь, в рожу дам.

Чего они расстались, сказать трудно, чужое ведь дело. Пожалуй, не Денис ушел от Аллы Андреевны, а она попросила расстаться. Тут сложно определить: то ли общественность ее сильно заколебала, то ли, попереживав, решила, что не может же она всю жизнь провести с этим мальчиком, который хотя и ласковый, как ребенок, но вполне взрослый мужчина. Или она решила, что еще есть время нормальную судьбу устроить. Что и подтвердила текущая жизнь: вскоре Алла Андреевна вышла замуж за мичмана. Но о Денисе говорила исключительно в положительном смысле, мол, ласковый и чистый мальчик, у которого только один недостаток — недополучил материнской любви.

Ладно. Денис снова кантовался то у бабушки, то у друзей. Главным образом у бабушки. Потому что школьным друзьям стало не до него — они ведь учились. Тот языки долбит, тот чертежи чертит. Это понятно.

Тут как раз познакомился с такой Зиной. Помоложе Аллы Андреевны — всего на восемь лет старше Дениса. Замуж не ходила, а вот четырехлетний сынуля Сева был. И однокомнатная квартира. Оператор в Сбербанке. Красивый такой оператор. То есть рост, стройность, лицо, одежда — все в полном порядке. Нет, правда, красивая женщина. С четырехлетним, значит, Севой.

И тут надо сказать, Денис оказался мужчиной самостоятельным. То есть сходясь с женщиной, он не мог жить на халяву. Ну, то самое, я молоденький, так ты меня малость побалуй, дай я сколько-нибудь побездельничаю. Вовсе нет! Зина по тем временам получала какие-то копеечки, а поскольку у ее сына не было законного отца, то и алименты не капали. И как только Денис переселился к Зине, он нашел работу, за которую давали сносную денежку. Ну да, у него семья, и он не только должен, но и обязан ее кормить. Денис устроился садчиком на кирпичный завод. Нет, правда, хрупкий на вид паренек, а там тяжести, там раскаленная печь и там трехсменная работа.

Да, а попыток прорваться в образование больше не делал — у него семья, которую, значит, надо кормить. К прежним друзьям перестал ходить: у них заботы умственного свойства, а у него исключительно физического. Да, а новых друзей не завел. Он не пил, а его товарищи по работе как раз закладывали. Это понятно.

Оно все так. Вроде бы вполне, значит, нормальная семья. Но не совсем. Дело в том, что Сева был малость умственно не вполне развитым. То есть он почти не говорил, но главное, у него было очень летучее внимание, и он не мог удержать взгляд на каком-либо предмете больше нескольких секунд.

И тут странное дело: Денис неожиданно привязался к этому мальчику. Да, непонято, своего братика не любил, а к этому, чужому мальчику, привязался.

И надо сказать, что Зина, пожалуй, не была такая уж очень замечательная мать. Она как-то давно сводила сына к доктору, тот установил, что ваш сынуля не вполне развитый, и Зина смирилась. Ну, видать, не будет мой сын академиком, но ведь не всем детям быть профессорами и академиками, ведь кто-то должен и простую работу делать, и пусть покуда сынуля растет что травка в чистом поле.

И вот к этому как раз мальчику Денис привязался. Сводил его к докторам, и те признали, мальчик, понятно, отстает от других детей, но он не больной, а он, выражаясь нашим ученым языком, педагогически запущенный. Так что выход один: работать с ним и работать. Книжки читать. Но главное — больше с ним разговаривать.

Да, удивительно, все свободное время Денис проводил с Севой. Книжки читал, гулял по парку, и что кот ученый Севе сказки говорил. И заставлял без умолку болтать. Так что через год мальчик почти догнал своих ровесников.

Значит, Денис привязался к Севе, а Сева был буквально что его хвостиком. Называл папой, прыгал от радости, когда папа приходил с работы, без споров выполнял все папины указания.

Это сын Зины Сева. Теперь сама Зина. Она, пожалуй, любила своего молоденького сожителя, ей нравилось пройти с ним по улице: мол, вот какой у меня молодой почти муж. И она была заботливая.

Но было одно но! Время от времени Зине хотелось повеселиться. То есть сходить в компанию, и чтоб было весело, и желательно, чтоб были и незнакомые люди. И понять можно: мне тридцать, а что я видела, я еще не пожила, и я еще не повеселилась. Это же романтика: тебя ждет неожиданная встреча, и веселье, и некоторое удовольствие. Да, это романтика.

А, говорит, нас в гости зовут, пойдем, Денисик. А Севу с кем оставим? Ах, да, Сева. А с кем ты хочешь остаться, Сева? Тот, понятно, выбирает папу. Зина приходит поздно, то в двенадцать, то в два, а несколько раз — и вовсе утром. Приходит веселенькая.

И снова заботливая, люблю только тебя, Денисик, ты не думай ничего плохого, я не такая. Примерно так.

Кто-то из прежних друзей однажды пожалел Дениса: мол, как ты ее терпишь, она же потаскушка, и это всем известно, кроме тебя, конечно. Так Денис ударил его. За Аллу Андреевну только обещал дать в рожу, а за свою Зину дал.

Они прожили два года. Видать, любил Денис эту Зину, если терпел эти ее срывы в веселье. Видать, так.

Но всему приходит конец. И терпению, понятно, тоже. Однажды Зина пришла вовсе под утро, да поддатенькая, поцарапанная, но главное — с засосами на шее. Это еще что такое, и сколько может продолжаться подобное безобразие, а Зину чего-то вдруг понесло, в том духе, мол, я не понимаю, что ты за мужик, как же ты можешь давать своей женщине такую вольную жизнь, проучил, что ли, разок, фингал, к примеру, под глаз поставил бы, а ты два года терпишь то, что ни один мужик и месяца бы не стерпел. В таком примерно духе. Сама потом удивлялась, чего меня понесло, так жалею, так жалею, ведь любила этого мальчика.

А Денис? Он поколотил ее? Как же, поколотил. Он собрал вещички и тем же раненьким утречком отвалил к бабушке. То есть обиды терпеть можно, унижения же — никогда.

И вскоре исчез из города. Был Денис — нет Дениса. Полгода проходит, а его все нет. И это соседи заметили — хороший ведь, вежливый паренек. А где сынуля, спрашивают однажды у его отца, а тот с усмешкой отвечает: нашел Денис в городе пожилую бабенку, у нее и живет. Она ровесница его матери и учительница младших классов.

Да, тут важно подчеркнуть, что отец говорил о своем сыне с усмешкой, но без осуждения. Смирился, значит, что у каждого свои странности: тот водку пьет, тот марки собирает, а его сын живет с женщиной, которая годится ему в матери.

Да, а как они жили, сказать невозможно. Про эту женщину ничего неизвестно. Только то, что сказал отец Дениса.

Тем более однажды Денис снова появился у Зины. Уж как она его нашла, сказать трудно. Может, телефон оставил на всякий пожарный. Может, сказал, где работает, и тоже на всякий пожарный. Важно — нашла. А потому что этот самый пожарный случай и пришел. Я сказала Севе, что ты уехал в командировку, он ждал-ждал, а когда понял, что папа не вернется, заболел. Почти ничего не ест, плачет по папе и просто сохнет. Это как, знаешь, в сказке про льва и собачку. Там в зоопарке льву в клетку собачку подбросили. А когда собачка померла, лев тоже помер от тоски. Ты бы хоть раз к нам приехал. Чтобы Сева увидел — ты живой. Ладно, я стерва, но его-то жалко.

В общем, так. Сева молча повис на шее отца (да, характерно, молча, без визга радости), и стало ясно, что нет на свете силы, способной расцепить его руки.

Что дальше? Дальше ничего. Дальше счастливый конец. Ты понимаешь, бабуля, если хоть один человек не может без тебя жить, это уже ничего, это значит, ты хоть кому-нибудь нужен, а? Словом, дальше они жили вместе. Хоть и не расписывались, нет. А Зина, странное дело, стала исключительно домашним человеком.

В школу — в первый класс — отвел Севу именно Денис (так хотел Сева). И когда Дениса спрашивают, как мальчик учится, он гордо отвечает — он один из лучших в классе. Особенно хорошо идут у него чтение и рисование.

Нет, чего только люди не выделывают, когда начитаются газет и наслушаются радио.

Значит, так, жила да была семья Паншиных. Старший брат Виталий Андреевич. Мужчина такой представительный, но без живота. Так это спину гордо держал — имеет право на всех чуть свысока поглядывать. А инженер-полковник. Правда, в отставке, но все одно — инженер-полковник. Потому ходил гордо и на всех посматривал чуть свысока. Жена и двое детей. Это важно? Важно. Вот как их звали — это неважно, но что они были — это важно.

Далее — сестра Мария Андреевна, младше на три года. Сестренка младшая. Правда, ее так сложно — Мария Андреевна — никто не называл. Нет, коротко и ясно — Маня. И у нее была дочь, тоже Мария. Ее все звали Машей. Значит, обе Марии, но мать — Маня, а дочь — Маша. Нормально. Маня работала на галошной фабрике, конвейер, пять лет до пенсии, а Маша три года повертелась зоотехником, но однажды почуяла в себе силу невероятную: я могу не только что животных лечить, но даже людей.

То есть тут так. Вот у человека есть внутренняя оболочка и наружная оболочка. Вот если поражается внутренняя оболочка, то это будет сглаз, а если наружная — то это уже порча. А может, и наоборот. Не в этом дело, она же ученая, Маша, и ей лучше знать. Главное, своей энергией Маша эти оболочки исправляла. Она даже и диплом экстрасенса мирового класса раздобыла.

Да, а замужем не была, то есть всю энергию расходовала на людей. Да, ты свою энергию тратишь, она, конечно, из космоса, но подзаряжаться надо и земными способами, словом, Маша время от времени поклюкивала. Все понятно, для подзарядки это полезно, а для своего здоровья вредно, и это каждому известно. Однако не для себя живем, для людей, и иной раз приходится наносить ущерб собственному здоровью, что сделаю я для людей, сильнее грома крикнул Данко.

Значит, брат и сестра. Виталий Андреевич и Маня. А был у них когда-то средний брат Юра, его в семье звали Юшей, но десять лет назад он помер от туберкулеза. У него двое сыновей осталось. Как их звать, неизвестно. Да это и неважно. Главное, жизнь продолжается, вот отец помер, а сыны живут. А как их звать и чем они занимаются, это неважно. Да и неизвестно. Люди — и это в них главное.

Значит, брат и сестра. Но жива была и маманя. Восемьдесят два года, маленькая, худенькая, волосики что весенний одуванчик перед облетанием. Однако что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню. Нет, не так. Маманя помнила, что было именно с ней, но не сегодня или вчера, а исключительно в ранней молодости. Да, тут важно, где именно люди жили. У Виталия Андреевича трехкомнатная в Фонареве, у Мани и Маши двухкомнатная в Губине, то есть брат и сестра жили в десяти километрах друг от друга. Две остановки на электричке. И маманя жила в Губине. Собственный большой дом, залив виден, пять комнат и с этим, с как его, с мезонином. Собственно говоря, родительский дом.

Да, но ведь что-то с памятью моей стало. Дом хоть и большой, но маманю одну в нем не оставишь. Ну ладно, летом в доме жила Маня и дети Юши — Виталий Андреевич жил на своей даче, десять соток, домик, сад. А зимой? Два года маманя жила то у дочери, то у сына. Так договорились — по очереди, нельзя же мамочку в беде бросать.

Да, но дочь брала маманю все с большим и большим скрипом, всякий раз жалуясь, что Маша недовольна, мол, из-за старухи у нее никак не налаживается личная жизнь.

В общем, так, Виталий Андреевич был не только старшим сыном, но именно что главой семьи. И вообще он маманю любил. Даже и жаловался, что маманя из всех детей больше любила дочь: мол, без мужа и простая рабочая, дышит резиновой пылью, это для здоровья очень неполезно, а старший сын и так в жизни хорошо устроился, он, так получалось у Виталия Андреевича, и без ее любви нормально живет. Ну, так не так, но у Виталия Андреевича получалось, что именно так. А он, значит, маманю любил. Сам признавался: как подумает, что Маня кричит на мать, а Маша попрекает бабульку куском хлеба, так капает на сахар валидол.

И однажды не выдержал — не фиг инфаркт зарабатывать, мне спокойнее будет, если мама постоянно станет жить у меня. Маня не упиралась, нет, она сразу согласилась.

Показал маманю соответствующим докторам, получил у них нужные справки: мол, маманя помаленьку в раннее девичество вплывает, и пригляд за ней не только желателен, но и буквально необходим. Оформил опекунство и прописал маманю к себе.

Ну да! А дом? Не жирновато ли, ребята, по нынешним временам, чтоб такой дом пустовал? Да, родительский дом, начало начал, ты в жизни моей какой-то причал, но дети разлетелись из гнезда, и гнездо без постоянной жизни развалится, и давайте его по-быстрому продавать. Ведь сейчас появилось навалом людей с капиталом.

Тебе половина и мне половина? Нет, Маня, Юшу обижать нельзя. Но ведь он умер. Да, он умер, но дети живы. Тебе треть, мне треть, им треть. Это и по справедливости, и по закону.

Покупатели нашлись сразу, все оформили законным порядком, денежки поделили, скарб из дома вынесли, новые люди скорехонько дом отремонтировали и вселились. Все! Есть вопросы? Нет вопросов!

Есть вопросы! Они обязательно появятся, когда все делят поровну. Нет, такого ни при каком раскладе быть не может, чтоб при дележке все были довольны. И Маня сразу возникла, почему детям Юши надо треть отдать, с каких это пор мертвенькому стало лучше, чем живому, нет, брат, надо треть поделить не между детьми Юши, а между всеми мамиными внуками. Тут все понятно, при таком раскладе и Маше кое-что перепадет.

Но Виталий Андреевич уперся: по закону именно так, как я предлагаю. В случае же противном дети Юши не дадут согласие на продажу дома. Конечно, Маня ведь на галошной фабрике работает, а не в юридической консультации, надуть ее проще простого, однако согласилась — все-таки треть лучше, чем ничего. И дом, значит, продали.

Ладно. Но тут новое дело. Где же, можно спросить, справедливость? Да, брат и сестра. Но у брата есть буквально все — и дача, и машина, и пенсия хорошая, он еще и в «ящике» охраной командует, в доме тонны хрусталя, на стенах и на полу ковры, совершенно нет живого места, одни ковры, то есть брат, значит, всю жизнь что сыр в масле катался, а его сестра в это же самое время делала для страны резиновую обувь и дышала при этом исключительно вредной пылью. Так где же справедливость на свете? Да будь мама в ясном сознании, она бы по-другому деньги поделила. Она бы поделила по справедливости. И кто больше нуждается, тот больше и получил бы. Не говоря уж о том, что Маня — любимая дочка.

Маня даже и шептунок пустила: мол, брат подкупил докторов, и те выдали нужную справку, а так-то мама еще о-хо-хо и буквально все помнит. Когда шептунок дополз до Виталия Андреевича, он, понятно, обиделся. Не веришь мне, давай вместе свезем маму к любым докторам, кто же признает ее здоровой, если она неделю ищет фату, если, Маня, она не найдет фату, то не сможет выйти замуж, а если не выйдет замуж, то и нас с тобой не будет, Маня, и это для мамочки большое горе. Она ведь хочет, чтоб мы были, и для этого обязательно надо найти фату.

Тут Маня признала свою ошибку. Ей ли не знать, на месте у мамани сознательное понимание жизни или нет. Прошу тебя, Маня, не дергайся, всем поровну — это как раз справедливо. Ты вон телик цветной купила, и вещей разных, и Маше шубу дорогую (да, купила, думала, в шубе дочь быстрее выйдет замуж, но нет), и на старость, небось, что-то осталось. И еще заметь, Маня, мамочка живет у меня, но я ведь не прошу у тебя денег на ее содержание, а будешь дергаться, попрошу, и самым законным порядком.

Ну, старший брат, глава семьи, он и должен быть строгим в семейных делах. Нет, что ни говорите, а денежки людей портят. Это вот бедняк гол как сокол, поет-веселится. А стоит завестись денежкам, как человек начинает считать: вот у него столько-то, а у другого побольше, и что характерно, всегда замечает, у кого больше, и ведь никогда не скажет, а у того вон меньше. Нет, не скажет: хорошо, что у детей Юши деньги появились, росли ведь без отца, теперь им полегче будет на ноги становиться. Нет, все обиды, а чего это младший сын Юши машину купил, это же родительский дом, начало начал, а не дедушко-бабушкин, и фигли это он на чужой, в сущности, машине разъезжает.

Да, а тут цены прыгнули до небес и там, в космических далях, принялись выписывать немыслимые вензеля, и то, что Маня оставила на старость, в одночасье превратилось в горстку золы. Да, и это обидно. Но так было у всех, и все вопили: обокрали, объегорили и даже обгайдарили. Да, но Мане, видать, особенно обидно было — все ж таки дом родной. И вот — горстка золы.

Цены, значит, прыгнули до небес, и как вспомнит Маня, за какие цены дом продали, так стонет, словно у нее клещами тащат здоровый зуб. Видать, что-то в голове у женщины перемешалось; если, к примеру, дом продали за сто тысяч, но это, к примеру, коммерческая тайна, то сейчас за него можно было взять два или три миллиона. Так чего же мы, дураки, взяли сто тысяч, если могли взять два или три миллиона. Вот так странно она рассуждала. Исключительно в свою пользу.

И однажды Маня даже сообразила, что брат договорился с покупателями: мол, обозначим одну цену, а продадим за другую. Налог платить меньше, а разницу себе в карман. Нет, если б сестре и племянникам, это нормально, но ведь он исключительно себе в карман положил. Точно — так оно и было. Да, инженер-полковник, а какой хитрованище. Молодец. Сама Маня так бы и поступила.

Она к брату, раскрыла твои козни, отдай и не греши. С детьми Юши можешь не делиться, а сестру, родную и младшую, не обидь.

Виталий Андреевич даже за сердце схватился. У меня офицерская честь, кричал, у меня достоинство, как ты могла такое подумать, я же твой брат родной. Одумайся. А чего мне одумываться, если я и так знаю. И ты можешь это доказать? Тут Маня, понято, сообразила, что доказать она ничего не может; не идти же к новым хозяевам дома: мол, а скажите по секрету, как дело-то было, они ведь и разговаривать с нею не станут. А могут еще и выкинуть далеко за пределы дома. К слову, ее родного дома.

Ты себя, Маня, ведешь не как сестра, а как аферистка. Поэтому так. Пока не одумаешься, ко мне не приходи. Нет у тебя старшего брата, нет, забудь про него. Захочешь маму видеть, позвони, я тебе ее сразу привезу. А хоть на месяц. А теперь дуй из моего дома. А то у меня инфаркт будет. Я и так из-за тебя плохо сплю. А мне свое здоровье дорого.

Это Маня как раз понимала: брат любит маманю, и ему дорого здоровье.

Дальше так, дальше дело странное пошло. В общем, однажды Маня похитила свою мамашу. Ну, она знала, что днем маманю выводят во двор и несколько часов она там вольно и общедоступно сидит. И вот однажды Маня попросила детей Юши привезти маманю. Нет, не сказала, похищаю, нет, ваша бабушка сидит во дворе и ждет, что вы привезете ее ко мне. Ну, те и привезли. Бабуля им рада и едет повидать любимую доченьку.

Ну вот. А когда жена Виталия Андреевича спустилась за свекрухой, той нигде нет. Переполох — мама пропала. У нее ведь не вполне ясное понимание жизни, куда-нибудь ушла и заблудилась. Бегают по городу, по парку, в милицию, в больницу. Нет мамы! Что делать? Повесили объявление — пропала старушка, ушла и не вернулась, вознаграждение гарантируем.

Наконец Виталий Андреевич звонит сестре, та ведь должна знать правду, какое горе, мама пропала. А Маня так это весело говорит: и вовсе не пропала, теперь она у меня будет жить. А чего ж не предупредила и забрала без вещей? А я ее не забрала, а ее, это называется, похитила. И ты ее больше не увидишь. Ты меня выпер? Выпер. А теперь я тебя выпираю. А то ты больно хитрозаденький, дом толкнул, а деньги загробастал. Маша очень сердится, что я маму привезла, и она требует, чтобы ты ту денежку, что захоботил, нам отдал. А так Маша лютует. Но ведь это шантаж, Маня. А называй, как хочешь, но если я сказала так, то уж перетакивать мы не будем.

Ну, Виталий Андреевич едет к Мане, а та дверь не открывает, поглядывает в глазок и повторяет то, что уже откричала по телефону. Покуда денежку не отдашь, маманю не получишь. И жду я от своего брата тысяч так пятьдесят. Одумайся, Маня, это же не шуточки, оставь ты эти игры ради группового эгоизма и материальных амбиций, не превращай родную мать в заложницы.

И начал в дверь ломиться. А Маня грозит милицией, не хулигань, прошу, маму за просто так, на халяву не получишь. Ну, пусти хоть глянуть, здорова ли мамочка. Пустила, но не дальше порога. Мама сидит на кухне и чай пьет. Улыбается — понятно, ведь сын родной пришел. Да, но сидит в одних трусиках и маечке. Ты что ж это, Маня, мамочку в таком виде держишь? Так ведь жарко, а топят, как в лютый мороз. Да, а сестра и племянница заняли боевые позиции, и ясно: мамочку не уступят, если что, и глаза выцарапать не постесняются. Ну, бросил в сердцах: одной — дура какая, другой — экстрасенска хренова, и ушел. Сел на лавочку во дворе и не знает, что делать.

Тут главное, мамочку до слез жалко. Маечка-то грязненькая. Не ухаживают эти поганки за мамочкой, гулять не выводят. Да еще, поди, голодом морят. Ну, что делать? Ну, вот что делать?

Ну, Виталий Андреевич в милицию, так, мол, и так, родная сестра, похищение, заложница.

Ну, те через сколько-то дней сходили, а Маня говорит: нет, не похитила, а забрала, поскольку брат плохо обращался с матерью, он не кормил ее, и поглядите, какая она у нас буквально худенькая. Божий прямо одуванчик. У меня претензий к брату, помимо мамы, нет, он — опекун, но с ролью своей не справился. Когда пробудится в нем сыновий долг, отдам, не пробудится — переоформим опекунство. А пока мамочка поживет у меня. Нет, я встречи не запрещаю, это мы с ним решим в рабочем порядке, но в определенные дни и в моем присутствии.

А милиции что — делать больше нечего, как только влезать в подобную семейную помойку? Не хулиганят, не дерутся, мы уважаем частную жизнь человека, сами и разбирайтесь, поскольку мы и без вас с подлинной преступностью не вполне справляемся.

Да, дергался Виталий Андреевич. Он и в городской совет писал, и подавал в административную комиссию, но ответ был один: дело это частное, вам во встречах с матерью не отказывают, вот и разбирайтесь самостоятельно и полюбовно.

Нет, правда, как бы это понять Виталия Андреевича? Не на улице ведь маманя живет, а у родной дочери, ну, не морит же она маманю голодом, кусок хлеба и стакан чая всегда даст. Другие детки норовят стареньких своих родителей в казенный дом сбагрить, а этот переживает, что мамочка не с ним живет. Нет, не понять человека!

Ведь вот на чем сестренка его зацепила — на любви к мамочке. Он представит маму на кухне в грязных трусах и маечке, он представит, как Машка попрекает старушку куском хлеба, сердце сразу начинает ныть. Да ведь Машка и поколотить ее может, это уж чего там, она хоть экстрасенска, но ведь аферистка. Виталий Андреевич как-то признался, что иной раз он во сне даже и плакал. Оно и понятно, хоть ты инженер-полковник и взрослый мужчина, но если мамочку жалко, то иной раз и заплачешь. Ах, чего там, ну на фига человеку сердце? Чтоб оно плакало и ныло? Нет, непонятно.

Уж очень как-то сложно получалось все у Виталия Андреевича, ну, вроде того что деньги все одно уйдут, а вот маму жалко, и случись с ней что, он ведь всю оставшуюся жизнь поедом будет себя есть.

Словом, все было с ним ясно. Сестра знала, что брат уступит, и он уступил. Нервы оказались слабыми. Однажды позвонил: сдаюсь, Маня, чем зарабатывать инфаркт, лучше отдам деньги, выезжаю на машине, готовь мамочку, вот и правильно, братик, я знала, что ты добрый и мамочку любишь.

Когда Виталий Андреевич приехал, заложница сидела на кухне уже готовая к движению, шаль она держала в руках, и волосики на голове были что весенний одуванчик перед облетанием. Она смотрела в окно и легко и радостно улыбалась. Может, она что приятное вспомнила из своей молодости, а может, какую песню той поры, ну, там, не уходи, я умоляю, нет? А может, спи, мое бедное сердце, нет?

В одном гарнизоне жила дружная семья. Капитан, его жена и младшая сестра жены. Капитан очень любил жену, а та, в свою очередь, любила капитана. Да, такое бывает. А сестры с детства были неразлучны, и, выходя замуж, старшенькая сказала: я без младшенькой никуда. Да, родные и неразлучные сестры.

Все вроде хорошо. Но! У капитана и его жены не было детишек. То есть, как говорится, люди хорошие, но Бог не дал детишек. Обследовались, лечились, а детишек все нет. Выяснилось, что дело не в капитане, а в его жене.

И что делать? Нет выхода. Есть выход! Старшенькая, например, Нина говорит: а пусть нам младшенькая, например, Надя поможет. Младшенькая согласилась: чего не сделаешь ради родной сестры. Ладно, ради родной сестры я согласна, ладно. И сколько-то раз они с капитаном уединялись.

Но! Как только выяснилось наверняка, что у младшенькой будет ребеночек, старшенькая сказала, в том духе, все! Хорошего помаленьку, и сделал дело — гуляй смело.

Дальше так. Капитан отвозит сестер в какую-то дальнюю деревню, и они живут там все лето. В смысле живут сестры, а капитан продолжает свою службу.

И осенью Надя рожает мальчика. Но! Но по документам старшей сестры. И когда они возвращаются в гарнизон, никто из посторонних ни о чем не догадывается.

Но! Оказывается, в жизни не все удается заранее просчитать. Младшая любит своего сыночка и отца своего сыночка, вот как раз капитана и мужа родной сестры соответственно.

На чей-то легкий взгляд может показаться, а чего жизнь себе затруднять, жили вместе и продолжайте далее. Но на это не согласна Нина: у человека (мы не на Востоке живем) должна быть одна жена, а у ребеночка одна мать.

Дальше так. Капитан знакомит Надю с молодым прапорщиком, тому Надя понравилась, и они поженились. То есть впервые в жизни сестры стали жить порознь. Да, но Надя каждый вечер ходит к старшей сестре, чтоб полюбоваться на своего сынулю и его отца.

И что делать? Ведь в тихом гарнизоне тайна рано или поздно откроется. Капитан добивается перевода в совсем другой край страны. Все! Скрылись и будем жить спокойно.

Но младшенькая без них страдает, и вот однажды она приезжает в этот совсем другой край страны, и она плачет, отдайте мне мальчика, я без него не могу жить и не буду; да ты чего, родная сестра, и я без него жить не могу, он и по документам родной мой сын, и мать — не которая родила, а которая вырастила, и сама это знаешь, даже и разговора быть не может, одумайся, родная сестра Надя.

Ладно, больше вы обо мне не услышите, сказала на прощанье младшая сестра Надя. Она приехала домой, плотно закрыла окна, открыла газ, легла спать и больше не проснулась.

Дорожники прокладывали через деревню Г. дорогу. Немецкие машины, немецкие методы, строители наши. Была пятница, они наложили смолу, а сами пошли в кустики выпить, что понятно — с устатку, тем более конец недели. Как водится, не хватило, и строители послали младшенького за добавкой.

И этот паренек увидел странную картину: справа от дороги озерцо, в котором плавают гуси, и эти гуси в привычное время и привычным путем шли домой и лапками глубоко увязили в смоле, они начали хлопать крыльями — увязли и крылья — и подняли гвалт на всю деревню.

Мальчишка на велосипеде хотел помочь гусям, он с налету вкатился в смолу и замер. Несколько старушек бросились спасать родных гусей и тоже увязли в смоле. То есть кричать они могут, размахивать руками тоже, но в землю словно бы вросли. Да, волшебная картинка.

Однако посланный за добавкой паренек сообразил, что эта картинка непременно кончится избиением, и он бросился к своим товарищам, те — скорехонько к своему автобусу и укатили.

Как спасали увязших в смоле, сказать трудно, может, и верно, прилетел вдруг волшебник в голубом вертолете.

Известно только, что строители в понедельник пробирались к своему фургончику огородами и с оглядкой, словно юные разведчики. На двери фургона белела бумажка: «Делайте скорее — бить не будем». То есть, выходит, здравый смысл иногда побеждает: обиды обидами, а хорошая дорога нужна.

Выйдя из ванной, растираясь, он рассматривал себя в зеркало и, как всегда, был собой доволен. Холеный мужчина. Да, я холеный мужчина, мощный торс, густая растительность, пуза покуда нет, не надо лениться, господа, всегда можно найти полчаса на физкультуру, и не жрите, прошу, все подряд, даже если вы впервые дорвались до хорошей жратвы.

У него были красивые полные губы, большие темные глаза и густые черные брови. Но главное — мощный череп. Нет, не лысина, а именно череп с черным венчиком на затылке. Он рано начал лысеть, поначалу стыдился этого, потом смирился, а теперь даже и гордится — да, это мощный череп с крутым лбом, и смею вас уверить, господа, этот череп придуман природой, чтоб стены прошибать.

День концерта — особенный день, нужно так настроить душу, чтоб она была спокойная и вольная, не загнанная спешкой, но распахнутая навстречу музыке, и потому к трем часам он постарался освободиться от дел.

Он начал прикидывать, что сегодня надеть, Брамс, Третий квартет, уместен был бы фиолетовый с блестками костюм, кружевное жабо с хорошим камешком, одна беда — костюм приталенный, а необходим пиджак свободный, ну, это понятно, выходить без защитника, все равно что выходить голым, и он остановился на сером добротном костюме — и духу квартета соответствует, и не броско.

Вспомнил свой первый поход в Филармонию. Румяный кучерявый мальчик в черной бархатной курточке и с огромным белым бантом. Детский утренник. Когда закончили «Маленькую ночную серенаду», он заплакал от умиления.

И вспомнил свой первый фрак. Мама хотела, чтоб для концертов был фрак, нет, не черный костюм, а именно фрак, и в ателье им предложили готовый — такой-то знаменитый артист запил и не может выкупить, а на вашем юноше — чудо какое, словно по нему и шит. Как раз ожидался приезд Рихтера, и он несколько дней стоял в очереди, купил три билета, но пошли вдвоем с отцом, поскольку мама запила, и он навсегда обиделся — стоял в очереди, Рихтер, первый в жизни фрак, а она запила.

Да, а что это было? Ну, как же, Бетховенский вечер. Тринадцатая соната и «Аппассионата». Во втором отделении Фантазия, ну, та самая, где хор вступает «Не шуми… Не шуми».

Дело в том, что отец любил вечерами слушать музыку, он ставил пластинку и, чтоб сыну не было скучно, сажал его себе на шею, он ходил по комнате, сын прижимался к нему, обоим это нравилось.

Однажды отец сказал (мальчику было два с половиной года), угадаешь, что я поставил, куплю тебе хорошую игрушку, даже большого медведя. Даже большого медведя, через минуту-другую, когда до хора было еще очень далеко, сын сказал, это «Не шуми», как же обрадовался отец, у мальчика хороший слух, и только много позже сын признался, что узнал не музыку, а пластинку — по ярко-красной наклейке.

Да, но отец запомнил, у мальчика хороший слух, и когда подошел срок, его отдали в музыкальную школу.

Нет, его нельзя обвинить в лености, он очень и очень старался, но когда на экзамене за первый класс получил тройку, стало выклевываться понимание, тут что-то не так, мама обвиняла учительницу, она крикуха и не может найти педагогический подход, он проучился еще год и с тем же, почти нулевым, успехом, тогда мама забрала сына из школы, и он занимался дома с учителями — сперва молодая женщина, потом старушка, обе говорили, у мальчика есть способности, хотя и небольшие, их нужно развивать и развивать, музыкантом он, понятно, не будет, но ведь вы не видите его ни Рихтером, ни Гилельсом, а сыграть что-нибудь, когда у вас соберутся гости, он, конечно, сыграет.

Что ж, это и называется, неразделенная любовь. Да, любовь к музыке осталась навсегда. Все просто: музыка интересней и важнее жизни. Она загадочна и прекрасна, и она никогда не предает. А иногда потрясает.

Вот недавний пример. По телику Кремер, Башмет и Ростропович играли «Концерт на троих» Шнитке. И каждый играл как бы отдельно, один от другого, вроде не прислушиваясь к партнерам, но вдруг неожиданно они слились воедино, и это потрясало, потому что на твоих глазах вечный хаос начал организовываться в упорядоченный мир, на твоих глазах из хаоса возникала Вселенная.

Да, жизнь и музыка — сущности разные, но иногда они соединяются, чтоб напомнить человеку о возможности, хотя бы теоретической, счастья на земле.

Он хорошо учился в школе, самостоятельно поступил на экономический факультет Университета, к двадцати семи защитил кандидатскую, несколько лет успел попреподавать.

Ему несомненно повезло — он попал в нужное время. Не раньше и не позже — точно в десятку. Любил говорить, это время — мое. Он мозговой центр АО, всем известного по напористой рекламе (и хамской, настаивал, реклама должна быть именно хамской — так людям понятнее). Всегда оставался в тени, не лез давать интервью, но знал, что при любом раскладе будет богат.

Осуждал наглые пирамиды, никто не любит, когда его облапошивают, напротив того, люди более всего согласны платить за надежду; его собственное открытие — люди боятся потерять не так даже деньги, как надежду, и потому можно, конечно, гнать лошадей за подвешенным клоком сена, но все же лучше иногда покормить ее овсом, а людям дать хоть какие-то дивиденды; их сразу же можно забрать, но при этом помнить об основах новейшей философии — выбор, вот что главное. Да, у человека должен быть выбор: потратить деньги сейчас или вложить их в еще более сияющие надежды. Человек без выбора становится агрессивным, человек с выбором становится философом, и большинство людей отдают тебе деньги ради дальнейшей надежды.

По отечественным меркам он был богат: за три года купил две квартиры, три машины, загородный трехэтажный дом. Замок — так он любил называть этот дом. В прошлом году жена и дочь уехали в Штаты — дочь должна получить хорошее образование, он их любил, они сделали свой выбор, и он этот выбор уважал, оплачивая тамошнюю жизнь и купив им трехкомнатную квартиру. Но и сам тогда сделал выбор: можно бежать из своей страны, но грешно бежать из своего времени. К тому же не хотел оставлять пожилого отца, который твердо заявил, я подохну именно здесь (втайне отец, пожалуй, надеется на мемориальную доску, и он ее получит, покуда я здесь).

Близкие люди догадывались, что помимо АО у него есть и другие, тайные, дела, о которых он не говорил даже близким людям, эти тайные дела дают хороший доход, но связаны с риском, и потому он никуда не выезжает без спутников.

Сегодня ожидался счастливый вечер. Брамс. Квартет № 3. Живительно, он любил этот квартет больше других квартетов Брамса, у него много записей (хорош квартет Бородина, английский квартет, неплох, как это ни странно, тайваньский квартет), но вживе слушать не доводилось, и это случится именно сегодня. Уже готов был к выходу. Похлопал себя по карманам, ага, конверт с наградой на месте. Это у него такая игра — он часто бывает на концертах и так положил: музыканту, которого он признает лучшим, подарит тысячу долларов. Разумеется, безымянно, но на конверте написано «Лучшему музыканту года».

Не забыл и про защитника, без него, можно напомнить, словно голый, вспомнил и про глушилку — это уж совсем на самый пожарный, поскольку жизнь, как известно, полна неожиданностей.

Отдал последние указания: нужна скромность — едем на «девятке», заезжаем на Кузнечный, там лучшие розы, я в первом ряду, вы неподалеку, ситуацию контролировать, и они тронулись.

Спутники знали, что, когда шеф едет на концерт, болтать не нужно, он уже сосредоточен, уже слышит музыку, потому таинственно улыбается, лицо его становится мягким, добрым и почти блаженным.

Стоял конец лета, из-за серых плотных облаков иногда пробивалось солнце, и оно слепило глаза, мелькал едва начавший желтеть лес, и тут вступила виолончель, первая часть, виваче и следом вступили альт и скрипки, и, счастливо улыбаясь, он проиграл первую часть квартета. Конечно, это несчастье, про себя, в голове, он может воспроизвести все точно, как на пластинке, но не может подключить голос, не получается, но сейчас это его не огорчало: когда человек счастлив, вернее, когда человек в предчувствии счастья, вовсе не обязательно, чтоб об этом знали все или хотя бы кто-то.

Это был неожиданный по составу квартет, нет-нет, все как положено — две скрипки, альт, виолончель; неожидан был, если можно так сказать, половой состав квартета: три женщины — скрипки и виолончель, и один мужчина — альт, соответственно.

Альт был во фраке, уже достаточно побывавшем в музыкальных баталиях, женщины в белых блузках с широкими рукавами и в черных длинных юбках.

Альт кивком головы дал сигнал — поехали! — и сразу зазвучала виолончель, неожиданно мощно зазвучала, и пошла та начальная мелодия, которую он проигрывал в машине, и не сдержал улыбку, и почувствовал мягкий покой в душе и легкую волну счастья — это все-таки разные ощущения, слушать музыку в записи или вживе, на концерте.

Был умилен, закрыл глаза и сел так, что ощутил себя вовсе бескостным, воля его растворилась в музыке, вступили альт и скрипки, и через несколько минут он мог давать оценку, кто чего стоит в этом квартете; значит, так, это очень хороший квартет, лучшего я, пожалуй, не слышал, скрипки хороши, но не более того, альт не просто хорош, но очень хорош, нет, заменить Башмета в «Концерте на троих» ему не позволили бы, но, как в театральных байках, примадонна заболела, и тогда отчего же нет, о виолончели он пока не думал, он ее не оценивал, только чувствовал, это что-то особенное, и я еще с ней разберусь; но что удивительно, они играли совсем не то, к чему он привык, братцы, это ведь не мрачноватый Первый квартет, это ведь квартет легкий, прозрачный, если угодно, моцартианский, это ведь Третий квартет, и к чему здесь философические тяжкие гирьки, но сразу смирился, значит, возможно и такое толкование, художника, как известно, судят по тем законам, что он сам предлагает.

Вдруг он почувствовал возбуждение, чего, знал точно, ни в коем случае не могло быть, первая часть да и весь квартет, что называется, бессексуальные, и, значит, музыканты передают что-то уж очень личное, может, и подсознательное (Фрейда читывал, а как же), тогда он открыл глаза и начал смотреть на сцену и сперва только догадывался, а потом и уверенно знал, какие отношения внутри квартета, разумеется, это одни только мои подлые догадки, но как телевизор за несколько минут проявит человека — тот лжет, а этот нет, так и музыка ничего не скроет от понимающих глаз и ушей.

Он увидел, что Вторая Скрипка, лет сорока, сухощавая, короткостриженая, все время смотрит на Первую Скрипку, пухлявенькую, аккуратненькую блондиночку лет тридцати. Сексуальное беспокойство шло несомненно от Второй Скрипки. Глаза! Глаза у нее были измученные и даже истомленные, она зазывно смотрела на Первую Скрипку и, несомненно, на чем-то настаивала, что должно решиться именно сегодня, но Первая Скрипка сопротивлялась и избегала этого взгляда, однако сопротивление ее таяло (тремоло Первой Скрипки было излишне нервным), да, между ними что-то происходило, и это не понравилось Альту, он бросил на Вторую Скрипку злой взгляд — нашли время выяснять отношения — и укоризненный взгляд на Первую Скрипку, и как же та, бедняжка, вспыхнула под этим взглядом и просительно посмотрела на Альта — спаси меня, я устала от этой стервы, и Альт успокаивающе прикрыл глаза и чуть кивнул головой — все знаю, все я понимаю, и постараюсь спасти, но потом, после концерта, сейчас у нас одна забота — вот этот квартет Брамса, и Первая Скрипка сразу успокоилась и осмелилась взглянуть на Вторую Скрипку и выдержала призывный взгляд, и Вторая Скрипка все поняла, уговоры ее напрасны, это безвозвратный разрыв, она подняла голову и оглядела зал: глаза были полны слез, на лице — горе и безнадежность.

Вдруг Альт удивленно посмотрел влево, на Виолончель. Этот взгляд можно было объяснить только так: если альт был очень хорош, то виолончель потрясающа, дело даже не в ее чистейшем звуке, нет, от нее шел ток, та особая энергия, которая идет от выдающихся музыкантов. Но, видно, сегодня она превзошла свою привычную игру, чем и удивила постоянного партнера.

Да, лучшей виолончели я в своей жизни не слышал, не будем сравнивать с Ростроповичем, гений он и есть гений, люблю Концерт Шнитке для виолончели с оркестром, там в четвертой части необыкновенная энергия, которую всякий раз ощущаешь физически, концерт написан для Наталии Гутман, так вот сегодняшняя Виолончель, бесформенная, расплывшаяся, сыграла бы, пожалуй, не хуже Наталии Гутман.

Он был счастлив, но в перерыве между второй и третьей частью кто-то громко захлопал и прервал счастье, и внезапно вспыхнул гнев, да, в затылке сверкнула молния и все залило белым ослепительным светом, однако он тут же успокоил себя: причина гнева ничтожна — на любом концерте бывают люди, впервые попавшие на серьезную музыку и считающие, чем больше артистам хлопаешь, тем и лучше.

Хорошо, что удалось погасить гнев, есть у меня эта слабость — резкий переход от восторга к безграничному гневу, когда не всегда знаешь, как твоя душа проявит себя в следующее мгновение, эта несдержанность досталась мне в наследство от мамочки, от ее душевной конституции, увлажненной бесчисленными запоями.

Отец, когда женился, был уже известным скульптором и немолод, маме было двадцать — юная московская поэтесса с непоколебимой уверенностью в своей гениальности. Своих московских друзей она называла Женей, Андрюшей, Дэзиком. Она умерла в сорок лет, от рака желудка, при жизни ее ни разу не напечатали. Сын и сейчас считает мать графоманкой, и он очень удивился, когда узнал, что Евтушенко включил в поэтическую антологию двадцатого века два небольших стихотворения его матери, до той поры считал, что все это — Женя, Андрюша, Дэзик — алкогольный понт.

Отец во все времена хорошо зарабатывал, у меня, сынок, нет своей эстетики, но я мастеровитый и я знаком с историей скульптуры. В его работах, и правда, угадывались знакомые мотивы: это Роден (особенно продуктивны были «Граждане Кале», что понятно), или Манцу, или даже Антокольский — это зависело от темы и вкусов заказчика. Сыну ни разу не было стыдно за отца. Да, он не гений, но именно мастер, и сын уважал и любил отца.

Сейчас отец работает над памятником Зощенко, клянусь, сынок, я не умру, покуда не добью эту работу, должен ведь я показать что-то свое, когда явлюсь на суд Всевышнего, Господи, смотри, я маленький, но настоящий, и это я, Господи, это я стремился высказать свою любовь к Михаилу Михайловичу.

Жгучий стыд внезапного воспоминания: отец хорошо пел цыганские романсы, и мама любила, когда он поет. В доме гости, все уже выпили, а мама пьяна, все просят спеть, и отец поет, и по лицу мамы видно, что в этот момент она до обожания любит мужа, хотя в любое другое время называет его «мой негоциант», и она страдает от этих романсов, и на самой высокой ноте страданий она подходит к мужу, щеки ее судорожно собирают слюну, и она плюет мужу в лицо. Чем выше благодарность, тем смачнее плевок. И гости, и отец понимают, что это именно благодарность, именно признание в любви.

Он сумел погасить и вспышку гнева, и внезапное воспоминание и возвратился к музыке: игралась третья часть, это элегическая грусть, это несбывшиеся желания и ушедшая любовь, да, на это, конечно, можно жаловаться, но лишь с легкой иронией, с легкой, хотя, конечно, и грустноватой улыбкой, да, жизнь несовершенна, но право же, примем ее такой, какая она есть, и он снова растворился в музыке, воля его была уничтожена, а дух легок и даже парил, да, ради таких состояний, ради этого парения я и хожу на концерты, о, эта невесомость, это парение приходят редко, далеко не на каждом концерте, но сейчас это пришло, и он был счастлив.

И как же замечательно вел свою мелодию Альт, и он чуть нервно внушал Первой Скрипке, расстанься со Второй Скрипкой и прими свою судьбу, а твоя судьба, поверь, дорогая, это я, и ты это знаешь сама, и Первая Скрипка смирилась и покорно вторила ему своим пиццикато. Поняла все и Вторая Скрипка, и взгляд ее был так безнадежен, как бывает безнадежна только жизнь.

И только Виолончель была вне этих почти семейных и привычных разборок внутри квартета, ее интересовало только одно — вот именно музыка, вот именно квартет Брамса № 3.

Он еще раз внимательно посмотрел на Виолончель: бесформенное тело, мокрое мясистое лицо, склоненная к грифу голова, и он заметил, что она нюхает свой инструмент, вернее принюхивается к звукам, вылетающим из инструмента, он вновь захотел вплыть в свое спокойствие, если угодно, блаженное парение, и это почти удалось, но только почти, потому что у затылка что-то поднывало, легкая, что ли, тревога, это раздражало и мешало полностью раствориться в Брамсе.

Тогда он прислушался к своей тревоге, в чем же дело, что меня беспокоит, и честно ответил — меня беспокоит Виолончель.

Сомнений не было, приз «Лучший музыкант года» он вручит ей, потому что не только в этом году, но и за всю свою жизнь он не слышал звука чище, лучше, она несомненно лучшая виолончель, которую я когда-либо слышал, хоть и в записях, хоть на концертах, потому что в этом звуке есть все: любовь, жизнь, судьба. Коротко говоря, она гениальна.

И он тревожно спросил себя — почему? Собственно, что — почему? Он прочитал много философских книг и знал, что философия для того как раз и существует, чтобы человек выбрал из нее то, что его наиболее устраивает, и тем самым оправдал свою жизнь.

Почему? Ну почему вот эту бесформенную некрасивую женщину, у которой, пожалуй, нет ни семьи, ни личной жизни, ни тем более детей, а есть только музыка, почему именно ее Всевышний одарил гениальностью, а он, у кого есть все — деньги, семья, женщины, глубоко бездарен.

Но тут же всплыло утешительное соображение, у него есть несомненный талант: голова его устроена так, что к рукам притягиваются деньги, в любое время и почти в любом количестве. Правда, об этом знает лишь он сам да несколько человек из его окружения, кто кормится этим его талантом. А то, что эта Виолончель гениальна, скажет любой понимающий в музыке человек.

Что больше всего его тревожило? Будь это известный музыкант, я бы, конечно, радовался его гениальности, и я был счастлив, когда впервые слушал мальчика Кисина — этот мальчик еще долго будет радовать нас, понимающих людей, но эта Виолончель не входит ни в одну условную десятку, ни даже в условную сотню музыкантов, которые я мог бы составить, более того, до концерта я даже не догадывался о ее существовании, вот потому-то у меня довольно подлая мыслишка, да сколько их, в самом деле, этих гениев, но усилием воли он постарался погасить и тревогу, и раздражение, и почти удалось, и было легкое парение духа, но не было покоя, а тем более блаженства, и он снова вспомнил, как мама плевала в лицо отца, и впервые в жизни он подумал, хотя мама себе и окружающим внушала, что она гениальна, но ее не оценили, когда отец пел, она, пожалуй, понимала, что песни тревожат и рвут душу, а ее стихи никого не тревожат и ничего не рвут, и на мгновение приходила догадка, что она, пожалуй, не гениальна, и этот плевок был протестом против своей негениальности.

И только в финале квартета, когда возвратилась мелодия первой части, и жизнь таким образом, завершив оборот, побывав в астральных далях, возвратилась, светлая, радостная, но и печальная, да и как иначе, жизнь, обогащенная опытом, не может не быть печальной, только в финале квартета он вновь поймал покой и парение и вновь почувствовал, что блаженно улыбается и почти счастлив, к тому же знал, решение принято, оно единственно верное, и радостно, ликующе дослушал последние звуки квартета.

Усталые, но счастливые лица музыкантов. Закончены разборки, жизнь продолжается уже в мире и гармонии.

И тишина перед взрывом. И покуда зал не взорвался аплодисментами, он встал и шагнул к сцене и боковым зрением заметил, что встали со своих мест и изготовились его спутники, и он протянул розы Виолончели, она сделала два шага к нему и наклонилась за букетом. Боже мой, она еще страшнее, чем казалась, мясистое несвежее лицо, тонкие губы, маленькие глазки за толстыми стеклами, черные пропотевшие подмышки, и тут зал взорвался аплодисментами, и в этот же момент он почувствовал огненный взрыв гнева, и протянул конверт, и она удивленно конверт приняла, и хозяин конверта выстрелил, и это был легкий хлопок, который потонул в обвале аплодисментов и криков «Браво!».

Хотя спутники поторапливали его к выходу, он успел обернуться: Виолончель лежала на сцене, словно бы в глубоком обмороке, и он освободился от спутников, чтоб рассмотреть все подробнее. Собственно говоря, это его и погубило — излишнее любопытство.

Но как все-таки красиво: алая влага толчками пропитывает белую ткань, это словно бы в фильме Параджанова «Цвет граната», там гранатовый сок, как кровь, пропитывает белое полотно, а здесь наоборот — кровь, как гранатовый сок, пропитывает белую ткань.

Собственно говоря, этим жизнь и отличается от искусства, господин следователь.

Нет. Надежда не в смысле — все еще может быть хорошо, и травка вырастет, и запоют птички, нет, не в таком всеохватном смысле.

А вот именно что Надежда — в смысле женское имя. На телефонной станции работала эта Надежда. Телефонистка при междугородних переговорах. Представительная такая женщина, и рост есть, и вес есть, но вес этот не выпирает в виде необъятных шаров, нет, именно что представительная женщина. И вот какая странность: вроде ведь ошалеешь при междугородних переговорах, лицо станет злое, а глаза будут смотреть так, словно от окружающей жизни ты ожидаешь исключительно очередную пакость. А у Надежды лицо было мягкое, а глаза незловредные. Усталые, это да, но незловредные.

Все звали ее не Надей и не по отчеству, а вот именно что Надеждой. Лет сорок с небольшим хвостиком, сорок ли два, сорок ли три. Жила в двухкомнатной квартире с сынулей. Была когда-то замужем, но почему муж умотал, это скрыто в тумане времен. Видать, пил и лупил. А иначе с чего бы это Надежда говорила подругам, чем такой, как мой законный, так уж лучше никакого.

А с сынулей ладила. Тот как пришел из армии, сразу на автобус сел и за год малость приоделся. На материнской шее не сидел, нет, и деньги на еду давал.

Комнаты были изолированные, у Надежды своя, у сынули своя. Может, потому и жили дружно. Вскоре у сынули постоянная девушка появилась, и он как мужчина молодой, но вполне самостоятельный в свою комнату врезал замок. Ну да, если он, к примеру, с девушкой сидит, то должен быть уверен, что матушка в это время в комнату не войдет.

И вот что здесь вышло: тут не знаешь, где тебя ждет беда, а где удача — вот что здесь вышло. Надежда сперва обижалась, что сынуля замок врезал, — не хамка же она какая, чтоб вламываться, когда у сынули гости. А оказалось, большая удача, что сынуля замок врезал. Да, не знаешь, где теряешь, где находишь. Но нечего вперед забегать!

Это, значит, Надежда. А теперь Вася. А чего Вася? Вася он есть Вася. Электрик на тридцать шестом заводе. Тихий такой, нешебутной. Росточка небольшого, чуть поменьше Надежды, и тощий. Примерно так ровесник Надежды. Лицо морщинистое и как бы всегда малость недобритое. То есть видок имел не вполне ухоженный. Черт его знает, отчего это так: и сапоги будут нормальные, и куртка чистая, а видок неухоженный. То есть человек как бы малость недобритый и недомытый.

И чего Надежда с ним сошлась, даже и не понять. Представительная ведь женщина при междугородних переговорах — нет, не понять. Может, она думала, Вася не тощий, а жилистый и потому в мужском деле свиреп, а рост имеет небольшой, потому что исключительно в корень пошел. Может, думала, в корень пошел и тихий, а мне как раз такой и нужен. При междугородних переговорах все как раз шумные, так пусть хоть в личной жизни будет тихо. А может, и одиночество притомляет. Тем более когда они сошлись, сынуля служил в армии. Каждый день засыпаешь и просыпаешься с соображением, как там сынуля, не заедает ли его дедовщина, не угонят ли его в какую горячую точку нашей планеты.

Сказать, что Надежда и Вася сошлись, это будет неверно. Они не сошлись, а начали встречаться. Разница кое-какая есть, верно? Когда люди некоторое время живут вместе, то это да — они сошлись, а когда мужчина иной раз захаживает к женщине, то это уже — они встречаются. Исключительно для уточнения, и это важно.

В общем, начали встречаться. Нет, не часто. А так примерно раз в неделю. Ну, Вася идет с работы, а у Надежды как раз выходной, купит Вася какую-либо бутылочку, Надежда что-нибудь сготовит, и они бутылочку честно приговорят. А потом малость понежничают. Примерно вот так. Но самую, видать, малость понежничают, потому что Вася женатый человек, а женатый человек должен спать дома.

Да, а жена у Васи очень скандальная тетка, и нет чтобы утром спросить ласково: Вася, Вася, где ты был вчерася, она сразу в крик, да и фингал поставить не постесняется. В общем, жену свою Вася побаивался и потому, малость понежничав, уматывал домой.

Жена Васи крикуха, это верно, она в гастрономе в подсобке работает, на люди-то ее не пускали, но все одно при торговле и потому крикуха. Понятно, почему Вася довольно резво уматывал от Надежды.

То есть это как? Приговорить бутылочку, заклевать ее, малость понежничать и тю-тю. Как же так? Только ты, можно сказать, найдешь для своей души удобное положение, только она, душа твоя, расслабится и даже размякнет, а он уже тю-тю. А поговорить? Все понятно, жена крикуха, ты ее боишься, потому такая спешка, ну а поговорить?

Примерно вот так они встречались. Конечно, будь Вася свирепым мужчиной, Надежда, может, и смирилась бы, что он скорехонько уматывает, а пусть хоть часик-полтора будет мой, все ж таки я женщина, и существо противоположного пола мне не только полезно для здоровья, но и приятно. Но так, видать, не получалось. Да Надежда про Васю не особенно-то и распространялась. Такого, значит, не было, мой и только мой, и вот без этого человека мне никак не прожить.

Нет, не держалась Надежда за своего Васю. А вроде того что малость повстречались — и спасибочки. Как раз и сынуля пришел из армии, и это самый удобный момент расстаться. Ну, зачем обижать человека, мол, ошиблась я в тебе, и ты вовсе не свирепый и не в корень пошел, и ты совсем не удовлетворил мое женское любопытство, и потому прошу, Вася, больше не приходи. Зачем обижать человека, с которым месяца три встречалась? Нет, по-другому надо: сын пришел из армии, у меня встречаться нельзя, у тебя тоже нет отдельного жилья, так спасибо тебе, Вася, с тобой было хорошо, и всего тебе добренького. Как-нибудь вот так.

Значит, люди не подошли друг другу и расстались. Дело житейское. Так?

Нет, не так. То есть для Надежды, конечно, так, а для Васи нет, не так. Чем-то его, видать, Надежда достала, и он все уговаривал, а давай и дальше встречаться, а то мне без тебя что-то плоховато. Но нет, Вася, у тебя семья, и девочки почти взрослые, у меня сын, ради которого я и живу, так что все, Вася, и не будем больше к этому вопросу возвращаться.

Ладно, в таком случае разреши хоть в гости заглянуть, без глупостей, согласен, но разреши хоть просто побалакать.

Словом, так. Несколько раз Вася заходил к Надежде. Пройдет на кухню и маленько посидит. Нет, в самом деле без глупостей — без еды и койки, — а именно что поговорить. Часок, не более. Причем не просто поговорить, а поговорить исключительно о себе. Он раскиснет и все на жизнь жалуется: на работе его не ценят, и дочери не уважают, а жена вообще чуть не за половую тряпку считает.

А Надежда готовит еду на завтра и молча слушает. Жалко ведь человека, верно? Ему, может, и поговорить не с кем, он, может, одинокий, как и сама Надежда. Может такое быть? Может. Словно бы Надежда — не бывшая Васина подруга, а старшая сестра. Да, и брат приходит к старшей сестре и докладывает, что заработки плохие, что цены бешено прыгают, но в чем беда главная — не уважают меня, сеструха, вот в чем беда главная.

Да, а Надежда все это выслушает и обязательно успокоит. Всем сейчас, Вася, тяжело, у всех сейчас цены прыгают, ты ведь не голодаешь, Вася, и одет, я смотрю, нормально, а у девочек твоих возраст такой, что отца не уважают, но выйдут замуж и начнут ценить отца, а что жена иной раз кричит на тебя, так это от тяжелей работы. Как-нибудь примерно вот так утешала.

Успокоит Васю, и он уйдет. Но что характерно — и самой станет полегче. Ну да, говорит о Васиных дочках, а думает о сынуле, говорит, что когда-нибудь жизнь станет полегче, и ведь сама, хоть на короткое время, начинает в это верить.

И потом еще одно: когда ты успокаиваешь другого человека, то есть помогаешь ему, то ты уже не так вроде и одинок.

Нет, все нормально, вроде брат и сестра, и чего бы это им разок в неделю словом-другим не переброситься. Тем более давно без глупостей.

Да, но городок-то маленький, все, как водится, все замечают. И однажды на улице к Надежде подошла жена Васи и тихо, с ласковой улыбкой предупредила: если будешь принимать моего недомылка, я с тобой разберусь, предупреждаю честно. Надо он тебе — даром отдаю, но делить его с кем-нибудь в мои планы не входит. И я тебя, значит, предупредила. В случае чего пеняй на себя.

Надежда Васе говорит: ты больше не приходи, твоя недовольна, она ничего плохого мне не сделала, и мне ни к чему дожидаться, пока она мне как-либо напакостит. Нет, про недомылка и про отдаю даром промолчала. Жалко ведь человека, тем более он к тебе по-хорошему. Тем более что-то у тебя с ним все-таки было.

Да, а Вася как-то уж очень нездорово на это отреагировал: мол, его законная уже пару раз отлупила за эти приходы, но я не половая тряпка и могу поговорить с хорошим человеком, тем более ты ничего не позволяешь, и совсем, смотрю, как брат и сестра, да человек я или уже нет, да мужчина я, можно спросить, или уже вовсе болтаюсь, как сопля на ветру.

Ну вот, Надежда, видать, пожалела его сразу вытурить, пусть еще разок придет, а то подумает, я его законную испугалась, а я вовсе не испугалась, мне, вообще-то говоря, на нее тьфу и растереть, еще разок Вася придет, и больше я его пускать не буду. Гляну в глазок: ага, Вася, и дверь не открою, человек все поймет и сообразит и не обидится. И зачем, в самом деле, лишний раз его обижать, если он и так обижен.

Но не успела. Однажды звонок в дверь. Глянула — две женщины стоят и приветливо улыбаются. Одна — жена Васи, другая незнакомая. И значит, что характерно, улыбаются. То есть никакой пакости ждать от них не следует. И Надежда впустила их в дом. А они молчат и улыбаются, стервозы. Вдруг законная вынимает из кармана молоток и ба-бах по зеркалу шкафа, что стоял в коридоре. И еще раз ба-бах. Зеркало, понятно, вдребезги. Ни объяснений тебе, ни ругани. Буквально садистки. Одна блокирует Надежду, другая достает из шкафа одежду и с лютой яростью рвет ее. Пальто, платья, кофточки. На рукав наступает, наклоняется и рывком раздирает одну вещь за другой. Как пасть льву на одном фонтане.

Да, законная рвала вещи, а вторая тетка тоже вытащила молоток и держала перед лицом Надежды с тонким таким намеком — будешь дергаться, тюкну по башке твоей дурной.

Надежда и не дергалась, словно бы окаменела. Словно бы под гипнозом. Две хулиганки рвут нажитое тобой, а ты окаменела. Ну, в крик пойди, в горло им вцепись, но нет. А потому что в голове все-таки вертелось: а ну как тяпнет молотком по голове, убьет — ладно, а ну как покалечит.

А те прошли в большую комнату, увидели сервант и вот уж тут они разгулялись — с каким наслаждением они били и топтали посуду. Да, садистки и хулиганки.

Но когда они кокнули большую хрустальную вазу, Надежда очнулась. Нет, в драку не полезла, понимала, что сила не на ее стороне. Она бросилась к телефону, и она набрала ноль два, и она закричала: грабят, хулиганят и вот по такому адресу. То есть женщина рассчитывала не на свою силу, но исключительно на силу закона.

А бандитки, почему-то пожалев телевизор, пошли к комнате сынули. А там радиоаппаратура и вещи, которые сынуля успел купить за последний год. Но комната, на счастье, значит, была заперта. Бандитки поняли, что хоть они и бандитки, но ведь же не профессиональные взломщицы, и с дверью придется долго возиться.

Законная сказала на прощанье: еще раз придет мой недомылок, вот как ту вазу кокнула, так твою башку дурную кокну. Надо он тебе, даром отдаю, а перед людьми не позорь.

И ушли.

А вскоре приехала милиция в составе двух человек. Все понятно — хулиганство в особо крупных размерах, а также разор и разбой. И безутешная женщина. Еще бы, будешь безутешной, если порвали твои вещи и побили посуду. Носить ведь теперь нечего. Да, вещи не очень новые, но ведь носить что-то нужно. На какие шиши, интересно знать, ты новые вещи купишь. Да, это горе. Это как пожар или наводнение.

Ну, все объяснила, написала заявление.

Преступницу нашли сразу. А та и не отпиралась: потерпевшая получила по заслугам, и я об одном жалею — мало навредила. За такие дела можно было бы и телевизор кокнуть. Интересно знать, товарищ милиционер, что бы вы сделали с хахалем своей супруги, вы бы что придушили — бутылочку с ним или его самого. Это, конечно, так, но по суду, думаю, вам придется платить за нанесенный ущерб. А я согласна, вещи там старенькие, я и заплачу, если суд решит, и, конечно, по заношенным ценам.

То есть законная оказалась покладистой женщиной.

Теперь Вася. А чего Вася? Он больше не появлялся, видать, жалел Надежду, понимал: в случае чего его законная Надежде на одну ногу наступит, за другую дернет. Ну, пожалуй, не сомневался, приди он, Надежда его шумно выпрет. Тут, как говорится, без вариантов. Себе он, видать, цену знал, не такой я, знаете, дорогой фрукт, что ради меня Надежда станет рисковать. Это Вася понимал и испарился.

Остается, значит, Надежда. И вот самое странное в этой истории: Надежда неожиданно забрала заявление — мы все порешили мирным путем, не вмешивая в это дело общественность.

Она так объяснила: на новые вещи деньги не выцарапать, платить, ей сказали, будут по остаточной цене, когда вы покупали тряпочку, она стоила столько-то, да вы ее много лет носили, то есть никоим образом за порванные вещи не станут платить как за новые.

Так и пропади вы пропадом с вашим законом. И вообще, я вам так скажу: нет таких тряпок, из-за которых я пойду в суд позориться. Ну да, все ведь будут знать, из-за чего случилось это позорное хулиганство.

Но и это не главное. А главное — вот оно. Надежда так объяснила подруге, почему забрала заявление. А ей Васю стало жалко. Да, его законная — мерзавка, это кто же спорит, но в случае, если их заставят выплачивать мне деньги, колотиться ведь придется Васе, а у него две взрослые девочки, и их нужно одевать, в противном случае кто же их замуж возьмет. То есть нахулиганила жена, а надрываться мужу. Да ладно, что-то все-таки было, и Вася приходил, ну, вроде брат к сестре, и потому пропади все пропадом, и потому было бы здоровье, а одежда еще появится, не это ведь главное, верно? Ведь жизнь, как пела когда-то Алла Пугачева, кончается не завтра.

«Чувствую — могу, вернее, почти могу, поехало, какая-то точечка стронулась с места и закопошилась, и вдруг легкое тепло медленно стронулось с места и закопошилось, и вдруг легкое тепло медленно начало разливаться по всему организму, вернейший признак — поехало, и это тепло теперь будет накапливаться и накапливаться, чтобы некоторое время послужить людям, для чего, если быть точным, мы и живем.

Словно бы у вас в груди некий моторчик, вырабатывающий энергию, нет, не вечный двигатель, не перепетуум мобиле, говоря самым ученым языком медицины; он временный, он простаивал (самые разные периоды его безделья по длительности — от двух недель до месяца), и вот он чихнул, и еще раз, и бесшумно заработал, и теперь некоторое время будет трудиться безостановочно, день и ночь, день и ночь, он вырабатывает твою энергию, и она скапливается в каждой клеточке твоего организма, и это уже энергия на молекулярном уровне; моторчик, некоторое время поработав, отключается, он ведь устал, но он успел напитать клетки на молекулярном и биологическом уровне таким количеством энергии, что ее должно хватить до следующей работы моторчика, поскольку тратится энергия не разом, но очень постепенно.

Это как подъем в гору, ведь наша жизнь, если философски на нее посмотреть, и есть хождение с горы на гору, вот ты поднимаешься вверх и вверх, и ты уже на вершине, это пик твоей энергии, и в дни, когда находишься на вершине, ты можешь все, и твоя энергия не знает преград, которые она не могла бы преодолеть, да, ты можешь все, но ведь ты медик и потому направляешь энергию на исцеление людей, и так спрошу, есть ли профессия более благородная, но после всякого пика начинается спуск, а как может быть иначе, время ведь движется, и спуск, это каждому известно, быстрее подъема, и ты летишь до самого низа.

Когда энергия на нуле, ты пуст, что яичная скорлупа, это — яма, так я честно себе и говорю — я в яме, и ты не можешь почти ничего, нет, ты, конечно, не отменяешь прием, ты продолжаешь лечить, но все уже держится на твоем авторитете, на легковерии людей.

А вот оно как раз беспредельно — легковерие нашего человека.

Кто как из нашего брата это называет — сила, энергия, тяга. Но каждый знает, или это есть, или этого нет. Если нет — он шарлатан, если есть — везунчик и отмечен неким знаком, и ты направь его на благородные цели, людям помогай, для этого, видать, ты и призван на землю.

Выход из ямы наивернейший — подзарядка. Тут у каждого свои места, способы и возможности, это все находится опытным путем, а всего вернее, методом тыка.

Тыкался и я, покуда не нашел лучшее свое место — горка против церкви. Да, наше Фонарево — городок как бы двухъярусный, первый ярус под горой, второй, основной, соответственно, на горе, нужно взойти на самое высокое место, и купола церкви вровень с тобой, и есть маленькая полянка, внизу речка шумит, перед глазами купола, и несколько часов я стою, прислонившись к старому дубу, он так стар, что не вбирает энергию, а только отдает, и, скрестив руки на груди, закрыв глаза, практически отключив сознание, я стою несколько часов, в это время меня как бы и нет, есть лишь жалкая, бессильная моя оболочка, и я впитываю энергию, накопленную землей и космосом за миллиарды лет, и в это время я особенно сильно люблю и землю, и космос, и я безошибочно знаю, что энергию дает только любовь, и чем сильнее любишь землю и космос, тем больше получишь энергии.

Силу дает только любовь, ненависть же все разрушает.

Еще скажу: человеку, который переполнен любовью, достаточно той крови, что у него в жилах, человеку же без любви своей крови маловато, ему бы еще чуток чужой крови, но это к слову.

И я впитываю энергию, и я наверняка знаю, что на земле я — существо временное и что где-то там, в космосе, ждет меня основная моя жизнь, и там нет ни злобы, ни ненависти, но лишь любовь, я верю в это, я точно знаю — это именно так.

Через несколько дней после подзарядки моторчик заработает, и он наполнит меня энергией, я же направлю ее исключительно на благо людей.

Это жизненно-биологический цикл энергии.

Конечно, грубая схема, нарочно избегаю ученого языка, чтоб не затуманивать суть, да ученым языком почти и не пользуюсь, поскольку я — самоучка.

Как я почувствовал, что это у меня есть и что я могу? Случайность, ну да, но ведь известно, что случайность — тоже своего рода закономерность, и рано или поздно это все равно бы проявилось, но ведь лучше рано, чем поздно, и это каждому известно.

А только если у тебя жена и маленький ребенок и если ты — фельдшер «скорой помощи», то сколько суток ты ни вламывай, все одно получишь жалкие копеечки, когда отдашь (или у тебя отнимут) алименты, почему ты успел развестись — вопрос второй, что ж тебе останется, а ведь надо что-то есть и чем-то прикрывать свой организм, и ты ищешь и ищешь, где бы раздобыть такой заработок, чтоб не только жене и сыночку уходила денежка, но и тебе самому что-то оставалось.

И в поисках посторонней копеечки я прошел двухнедельные курсы по массажу, тогда еще бесплатные, набрал несколько человек, минуя государство, договорился с ними, и бегал к ним в свободное время, так вот один старичок, который маялся радикулитом, доктор, говорит, они меня все доктором называют, не поправляю, да я доктор и есть, во всяком случае понимаю в медицине не меньше большинства докторов, доктор, говорит, вы в прошлый раз вот здесь ладонь подержали и так приятно было, будто теплым утюжком провели и стало легче, я впервые за полгода разогнулся, я подержал правую ладонь чуть выше крестца, а левую ладонь положил чуть ниже, как-то догадался, что силовые линии позвоночника пройдут вот именно так, вообще в нашем деле догадка, интуиция, учено говоря, дело первейшее, без нее будешь топтаться на месте, общего ведь учения нет, все от высшего знака и интуиции, и за три сеанса я старичка вылечил.

Да, а в ту пору как раз экстрасенсы в моду входили, и я понял, что тоже могу, это у меня есть, и на вызовах снимал, к примеру, головные боли, нет, сделаю уколы, какие скажет доктор, а потом под усмешку, вполне понятную, этого доктора, а давайте я попробую народными методами, и руки положу на виски или по линии лобная область — затылочный бугор, ой, прямо на глазах проходит, ой, а то в глазах совсем темно было, но светлеет.

У меня перед другими экстрасенсами есть большое преимущество, я — медик, они же все больше из зоотехников, бухгалтеров, инженеров, положим, они почувствовали в себе тягу, хотя это и сомнительно, но знают об устройстве человеческого организма как все и не более того, потому чаще всего шарлатаны, а я знаю не только где какой орган, но и как органы связаны между собой, и что нет в организме ни одной лишней детальки, все важно и на все нужно обратить внимание, и они, посторонние экстрасенсы, сразу принимаются за дело, ага, у тебя голова, так вот наши всеисцеляющие приемчики, но нет, я долго разговариваю с больным, я сперва устанавливаю медицинский диагноз и лишь потом использую самодеятельно выработанные приемы, и вот пример.

Пример. Бабульку парализовало, и два года рука и нога висели у нее, что плеть, лечили ее, лечили и махнули рукой — два года необратимые изменения, сын бабульки позвал меня, мол, попытка — неубытка, а если и убытка, то не такая большая в сравнении с матушкой, которая прикована к постели, а может, хоть по комнате шкандыбать будет, все семье легче. Я сразу начал лечение? — Нет, я сперва выяснил у невропатолога, где именно сосуд у бабульки лопнул, какой участок мозга заблокирован, и начал воздействовать на манер рентгеновской пушки, точнехонько в пораженное место, и вот на третьем сеансе, что главное, на глазах сына, нога дернулась, я тогда приближался к пику энергии, словом, на пятом сеансе бабулька встала на ногу, большего добиться не удалось, но ведь ходит бабулька, и даже по магазинам, как говорится в народе, ножкой косит, ручкой просит, и я радуюсь, когда вижу ее на улице, — могу!

Да, так почувствовав в себе силу, я пошел к главврачу, а он у нас молодой и толковый, ну, новые времена, медицина должна крутиться и зарабатывать как может, и что вам нужно для работы, мне нужен кабинетик, два стула и кушетка, согласен, договор такой-то — сорок процентов больнице, и строго по квитанциям, беру вас, ничем не рискуя, вы наш медик, напортачите, сами будете отвечать.

Коротко скажу, не напортачил, три года сижу на приеме, и, буду скромным, у меня в городе если не слава, то известность, всегда очередь, всегда предварительная запись, и всегда уговоры, возьмите прежде записи, трудно терпеть, я заплачу, это понятно, но как я очередного человека отодвину, тогда приходите ко мне, но ведь это далеко, зато я заплачу вдвойне.

Причем известность пришла быстро, я не пытался схватить ее за хвост, только дал коротенькое объявления в газете, мол, лечу то-то и то-то, за первый прием денежку не беру, все, через месяц пришел паренек из газеты, давайте интервью сделаем, это будет столько-то стоить, это я заплачу или мне, вы, это же реклама, денежки копеечные были, заплатил, ну, я там, волшебник, чуть не с того света вытаскиваю, чудеса выделываю, и с фотографией, я даже себе понравился, вроде и поумнел, хотя себя знаю, лицо малость хулиганистое и носюлька кепочкой, народ он ведь и есть народ, если папаша поддающий сварщик, а маманя — повариха в школьной столовой, то откуда у сынули будет лицо доцента или академика, а через полгода приходит, давай еще одно интервью сделаем, давай, но платить не буду, у меня и так полный коридор и запись на месяц вперед, и сделал, но уже без фотографии, значит, было задание редакции, значит, хотели читателей мной порадовать, ну да, если результаты хорошие.

Да и как им быть плохими, если, к примеру, чуть прикрыв глаза, веду я пальцем вдоль позвоночника, примерно в сантиметре от кожи, и я чувствую, вот позвонок и вот позвонок, а что между ними, каждому медику известно — диск, и я ощущаю, как — вопрос второй, по разности ли биопотенциалов, по закону ли Ома, вопрос, значит, второй — что высота дисков снижена, это, ученым языком говоря, остеохондроз, тут болит, спрашиваю, да, именно тут, и сразу доверие, я же без рентгена и кожи не касаясь, можно и за дело приниматься, воздействуя энергией на пораженный участок, но нет, я ведь занимался массажем, зачем же не воздействовать на пораженный участок всесторонне, и я массирую спину, я разминаю мышцы, и когда они разогреты, мягки и послушны, как у прыгуна с шестом Бубки, я начинаю энергетическое и тепловое воздействие, что чаще одно и то же, и это вам скажут на любой электростанции, да, на это уходит больше времени, но зато мои попадания будут точнейшими, и никуда не денется больной участок, как в выздоровление, куда же результату деваться, он непременно будет и обязательно в положительном аспекте.

И так всегда, недаром нам в училище внушали, нет больного органа, есть больной организм, и воздействовать надо на весь организм, вот, к примеру, у человека тревоги, или страх, или бессонница, я могу и по-быстрому помочь, но срок действия будет коротким, а надо долго, нет, я положу человека на кушетку и расслаблю его или усыплю, это я несколько книжек прочитал, думал, не получится, но нет, как же человек не расслабится и не заснет, если он хочет именно что расслабиться и заснуть, тем более за это денежку платит, тем более у меня кое-какая воля есть, нет, усыплять — это я не очень люблю, а нравится мне довести до дремоты, и все просто, говорю, лицо расслаблено, руки расслаблены, ноги расслаблены, и руками вожу у того места, которое должно расслабиться, движения сперва круговые, чтоб рассеять энергию равномерно, а когда человек полностью расслаблен, я медленно свожу руки, чтоб энергию сконцентрировать и направить в нужную цель, и вы полностью расслаблены, и вы спокойны и будете спокойны всегда и везде, и осторожно, чтоб ничего не расплескать, пересаживаю человека на стул, и он сидит с закрытыми глазами, в легкой дреме, и по кратчайшим силовым линиям я передаю ему свою энергию, так вот я спрашиваю, как при таком комплексном подходе не будет результата в положительном аспекте, будет!

Нет, очень приятен был неожиданный переход от безденежья, почти полного, к вольной денежке, ну да, если у тебя от скудной зарплаты отгребают алименты, в этом случае речь идет не о жизни, а исключительно о выживании, и все время хочется есть, и не на что не только с женщиной на концерт рок-музыки съездить, но и дешевые штаны купить, и сразу, буквально за месяц, вольная денежка появилась, и ты приоделся, и давно обещанный велосипед на широких шинах купил сыну, и ты поминутно ощущаешь в кармане наличие вольных денег, да и с женщинами стало попроще, не так, конечно, просто, как через год, когда появилась известность, но попроще, нет, правда, это был волшебный переход к деньгам от полного безденежья, главное — не надо жаться над каждой копеечкой.

Но я сказал себе: это надо тратить с наибольшей пользой для дела, и я отказался от лишних дежурств на «скорой», тем более у нас шкуродерская система оплаты, за ставку тебе идут разные накрутки, за опыт там, за стаж, а свыше ставки — фигушки с маслом, вроде опыт сразу становится нулевым, и я брал семь дежурств — точнехонько ставка, и перестал бегать по домам делать массаж, а зачем, если на приеме заработаю такие денежки, только в несколько раз больше, вот что значит есть у человека некоторые способности, по кругу тратишь то же время, а зарабатываешь в несколько раз больше, что справедливо, людей, всем известно, навалом, а отмеченных каким-либо знаком — единицы, ну, пусть десятки, но никак не больше.

Ну вот, значит, я и добрался до места, с которого начал: длительное время сидел в энергетической яме, но вдруг в груди закопошилось что-то и пошло тепло.

Да, а был я после суток, и проездил их с доктором Пеговым, которого не уважаю, он пьющий и не любит больных, а в медицине понимает поменьше меня, да, но всякий раз подчеркивает, он — доктор, а я — простой фельдшер, вызов на пятый этаж, так Пегов, пузо выставив, идет впереди и вольно, а я, тощий фельдшер, тащусь с сумкой и электрокардиографом, будь человеком, возьми хоть что-нибудь, мне ведь сейчас понадобятся ненатруженные руки, мне ведь, а не тебе в жилы забираться, потому что если я не заберусь, то ни ты, никто не заберется, но нет, никогда не поможет, еще бы, он — доктор, я — простой фельдшер. Да, вспомнил ночной случай.

Случай. Приехали ночью в ПНИ, там старушка горела, то есть старенькая старушка, но курящая, она курила и помаленьку начала гореть, а койка был такая прогнутая, что старушка никак не могла встать, она дымилась и кричала, но никто, и это понятно, к ней не подошел, у нее нога сгорела до черноты, и мы отвезли старушку в ожоговый центр.

Приближался день рождения комбата, офицеры батальона уважали своего командира, они скинулись, чтобы купить хороший подарок. Комбат был заядлым охотником, и офицеры купили очень дорогое и красивое ружье. Купили, понятно, заранее, поставили в одну из ротных пирамид, мол, достанем в положенный день и подарим.

Накануне решили приготовить ружье, ну, освободить от бумаг, смазки, прочее. Но! Пирамида пуста. Конечно, автоматы стоят, нет только ружья. Быстрый розыск! Где ружье? Ну, дневальный и сказал, что ружье забрал ротный.

Да, а уже вечер. Они домой к ротному. Где ружье? Да вы что, ребята? Малость поприжали, обещали поколотить, он и признался, что утром подарил ружье комбату. Но! Не от всех офицеров, а от себя лично. Ну, что они сказали ротному — ладно. Скинулись по новой, уже поскромнее, типа на бутылку коньяка, правда, очень дорогого. А ротного с этого дня мы не только за своего товарища не считаем, но и за человека. Козел он, вот он кто!

Прошло совсем немного времени, освободилось место заместителя комбата, и на это место назначили вот этого самого ротного, который подарил такое красивое ружье. Да, а ротный был самым молодым из ротных, и тогда другой ротный, самый как раз старший, написал заявление — ухожу из такой армии, не хочу служить под началом такого стрекулиста, как, например, бывший самый молодой ротный.

Эту историю, поддавши, любил рассказывать Владимир Кузьмич, сантехник домоуправления. Это именно он написал — не хочу служить под началом такого стрекулиста.

Но дело в том, что он не сразу начал рассказывать эту историю, а лет двадцать спустя. Случайно он увидел, что по телику мелькнул этот бывший ротный, но уже в чине Большого генерала. Одно время генерал довольно часто красовался на экране, и Владимир Кузьмич, непременно поддав, называл его стрекулистом и рассказывал эту вот историю.

Но однажды генерал исчез, он что-то с чем-то перепутал, то ли свой карман с казенным, то ли, наоборот, казенный со своим. И больше Владимир Кузьмич его не вспоминал. Даже поддавши.

Вот одна из самых распространенных легенд начала шестидесятых годов. Напомнить надо, что это было время массового порыва на дальние стройки и непременно к трудностям. Причем порыва не столько принудительного, сколько вот именно добровольного. Что-то, видать, витало в воздухе, надежды какие-то, видать, голову покруживали. Ну да, то самое, я еду за туманом и за запахом тайги, также нам нельзя без песен, чтобы в сердце не закралась плесень.

Эту историю рассказывали люди, вернувшиеся с Хантайки, с Нарын-ГЭС, откуда-то еще — уверяли, что этот случай был именно у них.

Значит, так. Пусть это будет ГЭС в Азии. Строители ее, к слову, очень гордились, что их стройка — самая высокогорная.

Начало стройки. Небольшой отряд. Пионеры. Нет, не в смысле взрослые дяди с красными галстуками, а вот именно первые. И они, значит, в полной изоляции от центра, от Большой земли, красиво говоря. Один или два раза в неделю по ужасной горной дороге грузовичок ездит в центр и привозит этим первопроходцам еду, питье, почту. То есть без этого грузовичка пионерам не выжить. Чем шофер, молодой паренек по имени, например, Алеша законно гордится.

Все! Расстановка дана. Он, молодой паренек, спаситель вот этих людей, и жизнь его имеет довольно-таки большой смысл.

Холодная зима в горах. Алеша съездил в центр, загрузил машину и поехал обратно. Но где-то на середине пути спустило колесо. Алеша поставил домкрат и приноровился ставить запаску, снял проколотое колесо, и в это время домкрат упал, и железный обод колеса придавил Алеше руку. Да так подло, что он оказался как бы распятым на земле, лежит на спине, а левая кисть намертво придавлена железным ободом. И ничего нет под правой рукой, чтоб освободить придавленную руку. Он землю царапает ногтями, но левая кисть была схвачена намертво.

Ясно понимал, это конец. Машины на дороге не ходят, ночь предстоит морозная, и он окоченеет. Жизнь свою было жалко — это одно. И другое: а как же его товарищи, они пропадут без еды и питья. Пока они хватятся, он совсем замерзнет. То есть нет выхода. Но нашел выход: Алеша так посчитал, что целое больше части. И он начал грызть себе руку, вот в том самом месте, где кисть соединяется с предплечьем. Нет, подробности непременно нужно отпустить. Известно одно: ему удалось освободить руку. Кисть, правда, осталась под колесом.

Конец истории. Сменил ли он колесо (что вряд ли) или сидел в кабине, дожидаясь помощи, сказать трудно. Видать, человека все-таки спасли, а иначе откуда бы строитель узнали, что паренек заботился не только о своем спасении, но и о товарищах. Ушедшие времена — ушедшие легенды.

Зоя Павловна работала в коммунальном отделе, и ее любили. Нет, правда, коммунальный отдел исполкома, а ее любили. Потому что красивая женщина: вся подобранная, лицо светлое и ямочки на щеках. Нет, правда, коммунальный отдел — и ямочки на щеках. И блондинка. Причем блондинистость не посторонняя, но исключительно собственная. И улыбчивая, да. Не фугала этих песочников, что прут и прут, хоть им кол на голове чеши, им что приемные дни, что простые, все прут и прут, нет, не фугала. Не кричала, мол, выйдите за дверь, мужчина, и вы, женщина, тоже закройте дверь, нет, с другой стороны. Сколько же надо терпения, чтобы работать с этими песочниками, сколько терпения! И ее, значит, любили. Ну, если светленькая вся, если ямочки на щеках и если улыбчивая.

И это при том, что одна, без мужа тащила сынулю. Нет, муж когда-то был, прапорщик Соловьев, но лет десять назад помер. Он в армии служил (хотя это и так понятно, ну, если прапорщик). И однажды на учениях на него начальник как-то уж там накричал. Да, а прапорщик чего-то вдруг возразил. Так начальник даже побагровел: он еще и возражает, ему всего тридцать пять, а он уже, понимаешь, прапорщик, да если я скажу, что камень пищит, ты должен, понимаешь, четко, по-уставному, ответить, так точно, пищит. Ну, так не так, а только ночью у прапорщика Соловьева случился инфаркт, его отвезли в госпиталь, и ночью прапор отлетел. Ну да, вот там-то нет ни генералов, ни прапоров.

И Зоя Павловна в тридцать два года из жены сразу стала вдовой. И что удивительно: больше замуж не выходила. Еще удивительней: она ни разу даже друга не завела. Везет же некоторым прапорам! Одна тащила по жизни мальчишку. И ведь красивая женщина, и ямочки на щеках. Да, а подбородок переходит в шею легким таким клювиком, накатиком таким гладким.

Однажды в гости к Зое Павловне пришла ее лучшая подруга Зося. Красивое имя, правда? Сама так это костлявенькая и мокроватая, но имя красивое — Зося. И лучшая, значит, подруга ошарашила Зою Павловну неожиданным предложением. А почему бы тебе, моя лучшая подруга Зоя, не выйти замуж, про твой домашний расклад я все знаю, и ты, очень прошу, не падай в обморок. Словом, ты нравишься моему соседу. Да, Скворцову. А кто это такой? Ах, ну да, ты же сюда позже переехала, а Скворцова сняли пятнадцать лет назад. Он был самым большим городским начальником. Вот мы куда с тобой бегаем обедать? Правильно, в «скворечник». А почему так называется? Потому что построен при Скворцове. Ой, подруга, чего только у него в квартире нет, там буквально все есть. И он говорит, что ему нравится Зоя Павловна. Ну, я несколько раз говорила ему про тебя, он даже в твой отдел приходил на тебя посмотреть, видишь, даже имя запомнил, значит, не вполне еще у человека маразм. Распишемся, говорит, а помру — все ей достанется. А у него детей, что ли, нет? А у этих людей, подруга, видать, все одно к одному, у него сын — полковник генштаба, нет, не вру, он фотографию показывал, и у него сын — полковник генерального штаба. И сыну плевать на казенное жилье отца, у него свое есть. Скворцов говорит, помру, все приберет к рукам родна советска власть, а не хочу.

Он очень старенький? Очень — семьдесят восемь. Но он иной раз и раззудиться может? Не хотелось бы. Да что ты, что ты — семьдесят же восемь. Да, но в газете читала, старец горный в девяносто женился и успел сколько-то детей наделать. Так это же старец горный, там, в горах, небось, другой воздух и другая еда. Это понятно, успокоилась Зоя Павловна.

Зося ведь почему предложила этот вариант? Она знала семейный расклад подруги. Тут так. У Зои Павловны сын Коля. Нормальный вроде был паренек. Ну, покрикивал на мать, но это они все покрикивают, когда у них характер вырабатывается. Школу нормально кончил и даже пытался в институт прорваться. Но не вышло, и он сразу загудел в армию. Как Зоя Павловна два года переживала за сына, это уж чего говорить. А вернулся — ничего делать не хочет. Вот ему бы лежать и музыку слушать, и ничего больше не надо. А когда музыка гремит, то отдыха никакого, это понятно Скажешь, сделай тише, он как глянет зло, а пошла ты, сквозь зубы пустит, нет, нечего на человека зря грешить, только — а пошла ты, без конкретных уточнений.

Полгода просидел на материнской шее, а потом начал деньги зарабатывать. Сколько-то отдавал матери, но главным образом все шло на тряпки. Да тряпки дорогие приплывали: пиджак кожаный, пальто дутое, варенки иностранные, все такое. А где ты деньги берешь? А вот это, маманя, мое дело, не ворую, успокойся. Но какие тайны в маленьком городе? И Зоя Павловна знала, чем занимается ее сынуля. То он вечерами водку толкал, то перепродавал новые вещи. Все знают, к примеру, что в «Каблуке» такого-то числа будут иностранные сапоги, ну, придурки списки составляют, торчат у магазина ночами, а пареньки приходят к открытию, устраивают толкотню, рвут списки и первыми влетают в магазин. Оно и понятно, у них сила и молодой нахрап. Как говорится, с боем взяли город Брест, город весь прошли. Нахапают товар и перепродают. Сынуля за час сделает столько, сколько маманя получает за месяц. Будешь ты любить такого сынулю? Все равно, понятно, будешь, если он твой сынуля. А уважать будешь? Это уж извините. Но ты, конечно, станешь его учить уму-разуму и воспитывать. А он будет тебя слушать? Вот это едва ли. Ты ему — спекулянт, мафия, подонок, мать позоришь. А он тебе добродушно, а заткнись ты, дура, и все разговоры.

Беда? Конечно. Ты на него жизнь положила, а что в ответ получается? Жизнь вроде того что зря прожила — вот что в ответ получается.

Вот при таком раскладе жизни и предложила Зося своей подруге выйти замуж за богатого пенсионера Скворцова. Что получается, дорогая подруга? Всем хорошо — вот что. Ему есть чем платить, и со временем все: квартира, обстановка, сбережения — будет твоим. Ты готовишь, а если старичок заболеет, будешь ухаживать за ним. Ты знаешь, ради чего терпишь. А терпишь ты, дорогая подруга Зоя, ради собственной старости. Или как, Зайчик, мы будем становиться все моложе и моложе? Или как, Зайчик? Ты не сердись, подруга, но ведь твой охламон со свету тебя сживет, но только ты не сердись, прошу.

Обидно это слушать? Обидно. Даже если это правда? Все равно обидно. Хотя это и правда.

Но Зоя Павловна отказалась. Зося, дорогая моя подруга, любимая, вернее, моя подруга, я, видать, не готова к новому браку. Не могу я продать себя старичку. Даже и за двухкомнатную квартиру. Стыдно будет, пойми, перед людьми. Но видя, что Зося обижается, видишь, какая она гордая, Зоя Павловна, все выходят замуж по расчету и ничего, а эта продавать себя не хочет, какая гордая, Зоя Павловна выбросила козырного туза: понимаешь, Зося, так его хоть я держу (она имела в виду сынулю), хоть пристыжу, а уйду я к старичку, он совсем с цепи сорвется. Гляди, Зайчик, а женится твой завтра, что делать будешь? У тебя двухкомнатная или у тебя дом с хоромами? Но нет, не могу, может, когда женится и пойдут дети, он работать захочет. Нет, не могу. А старичка поблагодари. Но не могу. И объясни.

А Зося словно бы долго по вечерам в воду глядела. В тот день пришла Зоя Павловна домой, а там деваха. Нет, молодая, красивая, но ведь же деваха. Такие у сынули бывали и раньше, приходили вечером, но утром все же испарялись. А эта пришла с вещами и, судя по всему, расположилась надолго. Сынуля так и объяснил, теперь она будет жить у нас. Нет, он не разрешение у матери спрашивал, он объяснил, она теперь будет жить у нас. Но успокойся, без всяких глупостей — без загса. Да, именно что деваха.

И стала жить.

Да как! Ничего не делала. Обычно валяются до обеда, а если сынуля уходит на заработок, она валяется одна. Да, деваха. Она откуда-то из провинции приехала поступать в институт, она непременно хотела стать учительницей, но ей указали, какая ты к черту учительница и кыш отсюда. Но она не хотела возвращаться в провинцию, она, видишь, настырной оказалась, она обязательно хочет стать учительницей и будет ходить на подготовительные курсы. А покуда где-нибудь покантуется. Хоть бы и у друга. Но какая из тебя, так-то разобраться, учительница, если в восемнадцать лет ты без регистрации живешь у друга. Ты — деваха и никто более.

Нет, в открытую наглость не показывала. Она вроде стесняется Зою Павловну и когда говорит, глазки все в пол роняет — вот какая она у нас стеснительная. А сынуля перед ней так и стелился. На мать прицыкнуть — это пожалуйста, на свою бездельницу — о, нет. Зоя Павловна так понимала, что он бы, пожалуй, и расписался, но деваха не хотела. Год пожить — это да, а на всю жизнь — о, нет.

А вечером к сынуле слетаются гаврики. Нет, они пили как раз мало, они курили и музыку слушали. Понятно, от их музыки весь дом звенит. И не стало житься Зое Павловне. Ты будешь терпеть эти безобразия? Не будешь. Ну, если ты хозяйка, если музыка гремит, а сынуля тебя не уважает? Нет, не будешь ты терпеть, а станешь делать замечания ему и его девахе, ты станешь шугать его друзей. Да, но тогда ссоры и никакого житья.

К тому же ты девахе не сделай замечание — она сразу жаловаться своему дружку, будем прямо говорить, сожителю. А тот к матери — не тронь ее, она молодая, со временем всему научиться. Мы тебя не трогаем? Не трогаем. Мы в твою жизнь не лезем? Не лезем. На твоей шее не сидим? Не сидим (что правда, себя и деваху он тянул самостоятельно). Вот и не возникай.

А то как-то говорит зло: заколебала ты меня, маманя, еще раз ее тронешь, пеняй на себя. Да так зло и сквозь зубы, что Зоя Павловна поняла: он свою деваху в обиду не даст. И случись ему выбирать, маманя или деваха, он выберет деваху. Однозначно!

Обидно? Не то слово — жить невозможно. И можно сказать, женщина от всего этого просто доходила. Ну, вот хоть топись! И однажды она расплакалась на свою жизнь подруге Зосе, и та сказала, не будь ты дурой, любимая моя подруга, и уходи ты от своего гопника и мафиози к пенсионеру Скворцову, и Зоя Павловна неожиданно согласилась.

Она так посчитала: чем в своем доме мешать родному сынуле, станет она жить у чужого старика, который за это будет ее уважать. К тому же и о будущем надо подумать. Скворцов на тридцать шесть лет старше, да и, по статистике, мужчины на восемь-десять лет живут меньше, и как ни крути, а Зоя Павловна надолго переживет своего нового мужа и на старости лет будет иметь нормальное жилье. И ручки не отвалятся ради будущего поухаживать за пенсионером. А сговаривайся, подруга Зося, и пойдем на смотрины. Я согласна!

В назначенный день они пошли к старичку Скворцову. И неожиданно он понравился Зое Павловне. Он оказался не старичком, но пожилым и крепким покуда мужчиной. Бритый череп, гладкое и свежее еще лицо, с розовым даже румянцем на щеках, и дорогим одеколоном попахивает. Нет, стариковское просо на висках и на руках, конечно, высыпано, но тугой и вполне сохранный мужчина. Рубашка белейшая, красивый галстук и, значит, легкий запах дорогого одеколона. И волнуется, что приятно. Как же, в гости пришли женщины, вот он и волнуется, что, значит, приятно.

Да, а какая квартира! Там кухня метров на четырнадцать и две комнаты метров по двадцать каждая, да изолированные, что характерно. А какая обстановка! Ну, цветной телик, это само собой. Мебель старинная, и сразу видно, что дорогая. А какая огромная горка, там всякая посуда, хрусталь, статуйки маленькие.

А одна комната, как музей, вся завешана картинами. И хозяин женщин не торопил, но дал в обалделом молчании рассмотреть картины. Зося, чтоб показать, что она в красивой жизни кумекает, рассказала, что у нее на работе одна женщина тоже картины собирает — она вырезает их из «Огонька», берет в рамку и покрывает лаком, и это тоже красиво. Скворцов скромно заметил, что у него подлинники, он всю жизнь собирал картинки с русским пейзажем, вот, видите, зима, и вот еще зима, а вот пруд с лилиями, но это все он покупал давно, когда ему было по силам, сейчас нет, это ему не по силам, да он, честно говоря, даже не представляет, кому это по силам.

Да, Скворцов понравился Зое Павловне — не суетился, не лебезил, и на Зою Павловну смотрел ласково. Нет, не жадно, вот, дескать, так бы тебя сейчас и скушал, что конфетку, но именно ласково. Конечно, женщина ему нравится, но прежде всего он ее уважает. Да, женщина — это женщина, но прежде всего она человек — вот как смотрел Скворцов на Зою Павловну.

И что характерно, никакого торга: мол, тебе все вот это, а мне взамен все другое — ничего этого не было. Да, обходительный мужчина. Скатерть крахмальную постелил, чашки с очень красивыми цветочками поставил, даже показал: видите, вот голубые мечи, это старинный фарфор. Торт где-то раздобыл, шоколадные конфеты. И они хорошо поболтали за чаем. Правда, всего час и посидели. Ну, чтоб не надоесть. Нет, вроде бы женщины проходили мимо дома своего знакомого и забежали на чашку чая. Да, обходительный мужчина, и он понравился Зое Павловне.

О чем она и доложила, когда они спустились этажом ниже, к Зосе. И та обрадовалась, все, подруга, вопрос с твоим жильем можно считать закрытым, идешь за хорошего человека, и сынуля твой пусть живет как хочет, и будь уверена, он еще приползет к тебе, когда внук появится, мамуля дорогая, умоляю, посиди с младенцем. И все, дорогая подруга, и все!

Да, но Зоя Павловна — женщина неожиданная, и она ошарашила подругу Зоею: человек мне этот понравился, а только я за него не пойду. Это все как-то не так. Из-за жилья и все такое, и я не могу. Не сердись, подруга Зося, но я не могу, а также это уж совсем себя не уважать. А также лучше уж я сдохну.

Нет, но какие люди бывают, но какие!

Зоя Павловна сказала это так твердо, что Зося поняла: подруга уперлась, настаивать бесполезно, а лучше, напротив, отскочить. И она отскочила. Но и рассердилась, это конечно. Не обижайся, прошу, подруга, но ты дура, и я этого от тебя не ожидала, сейчас времена другие, они для умных людей, а не для дураков. Для твоего сынули, к примеру, но не для тебя. Только ты не сердись, подруга Зоя.

А через три месяца Зося торжественно объявила, что наш старичок того — тю-тю, вчера отлетел. Вечером заснул и не проснулся. Ты, любимая подруга Зоя, сейчас стала бы полноправной хозяйкой как дорогой квартиры, так и дорогой же обстановки. Да, напоминаю, сейчас время, не обижайся, для умных людей, а не для окаменевших дураков.

И тогда Зоя Павловна неожиданно для себя горько заплакала.

Нет, правда, если в семье все более-менее, не следует дергаться и искать, что получше, в самом деле, человек же не рыбка, чтоб искать, где поглубже.

Нет, правда, нормальная была семья. Андреевы. Муж, жена, двое сыновей.

Но чуть подробнее. Николай работал на авторемонтном заводе и всегда сносно зарабатывал. И руки у него росли в нужном месте. То есть ремонт квартиры, вся техника — да, руки в нужном месте. Помимо рукоприкладства. Чего не было, того не было — всю жизнь обходились без драк. У нас принцип такой — руконеприкладство, объясняла Валя. То есть принципиальная семья. Язык без костей, и это пожалуйста, а руки с костями, и это никак нельзя. То есть даже и дружная была семья.

Правда, у Николая был один недостаток, хотя нет, в силу повсеместного распространения это уж и не недостаток, а, скорее, привычка. Словом, Николай после работы любил засадить бутылочку. Нет, чтоб где-то тайно, или в шалмане, или в темном каком закутке — этого почти не было. Исключительно дома. Причем у него было большое достоинство — он не похмелялся. То есть на работе он почти свеженький голубчик, а вечерком дома с устатку и примет. И надо сказать, Валя долгие годы не возражала: деревцо, если его не поливать, засохнет, и не пьют только памятники, и все такое.

Более того, в первые годы семейной жизни (а поженились они рано, по двадцать им было) Валя и сама могла присоединиться к мужу. Ну, в субботу (праздничный стол, это само собой) или ее выходной. И как это славненько: приготовить что повкуснее да так две-три рюмашки принять, а почему бы малость и не попеть, да, а почему и не попеть, когда душа поет и просится сердце в полет. И так это вопросительно глянуть друг на друга, а не пора ли и в субботние баиньки, поскольку после таких посиделок объятья что-то такое крепче и длительнее.

Да, дружная была семья.

Надо напоминать, что Николай не только выпивал, но и закусывал, роста он высокого, и к сорока пяти годам у него был крепкий загривок, тугой плотный животик, и поскольку ходил Николай как бы набычившись, в нем ощущалась скрытая сила, и всякий человек молча просил — пусть эта сила всегда будет скрытой. Да, коротко стрижен, лоб не сильно больно широкий.

Теперь сыновья. Старший Алексей. Ростом и силой он в отца. Покуда, правда, не успел налиться лишним весом. Сразу после армии пошел по охранному делу. Когда Валю спрашивали, где сын работает, она отвечала — в охранных структурах. А что он охраняет? А, видать, структуры и охраняет. Зарабатывал хорошо: теплое кожаное пальто, кожаная куртка, дорогие сапоги.

Теперь младшенький — Сева. Он тоненький и звонкий. Ну что жердь. Правда, прямая жердь. Он у меня кушает хорошо, я буквально силой все в него вбиваю, а он тощий, что жердь. Учился Сева в каком-то техническом техникуме, видок имел странноватый: хилая-хилая бороденка, волосы схвачены ленточкой в косичку. Да, и круглый год носил белые штаны. Нет, не то чтоб штаны у него одни и они именно белые, нет, штанов, разумеется, было несколько, но носил Сева только белые.

Да, можно спросить, а чего это людей, прямо сказать, не совсем молодых все называют просто Николаем и просто Валей. А черт его знает, почему. Ну, если женщина двадцать пять лет работает на одном и том же месте, не станешь же ты ее ни с того ни с сего Ивановной называть. Ладно.

Да, а жили они всегда сносно. Тут Валя следила: как культурные и передовые люди, так и мы. Начали передовые люди цветные телики покупать — и мы. Завели видик — и мы. Начали стены обклеивать красивой природой — озером, там, красивым лесом, — и мы. Разумеется, все делал Николай, а позже ему начал помогать Алексей. То есть вполне ухоженная квартира, в которой все есть, соответственно, живут в ней вполне передовые люди.

Ну, вообще, не забыть бы про Валю рассказать, ну, вообще. Она же главное лицо во всей этой истории.

Всю жизнь, то есть с двадцати лет, Валя — продавщица в большом гастрономе. Отделы менялись, это понятно, то бакалея, то мясной, то алкогольный, магазин же она не меняла ни разу. Даже когда он перешел от государства к хозяйке.

Надо сразу отметить некоторую странность Вали: хоть всю жизнь она по торговому делу, а улыбчива. Невысокого роста, складненькая, светлые волосы скобочкой и, значит, улыбчивая.

Да, еще странность: туловище ее как бы делилось на две части. Верхняя при ходьбе почти неподвижна, зато нижняя — на работе, в шутку, понятно, называли ее шатунно-кривошипным механизмом — так при ходьбе и пишет. Причем Валя признавалась, это помимо ее воли, почувствует на себе посторонний мужской взгляд, мгновенно включается шатунно-кривошипный механизм.

То есть улыбчивая пухляво-вертлявенькая беляночка. Все!

Нет-нет, может показаться, что она вертихвостка, нет-нет, этого за ней не наблюдалось. Ну, может, по малости, накоротке, если человеку уж очень надо, то чего не сделать ему что-либо приятное. Но вряд ли. Все-таки продавщица самого большого гастронома — человек в городе заметный. Гульнула на стороне — знали бы, пожалуй. Так что когда Валя говорила, я глупостями, помимо мужа, не занимаюсь, оставалось только ей верить.

Но это окружающие. А тут важен взгляд не окружающих, но исключительно законного мужа.

Нет, правда, это привычный и повсеместный путь от нескольких рюмашек за праздничным столом до ежедневной бутылки — даже и рассуждать об этом пути неинтересно. Понятно, не за месяц и не за год проходит человек этот путь от веселой легкости за семейным столом до постоянной угрюмости, от шального блеска в глазах, ой, что я с тобой сделаю (и ответного шального блеска, как же ты меня напугал, ну, сделай, сделай), до бесконечной, хотя и разнообразной ругани. Николай этот путь успешно преодолел. Нет, тут спорить не о чем: ежедневная бутылочка не укрепляет ни организм в целом, ни отдельные части этого организма.

И Николай стал отчаянно ревновать. Хотя, может, кто же это скажет, было у него какое-то точное знание, вот его жена была с тем-то и тем-то. Но это вряд ли. Да, прыткость, улыбчивость, некоторая даже вертлявость. Напомнить можно и про шатунно-кривошипный механизм. Валя и мужу, и — главное — подругам упорно говорила: я не такая, если он думает, что я проходной двор, открытый всем ветрам, то ошибка. Пожалуй, ей можно было верить.

Словом, так. Интересно знать, сколько лет можно терпеть такое вот положение? Ты приходишь с работы, отвертевшись, отпрыгав часов так двенадцать, тебе бы тихонечко посидеть у телика, малость отойти от торговой запарки и уж потом прибиваться к плите — три мужика, а как же, но тебя ждет грозный набычившийся муж с уже опрокинутой в бездонное нутро бутылкой.

Ну, и с руганью. Нет, правда, теперь он уже ни одного нормального слова не говорит, один мат-перемат, но покуда терплю.

Хотя надо сказать, Николай не раз требовал: уходи из торговли, больно много народу там вокруг тебя вертится; а куда же я уйду, в уборщицы? я же помимо торговли ничего делать не умею, да и хозяйка ко мне хорошо относится, не обижает. В самом деле, не в уборщицы и не в дворники идти. Нет, это ты кончай с бутылочками, ну в субботу, ну в праздники, ну после бани, я же человек и понимаю, но не каждый же божий день, ты даже телик не смотришь, ты совсем стал как сельский кулек. На что Николай сравнительно твердо заявил: и имею право — на свои и заработки хорошие (что правда — на свои и заработки хорошие), ну не можешь самостоятельно остановиться, сходи к доктору, да я сам себе доктор, захочу — остановлюсь без всяких докторов, ты еще не знаешь, какая у меня воля.

И все это с постоянной руганью. Хотя грешить на Николая не надо — принцип руконеприкладства он не нарушал.

Короче, Валя несколько раз предупреждала мужа: всю жизнь вот так маяться я не буду, не завяжешь — уйду. И даже сроки ставила. Но потом срок сдвигался. Вот Алеша кончит школу, вот он придет из армии, вот школу кончит Сева. Штука в том, что уйти было некуда — как ты разделишь двухкомнатную квартиру на четыре части. В ее случае уйти — значит уйти к другому мужчине.

Нет, тут ничего не понять: тебя ставят перед выбором — водка или жена, водка ведь противная, а жена — и это точно — хорошая. Ладно, ты можешь сомневаться, такая ли Валя недотрога, что вовсе не пикернет на стороне, ладно, в любой работе присутствует малая вредность, тем более эта вредность иной раз бывает приятной; но что твоя жена любит свой дом и своих детей, уж тут-то нет сомнений.

Дети всегда были ухоженные, чистые, и даже в подростковом возрасте, и вежливые, и учились сносно, и не хулиганистые, чтоб там выпивали или какую пакость нюхали.

Значит, перед тобой вольный выбор — водка или жена. И ты свой вольный выбор делаешь — водка. Валентина это так, пугает, капризничает Валентина, никуда она не денется. А он ничего плохого не делает, ну, заложит, так все закладывает, ну, поругает жену, так все ругают — исключительно в педагогических целях.

Но однажды Валя ушла. Алексей пришел из армии и сразу, значит, устроился в охранные структуры. А Сева в это же самое лето самостоятельно прорвался в технический техникум.

И она ушла.

Но в городке ее не одобрили.

Ну, вот так-то если разобраться, имеет человек право на счастье? Нет, чего так хватать, не на счастье пусть, так хоть на нормальную жизнь. С мужем все ясно, тут, как говорится, ловить нечего, детей вырастили, старший в состоянии не только себя защитить, но и других людей, если ему доверили пользоваться как холодным, так и горячим оружием. Младшенький хорошо учится, знает, чего хочет, и непременно этого добьется.

Словом, имеет право человек хоть на что-то впереди надеяться? Если нет и сорока пяти? Имеет! Однозначно.

Короче, когда-нибудь терпение Вали должно было лопнуть, и однажды оно лопнуло.

Значит, так. Инженер. Сравнительно обеспеченный. Лет на пять моложе Вали. Роста невысокого, но жилистый. Когда-то играл в футбол за городскую команду, да и сейчас иной раз по парку бегает. И однокомнатная квартира. Был женат, не был — не так важно. Главное — однокомнатная квартира. И он такую сказку говорил, что вот Валя ему много лет нравится, и он ходит только в этот магазин: получить из рук Вали товар, полюбоваться на нее, поймать ее улыбку, и уже спасибо, уже на душе веселей.

Ну, подробности тут неизвестны, но по веселью в глазах, по радостной улыбке все понимали: Вале новый мужчина понравился.

Он ласковый, как теленок, говорила Валя. Не поверите, больше всего он любит носить меня на руках. Он может так и предложить: давай я тебя поношу на руках и убаюкаю. Да, носит и убаюкивает. Ну, тут все понимали, Валя присвистывает, еще можно понять, когда на руках несут до койки, а что просто так, говорить ласковые слова и убаюкивать — нет, это женщина присвистывает. А Вале, видать, нравилось, что ее новый мужчина ласковый. Все понятно, за много лет привыкла, что муж обзывает по всякому, слова доброго не скажет, и если пристает к тебе (если пристает), то исключительно в силу крайней нужды и с отчаянным сивушным запахом.

Ладно, чтоб сказать коротко: инженер любил Валю, а она, похоже, любила его.

И этот новый ее мужчина каждый вечер встречал Валю с работы. Нет, правда, это даже странно: по телику кино гоняют, политики ссорятся, а ему на это тьфу и растереть — он жену встречает.

Нет, правда, девочки, я даже не знала, что так бывает, тороплюсь домой не потому, что ждут голодные рты, а вот знаешь, человек без тебя буквально жить не может. Теперь я думаю, а что я знала в своей жизни? Даже не помню, любила ли я Николая хоть в молодости, — всю память мою задушил водочным запахом. Хоть в пожилые годы покой и уважение. Это счастье, что я его встретила: всю жизнь прожила бы и не знала, что бывает по-другому, чем у нас с Николаем.

Но! Но не надо так понимать, была одна семья, и сразу другая — и все! и чистое поле, и я иду по этому полю, срываю цветочки и нюхаю их, а что у меня за спиной, ну ничегошеньки не помню.

Этого не было. Валя жила как бы на две семьи. Новый муж (нет, даже и не муж, поскольку с Николаем Валя не разводилась) и постоянная семья.

Когда была свободна (работа, и это понятно, у нее сменная), заходила домой, стирала белье, убирала квартиру, чтоб мужчины не превратили ухоженное жилье в берлогу, готовила еду. А то и в обед забегала. Нет, не кукушка, вот мои младенчики, а я, ку-ку, полетела в другое гнездо. Этого абсолютно не было.

Но городок ее выбор не одобрял.

Потому что к Вале был один вопросик.

Штука в том, что младшенький сынуля — вот как раз Сева — был болен. Лет в пятнадцать он тяжело простудился, и с тех пор у него начались приступы задыхов. В больницах лежал, это понятно. Болезнь назвали коротко и ясно — астма. То есть избегай простуд и нервных потрясений, всегда держи при себе вот такие таблетки и вот такую пшикалку. Как почувствуешь начало задыха, глотай столько-то таблеток и, открыв клювик, делай столько-то пшиков. Ну, если не поможет, вызывай «скорую».

Вот за это Валю как раз и осуждали. У тебя младшенький сынуля болен, а ты ушла к другому. Подумаешь, у нее сердце не ныло, как там мой младшенький, каждый вечер звонила домой, как ты, Сева, подумаешь, она оставила сына на необитаемом острове, а сама уехала в далекую красивую жизнь. Если что, Сева, сразу вызывай «скорую», на отца не надейся (что понятно, «скорая» не примет вызов у заплетающегося языка, а дайте нам что-нибудь более трезвенькое), к тому же приступ все-таки раскочегаривается постепенно, несколько часов, так звони мне, я все брошу (если на работе), прибегу и успокою. А не помогу, так сама вызову «скорую».

Еще раз напомнить: хоть и тревожилась постоянно за сыновей (а какая мать не тревожится), но была в это время именно что счастлива. Главное, постепенно она даже перестала скрывать, что счастлива.

Это, значит, Валя.

Теперь мужчины.

Ну, с Николаем все ясно. Если он засаживал при жене, то чего бы это он начал стесняться засадить влагу без жены. Но мотивчик малость изменился: теперь он засаживал с горя, ну, какая подлая у него жена, ведь она нас бросила, и нет достаточных слов, чтоб выразить, какая она гадина.

Разумеется, это одни догадки, прояснить этот мотивчик уже никто не может.

Да, но с уходом матери старший сын Алексей с устатку — после суточного дежурства — тоже мог засадить бутылочку. Взрослый человек, работает в охранных структурах — имеет законное право засадить.

И тут странная картинка: сидят за одним столом, закуска общая (что сами купили или мама принесла), а бутылочку каждый придавливает свою.

И этому есть объяснение.

Странно даже сказать, но у ребят не было такого: вот маманя, что кукушка, перелетела в другое гнездо, а мы, малые кукушата, разеваем клювики, дай нам червячка, дай сиротам червячка. Что сыновья мать любили, это понятно. Любят даже самых гулящих и бомжищ. Но Алексей и Сева не обижались на мать, что их родного батю оставила, нет, мама хорошая, а тебе, батяня, так и надо.

К примеру, когда Валя приходила домой и там был Сева, так он радостно тянул: мама пришла, чуть не всхлипывал от радости, и они, обнявшись, некоторое время стояли молча, словно после очень долгой разлуки.

Значит, расклад ясен.

Папаня теперь поддавал с горя. Он засадит свое, сидит мрачный и громко зубами скрежещет. И это сердило Алексея. Что понятно: он свое засасывал не с горя, а от переизбытка молодых сил и оттого, что жизнь, вообще-то говоря, радует. И ты, батя, зубами не скрежещи, если сломаешь зубы, я тебе кашку с ложечки скармливать не буду. Не будешь, соглашался отец. Ты как твоя мать. Далее, и это понятно, долго ругал свою жену.

А то Николай на высоте обиды со всего маху грохнет лбом по столу, ну да, освободит нужное место и ба-бах лбом изо всех сил, так выражая отношение к жене и жизни своей, которые оказались довольно паскудными.

Да, а Алексей очень не любил, когда отец ругал мать, и он честно предупреждал: ты, батя, на мать не греши. Я ее в обиду не дам. Будешь на нее бочку катить, я тебя когда-нибудь убью. Убьешь, убьешь, соглашался отец, ты такой.

Нет, даже не представить, что вертится в голове этого молодого человека, путь даже под крепкими парами. Паренек как паренек, не хулиганил, служил как надо, батя на присягу ездил, из полка благодарность присылали, какого орла вырастили, в охранных структурах служит, куда, это понятно, берут не всякого, но лишь отборного человека. Нет, ничего не понять: я тебя, батя, когда-нибудь убью!

Вот в старой песенке поется, пять минут все меняют очень круто. Да одна секунда все может сменить не только круто, но и безвозвратно.

Значит, так. Был конец июня, то есть самый накал белых ночей. Часов десять вечера, и солнце все не скатится с неба. Да, а Сева, собираясь зайти к друзьям и послушать музыку, сидел в своей комнате — он не любил жару и тополиный пух и ждал, пока спадет хоть жара.

А те, двое, размякшие от жары и бутылочек, сидели на кухне. И отец, видать, в тот вечер как-то особо ругал свою паскудную жену, этот вот тощий-тощий и, видать, в корень пошел, а твоя мать и рада, им, бабам, только одно и надо, известно чего.

И вот он, привычно выматерив жену, встал из-за стола, глянул в кухонное окно, потянулся, может, он хотел убедиться, что солнышко падает в залив, и, следовательно, ему, трудовому человеку, пора баиньки, и тут Алексей говорит: я обещал, батя, убить тебя и вот убиваю, и привычным натренированным движением сунул кухонный нож отцу точнехонько под левую лопатку и привычным же движением нож вытащил. Ну да, словно бы он в спортивном зале, и перед ним не отец родной, но исключительно учебная кукла.

Которая повела себя странно для учебной куклы: сползла по стене, встала на колени и упала навзничь. И что характерно, не дышит и глазами не моргает.

Алексей заглянул к брату: пойду на пруд, вода буквально парная.

Ну, что было с Севой, когда он увидел отца в луже крови, говорить излишне. Понятно, покричал от страха. Однако сообразил позвонить в три места: в милицию, на «скорую» и матери — Лешка папу убил.

Первой приехала милиция. Сразу взяли Севу за горло: признавайся, гаденыш, ну, пару раз дубинками огрели, ну, не убивал я, они тут с братом выпивали, но ведь брат не мог убить, это кто-то другой, да кто другой, кто другой, признавайся, а то задушим.

Ну, это не я, заплакал Сева, и мильтоны, видать, поняли, что этот хилый паренек с жидкой бородкой и с жиденькой же косичкой с одного удара не завалит не только что такого здоровяка, как его отец, но и муху.

А где брат? Он на пруд пошел — вода буквально парная. Обычно с тарзанки прыгает.

Одного милиционера оставили ждать «скорую», остальные на пруд.

Тут прибежала Валя: ну, горе и ужас, рассказывать невозможно.

Да, и от всего этого у Севы начался тяжелый приступ.

Приехала «скорая». Доктор трубочкой послушал Николая, глянул ему в глаза, нет, нам тут делать нечего. Милиционер по рации вызвал машину — увозить труп.

Да, а у Севы тяжелый приступ. Сейчас, сыночка, все пройдет, это все неправда, в жизни так не бывает, чтоб Алеша — и папу, так не бывает. После укола Сева раздышался.

А в это время милиция подъехала к пруду, Алексей как раз подходил к бережку, городок маленький, все друг друга знают, тем более парень в охранных структурах, его мильтоны сразу узнали и под локотки — колись! Да вы что, родного батю, да вы офигели! Ну, наддали ему, нет ли, сказать трудно, все-таки в охранных структурах. Да, но отца родного прирезал. Видать, все-таки наддали. Тот и признался. А куда деваться? Не на брата же валить. А сказки — мол, кто-то зашел в дом, сунул бате нож под лопатку и убежал — сказки для детсадников. Милиционеры были хоть и молодые, но не детсадники же. Увезли.

Все! В одночасье, нет, в одну секунду все кончилось: был муж, хорошие сыновья, любимый человек. И разом начинается новая жизнь. Вернись, вернись назад. Там были и радость, и обиды, и надежды, и безнадежность — но там была все-таки живая жизнь. Вернись!

Что дальше? Понятно что: Алексея отправили в «Кресты», Николая похоронили.

Если раньше, когда Валя ушла от мужа к другому человеку, городок не одобрял ее, то за похороны Николая одобряли. Мол, все заботы взяла на себя. Конечно, помог завод — дал машины и денежки, но главная забота на Вале — это конечно. Народу было много: не каждый день в маленьком городке сын убивает родного отца.

Что поразило всех на похоронах и поминках — Валя от горя разом почернела и постарела. И что характерно, ни слезинки не уронила. Ты поплачь, поплачь, легче будет, нет, ничего не получается. Душа буквально окаменела, черная пустыня, а не душа, охотно бы ушла за Николаем следом, но не имею права. Ну, конечно, у тебя Сева. Но Валя непременно поправляла — у меня Сева и Алеша.

Вот из-за кого ей было тяжелее всего — из-за Алеши. Чего там, Николая жалко, это такое горе, что можно плакать много дней кряду, но тяжелее всего было от вопроса — за что? Ну что отец сделал сыну плохого? Раньше они почти не ссорились. И отец сына любил.

Но ведь так не бывает, что никто ни в чем не виноват. После поминок Валя призналась ближайшей подруге: я одна во всем виновата. Да ты что? Они глушили водку, а ты виновата? Ты не имела права на личную жизнь? Ты их бросила в малолетнем состоянии? А Николай — беспомощный инвалид?

Но уговоры были бесполезными. Я должна была принять текущую жизнь, какая она есть, и не дергаться в поисках личной радости.

То есть у Вали получалось так. Если бы она не ушла, все было бы по-другому. При ней Алеша стеснялся выпивать. Нет, иной раз выпивал, но с товарищами по охранной структуре или с друзьями. Но не дома. А если и дома, то редко и опять же если приходили в гости друзья. И потому мне нет прощенья. Я просто обязана была все рассчитать наперед. Кто лучше меня знает мужа и деток? А я не рассчитала — и вот почему в душе черная пустыня. Надо было терпеть, а не дергаться в поисках лучшей жизни. Я же не рыбка, чтобы искать, где глубже.

Но как-то жила. Понятно, ходила на работу: во-первых, жить на что-то надо, во-вторых, отвлекаешься на товары и покупателей. Но взглянув на нее, даже незнакомый человек понимал — вот у этой женщины непоправимое горе.

Да, а как же друг? Каждый день он заходил на работу, встречал вечерами, предлагал, пожалуй, помощь и звал к себе: все понятно, мужа не вернешь, старшему сыну не поможешь, во всяком случае пока, жизнь между тем продолжается, и я без тебя не могу.

Но Валя, и это понятно, отказывалась: когда у тебя не душа, а черная пустыня, тут не до любви и не до желания приятной радости. Ну, что ты, не могу же я больного мальчика оставить в доме одного. Ну, хоть не на ночь, хоть на вечер. Зайди, может, поговорим, может, легче станет. Нет, легче не станет. Прошу тебя, ты не торопись, я буду ждать тебя, пока не станет легче. Мне никогда не станет легче.

Да, легче не становилось. И тогда Валя начала принимать то, что ежевечерне принимал ее муж. Придя с работы, она принимала бутылочку, но не всю — делила точнехонько на два вечера.

Выпив, она молча и тупо смотрела перед собой в пустое пространство. Так что со стороны могло показаться, что у женщины от горя крыша вовсе стронулась с привычного местонахождения.

Сколько дней это продолжалось, сказать трудно. Но! Напомнить надо, Сева эту отравную влагу на дух не переносил. Но однажды он подсел к матери, вылил в кружку оставленные на завтра полбутылки и разом жахнул. Теперь каждый вечер я буду выпивать вместе с тобой. Сколько ты, столько и я.

Именно это и подействовало на Валю. Не хватало только споить мальчика. Ну да, раньше на кухне сидел отец со старшим сыном, а теперь мать с младшеньким.

И тогда что-то случилось с ней: уронив голову на стол, она громко разрыдалась, а сын гладил ее голову, ну не надо, мама, ну ладно, ну не надо, мама.

Хорошо помнит, в голове мелькнуло: у меня хороший сынок, все он точно просек — ради него я не только с бутылкой попрощаюсь, но и с собственной жизнью.

Она выпрямилась, вытерла слезы: твердо обещаю, этого больше не будет. Пора заниматься делом. Все! Мы с тобой вдвоем. А потом будем втроем.

А дальше что? Дальше была без продыха работа, почти в две смены, поскольку нужны были деньги на адвоката, и несколько раз Валя ездила в «Кресты», надеясь хоть случайно увидеть сына (встречи до суда, сразу сказали, запрещены), и она торчала под стенами тюрьмы и надеялась в толпе таких же бедолаг, что с той, зарешеченной, стороны в каком-нибудь окошке мелькнет лицо ее сыночка. Но нет! Не увидела ни разу. Когда разрешали, возила передачи — все понятно. И возвращаясь после поездок в тюрьму, с удивлением говорила: никогда не думала, что на свете столько несчастных людей.

И это даже странно: подумаешь, она росла принцессой и исключительно на самом лучшем сливочном масле. Но нет! Сколько же вокруг несчастных людей! У нее так получалось, что вот когда-то давно — еще муж не пил, детки были с ней, и Сева здоров — она была до удивления счастлива, словно бы тогда дождей не было, а солнышко буквально ни на минутку не переставало светить, так что жизнь ее была тогда исключительно солнечной.

И говоря о несчастьях других, Валя добавляла тихо: ну, я еще ничего, у меня ведь детки есть — Сева всегда со мной, Алеша не разбойник какой, он попал в тюрьму случайно и обязательно вернется.

Ходила в церковь и просила Господа об одном: ты уж надоумь судей не слишком строго наказывать моего мальчика, это я во всем виновата, и на том свете мне придется плохо, но сыночка пожалей, прошу тебя. Ты только пожалей его, а я на все согласна.

Даже и странно: кто-то станет спрашивать, согласна она или нет. Ладно.

Сколько денег уходило на адвоката, даже страшно подумать. Валя не уточняла, вроде того что коммерческая тайна, ладно, деньги приходят, и они же уходят, лучше, конечно, чтоб они утекали медленнее, чем притекают, но, с другой стороны, какой счет, если необходимо сыну помочь; адвокат всякий раз объяснял: мол, надо бы одну статью перевести в другую, вроде того что ваш сын был в сильнейшем душевном волнении, а может, в еще другую статью, по которой ваш сын оборонялся, а может, но это вряд ли, он просто неосторожно обошелся с предметом кухонного обихода типа ножика.

Тут надо сказать прямо: от этих бед Валя разом постарела, и она не делала прическу скобочкой, а расчесывала волосы как расчешутся, и одежды надевала, акие оденутся, и вконец испортился шатунно-кривошипный механизм, и Валя как бы сразу перешла из одного возраста в другой; если раньше это была граница между женщиной молодой и среднего возраста, то теперь это тоже была граница, но между женщиной среднего и пожилого возраста, так что молоденькие девочки на работе называли ее не Валей, но исключительно Валентиной Ивановной.

Но главное — что-то случилось с ее глазами. Это даже и объяснить трудно. А только разговариваешь с ней, она тебя внимательно слушает, это понятно, да, но глаза ее, странное дело, не протекают сквозь тебя, как сквозь место пустое, и ты как-то уже чувствуешь, что Валя не только слушает тебя, но и понимает, более того, это даже и представить невозможно, ты как-то начинаешь догадываться, что она сочувствует тебе.

Словом, так. Совсем коротко: время, хоть тебе и тяжело, все равно идет, причем идет только вперед.

Дождались суда, и он прошел, и Алеше дали пять лет, и после суда Валя с Севой ехали в электричке, была сырая осень, в вагоне дуло, Сева начал покашливать, и это был вернейший признак скорого приступа, ты пшикалку взял? ты таблетки взял? пшикни, глотни две таблетки, только бы до дому дотянуть.

Уж что-что, а опыт у Вали в этом деле был: если простуда у Севы только начинается, нужно налить в таз горячую воду, растворить в ней горчичники, и если ноги подержать в этой ванночке, до приступа дело может и не дойти.

Всю войну Настя с матерью прожила в далекой деревне у родной сестры матери, у тетеньки. Ну да, Настя с детства мать называла мамкой, а тетю тетенькой, так оно и осталось.

Отца Настя не помнила — его убило, когда она была совсем крохотулькой. Сразу после войны мамка уехала домой, в Фонарево, можно сказать, на разведку: интересно все же знать, там что-нибудь уцелело и можно ли жить, а дочку оставила у сестры. Разведка затянулась лет так на десять. И то сказать, зачем девочку брать из мест молочных в места вполне голодные. Тем более мамка вскоре вышла замуж и родила сына. Настя все эти годы жила, значит, у тетеньки, там семилетку закончила. Когда помер второй муж, мамка забрала дочь к себе. Это, значит, мамка.

Теперь тетенька. А чего тетенька? Про нее известно только, что она за месяц до войны вышла замуж, ребеночка завести не успела, а муж не вернулся с войны. Настя считала ее родной матерью и в гости ездила только к ней. Это тетенька.

Теперь Настя. Анастасия то есть Федоровна. Вот когда человек слышит такое имя, он думает: ага, Анастасия — значит, хрупкая такая, бледная и все книжки почитывает. Но нет. Анастасия Федоровна, прямо можно сказать, женщина здоровенная. Кто-то, увидев ее впервые, может даже подумать — прямо тебе бабища. Ну да, рослая, крепкая и тугая.

Вернувшись домой, она сразу захотела на жизнь зарабатывать самостоятельно. То есть на шее у мамки не сидела ни граммульки. Сразу пошла работать. Куда? А туда, где и сейчас работает, на кирпичный завод. И должность у нее — садчица. Это она чего-то такое в печь сажает? Кирпичи, пожалуй. Ну да, если садчица, что-то, значит, сажает, а если это кирпичный завод, то что они там, интересно знать, сажают? Не булки же, в самом деле.

Работа тяжелая, что есть, то есть, зато обещали не только денежку платить, но и жилье дать. Не сразу, конечно, со временами, конечно. И это было светлое обещание. Потому что мамка, братик и Настя жили в четырнадцатиметровке коммуналки. А если тебе шестнадцать, то ты, поди, рассчитываешь, что впереди целая жизнь, так ведь. А если впереди целая жизнь, то жилье-то для нее нужно?

И главное — не обманули. Дали. Но, понятно, не сразу. Кто ж это дает жилье сразу? Однако через восемь лет дали.

Хотя чего это вперед забегать? Но дали. Правда, к тому времени Настя успела выйти замуж. Но дали. Однокомнатную квартиру. Поскольку хоть муж и жена, но без детей.

То есть это даже и странно: здоровенная женщина, рослая, пятый или шестой размер имеет, бедра такие, что не только одного, но дюжину родить должна, а не получилось и с одним.

Что уж там вышло, теперь не выяснить. Вроде операцию делали, но ребеночек жить не в силах, и дальше вы рожать не будете, и это без вариантов.

Дальше так. Замужем побыла лет шесть-восемь. А потом законного своего выперла. А он работать на семью не очень-то любил, а вот выпить — это да. Понятно, пьяницей он стал не сразу, хотел ли он завязывать или ему нравилось болтаться в проруби своей жизни — сказать трудно. Внезапно куда-то уехал. Кто он, откуда взялся и куда умотал, неизвестно. Был муж, нет мужа. Все. Двадцать с лишним лет прошло, ни писка от него, ни вздоха.

Больше мужей у Анастасии Федоровны не было. И даже ничего внятного нельзя сообщить, как она, вообще-то говоря, с мужчинами устраивалась. Если разобраться, женщина в силе и в соку, нужен ведь человек как для жизни, так и для здоровья. Но ничего неизвестно. Чтобы какое-либо лицо постороннего пола долго к ней ходило — такого не было. Нет, в самом деле, не станешь же ты, хоть и по-добрососедски, приставать с глупостями, навроде, а чего это мужичонка при тебе не держится, ну зачем к хорошему человеку лезть со своим хамством.

То есть надо прямо признать, что личная жизнь у человека не получилась. Без ребеночка и без мужа. То есть одинокая. Зарадуешься? Нет. Небось, будешь смотреть на весь мир глазом завидущим, ну почему у той-то и той-то и муж, и дети, а чем они меня лучше.

Но нет. Вовсе совсем нет. Абсолютно совсем нет. На людях всегда была веселая. Да, веселая и смешливая. Нет, не то чтобы улыбка все время рвет лицо, нормальный ведь человек с нормальным пониманием жизни, а вот энергия в ней не то что кипела, но буквально клокотала. Так это вечером собрать соседей и двор убрать, или по весне цветник разбить, а то скучно живем, ни деревца перед домиком, ни цветика, или сбегать в ЖЭК и покричать, чтобы окна в подъезде застеклили (а стекла, к слову, жильцы сами и растащили к себе на дачи).

И на работе клокотала — так ведь не бывает, что в одном месте человек клокочет, а в другом тих, что мышка на подсолнечном масле.

И если где какое мероприятие — свадьба или похороны — кого зовут помочь? Именно что Анастасию Федоровну.

Да, но однажды ее одинокая жизнь кончилась. Заболела мамка. Ну, старенькая ведь. Приступы начались, в смысле задыхается человек. И все больше по ночам. «Скорую» вызывают. Пока приступ раскочегарится, да пока «скорая» приедет, да пока приступ пройдет, ночь почти и усквозила. А с мамкой младший сын живет, да невестка, да двое ее внуков. У всех утром дела, нужна свежая голова, а тут бабка всю ночь сипит и сипит. Словом, все ясно, у брата семья четверо человек, Анастасия же Федоровна одна, и она забрала мамку к себе.

Нет, никогда и никому Анастасия Федоровна не жаловалась, что вот тяжеловато за больной мамкой ухаживать, напротив того, говорила, что ей даже и нравится, что мамка с ней живет, охотнее с работы домой иду, все-таки не одна, со мной мамка, которая без меня никак.

Ну вот. Жизнь, все говорят, в полосочку, она, значит, то беленькая, то черненькая. Это, пожалуй, так. Но жизнь еще и по кругу ходит, и если в трудное время мамка с Настей жили у тетеньки, то жизнь непременно должна круг описать, чтоб люди соединились.

Словом, так. Поехала Анастасия Федоровна в отпуск и увидела, что буквально за год тетенька стала совсем старенькой и больной — сердце плохо бьется, ноги отекают и почти не ходят. Что делать? Вызвали брата, и они перевезли тетеньку к Анастасии Федоровне. Хотели дом продать, но передумали — а пусть стоит, летом когда-нибудь будем здесь отдыхать.

И родные сестры вновь соединились. Ну, все правильно, когда-то ты нас спасла, тетенька, теперь живи у нас.

Значит, что ж это получается? А это получается больница на дому. Ну да, две старушки, у одной сердце, у другой легкие. То одна начинает задыхаться, то другая, а то и обе разом.

Жили на зарплату Анастасия Федоровны и две старушечьи пенсии (нет, у мамки пенсия сравнительно сносная была, а у тетеньки уж очень какая-то странная).

Но что характерно, никому ни разу Анастасия Федоровна не пожаловалась: мол, заколебали меня мои старушки, совсем света божьего не вижу, ведь это на что приходится тратить свои вполне зрелые годы — на бессонные ночи, на обстирывание старушек.

Но нет. Жалоб не было. И что характерно и странно: в те годы Анастасия Федоровна была наиболее, что ли, веселой. Подумаешь, всю жизнь только и мечтала, а за кем бы это половчее поухаживать, чью бы это посудину ночную почище вымыть, на кого бы это остаточную жизнь положить.

Нет, чего там, клокочущая женщина. Можно сказать, вулкан и даже вечный двигатель. Излишне говорить, что по-прежнему всех мирила и всем помогала — ну, то самое, похороны, свадьбы. И что главное — всех непременно хотела успокоить.

Потому что к тому времени цены начали прыгать точнехонько до луны, и стал повсеместный стон — грабеж! Покуда нищета, но будет и голод. И конец света. И Анастасия Федоровна в такие разговоры непременно встревала: да где же конец света и голод, я вон помню послевоенную жизнь, да разве же тогда легче было? Или все говорят про конец страны. А я по радио слышала, что было время, когда нас совсем захватили поляки, так разве тогда легче было? В те времена, сказали, возле Москвы волки рыскали. Или еще говорят, после гражданской войны крысы к Неве на водопой толпами ходили. А разве сейчас волки рыщут, крысы ходят на водопой?

И главное, в ее утешениях всегда был такой веселый напор, что ей верили, да, мы выкрутимся, мы ничем не хуже других, а если брать не всеохватно, а чуть конкретней, то с мужем следует помириться, а с соседями надо не судиться, а посидеть совместно за праздничным столом, да с бутылочкой, да в полный надсад песенки попеть.

И вот оно что: на лице Анастасии Федоровны улыбка, а в глазах радость. Не тоска, заметить, как же мне с моими старушками по этой жизни прожить, чтобы малость, как бы сказать, не околеть, но именно что радость. То ли у женщины что-то не вполне с нормальностью головы, то ли из не совсем обычного материала сделано ее сердце.

Словом, так. Годы, что прожила Анастасия Федеровна со своими старушками, и были, сама говорила, наиболее счастливыми в ее жизни. Двух человек, всем говорила, любила в своей жизни, всегда хотела жить с ними вместе, и вот удалось.

Да, но счастье долгим не бывает, и это абсолютно каждому известно. Сперва отлетела мамка, а через два месяца за ней следом устремилась и тетенька. И все! Уж с этим-то не поспоришь. И снова одна.

И это, понятно, было большое горе. Потому что несколько месяцев Анастасия Федоровна была мрачной, не улыбалась и, что удивительно, с соседями в разговоры не вступала.

Вроде бы могла без труда вот какое утешение подсунуть: они ведь на то и старушки, чтоб отлетать, ну, чуть раньше, чуть позже, это все одно случилось бы, да, это горе, кто спорит, но зато ты теперь исключительно свободна. Но нет, женщине было трудно, видать, ей было маловато разовую помощь оказывать, как-то свадьба или похороны, ей, понимать надо, необходимо, чтоб близкий человек без нее никак не мог обойтись. И тосковала.

Ну да. Но нет. Если человек очень уж хочет надеть хомут, ему непременно повезет. Наденет, а как же!

Значит, так. Однажды Анастасии Федоровне позвонили из больницы и спросили, вы такая-то, да, я именно что такая, вы там-то живете, да, я именно там и живу, ой, вы нам как раз очень и нужны, пожалуйста, будьте дома, мы буквально сейчас подъедем. Ну, считайте, поздравить с Новым годом.

Да, а было как раз тридцать первое число и нерабочий день. Это Анастасия Федоровна хорошо помнит — когда позвонили, она как раз елочную ветку в вазочку ставила, Новый год, а как же, украсит веточку, ночью послушает куранты и малость посмотрит концерт.

Через полчаса звонок в дверь. В дверях незнакомые мужчина и женщина. Вы такая-то? Именно что. Тогда получайте, можно сказать, новогодний наш подарок. Отходят от двери, и Анастасия Федоровна видит носилки, а на носилках лежит некто покрытый желтым одеялом и черным пальто. Некто старый, небритый и незнакомый. Причем лицо явно мужского пола. Ну да, если небритый. У женщины естественный интерес, а чего это вы мне подсовываете незнакомых лиц мужского пола.

Одну секундочку, мы только носилки в квартиру внесем. Куда его, на какую именно койку? Да кто это, постойте? А это, женщина, ваш законный муж. Приди, приди, я твой супруг, песенка такая. Его к нам подбросили из Псковской области. Он там в больнице сколько-то полежал, а потом они к нам его спихнули — по месту жительства. А мы теперь к вам, уже не по месту жительства, а по месту прописки. В паспорте у него именно ваш адрес. Так что он не вполне бомж и имеет полное право на ваш прием.

Положили мужичонку на диванчик, забрали казенное одеяло и к выходу. Постойте, да я двадцать лет с ним в разводе и ровно столько же его не видела. Вот и хорошо, вот и разбирайтесь и любуйтесь друг на друга, а мы — люди маленькие, нам дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Так что сами разбирайтесь, где запад, а где другая сторона. И совет даем: он здесь прописан, вот вы его и оформляйте дальше. А куда хотите. Да участкового доктора позовите — пусть познакомится.

И ушли. Анастасия Федоровна осталась с незнакомым мужчиной. Который лежал на диванчике, где доживала жизнь тетенька, и криво улыбался. Анастасия Федоровна внимательно присмотрелась и только тогда узнала своего бывшего мужа. Ну, скажи что-нибудь. Но в ответ лишь робкое мычание. Ну, обозначь хоть, что ты умеешь. Ага, левая рука и нога хоть куда, хоть прямо сейчас побегут, правая рука чуть шевелится, а правая нога совсем неподвижная. То есть это называется паралич. Да какой он тощий, боже ты мой. И куда этого дядьку девать? Двадцать лет где-то болтался, и вот тебе здрасьте.

Но с другой стороны, все ж таки муж, хотя и бывший, это конечно. И на улицу ты его сходу не выбросишь. Живой ведь покуда человек. Тем более здесь прописан. И если так-то разобраться, было хоть что-то за годы, что прожили вместе? Хоть что-то хорошее было или нет? Ведь дите ожидали, ведь на что-то, видать, в жизни надеялись.

Дальше так. Вот что рассказывала Анастасия Федоровна. Разглядывая мужа и одновременно соображая, а что же теперь с ним делать, она вдруг заметила, что ни с того ни с сего вдруг повеселела. То есть это даже и странно, даже и поверить никак невозможно, но Анастасия Федоровна вдруг сообразила, что без нее эта вот колобашка прожить не может.

И вот уж тут Анастасия Федоровна знала, что нужно делать прямо сейчас, то есть не в дальнем будущем, не завтра, но именно что прямо сейчас, и она набрала в ванну воду, и она раздела небритую колобашку, и она взяла ее на руки и отнесла в ванну.

Потому что после казенных домов человека перво-наперво нужно как следует отмыть.

И только потом, ближе к вечеру, готовить новогодний стол. Так что бой курантов она встретит не одна, но исключительно вдвоем, со своим законным мужем.

Это была на редкость счастливая семья: муж и жена любят друг друга и единственную дочку, а дочка, соответственно, любит папу-маму.

Когда Наташа была вовсе крохотулькой, на вопрос: «Кто твой папа?» — она отвечала: «Папа водит электрички», — и это правда. «А кто твоя мама?» — «А мама зайчиков ловит», — и это правда, но наполовину: мама ловила не зайчиков, а «зайцев», и не в лесу, как кому-то могло показаться, но исключительно в электричках.

Отец умер, когда Наташе было четырнадцать лет. Что характерно, был не на работе, а в отпуске, искупался в пруду, лег позагорать: ой, что-то мне нехорошо. Так и помер. Ранний инфаркт, сказали. То есть, выходит, счастье влияет на качество жизни, но никак не на ее количество.

Хотя для Антонины Петровны и Наташи, то есть для матери и дочери, качество жизни разом ухудшилось: вдова и сирота — они и есть вдова и сирота.

Да, качество качеством, зато жили очень дружно, не только уважали друг друга, но именно что любили. Словно бы две подружки — одна постарше, другая помладше. Тогда люди еще ходили в кино, так вот мать и дочь каждое воскресенье ходили на четырехчасовой сеанс. И часто ездили на могилу отца. Да, пожалуй, у них друг от друга не было тайн. Хотя у Антонины Петровны особых тайн и быть не могло — после мужа у нее никто так и не появился, и она говорила, причем не только дочери, что было бы педагогично, но и соседям, что было правдой: я после Павла (ее мужа, значит, Павлом звали) не только ни с кем жить не смогу, но мне даже неприятно подумать о такой возможности.

Да, но время себе идет и идет. Нет, ты, конечно, можешь оставить глаза в счастливом зажмуре и для верности даже ладошкой их прикрыть — не хочу из счастливого времени переходить в какое-либо иное, но оно вряд ли тебя послушает.

Словом, Наташа закончила школу, а потом пединститут — отделение младших классов — и пошла работать именно что по специальности. Да-да, то самое — учительница первая моя.

Хотя похожа была не на учительницу, а на старшеклассницу: стройненькая беляночка, и серые глаза смотрят на мир удивленно: как же все на свете славно, хотела быть учительницей и вот стала, и все хорошо: маме нет и пятидесяти и сравнительно здорова, двухкомнатная квартира и любимая работа. При таком раскладе, каждому ясно, легче переносить подробности окружающего мира, как-то: прыгающие до небес цены, нехватку денежек, все такое. Ладно, что об этом говорить, тут все понятно.

Антонина Петровна, и это ясно, гордилась дочерью: вон какая она культурная, учительница, и дети ее любят. Пусть время так всегда и течет. Вон как хорошо вдвоем.

Да, но в жизни иной раз что-нибудь да случается. Коротко сказать, Наташа влюбилась. В кого? А в учителя же. В самом деле, не на дискотеку же ей ходить. Николай, лет на пять постарше, учитель физкультуры, приятный почти молодой человек и не был женат. И они полюбили друг друга. И все! без подробностей. Они полюбили друг друга. Все!

Мы, мамочка, решили пожениться. Нет, неправда! Дорогая Антонина Петровна, я прошу руки вашей дочери, вот что сразило Антонину Петровну, то есть не только приятный, но и исключительно уважительный молодой человек. Надеюсь, вы будете жить у нас, комната моя, комната ваша. Да, расставаться с дочерью Антонина Петровна не хотела. Надеялась: молодые, а я при них, у них детки, а я при них, но главное — я всегда при своей Наташеньке.

Ее желание совпало с желанием молодых: Николай живет в двухкомнатной квартире, но это скорее общага — отец, мать и младшая сестра в возрасте, в любой момент угрожающем замужеством. Понимаем, надо бы жить отдельно, но это со временем, когда повсеместная жизнь малость улучшится, а снимать квартиру — на какие такие шиши, тем более учительские.

О размене никто не отваживался заикнуться, ну близкие же подружки, одна постарше, другая помоложе. Нет-нет, живите у нас, настояла Антонина Петровна. Да, но у меня собачка, ей три года, бросить я ее не могу, поскольку хозяином она признает только меня. И хорошо, что собачка. Она неагрессивная? Нет, что вы, она ведь водолаз — должна спасать тонущих моряков. Смирная собачка, сами увидите.

И Николай вселился к ним с собачкой. С Рексом. И величиной она была что теленок, черная, но действительно ласковая.

Жизнь, как ей и положено, потекла далее. Комнаты изолированные, Антонина Петровна в одной, молодые в другой. Телевизор у Антонины Петровны. Но выявилось одно «но»! Молодые, придя с работы, сидят в своей комнате, а телевизор не смотрят. То есть совсем не смотрят. Вроде того что вдвоем им хорошо и без ящика. Да, но так получается, что Антонина Петровна весь вечер одна. И ей было скучно. И, конечно же, обидно: то были неразлучные подруги, а теперь вот она как бы одна.

Ну, бытовую часть жизни можно опустить — кто продукты покупал, кто еду готовил. Это все ясно — готовила Антонина Петровна.

Нет, Николай ей как раз нравился — вежливый и культурный человек и, несомненно, жену любит. Это все ясно. Да, но обида все равно была: растила, растила, ближайшие подруги — и враз все переменилось. Да, это и есть жизнь, так и быть должно, и молодые любят друг друга — все это Антонина Петровна понимала. Но ничего не могла с собой поделать. Хорошо знала, обозначить свою нелюбовь к Николаю никак нельзя, тут без вариантов: Наташа мужа не даст в обиду, и они просто-напросто начнут снимать жилье, урезая себя во всем.

И свою досаду, что вот дочери она как бы более и не нужна, Антонина Петровна перенесла на Рекса.

Жаловалась молодым, что собака клочкастая, клочья летают по квартире, и может возникнуть, сама читала, астма, и мыслимо ли им, труженикам и немафиозникам, прокормить такого теленка, а также в газете вон написано: собака вдруг стала нервной и загрызла ребенка, а также сын матери подарил собаку, и мать просто так взмахнула рукой, и собака ей руку перекусила.

И кричала на Рекса, и могла пнуть его, правда, когда молодых не было дома. А собачка-то умная, боялась Антонину Петровну и не выходила из комнаты, пока не придет хозяин.

И что характерно, Антонина Петровна ясно понимала, что сама себя загоняет в тупик, но ничего не могла с собой поделать. А как уговаривали ее, что собака неагрессивная, что она должна спасать человека, а не грызть его, и на еду мы зарабатываем сами, и, если вам трудно, давайте питаться отдельно, и было ясно, что Николай собаку не предаст — не подарит ее и не пустит на мыло — и, значит, нужно идти на обмен жилья. То есть разрыв. Заблуждений не было: мать или муж — Наташа выбирает мужа. Без вариантов. Это обидно? Еще как.

Но! Когда люди хотят найти выход, они его иной раз находят. И когда все вроде было уже решено и молодые подыскивали временное жилье — на толковый обмен нужно время и время, — Наташа напоследок решила еще раз поговорить с матерью. Ты только представь, мамочка, пусть ты в это не веришь, ты только представь, что есть переселение душ, вот кем-то ты была в прошлой жизни, в этой жизни ты моя мама, а кем будешь в следующий — неизвестно; но вот ты представь, что ты будешь собачкой, и хозяйка станет тебя унижать, морить голодом и пинать. Нет, ты только представь это. Я не хочу с тобой расставаться, но пойду за мужем, куда бы он меня ни позвал. Я вышла замуж раз и на всю жизнь. Как ты за папу.

То есть Наташа поставила перед матерью сложную задачку. Про эти переселения душ Антонина Петровна слышала и раньше, и по телику рассказывали, но не задумывалась, так ли это. Что есть жизнь на небе, тут она не сомневалась. И она непременно встретится с Павлом, и снова они будут счастливы и радоваться за дочку, что вот она дружно живет с мужем, а вот и внуки пошли, ну как хорошо.

И, полагая свою жизнь удавшейся — ну да, любимый муж и любимая дочь, — Антонина Петровна вдруг посчитала: господи, сколько же унижений было в ее жизни — нищета и голод раннего детства, скитания с мужем по баракам, и жизнь в общаге, покуда бесконечно строили железнодорожный дом, да чего там, она и контролером-то стала для страховки — если в семье два железнодорожника, то квартиру дадут вернее, и вечная жизнь от получки до получки, и так-то если разобраться, вольная жизнь ушла на стояние по очередям и несытный быт. Да, все ради Павла и Наташи, и это было вовсе не унижение, а радость — хорошего мяса раздобыла для семьи. Но без Павла и Наташи? Это была бы жизнь? Нет, одно только унижение. Хотела бы она все это повторить, но без Павла и Наташи? О чем звук!

Она налила в миску бульон. Положила в него куски булки. «Иди сюда, Рекс, иди сюда, собачечка», — сказала Антонина Петровна ласково, и тот недоверчиво пошел за ней, и она подвинула Рексу миску, обычно Антонина Петровна говорила: «Кушай, гадина», и самолюбивая собака, боясь подлянки со стороны этой тетки, никогда не принималась за еду, покуда тетка не уйдет из кухни, но, видать, у Антонины Петровны было непривычное выражение лица, без злости, и Рекс отважился приблизиться к миске, глазом, однако, осторожно кося на тетку, «Кушай, кушай», и он отважился, и жадно все съел, и вылизал миску, и удивленно глянул на тетку, пнет или нет, но тетка подозвала его к себе и ласково погладила, и тогда Рекс ткнулся влажным носом в ее колени и затих.

Даже он понимал, что любая война когда-нибудь да кончается, и кончается непременно миром.

Каждый день в одно и то же время молодая женщина подходит с коляской к булочной. Она опускает тормоз коляски, склоняется над своим младенцем (видать, мальчиком — коляска голубая с белыми цветочками, очень красивая и новенькая) и, улыбаясь, что-то тихо говорит малышу, видать, ты лежи спокойно, а мама сейчас вернется.

На Таллинском шоссе «Жигули» на полной скорости влетели в «КамАЗ». Что стало с «Жигулями», говорить не стоит, а вот водитель был в тяжелом состоянии, более того, он умирал.

Все было сделано как должно: водитель «КамАЗа» сумел вызвать «скорую» не то Волосовского, не то Кингисеппского района — впрочем, это известно, но дело не в географии, а в поведении героев этой истории; «скорая», как положено, отвезла погибающего больного в ближайшую участковую больницу.

Повезло: хирург был на месте, поскольку живет при больнице, и трезв, поскольку вовсе непьющ. И ты представляешь, он потерял литр крови, и там было не бедро, а каша из костей, да, а крови в больнице ни граммулечки, а у нас с ним совпала не только группа, но и резус, и я ему перелил литр своей крови, и ногу собрал, да я так скажу, тогда методом Илизарова не только в участковых, но и в районной больнице не пользовались.

Словом, случилось чудо: больной выздоровел. Только чуть прихрамывал. А так — молодой напористый мужчина. Да, а надо сказать, доктор этот был хирургом по совместительству, а так-то он лет двадцать был главным врачом этой больнички.

И вот счастливый больной выписывается: цветы, там, может, коньяк, нет, что б ни писали газеты, деньги сельским врачам и сейчас никто не дает, а не то что тогда, в годы начальной перестройки (господи, от одного этого словосочетания — годы начальной перестройки — ностальгический почти всхлип, какие были надежды, какие надежды, нам бы хоть краешком глаза посмотреть, как мы будем жить без них, ну все, все, довольно).

Да, но подарок — это хирургу, который тебя спас. Однако нужно быть принципиальным, этот же самый доктор, но уже как главный врач не обеспечил больницу кровью. И вот за это энергичный человек написал жалобу в облздрав. Да, это принципиальность.

Конечно, хотелось бы знать, что с этими людьми, как они живут. Ну, про доктора, впрочем, все известно: шесть лет на пенсии, какая она и как ее выдают в Волосовско-Кингисеппских районах, все знают.

Интересно, что поделывает тот принципиальный человек, ловко ли, сладко ли устроился в новой жизни, ау, откликнись!

Степан Петрович поехал от своего закрытого «ящика» в командировку и остановился в деревенской гостиничке. Да, а это Крым, важно отметить. Но хоть и Крым, но маленький поселок, и идет дождь, и море штормит. То есть скучно. Нет, днем он работает, а вечерами, значит, скучно, и охота выпить. Да, а это был самый разгул алкогольного закона. Где бы выпить, спрашивает он у горничной, ну, может, она и не горничная, а просто тетка, сидевшая на входе. Пусть горничная. Она и говорит: вот на склоне горы приткнулись домики, стучите в любой и спросите, выжимки у вас есть. И это все? Это все. Как пароль? Да, как пароль.

Идет. Стучится в домик. Выходит женщина. Выжимки у вас есть? Есть, столько-то рублей. И выносит бутылку ноль-семь с розовой жидкостью. Это важно подчеркнуть — ноль-семь розового цвета. Степан Петрович пробует — отличный портвейн. Решена проблема досуга.

На следующий день стучится в другой дом. Выжимки у вас есть? Есть, столько-то рублей. Выносит ноль-семь, но голубого цвета. Опять важно подчеркнуть — ноль-семь, но голубого цвета.

И Степан Петрович без напряга прожил в командировке, отдыхая под ноль-семь то розового, то голубого цвета.

Уезжая, он спросил у горничной, а почему, вообще-то говоря, выжимки и почему розового и голубого цвета. А, говорит тетка, весной нам завезли теплые трико исключительно двух цветов — вот как раз розового и голубого. Все женщины в этих домах работают на винном заводе. Уходя с работы, они окунают трико в чан с вином, надевают, скорехонько бегут домой и тщательно их выжимают. Отсюда — выжимки.

Сева Бычков остался доволен военной службой: нас было мало, охраняли аэродром при большом НИИ, никакой тебе дедовщины, но главное — кормили хорошо, нет, не как космонавтов или летчиков, но кормили. А техника там какая, это даже представить нельзя, какая там техника.

Но однажды Сева Бычков подвел НИИ, который охранял.

Техникой НИИ заинтересовались шведы, и они прилетели на своем самолете, чтоб вот именно заключить договор. А самолет легонький, красивый, его не то что потрогать, на него и поглазеть-то приятно. И шведы потребовали охранять этот самолет.

Пришла очередь и Севы Бычкова. Большое поле и белый самолет. И это все. И скучно. И Сева не знал, чем себя занять, главное — время уже прохладное, не позагорать. В самом деле, он же не кот ученый, чтоб все время ходить вокруг самолета.

Да, а на крыле самолета была очень красивая кнопочка, она вспыхивала то синим, то красным, то желтым огнем. И чем скучнее становилось Севе, тем сильнее притягивала кнопочка. Он и подышит на нее, и потрет, и погладит. Очень красивая кнопочка. И прямо-таки волшебно притягивала его к себе. Потом Сева и сам не мог объяснить, что с ним случилось — ну, в самом деле волшебная кнопочка, а только он вдруг ни с того ни с сего эту кнопку нажал. И вдруг случилось чудо: как все зашипит, и на глазах изумленного Севы Бычкова самолет очень уж резво развалился на две составные части, и со всех сторон полилась пена.

Оказалось, эта самая кнопочка на случай пожара включает гасильное устройство. Все матерились: шведы на своем языке, наше начальство на своем. Что и понятно: шведы кое-как собрали самолет и улетели, не заключив договор.

Севу наказали, но не очень: месяц не пускали в увольнение — что ни говори, а родному казенному имуществу он не нанес урон.

Больше всего Вера Антоновна любила ходить в Божий храм. Все службы в субботу-воскресенье. Иной раз помогала свечечки продавать, можно сказать, второй родной дом. Когда в храме размещался склад хозяйственного магазина, было посложнее, все же в Питер далековато ездить, а когда восстановили фонаревскую церковь — все, второй родной дом.

И что удивительно, до пятидесяти лет в церковь почти не ходила, так, иной раз свечечку поставить, а чтоб постоянно — только в пятьдесят.

Тут такая история. У Веры Антоновны был сын Славик. Одна растила паренька. Ну, свет в окошке — вот как раз Славик. Он учился в институте. В каком именно, неважно. Не станешь же, в самом деле, спрашивать: а напомните, Вера Антоновна, в каком институте ваш Славик учился? Теперь-то это неважно — семнадцать лет прошло. И самого Славика не так-то просто вспомнить. Вроде бы тощенький неприметный паренек. Скромный — это да. И воспитанный — тоже да. В смысле — здоровался. И даже с малознакомыми людьми.

И вот в девятнадцать лет Славик женился и привел в дом молодую жену. Они учились вместе. В каком, значит, институте, неважно, но учились вместе. И он из общаги привел в дом молодую жену. Вот ее-то как раз вспомнить нетрудно. Она была красивая — вот что. И даже очень красивая. Вот толстая длинная коса. Лицо такое белое-белое, шея длинная. В общем, красивая женщина. Да, все время как бы чуть сонная. То есть дремотная красивая женщина.

И свою законную жену Славик привел в дом и прописал. Но! Но прожили вместе всего два месяца. Нет-нет, не в свекрухе дело, не ссорились — просто не успели. Но! Но прожили вместе всего два месяца. Этого времени хватило, чтобы жена убедилась: муж ее зануда и она его нисколечко не любит. То есть вышла ошибка, а ошибки нужно исправлять. Тем более до детей дело покуда не дошло. Ну, вот что ты будешь делать, если он ее любит, но зануда, а она — не зануда, но его, оказывается, не любит. И все? И все. Как просто, а?

Значит, из общаги пришла, в общагу ушла. Нам чужого на предмет прописки и жилплощади не надо. Ушла.

Да, но вот тут-то как раз закавыка. Славик упорно внушал молодой жене, что без нее он жить не будет. То есть если она уйдет, он помрет. Здоровый парень, а помрет. Отравишься, что ли? Нет, ничего с собой делать не буду, но помру. С другой стороны, чего ж всю жизнь женщине маяться, если муж зануда. А до детей, значит, дело не дошло. И обещал ничего с собой не делать. И она ушла.

Но однажды Славик свое обещание исполнил. Он куда-то пригласил свою законную жену — они и развестись-то не успели, — куда-то пригласил, в кино ли, в театр, это неважно, она говорит: все кончено и не приду, а он: все равно буду ждать, хоть до конца света.

И ждал. Ну, не до конца света, это он хватанул, но сколько-то очень долго. А стоял октябрь и лил дождик, Славик вымок и замерз. В общем, на этом ожидании получил он страшное воспаление легких. И в три дня отлетел. Видать, и в самом деле не хотел жить без своей жены, иначе с чего бы это воспаление легких спалило здорового паренька.

Ну вот, а говорят, милые ссорятся — только чешутся. А какие, значит, платы. И еще говорят, любви нет. Да как же нет, когда именно что есть. Ты со мной — я живу, ты ушла — отлетаю, и не задерживайте меня. А, чего там! Да, двадцать лет. Уж лучше бы не было любви. Но есть! И безутешная мать.

Да. Тут все ясно. Молчание. Был свет в окошке — нет света в окошке. Молчание.

И что делать женщине? К церкви навсегда обратилась, это да. Но осталась безутешной и ненавидела жену Славика — Наташу, что ли. Кажется, Наташу. Да-да, вот именно что Наташу. Ну вот почему Славик именно ее встретил, такую мерзавку? Красивая, отрицать не буду, но ведь мерзавка. Причем ненавидела, что характерно, постоянно. Встреться мне она, так бы буквально своими руками и растерзала.

Но не встречалась. Наташа эта как испарилась. Сразу после похорон Славика выписалась, а через два месяца письмо прислала, чтоб ей передали справку о смерти мужа. То есть впорхнула в жизнь Славика и сразу упорхнула. А в результате этих порханий Славик навсегда ушел. Ну, все понятно, мерзавка и гадина. Вера Антоновна очень ненавидела свою бывшую невестку.

Нет-нет, себе и знакомым внушала, что ненавидеть эту Наташу особенно-то и не за что. Ведь дети, так-то если разобраться. Ну, полюбила, разлюбила, не пыталась отхапать столько-то метров чужой жилплощади. Мужа не отравила и не зарезала. И за что ее ненавидеть?

Все так. Но как ни уговаривала себя и других, ничего не могла с собой поделать — бывшую невестку ненавидела. Быть того не может, чтоб двадцатилетний здоровый парень помер, и никто не виноват. Он тебя предупреждал? А ты думала, мерзавка, что это игрушки? Человеческая жизнь, по-твоему, игрушка?

Только в храме и отходила. Постоишь на службе, и сразу светло и покой, и все помиримся, и давайте все друг друга прощать. Не мы подобные слова придумали, не нам их и отрицать. И покой, значит, сколько-нибудь в душе держится. День, там, или два. А там считаешь время до субботней службы. Примерно вот так жила Вера Антоновна.

Ну вот. Иной раз подумаешь, что только в жизни не случается. Можно сказать прямо: в жизни иной раз случается буквально все. Случилось и с Верой Антоновной.

Однажды воскресным утром, как всегда, пошла она в Божий храм. Помнит, шла и радовалась — начало мая, после долгих дождей пришло тепло, и вон как солнышко светит. Верно, сегодня будет наплыв народа. Ну, если солнышко и первое тепло, это же радость, и куда нести эту радость, как не в Божий храм.

И точно: церковь была полна, как на Пасху. Так что Вера Антоновна не так-то сразу пробилась к Большой Богородице. И она спросила Марфу Николаевну, главную среди верующих помощницу батюшки, а чего это сегодня народу буквально как на Пасху, и Марфа Николаевна это так значительно ответила: мол, день сегодня такой, и добавила в шутку, радио надо слушать, газеты читать. То есть загадками говорила Марфа Николаевна.

Да, но служба кончилась, а народ не расходится, стоит и чего-то ждет. И снова Вера Антоновна спросила шелестящую мимо Марфу Николаевну, чего это люди не расходятся. Та глазами показала следовать за ней. Они вышли на свежий воздух и малость постояли у деревянного забора, отделяющего церковь от городского рынка. И Марфа Николаевна подробно рассказала, что именно ожидается прямо сейчас, после обычной службы.

Значит, так. В Англии умер старый князь. Да, он умер в Англии, но родился здесь, в Фонареве. И завещал похоронить его на родине. У этих князей здесь было поместье. Ну, семья богатая, наняли самолет и прилетели. И решили похоронить в семейном склепе. Но загадка: все знают, где этот склеп, но никто не знает, что с ним. Потому что когда-то давно поверх склепа соорудили летнюю танцплощадку, а когда мода на танцы на свежем воздухе прошла, разные выставки устраивали, когда же мода и на выставки прошла, то уже ничего не устраивали и про площадку забыли. И сквозь асфальт пробилась трава. И даже деревцо-тополек выросло. Оно и понятно — всюду жизнь, и она всегда права. И живое требует выхода. Даже и сквозь асфальт. Можно было, конечно, асфальт взломать и посмотреть, а что ж там такое делается, в семейном склепе. Но не отважились. Поберегли свои нервы.

Тогда семья говорит, а похороните вы нашего старого князя в церкви, тем более ее построил его отец городу в подарок. Но, оказывается, нельзя. Вот если бы князь был священником, то да, а если не был священником, то нет. А князь как раз священником не был. Но нашли выход. Видите у самого входа в храм могилку? Да, но что-то она больно маленькая, он же не ребенок, князь. Нет, он не ребенок, князь, ему восемьдесят один, а могилка маленькая, так ведь будем хоронит урну с прахом, а не всего князя целиком.

Да, а у самого входа в храм — это большая честь. И плита уже указывает, что князь родился здесь и, хотя прожил вдали от родины, всегда оставался большим патриотом. И объявления были в газете. А также телевидение приехало. У них это как раз и называется — светская хроника.

Точно: у самой дороги стояла машина с надписью «Телевидение». Да, а люди все выходят и выходят из храма. На лицах особой печали не было, а так — скорее, любопытство. Все понятно, впервые на твоих глазах будут хоронить настоящего князя. И потом, если телевидение приехало, и тебя ведь случайно могут показать по телику. Вот люди стоят в церковном дворе и кучкуются.

Тут заметила Вера Антоновна группу печальных людей. Нет, сперва она обратила внимание не на их лица, а на одежду. В том-то и дело, что это были не индусы какие с полотенцами на головах и не люди из Азии в пестрых халатах, нет, они были в нормальных одеждах, но сразу видно — иностранцы. Чистые они были какие-то, вот что.

Среди них выделялся тощий рослый старик в светло-коричневом пальто. Лицо печальное, нос большой, острый и густые-густые брови. Прямо как у Брежнева были. Видать, брат умершего князя. Да и сам, пожалуй, князь. С ним рядом пожилая женщина, вдова князя, видать, или жена этого бровастого старика. И еще трое мужчин в черных костюмах и три женщины в черных не то платьях, не то плащах.

И возле них вертелись сопровождающие лица. Два паренька с соответствующими аппаратами на плечах снимали родственников для кино или телевидения. К брату князя вертляво приставали журналисты, и этот человек с большим острым носом и брежневскими бровями что-то коротко им отвечал. Чуть брезгливо, но с улыбкой. Нет-нет, с печальной улыбкой.

Да, но тут-то Вера Антоновна и вздрогнула. Она заметила, что одна из женщин до изумления похожа на Наташу, бывшую невестку. Черное платье, толстая светлая коса с вплетенной в нее черной лентой, черная кружевная накидка. Конечно, чуть располнела, все же семнадцать лет прошло, но какая красивая и до изумления, значит, похожа на Наташу. Хорошо помнит: подумала, ну какие бывают совпадения, где Англия, где Фонарево, где княжеская семья, где она, Вера Антоновна, пенсионерка, сборщица часового завода.

Помаленьку стали возвращаться в храм. И эта женщина, что похожа на Наташу, прошла совсем близко от Веры Антоновны. И вблизи она была еще больше похожа на Наташу. Но не она. Потому что быть того не может, чтобы она.

А служба проходила очень хорошо, с большим значением. Народу, во-первых, битком, и все со свечечками в руках. Парни с аппаратами на плечах снимали службу для телевидения. Это во-вторых. А в-третьих, служил не батюшка, а очень большой церковный священник, если судить по золотым одеждам и по очень большой золотой шапке. И что характерно, и батюшка, и его начальник хвалили князя не по бумажке, но исключительно от души. И очень трогательно попели. Нет, не вдвоем, батюшке привычно помогал дьякон Павел Васильевич, а большой священник привез с собой помощника. Да, душевно похвалили князя и душевно, значит, попели.

Хотя Вера Антоновна потом и не очень-то могла вспомнить подробности службы. А потому что все ее внимание обращено было на женщину, очень уж похожую на Наташу. И Вера Антоновна все время решала: она или не она. И волновалась так, что свечка в руке дрожала. Даже в голосе звенело, видать, запрыгало давление — вот как женщина разволновалась.

И чем больше Вера Антоновна всматривалась, тем больше убеждалась — она. Но с другой стороны, как Наташа могла затесаться в семью князя? Это невозможно. Да, невозможно, но есть.

Да, маялась от такой загадки. Хорошо помнит, ненависти не было. Да, но служба-то в храме идет, и ненависть в храме всегда улетучивается. Ей бы только разгадать загадку, Наташа или нет. Но с другой-то стороны, а какая разница? Хорошо, это не Наташа, и тогда что? Тогда поахаешь: до чего же мир горазд на совпадения. А если Наташа? О, это совсем другое дело. Тогда Вера Антоновна спросит, помнит ли она Славика, ничего более, только это.

А потому что вот как получалось у Веры Антоновны: никто, помимо родной матушки, о Славике не помнит. Это все понятно, мало жил, детей после себя не оставил, все понятно. Испарился, и как не было его никогда. Жива матушка, он вроде бы еще есть, исчезнет она — и следа памяти от него не останется. Это справедливо? Несправедливо. Да, несправедливо, но это так. Значит, только спросить, помнит Наташа Славика или нет. Должна помнить, все-таки первый муж, не сто же их у нее было, первых мужей! И если помнит, тогда Вере Антоновне не так страшно помирать: Наташа на тридцать лет моложе, и после исчезновения Веры Антоновны память о Славике еще много лет будет жить. Ну да, как-то у Веры Антоновны это все очень сложно получалось: вроде того, что пока о человеке хоть кто-то помнит, он как бы не совсем без следа исчез. Да, это сложновато скручивалось.

Князя между тем отпели, все переместились во двор, в могилку опустили красивую вишневую урну, бросили по горсти родной земли и положили красивую плиту. Вечная память, да!

Семья князя медленно пошла к красивой черной машине, и Вера Антоновна сообразила, что вот сейчас люди уедут и она всю оставшуюся жизнь будет маяться от неразгаданной загадки — Наташа приезжала или нет.

Тогда она резво дошла до машины, развернулась и пошла навстречу Наташе. Шла и смотрела ей прямо в глаза. А и пусть незнакомая англичанка удивляется, чего это на меня уставилась русская старушка.

Нет, правда, так-то себе представить, женщина идет с похорон родственника, а встречная старушка ни с того ни с сего сверлит ее глазами. И эта женщина как бы укололась о взгляд Веры Антоновны. Она вздрогнула и остановилась буквально что вкопанная. Наташа, шепотом спросила Вера Антоновна. Да, это я, Вера Антоновна, ответила Наташа.

Ну и что же здесь произошло? Вера Антоновна, видать, не очень-то соображала, где она и что с ней, а только она вдруг обняла бывшую невестку, вернее сказать, прибилась лицом к ее груди и громко разрыдалась — вот что здесь произошло. Наташа, дочка, приговаривала, и она напрочь забыла, что Славик помер из-за этой вот женщины, нет, она помнила только, что Наташу Славик любил так, что не захотел без нее жить, и она безостановочно рыдала.

Нет, чего там, странная картинка: старушка рыдает на груди англичанки, приехавшей хоронить русского князя. Да, а это в центре толпы, и все, понятно, глазеют. Наташа опиралась на руку высокого и строгого мужчины. И он спросил по-иностранному, видать, по-английски, что обозначает подобная сценка, ну да, это он и спросил, потому что кивнул в сторону старушки. Наташа тоже по-иностранному ответила, верно, это мать моего первого мужа, да, так, поди, и ответила, потому что мужчина посмотрел на Веру Антоновну внимательно и с любопытством. Наташа что-то еще сказала, он кивнул и пошел к машине. Это мой муж, сказала Наташа, жена старого князя — его тетка. И дети у тебя есть? Да, два мальчика, десяти и семи лет.

Нет, чего там, Вере Антоновне очень хотелось узнать, как же это Наташе удалось выйти замуж за англичанина, но быстро сообразила, какая уж разница, он ли сюда приезжал и здесь познакомился с Наташей или все было иначе и даже совсем наоборот, это не так и важно, когда у тебя в запасе одна минута. Вот сейчас Наташа сядет в машину и уедет, а Вера Антоновна так и не узнает то, что ей больше всего хотелось узнать.

А помнишь ли ты моего Славика? Да, Вера Антоновна, помню. Наташа немного помолчала, она вроде того что раздумывала, а стоит ли и дальше говорить со своей бывшей свекрухой. Да, помню, заговорила торопливо, и я вам скажу, Вера Антоновна, почему Славик так поступил со мной, он хотел, чтоб без него я никогда не была счастлива, и это ему удалось — я никогда не была счастлива, потому что я чувствую себя так, словно это я его убила, и с этим мне жить всю жизнь.

Прости, доченька, да ведь я тебя и не виню, ну, люди полюбили, потом разлюбили, дело житейское, твоей вины нет, живи спокойно, расти сыновей, но Славика, доченька, вспоминай, и вспоминай без злобы.

Они бегло поцеловались. Наташа побрела к машине, махнула рукой и навсегда умчалась.

А вечером по центральному телевидению показывали похороны князя, и Вера Антоновна снова увидела брата князя, и вдову, и Наташу и подумала с облегчением, хорошо, что сняла грех с Наташиной души. И вдруг пожалела, что не взяла адрес Наташи — можно было бы написать. Все ж таки дочка. А может, и с сыновьями когда бы приехала погостить. Все ж таки родня.

Все понятно, старость — не радость, и восемьдесят лет — это, конечно, старость. Но ведь тут главное, как человек сам на себя смотрит. Если скажет, я старичок, я пережил жену и дочь, я притомился смотреть на окружающую жизнь и улетаю и прошу вас не задерживать меня — это одно.

И совсем другое: да, я — старичок, да, я пережил жену и дочь, но я еще ничего себе, я точно знаю, какое сегодня число и даже, не поверите, какой день недели, так что я еще о-хо-хо, вы, небось, думаете, я вскоре улечу и вам поболее кислорода достанется, но нет, я еще подергаюсь, я буду каждый день бриться, и раз в неделю ездить в городскую баню, чтоб никто не сказал, фу, какой грязный старик, нет, всякий скажет, да, старик, но какой опрятный и мытый.

Хотя чего так широко и неоглядно хватать!

Короче: Александр Иванович Кураев был из тех, кто решил не сдаваться до последнего вдоха-выдоха. Конечно, посмотришь на него и без труда сообразишь: да, старичок, ну, если неподвижное, как бы застывшее лицо и если взгляд какой-то немигающий. И если веки красноватые и вроде бы воспаленные. Про старческое просо на лице и на руках чего говорить — это само собой.

Да, но рост сто восемьдесят пять, и спина прямая, да он при ходьбе еще и гордо вскидывал голову, вот какой у меня рост — сто восемьдесят пять, а спина, заметьте, удивительно прямая.

Всю жизнь Александр Иванович был человеком исключительно умственного труда. Все соседи знали, что он был историком. Причем, видать, не школьным историком, учителя в старости в основном тихо себя ведут, они притомились от детей и от школьного шума, и дай, думают, хоть в старости тихо поживу. А этот — нет. Этот, если что не так, ну, в магазине или с соседями, мог гордо спросить, да вы знаете, кто я такой. Я — историк! Да я был с таким-то вот знаком и с таким-то. Тут смысл простой: вы — тьфу, букашки и даже черви, а я историк, правда, впрямую так не говорил, но намек был каждому понятен.

Какой историк и где и что — непонятно. И я был знаком с таким-то и с таким-то. Нет, уже не уяснить. Все! Ветерок уже нежно травку колышет.

Соседи вот почему так мало знали про старичка — он в доме всего с год и пожил. Так-то у него собственный дом километрах в пяти от Фонарева. И ты не будешь ведь у незнакомого человека спрашивать трудовую книжку, а ну-ка дай, дедуля, полистаю твою трудовую деятельность, да, мы — черви, а ты — историк, а покажи-ка ты, гордый дедуля, что ты за историк, с кем ты там был знаком. Ты хоть академиком будь или даже профессором, но только не базарь с соседями, не затевай разборку, и все будет путем.

Да, а почти всю жизнь прожил в собственном доме. Хороший такой дом, комнаты четыре, с мезонином даже, аккуратный такой домик, он на взгорке и с шоссе хорошо виден. Да, и сад большой.

Ну вот. А лет пятнадцать домик под дачу снимали такие Евстигнеевы. Семья из четырех человек. Всем говорили, старик им как родной. Ну, если живут с весны до осени. И даже иногда зимой наведываются. Евстигнеева пару раз в месяц забегала. Что-нибудь поделает. Что-нибудь прикупит. Или что лишнее от пайков останется. Да и вообще, приятно удостовериться, что дедуля наш еще не перекинулся. В общем, как родные.

Да, родные-то родные, но иной раз перекидываются не только родные, но и чужие. И это жалко. Старичка жалко, это само собой. Но главное — дом пропадет. А ты к нему привык. Ну, если живешь в нем с весны до осени пятнадцать, считай, лет.

Старик живет один, наследников у него нет, перекинется, и дом будет ничей, вернее, всехний, то есть отойдет безразмерной нашей хозяйке. И она всунет туда кого-нибудь из начальничков, мол, начальничек — тоже человек, и он должен хорошо отдыхать. Да, а дом хороший, и есть большой сад. И отдыхать там хорошо. Особенно если на халяву. И это обидно. Они прожили в доме пятнадцать лет, а незнакомый начальничек будет здесь жить на халяву. И фигушки ему и, значит, с маслицем.

И как-то зимой Евстигнеевы подъехали к Александру Ивановичу с толковым предложением. Значит, так, Александр Иванович, вы человек крепкий, проживете, спору нет, до ста лет и даже с лишним, но чего на свете не бывает, когда-нибудь отлетите, а дом накроется, позвольте не уточнять, чем именно. А нам он как родной. Мы бы его купили, но прав таких у нас нет. Если у тебя жилье, кто же позволит тебе купить еще один дом. Но главное в другом: кто ж позволит дом продать. Хорошо, продадите, а где жить собираетесь? В землянке полтора на два? Но рано. Не спешите, просим. Каждому фрукту свой овощ.

Словом, законно купить дом нельзя.

Потому мы подъезжаем к вам с толковым предложением. Оформите нас наследниками и после этого живите до ста лет с лишним. А мы будем спокойны: дом, почти родной, не уплывет в чужие руки.

Но это лишь часть нашего предложения, Александр Иванович. А вот и продолжение. Возьмем круглый срок — десять лет. Вы с нас берете за сезон столько-то. А мы вам разом дадим за десять лет, то есть десять раз по столько-то. Понимаем, дом хороший и дорогой, он стоит в десять раз дороже, чем десять раз по столько-то, но, согласитесь, и десять раз по столько-то — денежки, и вы их получите только за то, что оформите нас своими наследниками.

Но и это не конец предложения, с которым мы к вам подъезжаем. А вот и конец. Зимой вам здесь трудно жить — дрова запаси, еду сготовь. Да и возраст. Так вот, осенью вы переберетесь к нам, мы выделим отдельную комнату, и будете себе поживать на всем готовеньком. Ну, как в любой семье, сколько-то будете давать на еду. С весны до осени будете жить в своем законном доме, а в холодное время у нас. Да, хрущоба, с этим никто не поспорит, но теплая хрущоба, и в трехкомнатной квартире у вас, значит, будет отдельная комната. Не понравится, что же, в любой момент вернетесь в законный дом.

Толковое предложение? А как же! Зиму кантоваться в теплой квартире да еще с ходу получить десять раз по столько-то. И Александр Иванович согласился.

Но не сразу, понятно. Он малость повозбухал, мол, мне, понимаешь, надо, чтоб все было законно, я, понимаешь, историк, мне чтоб без взяток и коррупции, которая пронизала все наше общество как сверху донизу, так и снизу доверху. Его успокоили: люди и живем среди людей, завтра же на машине подгоним нотариуса, и он все оформит так, что ни один комар носа не подточит.

Позже Александр Иванович признавался соседке Валентине Дмитриевне, почему согласился (но это уже в новом доме, в хрущобе, — там соседка жила, Валентина Дмитриевна, подъездная такая хлопотунья, энергия у женщины клокочет, то на лесопосадки перед домом всех созывает, то взымает деньги на дверь с кодовым замком, значит, хлопотунья, ну и Александра Ивановича опекала), так вот, он согласился на переезд только из любви к телевизору.

Да, именно что к телевизору. Нет, такого не было, что человек с утра приклеится к экрану и замрет до вечера. Нет, Александр Иванович ведь человек культурный. Ну, если историк. К примеру, с утра он должен газеты почитать. Вернее, проработать. Читал он газеты с карандашом в руках. Если с чем был согласен, подчеркивал красным карандашом, с чем не согласен, чем возмущался как человек, гражданин и историк, — зеленым. Важные материалы вырезал и распределял их по темам, по разным папочкам. Да, историк. А ведь надо еще и по магазинам тыркаться, и по дому вертеться.

Так что приткнуться к телику и торчать с утра до вечера — так не получалось. Хотя, конечно, телик любил. Одни передачи любил больше, другие меньше — все понятно. Но была одна передача, которую Александр Иванович не пропустил ни разу. И день, когда шла эта передача, был для Александра Ивановича праздником. Нетерпеливо посматривал на часы — осталось четыре часа, три, два, один. Пуск!

Называлась передача «Ритмическая гимнастика». Тут вот как получалось: «Международная панорама», «Круглый стол», информационные программы — это для умственного труда, а «Ритмическая гимнастика» — для личной жизни. Ну, если человек даже и старенький, должна быть у него личная жизнь? Должна.

Как же это объяснить, чтоб не показалось, что старичок — того, с некоторым приветом, что у него перетрудился черепной коробец? Словом, так. На экране пять девушек, вот их-то Александр Иванович и считал своей семьей. Да, может сложиться впечатление, что у старика крыша поехала, но это не так — крыша была очень даже на месте. А чего тут такого! У всех нормальная семья, а у Александра Ивановича телевизионная. Чего такого?

И он каждой девушке дал имя. Эта, к примеру, Наташа, а эта Полина, эта Вера, эта Надя, а вот и их руководитель, скажем, Анна.

Такого не было, чтоб человек сел на диванчик и наблюдал, что там поделывают его девушки. Такого не было! Ведь семья, и должен быть живой разговор, ну, скажем, человеческое общение. И как человек опытный Александр Иванович то поощрял девушек, к примеру, хорошо, Вера, только руками веди более плавно, помни, у тебя очень красивые руки, то укорял, что это ты, Полина, сегодня не собрана, у тебя большой талант, голубушка, и нельзя обращаться с ним легкомысленно. Как-нибудь вот так.

И что характерно, девушки были не только хороши, но и великолепно воспитаны — они никогда не возражали Александру Ивановичу, не спорили с ним. И это выгодно отличало их от настоящей семьи. Ни одна из них ни разу не возникла, мол, этот старый придурок заедает мою жизнь, и что я в жизни видела перед собой — печь прожорливую да старого папашу, нет, девушки были прекрасно воспитаны, и он их любил. Можно даже представить, что любил он их больше, чем прежнюю свою семью. Такое очень даже может быть.

Да, а телик был маленький, старый и нецветной. А что я вообще теряю, сговорившись с Евстигнеевыми? Да ничего я не теряю. Денежки они дадут вперед, и я их вбухаю в большой цветной телевизор. Тем более как участник ВОВ я стою на очереди, и она вот-вот должна подойти. И с новым телевизором пойдет иная жизнь, не черно-белая, но многокрасочная.

И он согласился.

На следующий день Евстигнеевы подогнали нужного человечка — нотариуса там или юриста, кого нужно, того и подогнали, — и оформили все самым законным образом.

И что удивительно, денежки вручили буквально сразу и все. И еще повезло: через две недели пришла открытка из магазина, вас как участника ВОВ поджидает телевизор, вот все уверяют, что мы абсолютно со всеми жульничаем, но с вами, участниками ВОВ, мы, сами видите, честны до предела.

Словом, в один замечательный весенний день Александр Иванович купил телевизор. И когда приехал мастер и все отладил, Александр Иванович буквально ахнул. Одно дело старенький и нецветной телевизор, маленький, что кукиш, и другое дело — огромный и цветной. Да, другая жизнь, и все совсем иное. Или ты наблюдаешь жизнь в узкую щелочку, или ты ее наблюдаешь, распахнув окно в сад. Да, ты распахнул окно, а в саду разливается весна — яблоньки цветут, цветы распускаются, птички поют. Есть разница?

Трудно ли представить, с каким нетерпением поджидал Александр Иванович любимую передачу, как радовался он, узнав, к примеру, что у Полины голубые глаза или что волосы у Анны огненно-рыжие. Да, прежде ты думал, что они черные, но на самом-то деле, оказывается, огненно-рыжие и полыхают, и это уже совсем другой человек, совсем иной характер. Слепец, совсем слепец! Представить себе, у Веры на правой щеке маленькая родинка, и от этого лицо становится еще трогательнее.

Да, когда жизнь из маленькой и одноцветной становится огромной и многокрасочной, это всегда радует и даже потрясает. Ну, вроде того, что близорукий человек долгие годы смотрит на небо и видит там место пустое, а тут впервые в жизни подберут ему очки: ба! да какие звезды, какие закруты на небе, какие туманности Андромеды. Потрясает? Это конечно.

Да, а какие маечки у девушек, какие трусики, какие тапочки — ой-е-ей!

Что эти девушки стали Александру Ивановичу еще ближе, еще дороже — это все ясно. Он счастливо и весело прожил весну и лето. Когда у человека есть не только умственный труд, но и красивая, дружная семья, старость течет повеселее. Это, конечно, так.

И что удивительно, Евстигнеевы не обманули и осенью забрали старика к себе. Как и обещали, выделили отдельную комнату. Туда и поставил Александр Иванович свой телевизор. Все понятно, общие передачи он мог смотреть со всеми вместе, но «Ритмическую гимнастику» только в своей комнате. Личная жизнь потому и личная, что проживать ее надо лично.

Ни разу не пожаловался Александр Иванович на Евстигнеевых, мол, обдирают его, что липку, и морят голодом. Этого, выходит, не было. Ну, старичок — член семьи, он наш дедуля.

Сколько-то из пенсии Александр Иванович оставлял себе, но основное отдавал Евстигнеевым. В самом деле, не солить же деньги, тем более хоронить его будут именно что Евстигнеевы. Прихваливая свою жизнь Валентине Дмитриевне, подъездной, значит, хлопотунье, он уверял, что живет как при коммунизме. Ну да, есть крыша над головой, сыт, ничего делать не надо и хорошо с развлечениями. Он рассказал Валентине Дмитриевне и о своей прошлой жизни: жену схоронил двадцать лет назад, а дочь — шесть лет назад. Дочь была безмужняя, у нее с ранних лет прыгало давление, вот и умерла пятидесяти двух лет от парализации всего организма. С отцом жила недружно, нет, она постоянно указывала, что загубила жизнь на старого придурка.

Новая жизнь, значит, Александру Ивановичу нравилась. Все понятно, не надо дергаться по хозяйству, не надо раз в неделю по морозу ездить в баню, а хоть каждый день лежи в горячей ванне. Ну да, как при коммунизме. И можно хоть весь день смотреть свой цветной телевизор.

В эти месяцы девушки, как никогда, были красивы и ловки. И если прежде Александр Иванович мог сделать им замечание, вот ты, Полинушка, сегодня небрежна, как бы выпадаешь из коллектива, а ты, Верочка, похоже, сегодня не выспалась, небось, ходила с другом в ресторан или на танцы, на какие-нибудь буги-вуги, нет, дорогие мои, нельзя вести себя столь легкомысленно, следует помнить, ваше умение — достояние всех, так старайтесь, умелицы, не подводить своего старого друга; если прежде, значит, Александр Иванович мог упрекнуть своих девушек, то в эти месяцы они были буквально безупречны.

Да, счастливые месяцы. Никаких разногласий, никаких споров, и счастлив человек, у которого дружная семья, это даже и позавидовать можно: надежный тыл жизни, надежная защита от разных там пертрубаций.

Счастье в эти месяцы было таким полным, что иной раз Александру Ивановичу даже и грустно становилось. Ну да, человек долгие годы идет к вершине жизни, наконец дошел, вот бы задержаться, сколько-нибудь пожить бы на вершине, но нет. Но нет! Сразу начинается спуск, и что характерно, все вниз да вниз, и вот уже летишь и летишь, и не за что уцепиться, и летишь буквально до последней остановки.

Да, иной раз мог Александр Иванович охватить свою жизнь абсолютно невероятно. Ну, историк же. Да, Историк.

Ближе к весне стало появляться предчувствие: тут что-то не так, не может человек быть счастливым долгое время, ну, не может, и, значит, что-то должно произойти. Мне не надо никаких перемен, а надо мне, чтоб жизнь, какая она есть сейчас, текла до самого последнего конца.

Но так не бывает.

Однажды Александр Иванович включил телевизор в ожидании любимой передачи. Небось, даже и ладони радостно потер — вот сейчас будут, значит, минуты верного свидания. Вот заставка. А вот и дорогие девушки. Но тут он завопил: «Да что такое!» В телике происходило форменное безобразие: точную и стройную Наташу заменили какой-то новенькой тощей девушкой, и она старательно улыбалась, чтобы понравиться Александру Ивановичу, но он возненавидел ее. Делать ей здесь нечего, она старательная, она подлизывается к нему и к Анне, но это чужой человек, и Александр Иванович никогда не примет ее в свою семью, нет, никогда.

И он горевал, что и понятно: много лет была постоянная дружная семья, и вдруг кто-то из этой семьи исчез. Небось, загорюешь.

Он был так огорчен, что пожаловался соседке Валентине Дмитриевне на телевизионное начальство, вот взяли и выкинули человека, а ведь без него кто-то горюет. Да, а у Валентины Дмитриевны некоторое количество масла в голове имелось, и хоть впервые слушала про телевизионную семью Александра Ивановича, она от изумления не уронила челюсти в весеннюю землю, не стала говорить, вам не к теленачальству обращаться надо, а к дяде доктору из дурдома, нет, она все усекла, мол, ничего, ушла Наташа, пришла другая, суровый закон жизни, вы дайте новенькой имя, привыкнете к ней, и она точнехонько заменит Наташу.

Но это соображение Александр Иванович отмел как абсолютно недостойное: никто никого заменить не может, он привык именно к Наташе, и в его возрасте, знаете, поздновато менять привычки.

Да, но он хоть и старик, но ведь мужчина, а мужчина не может вот так сразу смириться и поднять лапки кверху — все! я спекся! — нет, мы еще побарахтаемся, и он что-то там уговаривал девушек, ничего, уход Наташи — досадная случайность, и всякое в жизни бывает, может, она вышла замуж, и муж запретил ей показываться в трусах и майке перед миллионами телезрителей, ничего, жизнь, как в песне поется, кончается не завтра, так и сплотим ряды, девушки, старайтесь за ушедшую подругу. Нежнее веди рукой, Полина, не скупись на улыбку! Тверже руководство, Анна, от твоего лидерства зависят устои и прочность семьи.

Но затем исчезла еще одна девушка, Вера, что ли, и это была непереносимая потеря, потому что получалось, уход Наташи — не случайность, но начавшийся распад семьи.

Горе? Да. И можно спросить: ну почему так рано, почему все лучшее кончается распадом? Горе какое.

В апреле Евстигнеевы сказали Александру Ивановичу, что на майские праздники нужно переезжать на дачу. Александр Иванович внес предложение, а что если летом я побуду здесь. Евстигнеева согласилась, я буду забегать сюда, готовить вам пищу, попрошу Валентину Дмитриевну присмотреть за вами.

Все понятно, весь дом будет в их распоряжении, и хоть летом отдохнут от старика. Александр же Иванович не хотел переезжать по простой причине: если пошел распад, тяжелые дни нужно перенести без женского пригляда и детского визга. Разлуку с любимыми девушками следовало перенести достойно. Да, пришло время развязки, когда исчезают самые дорогие люди. Теперь ты включаешь телевизор с тревогой — в любой день может еще кто-то испариться. Так что у Александра Ивановича начало слишком уж резво колотиться сердце и запрыгало давление.

Особенно боялся он исчезновения Полины, самой любимой своей девушки. Он все время бормотал, вот кому может помешать эта красавица с нежной улыбкой, и вы скажите, ну вот почему приходится терять лучших друзей.

А Полина была в те дни как-то особенно легка, и она посылала Александру Ивановичу очень нежные улыбки. Да, она не знала своей судьбы, но Александр Иванович все понимал наперед: время распада остановить невозможно.

И когда однажды Полина исчезла, Александр Иванович безнадежно понял, что сопротивляться бесполезно.

Он был так подавлен, что не заметил, как пропала еще одна девушка — Надя, что ли. А только при следующей встрече он обнаружил, что от прежней его семьи осталась одна Анна. Новые неумехи были нелепы в его комнате, и он не прощал им ни одного неверного движения.

Правда, была все же легонькая зацепочка, маленькое утешеньице — Анна оставалась лидером. И Александр Иванович цеплялся за это утешеньице, он уговаривал Анну держаться как можно дольше: покуда в мире есть прежний лидер, сохраняется твердость и порядок. И даже маячило что-то такое смутная надежда, со временем новые девушки примут порядок Анны и тогда, всякое бывает, Александр Иванович, глядишь, признает их своей семьей. Смена лидера — это конец, это смерть.

Анна держалась. Она осталась одна в чужом окружении, но не сдавалась. Вот так! Браво, Анна!

Но он хорошо видел, как интригуют эти выскочки, выдвигая нового — своего! — лидера, вот эту к примеру, вертлявую блондиночку с ласковой улыбкой. Железная ты моя птичка, улыбка у тебя ласковая, а глаза жесткие, неуступчивые, понимаю, уговариваешь своих подруг потерпеть Анну, считаешь, небось, дни ее сочтены. Никаких эксцессов, товарищи, только преемственность поколений, только законная смена руководства, так, да?

Но держись, Анна, не сдавайся, покуда в мире есть лидер, жизнь продолжается. Новый лидер — новые порядки, а у меня нет сил на новый порядок, и вы посмотрите, Валентина Дмитриевна, вы очень кстати пришли, вы посмотрите, Железная Птичка все ближе и ближе смещается к центру, и девочки смотрят уже не на Анну, а на эту выскочку.

Я вам так скажу, когда уйдет Анна, меня уже ничто не будет связывать с окружающей жизнью.

И что характерно, предчувствие не обмануло Александра Ивановича. В тот день, когда исчезла Анна и начала командовать Железная Птичка, он лег на кровать и уснул. И больше не просыпался.

Нет, правда, чего только на свете не бывает. На свете буквально все бывает. К примеру, жена взяла, да и продала своего мужа. И не просто мужа, а исключительно законного супруга. И не в каком-нибудь мрачном, к примеру, двенадцатом веке, но в наш текущий момент. И не где-нибудь в Африке-Азии, но в родном Фонареве.

Правда, не на сторону продала, а близкому, даже ближайшему человеку — сестренке. Нет, не родной сестренке, а двоюродной. Но все равно ближайшему человеку.

Тут такой долгий расклад. Валя и Сергей — муж и жена. Буквально что лебедь и лебедушка. В том смысле, что он любил ее с детства — учились в одном классе. Валя была очень красивой девочкой, главное, она знала, что красивая, да так, видать, в ее понимании навсегда и осталось — что там в мире ни случись, а я очень красивая девочка. И Сергей за ней ходил, что хвостик, или, красиво говоря, что тень. Как Валя к нему относилась, сказать трудно, а с Сергеем все было ясно — тень она и есть тень. Навсегда. Так, во всяком случае, считала Валя.

Ладно, дело давнее. К тому времени, о котором идет речь, они уже пятнадцать лет были женаты. Двухкомнатная квартира. Двенадцатилетняя дочь Марина. Да, а Марина ходила в две школы, это важно, простую и музыкальную.

Теперь работа. Валя была массажисткой в поликлинике, а Сергей инженером в закрытом КБ. Простым инженером или средним — сказать трудно, но не начальником — это точно.

Да, Валя красивая, и хорошо это знает, а Сергей — ее тень, и тоже хорошо это знает. Такая позиция в их жизни и сохранилась. Нет, ни в коем случае нельзя думать, что Валя — конь какой-нибудь и Сергея ни на вот столько не ценила, нет. Но глава семьи — Валя, и решающее слово всегда за ней. Да потюкивала мужа: понапористей надо быть и работать не только что головой, но и локтями, а то ты у меня больно мягкий, если иметь в виду характер. Валя, понятно, имела в виду характер.

Жили они, как водится, от получки до получки, но купили и цветной телик, и стиральную машину с каким-то хитрым устройством. Когда получили квартиру, обставили ее, а Сергей даже умудрился библиотечку некоторую собрать. Да, а Марина училась в музыкальной школе, так что у них даже пианино было. То есть, получается, жили. За счет чего? А Сергей постоянно по командировкам мотался, куда-то в Азию, куда-то на Кавказ, там на всем и экономил.

Значит, так. У человека постоянная работа, любимая жена и любимая дочь. Что еще надо? Вот беда — человек не волен сказать себе: хочу таким манером и остаточную жизнь прожить. Нет, сказать-то он может что хочет, но получится ли — вопрос другой.

У Сергея не получилось. Нам теперь не до жиру, нам ни к чему командировки в Азию и на Кавказ, в общем, КБ начали сокращать, а тем, кого оставили, платили смешные копеечки. Ну, это всем известно, люди, кто как мог, начали искать себе водичку для плаванья и для ловли рыбки уже в новых условиях. Сергей же остался в прежних условиях: это ничего, это временно, мой инженерский опыт еще понадобится, быть того не может, чтоб страна осталась как без науки, так и без инженерского опыта.

Все понятно, жить стало плоховато, то есть на еду хватало, и покуда надеялись, что эти новые времена на короткий срок, как-то терпели. А когда поняли, что новые времена надолго, если не навсегда, малость приуныли. Ну, в том смысле, что Валя чаще и чаще начала говорить, что пора бы уже вертеться по-другому. Вон сосед, сопливый и хулиганистый, на чем-то себе иномарку сделал, и тот вон тоже что-то провернул и покупает магазин. И каждый вечер подобные разговоры.

А Сергей только виновато улыбнулся. Ну да, женился на красивой женщине, а обеспечить ее не смог. А как же, и будешь ходить ты вся золотом шитая, спать на лебяжьем пуху. Не получилось прежде, а сейчас и вовсе не о том речь. Да мужик он или нет, законно спросить. Может, ему и текущего момента хватает — любимая жена, любимая дочь, и при таком положении любые трудные времена можно пережить.

Совсем другое дело Валя. Все, кого мы в классе, вспомни, замарашками считали, повылезали. У той шуба, у той машина. Уж как там химичат их мужья, вопрос другой, это сейчас никого не интересует. А ты? В общем, долбала она Сергея ежевечерне. А он лишь виновато улыбался, ну что мне теперь — удавиться? А ты думай и ищи, ну почему я работаю не только в поликлинике, но и по домам массаж делаю, а ты не вертишься? Ну, потерпи, Валя, мы вон колдоговор заключили, дела еще пойдут, это же не сразу, ты потерпи. Но терпения-то как раз и не было.

Вот такой расклад в семье.

Теперь двоюродная сестра Вали Надя. Да, двоюродные сестры, но ближайшие люди. Неразлучные подруги с самого детства. Правда, Надя на четыре года старше. И с самого детства считается, что она некрасивая. То есть там такое сочетание: большой рот, маленький нос и высокий лоб. Правда, стройная женщина и очень модно одевается. Похоже, так: с детства считалась некрасивой и поверила — да, я некрасивая и потому должна следить за собой — не разъедаться и поспевать за модой. Валя может себе позволить малость расплыться и плевать на моду, а я нет. Замуж так ни разу и не сходила. Был ли у нее кто постоянный, сказать трудно, но что замуж ни разу не сходила — точно. А иначе, пожалуй, и не было бы этой истории. Почти молодая женщина, а стала начальницей в РСУ.

Нет, конечно, не сразу после института стала начальницей, постепенно. Значит, толковая и хваткая, если стала начальницей, где одни мужики. У нее двухкомнатная квартира, где есть буквально все. И машина «Жигули».

К тому же проворная женщина: как почувствовала, что казенные строительные дела ап-чхи и на отлете, отпочковалась от РСУ и устроила свой собственный строительный кооператив. Была довольна — дела идут хорошо. Подробности про свои заработки не рассказывала, чтоб не огорчать Валю. Это дальние люди должны нам завидовать, а ближних зачем же расстраивать? Ее родная мать — тетя Вали — померла десять лет назад, Надя жила одна, и Валя с Сергеем и были ее родной семьей. До какой степени? У Нади участок с домиком и двенадцатью сотками, так это общая дача, сообща там летом живут и трудятся, сообща пользуются урожаем. Даже Надина машина «Жигули» считалась как бы общей: у Сергея были права и доверенность.

Каждый вечер Надя заходила в гости. Или Валя к ней. А если заняты, по телефону переговаривались — это обязательно. Дни рождения, праздники, выходные — это все вместе.

Такой расклад. Такая дружная семья. Двоюродные сестры и неразлучные подруги. Даже на удивление. Да, а Валя пилила своего мужа и при Наде — общая же семья. Педагогично. И однажды она чего-то особенно завелась. Ну, к примеру, думали, что новые времена на полгода-год, потому все проедали, ничего себе не покупая, не поверишь, сестренка, я даже колготок не покупаю, старые чиню. Да, но ведь зима придет, а Марина из пальто выросла, к тому же и ей, и мне нужны новые сапоги, у Сергея тоже сапоги на соплях держатся, но это ладно, я галоши куплю, пусть надевает на сапоги (это шутка), а также мы задолжали в музыкальной школе, там цены вздернули ой-е-ей! А этот (имелся в виду Сергей) все надеждами живет, приносит копейки (да и те задерживают) и ничего не может придумать. Я верчусь, а он сидит и улыбается. А тот, и правда, сидел и виновато улыбался.

Но однажды не вытерпел, как вскочит со стула да как заорет, заколебала ты меня, задолбала, все, не могу больше терпеть, ну, не умею я торговать, не умею из пустоты миллионы извлекать, я умею только то, чему меня учили — малость головой кумекать, а это сейчас ни на хрен, ну что ты хочешь, чтоб я задавился? Я задавлюсь.

А ты не кричи, кричать каждый умеет. Нет, правда, Надя, что это за муж, который сам себя прокормить не может (он тогда такую зарплату приносил, что, и верно, не мог самого себя прокормить). Взял бы его кто, с удовольствием бы отдала. Но никто не берет.

Тут-то Надя и сказала с улыбкой: а отдай его мне. Да, именно с улыбкой, мол, она шутит. Но и защищает Сергея, как же никому не нужен, мне, например, нужен. Шутка.

Ну и бери, щедро бросает Валя. И возьму, уже серьезно подтвердила Надя. А тот сидит и молчит. Но мрачный. Сними трутня с шеи, прошу. Снимаю, сестренка. Беру его, но не подселенцем, сестренка, а мужем. Причем законным. Я ведь ни разу не была замужем, и это трудно, интересно хоть раз сходить. Но через загс. Пройдут тяжелые времена — верну обратно.

А тот сидит молча. Но мрачный.

Ты, конечно, шутишь и не возьмешь. Нет, я не шучу и возьму. Зарплату он будет отдавать тебе, а жить мы будем на мои заработки. А ты, Валя, ничего не должна терять, потому я куплю Марине пальто и сапоги, и тебе сапоги, и за год вперед заплачу за музыкальную школу. Мне важно хоть раз сходить замуж, и ты поступаешь как настоящая сестра, отдавая самое дорогое. И я тебе за это подарю любимую шубу. Каракулевую? Нет, новую, из ламы.

Вы что, бабы, одурели, изумленно спросил Сергей. А почему? Я с тобой натерпелась, сестренка хочет выручить меня в трудную минуту, она снимает с моей шеи булыжник, и я ей за это благодарна. Но только вы без глупостей. Она имела в виду близкие отношения между мужем и женой. Надя удивленно посмотрела на нее: мол, обещать-то можно что угодно, но ведь это тайна меж людьми. Как ты это проверишь? Ведь не мыло — не изотрется.

Ну что ж, Сережа, пойдем? Он впервые посмотрел на жену прямо-таки с ненавистью, а та — иди-иди, завтра прибежишь обратно. Много раз ночевали там и раньше, один раз переночуешь без жены.

Решительно рубанул воздух рукой, мол, где наша не пропадала, пошли, Надя, моя новая жена, вот только возьму зубную щетку, бритву и тапочки. Тапочки не нужно — на месте твои постоянные. И ушли.

Дальше так. Они долго и молча пили чай на кухне. Нет, умная женщина, никаких тебе хи-хи да ха-ха, нет. Долгое и, даже сказать, напряженное молчание. А ведь я это серьезно, наконец сказала Надя. Я это знаю. Я не могла больше видеть, как сестра унижает тебя. Я знаю. А знаешь ли ты, Сергей, как-то вдруг и отчаянно сказала Надя, что все эти годы я тебя любила. Я догадывался, Надя, и все эти годы ценил тебя и уважал, и благодарен, что ты сейчас меня выручила. Я постараюсь быть хорошим мужем. Хоть ты меня и купила. Ты считаешь, не надо платить за тебя? Нет, отдай все, что обещала, и пусть подавится. Я ее ненавижу. Она одна этого не понимает. Все считает себя пятнадцатилетней красавицей, но люблю я только Марину. Мы остаемся одной семьей, ты сменил жену, а не дочь.

Примерно такой был у них разговор. Тут важно, что Надя — душевная женщина, много лет любила мужа сестры, но никак этого не обозначала.

Что поразило Сергея в этот вечер? Нежность — вот что его поразило. Тут так. Даже и поверить трудно по нынешним временам, но он не знал другой женщины, помимо законной супруги. И оказывается, когда тебя любят, когда хотят, чтобы тебе было хорошо, это совсем другое дело, чем когда ты чего-то там выпрашиваешь, да я не в настроении, я сегодня устала, и я спать хочу, и сдается на уговоры, словно бы милостыню подает, только ты побыстрее, нет, правда, я устала, в том духе, что вам, мужикам, только одно и надо, а женщине две смены стоять — на работе и на кухне.

Ладно. На следующий день снова собираются вместе. Одна ведь семья. Ну что, не передумали, ехидно спрашивает Валя. Нет, не передумали. В субботу идем покупать тебе и Марине сапоги. Шубу подарю после вашего развода. И все как договаривались. Да, а как мы Марине объясним? А скажем, что у Нади нервный срыв, она боится мафию и не может спать в квартире одна, ее надо охранять. Вот папа и выручает. Ловко придумано, она поверит.

Да, но сразу договоримся, вы уж без детей, сказала Валя. То есть она удочку забрасывала, клюнул ли ее муж на некрасивую сестру законной покуда красавицы супруги. Надя ответила серьезно: штука не в том, чтобы родить, штука в том, чтобы успеть на ноги поставить, и в сорок заводить детей поздно. То есть она не стала говорить, да что ты, сестренка, детки ведь не из воздуха берутся, а как-то иначе. То есть выясняла, сглотнет ли Валя, что они слишком буквально сыграли роли мужа и жены. Валя сглотнула.

Дальше так. В самые малые законные сроки Валя с Сергеем развелись — и посидели по этому поводу, а потом Надя с Сергеем расписались — и тоже посидели. Всем, значит, хорошо: новая семья, а ничего не изменилось, просто человек из одного дома перешел в другой.

Зарплату Сергей отдавал Вале до копеечки, Надя рассчиталась с сестренкой, как договаривались. И была счастлива с мужем — это всякому бросалось в глаза. Ну, ведь все понятно, если у женщины глаза сияют. Она не только что похорошела, но чуть ли не красавицей стала.

И у Сергея глаза изменились: то они были унылыми и даже тусклыми, а тут в них что-то такое изумленное: он, оказывается, кому-то нужен, дорог и даже, подумать только, бесценен.

И главное — Вале хорошо, малость отдохнет от захребетника-мужа. К тому же тряпочки кое-какие купила. И ежедневно носит шубу из ламы. Ну да, красивая женщина в красивой шубе.

А Марина? А чего — папа почти каждый вечер дома. А что он стережет тетеньку, так это долг родственника-мужчины. Ну, верила она в это или нет, но не взбрыкивала — это главное.

Дальше так. Однажды Надя говорит своему мужу: у меня дело расширяется, сейчас никому нельзя верить, я тащу все одна. Помоги, прошу, мне нужен технический директор, а со стороны брать опасно. Да я не справляюсь. А я убеждена, что справишься. Будешь работать с заказчиками. У тебя большое преимущество перед новыми людьми — честные глаза. У новых же людей такие глаза, что казенные люди невольно поджимают ноги — боятся, что новый человек прямо сейчас, на ходу, будет подметки рвать. Помоги.

Короче говоря, Сергей попробовал и справился. И зарплату стал получать, понятно, не сравнимую с прежней. Ну, Вале и Марине, соответственно, стал давать побольше. То есть опять же всем хорошо.

И, надо сказать, за полгода, что ли, человек на глазах изменился. Не в том даже дело, что приоделся, это само с собой. Уверенность в себе появилась — вот что. Сергей стал человеком, который знает себе цену. Был унылым и затюканным человеко-инженером, которым даже супруга помыкала, а стал деловым человеком и любимым мужем. И за новое свое состояние держался, а как же.

О Наде все уже сказано — любящая жена, и все, и молчок. Уже и не надеялась на личное счастье, не знала, что это такое. А теперь знаю — оно оглушительное.

Теперь Валя. Прошло сколько-то времени, и она почувствовала, что отдохнула от мужа-захребетника. И то ли природа лезет в окно, когда ты ее гонишь в дверь, то ли захотела испытать, а что ж это такое — деловой человек, а только однажды, когда Сергей пришел без Нади, а Марина была на музыке, она стала намекать, а не вспомнить ли нам, что некогда мы были мужем и женой, со всеми вытекающими отсюда приятностями. Ну, видать, не так впрямую, видать, платье новое надела и стала нежно щебетать, не в этом дело.

А дело в том, что Сергей уклонился от бывших обязанностей. Мол, устал, мол, Марина может прийти. То есть отговаривался он точнехонько так, как отговаривалась Валя в прежние долгие годы.

В другой раз Валя снова намекает, не уклоняйся от почетного долга каждого мужчины, а Сергей почетности долга не чувствует и как раз уклоняется. Да ты чего, наконец не выдерживает Валя, ты чего дурочку-то валяешь? Мог Сергей сказать, да на хрена мне прежнее скудное жилище, если у меня теперь уютный родной дом? Не мог. А сказал он, что так устроен, что не может изменять законной жене. Тебе не изменял и Наде не буду.

Да, но ведь я живой человек и не могу совсем одна жить. Ну, полгода, год, но не всю же оставшуюся жизнь. А с временными людьми дела я иметь не могу. Да и не хочу. Хотя их навалом, и они предлагаются. Ну да, она же красивая женщина, хоть малость уже и поплывшая. И если я заведу человека, то постоянного, законного и в расписанном со мной состоянии. И у Марины появится отчим.

То есть, оказывается, умная женщина, знала, где у мужа в сердце самая болезненная точечка. А вот как раз Марина. Новый муж Вали — это бы ладно, но ведь одномоментно он окажется и отчимом Марины. И это при живом и почти ежедневном отце. Ну, если хороший человек — туда-сюда, а ну как же окажется мерзавцем, что очень даже возможно. Риск в таком деле исключен. Если, понятно, дочку любишь.

И Сергей, а куда он денется, уступил. Раз в неделю, к примеру, в пятницу, когда у Марины музыкальная школа, он забегал к Вале, чтоб по-быстрому исполнить мужской долг. Правда, по-быстрому не всегда и удавалось. А потому, что теперь Валю тянуло малость понежничать. И это даже удивительно: когда был твой без остатка, как говорится, мой и только мой, две ноздри, два уха, она не очень-то и нежничала, а теперь, когда он чужой, отчего же и нет. Когда Сергей был всегда под рукой и существом неприметным — это одно. А теперь он чужой муж и твой, красиво говоря, любовник, и под рукой не всегда, но лишь раз в неделю, и то на два часика, их-то, два часика, следует использовать на все сто.

А может, имело значение, что человек профессию сменил? То он был человеко-инженер, а стал человеко-бизнесмен. А бизнесмен — это сейчас престижно. К тому дает хорошие деньги. И ведь надо совесть иметь: за такие денежки человек вправе рассчитывать как на нежность, так и на ласку.

Знала ли Надя, что Сергей снова вынужден встречаться с Валей? Однозначно! Он ведь советовался с ней, так, мол, и так, отчимом грозит. Ладно, уступи, тут ничего не поделаешь, она все равно не оставит нас в покое. У нее глаза завидущие, не может она допустить, чтоб кто-то был счастлив. Особенно из ближних людей.

Да, а Валя все более и более к бывшему мужу располагалась. Так не хочется, чтоб ты уходил, так вроде того, что время быстро пролетает. Короче: начала она намекать, что пора бы уже к прежней жене возвращаться, и мы заживем, как раньше, и Надя будет к нам в гости приходить, но уже, понятно, исключительно в качестве моей сестры и ближайшей подруги. В крайнем случае при твоих-то нынешних заработках мы ей можем и вернуть, что она нам подарила. С работы ведь она тебя не турнет — она сама говорила, что ты хорошо работаешь, и Надя себе не враг.

Но нет, этого не будет. Мы любим друг друга, и я от нее не уйду. Я тоже себе не враг. Пятнадцать лет прожил с тобой, вот теперь столько же проживу с ней. Это, понятно, шутка.

Насчет пятнадцати лет, конечно, шутка. А насчет любим друг друга — нет, не шутка. Надя и Сергей были именно что счастливы. На работе вместе, дома вместе, а друг другу не надоели, а глаза сияют, что у молодоженов, — это что же такое? А это любовь — вот что это такое. И, поди, в таком состоянии человек согласен не только пятнадцать лет прожить, но и до самой последней минуты, и в эту последнюю минуту, надеется, в голове успеет мелькнуть — повезло, спасибо.

Но нет. Валя была не какая-нибудь простушка, и сдаваться она не собиралась. Знала безотказное средство, которое вернет мужа, — а надо завести ребеночка. Однако молчок, ничего не говорила Сергею о своих намерениях, и он узнал, что его ждет, когда Валя безвозвратно округлилась. Дура я была, какая дура, ты ведь всю жизнь хотел сыночка, а я не соглашалась, но вот теперь будет маленький, и, знаю, именно сыночек. Это известие было для Сергея и радостью, и горем. Ну да, если долгие годы уговаривал завести сыночка. Это, значит, радость.

А горе? Когда он рассказала Наде о ближайших Валиных планах, она словно бы окаменела от горя. Потому что ей враз стало понятно: Сергей не допустит, чтоб сын рос без отца, и он вернется к прежней жене, чтоб растить сына. Ты такой, и я тебя за это люблю. А она подлая, не может выносить чужое счастье. И Надя горько разревелась. Это как раз понятно: когда теряешь счастье и любовь и с этим смиряешься, небось, разревешься. А Сергей — нет, он не ревел, он как-то враз и безнадежно понял, что счастливым ему уже не быть никогда.

А дальше что? Дальше раскрутка пошла в обратную сторону. Развелся с Надей, расписался с Валей. Поспел вовремя, за два месяца до рождения сына. Да, именно сына, как Валя и обещала. Не обманщица какая-нибудь.

Дальше все выполняли принятое решение.

Валя: ни с кем я тебя больше делить не буду, это плохой пример детям. Непедагогично. Работать, конечно, будешь у Нади, но теперь уже без глупостей. Узнаю — выгоню. Теперь-то она могла и угрожать, поскольку Сергей не то слово любил, он обожал сына.

Надя: работаем вместе, но не встречаемся. Короткие встречи меня уже не устроят, я тебя люблю и всегда буду любить, но я должна быть с тобой целиком, без остатка. Иначе уже не получится. А с сестрой я расстаюсь — уж очень она подлая. Она разбила мое сердце. Нет, правда, вот именно так и сказала: она разбила мое сердце.

Теперь Сергей. Он каждый вечер гуляет с сыном и непременно провозит коляску мимо дома Нади. Посмотрю на окна, за которыми я был счастлив, и сердце мое так и течет, так и тает. Видать, не успею я вырастить сына — сердце сдастся раньше. Так оно буквально течет, так оно буквально тает.

Таисия Павловна растила детей одна, поскольку ее муж погиб в начале сорок пятого года. Каково ей приходилось, простому бухгалтеру в маленькой конторе, можно только догадываться. Нищета и вдовьи слезы.

Двое детей — Виктор и Наташа. Отца не помнили вовсе: в сорок первом Виктору было полтора года, а Наташе и вовсе несколько месяцев. Таисия Павловна никогда не жаловалась на свою жизнь, поскольку многие жили примерно так же, но, главное, она выполняла то, что наказал муж, уходя на фронт. Видать, в том духе: береги детей, Тася, и вырасти их настоящими людьми.

Послевоенные и следующие годы Таисия Павловна вспоминала даже и охотно: да, жили бедно, но дружно. И, не поверите, весело. Очень любила Таисия Павловна рассказывать детям про отца и про довоенную жизнь: к примеру, в доме были хлеб и сахар, а мы говорили: есть нечего, и дети недоверчиво ахали. Все свои рассказы Таисия Павловна непременно заканчивала: да, ребята, у вас был очень хороший отец, и я его очень любила.

Да, на стене висела фотография отца, увеличенная с какого-то документа: выпуклый широкий лоб, коротко стрижен, выступающие, чуть блестящие скулы, но главное — глаза, черные, горящие глаза, глядящие тебе точнехонько в душу, как ты от них ни уворачивайся.

Как не любить такого отца: он погиб за родину, недостатков у него не было, и они никогда уже не появятся.

Странно вспомнить, но Таисия Павловна малость даже и ревновала: сын, перед тем как принять какое-то важное решение, долго смотрел на портрет отца, мамочка, потом скажет, я сделал то-то, сыночек, ты бы хоть с мамой посоветовался, все в порядке, мамочка. Я уже посоветовался.

Излишне напоминать, что время себе шло и шло, особых хлопот у Таисии Павловны с детьми, помимо, разумеется, бедности, не было, учились дети хорошо и самостоятельно определились с будущими профессиями.

Наташа стала Натальей Андреевной и учительницей русского языка и литературы (это обязательно вместе — учительница русского языка и русской же литературы).

Виктор закончил строительный институт, сколько положено отработал на дальней стройке, а когда вернулся, стал инструктором райкома комсомола, затем, минуя взрослый райком, его переместили на исполкомовскую работу, и к тому моменту, когда произошла история, о которой, понятно, будет рассказано, он руководил отделом не то по строительству, не то по коммунальному хозяйству. Не такой уж большой начальник, но и не маленький. А средний такой начальник. К тому же, излишне и напоминать, двигался по жизни исключительно самостоятельно.

И на момент, когда вот сейчас все и произойдет — раздастся звонок и войдет незнакомый мужчина в сером плаще, — Виктору было сорок ли один, сорок ли два, Наташе сорок, а их матери лет так под шестьдесят пять.

У Виктора двое детей, жена, трехкомнатная квартира. Таисия Павловна жила со своей дочкой Наташей, ее мужем и дочкой, своей внучкой соответственно, и тоже в трехкомнатной квартире.

Все! Расстановка сил дана. Дети еще не пожилые, но уже взрослые с прочным положением в жизни, мать уже пожилая, но еще не старая, хотя уже восемь лет на пенсии, это дети, надо сказать, настояли, чтоб Таисия Павловна бросила работу, ты в своей жизни наработалась, и свой заслуженный отдых ты заслужила.

Да, вот тут раздался звонок, и вошел пожилой мужчина в сером неновом плаще, в серой же шляпе, худой и сутулый.

То ли случайно в доме был Виктор, то ли его срочно вызвали, когда пришел мужчина в сером неновом плаще, это неважно. Также неважно, где в этот момент находились муж и дочь Наташи, в этой комнате или в двух других (может, на даче были, хотя какая дача: если человек в плаще, значит, осень). Это неважно, поскольку дело касалось только Таисии Павловны и ее детей.

Мужчина вошел в дом, повсматривался, силясь узнать, в лицо Таисии Павловны, внимательно посмотрел на Наташу и Виктора и вот тут тихим дрогнувшим голосом сказал: «Тася, это я». То есть это был ее муж, погибший, как известно, лет тридцать пять назад. Да, можно представить изумление Таисии Павловны. Но, женщина силовольная, она не упала в обморок, а только спросила глухо: «Андрей, ты?» Это что? Это картина известного художника «Не ждали». Девятнадцатый примерно век.

Нет, это даже и странно: вернулся муж, а Таисия Павловна словно бы окаменела, и она не рванулась к мужу в беспамятной радости — вернулся, вернулся, и дети, видя, что мать признала их отца, не бросаются к этому пожилому дяденьке, но молча ждут, что же будет дальше.

Да, а что же будет дальше?

То есть все молча ждут объяснений: чего это ты вдруг живой, чего это столько лет не объявлялся, но главное, чего это ты объявился именно сейчас?

Вот и объяснение. Тася, дети! Я перед вами виноват, и мне нет прощения. Таисия Павловна потом вспоминала, что Андрей глазами что-то искал на полу, видать, заранее сказал себе: приду в бывшую семью и бухнусь на колени, но что-то удержало его, и он не бухнулся.

Я виноват перед вами: я живой, я вас предал, и нет мне прощения.

И этот пожилой незнакомый мужчина рассказал невероятную историю, которой, конечно, быть не могло, но, пожалуй, именно по этой причине она как раз и была. Пожалуй, на войне, как и в жизни, все бывает.

Значит, так. Отец полюбил на фронте другую женщину — связистку ли, медсестру, — это неважно. Да, он ее так полюбил, что ни в коем случае не хотел с ней расставаться. Ладно. Ты не хочешь расставаться с этой женщиной, ладно, но у тебя другая семья, так будь человеком, разведись. Погляди малым детям в глаза — я оставляю вас в эти разоренные годы и ухожу в новую, надеюсь, в счастливую жизнь. Но нет! Нет!

Начальник штаба (или кто там, на войне, оформлял похоронные документы) был его близким другом, и вот отец уговорил его послать семье похоронку. Вскоре начальник штаба погиб (он погиб всерьез), так что и свидетелей подлога не осталось.

А их отец после войны уехал на родину новой жены, где и прожил эти долгие годы.

Нет, правда, невероятная история. Подлянка имела место, потому-то дети не бросились отцу на шею, а жена не прибилась к груди мужа.

Да, можно понять чувства Таисии Павловны, обманутой, брошенной жены, и если б она сказала, уж лучше бы ты погиб в сорок пятом, тоже ее за это не осудишь, но она этого не сказала.

Можно понять и разочарование Виктора: всегда советовался со своим отцом, героем войны с молодым выпуклым лбом и горящими глазами, а он оказался дешевым обманщиком.

И потому Виктор спросил в том духе: почему вы пришли не раньше, когда мы нищенствовали и голодали, почему сейчас?

То есть он обозначил ясное понимание: человек жил себе и жил, и все было у него, видать, неплохо, а ближе к старости, когда стал нуждаться в посторонней помощи, вспомнил про детей: дети, вообще-то говоря, обязаны помогать своему отцу.

— Нет, — сказал отец, — у меня жена и сын, и все в порядке, мне от вас ничего не надо, кроме одного: вы должны знать, что я не убит и предал вас.

Объяснил, почему пришел каяться именно сейчас: год назад перенес инфаркт, и, случись что, я умру с этой тайной. Мне жжет душу. Да, так и сказал — мне жжет душу. Раньше терпел, а вот теперь не выдержал. Хорошо понимает: простить его нельзя, да он и не рассчитывает на прощение, и повторил: у него одно желание, причем нестерпимое, — все рассказать о себе.

Теперь чтоб совсем коротко. Простить нежданного гостя так и не простили, да и он об этом, напомнить надо, и не просил, приглашали ли его чаю попить, спрашивали, есть ли ему где ночевать, — неизвестно. Может, и спрашивали, а он, к примеру, сказал, ему уже сегодня уезжать, и вот он, билет на обратную дорогу.

Потом он пришел на Витебский вокзал, устроился на свободной скамейке, вдруг в сердце как ножом ударило, он лег на скамейку и изготовился умереть.

Но умереть не дали. Кто-то вызвал «скорую», и человека увезли в больницу Костюшко.

Это отец.

Теперь дети. О чем говорили они после ухода отца, сказать затруднительно. Известно только, что они договорились никому ничего не говорить. Все по-прежнему: наш отец геройски погиб в сорок пятом. А кому интересно знать, как было на самом деле? Потому-то и затруднительно сказать, жалели ли они, что не простили отца, более того, отпустили, а если прямо говорить, выперли на улицу. Ну, с Виктором все более-менее понятно: мужчина он строгий и принципиальный, и такой человек предателей не уважает, ему, может, что предатель семьи, что шпион своей родины — все одно, а вот что говорили женщины, догадаться сложновато: все-таки дочь, к тому же учительница как русского языка, так и русской литературы.

А отца их увезли, значит, в Костюшко и поместили в палату, где человек как раз как бы в невесомости между жизнью и смертью. А когда выяснилось, что человек к жизни поближе, его перевели в обычную палату и позвонили Таисии Павловне, мол, ваш бывший муж лежит в такой-то палате, и мы звоним исключительно по его просьбе, поскольку в городе у него, кроме вас, никого нет, а вот второй инфаркт как раз есть.

И Таисия Павловна поехала в эту больницу, и ее Андрей лежал в углу большой палаты, бледный, с почерневшим лицом, но, когда он увидел бывшую свою жену, лицо его вспыхнуло вот именно отчаянной радостью, он даже попытался приподняться, но мешала капельница.

Ну, какие-то, видать, суетливые разговоры, их разве вспомнишь подробно, тем более много лет спустя, — я знал, что ты придешь, так и решил для себя, если придешь, то я хоть как-то прощен и тогда уходить не так страшно, да лежи ты, простила я тебя, ты только не волнуйся, это для сердца неполезно. Видать, как-то вот так.

И она села рядом с его койкой, и она взяла в руки его свободную от капельницы руку, и они тихо разговаривали, сперва, пожалуй, на ощупь, вновь узнавая друг друга, а уж потом торопясь выговориться, законно опасаясь, что вскоре этот разговор прервется навсегда.

И все дни, что Андрей лежал в больнице, Таисия Павловна ездила к нему и выхаживала его.

Потом удивлялась, как быстро были вытеснены годы, что они жили порознь, вот он ушел на войну, и вот он сразу на больничной койке, и чтоб заполнить эти отлетевшие неизвестно куда сорок лет, Таисия Павловна рассказывала, как они жили без него: знаешь, Андрей, у нас очень хорошие дети, они тебя очень любили, и ты для них всегда был примером.

А ты второй-то раз выходила замуж? Что ты, я же очень тебя любила, я даже и представить не могла, что кто-то, помимо тебя, будет со мной рядом. Не поверишь, я даже позабыла, что ты ведь не очень-то любил меня и женился только потому, что я ожидала Виктора, ну да, в памяти остается только хорошее, вот я всю жизнь и вспоминала, что до войны мы жили исключительно дружно и согласно.

А ты-то, ты-то хорошо жил без нас? Да, Тася, врать не буду, я жил хорошо со своей семьей. Да, Тася, все было бы нормально в моей жизни, если б не грех предательства. Ты мне поверь, этот грех жил во мне всегда, но после инфаркта — это я уже говорил. Объяснить не могу, но мне важно было, чтоб ты и дети знали: теперь я ко всему готов, если что-то со мной случится, приедет сын и заберет меня. Я даже доктору наперед заплатил, чтоб он вызвал сына.

Да, радостно, значит, ездила в больницу, сидела с Андреем с утра до вечера, и, что самое странное, потом, много лет спустя, она признавалась, что эти дни и были самые счастливые в ее жизни. У нее как-то получалось, что всего более она любила не того, молодого, с горящими глазами, не послевоенного, какого она не знала вовсе, а бледного, с впалыми щеками и черными подглазьями, и именно этого она будет любить до конца своих дней.

Когда Таисия Павловна в очередной раз поехала к Андрею, ей сказали, что ночью он умер. Пошел в туалет и там рухнул. Сына уже вызвали. Говорим больным, говорим — нельзя вставать, но нет. Да, горе.

Осталось рассказать самую малость. Таисия Павловна скрывала от детей, что ездит в больницу: боялась, что они ее неправильно поймут, и она обидится. И была неправа. Когда Таисия Павловна сказала дочери, что вот вчера умер папа, та обиделась: я бы съездила к нему, я сказал бы, что прощаю его. Может, ему стало бы легче.

Сложнее с Виктором. В новейшие времена он удачно спрыгнул с исполкомовской работы, открыл строительный кооператив, который вскоре перерос в строительный комбинат. Дела у Виктора идут хорошо. И когда мать напоминает, что отца пора бы простить, вон сколько лет прошло, пора мириться, Виктор отвечает: не понимаю, о чем речь, нет у меня никакого отца, мой отец погиб в сорок пятом, защищая мир от гибели, и другого отца у меня не было.

А в самом деле, зачем богатенькому человеку кого-то прощать? Это пусть бедненькие друг друга прощают. А богатенькому человеку никого не надо прощать.

В одном очень большом городе, на широком проспекте, неподалеку от центра в автокатастрофе погиб мужчина. И это был, если судить по похоронам, замечательный, видать, человек. И друг этого человека был в таком горе, что пообещал, мы тебя, Федя (или Серега), похороним по самому высокому рангу.

И друг решил поставить гроб на том самом месте, где человек погиб, то есть посредине проспекта. И провожающих было столько, что они начисто перекрыли движение. И все больше молодые люди со стриженными затылками и накачанной, просто-таки железной мускулатурой.

Милиция это стерпела, что можно понять: прощаются быстро, пробка на полчаса, тем более молодежь любила погибшего и на уговоры все едино не поддалась бы — эта молодежь понимает только язык господина Калашникова, почетного гражданина города Ижевска.

Дальше так. Память — дело святое, и она непременно должна быть обозначена. И друг поставил на месте аварии памятник, временный, понятно, из дерева, но покрашенный под бронзу, — погибший сделал шаг вперед, а правую руку приложил ко лбу на манер козырька. Словно бы он космонавт какой. Словно бы интересуется, а что там, к примеру, за горизонтом. Со временем, конечно, поставим памятник постоянный, из настоящей бронзы. Да, но охрану из молодых крепких пареньков поставили уже сейчас.

Напомнить надо, середка проспекта и мешает движению, и не дай бог кто-нибудь заденет охрану или, что еще хуже, опрокинет деревяшку, и милиция начала уговаривать малость переместить памятник.

И друг согласился. Памятник поставили на тротуар, прямехонько против того места, где погиб Федя (или Серега). И вот теперь днем подле человека, заглядывающего за горизонт, ходят два милиционера, чтоб прохожие случайно не задели памятник, а ночью, когда милиция отдыхает или занята другими делами, в почетном карауле стоят молодые ребятки с железной мускулатурой и стриженными затылками.

Да, компромисс — единственная возможность дожить до сколько-нибудь зрелых лет.

Профессор С. заведовала кафедрой в мединституте, а также преподавала в университете и библиотечном институте. Все понимали, это не от жадности, а от необходимости занять работой свободное время: вся семья умерла в блокаде, единственный сын погиб на войне. Деньги она раздавала бедным преподавателям и нищим студентам — тому на башмаки, тому на штаны.

Да, но ее не интересовали не только деньги, но и собственная одежда. К примеру, зимой она ходила в том именно виде, в каком пережила самую голодную зиму: старая ушанка мужа, старый, местами грубо залатанный тулупчик, теплые штаны типа шаровар с пуговицами на щиколотках, мужские ботинки и галоши.

Однажды профессор С. разом получила зарплату в трех местах, а также деньги за книгу, вышедшую в университете, забила ими старый перехваченный бинтами портфельчик и поздно вечером поехала на дачу (муж ее был академиком, она почти академик — дача от довоенных времен). Сидит, значит, в полупустой электричке божий одуванчик и подремывает.

Ну да, как в песне, вдруг за поворотом гоп-стоп не вертухайся, входят именно удалые молодцы — скорехонько вынимайте денежки и ценности. Отбирают деньги, снимают кольца, выдирают серьги. Нет-нет, это не дальние угла, это электричка Ленинград — Зеленогорск, и это конец пятидесятых годов.

На нищую старуху — ноль внимания? Нет! Обратили внимание! Очень уж нищая! И главный из молодцев сказал, эх, бабушка, старушка, довели народ, а ведь мы с тобой в блокаде загибались. И дал ей сто рублей. С. деньги взяла. А тот-то говорит, мы бедных не обижаем, мы бедных защищаем, мы как тот английский мужик, ну, вот кино еще про него шло. Робин Гуд, помогла С. Точно! Да ты еще и грамотная старушка! На тебе еще сотню! И они убежали. Вскоре, в Комарове, вышла и С.

Она не разорвала и не выбросила награбленные деньги, а велела купить штаны самому бедному студенту, к примеру, рассказчику этой вот истории.

Вера Андреевна года полтора встречалась со своим другом Николаем. Так-то он хороший мужчина, говорила Вера, и заботливый, и нежадный, но у него один недостаток — очень ревнив.

То ли в прошлой семейной жизни жена ему неаккуратно изменила и Николай обиделся, то ли характер такой, сказать трудно. А только ревновал он Веру к любому существу мужского пола. Хотя, на посторонний взгляд, Вера особых поводов для ревности не давала. Красивая, ухоженная женщина — правда, но это еще не повод для постоянной ревности.

У Николая была комната в коммуналке, у Веры двухкомнатная квартира. Николай пару раз в неделю приходил к Вере и оставался до утра. Она у него оставаться не могла, поскольку жила с одиннадцатилетним сыном.

Нет, правда, малейшего повода было достаточно для ревности, и Николая начинало трясти от злости, и желваки свирепо играют, ну, все понятно. Он тебя колотит? Ну, этого еще не хватало. Николай несколько раз предлагал пожениться, но Вера отказывалась, законно опасаясь, что, став мужем, Николай начнет ее поколачивать (первый муж Веру именно поколачивал, и этого она всего больше боялась).

Да, время идет, тебе тридцать, и сколько-то лет впереди еще есть, чтобы создать нормальную повторную семью, и надо было что-то решать с Николаем.

И вот однажды Вера бесповоротно решила — расстаемся, о чем и сообщила Николаю. Да, видать, так решительно, что Николай понял — это окончательно и обжалованию не подлежит.

Дело было утром, часов в одиннадцать, на автобусной остановке. Вдруг Николай достал из кармана шило и давай им тыкать свою подругу. Что характерно — молча. Тычок в руку, тычок в плечо. Молча. А рядом с Верой стоял ее одиннадцатилетний мальчуган, и он, тоже молча, заслонил собой маму, и Николай шилом ткнул ему в глаз.

Все! «Скорая помощь», милиция. Мальчугана сразу отвезли на Литейный, в глазную клинику, и там ему глаз спасли. Видеть стал похуже, это конечно, но глаз спасли.

Суд. Два года. Крик Николая, когда его уводили: Вера, я тебя люблю. Я вернусь, жди!

Девочки, даже не знаю, что делать, он такие письма пишет, вот почитайте, тоже заплачете, мне никто никогда таких писем не писал. Да и вам тоже.

Всеволод Васильевич Соловьев жил вдвоем со своей матерью Марией Викторовной. Ухоженная двухкомнатная квартира. Седьмой этаж — это важно подчеркнуть.

Человеку уже полтинник или совсем под полтинник, а хозяин этого полтинника очень даже в порядке — так это жилистый, любил в одних трусишках по парку побегать и в воду нырнуть. В том числе и в прорубь. Коротко стрижен, сединка на висках. Здоровый. Что понятно, если человек в прорубь ныряет. В самом деле, не будет человек в трусишках шустрить по парку и в прорубь нырять, если здоровьишка осталось на один вздох. Это все понятно.

И одевался хорошо. Нет, не то чтобы богато, мол, вот какой я весь из себя и берите меня на учет, мафиози, но вот именно модно.

Хотя и был Всеволод Васильевич почти богатеньким. Он вот в чем кумекал — он в электронике и вычислительных машинах кумекал. Почти всю жизнь был при КБ, денежку получал соответственную, а лет пять назад, при новых уже временах, плюнул на КБ и начал кумекать в одиночку и дома. Как любила объяснять его мать Мария Викторовна, он программы сочиняет. Сын, знаете, на дому играет. То есть человек играет, а ему за это денежка капает. И Мария Викторовна всегда подчеркивала, что хорошая денежка. И заказов у него было навалом. Он какие-то совместные игры вел даже и с заграницей. Со Швецией, там, с Канадой, и ездил за границу. Причем не на свои любезные, а в командировку и исключительно на халяву.

То есть с работой везение: не рвешь жилы, не вгоняешь себя в пену, поигрываешь днем, а денежка капает. Это работа.

Теперь бытовая сторона жизни. В ухоженной квартире все есть: и телик, и видик, о разной малости вроде мебели что и говорить. Да, Всеволод Васильевич любил покупать книжки и музыкальные пластинки, и этого всего собралось навалом.

И была машина.

Да, а маманя Мария Викторовна в свои семьдесят пять сухонькая и вполне здоровая, и жила она, что и подчеркивать не надо, исключительно для сына, тем более он у нее один. Это бытовая сторона жизни.

А что еще человеку надо, чтоб он никогда не захотел испариться с земли в безвоздушные пространства? Ну да, то самое — личная жизнь.

И вот тут Всеволод Васильевич не был большим везунчиком. В ранней молодости его бросила жена.

Ну, подробные причины уже не установить, потому что тогда они жили на другом конце города — в деревянном клоповнике. Три года вместе и пожили, а жена ушла к другому. Нет, не понять, двухлетняя дочка, и муж не пьет и любит тебя, чего ж ты уходишь. Нет, не понять.

Однако все спокойно — без дележа и разборок. Хотя там и делить было нечего. Тем более к человеку, у которого как раз было жилье. Причем в городе. Куда жена с дочкой и перебралась. Да, остаемся друзьями, обойдемся без хамства, а с дочкой можешь видеться сколько хочешь. И ты, и Мария Викторовна.

И что характерно, не обманула, остались друзьями, к ним ездил и он, и Мария Викторовна, а на лето девочку привозили в Фонарево, к отцу. Вроде как на дачу.

Да, но как время летит! Оглянуться не успел, а девочке уже три года. Причем не дочке, а внучке. Ладно.

Все так. Но! Но больше Всеволод Васильевич не женился. Покуда мама жива, ни боже мой. А нет нужды. Квартира убрана, еда сготовлена, о пожалеть тебя, когда плохо, что и говорить. Человеческий и мужской долг ты выполнил — есть дочка и внучка, и для души есть мама, работа и книжки. Нет, жена не нужна. Женщины — другое дело. Покуда ты здоров и нестаренький, встреча с существами противоположного пола полезна для здоровья. Да и приятна, верно? Словом, женщины у него были.

Где они встречались и в каких условиях — это уж их личное дело. Видать, все же у подруг Всеволода Васильевича — они все больше разведенные были женщины. Ну вот, сколько-нибудь — полгода-год — и повстречаются. А потом, и это понятно, расстаются. А потому что все имеет не только начало, но и конец. Ну, какие всякий раз бывали причины, сказать трудно, но исход один — они расставались. То ли он с ними, то ли наоборот — это не уточнить.

Ладно. Казалось бы, течет себе жизнь и течет, ты только не подталкивай, ты ее не ускоряй.

Но нет. Сказать коротко: два года назад Всеволод Васильевич влюбился. Такая молодая и красивая женщина. Да, молодая, лет на пятнадцать моложе Всеволода Васильевича. И красивая: дремотная и стройненькая беляночка. На гимназистку похожа. На взрослую, понятно, гимназистку. Походка плавная, а лицо, значит, дремотное и застенчивое. Нет, красивая женщина. Может, самая красивая в Фонареве. И она так плавно ходила, что ей непременно смотрели вслед. Мол, даже и удивительно, каким образом в наш раздраенный городок занесло вот такое существо из примерно прошлого века.

А вот как звать ее, сказать трудно. Нет, правда, если к твоему соседу идет в гости красивая женщина, ты ведь не станешь спрашивать, а скажите, как вас звать.

А кем она работала, сказать примерно можно. Она шла по культуре, то есть кем-то была в отделе. И это исключительно важно, что шла по культуре, а не по торговле, к примеру, или по банковскому делу. Да, это важно.

И они как-то очень уж резво взялись за дело. Маленький же городок — встречайтесь тихо и тайно. Но нет, они ходили по парку и счастливо улыбались. И они ездили в театры. А также в Пушкин и в Павловск — напомнить надо, у Всеволода Василевича была машина.

Они, если сказать точно, как бы оглушены были своим счастьем. Что, понятно, каждому бросается в глаза, особенно в текущий момент, когда все вокруг угрюмые и ошалевшие от прыгающих цен.

И вот тут как раз важно, что эта женщина шла по культуре. То есть ты отвечаешь не за шайбочки, не за дебеты-кредиты, а за более широкое и неохватное дело, и всегда можно на пару часов сорваться с работы.

Всеволод Васильевич признавался своей матери, что то время и было единственно счастливым временем в его жизни. Да, Всеволод Васильевич и без того был перекачан энергией и потому подпрыгивал при каждом шаге, а в то время он не только подпрыгивал, но, подпрыгнув, еще как бы ввинчивался в воздух.

А подруга? Вот она подходит к дому Всеволода Васильевича, и она вскидывает голову, чтоб посмотреть на балкон седьмого этажа, а Всеволод Васильевич уже ждет и машет рукой, и от этого взмаха лицо ее вспыхивает не только что отчаянной радостью, но и ярким каким-то светом, словно бы внутри зажглось солнце или, на худой конец, луна.

Да, а встречались у него. Мария Викторовна понимала, что сын счастлив, и, женщина деликатная, заранее объявляла, что тогда-то ей надо съездить в город или на полдня зайти к подруге. Вот в это как раз время они и встречались.

Да, но только днем. Очень редко вечером. На ночь же не оставалась никогда. В чем дело? А замужняя женщина — вот в чем дело.

И тут какой-то странный расклад. Замуж вышла рано. Мужа уважает, но не любит. А он ее как раз любит. Две девочки — четырнадцати и десяти лет. Да, а муж такой молчаливый умелец. То есть руки у него на должном месте, а языка как бы вовсе нет. Детей любит, это понятно. Да, а девочки его не только любят, а прямо-таки обожают. Так говорил Всеволод Васильевич своей матери.

Да, а он в это время был на таком взводе, что несколько раз уговаривал подругу выйти за него замуж. А она отказывалась. Девочки любят отца, и они счастливы, но главное — если я уйду, он умрет. Это все так говорят. Нет, все так говорят, а он умрет. Вот ты проживешь и без меня, а он — нет, и я это знаю точно.

То есть что же это получается? Идет привычная и ухоженная жизнь, но человеку, выходит, этого мало, и он хочет, чтоб при нем постоянно был вот этот дорогой человек. Может, Всеволоду Васильевичу не нравилось, что его женщина после свидания с ним едет домой, где, к слову, ее ждет постоянный и исключительно законный муж.

Который, тоже к слову, за два года ни разу ни в чем не упрекнул жену. Где-то после работы задерживается, ездит в театр. То есть молча страдает, но виду не подает. Хотя, может, и верно ничего не знает. Мужья, говорят, все неприятное узнают в последнюю очередь.

Да, но все на свете имеет начало и все на свете имеет конец. Это не слишком сложно? Нет, не слишком, потому что это правда.

Значит, так. Первой начала приходить в привычное сознание после почти двухлетнего оглушения подруга Всеволода Васильевича. Причина? А кто ж его знает. Если эту причину не вполне понимал Всеволод Васильевич, то откуда ж знать постороннему человеку. И тут какая-то странная штука: подруга медленно отходила от Всеволода Васильевича, не пускаясь в долгие объяснения. Нет-нет, все хорошо, и мы исключительно вместе. А только он ее зовет в театр, а она не может поехать: у младшей дочери трудности в школе, и нужно с ней позаниматься. И на свидания стала приходить реже и реже: трудно вырваться с работы, у нас теперь с этим строго. Подумаешь, она идет по торговому или банковскому делу, а не по культуре.

Да, а Всеволод Васильевич дергался, ну, видел же он, что подруга на глазах уплывает от него, казалось бы, смирись, уж если уплывает, то непременно уплывет и никакие разговоры ее не удержат. Но нет, он дергался, он как раз пытался удержать, он все выяснял, как она относится к нему и все такое. Все нормально, все хорошо. Нет, незловредная женщина: а зачем рвать по-живому и огорчать хорошего человека, жизнь, ведь она умнее нас, и она все расставит по местам, и без резких движений, а Всеволод Васильевич не дурачок и все поймет.

Он, понятно, выяснял, не появился ли у нее какой-либо иной вариант. Хорошо же ты обо мне думаешь. То есть тут, видать, не проходила арифметика, мол, два лучше одного.

Да, а Всеволод Васильевич признавался матери, такая у меня беспричинная тоска, будто в сердце застрял кусочек льда. Холодит и холодит. Подумает о подруге, и в сердце сразу вступает тоска, и сердце ноет и ноет. Э, говорил, если это продлится долго, будет инфаркт. Ну да, если сердце ноет и ноет.

А однажды говорит, вот если бы какая неведомая сила приставила к кусочку льда пистолет, но чтоб я не знал, я бы, пожалуй, сказал — жми! — если иметь в виду курок. Но, увидя испуганные глаза матери, сразу успокоил, да ты не бойся, я не такой, да и зачем, если у меня есть ты.

Нет, рвани подруга от Всеволода Васильевича разом, он, может, попереживал бы, попереживал да и смирился. Но в том-то и дело, что она уплывала от него постепенно. В театр или на свидание не может, а вот позвонить Всеволоду Васильевичу позвонит, и они весело побалакают. То есть женщина давала своему другу время привыкнуть к простейшему соображению: в дальнейшем обходись без меня.

И вот однажды — именно что разом и бесповоротно — Всеволод Васильевич понял, что подруга окончательно уплыла от него. Без возврата. И без вариантов.

И именно разом — как раз в момент такого нехитрого понимания — прошли тревоги и растаял кусочек льда. Но! Дело в том, что он ощутил в душе ну то есть полнейшую пустоту. Словно бы у него не душа, а мертвейшая пустыня, где нет ни цветочка, ни травки, ни облачка. И главное: вот так будет всегда. Ну, мертвая душа. И мертвая, значит, вокруг пустыня. И с такой душой и в такой пустыне жить далее невозможно.

Нет, правда, это все очень странно. Словно бы Всеволод Васильевич — двадцатилетний паренек, меня бросила девушка, и я жить не буду. Человеку, видишь, полтинник, а он жить не будет. Да куда ты денешься? Жить он не будет! Будешь!

И Всеволод Васильевич, тоже как-то разом, понял, что ему как раз есть куда деваться. Самое время вспомнить, что жили они на седьмом этаже. И если как бы случайно свалиться с балкона этого этажа, то вскоре ты приземлишься на асфальт, и душа сразу устремится в безвоздушные пространства. Надо только пролететь от балкона до асфальта. Словно птичка какая. Или кукла.

Да, вот именно что кукла. Он решил посмотреть посторонним взглядом, как будет лететь. Надо сбросить какой-либо предмет. Ну, репетиция. Случайно под руку подвернулась старая кукла. Еще дочка ей играла. И внучка играет, когда ее привозят к дедуле. Ну да, сам любил говорить, что все повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой — в виде фарша. Это понятно: когда кукла разобьется, это для внучки будет трагедия, когда он разобьется — превратится в фарш. Он бросил куклу, и она в полете кувыркалась. Хорошо помнит, кукла во вселенной, успел подумать. Это что? А это значит, что хоть человек готовится к отлету, но думает красиво. То есть он примеряет, как вольется в круговорот вещей в природе. А как иначе, если кукла во вселенной.

Казалось бы, оттолкнись от балкона — и ты уже в полете. Но нет — в душе пустыня мертвая, и Всеволод Васильевич на самый уж последок решил музыку послушать, ну, одну только пластинку, чтоб, значит, озвучить мертвую пустыню исключительно хорошей музыкой.

Дальше так. Ведь материнское сердце — вещун, верно? Мария Викторовна понимала, что сыну очень уж тяжко и на всякий случай из дому вечерами не уходила.

Словом, слышит, сын музыку врубил. То есть была тишина, и вдруг бас запел, да как громко, клубится волною… там что-то еще, видать, Шаляпин, ну, если громкий бас, и как-то у него тогда особенно трогательно выходило, как-то уж очень протяжно — о-о-ох! если б навеки так было. Если б навеки так было!

Потом тишина — это сын вырубил музыку — и вдруг в тишине громкие рыдания. Но уже не Шаляпина, а ее сына, вот как раз Всеволода Васильевича. Да на удивление надсадные, на удивление безнадежные. И очень, значит, громкие.

То есть получается, человек принял решение, но вместо того, чтоб его исполнить, надрывно разрыдался. И это понятно: у нас все намерения кончаются либо стоном, либо рыданьями.

Нет, это даже и смешно представить, пятидесятилетний мужик рыдает, что его оставила любимая женщина.

Тогда, чтоб как-то утешить сына, Мария Викторовна вошла в его комнату — сын лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и его вот именно сотрясали рыдания.

Ну, что ты, что ты, уговаривала, вернее сказать, лепетала мать, ты потерпи, это все надо пережить, такое случается с каждым человеком, ты тихо перетерпи, и это пройдет. Видать, в таком вот духе она лепетала. Хотя, понятно, подробностей этих лепетаний не вспомнить, так, лишь общие очертания.

Кто же это, интересно знать, и успокоит сына, если не родная мать. И как внезапно он зарыдал, так внезапно и прервал рыдания.

Вот ты скажи, мама, почему меня никто не любит? То есть как никто, а я, а Надя (дочь Всеволода Васильевича и внучка Марии Викторовны, соответственно). Это другое. А только меня не любят женщины. Да как же не любят, хотела сказать, вон сколько женщин было у тебя, кто-нибудь из них любил ведь, но промолчала — сын хочет, чтобы его любили непременно те, кого он любит, и не просто любили, а всегда и даже вечно. А это вряд ли возможно.

И он рывком сел на кровать и встряхнул головой — все. Это все. Кончено. И в этом — кончено — было разом: кончены рыдания, кончена любовь и даже что-то такое кончена жизнь.

Ангелина Васильевна колотилась всю жизнь, что рыбка об лед. Крутилась, что белка в колесе. И пахала, что папакарла. Это неважно, как кто — белка, рыбка или папакарла. Важно, что именно крутилась и пахала, вот именно колотилась.

Да и как иначе, если медсестра с двумя детьми. Тут надо сказать, что вертелась и пахала она не только в наиновейшие времена, но и во все прежние. Потому что медики во все времена были нищебродами. А тем более одна и с двумя детьми.

Словом, с профессией Ангелины Васильевны все ясно. Теперь о ее жизни. Вот почему Ангелина Васильевна одна. Ну, почему двое детей, это понятно — была замужем. А почему одна? Когда деткам было шесть и восемь, муж испарился. Нет, он был, раз двое детей, но испарился. Токарь на двадцать четвертом заводе, но пил. Что характерно, токарь был хороший, но пил. Теперь уже не уточнить, он ли сбежал, Ангелина ли Васильевна его выперла, — много лет прошло, и все скрыто в толще времени. Она говорила, что именно выперла, но есть сомнение: уж больно Ангелина Васильевна была сердита на мужа.

До того сердита, что слышать о нем не хотела и детям запретила встречаться с отцом. Ну, выполняли они ее приказ или нет, сказать трудно.

Да, а муж ее вскоре после того, как жена, будем считать так, выперла его, женился на другой, да на образованной — на завпочте, правда, чуть его старше, и уехал из Фонарева. И живет у второй жены вон уже сколько лет. Но что характерно, как второй раз женился, так сразу завязал. То есть, уверяют, ни граммулечки.

Вот, видать, Ангелину Васильевну всего более сердило — что он сразу завязал. То есть когда жил с ней и с родными детьми, то закладывал о-хо-хо, а как ушел к другой и образованной, к завпочте, то ни граммулечки.

Нет, от отцовского долга не отказывался и платил по закону, но, понятно, только до восемнадцати лет. Потом ку-ку — отцовский долг исполнил. Да, но для всех людей и после восемнадцати время бежит. А для этого как раз есть родная мама, чтоб колотиться и вертеться, как белка, как рыбка и даже как папакарла. Сперва по отдельности, а как пришли наиновейшие времена, то и как вместе взятые.

Да, и что характерно, детей ведь надо не только кормить и одевать, но и учить. Значит, так. Пока дети подрастали и учились, Ангелина Васильевна была медсестрой поликлиники. Ну, с утра и до вечера — это понятно. Вечерами же ходила по домам — а во все времена были люди, которые согласны платить за то, чтоб ты пришла в удобное для них время, да уколола небольно, да перед уколом ручки сполоснула.

Как только дети выучились, время стало подкатывать к пенсии, ну, понятно, считала, семь лет осталось, пять, ох и заживу, работа плюс пенсия, ой-е-ей. Но тут подошли наиновейшие времена, и цены засвистели, все понятно. И надо было что-то придумывать. А что ты, интересно знать, придумаешь, если тридцать лет отпахала медсестрой. Директором магазина станешь, ларек откроешь? Что придумаешь?

Ну, искала, где чуть больше платят, и, понятное дело, нашла. Отделение в больнице. Оттуда как раз молоденькие сестры разбегаться начали — все больше в торговлю. Работать сутками, но платят ночные. Причем Ангелина Васильевна устроилась на отделение, где ночные платят не половинные, а все сто процентов.

И если ты не начальник, то за просто так ничего не дают, и если уж ночные на все сто, то это, пожалуй, такое отделение, где ночью не очень-то разоспишься. Пожалуй, что так.

И в таком вот отделении Ангелина Васильевна дежурила по десять и даже двенадцать суток в месяц. И что-то еще прихватывала на дежурстве, а, говорила, за санитарку — за пустые слезки никто теперь работать не хочет. А в свободное время по-прежнему ходила по домам — уколы делала.

Это только так говорят, мол, русская женщина — что лошадь, мол, сколько ни нагрузи ее, она потянет, да если клок сена впереди, да если ее кнутом постегивать.

Но это только так говорят. Если гнать без передышки, она однажды обязательно рухнет.

Но сперва о детях.

Сын и дочь. Старшенькая — дочь, младшенький, соответственно, сын.

Дочка с детства мечтала — буду учительницей в младших классах. То ли первая ее учительница была хорошая, и девочка говорила, буду, как Ольга Николаевна или, там, Мария Андреевна, то ли как раз наоборот, и девочка говорила, фигушки вам, уж я буду хорошей учительницей, не то что Ольга Николаевна или, там, Мария Андреевна. Это как раз неважно. Важно, что хотела стать учительницей в младших классах, закончила соответственный институт и учила маленьких детей. И на момент, когда рухнула Ангелина Васильевна, ей было двадцать восемь лет. Но не замужем. Хотя это ее вопрос и закрыть его может она сама, но только не мать.

Теперь сынуля. Он закончил электронный техникум, отдудел армию, а потом устроился в электронную лабораторию при закрытом «ящике». То есть все своим путем и все по специальностям. На момент, когда заболела Ангелина Васильевна, ему было двадцать шесть.

Все нормально, так? Нет, не так. Потому что жизнь Ангелины Васильевны напоминала вот именно клок сена перед лошадью. Ну, вот скоро и облегчение будет, вот шажок, и вот еще один, и станет легче: выучу деток, они начнут зарабатывать, тем более впереди посверкивает пенсия, я буду получать законно-пенсионные, помаленьку работать — да и как без работы — и потихоньку поживать. Тем более жизнь впереди еще долгая, успею отдохнуть.

Но не получилось.

Нет, там годик-другой был сносной жизни — это когда дочь начала работать, а сын служил в армии.

Ну а потом засвистели цены, и это ясно, какие денежки в школе и в закрытом «ящике». Да, особенно в закрытом «ящике»: все из него начали разбегаться, а сын остался, мол, а кем я могу быть, не в мафию же подаваться, не в ларек и не в вышибалы. А с дочерью и вовсе все понятно, не ее же, в самом деле, вина, что учителей за тьфу не считают и дают такие смешные денежки. А молодая ведь женщина, надо одеваться, иначе и вовсе замуж не выйдет.

И только Ангелина Васильевна подумает: вот еще малость напрягусь, и будет передышка, но, увы, нет — сын вдруг женился. Ну да, не станешь ведь говорить сыну, фигли же ты женишься, если себя-то прокормить не можешь, он тебе ответит, а у меня, к примеру, любовь. Правда, отселился к жене.

Только ты скажешь себе, ну все, вот она, долгожданная пенсия, уж теперь-то я отдохну, но нет — у сына дите малое появилось. Ну да, когда женился, это какая-никакая, а свадьба, а когда дите появилось, то это ведь внук родной, и надо помочь — коляска, там, прочее первое обмундирование.

Ладно, еще годик повламываю, а уж там-то точно отдохну. Ну что поделаешь, если дети без тебя никак. Ладно, еще годик.

Но нет, надорвалась.

Однажды после дежурства сидела в комнатке для сестер, ой, девочки, что-то мне нехорошо и даже плохо, и что-то такое тоска и грудь давит.

В общем, чтоб не тянуть резину и сказать коротко, — инфаркт.

Да, боли прошли быстро, но она лежала, поскольку вставать запретили. Лежала и все время маялась, что же теперь будет, как без меня детки проживут. Нет, подохнуть, оно, может, и неплохо, но, во-первых, неохота и рано — да что такое, пятьдесят шесть всего, а во-вторых, на что детки хоронить ее будут, ведь накоплений никаких и, значит, подыхать никак нельзя. Нет, правда, это даже и смешно, странные соображения у женщины, словно бы это от нее зависит — крутиться на земле или уже утихомириться, но под землею.

И еще: как дальше детки будут без ее трудовых заработков. Вламывать — здоровьишко не позволит, значит, жить на пенсию, а она известно какая у медсестер.

В таких вот соображениях она месяц в своей больнице и прокантовалась. А потом подкатила путевка в санаторий, ну да, двадцать четыре дня, полностью забесплатно, Репино, сердечный санаторий.

Вообще-то говоря, вот теперь вся история и начинается. А до этого была так, пристрелка, расстановка сил перед второй попыткой.

Хоть Ангелина Васильевна уже помаленьку ходила, отвезли ее в санаторий на машине. Ехала она и думала, это только передышка, а так-то жизнь на скаку не остановишь, даже если видишь, что летит она в пропасть.

Но успокаивала себя простым соображением: путевка совсем бесплатная, двадцать четыре дня на всем готовеньком, а пенсия идет, и по больничному сто процентов, кое-что, глядишь, и скопится, и можно будет купить дочке новые сапоги.

Да, но неожиданно ей в санатории понравилось.

Первое: стоял сентябрь, теплый и солнечный, и за весь месяц не было ни одного дождя.

Второе: сестрички и доктора были ласковые, что даже ее, опытную медсестру, удивляло.

Третье: палаты всего на двух человек, ну и так далее, так и далее — считать устанешь.

Забегая вперед, Ангелине Васильевне так там понравилось, что потом она подробно всем рассказывала, как ее лечили, и мало кто ей верил, что вот в наши дни и забесплатно такое бывает.

Ну, к примеру, еда. Это не то что в больничке: какой кашкой тарелку помажут, то и поклюешь и спасибочки скажешь. Твердо — нет! Ты хозяин своей судьбы и выбираешь, что завтра покушаешь на первое и что на второе. И каждый день фрукты. Яблоки, там, груши. А один раз, не поверите, бананы давали. И еще один раз по две мандаринины.

И ее сразу начали учить ходить. Нет, она и сама умела и потихоньку бродила у залива, но ее учили ходить по науке, сегодня ты делаешь столько-то шагов и с такой-то скоростью, и сразу посчитаем, как сердце твое неверное бьется.

Но всего более поразили Ангелину Васильевну процедуры. Хоть и опытная медичка и кое-что повидала, но там прямо-таки чудеса.

Пример. Большая комната, даже зало, покрытое ковром. Большие окна, представьте себе, выходят в сосновый лес. А между окнами раковина такая на красивой ножке, и из нее музыка плывет: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» и другие красивые песни. Да, а при этом, главное, самые разные запахи. Сегодня, к примеру, мята, завтра лаванда, послезавтра кориандр (это растение такое, запах, как у кинзы), и ты утопаешь в мягком кресле и, прикрыв глаза, дышишь мятой.

Еще пример. Тоже под музыку и тоже в мягком кресле и, прикрыв глаза, дышишь мятой.

Еще пример. Тоже под музыку и тоже в мягком кресле ты дремлешь, а приятный мужской голос уверяет тебя, что ты уже вовсе здорова и даже что-то такое веселенькая.

Да, и от всего этого Ангелина Васильевна малость обалдела. Ну, словно бы она большая начальница, а не простая медсестра из Фонарева. И что характерно, ведь все на халяву.

Приятно ей было, но и обидно. Всю жизнь она обо всех заботилась, а о ней буквально никто. И она бродила по берегу залива и думала, вот почему о человеке начинают заботиться, когда его сердце уже надорвалось, почему не прежде? Что знала она в жизни, помимо невпроворотного труда и, разумеется, любви к своим деткам? Она и мужской любви не знала, помимо, конечно, мужа, но и то лишь в самые первые годы, а это было так давно, что и не вспомнить. Да и не надо, ради бога, хотя и обидно. И никого, помимо мужа. Да и не надо. Ради бога. Хотя и обидно.

Это первое.

Теперь второе. Ну, привычная забота, как она далее будет жить с надорванным сердцем. Вернее, как будут жить дети теперь, когда она не сможет рвать себе жилы и участвовать в дальнейших скачках. И не было ответа.

А на десятый день, хорошо помнит, вот что с ней случилось. Она стояла у залива и смотрела на большой валун. Да, а залив был ровный, что стекло, и уже начали опускаться сумерки. Да, а на валуне сидела чайка, и Ангелина Васильвена смотрела на нее, а также — одномоментно — вдаль, на падающее в залив солнце, и вдруг, ни с того ни с сего, в голове мелькнуло несколько слов, да таких складных, что Ангелина Васильевна повторила их вслух: «А ну вас всех в задницу» (то есть последнее слово было короче и точнее). И еще раз, уже уверенно и твердо, повторила: «А ну вас всех в задницу». И это относилось не к заливу, не к валуну и не к чайке, но исключительно и конкретно к родным детям.

А что толку, так-то разобраться, рвать жилы в оставшейся на донышке жизни, ну, надорвусь совсем и улечу на небушко, разве им будет легче? Пусть сами крутятся, как могут, а уж я доскриплю оставшееся, заботясь только о себе.

То есть, если сказать коротко, она внезапно почувствовала себя вольным человеком. Я от вас не завишу, вот и вы от меня не зависьте. И будем крутиться порознь. Вы как знаете, а я как смогу. Да, вольный человек, хотя и с надорванным сердцем, это конечно.

Когда Ангелина Васильевна пришла в палату, соседка ее прихорашивалась на танцы. Соседке этой было лет шестьдесят, уже перенесла два инфаркта. Один раз она приезжала сюда бесплатно, и ей так понравилось, что раза три-четыре приезжает за свой счет. Цена за лечение уму-непостижная, однако у нее хорошие, но богатенькие дети. Соседка и раньше звала Ангелину Васильевну на танцы, позвала и сейчас. Не пойму, какие могут быть танцы после инфаркта. А нормальные, здесь почти все после инфаркта, ходят же. Пойдем. А пойдем!

А чего там! Любопытно все-таки на людей посмотреть и музыку послушать, и Ангелина Васильевна надела что получше — блузку белую с розовой вышивкой на груди, юбку зауженную, сравнительно модную — за дочкой донашивает.

И они пошли. Нет, не танцевать, какие там танцы в пятьдесят шесть лет, она и не помнила, когда в последний раз танцевала, нет, только глянуть на постороннее веселье.

Да, а зал там был очень какой-то красивый. Большой, на стенах картины висят, но главное — пол, он паркетный, натертый, и ты прямо-таки скользишь по нему, да, это уже не зало, но исключительно зал.

Да, и помостик невысокий, и с него поют певица и певец. Оркестрика нет, он, видать, записался раньше, но певица и певец пели по-настоящему, вот именно в этот текущий момент.

Забегая вперед, можно коротко сказать — Ангелине Васильевне на танцах понравилось. И даже очень понравилось.

Первое. Зря она боялась идти, мол, пенсионерка должна на печи сидеть. Но увидела, что в этом зале она чуть не самая молодая женщина. Даже и подумала, э-э, да я еще ничего себе. И это надо подтвердить: Ангелина Васильевна еще ничего себе. Нераскормленная, почти стройненькая, морщин не так много, и они не такие уж глубокие, а седых волос почти нет. Нет, она еще ничего себе. Все правильно — свеженькая пенсионерка.

Второе. Не было быстрых танцев. Все больше танго и бальные. Но какие! Ангелина Васильевна даже забыла, что такие танцы существуют, «Конькобежцы», там, «Венгерский», в последний раз Ангелина Васильевна танцевала их в пионерском лагере. Когда певица торжественно объявила: «Конькобежцы!» — люди бросились в центр зала.

Ангелина Васильевна удивленно посмотрела на соседку, чему это они радуются, и та объяснила, что человек пятнадцать-двадцать — постоянные люди на танцах, все они когда-то здесь лечились, и теперь в танцевальные дни — по средам и субботам — приезжают, чтоб, значит, встретиться друг с другом и повеселиться.

Эти люди выделялись вот чем: они вели себя вольнее всех прочих и одеты были помоднее. То есть они к танцам специально готовились — одежду взяли у дочек и даже внучек. Такое то есть сочетание: люди весело танцуют, одежды у них сравнительно модные, а лица старенькие. Что характерно, все хорошо танцевали, но это уж тренировка.

Больше всех Ангелине Васильевне понравился тоненький стройный мужчина. Росточка небольшого, в темных брюках и легком белом свитерке. Подросток с белой густой гривой. Спинка прямая, голова вскинута. А как он прищелкивал каблуками, как вбрасывал кверху руку в «Венгерском танце». Лет семидесяти так пяти. Все называли его, кажется, Володей. Нет, пожалуй, абсолютно и исключительно верно — Володей.

Да, а там было принято, кто кого хочет, тот того и приглашает, хоть мужчина женщину, хоть женщина мужчину. Ну, Ангелина Васильевна, понятно, никого не приглашала — давно не танцевала да и не так воспитана.

А ее, это да, приглашали постоянно. Так что в конце вечера еще раз подумала, а я ничего себе, нет, правда, так и подумала, а я еще ничего себе.

Как бы по новой училась танцевать, сперва робко, спотыкаясь, а потом ничего, пошло. Да, пошло. Впервые за много лет ей в этот вечер было именно что весело, и по средам и субботам до конца лечения Ангелина Васильевна ходила на танцы.

Все понятно, красивый зал, натертый блестящий паркет, люди весело танцуют, и все это означает, что жизнь на самом-то деле продолжается, с тобой ли, без тебя, но продолжается, и все-таки, не будем хорохориться, лучше с тобой, чем без тебя.

Эти люди, что ездят на танцы, они ведь не в лучшем положении — все постарше Ангелины Васильевны, и все перенесли по одному и по два инфаркта, а Володя даже три. Но как прямо спинку держит, но как голова вскинута и как, значит, каблуками щелкает.

И он нравился Ангелине Васильевне все больше и больше. Нет, а правда, чего унывать, сколько отпущено, столько и отпущено, и уныние, если разобраться подробно, большой грех, оно-то, главным образом, и уносит людей прочь от этой земли.

И она все ждала, когда Володя пригласит ее на танец, и когда пригласил — слегка щелкнул каблуками, голову уронил на грудь, — она так разволновалась, что поначалу не могла попасть в такт музыке, и чуть даже взмокли ладони, и лицу стало жарко.

Словно бы она все в своей жизни проходит впервые, ну да, первый бал, и впервые мужчина пригласил ее на танец, и ладони взмокли, а лицу стало жарко.

Новенькая, спросил он, она кивнула, и он одобрительно посмотрел на нее. Двигался легко, почти даже невесомо. Ласковый голос, темные веселые глаза, густые седые брови. Замечательно потанцевали. После танца слегка сжал руку, усадил, щелкнул каблуками, уронил голову на грудь.

Ну да, первый бал, первое приглашение, первое пожатие руки — признательность, и намек, и надежда на дальнейшее знакомство.

В оставшееся время по средам, значит, и субботам Ангелина Васильевна ходила на танцы, и когда уезжала из санатория (что характерно, не сама уезжала, но на машине, больница привезла, больница и увозит, такой порядок), подумала, а ведь эти двадцать четыре дня и были лучшими в моей жизни, то есть все совпало: впервые не она обо всех заботилась, а все заботились о ней, и на всем готовеньком, и за всю смену не было ни одного дождя, к тому же ходила на танцы и даже была веселенькой.

Понятно, ей хотелось, чтоб это состояние длилось и далее, и она сказала себе, девочки, даже и постарше меня, ездят на танцы, буду ездить и я — а хоть что-то ждешь приятное.

Да, но ведь что оказалось? Оказалось, что время по-разному ползет, когда человек в унынии и когда он весел. Когда ты каждый день берешь с боем и не знаешь, хватит ли денег до получки и потому надрываешься в тревоге, время ползет медленно, спотыкаясь на каждой колдобине. Но что характерно, когда время уже пройдет и ты кинешь взгляд в прошедшую жизнь, то невесело ахаешь, да куда же это жизнь подевалась, как же незаметно она просквозила, но каждое мгновение, напомнить, при этом ползет медленно, спотыкаясь, значит, на каждой колдобине. То не слишком сложно Ангелина Васильевна хватила, нет?

Когда же ты весел, все как раз наоборот: время летит навылет, ты его не замечаешь, и когда оглянешься, ух ты, скажешь, позади меня не выжженная тоской пустыня, но ух ты, сад весенний, и там вон цветочки, и там травка, и на веточках птички поют. Клянусь этой травкой, и этими садами, и осенью птичек, к примеру, соловьев на этих ветках, жизнь моя прошла не зря.

После санатория жизнь полетела очень уж резво.

Ангелина Васильевна сдержала данное себе слово, и больше она не надрывалась. Отсидела на больничном, сколько позволили, а потом оказалась перед выбором: взять инвалидность и сидеть дома или все же помаленьку работать.

Она ушла из отделения, где надорвалась, в процедурный кабинет поликлиники. Нет, не уставала. Всего три дня в неделю — с двух и до восьми. Никогда не была такой свободной. Ходить по домам для приработка уколами бросила. Пенсийки и процедурного кабинета на одного человека, тем более неизбалованного предыдущей жизнью, хватало.

Вот именно что на одного человека.

Потому что дети оказались сообразительными: Сивку крутые горки укатали, и впредь рассчитывать можно не на Сивку, но исключительно на себя.

Нет, на детей Ангелина Васильевна не обижалась — они навещали ее и в больнице, и в санатории, а вот понятливость их хвалила.

Значит, так. Сын получал копеечки в своей лаборатории, но работу любил и в ожидании лучших времен не хотел ее менять. Да, а становиться вышибалой или мафиозником он не хотел. Да, но жить-то надо не только что в будущем, но прямо-таки и сейчас. Словом, сын закончил соответствующие курсы и стал милиционером. Что ему там платили, сказать трудно, но обходился без материнской помощи. Ну что там рассуждать, любимая работа, нелюбимая работа, если жить маленько надо, тем более с малолетним дитем.

Теперь его сестра. Уж она-то, точно, ничего не умела делать, помимо учить младшеклассников. Да, но она вышла замуж.

Тут история даже трогательная. Она нравилась одному военному человеку, точнее, моряку и даже капитану какого-то ранга. При этом ученому человеку — кандидату тоже каких-то наук. Да, а у этого ученого капитана четыре года назад умерла жена. А дочь Ангелины Васильевны была первой учительницей сына этого военного моряка, и сын и отец очень хорошо относились к учительнице, и отец несколько раз звал ее замуж. А она вроде того, что не больно-то я его люблю, да, человек он хороший и обеспеченный, но не больно-то я его люблю.

А когда заболела мать, она, видать, подумала, а чего ждать, годы-то идут и исключительно не в мою пользу, человек он хороший, к тому же обеспеченный, да я еще и своего ребеночка успею завести и уж его-то я буду любить, это точно. Ну, так, не так она думала, сказать трудно, а только она вышла замуж и отселилась от матери.

И Ангелина Васильевна осталась одна в двухкомнатной квартире. Конечно, она по-прежнему любила детей и внука, она ходила к ним в гости и делала подарки, но теперь это было совсем другое дело: есть свободная денежка, можно что-то купить внуку, ну, там, костюмчик или игрушку, а нет, так уж нет. То есть свободный выбор.

А по средам и субботам Ангелина Васильевна ездила в санаторий на танцы. Да, это далеко, это два с лишним часа в один конец, но на любимое занятие люди и побольше тратят. Или вот, она читала в книжках и видела в кино, люди на свидание даже в другие города летают. И Ангелина Васильевна с нетерпением ждала прихода среды или субботы, она надевала лучшие свои вещи, она днем перед танцами отсыпалась, чтоб выглядеть посвежее.

Сама признавалась, в девичестве не очень-то на танцы ходила, только на вечера в училище, куда приглашались ребята из мореходки, и теперь вроде того что она добирала то, что не добрала в молодости.

Нетерпеливое, значит, ожидание вечера, где музыка, танцы, встреча с друзьями.

Да, встреча с друзьями. После нескольких ее приездов постоянные люди поняли, что она теперь с ними, и были этому рады. Они держались вместе, человек пятнадцать-двадцать, и вот эти поездки на танцы и были, видать, главным развлечением в их жизни, а может, и главным дело в оставшейся жизни.

У всех дети, внуки, у некоторых и правнуки, и эти приезды в санаторий означали, а мы еще ничего себе, сердце, выходит, покуда бьется, ну да, если я могу выдержать не только танго, но и «Венгерский танец», и я буду приезжать, покуда ноги носят, а если не приеду, вы все поймете и молча и без грусти попрощаетесь со мной и простите мое дезертирство — оно ведь не по моей воле.

И они перезванивались, ну как дела, все такое, не нужно ли лекарство, оно у нас подешевле, и будешь ли сегодня, а как же, иначе вы подумаете черт знает что, а не хотелось бы, поскольку сама чувствую — рано и потому несправедливо.

Нет, не нужно понимать так, что вот Ангелина Васильевна в пожилые годы стала попрыгуньей, и ей поставили новенькое, что пятак, сердце, нет, жизнь прошлась по ее сердцу и поставила печать: проверено! мины есть! нет, все как положено, то сердце поднывает, то оно колотится порезвее, чем хотелось бы, но, во-первых, имеются лекарства, а, во-вторых, у человека есть воля и желание жить далее.

И когда Ангелина Васильевна ехала в электричке, она радовалась, что увидит Володю и будет с ним танцевать, и волновалась. Все понятно, очередное свидание, совместное кружение, пожатие руки, и легкий прилив крови к лицу, и приятное тепло в груди.

В жизни текущей, мимолетной у них были дети, внуки, болезни, а вот в этой жизни, по средам и субботам, в их главной жизни, они были веселы, здоровы, молоды. И что характерно, их главная жизнь — четыре часа в неделю — была важнее и, конечно же, интересней жизни текущей.

И еще: получалось вроде того, что предыдущая жизнь была и не жизнью вовсе, но лишь подготовкой к жизни новой, словно то была лишь первая, черновая попытка, а сейчас идет попытка вторая и главная, и она будет всегда.

И всегда, к примеру, Ангелина Васильевна будет волноваться, танцуя с Володей. Тем более он приглашал ее все чаще и чаще, что и понятно — со временем Ангелина Васильевна стала танцевать лучше всех.

Разумеется, состав приезжающих на танцы людей не был постоянным, кто-то к ним прибивался, кто-то убывал, а как же, это и есть жизнь, и если человек два-три раза не приезжал, все молча понимали, что больше никогда его не увидят. И ничего с этим не поделаешь, жизнь продолжается, кто-то приходит и кто-то уходит, потери здесь неизбежны, и Ангелина Васильевна даже допускала предположение, что однажды исчезнет Володя, и она заранее горевала, что поделаешь, в жизни приходится терять и любовь, и с жизнью не поспоришь, вот это верно, но ведь она продолжается, и покуда человек жив, он весел и волен.

Или же наоборот, покуда человек весел и волен, он жив.

Что, в общем-то, если внимательно разобраться, одно и тоже.

Ну вот скажите, почему жизнь так быстро проносится, ведь моргнуть не успеешь, а она уже к последней занавесочке приближается.

Ну, это Лидия Филипповна зря — про моргнуть не успеешь. Наморгалась, надо думать. Когда растишь сына одна, когда ты не министр и не директор магазина и даже не заместитель того или другого, а когда ты, к примеру, учетчица в леспромхозе, понятное дело, наморгаешься.

Про ее сына Витюшу ничего худого сказать нельзя — хороший был паренек, не хулиган и мамашу уважал. Десятилетку кончил — дальше пойду учиться. Правильно, сыночек, выучишься, и работа у тебя будет умная и чистая. Не в деньгах счастье, нет, но работа должна быть умная и чистая, да.

Паренек был сознательный и поступил не на дневное отделение, а на вечернее. Оно и понятно — не век же сидеть на материнской шее. Тем более Лидия Филипповна всегда была женщина болезненная — то давление у нее прыгает, то сердце ноет. И тут удивляться нечему — ей было за тридцать, когда завела Витюшу.

Вот именно завела. Замуж меня не берут, а вот сыночка от какого-нибудь хорошего человека заведу. Ну и завела.

Год Витюша работал и учился, а тут и армия подкатила. Как Витюша служил — это ладно, это к перепутанице не относится. Видать, нормально служил, если нагулял килограммов десять. Человек и так-то рослый и здоровый, да тут еще такая добавка. Да, Витюша в армии усы такие красивые пустил.

Снова буду учиться, и вечером он получал высшее образование, а днем вламывал грузчиком на железнодорожной станции. Уставал, это конечно, ну, буквально нет сил ездить на учебу, придешь с работы, смолотишь чего мама приготовила, и никак не оторваться от дивана.

Ну да чего там, дело молодое, надо ведь и погулять, в общем, так: пока ты грызешь учебники и чертишь начерталки, жизнь мимо пролетит, что электричка, и характерно, все нормальные люди в вагоне, а ты один остался на платформе и машешь жизни ручкой. Пока ты грызешь учебники, у тебя все зубы выпадут и на голове ни одного волосика не останется. А зачем тебе корочки, если к тому времени ты будешь старым и больным?

Конечно, Лидия Филипповна переживала, что сын бросил учебу. Но ведь с жизнью ты не поспоришь, у тебя свои законы, а у нее свои, жизнь сама знает, кого схватить за горло и сжать так, чтоб кишки полезли, а кого схватить, но горла пока не сжимать.

Витя год пожил вольной жизнью, а потом хорошую девочку нашел, стеснительную, тоненькую. У нее были длинные ресницы, вот что. Педучилище кончала. Да, такая Тоня с длинными ресницами. Как бы сонная девушка, а взметнет ресницы и улыбнется, сердце у тебя так и перекувырнется.

Жила она в общаге, потому что приехала издалека — это важно. Живи ее родители здесь, не было бы никакой перепутаницы.

Да, но когда молодые женятся и любят друг друга, им надо где-то жить? Хотя чего так хватать, даже если и не любят друг друга, все одно где-то надо жить. Но Витя и Тоня как раз любили друг друга. Вот когда все вокруг хмурые, а кто-то бродит в обнимку и сияет, что солнышко после летнего дождя, это бросается в глаза. И каждому ясно — молодожены друг друга любят.

Витя привел Тоню в свой дом и прописал, это понятно. То есть в хрущобной восемнадцатиметровке прописаны трое. Ну, это чего, это нестрашно, оно, может, и не очень удобно доказывать любовь к юной жене при ворочающейся от бессонницы мамаше, но это ладно. А чего ты — только женился и хоромы отдельные тебе подавай? Так не бывает. Нет, хорошенькие мои, все помаялись, и вы помайтесь, а то ушленькие какие, хоромы им отдельные подавай.

Жили дружно. Лидия Филипповна невестку любила и никогда не взбрыкивала, мол, два медведя на одной кухне, нет, жили дружно. Ничего не скажу, девочка ласковая, небалованная, хорошая девочка.

Но каждому известно, что когда молодожены любят друг друга, то обычно бывают дети, и это каждому известно. Через год появился маленький, и его назвали Сашулей (это вот он как раз называл перепутаницей все, что не умещалось в его детской головенке). А еще через год обозначилась маленькая, которую, наоборот, назвали Настенькой.

Что же это получается? За два года народонаселение квартиры значительно увеличилось, было трое на восемнадцати, стало пятеро и, что характерно, на тех же восемнадцати. То есть рост народонаселения значительно опережал рост жилплощади. Да, а эта жилплощадь в хрущобе, то есть пол, как известно, сближается с потолком, коридор равен почти нулю, и это гаванна — совмещенный санузел, привычно говоря.

Да, а Витя к тому времени работу сменил. Нет, грузчиком он остался, но станцию сменил на большой гастроном. Платили там вроде бы поменьше, но зато поближе к продуктам. То есть получается, человек не был отравлен высшим образованием и сообразил, где лучше и глубже.

Значит, пять человек в одной комнате, а дети маленькие, и если они, к примеру, мокрые, то вопят даже и ночью, не считаясь с тем, что папе и бабе утром на работу. А у бабы после бессонной ночи прыгало давление. Да, но это же любимые внуки, и потому злости не было ни вот столько.

Молодые твердо решили, рост народонаселения покуда останавливаем, потому что концентрация народонаселенности довольно высокая. Пять на восемнадцати — это немало. Скажете, бывает и хуже, но ведь сейчас не война, и жизнь вроде того что улучшается, и пора нас ставить на учет, дорогие товарищи, пора и еще раз пора. И их поставили на очередь, ну, если положено.

И тут Лидия Филипповна сделала ускорение. Ну да, всю жизнь проработала в леспромхозе, до пенсии остается полтора года, и если сейчас ты ничего не пробьешь, то кому ты будешь нужна, когда ты выйдешь на пенсию, и она бухнулась в ноги своему начальнику: двадцать лет вместе работаем, вы наш депутат и пробейте, что пробить в силах. Мы стоим в очереди на жилье, но все знают, с какой скоростью эта очередь ползет, так пробейте мне какую-нибудь комнатеху до подхода, мне все же легче будет, а то нет — не дожить.

То ли начальник оказался хорошим мужиком, то ли просто повезло, но комнату Лидии Филипповне пробили. Очень временное жилье и в очень маневренном фонде. То есть деревяшка и густо забитый клоповник. Но в центре города. То есть деревяшка, густо забитый клоповник, без воды и отопления, но в центре города.

А вот теперь нужно следить — пошла перепутаница. Лидии Филипповне дали комнату, она выписалась из своей квартиры и прописалась в деревянном клоповнике. Да, но по силам ли ей колоть дрова и таскать воду? Нет! Это все для молодого поколения, чтоб оно могло вести самостоятельную жизнь, растить детей и одновременно надеяться на лучшую жизнь впереди.

То есть так. Лидия Филипповна живет в прежней своей квартире, но прописана в деревяшке, молодые же, совсем наоборот, прописаны в хрущобе, а живут в деревяшке. Покуда все нормально. Можно жить и даже надеяться. Дети прописаны в хрущобе, и, когда подойдет очередь, им дадут трехкомнатную, ну, если четыре человека и дети при этом, что любопытно, разнополые.

Теперь Лидия Филипповна. Она прописана в клоповнике, он в центре города, по ближайшему плану его снесут и построят большой жилой дом, и Лидии Филипповне дадут в нем однокомнатную. Это обязательно. Улучшенная планировка, и кирпич, а не блок. Можно жить? Не только можно, но и нужно. Ну, если дети живут дружно, внуки растут, а тебя согревает близкая надежда. Вот говорят, нужно смотреть жизни прямо в лоб и напрочь отказаться от надежды. Но как же ты, интересно знать, откажешься от нее. Если только она душу и согревает.

Но! Но не все так складно иной раз получается, и надежды иногда тю-тю, улетучиваются. Подкатили новые времена, жилье строить перестали, и очередь, понятно, замерла. И помаленьку проклюнулось: вот это жилье навсегда, другого не будет, без вариантов.

Лидию Филипповну такое положение более-менее устраивало: она живет в привычной квартире, если помрет, жилье не накроется — дети-то прописаны здесь. Не взбрыкивала и Тоня. То ли Витю своего любила, то ли вообще терпеливая. Да, она после второго декрета пошла воспитательницей в детский сад, так что ее детки всегда при ней.

Первым начал взбрыкивать Витя. Даже и не понять, с чего он начал взбрыкивать. Может, он не думал, что всю жизнь будет грузчиком, может, надеялся, что со временем найдет себе что-нибудь получше. И с жильем тоже — думал, поторчим в клоповнике год-другой, а оказалось, что запухли на всю жизнь. Ну, так — не так, не выяснить. А может, любовь к Тоне прошла. Нет, не выяснить.

А только Витя начал закладывать. Нет, не каждый день, он закладывал редко, но метко, дней так на несколько. Ходит мрачный, и чем больше закладывает, тем больше мрачнеет. Придет домой, сядет у окна и, свирепо поигрывая желваками, часами молчит. Ну, вот что человек в это время в голове прокручивает? Может, он счет налаживает, вот был в классе из лучших учеников, но тот стал доктором, а тот вот следователем, то есть из жалоб Тони (она, понятно, искала поддержки у свекрови, больно ведь смотреть, как дорогой человек часами поигрывает желваками) получалось, что Витя рассчитывал на одно, а вышло совсем другое, и в игре, которую все называют жизнью, он — сторона исключительно проигравшая. Ну, может, так, может, совсем иначе — нет, теперь не выяснить.

А потом Витя испарился. Нет, не совсем, ну, там, в низкое небушко, нет, он испарился из семьи. Витя сошелся со своей начальницей, замдиректора магазина. Нет-нет, вот каждый думает, если замдиректора, то сумками тягает продукты, жрет в три горла и потому вся состоит из шаров. Ага, а жирные пальцы в перстнях и кольцах. Но нет. Эта — совсем наоборот — красивая и стройная женщина. Делает зарядку и по утрам бегает. К тому же хорошее жилье и тринадцатилетний сын. Да, новая жена была старше на семь лет. Но что такое семь лет, если стройная, красивая и замдиректора с хорошим жильем.

И Витя ушел к ней. Нет, все чин чинарем, с прежней женой развелся, с новой расписался. Но не прописывался — не дурачок терять жилье. Ведь любовь может оказаться не вечной. Да и в работе замдиректора есть элемент риска. А может, новая жена велела: стоишь на очереди, вот и стой, придет время — получишь комнату, лишней она не бывает.

Да, вот тут новый довесочек к перепутанице. Лидия Филипповна по-прежнему прописана в клоповнике, а живет в хрущобе, Тоня, значит, наоборот, прописана в хрущобе, а живет в клоповнике, Витя прописан в хрущобе, а живет у новой жены. Да, но ведь теперь получалось, что в хрущобе прописаны уже две семьи, поскольку Витя — бывший муж, чужой, получается, дядька, а фактически член другой семьи.

Нет, все понятно, развод переживали тяжело. Ну, Тоне обидно, что муж бросил, да и Вите легко ли с детьми расставаться. Нет, он не настаивал на разделе детей, понимал, видать, что малым детям с матерью лучше. Да, а детей он любил, потому вопрос с алиментами не вставал, отдавал Витя хорошо, нет, грешить не буду, говорила Тоня, мужик он, конечно, подлый, но детей любит, приходит почти каждый день и отдает хорошо.

Больше всех переживала как раз Лидия Филипповна. Обидно ей было, что сын бросил детей в такое свирепое время. К тому же она боялась, что Тоня запретит детям приходить к бабушке, мол, раз ваш сын таким подлым мужчиной оказался, так я не буду к вам своих деточек водить, нефиг их портить. Но всего больше боялась Лидия Филипповна, что Тоня однажды скажет, а валите-ка вы, дорогая бывшая свекрушечка, из моей квартиры, больно, я погляжу, вы хитрозаденькие, прописаны в деревяшке, вот и кыш туда, а я со своими детками — вашими внуками, кстати, — поживу в нормальных условиях. Поскольку я женщина хрупкая и малость притомилась колоть дрова и таскать воду.

И от этих опасений Лидия Филипповна так надорвалась, что у нее случился инфаркт. И она чуть было вовсе не отлетела. Но полежала в больнице и оклемалась.

Да, но хоть и оклемалась, но очень уж ей больница не понравилась, что-то ее там вроде того что не очень уважали. И Лидия Филипповна всем говорила, больше я в больницу не лягу, уж если загибаться, то дома. Я работала с семнадцати лет, вырастила сына, так вот имею я право, спрашиваю, помереть дома и на руках у единственного сына, я спрашиваю.

Как-то она круто вопрос ставила и еще круче его заостряла: вроде того что если помрет дома и в окружении дорогих людей, то не так уж зря жизнь прожила, а если в казенном доме, то и зря свою жизнь проскрипела. Нет, слишком как-то круто вопрос заостряла.

Да, а из больницы выписалась совсем беспомощной, ходила только по квартире, и как-то неправильно себя вело сердце: то оно норовило выпрыгнуть из груди и колотилось, что заячий хвост, то ни с того ни с сего замирало.

Да, инвалидка.

Нет, ничего плохого про невестку не скажу, ухаживает как за родной и деткам не говорит, не ходите к бабе, баба-кака, нет в беде меня не бросает. Да и Витюша себя хорошо ведет. Как муж он никудышным оказался, а как сын своей матери и как отец своим деткам он оказался вполне хороший. К примеру, часть продуктов в бывшую семью несет, часть матушке. Нет, обижаться грешно. И почти каждый день забегает.

Вот иной раз думаешь: конечно, жизнь — штука стервозная, но все же ты приноровился к ней, и только бы она текла спокойно, только бы не ускорялась, а уж ты ляжешь на пузо и полежишь в спокойном течении, куда тебя вынесет, туда вынесет, и лично я так-то уж сильно барахтаться не буду.

Но нет! Жизнь иной раз делает ускорение, и что характерно, в самый исключительно неподходящей момент.

В общем, так. Однажды Тоня пришла очень уж расстроенная. Что делать, говорит, даже ума не приложу. Срочно объявили, что наш клоповник сносят. Что будет на его месте, вопрос другой. А нам предлагают барак на отшибе города. Я там была — это ужас что такое. Без воды и отопления, это само собой, но там в каждом коридоре вот такие щели. А на носу, сами видите, зима. Да наш клоповник ну просто царские хоромы в сравнении с этим бараком. Но и другое: ведь Сашуля ходит в первый класс, и школа на другом конце города, Настенька — в детский сад, хорошо, с мамой, но тоже ведь через весь город. Жить, получается, в одном месте, учиться в другом, в детский сад ходить в третьем. И вот что теперь делать, я даже и не соображаю ничего.

Лидия Филипповна, понятно, обомлела от таких новостей. Конечно, Тоня говорила — нас переселяют, нам предлагают, но Лидия Филипповна в комочек сжалась от ожидания: да не нам предлагают, ненаглядная ты моя свекруха, а тебе, ведь это ты там прописана, вот тебе и самое место в бараке, и пусть на тебя из щелей дует, а не на моих малых деточек.

Но Тоня ничего такого не сказала. И тогда Лидия Филипповна предложила единственный выход — а переселяйтесь вы сюда, жили вместе, поживем еще. А барак упускать не будем, я в нем пропишусь, а летом будете в нем жить, ну, вроде дачи, он же на отшибе города. Тоня, понятно, согласилась. Да и что здесь еще придумаешь. Это уж, как говорится, война жизни.

Жили они дружно. Витя заходил часто, ну, продукты занести, с детишками поиграть. Да, но Лидия Филипповна доводила себя вот какими соображениями: сколько-то времени невестка потерпит бывшую свекруху, но не может так продолжаться всегда. Одно дело, с нами жил Витя, а сейчас я ему кто, интересно знать. И вы, дорогая наша свекруха, теперь уже чужая тетенька, которая по непонятной причине торчит на моей законной жилплощади.

И еще: Тоня ведь молодая женщина, а ну как она удумает личную жизнь устраивать, а ну как приведет сюда друга да еще пропишет его. Может такое быть? Еще как может. И вот тогда погрузят Лидию Филипповну в машину и, что колобашку, откантуют в барак. А подыхать, будем прямо говорить.

Да, отчаянно доводила себя женщина подобными картинками. И однажды довела — случилась большая парализация. Все, сказала коротко соседке, вот теперь все ясно, вот теперь обязательно сбагрят меня в казенный дом. Это уж догнивать. Нет, не удастся мне помереть в своем доме. Да, жизнь я, видать, проиграла. Самое время вспомнить, как Лидия Филипповна круто вопрос заостряла: мол, если у себя — все нормально, а если в казенном доме — значит жизнь зря прожила.

Да, но не так все просто. Доктор успокаивал, мол, это еще повезло, что парализация левой руки и ноги, речь-то уцелела. А когда парализация правой руки и ноги, то и речь отнимается. Представляете, какая несправедливость, правая рука важнее левой, так еще и речь немеет. Нет, вам еще повезло.

А если хотите, сказал Тоне, я могу о больнице похлопотать. Трудно ведь ухаживать. Тем более с двумя детьми, и не дочь, а бывшая невестка. Нет, говорит Тоня, больницу что-то не хвалят, даже истребительной называют, там, говорят, человек весь день будет лежать по уши, и никто к нему не подойдет. Это да, но ведь вы же работаете. Ничего утром и вечером я перестелю, а днем, договорилась, соседка присмотрит, нет, живой ведь человек, жалко, если весь день по уши.

Ну вот, не отдала. Сама колотилась, но не отдала. И это очень удивляло Лидию Филипповну, да кто ж это сейчас так поступает. Да никто. Ну, еще родная дочь — можно понять, а бывшая невестка — нет, уже не понять.

А через два дня новая парализация. И уже отнялась правая рука и нога. И речь, понятно, ну, если доктор обещал. И тот же самый доктор опять предлагал больницу. Но нет, снова уперлась Тоня, если отлетит, то пусть в своем доме. Ей, может, приятней видеть меня и внуков, чем незнакомых костлявых старух.

И верно, Лидия Филипповна отлетела ночью, во сне. И лицо у нее было, поверить трудно, такое довольное-довольное. И спокойная улыбка.

Ну, надо же! Все вокруг стонут и охают, а она улыбается.

Договаривались, что всюду должен быть свой порядок, и младший не должен обгонять старшего, чтоб на семью не обрушилось разом два события. То есть Федя старше Наташи на шесть лет, и вот сперва женится он, а потом уж в загс пойдет младшенькая. Потому что свадьба по нынешним временам — это как пожар. Добрый, конечно, но все же пожар.

Ну да, как же, Федя в двадцать восемь лет жениться не думает, а я, как дурочка, сиди и жди у моря погоды. Нет, так не получится, я через три месяца кончаю институт, пора определяться, да и сами видите, человек меня любит и деловой.

Это семья Бобковых. Очень трудовая семья. Василий Павлович — инженер, вертится в двух или трех местах, подгребает все, что подгрести может. А жена его Людмила Дмитриевна — участковый доктор, тоже, значит, трудовой элемент.

Теперь, значит, дети. Федя закончил морское училище, и он, выходит, моряк. Нет, настоящий моряк, он на судне каким-то начальником, то есть моряк водоплавающий. Да, но человек он исключительно домашний. Придет из плаванья, ляжет на диванчик, телик смотрит и харч материнский уничтожает. Нет, как-то уж с женщинами, видать, устраивался, но без женитьбы и прочих глупостей. То есть этот водоплавающий моряк был покладистый и ласковый.

Не то — Наташа. Ну, младшенькая, все понятно, видать, баловали ее, особенно Василий Павлович, и потому девушка выросла строгой. Нет, не только с парнями, мол, сперва надо, чтоб человек был хороший, потом расписаться, а потом уже все остальное, и порядок тут нарушать нельзя, дескать, сперва все остальное, потом, глядишь, распишемся, а потом будем выяснять, хороший ли человек. Нет, так не получится.

Приятная такая девушка. Может, даже и красивая. Если б вот не излишняя строгость. Она была строга не только с парнями, но и с соседями. То есть она, попросту говоря, соседей не замечала. Строгая и гордая девушка, да. А уж с родителями — чего уж тут говорить. Если какая семейная покупка — решающее слово за ней. Отец перед дочкой чуть не на цырлах ходил — побаивался и уважал. Людмила же Дмитриевна не боялась, но уважала. Они как подружки, всюду вместе — по магазинам, там, в кино. Ну да, старшая подружка и младшая подружка. Старшая такая порывистая, впечатлительная, а младшая спокойная и рассудительная.

Выбор у Наташи был, в смысле женихов. Раза три Людмила Дмитриевна объявляла знакомым, что, видать, в ближайшее время предстоят большие траты, и это ужас что такое. Одно кольцо на мою врачебную ставку тянет. Но это были пристрелки.

Покуда не появился такой Зверев, настоящий жених. Как его звать, неизвестно, Наташа звала его именно что Зверевым. Ровесник брата. Такой скромный, застенчивый. Да, но хоть и застенчивый, но из этих вот новых прущих людей. Он при чем-то там был чего-то там посредником, и денежки у него водились.

И потому настаивал, чтоб все было красиво. Не как сейчас делают — в семье да чтоб только родственники и близкие друзья, нет, свадьба должна быть в ресторане. Записываться, ладно, будем в Фонаревском загсе — во Дворец бракосочетания сейчас никто не ездит, зато непременное венчание, и это я настаиваю, да, это стоит денег, но все красивое стоит денег, к тому же венчание — не только красивое, но и богоугодное дело. Сейчас все венчаются.

Да, а на невесту свою Зверев смотрел прямо-таки с восторгом. Платье сшить самое красивое и с новомодными заморочками. А то, не поверите, некоторые сейчас берут платье на прокат, ну, это вообще нищета первозданная.

Конечно, поднапряглись, как могли, и Бобковы, но основные расходы взял на себя вот как раз Зверев. И свадьба пройдет, все понимали, по самому красивому разряду.

Да, но свадьба свадьбой, но ведь нужно и вперед заглядывать! В смысле, а где молодожены собираются жить.

Вот! Здесь-то и начинается вся история. В смысле, а где молодожены собираются жить.

Значит, так. У Бобковых «распашонка». Это неважно, в каком доме, важно, что маленькая — тридцать шесть метров — и «распашонка». В одной комнате спят родители, в другой Наташа, а в гостиной — ну, где телевизор, — Федя. То есть через него надо ходить. С другой-то стороны, а через кого тогда и ходить, как не через водоплавающего, который половину времени в море.

Теперь, значит, жених. У него с жильем похуже. Двухкомнатная на троих — он сам, мама и младшая сестра, которой, к слову, двадцать, и возраст к свадьбе движется.

Обычная, значит, история, надежда на хорошую жизнь имеется, и хочется жить именно хорошо, но негде. Нет, на первое время есть куда приткнуться, это не то что первую брачную ночь проводить под звездным небом, на худой конец, поживем в родительской квартире. Но это на самый худой конец.

Зверев, со временем, конечно, купит квартиру, он такой, он купит, но лишь со временем. Да, но жить-то надо не в прекрасном будущем, а прямо сейчас.

И тут Наташа вспомнила про свою бабушку Анну Тимофеевну, мать своего отца. Ну, бабуля и даже бабусенька. Двухкомнатная квартира и живет одна. Учительница на пенсии, семьдесят шесть лет. Сухонькая, легонькая, носила исключительно темные платья с белым кружевным воротником, седые волосы собирала в пучочек и закалывала большим гребнем. Ну, все как есть — учительница на пенсии. И двухкомнатная квартира, и, что характерно, комнаты ну совсем изолированные.

Да, а Василий Павлович свою матушку любил и уважал. Все понятно, единственный сын. Ну вот. Пять лет назад бабушка сообразила, что дело идет к старости, случись что с ней, негоже, если квартира уйдет государству. Ну да, если Василий Павлович здесь вырос и здесь же помер его отец. Негоже этой квартире уходить в чужие руки.

В общем, привычные такие рассуждения. Все так делают, и мы сделаем. Словом, пропишу Федю или Наташу.

Анна Трофимовна некоторое время решала, кого именно прописать. Федя, хоть и ласковый, а все же мужчина. Нет, лучше Наташеньку, девушка, нежное существо, заболею, половчее сумеет помочь.

Договаривались ведь как: Наташа прописана на всякий пожарный, поскольку все нормальные бабушки заботятся о своих внучках. Но пока меня одинокая жизнь устраивает. Живу — квартира моя, помру — Наташенькина. Логично? А как же.

Да, но тут приближается свадьба, и где мы станем жить? Человек себе не враг, и он выбирает лучший вариант. Жить мы будем у бабуси — там две изолированные комнаты, восемнадцать и четырнадцать. И мы займем восемнадцатиметровку, это справедливо — нас ведь двое. А бабуся одна — ей четырнадцать метров. Справедливо? Да. Восемнадцать больше четырнадцати, но ведь и двойка больше единицы — это каждому известно.

Ну, Наташа к бабуле, ах, бабуленька, я такая счастливая, мой Зверев меня любит, но ты знаешь, я подумала, а что если мы у тебя поживем, недолго, с годик, а там Зверев квартиру купит. Что ты, он такой тихий, не курит и не пьет, даром что бизнесмен. Нет, прописывать его не надо, он у матери прописан, и чего ради он будет кому-то дарить кусочек законной площади.

Примерно вот такие лепетания были.

А бабуля что-то такое не в восторге. Она свое твердит: помру — дело другое, а покуда жива, хочу пребывать в собственной квартире исключительно в гордом одиночестве. Да, бабуля не в восторге.

И что главное — все правы. Бабуля хочет жить без посторонних людей — это ее законное право. Да, но ведь и Наташа здесь прописана и, значит, имеет право жить с мужем на своей законной жилплощади. Оно понятно, чтоб прописать Зверева, нужно бабусино согласие, а чтоб жить на своей площади, особого согласия не нужно.

И вот эти соображения Наташа не скрывала от любимой бабушки. Получается, девушка не без напора. Что приятно — внучка в жизни не пропадет. Неприятно только, что она сжимает не чье-то безымянное горло, но твое собственное.

И бабуленька растерялась от такого напора. Она знай свое твердит, мы так не договаривались, а договаривались мы иначе, так что жить ты здесь будешь не прежде, чем я помру.

Да, но бабуленька, дом ведь это не твой собственный, он ведь государственный, и у нас с тобой на жилплощадь одинаковые права.

Чем, видать, наповал сразила старушку, та, поди, считала, если близкие люди о чем-то договариваются, то слово свое держат, не пытаясь объегорить.

Наташа стала успокаивать старушку, да ты, бабуля, не бойся, все будет нормально, еще и лучше будет, да мы обе будем пахать на Звереве.

Чем, понимать надо, доканала старушку. Ей, видно, не приходило в голову, что, выходя замуж, человек думает, как бы это ловчее пахать на любимом человеке.

Словом, бабуля отказала наотрез. Да так решительно, что Наташа поняла, тут без вариантов и пора присоединять отца.

Ну да, Наташа думала, бабушка исключительно мяконькая и без костей, а старушка оказалась жилистой, костлявой и буквально тебе стальной, и пора присоединять отца, чтоб он внушил бабульке семейные ценности.

Хотя какие еще ценности? Если человек привык к тихой жизни, так зачем ему напористая внучка да еще с незнакомым Зверевым? К тому же дело молодое, и они не задержатся ребеночка завести, что правильно. Но мне-то зачем такие хлопоты в безусловно неюные годы? Этот Зверев собирается на квартиру заработать. А если не заработает? Или если вдруг сообразит, а на кой черт денежку тратить, ведь старушка естественным путем вскоре растворится в круговороте вещей в природе.

К тому же говорят, молодежь теперь ушлая пошла, она может и в богадельню бабульку сплавить. Но даже если и не вся молодежь такая коварная, зачем бабульке лишние переживания. И так напереживалась в своей жизни. И она позвонила сыну, мол, Вася, мы так не договаривались.

То есть бабуля, боясь, что внученька отхапает всю руку, отказалась положит ей в рот свой пальчик.

Ну, Людмила Дмитриевна недовольна, мол, свекрухе пора о Боге думать, а она вон какие красивые планы срывает. Но что удивительно, на мать обиделся и Василий Павлович: это старческий эгоизм — думать только о себе, а не о будущем ближайших людей. Раньше мама такой не была.

Наташа говорит, раз бабуля оказалась старой предательницей, то мы не позовем ее на свадьбу. И родители с этим согласились: не зовем из педагогических соображений, бабушка все поймет и переиначит свое решение, она ведь учительница и, следовательно, в педагогике кумекает.

И все. И не звонят. И про свадьбу ни слова. Но и матушка Анна Трофимовна тоже обиделась и тоже не звонит. И две недели обе стороны играли в молчанку, ожидая, у кого нервы окажутся послабее.

А тут и свадьба подкатила. И все было по высшему разряду. Сперва загс, потом венчание в церкви. И как хороша была Наташенька в подвенечном платье и в фате с красивыми новомодными заморочками.

Стол развернули в единственном городском ресторане, человек на шестьдесят и никак не менее. Было весело, и что характерно, обошлось без пьяных эксцессов. Даже удивительно, за столом в основном молодежь, а обошлось без разборок, драк и блева. Очень все удачно.

Да, но на высоте веселья Василий Павлович вдруг вспомнил про матушку. Чего-то, рассказывал, тревожно стало, чего-то, говорит, сердце — вещун. Надо, решил, с мамочкой помириться. Хоть и отказала, но ведь мамочка. Жизнь ведь продолжается. Покуда Зверев будет на квартиру замолачивать, молодежь поживет у Василия Павловича. Да, жизнь продолжается, и родные люди должны жить в мире.

Никому ничего не говоря, он пошел к маме — это в двух шагах от ресторана. Да, взял бутылку шампанского, мол, помиримся и выпьем по бокалу за счастье Наташи и за мир как во всем мире, так и в отдельно взятой семье.

Звонит. Но мама не открывает. Еще раз звонит, но мама не открывает. А свет в окнах горит. У него были ключи, и он вошел в квартиру. Мама! Мама! Но тишина.

Он в одну комнату — нет мамы. Мама! Мама! Но тишина. Он в другую. Мама, вытянувшись на кровати, спала. Буквально как живая. Но в том и дело, что неживая. Да, умерла мама. Уже и похолодела. Горе? Да!

Василий Павлович поплакал. Мама была в черном платье с белейшим кружевным воротничком. Видать, ожидая приглашения на свадьбу, надела единственное торжественное платье. Видать, весь день ждала. А когда поняла, что не позовут, легла на кровать и от горя померла. Ну, так — не так, но у Василия Павловича получалось, что именно так.

Что было делать? Рыдай не рыдай, а маму не вернешь. Нет, не вернешь.

Тогда Василий Павлович пошел на свадьбу. И он принял решение — ничего не говорить веселящимся людям. Горе снесет в одиночку. Не нужно мешать людям. Радость и горе ведь ходят в обнимку. Пусть у всех сегодня будет радость, а завтра начнется горе. И оказался силовольным мужчиной — про смерть матери сказал только утром. И пора приниматься за горькое дело. И все начинать сначала: идти к матери, увидеть, что она умерла, вызывать милицию, медицину, и все, что положено. Да, пора приниматься за горькое дело.

Сам потом признавался, утром у него мелькнуло в голове, а жизнь ведь умнее нас оказалась, и она все уточнила про Наташино жилье. Вслух, понятно, этого не сказал. И Людмила Дмитриевна ничего про жилье не сказала. Она плакала и жалела мужа. Ну, деликатная ведь женщина.

Это все-таки странная и даже необыкновенная история: мужчина всю жизнь любит одну женщину, и что характерно, не соседку, не постороннюю тетю, но собственную, исключительно законную жену.

Что даже вызывает вопрос: у него крыша нормальная? Не прохудилась, не дает течь в дождливую осеннюю непогоду?

Но по порядку. Женился Геннадий Алексеевич не поздно и не рано — лет в двадцать семь.

С другой стороны, зачем человеку торопиться в брачную жизнь, если у него есть любимая мама, она сготовит и постирает, и при таком раскладе брачная жизнь — не сильно больно нужно.

Но подробнее. Он жил со своей матерью, учительницей младших классов, в однокомнатной квартире, учился в каком-то инженерном институте, поездки туда-обратно из нашего пригорода на берегу залива, сама учеба, к тому же был спортивным пареньком — на лыжах катался, в соревнованиях участвовал, а если человек влупит в воскресенье километров пятьдесят, да по морозцу, он потом весь вечер лежит на диване и силы накапливает. Да, при таких тратах существо противоположного пола — не сильно больно нужно. Как одобрительно говаривала его мать, он у меня еще девушка.

Невысокого роста, тощий, вернее сказать жилистый, шустрый. Зимой, значит, лыжи, а летом надо готовиться к зимнему сезону — катается на велосипеде и бегает по парку.

Кончил институт и поступил у нас в городке в закрытый «ящик»: они там имели дело с картами, нет, не в очко или в дурака играть, а с морскими картами. Например, десять лет назад здесь было глубоко, а сейчас мелко, и это должно отразиться на картах, а может, наоборот, здесь десять лет назад было мелко, а теперь глубоко, — не в этом дело, важно: все должно быть отражено на картах.

К моменту встречи с будущей законной женой Геннадий Алексеевич жил с матерью, учительницей младших классов, в однокомнатной квартире, часто плавал по заливу на мелких судах (это и была его работа), гонял на лыжах, был жилист и шустр.

Теперь — лучшая его половина. У нее очень красивое имя — Альбина.

Тут так. Мать Альбины давно когда-то приехала сюда не то из костромской, не то из ярославской деревни, видать, хотела, чтобы у дочери, которая в ту пору была совсем крохотулькой, жизнь текла чуточку по-другому, чем у нее самой. Чтоб получить хоть какую-нибудь комнатеху, она устроилась дворником. И получила: хоть и под лестницей, но все же комнатеха. И потом — под лестницей, а не на улице. Ладно.

Там они и встретились. Он, значит, был жилист и шустр, а вот какой была на тот момент Альбина, уже и не вспомнить. Кажется даже, что она всегда была пышнотелой, в плечах и в бедрах узкая, в животе и шее широкая. И легкая косинка. Но очень легкая. Нет, не красавица, это конечно, и запомнить ее лицо можно лишь проживя с хозяйкой этого лица в одном подъезде некоторое количество лет.

Но кто сказал, что любят только красавиц, кто это сказал? К тому же Геннадию Алексеевичу вряд ли было нужно, чтобы его жену любил еще кто-то, помимо него.

Значит, встретились в своем «ящике». И это все! Оставшуюся жизнь будем исключительно вместе! Спрашивается, отчего время, если люди живут согласно и дружно, летит так быстро? Отчего дружная жизнь пролетает словно бы во сне, так что ты и заметить не успеваешь, как же это она пролетела?

Да ладно, что попусту рассуждать? А только сразу они завели сыночка, и на работу и с работы вместе, разумеется, если Геннадий Алексеевич не плавал по заливу, даже и в столовой обедали за одним столом; жизнь летела, сперва на небо усквозила одна матушка, затем другая, и неважно, кто раньше, тут от перемены мест сумма не меняется; семья Геннадия Алексеевича уже жила в двухкомнатной квартире, а матушки ихние наблюдали с неба, как там наши детки, нет, это хорошо, что в родительский день они нас не забывают, но еще важнее, что живут они дружно, и внучек у нас очень даже неплохой, да, подружка, я с тобой согласна, внучек у нас неплохой, а детки наши основательно, надолго обустраиваются в жизни: мебель, видишь, новую купили, старый холодильник «Ладогу» выбросили, а новый — «Минск» — купили, то же и с теликом, один «Горизонт» заменили другим «Горизонтом», но зато цветным. Хорошо живут наши детки, конечно, от получки до получки, как и все, и большие вещи исключительно в кредит, тоже как и все, но ведь, заметь, обживаются. И главное: любят друг друга.

Словом, помаленьку-полегоньку жили себе люди да жили, и если на двадцатом, к примеру, году совместной жизни муж смотрит на жену, а жена на мужа и глаза их при этом светятся, нужно одно — не мешать им. Такая жизнь, напомнить надо, пролетает мгновенно: поставили бы на ноги сына, дожить до внуков, а если повезет, то и до правнуков, кто-то, муж или жена, первым оторвался от земли, а другой тоже, пожалуй, не стал бы задерживаться, и это ничего, что от нас мало останется каких важных дел, понятно, море — организм живой, даже карты каждые десять лет меняются, зато мы радовались бы с небушка за сына, внуков и правнуков. Спасибо, что побывали на земле хоть короткое мгновение, и теперь есть чему радоваться.

Но нет! Вовсе, совсем нет! Это ведь каждый захочет тихо и в любви пройти по жизни, однако — нет, ты помайся, пострадай, тогда другое дело. Бывало ли когда-нибудь время, чтоб человеку — от рождения до тихой смерти — жизнь не подсунула бы войну ли, революцию, другую какую большую подлянку?

В общем, все понятно, вы жили вверх ногами и, соответственно, вниз головой, и раб раба погоняет, а дальше так жить нельзя, напротив, жить теперь нужно совсем по-другому, когда каждый свободен и сам себе хозяин, и барахтаться надо каждому в одиночку.

Что характерно, их «ящик» сокращали дважды — одеяла на всех не хватает, — но оба раза Геннадий Алексеевич и Альбина оставались под одеялом, хотя и очень тоненьким, конечно.

Да, а сын закончил школу, думал прорваться в институт, но не успел сделать даже первую попытку, как его подгребли в армию.

Ну, те два года, что сын служил, концы с концами кое-как сводили, нет, о крупных вещах даже речь вести не стоило, но на еду хватало, тем более в магазинах всего навалом, и это, конечно, глаз радует. Зарплату задерживали, но люди небалованные умели растягивать денежку, что резину.

Уж как они в это время переживали за сына, вопрос другой, это вопрос родительский, а не денежный.

Тем более Геннадий Алексеевич даже на присягу сына ездил и гордился: с одной стороны, вот какой у меня взрослый сын, ему уже автомат доверили, с другой, порядочный у меня все-таки паренек — какое ни есть государство, а не в пример друзьям отлынивать от армии не стал.

Тяжело стало, когда сын вернулся из армии. Зарплату задерживают по два-три месяца, а мальчика надо одеть и подкормить после скудных армейских хлебов.

Нет, в самом деле хороший паренек, все понимал: специальности никакой, хотел бы учиться, но надо совесть иметь, не сидеть же на родительских шеях, если эти шеи отощали, буду учиться потом, когда жизнь малость улучшится, ведь так, как сейчас, не может продолжаться долго, это ведь несправедливо, что трудовые люди не могут себя прокормить.

Конечно, работать. Только где? Нет, он тыркался, что-то там поохраняет, что-то там погрузит, но это непостоянно, и главное — везде его надували.

Даже попытался к торговле прибиться и что-то с лоточка продавал, так его избили, товар отобрали и предупредили честно: еще раз увидим у лотка, сразу откусим голову твою дурную.

Вообще-то Геннадий Алексеевич руками все умел делать — и квартиру, и телик отремонтировать, и сантехнику поправить. Но исключительно в своей квартире. Скромный он был, вот в чем дело, если я для себя что-то умею, то это вовсе не значит, что я могу свои руки объявить кооперативом и ходить по чужим домам — нет, такой отваги у него не было.

Первой начала раздражаться Альбина: есть чем за квартиру заплатить и на еду в общем хватает, но вдруг перегорят холодильник или телик, ну, это ладно, может, ты починишь, а если развалится зимнее пальто, что делать, ладно, обувь, штаны — это куда ни шло, а ну как развалится пальто. О большом ремонте квартиры я уж и не говорю.

То есть, как все женщины, она раздражалась, причем, что характерно, не на мужа, а на государство: были одни бандиты, пришли другие, если прежние жрали в одно горло, то эти в три, ну, и так далее, это уж всем известно; Геннадий же Алексеевич по-другому реагировал на жизнь, вроде того, что у власти, конечно, бандиты, но и сам-то он что за мужик, если не в силах кормить семью, довольно маленькую, признайтесь. Осенью и зимой помимо основной работы он нанимался сторожить частные гаражи, и это давало семье дополнительную копеечку.

Да, но Геннадий Алексеевич стал каким-то унылым. То ли свободного времени не было, то ли сил стало поменьше, а только он позабыл про велосипед и лыжи и стал вот именно что унылым, не поймешь: то ли человек хочет есть и спать, то ли в любую минуту готов заплакать.

Казалось бы, ты не хуже и не лучше других, все вокруг терпят, терпи и ты, но нет: терпения у Геннадия Алексеевича как раз и не было, и он, значит, очень не здорово реагировал на окружающую жизнь.

А каждому известно: если у человека исчез боевой дух, если человек уныл и может в любую минуту заплакать, он непременно заболеет. Заболел и Геннадий Алексеевич.

И что характерно, за всю жизнь ни разу не чихнул, а тут заболел, да сразу так серьезно, что ему дали инвалидность, причем такую, что вам, дорогой наш человек, работать никак невозможно. То ли у него легкие, то ли желудок, то ли и то и другое. Альбине объяснили, что муж ее — не жилец, то есть нет, какое-то время жилец, но время это небезразмерное. Геннадию же Алексеевичу сказали, вы лечитесь, улучшайтесь, а на следующий год мы группу снимем, и вы пойдете работать.

Если раньше Геннадий Алексеевич был жилистым, то теперь стал тощим, даже иссохшим, и ссутулился, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: врачи на этот раз не ошиблись — не жилец.

Но каждый день он встречал свою жену после работы. Сидит на скамеечке и терпеливо ждет, когда Альбина протиснется через проходную его бывшей работы. Альбина же как бы сердится, чего сидишь на виду у всех, и это понятно: зачем давать повод для посторонней зависти — наши мужья ведь нас не встречают.

Или вот найдет пустую бутылочку, сдаст ее, а денежку отдаст Альбине: хоть он и больной и нахлебник, но пусть копеечку да прирабатывает.

Или вот пойдет в парк — силы еще позволяли, — сколько-нибудь ягодок насобирает и, встречая жену, протянет ей, нет, ты скушай ягодки прямо сейчас — это ведь живые витамины.

Да, а жили в ту пору не бедно, а вот именно нище: сын все никак не мог определиться с постоянной работой, то у него есть заработок, то вовсе ничего, Альбина зарабатывала копеечки, и это понятно, если «ящик» закрытый и целиком на шее государства, и оно никак не может решить, разогнать этот «ящик» или еще маленько подержать, значит, платили копеечки, да еще по два-три месяца их задерживали; а уж какая была пенсия у Геннадия Алексеевича, это и говорить нечего, правда, платили ее почти в срок, если и задерживали, то на пару недель.

Ну, это что? Когда денежек хватает только на квартплату и простейшие продукты? Это нищета.

Причем Геннадий Алексеевич так был устроен, что во всем винил себя, это он виноват, что его голова и руки устроены таким манером, что он не сумел перебежать на другие рельсы и остался лежать на старых, на тех как раз, по которым мчится электричка новой жизни. К тому же безвозвратно заболел и тем самым подвел жену и сына.

Да, а болезнь между тем развивалась в положенную ей сторону, и помаленьку и сам Геннадий Алекеевич начал понимать: он — не жилец. Силы утекали, словно бы кто-то приоткрыл крантик его жизни.

Всего более мучило Геннадия Алексеевича, что делать его любимой жене, когда через крантик перетекут последние силы мужа? Нет, что ей делать не через год или два, а буквально на следующий день. Если иметь в виду не горе, но исключительно нищету.

Конечно, на простой гроб и прочее что-то даст государство, но этого мало. Что-то подкинут на прошлой его работе, но и этого мало. Ведь стартовая-то площадка — нищета. То есть никак нельзя помирать. Нет, бедно или даже нище жить можно, а вот помирать никак нельзя. Конечно, Альбина похоронить его похоронит, наберет денег в долг, но как, интересно знать, она отдавать будет.

Каково ему было от такого понимания, можно только догадываться. Человек же. Но Альбине не раз говорил, мол, ты не бойся, я своей смертью тебя не затрудню. Альбина, понятно, сердилась и обрывала его, он тоже сердился: нет-нет, я не смог обеспечить твою жизнь, и это только моя вина, так хоть своей смертью я тебя не затрудню.

С другой стороны, мало ли что один человек говорит другому?

Как Геннадий Алексеевич все рассчитал, сказать невозможно, он ведь своими планами ни с кем, понятно, не делился.

Словом, так. Вон сколько людей исчезает каждый день. Ушел человек из дома и не вернулся. Как на войне, пропал без вести. Сейчас, правда, не война, а жизнь. Вернее, война жизни.

Ну да, он исчезает, как на войне, и жене любимой не нужно его хоронить. Хоть под занавес он ей малость жизнь облегчит.

Рассчитывал, видать, так: пока силы позволяют, он уходит в лес, поливает себя бензином и сгорает до головешки. Со временем находят бесхозный, без документов труп, опознать головешку невозможно, ее хоронят за казенный счет, а Геннадий Алексеевич поджидает любимую жену на небушке, и вот там он извинится, что лишил Альбину возможности ходить на могилку мужа и там всплакнуть.

Но просчитался. Видать, не ожидал, какой будет боль.

…По шоссе ехала милицейская машина. Была осень, ранние сумерки, и вдруг милиционеры увидели, как из леса выскочил, а затем побежал навстречу машине полыхающий факел.

Участковый Васильев узнал в этом факеле мужчину из соседнего дома. Его отвезли в больницу, и через день Геннадий Алексеевич умер.

Альбина успела попрощаться со своим мужем.