Человек, который сел ночью в наш автобус, следовавший по маршруту в Хонсар¹, осторожно закутался в темно-синий плащ и надвинул широкополую шляпу под самые брови, словно хотел отгородиться от внешнего мира и людей этот мир населявших. Под мышкой он держал сверток; он прикрывал этот сверток рукой. В течение получаса пока мы ехали, он не принимал участия в разговоре водителя и пассажиров. Его отстраненность на всех давила. Всякий раз, когда позволял свет в салоне и снаружи, я бросал взгляд на его лицо: оно было бледное. У него был маленький, но прямой нос, а его тонкие веки были, казалось, опущены. Глубокая складка, залегшая по обоим краям его губ, выдавала в нем сильную волю, словно он весь был выточен из камня. Время от времени он проводил кончиком языка по губам, затем снова возвращался к своим мыслям.

В Хонсаре автобус остановился напротив автобусной базы Мадани, и хотя мы должны были ехать всю ночь, пассажиры вместе с водителем вышли из автобуса. Я посетил гостиницу и вокзал; и то и другое выглядело не слишком приветливо, поэтому я вернулся к автобусу и чтобы убедиться в том, что мы остаемся здесь на ночь, сообщил водителю:

— Мы, конечно, остановимся здесь до утра.

— Да, — подтвердил тот мою догадку. — Дорога не внушает мне доверия. Ночь мы проведем здесь, а рано утром двинемся в путь.

Тут я заметил, что мужчина в плаще подошел ко мне ближе. Глубоким, но спокойным голосом он произнес:

— Сомневаюсь, что вам посчастливится найти подходящее место для ночлега. Если у вас здесь нет знакомых, почему бы вам не остановиться у меня?

— Благодарю, но мне бы не хотелось доставлять вам беспокойство.

— Никакого беспокойства. Я ненавижу тааро̀ф². Я не знаком с вами и не горю желанием вас узнавать. Так что никаких одолжений с моей стороны. Недавно я обустроил себе новую комнату. С тех пор моя старая комната пустует. Думаю, это будет намного удобнее, чем ночевать в гостинице.

Его простые, бесцеремонные слова поразили меня и натолкнули на мысль, что я имею дело с человеком не совсем обычного свойства. Я сказал ему:

— Хорошо. Пойдемте!

И без всяких возражений последовал за ним. Человек извлек из кармана фонарик и включил его — перед нами вырос луч яркого света. Мы миновали несколько переулков, петлявших между кирпичными стенами. Вокруг было тихо, и тишина эта могла поразить любого. Иногда мы слышали журчание воды и ощущали на лице дуновения ветра. Потом, через какое-то время я заметил свет, горевший в двух домах в отдалении. Несколько минут я сохранял молчание и двигался рядом с человеком в тишине, а затем, чтобы разговорить молчаливого спутника, произнес:

— Должно быть, этот город красив.

Казалось, его испугал звук моего голоса. Через мгновение он ответил:

— Из всех иранских городов, в которых мне приходилось бывать, Хонсар — мой самый любимый. Большей частью меня влечет в нем именно древность, а не его сады или поля. Город сохранил дух средневековья — в своих переулках, в камнях кирпичных домов, под сенью тех высоких дерев. Его гостеприимство, гостеприимство его закоулков, ощутимо ровно настолько, что каждый может почувствовать то удобство, в котором жили его прежние обитатели. Место, где он расположен, полностью изолировано — и в этом есть своего рода поэзия: здесь нет газет, автомобилей, самолетов и поездов, всей этой чумы нашего века, — в особенности, автомобилей, которые поднимают пыль, гудят клаксоном, словом, проповедуют новый менталитет в самых удаленных концах света. В любую, самую неприметную дыру, самую захудалую местность — везде они несут с собой эти новые, необдуманные мысли, извращенные толки, глупые имитации.

Он направил луч фонаря на одно из окон и произнес:

— Глядите. Здесь на окнах потрясающие резные наличники. Это частный дом. Вы можете почувствовать запах почвы, аромат свежескошенной люцерны, равно как и менее приятные запахи. Здесь можно услышать птичий щебет. Жильцы этого дома подходят к делу примитивно, но основательно — и это напоминает другой, затерянный мир — мир, далекий от шумной суеты нуворишей.

Внезапно он вспомнил, что приглашал меня к себе, и спросил:

— Вы ужинали?

— Да. Мы ужинали в Гольпайегане³.

Мы миновали несколько ручьев и приблизились к горе, прежде чем он отворил ворота, ведущие в сад, и мы зашли во двор. Дом представлял собой недавно построенное здание. Мы вошли в небольшое помещение, где располагались стол, два кресла и раскладушка. Он зажег керосинку и пошел в смежную комнату. Через несколько минут он вернулся; на нем была розовая сорочка. Он принес еще одну лампу и зажег ее. Затем человек развернул сверток, который был с ним во время поездки; внутри оказался красный абажур: он водрузил его на лампу, которую принес из комнаты. После долгой паузы, словно бы не зная точно, должен ли что-то говорить, он спросил:

— Не желаете ли заглянуть в мою комнату?

Удерживая в руках лампу с красным абажуром, он двинулся вглубь запутанного темного коридора со сводчатым потолком и полом, застеленным темно-красной холщовой циновкой. Затем открыл еще одну дверь. Мы вошли в комнату, изнутри напоминающую полое яйцо. Она, казалось, не имеет выходов наружу, за исключением двери, ведущей в коридор. Лишенные каких бы то ни было геометрических пропорций вогнутая поверхность стен, пола и потолка были сплошь устланы алым бархатом. От плотного запаха благовоний, стоявшего в комнате, мои мысли словно очистились. Человек поместил лампу на стол, а сам уселся на кровать — та занимала место по центру — и жестом пригласил меня садиться в кресло, расположенное подле стола. На столе стояли кувшин с ду̀гом⁴ и стакан. В изумлении я смотрел по сторонам: меня терзала мысль, что человек этот, должно быть, безумец, а его комната — не что иное, как камера пыток. Стены были окрашены в цвет крови, видимо, с целью замаскировать кровь его жертв. Таким образом, его стало бы трудно в чем-то уличить. Кроме того, комната не имела выходов наружу. Никто никогда не узнал бы, что творится внутри, не говоря уж о том, что помощи здесь ждать было неоткуда. Я приготовился к удару дубиной из темноты или того, что человек, вооружившись ножом или топором, бросится на меня, но он лишь спросил у меня тихим голосом:

— Что вы думаете о моей комнате?

— О комнате? Прошу прощения, но это больше напоминает пластиковый мешок.

Пропуская мои слова мимо ушей, он продолжил:

— Моя диета полностью состоит из молока. Хотите попробовать?

— Нет, благодарю. Я успел поужинать.

— Стаканчик молока вам не повредит.

Сказав это, он поставил передо мной кувшин с ду̀гом. И хотя мне не хотелось пить, я наполнил стакан и сделал глоток. Вслед за этим, он вылил остатки молока в свой стакан и начал медленно пить. После каждого глотка он проводил языком по губам, и его губы при этом блестели, а глаза были полуприкрыты — словно он пытался освежить в памяти какие-то давние воспоминания. Его бледное молодое лицо, пухлые губы и короткий, но прямой нос — все это в бордовом свете лампы казалось чувственным и исполненным страсти. На его широком лбу обозначилась крупная темная вена, длинные каштановые волосы падали на плечи. Словно обращаясь к самому себе, он сказал:

— Удовольствий, которым предаются люди, я никогда не разделял. Чувство тревоги, то чувство, что берет начало в наших невзгодах, — оно всегда вставало на пути моего счастья. Этот злой рок берет начало в страданиях нашей жизни, трудностях вечного подражания, и, что вернее всего, в опасности взаимодействия с людьми. Необходимость жить в обществе вырожденцев, потребность в пище и одежде, — все это подавило в нас цветение жизни. Годы назад я ступил в мир обычных людей, обывателей, подражал их убогим привычкам, но в скором времени обнаружил, что самое большее — строю из себя дурака. Я испытал все их радости, но не нашел в них удовольствия для себя. Везде я чувствовал себя отверженным, всеми покинутым, — можно сказать, чужым для их мира. Серьезных отношений между ними и мной возникнуть не могло. Я не мог увязать свою жизнь с их жизнями. Я непрерывно твердил себе: «Я должен расстаться с обществом, жить в сельской местности, в отдалении, уединенно». Но я никогда не хотел этого уединения для личной выгоды; не было это и тщеславием. Я не хотел ни подчиняться чьей-либо воле, ни кому-либо подражать. Единственным моим желанием было найти такое место, где я смог бы познавать себя, где мои мысли не были бы столь рассеяны. Я родился ленивым. И верю в то, что физический труд — удел тех, кто пуст, тех, кто ощущает внутри пустоту, которую нечем заполнить. Работать пристало лишь черни, плебеям. Даже мои пращуры чувствовали эту опустошенность. И, однако, трудились, много думали, исследовали. А теперь, когда все эти потребности уже не тревожат их, суммарный груз накопленной ими лени опустился и на мои плечи. Я не горжусь своими предками. Более того, эта нация в отличие от многих других не разделяется на отдельные генеалогические ветви. Стоит углубиться лишь на пару поколений в родословную очередного даула или салтана⁵ и с легкостью обнаружишь, кем был его дед: вором, разбойником с большой дороги, придворным шутом или процентщиком. И коли уж мы взялись копаться в моей, равно как и в чьей-либо другой, генеалогии, неужели мы, в конечном счете, не упремся в поколение какой-нибудь гориллы или шимпанзе? Все дело в том, что я не предназначен для работы, не был рожден для нее. Нувориши, наверное, единственные, кто по-настоящему живет. Они выстроили общество сообразно своей жадности и пороку, и чтобы продвинуться вперед хоть на гран, остальным необходимо принимать навязанные ими правила, подобно тому, как больному — принимать лекарство. Каторгу эту они назвали «работой», и всякий из людей, чтобы не умереть с голоду, вынужден отныне просить у них с вытянутой рукой. Лишь кучка воров, бессовестные глупцы и безумцы могут жить в таком окружении. Тех же, кто не сгодился для кражи или подлога, тех, кто не имеет удовольствия к лести, — тех отныне принято называть «негодными к жизни»! Им не понять мою боль и не почувствовать бремени, которое сгибает меня, бремени моих предков! Их усталость теперь и во мне, и кроме того, я могу чувствовать всю их тоску.

Мне хотелось найти подходящую нору и уйти в себя, как бывает с животными в спячке. Это позволило бы мне познавать себя. В натуре человека — много благородного, того, что спрятано, погребено под грузом повседневных забот, под суетой этой жизни. Но при случае черты эти проявляются в нас, как на фотографии в кювете фотографа; это происходит в полном мраке. Этот мрак был внутри меня; напрасно я старался его разогнать. Мне жаль, что я вообще должен был пересечься с людьми — даже на столь короткий период. Теперь-то я понимаю, что эта тьма, и тишина ее сопровождавшая, — что все это и было наиболее значимой частью моей жизни. Эта тьма — часть каждого существа из живущих, но она скрыта для нас, пока мы не откажемся от мира, данного нам в ощущениях, пока не останемся наедине с собой. Обычные люди, очевидно, бегут от этого одиночества, от этого мрака. Они зажимают уши, чтобы не слышать зов смерти. Они пытаются заглушить свое существование шумом обыденной жизни. Я не уподоблюсь суфиям, которые живут в ожидании «истинной зари». Наоборот, я жду пришествия дьявола, жду, когда он низойдет на меня. Я хочу пробудиться внутри себя, — тем, кто я есть. Мне отвратительны громкие и пустые речи просветленных. Мне нет причин унижаться с протянутой рукой перед этой кучкой воров, контрабандистов и тех, кто золото переплавляет в идеалы.

Только в этом помещении я могу жить внутри себя, так, чтобы моя энергия не пропадала втуне. Мне нужна эта тьма, нужен этот багряный свет. Я не могу, чтобы позади меня было окно, — такая комната не по мне. В таком окружении мои мысли будут рассеяны; кроме того, я не люблю свет. В солнечном свете все видится несерьезным, обыденным — в то время как подлинный источник красоты — ужас и тьма. В качестве примера, кошка: в свете дня она нам привычна, но стоит лишь опуститься ночи, как шерсть ее сверкает, движения обретают загадочность. Опутанный паутиной, цветущий кустарник тоже обретает нечто таинственное в ночные часы. Свет пробуждает живые существа, пробуждает в них бдительность. Они становятся осторожны. Только по наступлению ночи, в темноте, во всех этих обыденных вещах проступает мистическое. Тогда же вступают во власть забытые и потаенные наши страхи. Кто-то в темноте спит, какие бы звуки его ни тревожили. Кто-то — бодрствует. Для кого-то только в это время пробуждается жизнь. Основные наши инстинкты, глупые фантазии — все это отступает в сторону, и человек переходит в духовные сферы бытия. Его память воскрешает вещи ему неизвестные, которые он не мог себе даже представить.

Завершив свою тираду, человек умолк. Казалось, своей речью он хотел оправдать себя. Был ли он сыном богатых родителей, уставшим от жизни, или страдал какой-то странной болезнью? В любом случае, его мысли не были мыслями заурядного человека. Я почувствовал себя сбитым с толку. Как реагировать на все происходящее? Складка, окаймлявшая его губы, ужесточилась, на лбу проступила темная жила. Когда он говорил, его ноздри раздувались. В багровом свете лампы его лицо выглядело усталым и грустным — совсем не такое, каким оно выглядело в автобусе. Когда он опустил голову, его губы тронула легкая улыбка. Затем, внезапно, будто почувствовав это, он окинул меня насмешливым взглядом и произнес:

— Вы долго путешествовали и утомились. А я полностью захватил нить разговора.

— Нам привычно говорить о себе. Мы — единственная правда, которая когда-либо существовала. Мы говорим о себе совершенно невольно, даже когда выражаем свои чувства и размышления чужими словами. Самое сложное — это выразить себя именно в тех словах, которых это требует.

Лучше бы я промолчал. То, что я сказал, прозвучало нелепо, бессмысленно и совершенно не к месту. Не знаю, что я пытался доказать. Возможно, я хотел таким образом польстить человеку, приютившему меня. Однако он, не уделив мне и капли внимания, лишь бросил сумрачный взгляд в мою сторону. Его веки были снова прикрыты. Словно пребывая в другом мире, совершенно меня игнорируя, он все время облизывал языком свои влажные губы. Он сказал:

— Я всегда хотел сам спроектировать и построить для себя это место. Дома и помещения, построенные другими мне не нравились. Я хотел быть наедине с собой, познавать себя. С этой целью я перевел все свои накопления в наличные. Потом пришел сюда и построил этот дом по собственным чертежам. Все эти бархатные занавеси я принес сюда сам. Я занимался каждой деталью этой комнаты. Единственное, что я забыл, — этот красный абажур. Я заказал дизайн в Тегеране и также указал его размеры. Они выполнили заказ, и сегодня я ездил забирать его. Именно по этой причине я вышел из дому, в иных случаях я не покинул бы комнаты, не стал пересекаться с людьми. Что до еды, то я перешел на молоко. Поскольку я могу пить его сидя и лежа, приготовление пищи для меня больше не составляет проблемы. Кстати, должен добавить, что поклялся лишить себя жизни, как только у меня кончатся деньги, или когда я снова почувствую потребность вернуться к людям. Эта ночь — первая, которую мне предстоит провести здесь, в моей собственной комнате. Я счастлив, как человек, каждое желание которого исполнилось. Счастлив!.. Как трудно представить себе такое существо. Я никогда не мог вообразить себе, что такое бывает. И все-таки, прямо сейчас, в этот конкретный момент я счастлив!

Опять воцарилась тишина. Чтобы прервать ее, я сказал:

— Состояние, к которому вы стремитесь — состояние эмбриона в материнской утробе. Там, в алой укромной полости, питаемый материнской кровью, каждый может наслаждаться исполнением всех своих велений — и, притом, без всяких затраченных на это усилий. Там не нужно бороться, кому-то льстить, под кого-то подстраиваться. Или, как вариант, вы ищете потерянный рай, о котором мы знаем подсознательно, место, где каждый существует сам по себе, внутри самого себя. С другой стороны, возможно, вы просто хотите покончить с собой?

Словно не ожидая того, что кто-то решится прервать его монолог, он одарил меня презрительным взглядом, а затем произнес:

— Вы долго путешествовали. Почему бы вам не пойти и не лечь?

Взяв в руки светильник, он проводил меня до конца коридора и показал мне комнату, в которую мы заходили вечером. Было уже за полночь. Я вдохнул чистый воздух и почувствовал себя так, словно выбрался из холодного и скверного места. В небе мерцали звезды. Меня мучил вопрос: был ли этот человек одержим чистоплотностью или я имел дело с большим оригиналом?

***

На следующее утро я встал около десяти. Чтобы проститься с хозяином, я прошел по коридору и, словно безбожник у ворот храма, смиренно застыл перед дверью. В коридоре было тихо и темно. Украдкой я вошел в комнату. Лампа на столе все еще горела. На хозяине по-прежнему была розовая сорочка. Он лежал, скорчившись в позе зародыша, его руки закрывали его лицо. Я подошел к человеку и потряс его за плечо. Он застыл, окоченел в своей позе. Ведомый страхом я покинул комнату и пошел к автобусной станции. Мне не хотелось опаздывать. Неужели то, что он говорил, было правдой, неужели он действительно прогорел? Или устав от одиночества, которое столь выразительно славил, решил разделить его в эту ночь, в последнюю свою ночь? Или, быть может, он был счастливцем — счастливцем, испугавшимся упустить свое счастье, а место это было его идеальным прибежищем!

Заметки

[

←1

]

Хонсар — город в Иране, провинция Исфахан.

[

←2

]

Таароф — практика иранского этикета.

[

←3

]

Гольпайеган — город в Иране, провинция Исфахан.

[

←4

]

Ду̀г — иранский кисломолочный напиток. Приготовляется из кефира, соли и зелени, с добавлением мяты.

[

←5

]

«даула или салтана» — почетные титулы персидской знати — ад-Даул, аль-Салтана.