В первой половине июля 1945 года из Владивостока на Камчатку вышел небольшой грузовой пароход «Путятин». Его трюмы были загружены солью для рыбных комбинатов полуострова и небольшим количеством продовольствия и промышленных товаров для населения Петропавловска-на-Камчатке. На борту «Путятина» находилось около сорока пассажиров.

Спустя трое суток в дальневосточном пароходстве была принята радиограмма: «Ночь 12 на 13 июля траверзе пролива Буссоль Охотском море подобрал бедствующих китайцев количестве 82 человек тчк Продолжаю курс Петропавловск тчк. Крамсков».

А через десять часов еще радиограмма: «Отливным течением снесен район мелких рифов средней части Курильской гряды тчк Опасаясь сесть рифы лег дрейф тчк. Туман максимальной плотности тчк. Следите за мной тчк. Крамсков». Спустя двое суток была получена еще одна радиограмма: «Путятин» пересек Курильскую гряду и вышел в Тихий океан». Это было последнее сообщение радиостанций «Путятина». Напрасно радисты наших дальневосточных портов и всех судов, находившихся в то время в Охотском море и в северо-западной части Тихого океана, караулили в эфире позывные потерявшегося судна, — «Путятин» исчез бесследно.

Но вот вечером 22 июля неподалеку от мыса Лопатка, на юге Камчатки, с берега была замечена шлюпка в Охотском море.

Берега здесь суровы и величественны. Кругом необозримый водный простор: к востоку — сумрачно-синий Тихий океан, к западу — пепельно-светлое Охотское море, а к северу — громады гор, поднявших в поднебесье белоснежные шапки потухших вулканов. И над всей этой картиной громадная нестерпимая синь такого ж громадного высокого неба. У подножия головокружительных прибрежных обрывов, вокруг камней, торчащих там и тут из воды, в устьях ключей, что бегут из горных распадков, в шторм и в тихую погоду неумолчно шумит и пенится прибой. Пустынны там берега. Лишь чайки, топорки да кайры кружатся над неприступными скалами. День-деньской звенят в воздухе их истошные крики.

В ясную погоду отсюда видны Курильские острова. Далекие, едва уловимые контуры гор как бы висят в небе. Они похожи на исчерна-мглистые клубы грозовых туч. А немного к западу, на отшибе от северных Курил, под самое небо поднял свою округлую снеговую шапку исполинский конус одинокого вулканического острова Алаид.

Древняя камчадальская легенда рассказывает, что когда-то Алаид стоял на юге Камчатки, там, где теперь находится Курильское озеро. Его вершина, поднимавшаяся к самому небу, закрывала солнце от соседних гор, в горы постоянно роптали на своего соседа. Надоело Алаиду слушать этот ропот, он снялся со своего места и ушел подальше в открытое море, на юг, чтобы никому, там не мешать. А на том месте, где он стоял, образовалось озеро, посредине которого остался одинокий камень. Там же где прошел Алаид, направляясь в море, остался его след — река Озерная.

От гряды Камчатских гор к югу, вплоть до первого Курильского, пролива, утиным носом протянулось невысокое узкое плато, мыс Лопатка, — зеленая равнина, едва возвышающаяся над уровнем воды.

В этот вечер против Камбальной бухты, лежащей у западной части мыса Лопатки, далеко в Охотском море показался парус. В бинокль можно было разглядеть шлюпку, скользящую под парусом. Она направлялась к берегу. Как это часто случается здесь летом, к вечеру берега подул легкий ветер, подымая чешуйчатую рябь волн. Шлюпка шла на бейдевинд румба на четыре почти против ветра, часто меняя галсы, выписывая крутые зигзаги с острыми углами. Видно, ее вели мастера-яхтсмены. Парусу помогали гребцы: несколько пар весел, поблескивая в лучах вечернего солнца, дружно и размашисто взлетали над водой.

В первую же минуту появления паруса на горизонте его заметил с берега пограничный патруль. Лежа в траве над прибрежным обрывом Камбальной сопки и вглядываясь в морскую даль, пограничники строили догадки: кто бы мог быть в шлюпке? Никаких предупреждений о ней не было. А расстояние между шлюпкой и берегом заметно сокращалось.

— Нужно предупредить заставу. Кто знает, кого недобрая несет из самого моря, — сказал белобрысый скуластый крепыш ефрейтор Кузин, начальник наряда.

— Поднимитесь, Ломия, к вышке, позвоните капитану, — приказал он тихому смуглолицему кавказцу с большим орлиным носом. — Скажите: идут примерно на Топорковый ключ. Здесь, мол, и будем перехватывать их.

Вернувшись, Ломия доложил:

— Капитан приказал наблюдать. К нам на помощь выходит взвод лейтенанта Морозова.

Незадолго до наступления сумерек шлюпка подошла к берегу. Она пристала, как и предполагал ефрейтор Кузин, в устье Топоркового ключа — здесь наиболее удобное место для высадки. В шлюпке оказались военные моряки: двадцать девять человек насчитал ефрейтор Кузин, наблюдая за неизвестными из прибрежных зарослей шеломайника. На дне шлюпки виднелись автоматы, шинели, вещевые мешки с притороченными к ним касками.

В мирных намерениях неизвестных нетрудно было убедиться в первую же минуту, как только шлюпка ткнулась носом в камни у устья ключа. Усталые, заросшие щетиной лица матросов светились счастьем, радостные возгласы оглашали распадок. Над общим шумом и гвалтом послышался строгий молодой голос:

— Кривцову и Валькову закрепить конец на берегу. Всем сходить на берег по одному, вещей не брать: будем вытаскивать шлюпку. Первому отделению обеспечить дрова и развести костер.

Говоривший продолжал сидеть на корме, у руля. Это был молодой чернявый лейтенант со строгим смуглым лицом, с нахмуренными широкими бродами. Его тонкую гибкую фигуру ладно облегал новенький китель с рядами орденских планок над левым карманом. Черные выразительные глаза его светились лихорадочным блеском, когда он смотрел, как моряки припали к светлоструйному ручью, бегущему с гор. Видно, его тоже мучила жажда. Тем временем моряки, спрыгнувшие первыми на берег, радостно кричали, бросались целовать камни, обнимали друг друга.

— Братцы, до-ома!

— Наша земля!

Ефрейтор Кузин приказал Ломии оставаться в шеломайнике и наблюдать, а сам, одернув гимнастерку и выставив вперед автомат, вышел из зарослей и громко крикнул:

— Здравия желаю, товарищи!

Шумной гурьбой моряки окружили пограничника. Все тянулись к нему, чтобы взглянуть, пожать руку. Сквозь толпу матросов к Кузину с трудом протиснулся смуглолицый строгий лейтенант. Он стиснул пограничника, крепко поцеловал в губы, откозыряв, представился:

— Лейтенант Суздальцев, командир взвода морской пехоты.

Ефрейтор Кузин был смущен, но держался строго, деловито, как того требует пограничная служба.

— А теперь, товарищи, попрошу ваши документы, — сказал он, когда улегся шум. И снова, уже в который раз, одернул гимнастерку.

Документы у прибывших были в порядке. В командировочном предписании, предъявленном лейтенантом, значилось, что взвод следует из Нарвика на Дальний Восток.

— Из Норвегии, значит? — спросил ефрейтор. — А откуда же сейчас на шлюпке появились?

— Рассказ длинный, браток, — вздохнул лейтенант, пряча предписание. — Долбанули нас в океане. Две торпеды в наш пароход всадили. Четыре года воевали и уцелели, а тут, в мирной обстановке, чуть не сыграли в ящик.

— А где же остальные с парохода? — допытывался Кузин.

Лейтенант махнул рукой: что, дескать, спрашивать! Но, помолчав, сказал: — Погибли. Все. Перебиты на воде.

С откоса спустился взвод пограничников во главе с маленьким коренастым лейтенантом Морозовым. Ефрейтор Кузин, браво откозыряв, в двух словах доложил обстановку. Через несколько минут пограничники и моряки в одном строю двинулись на заставу.

А уже на другой день лейтенант Суздальцев сидел в кабинете генерала.

— Рассказывайте, как было, — приказал командующий. — Со всеми подробностями.

— Мы вышли из Владивостока вечером девятого июля и двенадцатого вечером подошли к Курилам. Был сильный туман. Около трех часов ночи на судне послышались крики: «Люди на море!» Я вышел на полубак и увидел отчалившую от нашего парохода шлюпку. Вскоре шлюпка вернулась с неизвестными людьми. Это были либо китайцы, либо японцы. Они были одеты в рваную солдатскую одежду и выглядели изможденными. Среди наших пассажиров оказался майор морской службы, который знал японский и китайский языки. Он и объяснился со спасенными. Кажется, это были бежавшие из японского концлагеря китайские военнопленные.

— Как фамилия майора? — живо спросил генерал.

— Я с ним не успел познакомиться, товарищ генерал, помню только, что его звали Иннокентием Петровичем, фамилия упоминалась, но я забыл. Ему лет тридцать пять, высокий, статный блондин. Между прочим, он говорил, что служил когда-то в морской погранохране в Приморье. Сам он из Владивостока.

— Грибанов?

— Грибанов! — с радостью подтвердил лейтенант Суздальцев. — Он направлялся в ваше распоряжение, товарищ генерал.

Командующий встал, прошелся по кабинету. На его лице нервно задвигались рыжие усы.

— Значит, погиб? — спросил он, остановившись перед Суздальцевым.

— Шлюпка, где он находился, была разбита. По-моему, он сразу же был убит или потонул.

— Очень жаль! Это был отличный разведчик и одаренный лингвист, что редко сочетается в одном человеке. Продолжайте, — добавил он после паузы.

Лейтенант Суздальцев рассказал все, что знал о подобранных в море военнопленных, о том, что после этого судно вынуждено было дрейфовать в тумане еще более двух суток, попало в район рифов и только на третьи сутки, когда прояснилась погода, вышло в Тихий океан.

— Когда мы вышли в океан, — продолжал лейтенант, — то увидели перископ подводной лодки. Перископ шел справа от нас, параллельно нашему курсу. Потом скрылся и больше не появлялся. Нас, офицеров, пригласил к себе капитан парохода и сказал, что судно находится в угрожаемом положении и что все люди должны быть на ногах. Капитан объявил аварийное расписание: кто к каким шлюпкам приписан. Моему взводу была выделена отдельная шлюпка, и я приказал сложить туда оружие и всю амуницию.

Около двенадцати ночи, когда судно шло с замаскированными огнями, мы сидели на юте возле своей шлюпки. Вдруг судно сильно вздрогнуло и раздался взрыв. Мы поняли, что пароход торпедирован, и кинулись к шлюпке. Благополучно опустили ее на воду и поспешно стали отходить, боясь попасть в воронку, которая образуется, когда судно начнет тонуть. Но пароход еще не тонул, только из машины со свистом бил пар. На воду спускались все новые шлюпки и плоты. В это время, не более как минуты через три после первого взрыва, раздался второй, и пароход стал быстро тонуть.

Тут мы все увидели всплывшую на поверхность подводную лодку. Она двигалась к нам. Капитан «Путятина» крикнул в рупор, чтобы все шлюпки быстрее расходились в разные стороны. Это распоряжение было очень своевременным. Через минуту или две с подводной лодки при свете прожектора начали, обстреливать шлюпки из пулеметов. А потом лодка стала таранить шлюпки, а тех, кто плавал на воде, расстреливали. Мы в это время были уже довольно далеко от того места, и нас сразу не заметили. Через некоторое время, однако, мы услышали шум мотора и поняли, что за нами гонятся. Я приказал солдатам примкнуть к автоматам диски и подготовиться к стрельбе. Мой расчет был такой: палуба подводной лодки открыта, стреляющие с нее не защищены, и если дать по ним массированный огонь из двадцати восьми автоматов, то можно наделать переполоху, а главное, разбить прожектор, ослепить пиратов и удрать.

Остров Минами, а в переводе с японского — Южный, похож на исполинский корабль, стоящий носом на северо-восток. Он протянулся в Курильской гряде на сто, а может быть, и больше километров. Скалистые террасы сбегают на «востоке к Тихому океану, на западе — к Охотскому морю. Только вместо палубных надстроек — хаос гор, вместо труб — конусы вулканов, а вместо носовой части — ровное плато. Впереди северной оконечности острова, за мысом Вакамура, — пунктирная линия рифов, а еще дальше к северу, в безбрежном морском просторе, синеют мелкие, далеко разбросанные друг от друга острова. Безлесные, почти голые, они едва видны с плато, да и то лишь в ясную погоду.

Говорят, что года четыре назад, в декабре 1941 года, по заданию императорской ставки сюда приезжала высокопоставленная комиссия для ознакомления с состоянием военных укреплений. Комиссия нашла Северное плато самым уязвимым местом в обороне острова. Это было в те дни, когда грозовые тучи войны, собиравшиеся над Тихим океаном, разразились громом фугасных бомб, сброшенных японскими самолетами на американскую военно-морскую базу в Пирл-Харборе. Спустя месяц на траверзе бухты Мисима, у охотского побережья острова Минами, бросил якорь военный транспорт «Хигаси». В его трюмах находились закованные в кандалы военнопленные китайцы. Документы свидетельствуют, что когда «Хигаси» выходил из порта Дайрен, в его трюмах было три тысячи человек. На остров Минами доставлено на двести человек меньше, — они умерли в дороге от невыносимых условий. Военнопленных выводили на берег в кандалах и помещали за колючей проволокой, неподалеку от главной базы гарнизона острова. Тогда же на острове были закрыты все рыбозаводы, а гражданское население поголовно вывезено в Японию. Так начались трагические события, о которых пойдет речь.

Каждое утро из бухты Мисима к Северному плато уходили небольшие корытообразные суда — десантные баржи, битком набитые военнопленными. Их сажали плотно друг к другу на корточки по десять в ряд, спиной к задней палубной надстройке, на которой располагалась охрана с двумя пулеметами. Каждый десяток людей был связан одной веревкой за руки, загнутые за спину, от рук по спине отходила петля на шею. Стоило сделать хоть небольшое движение руками, как петля начинала затягиваться на горле.

У Северного плато военнопленных высаживали и разводили мелкими группами. Здесь их развязывали и каждому вручали кирку или лопату. С утра до позднего вечера долбили они каменистый грунт, прокладывая бесчисленные ряды траншей, подземные ходы сообщений, а потом и целые подземные галереи, казематы, уходящие в глубину на несколько этажей.

Прошло около четырех лет. Северное плато, на десять километров протянувшееся от подножия вулкана Туманов до утеса Вакамура, преобразилось. В его центре прямоугольником легли две широкие бетонированные ленты — взлетно-посадочные дорожки аэродрома; у подножия вулкана раскинулся танковый и артиллерийский парк; по краям плато протянулись в несколько рядов извилистые траншеи с бетонированными колпаками дотов, с пулеметными гнездами, с бесчисленными подземными ходами сообщений. По всему побережью плато пролегла отличная гравийная дорога. Ее кольцо замыкалось у подножия вулкана Туманов. Оттуда отходила еще одна дорога — к восточному берегу. Она пересекала несколько лесистых отрогов и глубоких распадков, выходящих к Тихому океану, и, достигнув глубокой, просторной долины Туманов, пересекала по ней в западном направлении весь остров до охотского побережья, заканчиваясь у бухты Мисима — главной базы гарнизона.

И хотя еще ни разу не гремела здесь канонада боев, не ходили на штурм укреплений войска противника, а уже в земле по всему плато лежало много-много человеческих костей: две трети военнопленных погибло на острове. Мерли от голода и непосильного труда, от дизентерии и чахотки, гибли в зимнюю стужу, падали под пулями охранников, под самурайскими саблями офицеров-фехтовальщиков, любивших показать искусство сабельного удара на беззащитных жертвах.

Теперь работы подходили к концу: зачищались последние галереи, соединяющие узлы укреплений и «лисьи норы», ведущие от главных галерей к амбразурам в прибрежных скалах, бетонировались последние отсеки казематов в подземелье.

Однажды утром, — это было в первой половине июля 1945 года, — на Северное плато прибыли командующий гарнизоном генерал-майор Цуцуми и его заместитель подполковник Кувахара. Их бронированный вездеход остановился у здания штаба укрепрайона, врытого в землю, обнесенного бруствером и похожего на овощехранилище.

К вездеходу с необыкновенной расторопностью подбежал, будто шар подкатился, маленький, толстенький полковник инженерных войск, начальник строительства укрепрайона. О нем никак нельзя было сказать, что он вытянулся в струнку перед начальством, скорей он еще более округлился и замер, напоминая фарфоровую статуэтку.

Генерал грузно сошел на землю и вялым кивком ответил на приветствие полковника. Это был крупный мужчина, с типичным видом солдафона: подчеркнуто прямой корпус (на Руси говорят — «будто аршин проглотил»), тяжелая, словно вытесанная из четырехугольного бурого камня, застывшая физиономия.

— Мне нужен инженер-капитан Тиба, — сказал генерал, отряхивая пыль с широкой накидки.

— Он, как всегда, в подземелье, господин командующий.

— Много еще осталось работы?

— На три-четыре дня, господин командующий, — чеканил в подобострастии полковник. — В каземате номер шесть пробилась вода в нижнем этаже. Туда переброшена сейчас большая партия военнопленных.

— Снова вода? А как на западном? Обвалов больше нет?

— Там все благополучно, господин командующий. Идет очистка подземелий от опалубки и мусора…

— Поедете с нами, — приказал генерал и направился к вездеходу.

Осмотр укрепрайона командующий начал с восточного участка, расположенного вдоль тихоокеанского побережья. Еще издали можно было заметить, как из-под земли возникает цепочка людей, окруженная охраной, и обрывается возле оврага на краю плато. Это был живой конвейер, по которому из подземелья к оврагу передавались ведра с грязной жижей. Опорожненные ведра по тому же конвейеру возвращались обратно.

Генерал и его спутники некоторое время наблюдали картину ритмически слаженного труда, потом направились в подземелье. Генерал с опаской проходил вдоль рядов живых механизмов. В тускло освещенных фонарями галереях было тесно и пахло сыростью. Лица людей казались странными восковыми масками, слепленными здесь невесть кем и невесть когда.

Свита достигла дна каземата с высокими стенами, облицованными бетоном. В одном из его углов с угрожающим шумом прорывался ключ. Вокруг при тусклом освещении толпились темные фигуры, и нельзя было разобраться, кто здесь охрана, а кто военнопленные, — все боролись с водой, прорывающейся из темной толщи недр. Одни вычерпывали воду, другие забивали ключ камнями и накладывали бетонные пластыри. Никто не обратил внимания на появление генерала, и только когда окликнули инженера Тиба, из толпы выделился стройный южанин, скорее похожий на филиппинца, чем на японца. Он быстро помыл руки в ключе и вместе с генералом поднялся по ходам сообщения на поверхность. Только здесь он встал перед командующим по команде «смирно». На смуглом продолговатом лице не было ни тени подобострастия. На маленького круглолицего подполковника Кувахара капитан даже не обратил внимания.

Все офицеры гарнизона боялись подполковника Кувахара больше, чем самого командующего. Сын одного из членов тайного совета, Кувахара был одним из видных разведчиков японской армии и пользовался большим влиянием. После десятилетней службы в разведотделе Квантунской армии Кувахара считался отличным специалистом по русским и китайским делам. Операции по уничтожению партизанских гнезд в Маньчжурии, которые осуществлялись под его руководством, проходили, как правило, успешно. Назначение Кувахара на этот остров было связано с переброской сюда большой группы военнопленных. Учитывая, что эти люди обречены на верную гибель, на строительство подбирались преимущественно бывшие коммунисты, комсомольцы, крестьяне-партизаны и добровольцы-студенты, попавшие в плен на разных фронтах Китая. Это были наиболее опасные для империи элементы, и нужен был именно хитрый, ловкий и беспощадный Кувахара, чтобы держать их в руках и заставить работать.

С приходом Кувахара на острове установился деспотический, по-самурайски свирепый режим не только среди военнопленных, но и в подразделениях гарнизона. Слежка за офицерами, проверка содержимого ранцев и всех личных вещей солдат, обязательный просмотр писем, прослушивание телефонных разговоров проводились неукоснительно. И никто об этом не смел говорить, лишь отдельные офицеры шепотом на ухо друг другу высказывали свое возмущение.

Из офицеров, связанных со строительством укреплений, пожалуй, один инженер-капитан Тиба не трепетал при встрече с Кувахара. Разумеется, Кувахара это злило, но он не мог придраться к Тиба, — тот был вне подозрений, так как демонстративно безразлично относился к событиям общественной жизни. Когда в кругу офицеров заходила речь о трудностях войны, он либо отмалчивался, либо уходил. Кроме того, он слыл в гарнизоне выдающимся специалистом инженерного дела и пользовался защитой и покровительством командующего. Все считали Тиба скрытым, замкнутым, нелюдимым, и не без основания: он никогда ни с кем не бывал в дружбе. Жил в уединенной каморке при одной из казарм аэродромного батальона, и никто не бывал у него там, кроме ординарца. Да и к услугам ординарца он прибегал редко.

Как всегда, командующий встретил инженера дружелюбно: генерал любил выставить себя либералом перед учеными людьми.

— Что случилось у вас, господин инженер? — спросил он без строгости.

— Ничего особенного, господин командующий. Плохо был забетонирован водоносный слой, — спокойно отвечал Тиба. — Накопились грунтовые воды, создался сильный напор, и, как видите, прорвало бетонный пол.

— Сколько потребуется времени, чтобы закончить работы?

— Сегодня забьем ключ, завтра будем наращивать слой бетона, а послезавтра закончим.

— Вы можете нас проводить по подземельям?

— Слушаюсь, господин командующий. Только… — инженер Тиба запнулся, — только в подземельях всюду военнопленные…

— Но там же охрана, господин инженер-капитан, — многозначительно заметил молчавший до сих пор Кувахара. — Или вы не держите ее в подземелье?

— Охрана, господин подполковник, находится в главных узлах сооружений, — не оборачиваясь к Кувахара, пояснил Тиба. — В галереях опасно распылять охрану: у пленных, в руках лопаты и кирки…

— Ерунда! — воскликнул подполковник. — Возьмем с собой отделение солдат.

— Как же вы сами-то ходите, капитан? — участливо спросил командующий.

Тиба усмехнулся.

— С пленными у меня разговор короткий. — При этом инженер-капитан так посмотрел на Кувахара, как если бы сказал: «Ты дурак и ничего не понимаешь».

И проницательный Кувахара действительно ничего не понял.

Перед тем как спуститься в подземелье, генерал потребовал рабочую карту расположения укреплений. Ее расстелили на траве, и все уселись вокруг. Жирная красная черта, обозначавшая подземные галереи, замысловатыми зигзагами охватывала все побережье плато. То там, то тут от нее отходили кривые полосы потоньше — «лисьи норы». Одни вели к краям плато, к синим квадратам — амбразурам, другие — к синим кружочкам — дотам. Красными квадратами различной величины обозначались главные узлы системы укреплений. Одни из них — казармы для солдат, другие — склады боеприпасов, третьи — командные пункты полков и батальонов.

— Начнем отсюда, — указал генерал на самый крайний квадрат, — и пройдем до каземата главного управления. По пути завернем к двум — трем амбразурам и вот к этим дотам, — генерал показал на карте.

Под охраной отделения солдат спустились в тот каземат, где шла борьба с водой. Отсюда отходили в противоположных направлениях две темные галереи. В их глубине перемигивались красные точки фонарей, копошились темные фигуры военнопленных, сколачивавших настил из досок.

Трое вооруженных солдат, шедших впереди, останавливались возле каждого работающего и приказывали положить инструмент на пол и стоять «смирно» до тех пор, пока пройдет генерал со свитой. Свет электрических фонариков в руках генеральской свиты вырывал из мрака то бледное лицо военнопленного, то, кусок потолка, то стены, обшитой досками. С потолка, состоявшего из наката бревен, падали тяжелые капли.

— Это самый сырой участок, — пояснил Тиба генералу. — Через год потребуется ремонт этой галереи. Если конечно, все будет благополучно…

— А что вы считаете неблагополучным? — вкрадчиво, спросил подполковник Кувахара.

— Я далек от политики, господин подполковник, — повернув к нему голову, ответил инженер-капитан, — но я хорошо понимаю, что такое война и какие в ней бывают превратности.

— Что говорят военнопленные? — перебил его генерал.

— Я ведь не знаю китайского языка, господин командующий. А те из китайцев, которые хоть намного владеют японским, спрашивают меня только об одном: что будет с ними, когда закончатся здесь работы.

— И что же вы им отвечаете? — спросил генерал.

— Обычно призываю их добросовестно работать и высказываю предположение, что лучшие из них получат поощрение и будут отправлены на родину.

— Сейчас можете отвечать, что все будут отправлены на родину. — Эти слова генерал сказал мягко, почти задушевно.

— А почему вы, господин инженер-капитан, не сообщаете командующему о том, что среди военнопленных существуют и другие разговоры? Или вам ничего о них не известно? — вмешался подполковник Кувахара. — Вы ведь часто беседуете с десятником Ли Фан-гу, к которому благоволите.

Инженер Тиба ответил не сразу. С пристальным вниманием он осмотрел один из боковых опалубочных щитов, осветив его фонариком, потом сказал стоящему рядом оборванному китайцу, чтобы тот хорошенько закрепил доски, и только после этого повернулся к Кувахара и объяснил:

— Я здесь слышу гораздо больше разговоров, чем вам доносят, господин подполковник. Военнопленные — наши враги, и они вольны говорить все, что им вздумается, за это они и отбывают наказание.

— За вольные разговоры необходимо каждого расстреливать! — вскипел Кувахара.

— Нам тогда бы пришлось перестрелять всех, господин подполковник, — хладнокровно сказал Тиба. — Мы и так постреляли больше, чем следовало. Из-за этого и оказались вынуждены затянуть работы. Осторожнее, господин командующий, здесь дренажная канава, ее еще не совсем заделали, — Он помог генералу перешагнуть через канаву и продолжал: — Что же касается десятника Ли Фан-гу, господин подполковник, то, несмотря на все его прокоммунистические разговоры, о которых вы, по-видимому, знаете, это один из самых добросовестных исполнителей моих поручений. А для нас это главное.

Впереди, справа, показалось мрачное углубление в толще стены. Тиба остановился возле и пояснил:

— Это та самая «лисья нора», господин командующий, которую вы хотели осмотреть. Но она очень узка и с низким потолком — в ней едва можно разминуться двоим. Она ведет к одной из амбразур.

— Там тоже работают военнопленные? — спросил генерал.

— Нет, она уже полностью закончена. Там находятся два солдата. Они охраняют амбразуру, чтобы никто не мог ускользнуть через нее.

Оставив охрану в галерее, генерал со свитой стал протискиваться по «лисьей норе». После нескольких поворотов они увидели забрезживший впереди дневной свет. Еще поворот — и все очутились в просторном каменном гроте. Через широкую амбразуру открывался вид на необозримый синий простор Тихого океана. Грот был довольно высокий, с несколькими нишами в стенах для ящиков с боеприпасами. Солдаты, сидевшие на карнизе амбразуры, вскочили по команде «смирно».

— Здесь можно разместить три пушки, — объяснил Тиба, — одну действующую и две запасные. Запасные расчеты должны находиться в галерее. Вот здесь начинается тоннель, — показал он на деревянный щит в стене. — Через него сверху будут закатываться сюда пушки. Боеприпасы будут подаваться по норе из галереи.

— Отлично! — похвалил генерал. — Каков сектор обстрела?

— Сто два градуса.

— Сколько еще пушек из других амбразур простреливают этот сектор?

— Из амбразур — четыре, кроме того, восемь пушек — из дотов.

— Отлично, господин инженер-капитан. Ну что ж, пойдемте дальше.

Побывав еще у одной амбразуры и внутри одного дота, свита очутилась в каземате главного управления — просторной помещении с бетонированными стенами, полом и потолкам. Здесь было человек десять худых и оборванных пленных. При свете аккумуляторной лампы они затирали цементным раствором мельчайшие трещины в стенах и потолке. По приказанию солдат охраны они сложили на пол инструмент и выстроились в ряд вдоль стены.

— Это самый нижний этаж, — объяснял инженер-капитан. — Вверху еще два этажа, а над ними замаскированный колпак дота с четырьмя амбразурами. Колпак находится позади второй линии наземных траншей.

В тот момент, когда инженер Тиба, увлекшись, давал объяснения командующему, от стены, где стояли военнопленные, отошел маленький старичок с лицом, похожим на испеченное яблоко. Он откозырял офицерам и на ломаном японском языке спросил:

— Господин генерал, что будет с нами, когда закончатся работы?

— Вы будете отправлены в Китай, — пренебрежительно ответил командующий. — А почему вы спрашиваете об этом?

— У нас говорят, что нас всех скоро будут расстреливать, — простодушно сказал старичок. — Это, значит, неправда?

— Кто сказал вам об этом? — вкрадчиво спросил подполковник Кувахара.

— Все военнопленные говорят.

— Это провокация! — оборвал старика Кувахара.

— Спасибо за разъяснение, — старичок шагнул назад к стене.

Поднявшись на поверхность, генерал и подполковник Кувахара уселись в кузов вездехода, провожающие остались у входа в подземелье.

— Вы получите указания через три дня, — сказал генерал полковнику, начальнику строительства укрепрайона, и инженеру Тиба. — Я у вас буду здесь.

Вездеход тронулся.

— Сегодня же приступайте к подготовке операции «Нэмуро», — сказал генерал подполковнику Кувахара. — Через три дня ни одного пленного не должно остаться на острове.

— Слушаюсь, господин командующий. Какой вариант прикажете использовать?

— Потопление.

— Хай!

Во второй роте десантных самоходных барж давно говорили, что если бы рядовой Комадзава Этиро имел возможность сам распоряжаться своим временем, то наверное бы всю жизнь просидел с удочкой на берегу реки. С тех пор как рота, сформированная из старых резервистов в Осака, прибыла на Тисима-Ретто, Комадзава не провел, кажется, ни одной свободной минуты в казарме. Пока стояли на самом северном острове — Сюмусю, где нет речек, он обычно рыбачил на берегу бухты: удил бычков, навагу и корюшку, а с тех пор как роту перебросили на остров Минами, Комадзава переключился только на пресноводную рыбу — форель. Его уловы почти каждое воскресенье разнообразили скудное меню друзей-солдат.

Вот и сегодня, в солнечное июльское утро, он неторопливо шагал знакомой тропинкой к речке, размахивая бамбуковой корзинкой и насвистывая веселую песенку. Была середина июля, стояли теплее погожие дни. Буйно шли в рост медвежья дудка, шеломайник, лопухи, гигантский дикий гречишник-кислица, молодые побеги которого в это время особенно нежны и вкусны. Над морем и горами ярко-голубым шатром опрокинулось небо, и воздух до того прозрачен, что ясно видны светло-сиреневые каменные заструги даже самых дальних хребтов и вулканов.

Солдатом Комадзава владело радостное чувство приволья. Сейчас ему казался обновленным весь остров с его цепями горных хребтов, с хаосом лесистых отрогов, на вершинах которых сереют осыпи, с исполинскими конусами вулканов, с глубокими узкими долинами и ущельями, с зарослями кривой березы, стройной маньчжурской ели, кряжистой лиственницы, похожего на камыш курильского бамбука.

Знакомая тропа вывела рыболова из поселка, в долину. Вот и речка. Прозрачная и веселая, она с шумом бежит из долины Туманов, но здесь, вблизи морского берега, как бы испугавшись моря, становится тихой и медленно, словно робея, течет среди дремучих зарослей разнолесья и высоких буйных трав. Вот и любимое место Комадзава — небольшая площадка над обрывчиком. Чуть выше по течению видна рыбалка другого страстного рыболова — военного переводчика, подпоручика Хаттори. Почему-то его сегодня нет, хотя он уже должен бы удить: ведь сегодня воскресенье, а в такие дни он обычно раньше Комадзава приходит на речку. Неужели он не придет сегодня? Комадзава любил поговорить с этим умным человеком.

Удобно примостившись, рыболов неторопливо привязывает корзину на длинный шпагат и опускает ее в воду, превратив в садок, потом так же неторопливо, как это умеют делать бывалые удильщики, разматывает леску. В баночке заготовлена нажива — мякоть ракушки-гребешка, изрезанная на мелкие кусочки. Он выбирает самый крупный кусочек и бережно, аккуратно насаживает на крючок.

Но едва он забросил леску, как позади послышались шаги. Это, конечно, подпоручик Хаттори. Поздоровались.

Большое квадратное лицо Комадзава с лукаво сощуренными глазами широко растягивается в добродушной улыбке. Кряжистый и короткий, словно коряга, он поворачивается всем своим корпусом, провожая взглядом соседа-удильщика, пока тот не усаживается на своем излюбленном месте.

— Как ловится?

— О, только что закинул! Как ваше здоровье, господин подпоручик?

— Спасибо, Комадзава-сан, здоровье хорошее. Хаттори так же неторопливо, как перед этим Комадзава, усаживается на свое место. Давно уже повелось так, что два рыболова — рядовой Комадзава и подпоручик Хаттори — многие часы проводят вместе на берегу. Впервые они встретились здесь в прошлом году. Вскоре после того, как роту десантных барж перебросили сюда с острова Сюмусю. Сначала Комадзава держался замкнуто перед подпоручиком, как и всякий японский солдат перед офицером, но мало-помалу они сблизились, и разговоры их делались все более откровенными.

Подпоручик Хаттори не был военным человеком — это можно было определить сразу же по его внешности: он не отличался военной выправкой. Офицеры штаба и особенно подполковник Кувахара, у которого Хаттори работал переводчиком, относились к нему высокомерно и насмешливо. За глаза Кувахара называл его «ученым, пахнущим дураком». В этой чуждой среде жестоких и непонятных ему людей Хаттори чувствовал себя подавленным. Но свою работу он выполнял исправно, и к нему не придирались.

В глубине души Хаттори Динзабуро презирал и военную службу и офицеров. Окончив десять лет назад Токийский университет по отделению русского языка, он затем был оставлен здесь же на преподавательской работе и изучил английский, китайский, французский и немецкий языки. И хотя он считался в университете одним из лучших лингвистов и способным молодым ученым, от него постарались избавиться — ему никак не прививался милитаристский дух, которым старались пронизать лингвистику хозяева университета.

В конце концов он был мобилизован в армию и получил назначение на Тисима-Ретто, на должность военного переводчика гарнизона острова Минами. Он был здесь, в сущности, простым писарем у подполковника Кувахара, так как жандарм и разведчик, вышколенный в Квантунской армии, сам хорошо владел китайским языком, как, между прочим, и русским.

Общая страсть к рыбной ловле, столкнувшая здесь Хаттори и Комадзава, не была единственной причиной к тому, чтобы у них завязались близкие отношения. Просматривая как-то картотеку военнопленных китайцев, переводчик вдруг увидел там имя Комадзава. Кто-то доносил, что моторист Комадзава часто разговаривает с наиболее опасным китайцем-коммунистом Ли Фан-гу, сидящим всегда возле моторного отделения, когда перевозят военнопленных к Северному плато. Это заинтересовало Хаттори, и ему однажды удалось заглянуть в «личное дело» рядового Комадзава.

В желтой картонной папке Хаттори нашел данные об интересной человеческой судьбе. Комадзава Этиро, рождения 1898 года, сын крестьянина-рыбака из префектуры Осака, в 1919-1922 годах принимал участие в сибирской экспедиции, там был ранен и награжден медалью «За участие в сибирской экспедиции». В 1925 году он принимал участие в осакской забастовке портовиков, будучи мотористом буксирного катера. За это был уволен. Год ходил безработным. В 1926 завербовался мотористом на шхуну рыболовной компании Нитиро, промышлявшей рыбу у берегов Камчатки. За связь с русскими рабочими и чтение советских газет был уволен и вывезен в Японию. В 1928 году вернулся в Осака и здесь вступил в одну из организаций компартии, только что вышедшей из подполья. В 1929, во время разгрома компартии, арестован, судим, и приговорен к смертной казни, замененной затем десятью годами каторжных работ. В 1939 году амнистирован в связи с празднованием мнимого 2600-летнего существования «Страны Восходящего Солнца», как «исправившийся», проявил патриотизм, попросившись рядовым солдатом на китайский фронт, из-за опасения, что может перебежать на сторону китайцев, был послан на Тисима-Ретто мотористом на десантную баржу.

Мог ли ученый-лингвист Хаттори предположить, что в этом кряжистом тихом человеке с добрым лукавым взглядом с разбитыми работой руками скрывается такой мятежный характер! При первой же встрече на рыбалке, состоявшейся после этого, он решил вызвать Комадзава на откровенный разговор. Опасаясь, что рядовой Комадзава будет скрывать свое прошлое, Хаттори начал исподволь. Поймав крупную рыбину, переводчик сказал, что эта рыба по-русски называется «ленок».

— А я знаю, господин подпоручик, — улыбаясь, ответил Комадзава.

— Откуда вы знаете русский язык? — спросил Хаттори, сделав удивленный вид.

— О, я дважды бывал в России, господин подпоручик! — сказал с увлечением Комадзава. — Я хорошо знаю русских.

— И как же вы считаете: хороший это народ?

— Господину подпоручику, как человеку ученому, должно быть известно, что плохих народов не бывает…

Он ловко выдернул из воды блеснувшую серебром рыбину, расторопно поймал ее в воздухе своими длинными руками и бросил в садок. Все это он проделал молча, деловито. Закинув леску снова в воду, философски продолжал:

— Есть плохие люди в каждой стране, но весь народ любой страны плохим быть не может. Ведь каждый народ трудится, воспитывает детей, стремится к счастью и желает сделать красивой и спокойной свою жизнь. Правильно я говорю, господин подпоручик? — спросил он, лукаво сощурив свои веселые глазки, сделавшиеся совсем маленькими на его массивном квадратном лице.

— Да, да! Это великолепно сказано, Комадзава-сан! Вы много, должно быть, читали?

— О, я читал много книг, господин подпоручик.

— И русские книги читали?

— Да, господин подпоручик, читал книги и газеты, когда работал на шхуне компании Нитиро в Усть-Камчатске.

— Скажите, Комадзава-сан, не бойтесь меня, вы читали Ленина?

— О, мне совсем нечего вас бояться, господин подпоручик, — он улыбнулся, как показалось Хаттори, очень доверчиво. — Конечно, читал.

— А потом стали коммунистом?

— Да, господин подпоручик, потом стал коммунистом. Но за это я был приговорен к смертной казни, которую мне почему-то заменили десятью годами каторги. После этого я отрекся от коммунистов.

По тому, как он улыбнулся весело при этих последних словах, подпоручику Хаттори показалось, что солдат говорит неправду. От этого у него почему-то стало очень весело и легко на душе. Чтобы удостовериться в своих сомнениях, он, оглянувшись по сторонам, тихо спросила:

— А правда или нет, Комадзава-сан, что коммунисты — самые справедливые люди во всем мире?

Чувствовалось, — и этого не мог не заметить Комадзава, — что подпоручик Хаттори спрашивает то, о чем у него существует вполне определенное собственное мнение. Ответ Комадзава был в этом отношении схож с вопросом.

— Справедливых людей на свете очень много, — сказал он уклончиво. — Господину подпоручику, как человеку ученому, должно быть известно, что и среди коммунистов могут быть справедливые люди.

Хаттори понял, что дальнейшие расспросы бесполезны, Комадзава не доверит ему своих сокровенных мыслей.

Но с той поры — а это было почти год назад — их отношения становились все более близкими и откровенными. И для Хаттори и для Комадзава эти часы рыбалки стали приобретать не только спортивный интерес, — у них выявилось много общего во взглядах на жизнь. В этом укромном уголке, укрытом зарослями буйных трав и чащобами ветлы, они могли, не стесняясь, говорить о том, что их волнует, говорить такие слова, которые было опасно произносить вслух в другом месте. Зерна коммунистических идей, теперь открыто высказываемых Комадзава, попадали на давно подготовленную почву в душе лингвиста Хаттори. Он, как и Комадзава, давно ненавидел деспотическую власть военщины, установленную генералами и «молодым офицерством» не только над жизнью каждого японца, но и над мыслями, над душой нации. Он, как и Комадзава, ненавидел этих фашиствующих самураев с их спесью, с их пренебрежением ко всем, кто не гнет покорно спину при виде военного мундира. Он, как и Комадзава, мечтал о такой Японии, душой которой будет труд, разум, свобода, а не тупая военная муштра. Он, как и Комадзава, как и подавляющее большинство японцев, в душе проклинал войну, длившуюся вот уже восемь лет и приведшую страну на край гибели.

Теперь рядовой Комадзава и подпоручик Хаттори были не просто приятелями, а братьями по духу. Они с нетерпением ждали каждого воскресенья, чтобы встретиться и поговорить о новостях прошедшей недели, выслушать откровенное мнение друг друга о перспективах второй мировой войны, самый страшный очаг которой — в Европе — уже был погашен. Как могли, они помогали пленным китайцам.

Не сегодня Хаттори пришел на рыбалку мрачным и печальным. Пристроив удилище, он обошел окружающие кусты, как всегда, когда хотел сообщить что-нибудь важное. Вернувшись с пучком молодых побегов кислицы, уселся рядом с Комадзава.

— Страшное известие принес я вам, Комадзава-сан, — глухо, полушепотом молвил он, подавая другу несколько стеблей кислицы.

— О, что случилось, господин подпоручик? — насторожился Комадзава.

— Вчера вечером я случайно увидел на столе подполковника Кувахара план операции «Нэмуро». Знаете, что это такое?

— Где уж мне, господин подпоручик.

— Операция «Нэмуро» — это уничтожение всех военнопленных, участвовавших в строительстве укреплений на Северном плато. Работы там подходят к концу, и чтобы скрыть секрет расположения укреплений, командование разработало план одновременного истребления всех военнопленных. Это что-то ужасное! — Лицо его болезненно сморщилось, взгляд стал блуждающим, рассеянным. Лицо Комадзава, напротив, стало строгим, взгляд — суровым.

— Что ж, в этом нет ничего удивительного, — проговорил Комадзава и взялся за удилище, поразив подпоручика своим суровым спокойствием. — Это не первые и не последние жертвы кровавых милитаристов. Ничего, до расплаты осталось недалеко, — глухо и зло, скорее про себя, проговорил солдат.

Он долго молчал, и подпоручик Хаттори все это время смотрел на него, словно не узнавая Комадзава, — он это, или в образе солдата скрывается кто-то другой, могучий, суровый, мстительный. Хаттори чувствовал себя в сравнении с ним маленьким, ничтожным.

— Мы должны помочь им, — сказал наконец Комадзава. — Да, да, сделать все, на что мы способны.

— Но что можем сделать в своем одиночестве мы, маленькие люди? — почти в отчаянии спросил Хаттори.

— Для начала — предупредить пленных об этой операции «Нэмуро». Это я беру на себя. Завтра я повезу их на Северное плато и подсуну бумажку Ли Фан-гу.

— Но какой смысл в этом?

— Смысл? Пусть поднимают бунт и уходят в горы. Дни военщины сочтены, кольцо союзных войск сужается вокруг «Священной империи». Тот день, когда Советская Армия выступит против нашей армии, будет началом гибели японского фашизма.

Так вот кто такой этот рядовой Комадзава Этиро — он настоящий революционер! Хаттори понял это со всей ясностью, слушая его чеканную речь, вдумываясь в глубину смысла слов, которых он никогда прежде не слышал ни от кого. Хаттори было и страшно и радостно: он как бы заглянул через пропасть, за которой лежит заманчивый новый мир, полный света и манящего простора.

А голос Комадзава продолжал стучать в его ушах, подчиняя волю и мысли Хаттори:

— Да, да, именно бунт! Пусть в первую минуту будет одна винтовка на троих, этого достаточно, чтобы пробиться в горы. А там, в лесах, — мелкие резервные склады с продовольствием и военным имуществом… Вы хорошо знаете их расположение, господин подпоручик?

— Знаю только район к югу от долины Туманов. Его протяженность километров пять-восемь. Там, среди лесов и ущелий, разбросано около четырехсот небольших, неохраняемых, укрытых брезентом буртов риса, ящиков с консервами, складов с боеприпасами, обмундированием.

— Нужно обо всем этом сообщить пленным. Вот что, господин подпоручик: нам следует написать воззвание к ним. Вы хорошо и быстро пишете по-китайски. Пожалуйста, напишите. Вместе будем сочинять.

И они принялись за дело. Было по всему видно, что дух бунтарства окончательно захватил впечатлительного Хаттори. Исписано много листков в записной книжке. Ученый-лингвист вложил всю душу в этот документ. На отдельном листке он нарисовал схему острова, план расположения гарнизона, точками обозначил район размещения резервных неохраняемых складов.

Из этой схемы было видно, что гарнизон расположен лишь в северной части острова, занимая не больше одной четверти его. Остальные три четверти необитаемы и охраняются мелкими заставами, разбросанными лишь кое-где по береговой линии.

Решено было, что воззвание передаст военнопленным Комадзава завтра утром, когда их будут везти на Северное плато.

В это воскресенье Комадзава раньше обычного вернулся с реки. Его улов оказался скудным — десятка полтора форелей. Невеселое настроение удильщика друзья-солдаты объяснили плохой добычей и долго подтрунивали над ним.

Комадзава хотелось успокоиться, чтобы хладнокровно обдумать все но порядку. На груди под бельем он все время ощущал бумагу. Казалось, она жжет ему тело. Он пытался отвлечься от всего, что происходит вокруг него.

В казарме — врытом в землю помещении, похожем на овощехранилище, с оконными створками в крыше и двумя рядами нар вдоль стен — стояло обычное воскресное, оживление. В одном конце играл патефон, и тонкий металлический голос певички плавал над общим шумом солдатского говора; в другом конце стучали костяшки мадзяна, неподалеку от постели Комадзава шкипер баржи № 8, на которой был мотористом и Комадзава, старший ефрейтор Кураока — толстомордый, розовощекий увалень — отдавался любимому своему занятию: перелистывал журнал с фотографиями японских красавиц.

Комадзава закрыл голову одеялом, улегся на нары и попробовал уснуть. Но покой не шел к нему. Так, провалявшись около часа, он сердито сбросил с головы одеяло и встал.

— Что, рядовой Комадзава, не спится? — покровительственным тоном спросил Кураока. Он был в хорошем расположении духа. — Должно быть, форели не дают покоя?

Старший ефрейтор Кураока почти вдвое был моложе Комадзава и, может быть, поэтому любил подчеркивать свое превосходство в чине. До того, как получить назначение в роту резервистов, он обучал молодых солдат. Рукоприкладство было тогда обычным его приемом воспитания. Бил он, как правило, не кулаком, а снятым с ноги резиновым башмаком по лицу и по голове. Но первая же попытка применить этот метод к резервистам, в частности — ударить Комадзава, стоила ему больших неприятностей: Комадзава тоже снял ботинок, и если бы его не остановили друзья, ботинок наверняка походил бы по голове Кураока. Теперь ефрейтор просто третировал моториста при каждом удобном случае, чувствуя в нем скрытного и опасного недруга. Многие солдаты, особенно старших возрастов, из резервистов, уважавшие Комадзава за его трудолюбие, тонкий ум и незлобивый характер, да и за возраст, мстили за Комадзава и не прощали ефрейтору ни одной оплошности. Из-за этого во второй роте нередко вспыхивали раздоры. Что касается самого Комадзава, то он, правда, не часто, но ловко оставлял Кураока в дураках. С каким удовольствием осмеивали тогда солдаты заносчивого ефрейтора! Иногда шутки Комадзава бывали довольно рискованными.

Как-то раз, это было в конце мая, десантные баржи, как обычно, привезли военнопленных китайцев на место работы у северной оконечности острова. Экипажам было приказано ждать груз, который долго не подвозили. Солдаты, растянувшись на прибрежных камнях, коротали время кто как мог. Вокруг Комадзава, как всегда в таких случаях, собралось поговорить несколько солдат. Они обычно любили слушать смешные его рассказы о походе в Россию в 1919-1922 годах, хохотали над приключениями Комадзава и особенно командира роты — вечного неудачника. В этот раз Комадзава не принимал участии в разговорах. Он лежал на спине, заложив руки под голову, смотрел в небо и тихонько пел. В грустной песенке рассказывалось о бедном рыбаке, которого унесло штормом в океан и судьбу которого горько оплакивает его молодая жена-красавица; к ней являются с предложениями богатые и знатные женихи, но она всем отказывает. Прошли годы, она состарилась в одиночестве. Однажды к ней явился старик. То был ее муж, проведший жизнь на необитаемом острове, куда прибило его волнами. Несмотря на старость, оба они счастливы.

— Вот так и мы, — сказал пожилой моторист, друг Комадзава, рядовой Сугияма, — как тот рыбак, вернемся домой, когда станем стариками. Э-эх, побывать бы дома и забыть о войнах!

— Подожди немного, — горько усмехнулся Комадзава, — вступят русские в войну против нас, тогда уж ты и стариком вряд ли вернешься домой. Это не янки…

— Рядовые Комадзава и Сугияма, — окликнул их Кураока, лежавший неподалеку в одиночестве, — что за разговоры вы там затеяли?

— О, господин старший ефрейтор, разве вы не слышали сегодня утреннее сообщение радио? — с невинным удивлением спросил Комадзава.

— А что оно могло сообщить вам, рядовой Комадзава?

— Не мне, а всем сообщило, господин старший ефрейтор. — Комадзава хитро усмехнулся, приподнялся на локоть и начал громко: — Русские стягивают к границам Маньчжоу-го крупные танковые войске, которые разбили Гитлера. Уже подвезены тысячи самолетов, десятки моторизованных дивизий. Русские обязались перед союзниками — англичанами и американцами — открыть фронт против Ниппон. Но самое страшное, о богиня Аматэрасу-Оомиками, среди вновь прибывшей военной техники тысячи знаменитых «катюш». Ой, не завидую солдатам Квантунской армии!

Кураока на какое-то время будто столбняк хватил: он таращил белки раскосых, навыкате глаз, жевал что-то и молчал. Потом заорал:

— Вы… Вы что? Это коммунистическая пропаганда! Мало того, что сообщаете непроверенные данные, вы еще их по-своему приукрашиваете! Сегодня вечером вы будете объясняться с самим господином ротным командиром!

— Прошу прощения, господин старший ефрейтор, — примирительно, но с явной иронией сказал Комадзава, — я по слабости своего ума упустил из виду, что эти данные не проверены господином старшим ефрейтором.

Окружавшие Комадзава солдаты дружно захохотали, а Кураока сразу сделался красный, будто вынутый из кипятка рак. В тот же вечер он стоял в ротной канцелярии и, выпучив налившиеся кровью глаза, докладывал командиру роты о случае с рядовым Комадзава.

— И что же было дальше? — не глядя на ефрейтора и занимаясь своими бумагами, спросил командир роты, тощий, всегда усталый капитан Йонэта.

— Дальше? Дальше — все, господин капитан.

— Я не понимаю, господин старший ефрейтор, что, собственно, обеспокоило вас? Такое сообщение по радио действительно было передано сегодня утром.

— Но комментарии…

— Комментарии, разумеется, впредь надо пресекать, но вы ведь сказали, что сделали это.

— Так точно, господин капитан.

— Вот и хорошо, так поступайте всегда. Что касается рядового Комадзава, то нам известна его прежняя политическая неблагонадежность. Но за свои политические взгляды он уже отбыл десять лет каторги. По-моему, он, как солдат, вполне добросовестный. За ним, разумеется, необходимо наблюдать. Вам легче было бы делать это, господин старший ефрейтор, подружившись с ним, а не будучи в постоянной ссоре. После этого случая Кураока еще сильнее возненавидел Комадзава. Правда, иногда, пересиливая себя, он старался сблизиться с мотористом, завязывать хитроумные разговоры, но Комадзава — о, этот паршивый солдатишка! — даже не замечал Кураока.

Вот и сейчас он словно не слышал вопроса ефрейтора. Одернув китель (при этом он с ужасом услышал, как зашуршала бумага на груди), Комадзава поспешил из казармы. Куда? Он не заметил, как миновал ряды серых дощатых построек — такелажных складов — и очутился у берега моря. Солнце клонилось к вечеру, и вся необъятная гладь Охотского моря сияла в золотисто-красноватых лучах. Едва заметная зыбь чуть-чуть нарушала гладь моря, у берега в камнях задумчиво шелестели мелкие накаты зыбучих волн. Комадзава постоял, вслушиваясь в ласковый говор моря, потом решительно направился в порт. Здесь от берега метров на сто отходил бетонированный пирс, облепленный с обеих сторон десантными баржами. В стороне, на рейде, стояло несколько сторожевиков и две подводные лодки. У входа на пирс Комадзава остановил часовой:

— Куда?

— На свою баржу, мотор подремонтировать. Завтра рано выходить.

— С какой баржи?

— Номер восемь, вон недалеко от края.

— Проходите.

Баржа № 8 — небольшое, открытое корытообразное суденышко, с высоко поднятым плоским носом-сходней, — слегка покачивается на воде, стукаясь бортами о соседние баржи. Кормовую часть занимает надстройка вровень с бортами. Под ней — моторное отделение. Поверх надстройки сторожевой будкой возвышается шкиперская рубка. Чтобы лопасть в моторное отделение, нужно на четвереньках пролезть через небольшую дверцу под кормовую надстройку. Перед тем как сунуться в эту дыру, Комадзава оглянулся на пирс: не идет ли кто-нибудь сюда? Но там лишь часовой.

Любил Комадзава эту тесную свою каморку — моторное отделение, хотя здесь нельзя ни встать во весь рост, ни разминуться двоим. Была тут у него собственная маленькая территория, куда никто и никогда не вторгался. Здесь, под палубой, он был укрыт от всего злого, что окружало его. Да и кому, кроме моториста, охота залезать в эту темную, тесную нору, пропитанную бензином и маслом. Недаром солдаты называли моторное отделение десантных барж «собачьим ящиком». Но для Комадзава эта конура стоила дороже хором. Был у него здесь свой порядок и своя чистота. Каждая вещь имела свое постоянное место: на стене — ряд гаечных ключей и отверток, ниже, на полке, — гнезда с масленкой и банкой с бензином для заводки мотора, у задней стенки — ящик с болтами, гайками, трубками и всякой всячиной, необходимой мотористу. В ящике, в самом темном углу, стоит запасной аккумулятор. Но что это такое?

Откуда-то из-за досок моторист достал наушники радиоприемника и подключил шнур к аккумулятору.

Комадзава надевает наушники и начинает крутить клеммы аккумулятора. Оказывается, вместо свинцовых пластин и кислоты там радиоприемник, залитый сверху смолой, как это бывает в аккумуляторе.

Через некоторое время в наушниках сквозь шум в эфире начинает прорываться русская речь. Она становится все чище и отчетливей. Комадзава вслушивается. Хабаровск говорит…

Диктор читает о подготовке камчатских рыбаков к лососевой путине, и воображение Комадзава рисует Усть-Камчатск, знакомые лица русских рыбаков — давнишних его друзей. Сколько простора для души, сколько светлого счастья у них! Комадзава всегда был в мыслях с ними и сейчас особенно горячо желает им удачного лова. Нет, не Япония является для него Страной Восходящего Солнца, а Россия. Там, в Советской России, восходит солнце новой жизни. Верил он в это прежде и с еще большей твердостью верит в это теперь. Ни жестокие преследования, начавшиеся после разгрома компартии, ни гибель сотен товарищей, ни годы каторги — ничто не могло сломить в нем этой веры, как и веры в светлое будущее родной Японии. Там, за морем, был великий исцеляющий источник этой веры, и всякий раз, когда Комадзава было особенно тяжело, он всем сердцем приникал к нему, этому живому роднику света и надежды.

Прослушав передачу о камчатских рыбаках, Комадзава как бы освежился после томительного зноя. Потом передавалась музыка. Слушая ее, Комадзава снова думал о судьбе китайцев-военнопленных, думал о том, как помочь им в этой великой беде. И тут вдруг осенила его мысль — присоединиться к бунту! Ведь он своим знанием обстановки на острове может оказать большую помощь военнопленным. Но как это сделать?

Сняв наушники, Комадзава вынул из-под нижней рубашки листки с воззванием и сделал на последнем из них приписку: «К вам присоединяется моторист баржи № 8, можете на него полностью рассчитывать. Он ждет ваших указаний».

На следующее утро, в понедельник, по пути на Северное плато Комадзава наливал масло из бочки, возле которой, как всегда, сидел Ли Фан-гу. Подав знак китайцу, чтобы тот придвинулся ближе, Комадзава сделал вид, что толкнул его в грудь, — дескать, мешаешься! — и тем временем незаметно сунул ему за пазуху пачку сигарет, в которую было вложено воззвание.

В тот же понедельник утром в кабинете подполковника Кувахара шло одно из самых секретных заседаний. Никому не разрешалось заходить не только в кабинет, но даже в приемную, у двери которой была поставлена, охрана. На совещании, помимо подполковника Кувахара, присутствовали только двое: начальник флота — длинный, поджарый, как скаковая лошадь, капитан второго ранга Такахаси в короткой для его роста, затасканной черной шинели, белых перчатках и всегда при сабле с никелированными ножнами — и командир конвойного батальона майор Кикути — непомерно ожиревший человек с вывернутыми большими губами, с красным, словно надутым, лицом, на котором вылезали из орбит всегда замасленные глаза. Создавалось впечатление, будто этого человека, как футбольную камеру, надули, сверху надели покрышку-китель, и вот теперь из нее, как пузыри, вылезли и голова, и ноги, и руки. Казалось, они вот-вот лопнут от того, что их слишком сильно надули воздухом. Говорил он каким-то крякающим, как у селезня, голосом. Совещание началось с проверки списков военнопленных. Работающих и больных, как доложил майор Кикути, насчитывается 892 человека. Они разделены на четыре роты. Каждую роту охраняет два взвода: один — на работе и один — ночью в лагере.

— Завтра утром, как только военнопленные будут выведены на работу, произвести тщательный обыск в лагере, а затем, по окончании рабочего дня, обыскать каждого военнопленного при выходе из подземелий.

При этих словах подполковник Кувахара достал из стола папку с бумагами, открыл ее.

— Запишите себе, майор Кикути, приказ. — И он стал диктовать: — Первое: вывести всех военнопленных к западному подножию высоты сто семьдесят один завтра во вторник в восемнадцать ноль-ноль. Второе: к этому времени собрать туда конвойный батальон в полном составе. Туда же прибудет для подкрепления рота аэродромного батальона. Место сбора оцепить двумя рядами солдат. Третье: командирам рот вместе с командирами взводов проверить по списку наличие каждого военнопленного. Эту операцию закончить к девятнадцати ноль-ноль и о результатах доложить мне. Четвертое: в двадцать ноль-ноль вести колонну к причалу Северного плато по шесть человек, в ряд. Позади будут идти два танка. Место стоянки баржи оцепить сплошным кольцом солдат. Оружие держать наготове, направленным на военнопленных. Пятое: посадку производить цепочкой — один за другим. У трюмов держать в резерве отделение солдат. Посадку закончить к двадцать одному ноль-ноль. Ко мне есть вопросы?

Кикути громко сопел, скорее даже хрипел, быстро записывая распоряжения себе в узенькую книжицу с позолоченным обрезом.

— Вы будете присутствовать, господин подполковник? — оторвался он от записей.

— Да, я буду присутствовать все время: от начала сбора и до конца операции. Между прочим, я забыл вас предупредить. После проверки выведите из строя военнопленного четвертой роты Ли Фан-гу, я попробую на нем свою саблю после того, как ее поточили. Мною будет заготовлен приказ, в котором будет сказано, что коммунист Ли Фан-гу распускал среди военнопленных провокационные слухи о том, что якобы они будут истреблены после окончания работ, и тем самым подстрекал их к бунту. За это он приговаривается к смертной казни перед строем. Я сам приведу приговор в исполнение. Еще вопросы?

— Больше нет вопросов, господин подполковник.

— Теперь с вами, капитан второго ранга Такахаси, — повернул он свое нежно-бледное, как у девушки, лицо к начальнику флота. — Может ли старая баржа, что стоит под такелажем, вместить всех военнопленных?

— Я полагаю, господин подполковник, — нудным голосом начал Такахаси, — что при условии, если в ней соорудить в два этажа нары, и при условии, что люди будут не лежать, а сидеть, то можно будет вполне разместить всех военнопленных.

— Хорошо, вот вам задания. Первое: к середине завтрашнего дня полностью оборудовать эту баржу, в частности построить нары, подготовить плотно закрывающиеся крышки для трюмов. В днище кормы прорезать большое отверстие, которое должно быть закрыто до начала операции. Я полагаю, что оно должно быть заделано дощатым щитом, который при необходимости можно было бы легко и быстро оторвать. Второе: к шести вечера подвести баржу на буксире к причалу Северного плато. Подготовить две десантные баржи, в которых разместятся солдаты охраны. Третье: после погрузки военнопленных вести баржу в Тихий океан до края впадины Тускаррора. Прибыть туда в двадцать три часа. Четвертое: выделить команду на шлюпке с задачей оторвать щит в кормовом отверстии. Всем судам находиться там до тех пор, пока баржа окончательно скроется под водой. В мое распоряжение подготовить малый «морской охотник» к четырем часам дня завтра. Задание понятно?

— Так точно, господин подполковник.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов, господин подполковник.

— Отлично. Прошу все продумать и завтра утром доложить о ходе подготовки операции. У меня все.

Офицеры откланялись и вышли из кабинета.

Но прежде, чем наступило утро рокового дня, случилось нечто непредвиденное, что изменило ход событий, предначертанных подполковником Кувахара.

Бунт в подземелье начался в точном соответствии в планом, разработанные инженером Тиба и Ли Фан-гу. До самой последней минуты, предшествовавшей началу восстания, не было никаких признаков, указывающих на то, что готовится это грандиозное событие, Как всегда, до самого конца рабочего дня медленно двигались в густом черном полумраке согбенные фигуры военнопленных, красными вереницами мерцали в галереях тусклые огоньки фонарей. Только разве по тому, как то и дело поворачивались головы в сторону фонарей, как горели глаза затаенным огнем мести, как в приподнятом настроении перебрасывались репликами и шутками военнопленные между собой, — что было редким и необычным а этих условиях жестокой неволи, — только разве по этим неуловимым в полумраке приметам можно было подсмотреть, что подземелье накануне решающего часа.

Тем более далека от подозрений на этот счет была охрана. Привыкшие к неограниченной власти над жизнью этих людей, кажущихся живыми механизмами, к покорности их, обезволенных страшным деспотизмом, охранники чувствовали себя беспечно. Еще бы! У них оружие, у них власть, у них право наказывать и даже на месте убивать тех, кто проявит хоть малейшую непокорность или неповиновение. Можно ли удивляться тому, что они считали себя неуязвимыми в подземелье! Они могли в этих условиях позволить себе разные вольности: играли в мадзян, потешались «сумо» — японской борьбой, а некоторые даже дремали, уткнувшись где-нибудь в углу каземата.

И когда по темным галереям три раза подряд мигнули красные точки фонарей и словно электрический ток пробежал по подземелью, разве могли что-нибудь подозрительное почувствовать в этом охранники?!

Словно по команде, военнопленные все разом вскинули на плечи ломики, кирки, топоры, лопаты, а у кого ничего не было, те просто куски досок.

Мучительно долго тянулись для Тиба эти короткие решающие минуты. Ему чудилось, будто он слышит стрельбу, крики, шум ожесточенных схваток в тесном подземелье. Но так лишь казалось ему. На самом деле в галерее, где он стоял, было тихо. Лишь красные огоньки тускло светились во тьме, едва освещая подземелье.

Тиба посмотрел на часы. Прошло уже пять минут, как начался бунт. То, что до сих пор не раздалось ни одного выстрела, говорило, что бунт развивается в соответствии с планом, — ведь задача состояла в том, чтобы не дать охране опомниться, обезоружить ее.

Инженер то заходил в каземат, то снова возвращался в галерею. Во время одного из выходов он увидел быстро мигающий в глубине яркий свет электрического фонарика. Тиба стал наблюдать за ним. Скоро он разглядел, что свет приближается: кто-то бежал с фонариком сюда. Нарастал грузный топот. Вот он уже близко, попал под свет настенного фонаря. Он не один, впереди бежит еще кто-то. Видно, оба офицеры. Тяжело дыша, они остановились возле Тиба. Каково же было удивление инженера, когда он узнал в переднем техника Фуная — маленького бледнолицего человека, почти, мальчика, а в заднем Ли Фан-гу, переодетого в форму японского офицера. Китаец держал пистолет наготове — он гнал сюда Фуная.

— Что случилось? — с волнением спросил Тиба.

— Товарищ инженер, — докладывал Ли Фан-гу, — этот господин просил быстро доставить его в штаб восстания. Он сказал, что хочет сообщить что-то важное.

— Проходите сюда, — торопливо пригласил их Тиба в ярко освещенное помещение каземата.

Инженеру показалось, что Фуная как-то неестественно открыл глаза, увидев своего непосредственного начальника.

— Госпо… Товарищ инженер, прикажите не убивать меня, — дрожащим голосом проговорил техник Фуная. — Я ведь сам из рабочей семьи… Я всегда искал случая связаться с коммунистами, чтобы участвовать в подпольной работе… Я давно хочу стать коммунистом…

Тиба немногим более года знал техника Фуная. Присланный на строительство в начале прошлого года, этот человек с первых дней понравился инженеру Тиба своей исполнительностью и доброжелательным отношением к военнопленным. Тиба и раньше из разговоров с Фуная: знал, что тот происходит из рабочей семьи, в детстве видел, много горя. Чтобы получить хоть какое-нибудь образование, он против своего желания пошел в школу военных техников. Армейскую службу ненавидел всей душой, как неоднократно он говорил об этом Тиба один на один. Он мечтал стать инженером, когда окончится война, а для этого сейчас копил деньги на учебу в колледже. Тиба симпатизировал этому трудолюбивому человеку, его как-то роднила с ним профессия и стремление Фуная тоже стать инженером.

— Что же вы хотели сообщить штабу восстания? — спросил Тиба техника, стараясь казаться спокойным. — Успокойтесь и говорите. Здесь вам ничто не угрожает.

— Я прошу разрешить мне присоединиться к восстанию, — заговорил Фуная, приходя в себя, — Я знаю резервные склады оружия, они находятся недалёко от южного выхода из подземелья в лесу. Там винтовки и ящики с патронами.

— Это недурно, — заметил Тиба. — Но как, по вашему мнению, мы сможем овладеть этим оружием?

— Как только наступит ночь, я отправлюсь с людьми, которых вы сможете выделить, и мы принесем оружие…

Глаза у Фуная — большие, с темной каймой вокруг глазниц — лихорадочно поблескивали.

— Что вы думаете об этом предложении, товарищ Ли? — обратился Тиба к китайцу.

— Хорошее предложение.

— Но вы отдаете себе отчет, что вас ожидает, если, наше восстание будет подавлено? — спросил Тиба техника.

— Я готов на все! — решительно произнес тот.

— Хорошо, оставайтесь со мной, будете здесь в резерве… Как у вас дела там? — обратился Тиба к Ли Фан-гу.

— Все в порядке, товарищ инженер. Обезоружены офицеры обеих рот в каземате главного управления. Они как раз собрались там. А еще там было сорок три солдата, их тоже обезоружили. Налетели наши — пикнуть не дали. В живых оставили двадцать восемь. Закрыли всех в помещении, что готовили под командный пункт бригады. Посланы люди разоружать солдат у амбразур.

— Охрана у входов в подземелье выставлена?

— На моем участке выставлена, товарищ инженер. Вскоре сюда прибежали Кэ Сун ю, Шао Мин, а затем и Ван Цзюй. В их ротах разоружение охраны также прошло успешно. Как и Ли Фан-гу, они уже были переодеты в японскую форму. Успешное начало восстания воодушевило всех. У китайцев было радостное боевое настроение. Подземелье в их руках! Ни один японец не ускользнул на поверхность. Через полчаса закончилось разоружение солдат, охранявших амбразуры. В ротах повстанцев, собранных в казематах, шла подготовка к захвату барж, учитывались больные и слабые, формировались отделения, которым в качестве мнимой охраны предстояло вести военнопленных к причалам. Для этой цели быстро переодевались и вооружались здоровые, но малорослые китайцы, которых можно было бы принять в сумерках за японцев.

В конторке инженера Ли Фан-гу и Шао Мин под руководством Тиба последний раз проверяли акт о злодеяниях японской военщины на острове Минами, об истреблении двух тысяч военнопленных китайцев, о зверствах Кувахара и офицеров конвойного батальона во главе с майором Кикути. Экземпляр этого акта предстояло любыми средствами доставить через Охотское море к русским, чтобы он стал достоянием человечества.

А стрелка часов неумолимо бежала вперед, напоминая о жестких сроках плана восстания. Инженер Тиба нашел дело и для Фуная. Он усадил его за карту и приказал уточнить местонахождение склада с оружием и набросать маршрут, по которому восставшие в темноте двинутся к складу. Технику, как знатоку местности, Тиба поручил провести туда группу, назначавшуюся для захвата оружия.

Стрелка часов остановилась на цифре «девять». В это время военнопленных обычно выводят из подземелий и гонят к причалам на баржи. Инженер Тиба, Ли Фан-гу и Кэ Сун-ю распростились с Шао Мином и Ван Цэюем, отправляющимися выполнять вторую часть операции. Кто знает, удастся ли когда-нибудь им встретиться?

В сгущающихся сумерках из подземелья, как всегда, стала вытягиваться колонна оборванных людей. Стуча деревянными подошвами брезентовых ботинок, колонна неторопливо двигалась по дороге к причалам. Случайно оказавшиеся на пути солдаты, привыкшие к этому шествию, сторонились в траву, давая дорогу колонне. Вот и причал. Баржи, уткнувшиеся в берег, были, как всегда, уже с откинутыми сходнями. За долгие годы, все, кто участвовал обычно при погрузке военнопленных, привыкли автоматически выполнять свою работу. Так и сейчас: при тусклом свете фонарей на шкиперских рубках «охрана» усадила людей в одну из крайних барж, матросы подняли широкие носовые щиты-сходни, и мотор баржи затарахтел. Никому из экипажа баржи не пришло в голову обратить внимание на то, что на кормовых надстройках не оказалось пулеметов: там залегли лишь вооруженные молчаливые солдаты, направив дула винтовок в спины военнопленных. Никто не обратил внимания и на то, что, по меньшей мере, взвод вооруженных «охранников», построившись по четыре, двинулся обратно к подземельям. Баржа отошла от берега и скоро скрылась в темноте. Звук ее мотора растаял в тишине вечернего моря.

В подземелье с нетерпением ожидали возвращение взвода вооруженных китайцев. Пора было уходить в горы. Колонна уже вытянулась по двое в южной галерее, готовая к походу, и ждала сигнала. Тиба и Ли Фан-гу уточняли последние детали маршрута. Путь из галерей вел к тихоокеанскому берету. Там, кроме патрулей, никого не бывает. Неподалеку от того места, где долина Туманов выходит к тихоокеанскому берегу и где лежит на берегу небольшой поселок казарм стрелкового батальона, путь повстанцев сворачивал в овраг и по нему поднимался к подножию вулкана Туманов. Здесь он пересекал дорогу, ведущую с плато в поселок, и это было первое опасное место. Второе находилось там, где маршрут поворачивал к югу, пересекал один из отрогов, идущих от подножия вулкана, и спускался в долину Туманов, вновь пересекая дорогу. Предполагалось, что дорогу будут пересекать по одному, предварительно сосредоточившись в трех местах. За дорогой снова собираться, и только когда ее перебежит последний человек, двигаться всем дальше.

Проходили все сроки выступления из подземелья, а взвод вооруженных повстанцев не возвращался с берега. Тиба и Ли Фан-гу всерьез начали беспокоиться.

— Товарищ Кэ, — сказал Тиба юноше, — сбегай-ка к главному выходу, выясни, в чем там дело, почему задерживается «охрана», послушай, нет ли стрельбы у причала.

Но едва Кэ Сун-ю бросился по галерее, как услышал топот ног человека, бегущего ему навстречу. Кэ Сун-ю «остановился.

— Стой! Куда бежите? — окликнул он.

— Там, наверху, стрельба…

— Далеко?

— Примерно в полукилометре от входа.

— Кто-нибудь послан туда для связи?

— Послали двоих, но они еще не вернулись.

— Доложим об этом штабу.

Они вбежали в каземат. Выслушав сообщение посыльного. Тиба, Ли Фан-гу и все присутствующие стали сразу мрачными. Было очевидно, что план восстания нарушен, если не сказать — сорван вообще. Обстановка усложнилась. Требовалось немедленно принять новое решение. По приказанию Тиба и Ли Фан-гу в каземат были вызваны все вновь назначенные командиры рот и взводов.

— Главная трудность обстановки состоит в том, — быстро заговорил Тиба, — что командованию гарнизона теперь стало известно о нашем восстании. Обстановка усложняется еще тем, что лучшая вооруженная часть наших товарищей, оторванная от подземелий, по-видимому, ведет сейчас неравный бой с японскими солдатами.

В это время в каземат вбежал запыхавшийся повстанец с окровавленной и безжизненно свисающей левой рукой. Правой он крепко сжимал винтовку. Лицо его было бледно.

— Нас предали! — прокричал вбежавший. — Среди нас оказался гоминдановец, который убежал к японцам…

— Каково положение там? — подбежав к нему, резко выкрикнул Ли Фан-гу.

— Много японских солдат набежало с аэродрома… Наших окружили… Наши стараются прорваться к подземелью…

— Решение может быть одно, — приказным тоном объявил Ли Фан-гу. — Пока открыт выход из подземелья на юг, в леса, нужно немедленно всем уйти туда. Если потребуется выходить с боем, пойдем в атаку. Теперь темно, и нас не сумеют перестрелять. По пути захватим оружие в складе, который знает товарищ Фуная. Первым будет пробиваться штаб с охраной. Бойцам передайте: пусть рассыпаются по лесу, и каждый, по мере того, как будут выходить из подземелья, пусть выбирает направление на юг, в горы. Штаб будет в районе первого вулкана, что лежит южнее долины Туманов. Пошли! — и он решительно махнул рукой в сторону двери.

Они направились к южному выходу. К западному был послан связной с приказанием взводу вооруженных «охранников» отойти в подземелье, забаррикадироваться и спешить к южному выходу из подземелья. Если к тому времени роты уже уйдут, «охрану» будут ожидать там связные, они передадут дальнейшие указания.

Было уже совсем темно, когда Тиба и сопровождавшие его товарищи вышли на поверхность. С запада доносилась стрельба, в стороне танкового парка гудели машины, вспыхивал свет фар. По-видимому, там уже завели танки.

Ни минуты не задерживаясь, руководители повстанцев бросились к берегу, вдоль которого потянулся крутой обрыв, поросший густым лесом.

* * *

В этот вечер подполковник Кувахара засиделся в своем кабинете дольше обычного. Он просматривал только что полученные оперативные сводки о положении на фронтах и так углубился в чтение, что телефонный звонок заставил его подскочить, словно его ужалили. «Нервы шалят», — подумал он, берясь за трубку телефона и стараясь успокоиться.

Докладывал майор Кикути:

— Я говорю из штаба укрепрайона. Сюда только что прибежал военнопленный и сообщил, что в подземелье бунт. Да, бунт! Он говорит, что бунтовщики обезоружили охрану и частью перебили, частью заперли в казематах. Телефонная связь с подземельем прервана. Они хотят уйти в горы. Нужна немедленная помощь, чтобы оцепить подземелье и закрыть бунтовщикам выход.

У Кувахара было такое самочувствие, будто его окунули в ледяную воду, — холод пополз по всему телу. — Командующему доложили?

— Его нет, господин подполковник. Нет и начальника штаба. Говорят, они выехали в поселок десантного батальона и, по-видимому, находятся в пути.

— Сейчас же отправляйтесь в аэродромный батальон. Я позвоню туда, чтобы батальон подняли по тревоге. На помощь к вам подойдут танки. До моего приезда возлагаю на вас руководство операцией. Перебежчика возьмите под охрану. К северному причалу отправьте человека с приказанием шкиперам барж, чтобы отчалили от берега и ждали на рейде дополнительных приказаний. Начинайте действовать.

Через минуту машина мчала подполковника Кувахара на Северное плато. Еще у подножия вулкана Туманов он услышал стрельбу, доносившуюся с западного берега плато, со стороны причалов, «По-видимому пытаются захватить баржи», — подумал Кувахара.

— Прибавьте газу, — приказал он шоферу. «О Аматэрасу-Оомиками, что будет, если они уйдут в море!»

Он прибыл на аэродром, когда две последние роты уже были отправлены блокировать выходы из подземелья. Немного раньше туда же ушло шестнадцать танков — по два на каждый выход из подземелий.

Не задерживаясь на аэродроме, подполковник Кувахара отправился в штаб укрепрайона, а оттуда было совсем близко до ближайших входов в подземелье. Стрельба у западного берега уже прекратилась. Это немного успокоило подполковника.

В штабе укрепрайона он застал майора Кикути, склонившегося над картой укреплений. Его окружали офицеры, тут же стояли по команде «смирно» солдаты-связные. Едва появился в штабе подполковник Кувахара, как сюда прибежал связной из первой аэродромной роты. Отдышавшись, он доложил, что военнопленные находятся в подземелье и что, как полагает командир первой роты, ни один из них не успел ускользнуть.

— Прикажите сделать оцепление с берега, — повернулся подполковник Кувахара к майору Кикути. — Никаких попыток проникнуть в подземелье пока не предпринимать.

Он изучал карту подземных ходов, когда сюда прибежал командир первой роты. Он доложил, что подземелья полностью блокированы, но приближаться ко входам опасно — оттуда стреляют.

— Подтяните одну роту непосредственно к входам в подземелье, — приказал Кувахара майору Кикути. — Другую роту направьте для патрулирования берега там, где выходят амбразуры. Да передайте солдатам: стрелять без предупреждения во всякого, кто попытается выскочить через амбразуры.

В штаб укрепрайона прибегали все новые и новые связные и офицеры. Один из связных принес донесение, что у самого южного выхода обнаружены выбегающие бунтовщики. Там произошел жестокий бой. После того как было истреблено много бунтовщиков, выход из подземелья удалось прочно блокировать. Прибежал ефрейтор, посланный к причалам с задачей — предупредить о восстании военнопленных и передать приказание, чтобы баржи отошли на рейд. Он принес весть о том, что одна баржа с военнопленными ушла в сторону бухты Мисима, Офицеры сбились с толку, строя предположения о том, как это могло случиться. Подполковник Кувахара сейчас же позвонил на главную базу и спросил, не приходила ли баржа. Ему ответили, что ни одна баржа вечером не появлялась в бухте.

— Вызовите капитана второго ранга Такахаси! — в исступлении закричал Кувахара.

Когда тот явился к телефону, начальник контрразведки приказал немедленно организовать поиски ушедшей баржи. Не прекращать поиски до тех пор, пока баржа не будет найдена.

— Ее наверное захватили бунтовщики, — добавил он и хрипло, со злостью выругался.

Это предположение подтвердилось тотчас же. С западного берега прибежал поручик — командир роты и доложил о том, что его рота имела стычку с группой вооруженных бунтовщиков, возвращавшихся от причалов. Один из них, раненый, взятый в плен, под пытками сознался, что он участвовал в сопровождении большой группы военнопленных, которые ушли в море.

Негодованию Кувахара не было конца.

…Около недели стойко держались в подземелье взбунтовавшиеся военнопленные. Отсутствие пиши сломило их дух, и они сложили оружие. Многие покончили жизнь самоубийством. Были случаи, когда из одной винтовки поочередно стрелялись два-три человека. Когда оставшихся в живых вывели на поверхность, несколько человек среди них оказались сумасшедшими. Их пристрелили тут же.

Начался подсчет живых и убитых. Восстановить фамилии мертвецов и сбежавших было невозможно. Подсчет велся на головы. При завершении подсчета оказалось, что среди живых и убитых не хватает около ста человек, — это они, по-видимому, ушли на барже. Среди исчезнувших без вести были два японца: инженер-капитан Тиба и военный техник Фуная, — их не оказалось ни среди убитых, ни среди живых японцев.

Как и предписывалось планом операции «Нэмуро», военнопленных сразу же после подавления бунта вывели и построили у западного подножия высоты 171. Их теперь насчитывалось не 892, как докладывал в понедельник утром майор Кикути, а 427. Остальные либо убиты, либо сбежали. Люди едва стояли на ногах: почти неделю они не спали и не ели.

Надвигался вечер, когда колонна тронулась к северному причалу. Невысоко над плато, цепляясь за округлую макушку высоты 171, с Охотского моря ползли свинцовые изорванные тучи. Между ними в просветах лишь кое-где алело вечернее небо. Иногда сквозь тучи прорывались багровеющие лучи солнца, озаряя кровавым светом унылый пейзаж безлесного плато. Слышались зычные голоса охраны. Серовато-бурая колонна, вздымая пыль на дороге, медленно и печально двигалась к берегу. Впереди и позади колонны ползли грузовики с установленными на них пулеметами. Шествие замыкал бронированный вездеход с подполковником Кувахара и офицером штаба.

Начинали сгущаться сумерки, когда колонна спустилась по крутому берегу к причалам Северного плато. Здесь стояла большая морская баржа с проржавелыми боками. За нею виднелись две десантные баржи, малый «морской охотник» и два буксирных катера.

Колонну остановили возле сходен. От нее военнопленных группами по двадцать человек охранники стали сгонять на баржу. Вокруг обреченных плотным сдвоенным кольцом шли солдаты с винтовками наперевес. Группу подводили к барже, и солдаты пинками заставляли военнопленных спускаться в открытый трюм. В зловещей тишине мрачного вечера перекликались резкие, отрывистые слова приказаний, слышалось лязганье оружия, шарканье ног.

Уже большая половина военнопленных была загнана в баржу, как вдруг в очередной группе, ступившей на сходню, раздался пронзительный крик по-китайски:

— Что же мы, как сурки, залезаем в ловушку! Нас ведь топить будут! Посмотрите на корму, там у ватерлинии дыра заделана досками!

На сходне и у трюма началась свалка. Несколько японских солдат полетело за борт. Пошли в ход штыки. Из трюма вырывались один за другим военнопленные и кидались в общую свалку. Захлопали выстрелы. По сигналу Кувахара на сходни ринулся отряд солдат с выставленными вперед штыками. Через минуту на палубе баржи образовалась гора трупов. Свалка прекратилась. Трупы солдаты побросали в трюм, и все стихло.

… В сумерках баржа отошла от пирса на буксире двух катеров. Две десантные баржи с солдатами шли справа и слева. Позади патрулировал быстроходный «морской охотник». На его борту можно было видеть подполковника Кувахара, майора Кикути, подпоручика Хаттори и группу офицеров штаба. Караван обогнул мыс Вакамура и лег курсом на восток, в открытый простор Тихого океана.

Не прошел караван и полумили, как со стороны баржи стал доноситься звук, напоминающий вой ветра. Будто зажатый меж каменных скал, вольный ветер метался там в поисках выхода и то грозно ревел на низких богатырских нотах, то взвивался вверх и жалобно, с невыразимой болью стонал, как бы жалуясь на свою лютую неволю.

— Что это? — насторожился Кувахара, вглядываясь в баржу.

— Кажется, песня, господин подполковник, — робко ответил подпоручик Хаттори и побледнел.

— Они что, с ума сошли? Передайте по семафору на буксиры, пусть ускорят ход! — нервно крикнул он и, бренча саблей, торопливо спустился в кубрик.

А звук становился все мощнее, и в этих печальных сумерках туманного вечера казался голосом грозного возмездия, рвущимся, откуда-то из самой глубины океана.

Солдаты охраны сначала в недоумении переговаривались, прислушиваясь.

— Плачут, кажется.

— Нет, поют.

— А может, зовут на помощь?

— А кто придет?

— Конечно плачут, послушайте…

— Да нет же, говорю вам, поют. Есть у них песня такая…

Нежно-бледное лицо Кувахара выглядело надменно и зло — звук с баржи бесил его.

— Передайте буксирам: баржу отцепить, выслать шлюпку к корме, — приказал он.

Подполковник Кувахара еще некоторое время оставался в кубрике, потом поднялся на палубу. Он увидел, как под кормой баржи, освещенной со сторожевика, покачивалась шлюпка. Несколько солдат, перевесившись через борт, торопливо отрывали доски возле руля баржи. Но вот они кончили работу, с силой оттолкнулись от кормы, заработали веслами.

У кормы старой баржи глухо урчала вода, образуя возле черного отверстия все увеличивающуюся воронку. Корма стала садиться. Огромные пузыри с бульканьем вырывались у проржавелых стенок. Вот уже и кормовая часть палубы стала скрываться под водой, тем временем нос баржи поднимался все выше, вылезая наружу из воды. Показалась освещенная прожектором подводная часть — днище и киль, густо облепленные ракушками и бурыми прядями водорослей. Баржа медленно становилась в вертикальное положение. Но, не став прямо, быстро пошла ко дну. Только огромные пузыри воздуха еще долго вылетали в том месте из-под воды…

В одну из тех ночей в восточной части Охотского моря вдоль Курильской гряды островов лежал неподвижный плотный туман. В ту пору здесь шел известный уже читателю советский пароход «Путятин». Судно двигалось медленно, время от времени оглашая непроглядный морской простор предупредительными гудками. Во втором часу ночи молодой штурман Костя Лагутников разбудил капитана.

— Валерий Андреевич, опасно идти, — оказал он. — Туман очень плотный, как бы нам не уклониться к Курилам. Они тут недалеко, а сейчас отливное течение.

— С какой скоростью идем?

— Почти стоим, Валерий Андреевич: три узла в час. Капитан «Путятина» Валерий Андреевич Крамсков, старый седеющий моряк, неторопливо поднялся с кушетки. Он имел обыкновение во время рейса не ложиться в постель. Сейчас в ней спал давнишний приятель капитана, майор морской разведывательной службы Иннокентий Грибанов, направляющийся к новому месту службы на Камчатку. Сам капитан довольствовался жесткой кушеткой. Он лишь на стоянках в порту позволял себе снимать верхнюю одежду. Эта привычка выработалась у него за годы войны, когда каждую минуту в море судну угрожали опасности. Ему оставалось лишь сунуть ноги в расшнурованные туфли, и он уже готов действовать.

— Плотный туман, говоришь? — капитан зевнул, потер гладко выбритый подбородок. — Пойдем посмотрим.

Вместе они прошли в штурманскую рубку. Капитан долго стоял там над ярко освещенной мореходной картой с проложенным на ней курсом.

— Поправку на отливное течение делаешь? Придется пока что так держать. Рифы близко…

Потом он поднялся на верхний мостик. Темень на море была поистине кромешной. Холодный сырой воздух проникал за воротник кителя, казался липким. На море и на судне стояла глухая тишина, только далеко внизу, под палубами, спокойно и сипло дышали машины.

— Черт знает, какая темь, — недовольно проворчал капитан, — перил мостика даже не видно. Почаще давай предупредительные гудки. Возникнет сомнение или что-нибудь подозрительное заметишь — буди сразу.

Хлопая каблуками незашнурованных туфель, капитан грузно спустился по лесенке и скрылся в своей каюте. Там он включил ночник, хотел было почитать, но сон быстро сморил его.

Однако едва он забылся, как раздался тревожный стук в дверь.

— Что случилось? — спросил Валерий Андреевич, нашаривая ногами туфли.

— Валерий Андреевич, на коре где-то рядом кричат люди и тарахтит мотор. Не по-русски кричат. Наверно японцы терпят бедствие…

Они быстро поднялись на верхний мостик. Из темноты действительно доносились крики людей. Нестройный хор голосов явно взывал о помощи. Голоса доносились справа по курсу судна.

— Если это несчастье с судном, то почему в тихую погоду? — размышлял вслух вахтенный помощник капитана. — Может быть, на рифы села шхуна?

— Включи прожектор и направь трех вахтенных матросов и боцмана на шлюпке, — распорядился капитан. — Пусть осторожно разведают, в чем там дело.

Через минуту у правого борта вспыхнул яркий свет, рассеивающийся в радужно-сером месиве тумана. Загремели блоки, и в тишине мягко шлепнулась упавшая на воду шлюпка. Капитан перегнулся через мостик, крикнул в рупор:

— На шлюпке! Соблюдайте осторожность. В случае опасности — близко не подходите. Если можно принять пострадавших, нагружайтесь до отказа.

Там, внизу, среди темноты помаячил и исчез белый клубочек света: то был фонарь на уходящей шлюпке.

А голоса в темноте продолжали взывать о помощи. «Не иначе, японские рыбаки», — решил капитан. За долгие годы плавания на дальневосточных морях ему не раз случалось подбирать японских рыбаков, либо унесенных штормом, либо плавающих на плоту после гибели шхуны.

Не проходило года, чтобы в японских водах не бедствовали эти вечные труженики моря.

Вдруг крики утихли и через минуту донеслись снова. Это были уже возгласы радости.

— На шлюпке! Как там у вас? — крикнул капитан в рупор.

С моря послышался сильный бас, по которому нетрудно было узнать боцмана Борилку:

— Все в порядке! Везем четверых представителей!

Белый клубок света проплыл к борту судна. «Представители» долго взбирались по штормтрапу, по-видимому они были обессилены.

— Проведите их в кают-компанию, я сейчас спущусь туда, — сказал капитан в рупор.

Он зашел в свою каюту, надел парадный китель, зашнуровал туфли. Таков был его обычай — являться перед представителями других государств в полной форме советского торгового моряка. Потом он прошел в спальню, чтобы разбудить майора Грибанова. Но тот уже сам встал и теперь одевался.

— Что там случилось? Кому это вы кричали? — спросил майор, обувая ботинки.

Это был высокий человек с крупными чертами открытого привлекательного лица, широкий в плечах, всегда подвижной и смешливый. Раздвоенный подбородок, большой острый кадык, упрямые пряди пшеничных волос, нависающих на лоб, придавали майору вид мужественного, волевого человека. Низкий горловой голос гудел, как из трубы.

Капитан Крамсков познакомился с Грибановым еще во время хасанских боев, в бухте Посьета. Он привез тогда советских представителей для переговоров с японцами: среди наших представителей был и военный переводчик лейтенант Грибанов. Бывший старшина пограничного катера Иннокентий Грибанов во время одной японской провокации получил ранение и подлежал демобилизации, но не хотел расставаться со службой в погранохране и попросился на курсы военных переводчиков. Там он проявил недюжинные способности в изучении иностранных языков и по окончании курсов был направлен в Ленинградский университет на факультет востоковедения. Закончив его с успехом, он вернулся на Дальний Восток, владея японским, китайским и английским языками. Он был назначен переводчиком одного из отделов штаба Тихоокеанского флота, а в начале Великой Отечественной войны его перевели в отдел контрразведки флота. Теперь он направлялся к месту новой службы — на Камчатку.

— Вы очень удачно оказались со мной в этом рейсе, Иннокентий Петрович, — сказал капитан. — Я пришел к вам с просьбой — помочь в переговорах с японцами. Сейчас привезли четырех на шлюпке, очевидно со шхуны, терпящей бедствие.

— О, это очень кстати, Валерий Андреевич, я давно уже не говорил с настоящим японцем.

Майор Грибанов выпрямился, — он был сейчас на голову выше капитана, — и, застегивая начищенные до блеска пуговицы кителя, заговорщицки подмигнул и усмехнулся лишь одними глазами — лучистыми, серыми.

— По секрету скажу, они мне очень нужны.

Они нашли «представителей» уже в салоне. Те жались друг к другу, как бы боясь, что займут слишком много места в этом уютном, роскошно отделанном и обставленном помещении. «Представители» выглядели изможденными, с потемневшими от голода и мучений лицами, с ввалившимися и припухшими от бессонницы глазами и впалыми щеками. За исключением одного старичка, одежда на них состояла из лохмотьев: когда-то это была солдатская форма. На головах сидели защитного цвета грязные чепчики, какие обычно носят японские солдаты. Ноги несчастных были обуты в рваные брезентовые башмаки, с толстыми деревянными подошвами, похожими скорее на колодки.

Один из «представителей», старик — хилый, невысокий, с маленьким сморщенным бурым лицом, похожим на испеченное яблоко, — был одет в форму японского солдата. Рядом с ним стоял высокий сухой детина средних лет, с длинным узким лицом, сохранившим еще и теперь черты насмешливого выражения и лукавые искорки в умных, все понимающих глазах. Несмотря на свою худобу, он держался довольно бодро, даже весело. По другую сторону от старика стояли, вытянувшись, как на смотру, два невысоких юноши, почти одного роста и, по-видимому, одних лет. С ними здесь находился боцман Борилка.

— Кто они? — опросил капитан боцмана, протягивая каждому руку.

— Это не японцы, Валерий Андреевич, а китайцы, — возбужденно пробасил Борилка.

— Китайцы? — удивился майор Грибанов, входя в салон. — Какими судьбами они здесь?

Он приветствовал их на китайском языке, поздоровался с каждым за руку. Те разом оживились, услышав родную речь из уст русского, переглянулись между собой, одобрительно заулыбались. Майор уселся против них, положив впереди себя белые сильные руки, такие же светлые, как и лицо. Он с интересом смотрел на китайцев.

Старик в японской одежде, назвавшийся Шао Мином, быстро вынул из-за пазухи большой лист бумаги, бережно сложенный вчетверо, развернул и с поклоном положил его перед русским майором.

Майор Грибанов с интересом стал вглядываться в текст, написанный простейшими иероглифами. Чем дальше он читал, тем становился все мрачнее; белесые его брови сошлись над переносьем, образуя глубокую упрямую складку.

— Черт знает, что делают! — вырвалось у него непроизвольно. Он поднял угрюмое лицо к Крамскову и Борилке. — Японцы истребили на острове Минами две тысячи китайцев-военнопленных, строивших им военные укрепления. Вот где еще остались освенцимы и майданеки!

И он продолжал читать. Не отрываясь от бумаги, объяснял содержание написанного:

— Сейчас, в связи с окончанием работ, японское командование решило истребить остальных девятьсот человек, чтобы скрыть тайну расположения укреплений. В ответ военнопленные подняли бунт. Они захватили баржу, чтобы отправить на ней больных и слабых и с ними — экземпляр настоящего акта. Скажите, — обратился он к Шао Мину по-китайски, — это я правильно читаю фамилию японского подполковника — Кувахара?

— Да, да, это помощник командующего, — подтвердил Шао Мин.

— Это самый лютый зверь на острове, — добавил высокий длиннолицый китаец. — Он лично срубил саблей головы около ста пятидесяти нашим товарищам. Он любил эти занятия и называл их «тренировкой самурая».

— Как я понимаю, вы просите убежища и защиты? — спросил майор Грибанов Шао Мина.

— Да, иначе нас догонят и всех истребят.

— Валерий Андреевич, они просят убежища, — повернулся он к капитану и показал ему бумагу.

— Ну что ж, морской закон не разрешает нам отказать в убежище людям, терпящим на море бедствие, — ответил капитан. — Скажите, пусть они отправятся на свое судно и подводят его к борту. Начнем посадку. Сколько их там?

— Восемьдесят семь.

— Так много? Трудненько нам будет их разместить. Да и пропитать нелегко. Но это в конечном счете ничто по сравнению со спасением жизни людей.

Майор Грибанов объяснил Шао Мину, что капитан предоставляет им убежище.

— Но мы не можем подогнать баржу к борту парохода, — сказал Шао Мин. — Мы должны отпустить японский экипаж обратно, а он не должен знать, какое судно нас подобрало, — это в интересах вашей безопасности.

— Пожалуй, верно, — согласился капитан, выслушав перевод.

Пока майор Грибанов разговаривал с китайцами, в кают-компании появилась буфетчица с чайником горячего кофе. Глаза китайцев загорелись, руки их дрожали, когда они взялись за чашечки с дымящейся жидкостью. Обжигаясь, они с жадностью в один миг осушили посудины. Но никто не попросил новой порции, все чинно поставили чашечки возле себя.

— Еще лить, Валерий Андреевич? — тихо спросила буфетчица, страдальчески глядя на изголодавшихся людей.

— Налейте по одной. Да готовьте еще на восемьдесят три человека. Коку скажите, чтобы замесил тесто и к утру испек восемьдесят семь белых булок.

Посадка на пароход продолжалась довольно долго. Между баржей и «Путятиным» ходили три шлюпки. Людей поднимали на борт сеткой-стропом при помощи стрелы и лебедки. Так ускорялось дело, да и не все китайцы могли подняться по штормтрапу. Когда последний китаец сошел с десантной баржи, Шао Мин сказал шкиперу японцу, что он может вести баржу на остров Минами. Тот не верил сказанному до тех, пор, пока не ушел за пределы слышимости предупредительных гудков парохода.

До самого утра спасенные мылись в матросском душе, пили кофе, отдыхали. Им никак не верилось, что они вдруг стали людьми и находятся в нормальных человеческих условиях.

Большинство спасенных были больны. По мере того как китайцев доставляли на судно, им сразу же оказывалась медицинская помощь. Судовой фельдшер не успевал один управляться, пришлось попросить на помощь военного врача капитана Андронникову, находившуюся среди пассажиров. Она и Грибанов в качестве переводчика всю ночь вели прием больных.

Уже рассвело, когда закончили работу.

— Я хочу на свежий воздух, Иннокентий Петрович, — устало проговорила Андронникова, снимая больничный халат. — Пойдемте на палубу, составьте мне компанию.

Они вышли на полубак. Густой серый туман по-прежнему лежал на море. Пароход почти стоял на месте. Вода чуть-чуть проглядывала в тумане, была гладкая, свинцовая.

— Устали, Наденька? — спросил Грибанов, когда они остановились у фальшборта. (Наденькой ее почему-то все называли на судне).

Андронникова была высокая, статная девушка с нежным смуглым лицом. Ее броская красота невольно привлекала взоры людей. На судне ее, пожалуй, все обожали и были её поклонниками. Трудно сказать, или не замечала она своей красоты, или не придавала ей никакого значения, потому что держалась хоть и строго, но просто, может быть, даже подчеркнуто просто, не одаряя кого-либо особым вниманием, не выказывая ни к кому особого расположения. Грибанов познакомился с ней еще в первый день плавания; как и все, он был очарован ею и не скрывал перед ней этого.

Сейчас смуглые щеки ее пылали свежим румянцем, большие черные глаза под широкими бровями вразлет, обычно немного хмурые, смотрели грустно и были особенно выразительными, прелестными.

— Устала не от работы, а от всего увиденного, — вздохнула она, заглаживая назад выбившиеся из-под берета прядки шелковистых волос. — Бедные люди, они все дистрофики в последней степени истощения. Иннокентий Петрович, а вы, должно быть, хорошо говорите по-китайски? — Она живо повернула к нему свое лицо и зябко стала кутаться в шинель, наброшенную на плечи.

— Почему вы так думаете?

— Они точно выполняли все, что я требовала, а вы переводили. Я заметила, что они с первого слова понимают вас. Я подумала тогда: «Как это здорово — знать языки других народов, уметь разговаривать с человеком любой национальности!» Скажите, а вы и еще знаете какие-нибудь иностранные языки?

Грибанов, улыбаясь, ласково посмотрел на нее:

— Боюсь, как позавчера, обвините меня в хвастовстве. Помните, когда я рассказал о приключениях на пограничном катере?

— Это потому, что вы слишком часто повторяли «мой катер», «я принял решение», «я повел», а ведь вы там были не один. Право же, нехорошо, когда человек слишком часто подчеркивает собственные достоинства и скрывает слабости. Самовлюбленный человек слишком скучен.

— Это верно, у нас о хвастунах говорили: «В детстве ружьишком баловался».

— Имеется в виду: «врет, как охотник»?

— Вот именно.

— И о вас говорили?

— Случалось.

Они дружно рассмеялись.

— А все-таки, в самом деле, Иннокентий Петрович, какие еще иностранные языки вы знаете?

— Понемногу — японский, английский и немецкий.

— Вот как! Так вы лингвист? — Она внимательно посмотрела ему в лицо. — Вы мне нравитесь, Иннокентий Петрович.

— За то, что знаю несколько иностранных языков? К сожалению, я не лингвист. — Он снова ласково посмотрел на нее, и Андронникова почему-то смутилась, отвела глаза.

— Нет, — проговорила она серьезно, — я сначала подозревала в вас, ну, как бы это точнее сказать? Одним словом, если грубо выражаться, вылощенного солдафона. Знаете, бывают такие: заботятся только о внешнем, показном, а посмотришь в душу — там пусто. Такие обязательно любят похвастаться. Я терпеть не могу их.

Грибанов молчал, навалившись грудью на фальшборт и глядя на свинцовую гладь воды.

— Вы обиделись, что я так думала о вас? — с тихой лаской в голосе спросила она, искоса посматривая на его лицо.

— Нет, Надежда Ильинична. Я принял вас за наивную, простенькую девушку, хотя на вас и погоны капитана. Сейчас я думаю о другом, о своем.

— Секрет?

— Секрет, — и он, как бы про себя, лукаво-весело улыбнулся.

В эту минуту к ним подошел человек в коверкотовом реглане, замшевой шляпе, с изящной темно-бурой бородкой и острым, как у птички, смешным носом. Это был ученый-географ Борис Константинович Стульбицкий.

— С добрым утром, Наденька! Вашу ручку, — он прикоснулся к ее кисти жесткой бородкой.

Разговор Грибанова и Андронниковой расстроился. Грибанов извинился и пошел в каюту.

В те дни, когда в подземелье оказались блокированными взбунтовавшиеся военнопленные, командование острова было озабочено еще и тем, что одна десантная баржа угнана китайцами. По предположению Кувахара, сбежавшие захватили с собой инженера Тиба и техника Фуная с картами укрепрайона, что усугубляло опасность последствий этого события. Поэтому были приняты все меры к тому, чтобы разыскать и вернуть, а в крайнем случае — потопить баржу вместе с находящимися на ней людьми.

В тот же вечер, когда начался бунт, в море были посланы обе подводные лодки, находившиеся в бухте Мисима. На ближние расстояния в поиски отправились шесть сторожевых кораблей. Наконец на следующий день с утра в воздух поднялось два звена истребителей, находившихся на аэродроме острова.

Однако все усилия оказались безрезультатными, — мешал туман, который в эти дни особенно был густ и лежал толстым слоем на море.

К исходу третьих суток на главную базу гарнизона острова Минами вернулась десантная баржа № 12, захваченная военнопленными под руководством Шао Мина. На допросе у начальника контрразведки шкипер баржи рассказал о том, как под силой оружия его заставили идти в Охотское море и как был встречен какой-то пароход, по-видимому, русский, который принял военнопленных на борт. На вопрос Кувахара, были ли на барже инженер Тиба и техник Фуная, шкипер ответил, что он не знает их и поэтому не может сказать, были они там или нет.

Немедленно были приняты меры для розыска парохода. Уже на следующий день поиски увенчались успехом, В этот день туман оторвался от моря, и с самолета заметили русское грузовое судно, дрейфовавшее в районе мелких островов, милях в пятидесяти к северо-востоку от острова Минами. По-видимому, судно потеряло ориентировку и отливными течениями было снесено в тот район гряды, где особенно много рифов, опасных для судоходства. Других судов в окружающем районе ни в сторону Охотского моря, ни в сторону Тихого океана обнаружено не было.

До самого вечера самолеты то и дело появлялись над районом мелких островов, ведя наблюдение за судном. Под вечер подполковнику Кувахара доложили, что судно вышло из района рифов и направляется к северу. Спустя некоторое время в эфир полетела шифрованная радиограмма: «Капитану второго ранга Такахаси. Следите за судном, вышло в океан, держитесь незаметно позади, под перископом. Операцию начинайте с наступлением полной темноты». Радиограмма была подписана командующим.

Лейтенант Суздальцев, разумеется, не мог точно знать всего, что произошло после гибели «Путятина». Поэтому не удивительно, если высказанное им в докладе генералу логически верное предположение о том, что все остальные люди с «Путятина» погибли, оказалось все-таки неточным.

Случилось так, что в самом начале уничтожения людей, сошедших с затонувшего парохода на спасательные шлюпки и плоты, не была разбита одна шлюпка. Форштевень подводной лодки повредил ей лишь корму, но она осталась на плаву и в ней уцелели все воздушные ящики, находившиеся под боковыми сиденьями. В шлюпке началась паника, кое-кто прыгнул в воду, но большинство осталось на своих местах. С подлодки в упор стали расстреливать их, дав несколько длинных очередей из пулеметов, когда японцы убедились, что в шлюпке никто не шевелится, подводная лодка ушла дальше. По-видимому, Такахаси намеревался еще вернуться к шлюпке, чтобы удостовериться, не уцелел ли кто, но обстоятельства, известные читателю, помешали сделать это.

В шлюпке не все были убиты — несколько пассажиров оказались смертельно раненными и не дожили до утра. Двое были легко ранены: военный врач капитан медицинской службы Надежда Ильинична Андронникова и ученый-географ, командированный на Камчатку, Борис Константинович Стульбицкий. В девушку угодили две пули: одна в левое плечо, разбив край лопатки, другая слегка задела мышцу шеи — ниже левого уха. Географ оказался с простреленным бедром правой ноги; пуля прошла навылет через мышцы.

Но это не все, кто выжил в ту страшную ночь. Когда подводная лодка ушла и стрельба в океане стихла, со шлюпки стали раздаваться громкие стоны раненых. На этот звук скоро приплыли, держась за бочку-поплавок от разбитого плота, боцман парохода Борилка и майор Грибанов. Вскоре о шлюпку стукнулась еще одна бочка — за нее держался военный корреспондент флотской газеты капитан Воронков. Все трое были давнишними моряками и умели отлично плавать. Во время обстрела с подводной лодки они спрятались от света прожектора в тень бочек и там держались до последней минуты, надеясь потом собрать бочки-поплавки и доски и соорудить из них плот.

Еще до рассвета эти трое освободили шлюпку от тех, кто в ней больше уже не нуждался, — от убитых и умерших от ран. Врачу Андронниковой и географу Стульбицкому сделали перевязки. Раненых уложили на парусе в носовой части шлюпки, где для них устроили настил, так как шлюпка до половины была залита водой.

На северо-востоке начинал пробиваться реденький рассвет, там слабее стали мерцать звезды, когда боцман Борилка проговорил басом:

— Посмотрите-ка, кажется, огни, вон там, к западу… Или это мне показалось?

Майор Грибанов и капитан Воронков повернули головы на запад. Там было черным-черно. Прошло с полминуты, и все ясно увидели три продолжительные вспышки. Через минуту огни вновь вспыхнули. Они долго то появлялись, то гасли.

— Кто-то сигналит, — первым проговорил майор Грибанов.

— Ну конечно, вон в другой стороне тоже вспыхивают, — мрачно подтвердил Борилка. — Вон, вон вспыхивают…

— Плохо, братцы, — не без тревоги заметил майор Грибанов. — По-видимому это те, что топили нас.

В носовой части шлюпки поднялась Андронникова и тоже стала смотреть на запад. Она стойко, без стонов переносила страдания. Девушка спросила:

— Как вы думаете, Иннокентий Петрович, кто это все сделал?

— Вне всякого сомнения — японцы.

— Если я правильно понял вас, — заговорил болезненным голосом Стульбицкий, не поднимая головы со своего ложа, — нам теперь опасно встречаться с японцами?

— Да, лучше не встречаться. Они будут заметать следы до конца.

— Давайте-ка уходить подальше в океан, — предложил военный корреспондент, с тревогой наблюдавший за перемигивающимися огоньками. — Хоть медленно, но уходить. Может быть, до утра все-таки скроемся за горизонтом…

— Безусловно, нужно уходить.

На весла сели Борилка, майор Грибанов и капитан Воронков.

— И-рраз! И-рраз!

Шлюпка пошла. Медленно, но верно она уходила на восток, все дальше от Курильских островов, в океан.

— Это ужасно, это ужасно, — стонал Стульбицкий, не поднимая головы. — Чтобы спастись, потерпевшим кораблекрушение приходится идти не к земле, а в океан… Боже, что с нами будет! — бормотал он. — Ведь мы на разбитой шлюпке находимся во власти западно-океанского течения. Оно передаст нас другому течению — Куросиво. Этот мощный теплый поток увлечет нас в океан и будет нести десять тысяч миль до берегов Америки!

— Напрасно отчаиваетесь, — проговорил Грибанов, налегая на весла, — мы еще постоим за себя. Рядом Курильская гряда. За нею наше Охотское море. Туда и будем пробиваться.

— А японцы? — спросила Андронникова.

— Конечно, это опасно. Но иного выхода у нас нет. Нужно обмануть их. Вон из какой беды вышли. Теперь легче.

— Хорошо бы попасть в район мелких островов, — мечтал Борилка, налегая изо всех сил на весло и кряхтя от напряжения. — Он тут рядом. Там не живут японцы: нет пресной воды. Отремонтироваться бы. А там под парус и — домой.

— Между прочим, товарищ майор, — заговорил капитан Воронков, ловко взмахивая веслом, — вы не обратили внимания на то, как прекратилась стрельба?

— Да, да, хорошо, что вы вспомнили. Мне показалось, что она закончилась залпом автоматов.

— Вот именно! А с подводной лодки, насколько я понял, не выстрелил ни один автомат.

— Их нет у японцев, — подтвердил Грибанов.

— И что же из этого следует? — безразличным тоном спросил Стульбицкий.

— Следует то, — объяснил майор Грибанов, — что подводную лодку обстреляли наши военные моряки со шлюпки. Взвод лейтенанта Суздальцева был вооружен автоматами. Все моряки садились в одну шлюпку.

— И добавлю, после залпа автоматов погас прожектор! — воскликнул Воронков. — Они разбили прожектор. Ей-богу, это похоже на Суздальцева!

— Вы полагаете, они спаслись? — спросил географ. — Ах, как жаль, что я не попал к ним на шлюпку! Я ведь просился даже. Не судьба…

— Никакой судьбы. Просто закон всемирного озорства, — с заметной неприязнью пробасил Борилка. — Не об этом надо сейчас думать.

За разговором и греблей не заметили, как стало совсем светло, настудило утро.

Словно для того, чтобы хоть немного обнадежить и обласкать людей, переживших столько ужасов за одну ночь, океан в это утро был тихим, спокойным, воздух — теплым, а молочно-белый туман надежно скрыл их от глаз врага.

Трагедия гибели парохода и людей наложила на каждого свой отпечаток. Лица у всех почернели, глаза стали красными, воспаленными. Все трое гребцов были с обнаженными головами и почти босые: фуражки уплыли, когда эти люди ныряли, а одежду они сбросили, чтобы легче было держаться на воде. Круглая, бритая голова Борилки, посаженная на короткую сильную шею, вся была темно-красной, с каким-то сизо-синим отливом, и напоминала собой сплошной багряный синяк. Широкие лохматые брови топорщились щетками, сумрачно нависая над маленькими колючими глазами-угольками.

Острое лицо капитана Воронкова, и без того смуглое, а теперь и вовсе почерневшее, еще больше заострилось, а глаза впали, и выражение их стало горьким и гневным Черные, прямые и длинные волосы гривой спадали ему на глаза, и он то и дело откидывал их назад взмахом головы, так как руки были заняты веслом. Человек по натуре горячий, быстрый в делах и мыслях, он греб с каким-то ожесточением и самозабвением.

Жалкий вид был у географа Стульбицкого. Скорчившись и натянув измятую шляпу на уши и на лоб, он лежал на брезенте скрюченный, с поджатыми ногами. Его светлого габардинового реглана с крупным разводами крови торчал лишь изящный четырехугольник красновато-бурой, жесткой, словно проволока, бороды и острый кончик посиневшего носа. Тонкие жилистые пальчики вцепились в лацканы пальто ниже подбородка и так замерли. Полы пальто тоже перепачканы кровью; кровь, слегка сочилась внизу, на брезент. Он, по-видимому спал. Рядом с ним, поджав ноги, лежала укрытая собственной шинелью врач Андронникова. Свежее и лучше всех выглядел майор Грибанов. Правда, лобастое лицо его и кожа на голове под мягкими пшеничными волосами тоже посинели, китель был измят, но серо-перламутровые глаза смотрели весело, и держался он бодро.

С самого утра, как только туман затянул поверхность океана, на шлюпке перестали грести. Борилка, Грибанов и Воронков принялись за ремонт кормы. Там оказался сломанным килевой брус; боковые продольные доски отстали от ребер остова — шпангоутов. При большом шторме корму могло бы совсем разломать, если ее не отремонтировать. По предложению Борилки ее стянули веревками, взятыми из парусной оснастки, прибили гвоздями доски к шпангоутам, килевой брус скрепили тремя железными скобами, случайно оказавшимися в шлюпке. Кусками парусины зашпаклевали все щели, отлили воду. Наконец. Борилка прибил поперек кормы весло к бортам, и шлюпка обрела устойчивое положение и могла почти нормально идти.

Потом приступили к подсчету запасов продовольствия и пресной воды. При скромном рационе их могло хватить, по меньшей мере, на тридцать-сорок дней.

В заключение проверили и взяли на учет все снаряжение шлюпки. Оно состояло из мачты с парусом, шести весел, запасного руля, негеля, топора, комплекта столярных инструментов в брезентовой сумке, морского компаса, секстанта и морских карт в герметически закрытой трубке. Короче говоря, у них был полный комплект оснастки спасательной шлюпки.

Когда все это было выявлено и подсчитано, настроение у всех сразу поднялось. У них теперь были хоть кое-какие средства в борьбе с водной стихией, вселявшие надежду на спасение. К тому же выдался хороший день — тихий, теплый. Люди окончательно пришли в себя, особенно после хорошего завтрака и кружки пресной воды на каждого. На состоявшемся за завтраком совете было решено пока никуда не двигаться и всем как следует отдохнуть. С наступлением же сумерек садиться за весла и идти на запад, к Курильским островам. Подсчеты показывали, что при нормальном ходе они смогут подойти через сутки к Курильской гряде. А подходить к островам нужно именно ночью, под покровом темноты, чтобы из бежать встречи с японцами.

К вечеру сели за весла майор Грибанов и Борилка. Воронков рулил. Шлюпка ходко двинулась с места. Вскоре подул попутный юго-восточный ветер. Стало прохладно. Туман оторвался от воды и превратился в свинцовые тучи, повиснувшие над океаном. На шлюпке поставили парус, и теперь она пошла довольно быстро. Испытывая на такой скорости сильные удары на волнах, корма стала давать все увеличивающуюся течь. Воду отливали Воронков, Борилка и Грибанов по очереди.

Ветер стал кое-где разгонять тучи. Сквозь них прорвался багряный луч предзакатного солнца. Там, где он упал длинной полосой на воду, слегка всклокоченная небольшим волнением поверхность океана окрасилась в ярко-малиновый цвет, словно по ней разлили расплавленный, но уже остывший металл. Этот неестественный для воды цвет пугал своим видом.

— Солнце садится в тучи — жди моряк бучи, — проговорил Борилка, поглядывая на запад.

Ему никто не ответил, — все с тревогой наблюдали за тем, как все больше темнеет и волнуется океан.

— А вон и еще один признак, — как-то глухо проговорил Борилка, — посмотрите-ка, — указал он к востоку, куда убегала огненная полоса. Там, над водой, стремительно неслись черные сабли, рассекая волны.

— О, что это такое? — в страхе воскликнула Андроникова.

Это были спинные плавники косаток — их было три. Они скрылись, но через несколько секунд в сотне метров от того места поднялись три длинные черные спины с высокими верхними плавниками, подобно саблям, загнутыми назад. Морские хищники исчезли так же быстро, как и появились, переворачиваясь, словно колеса вокруг оси.

Косатки сначала шли стороной, с севера на юг, потом завернули и, то вылезая из воды, то скрываясь, пошли к западу, наконец снова повернули на север. Теперь они мчались почти прямо на шлюпки.

— Они сожрут нас, — тихо проговорил обомлевший от страха Стульбицкий. — Это же самые ужасные морские хищники!

Испуганно следила за косатками и Андроникова. Только бывалые моряки не проявляли беспокойства.

— Побоятся, — сказал майор Грибанов, доставая из кобуры пистолет, хорошо протертый и высушенный днем. Он дождался, пока косатки, проходя мимо, поравнялись со шлюпкой, и сделал два выстрела в высунувшуюся спину переднего хищника. Вода там забурлила со страшной силой, и косатки скрылись. Больше они не появлялись на поверхности океана до наступления темноты.

Как только стемнело, все стали замечать изжелта-серебристый огонь за кормой шлюпки и кое-где на гребнях волн. Эти изумительные таинственные искры вспыхивали россыпью то там, то тут.

— Вода фосфоресцирует. Это плохо, — сказал майор Грибанов.

— Да, приближается шторм, — мрачно подтвердил Борилка.

На шлюпке стели готовиться к шторму. Решили снять парус и починить расшатавшуюся корму. Откуда только можно, выдирали мало-мальски пригодные гвозди и прибивали ими шпангоуты и планшири, распускали обрывки канатов и шпаклевали щели. Чтобы шлюпку не заливало сверху, над ней соорудили в кормовой и носовой частях тенты из паруса, разрезанного надвое. Под носовым тентом укрылись раненые.

Гребли всю ночь. Шторм начал разыгрываться на рассвете. С юга подул теплый порывистый ветер. Шум океана непрерывно усиливался, волны вздымались все выше в выше. Шлюпка, словно на качелях, то опускалась глубоко вниз, то поднималась вверх.

Устрашающее зрелище предстало перед взором людей, когда рассвело. Кругом ходили огромные горы волн с пенящимися гребнями. Океан стал черным и грозно рокотал. Прижимаясь к гребням волн, низко над водой бежали хмурые изорванные тучи, обрушиваясь на гребцов дождем.

Корма шлюпки угрожающе поскрипывала, вода под ногами стала прибывать быстрее, чем ночью, — один человек уже не успевал ее вычерпывать. Пришлось встать двоим. Несколько раз, когда шлюпка попадала на вершину вспененного гребня, ее накрывало с кормы или носа буруном. Тенты служили в таких случаях хорошей защитой: вода стекала с них в стороны и почти не попадала в шлюпку.

— Нет худа без добра! — прокричал Грибанов, глядя на компас и на океан. — Ветер несет нас к островам. Если его направление не изменится, ночью мы будем в районе мелких островов.

К полудню шторм разгулялся баллов на восемь-девять. Ветер рвал одежду на людях, со страшной силой трепал тенты, пытаясь сорвать их. В воздухе висела горько-соленая морская пыль. На гребнях волн кипели огромные белые буруны. Всякий раз, когда на них наносило шлюпку, у всех замирало сердце: казалось, сию минуту суденышко развалится. Но оно выдерживало. Беда была в том, что вода в шлюпке стремительно прибавлялась. Теперь уже все, включая и Стульбицкого, вооружились банками и брезентовыми сумками и отливали воду с отчаянием обреченных. После того как на одном из бурунов шлюпку сильно ударила встречная волна, вода стала прибывать быстрее, чем ее отливали. Шлюпка стала заметно оседать. Под кормовой тент кинулся Борилка. Вскоре оттуда высунулось его перекошенное от страха лицо.

— Где угодно найдите гвоздь! — прогремел его бас. — Хоть один. И подайте мне быстро с молотком! Шпангоут отошел от килевого бруса, я пока, держу его…

Грибанов, не долго думая, схватил топор и отколол часть привального бруса против переднего сиденья. Он раздробил кусок древесины на щепы, извлек оттуда три крупных гвоздя.

— Проверь все шпангоуты! — крикнул он, пересиливая грохот воды. — Лучше проверь!

— Киль держится прочно, — прогудел Борилка из-под тента. — Я тут подкреплю соседние шпангоуты. Дайте мне каких-нибудь тряпок, зашпаклевать щели!

Стульбицкий, находившийся рядом, не говоря ни слова, с ожесточением оторвал от своего габардинового реглана огромный клок — от кармана до низу, подал Борилке и снова принялся отливать воду.

Но едва боцман закончил ремонт кормы, как их постигло новое несчастье: ветром сорвало носовой тент. Парусина, словно крыло подбитой птицы, взмахнула в воздухе раз, другой, упала в воду, снова взметнулась над шлюпкой и захлопала на ветру. С правого борта она была хорошо прибита, поэтому ее, не оторвало совсем. Опережая друг друга, все кинулись на нос и общими усилиями втащили парусину на шлюпку, прижали ее. В эту минуту их вынесло на новый бурун. Вода окатила всех с головы до ног. Стульбицкий не устоял под ударом волны и перевалился через сиденье в среднюю часть шлюпки. На этот раз шлюпка зачерпнула так много воды, что если бы она попала на новый бурун, — наверняка затонула бы.

Все с ожесточением принялись отливать воду. Борилку осенила какая-то мысль. Он выхватил нож, кинулся к парусине и решительным взмахом отполосовал от нее квадратный кусок величиной с простыню.

— Вычерпывать! — задыхаясь, крикнул он и бросил другой конец брезента Грибанову.

Все без объяснений поняли, что придумал боцман. Грибанов и Борилка стали вычерпывать воду полотном. Физически сильные, они захватывали за один раз по десять-пятнадцать ведер воды, и прежде чем шлюпка оказалась на новом опасном буруне, в ней только на дне оставалась вода. В следующих промежутках между гребнями волн Борилка и Грибанов успели восстановить урезанный носовой тент, и теперь самая страшная опасность миновала, — воду, что поступала из кормы, легко успевали отливать.

В этой ожесточенной, но слаженной борьбе со стихией люди не замечали усталости, а первая их победа развеяла чувство обреченности, которое охватывало едва ли не всех в критическую минуту.

За полдень в океане произошли заметные перемены. Ветер пошел на убыль и стал заворачивать в направлении, противоположном ходу солнца. Постепенно начали исчезать белые буруны, пошли на убыль волны. За каких-нибудь полтора-два часа ветер обошел полкруга и теперь дул прямо с противоположной стороны. Однако его направление продолжало меняться, и к вечеру он снова дул с юго-востока, обойдя весь круг, или, как говорят моряки, всю картушку компаса.

Шторм слабел. Трудно сказать, что было бы со шлюпкой и ее пассажирами, если бы к рассвету он не утих совсем, — люди окончательно выбились из сил к этому времени. К рассвету небо прояснилось. Утро выдалось на редкость тихим и спокойным. На небе — ни облачка, кругом ясная, невозмутимая гладь. На юге и востоке океан сиял под солнцем, словно расплавленный свинец. Там перепархивали мелкие шаловливые вихорьки воздуха, замысловато меняя направление, оставляя матовый след на блестящей глади воды. Иногда в той стороне проходили заметные бугры зыби, неся на своих горбинах ослепительные пучки отраженных солнечных лучей. На западе с утра лежала сизая мгла.

Но постепенно прояснилась даль и на западе. Грибанов и Борилка все время всматривались туда в надежде заметить землю. И не напрасно. Около полудня Борилка, сменившись с водоотлива, долго осматривал из-под своей широкой ладони весь западный горизонт.

— Кажется, земля, — пробормотал он наконец, и все посмотрели туда.

— Вижу землю! — уверенно объявил майор Грибанов. — Маленький островок…

— Это уже другой, — возразил Борилка. — Первый, смотрите левее, тот побольше.

Очертания островов проступали смутно, и нужно было до предела напрягать зрение, чтобы разглядеть их.

— Спасение ли это? — как бы про себя молвил Стульбицкий.

Ему никто не ответил, а журналист проговорил с тоской в голосе:

— Э-эх, сейчас бы попутного ветра да тумана поплотнее, глядишь, ночью как раз и притопали бы к этим островкам!..

Долго советовались, что делать. Оставаться в бездействии нельзя: течение с каждым часом уносит шлюпку прочь от этих мелких островов. А когда она окажется в районе крупных островов, лежащих отсюда к юго-западу, встречи с японцами не избежать. Было решено идти к мелким островам. За день они пройдут под веслами в лучшем случае половину пути. Вторую половину во что бы то ни стало нужно преодолеть ночью, чтобы с рассветом пристать к какому-нибудь кекуру — камню, возле которого можно будет укрыться.

Курс проложен, компас установлен, и на шлюпке снова заработали весла. На счастье людей с полудня подул легкий, ровный северо-восточный ветер, за ним потянулась мглистая пелена, а скоро привалил и туман. Правда, туман не был плотным, но видимость в океане не превышала одной мили Борилка поставил мачту и прикрепил к ней кусок паруса, который в шторм служил кормовым тентом. От носа к мачте натянули косой парус на правый галс. И хотя ветер дул с правого борта, шлюпка смогла идти прямым курсом к мелким островам.

Воронков и Борилка продолжали грести, помогая парусу. Грибанов рулил. Нужно было использовать до конца благоприятную обстановку — туман и ветер, чтобы незаметно подойти к островам.

Погода не менялась до вечера, а затем и всю ночь. За все это время никто в шлюпке не сомкнул глаз. Ночь показалась людям вечностью. Каждую минуту они были в напряжении, ожидая услышать где-нибудь шум идущего судна или всплески прибоя.

Утро пришло туманное, свинцовое. Ветер стих. Видимости почти никакой: дальше двух-трех десятков метров уже ничего нельзя было рассмотреть. Все строили предположения: подошли к островам или нет? Борилка, потягивая носом, проговорил:

— Пахнет водорослями, чувствуете?

— Значит, рядом земля, товарищи! — с горячностью произнес Воронков.

— Вон она, земля, — майор Грибанов показал на длинную полосу водорослей и мусора, показавшуюся под туманом на отшлифованной глади воды.

Он подрулил шлюпку к водорослям. Это была типичная морская «река» — неширокий поток, извивающийся среди стоячей воды. В ней плыли глянцевитые, зеленовато-бурые ленты морской капусты, пучки анфельции — осоковидной мягкой морской травы, из которой приготовляется агар-агар, попадались циновки или мешки из рисовой соломы, омытые где-то с берегов волнами и теперь растрепанные водой. Сверились по компасу: «река» шла к западу. Это было одно из ответвлений западно-океанского течения, отходящего в этом районе Курил в Охотское море.

Вскоре внимание всех привлек всплеск впереди.

— Кайра…

В тумане по воде убегала буроватая птица величиной с кряковую утку, с белым ошейником и длинным острым клювом. Распустив короткие крылья, распластавшись по воде, кайра убежала в туман.

— Она, кажется, недалеко уходит от берега? — дрожа от холода и возбуждения, спросил Стульбицкий.

— Всяко бывает, — безразлично произнес Борилка. — Но не дальше десяти-пятнадцати километров. А ну, тихо!

Все сразу умолкли и, затаив дыхание, стали слушать.

— Клянусь честью моряка, — вполголоса произнес Борилка, и сумрачные брови его распрямились, — я слышу крики птиц… Не иначе, где-то птичья колония!

— Значит, нет людей, — проговорил в тон боцману военный журналист.

Грибанов посмотрел на него.

— Людей? Японцы могут встретиться нам в любую минуту. Ни на один миг нельзя настраиваться благодушно!

— Ну конечно же! — напустился было на журналиста Стульбицкий. Он хотел еще что-то сказать, но его прервал майор Грибанов:

— Разговаривать только вполголоса, на море очень далеко слышно.

Стульбицкий, с покорностью посмотрев на майора, умолк.

Все продолжали прислушиваться. Борилка и Воронков перестали грести. Шлюпка медленно плыла посредине «реки». Постепенно все хорошо стали различать отдаленный шум птичьего базара. Визг, писк, свист, вопли — все сливалось в могучий хор. На пути шлюпки встречалось все больше птиц, вода всплескивалась то там, то тут. Не желая взлететь, кайры бежали по воде врассыпную — уходили в стороны, убегали прямо.

— Пошли на веслах! — приказал майор Грибанов. — Нужно успеть достичь «базара», пока стоит плотный туман.

Старались грести бесшумно. Налегая изо всех сил на весла, Борилка и Воронков не делали ни единого всплеска.

— Земля, смотрите! — прошептал майор Грибанов. Ему от руля хорошо было видно все впереди. Он показал рукой прямо по курсу шлюпки.

Все повернули туда головы, Из-под пласта тумана показалась темная полоса метров на тридцать — подножие острова.

— Кекур?

— Возможно, мыс какого-нибудь острова.

— Приналяжем-ка на весла, товарищи! — проговорил майор. — Нужно быстро проскочить эту полосу видимости.

Шлюпка направилась к каменному обрыву. Нарастал шум птичьего базара. Белогрудые кайры срывались откуда-то из тумана, скрывающего землю, кружились у воды; некоторые садились прямо рядом со шлюпкой на воду, но, испугавшись людей, вновь поднимались.

Вдоль обрыва легонько плескалась и пенилась зыбь, образуя белую полосу у подножия черных мокрых скал. Люди долго искали места, где бы укрыться. Наконец показалась темная расселина в обрыве. К ней и направилась шлюпка. Это была неширокая трещина, образовавшаяся между гранитными глыбами в виде миниатюрного фиорда. Грибанов, Борилка и Воронков искусно завели туда шлюпку, которая едва вместилась в расселине.

— Земля! Боже мой, наконец-то хоть маленький клочок земли! — плачущим голосам зашептал Стульбицкий. На глазах его блестели слезы радости, и он не стеснялся их.

Сойти на берег было почти невозможно: он обрывался в воду отвесно или имел крутой наклон. Но выше, метрах в трех от воды, начинался более пологий наклон каменной громады.

После непродолжительного совета было решено: наверх в разведку отправляются майор Грибанов и капитан Воронков. Они сняли кители, оставшись в полосатых тельняшках, заправили брюки в носки, сбросили парусиновые опорки, повязали головы носовыми платочками, чтобы волосы не падали на глаза, и приготовились штурмовать каменную громаду.

— Из бухты ни в коем случае не высовывайтесь — наказывал майор Грибанов Борилке, оставшемуся хозяином на шлюпке. — Даже если услышите что-нибудь подозрительное, оставайтесь на месте. Шлюпка хорошо укрыта, а трещину трудно заметить на расстоянии. На нас можете положиться.

Первым полез капитан Воронков. Сухощавый, мускулистый, он был и ростом пониже и фигурой потоньше Грибанова. Со школьной скамьи занимался Воронков спортом, и теперь это пригодилось как нельзя кстати. Он встал на плечи Грибанова, уцепился за выступы в камнях и легким рывком очутился на карнизе, за которым начиналась пологая часть расселины. Укрепившись там, Воронков подал руку Грибанову и втянул на карниз его. На четвереньках они быстро стали взбираться вверх. Кончилась трещина, дальше — голая наклонная каменная плита. Внизу теперь все было закрыто туманом, вверху туман был реже, в его разрывах кое-где пробивалась радостная ясная голубизна неба.

Каменную плиту преодолеть оказалось нелегко. Она была невысока, метра четыре, но на ней не за что уцепиться — ни единого выступа, только кое-где видны мелкие трещинки. И хотя наклон составлял не больше сорока-сорока пяти градусов, с плиты легко можно было скатиться. Офицеры разработали оригинальный план. Под нижним краем плиты были найдены каменные выступы. Грибанов уперся в них ногами и лег плашмя на плиту. Вытянув вверх руки, он занял почти две трети плиты. По нему с обезьяньей ловкостью полез Воронков. Когда он добрался до головы Грибанова, майор подставил ладони под его ступни. По мере того как Воронков полз вверх, Грибанов подпирал его снизу. Он даже не вытянул рук на всю длину, когда Воронков уже достиг верхнего края плиты, крепко вцепился в него руками. Теперь полез по нему Грибанов и без труда очутился на верхнем краю каменной глыбы.

За плитой начинался неширокий пологий распадок. В нем росла трава. Ни Грибанов, ни Воронков никогда не испытывали такого наслаждения, как теперь, добравшись до травы.

— Отдохнем, — предложил майор.

Они легли, уткнувшись в росистые стебли и листья, жадно вдыхая живые терпкие запахи. Казалось, это от них, от росных запахов, потекла по жилам сладостная истома, сгоняя прежнюю усталость.

— Что-то не видно кайр, — сказал Воронков. — Наверное, есть поудобнее место для гнездовий.

Отдохнув, разведчики живо зашагали вверх. Скоро они вышли на продолговатый гребень — вершину острова. Здесь почти не было тумана, лишь реденькая молочно-белая мгла висела над головой.

Гребень был острым и голым, в длину имел метров двадцать. За ним, к югу, начинались мели, терраски. Там-то и гнездились кайры, оттуда доносился их назойливый многоголосый шум. Внимательнее присмотревшись к террасам, разведчики увидели там множество продолговатых светлых шариков, рассыпанных среди камней.

— Да ведь это яйца кайр! — воскликнул журналист. Они быстро спустились по осыпи на первую же террасу, усеянную яйцами. Яйца кайр изумительно красивы. Больше куриных раза в полтора и тяжелее их раза в два, как камни; они имеют преимущественно голубоватую, реже белую окраску. По толстой и крепкой скорлупе разбросаны то коричневые, то черные веснушки или полоски самых причудливых форм и видов. Чтобы разбить яйцо, нужно с силой ударить его о камень. Понятно, почему природа наделила кайру способностью нести такие крепкие яйца, — эта птица не вьет гнезд. Она несет одно-два яйца прямо на голые камни и здесь же высиживает птенцов.

Разведчики продолжали обследовать островок. К полудню он был изучен досконально. Меньше гектара площадью, он представлял собой как бы вершину затонувшего хребта. Почти весь голый, каменистый, с крутыми берегами, он только в одном месте имел пологий прибрежный выступ — с западной стороны. От вершины острова сюда сбегал овражек — промоина метров пять глубиной. По-видимому, намыв образовался из рыхлых пород острова, заметных в промоине. У берега в этом месте густо разрослась морская капуста.

Как и предполагалось, разведчики не нашли на острове пресной воды. Они спустились к шлюпке тем же путем, каким взбирались наверх. Весть о том, что остров необитаем, вызвала ликование всех, кто оставался в шлюпке.

— А пресной воды я вам наделаю за ночь сколько угодно, — с воодушевлением говорил Борилка. — Две порожние банки, — а они у нас есть, — вот и вся премудрость.

Решили, что на острове долго оставаться нельзя, — быть здесь столько времени, сколько нужно для отдыха и для самого необходимого ремонта шлюпки. Но где укрыть на день шлюпку? Предлагалось загнать ее обратно в расселину. Эта мысль была отвергнута: стоит подняться хоть небольшому шторму, как ее сразу же разобьет прибоем о камни. Затопить возле пологого участка берега — вот самое верное решение. А на ночь поднять и отремонтировать, чтобы следующей ночью уйти на более удобный островок.

Высадка и выгрузка имущества делались поспешно. И не зря. За полдень, когда шлюпка, загруженная камеями, была уже затоплена в зарослях морской капусты, туман оторвался от моря и скоро рассеялся совершенно.

Несчастные мореплаватели выбрали себе укромное место на одной из террас, перетащили туда самое необходимое имущество и занялись перевязкой раненых. Сверх ожиданий, раны не воспалились и уже начали заживать.

Даже наиболее серьезная рана в плече Андронниковой не вызывала опасений.

— Морской воздух — что твой бальзам, — подбадривал журналист врача. — Не правда ли, Надежда Ильинична?

— Да, я чувствую себя вполне удовлетворительно, — серьезно ответила девушка.

Крупная, плотно сбитая, она, и в самом деле выглядела посвежевшей. На ее смуглых щеках уже начинал проступать румянец. Что-то неуловимо приятное, освещенное как бы изнутри, было в мягких овальных чертах ее губ и подбородка. В больших карих глазах уже светилась воля к жизни. Двое с половиной суток, истекших после гибели парохода, убедили всех, даже раненых, в том, что борьба за жизнь не проиграна, что впереди не только трудности, но и реальная надежда на спасение.

— В позапрошлом столетии, — менторским тоном заговорил Стульбицкий, — наши славные предки прошли всю Курильскую гряду на лодках. Чем мы хуже их? Почему мы не можем этого сделать?

Это было сказано с единственной целью обратить себя внимание Надежды Андронниковой, за, которой он назойливо ухаживал еще на пароходе, а теперь всячески искал ее расположения. Но Андронникова, как всегда, без восторга слушала речь географа.

После обеда, пригретые солнцем, раненые уснули. Остальные, прихватив карту Курил и компас, взобрались на гребень острова, чтобы оттуда определить свое местонахождение. Было безветренно и тепло. Необозримая ширь воды ослепительно сияла под солнцем. К юго-западу, залитые солнцем, темнели громады гор острова Минами. В противоположную сторону, к северо-востоку, уходила туманная полоса, и за ней ничего нельзя было разглядеть. По карте в этой стороне должны находиться мелкие острова. Несколько камней-островков торчало из воды прямо к северу отсюда; они были еще меньше того, на котором находились наши друзья.

Не успели они хорошенько оглядеться, как заметили, что один из черных камней, что к северу, движется.

— Подводная лодка, — почти одновременно высказали догадку все.

Она шла к югу, огибая камни-островки. Долго все молча всматривались в нее.

— Между прочим, идет-то она не прямым курсом, заметил Борилка.

— Осматривает камни.

Хотя до нее было очень далеко, все решили сойти с гребня, чтобы не вырисовываться силуэтами на островке. Долго все молчали, не сводя глаз с подводной лодки. Обойдя камни, она теперь направилась сюда. Все яснее обозначался ее корпус, виден был белый шлейф пены за кормой. Майор Грибанов приказал капитану Воронкову идти к раненым, предупредить об опасности и вместе с ними хорошенько там замаскироваться. Борилку он послал к такелажу, проверить, все ли там хорошо укрыто, а затем возвратиться на вершину. Сам продолжал наблюдать.

К Сивучьему подошли незадолго до рассвета. В поредевшей темноте округлые очертания острова выступали огромной солдатской каской, высунувшейся из моря.

Ветер дул с Тихого океана, у берегов острова шумел прибой. Поэтому решили подходить с подветренной стороны: здесь пологий берег и почти нет прибоя.

До берега оставалось два-три десятка метров, когда в темноте, почти рядом, вдруг раздался могучий львиный рык. Ему отозвалось по берегу еще несколько таких: же устрашающих голосов, слившихся в мощный грозный хор. Все в шлюпке на минуту оцепенели от страха и неожиданности.

— Сивучи, черт бы их побрал! — первым догадался Борилка. — На сивучье лежбище наскочили!

Впереди, на берегу, загремели камни, забулькала вода — сивучи ринулись в воду. То там, то тут на поверхности моря стали появляться темные пни — головы сивучей. Отовсюду доносилось злое фырканье морских зверей. Приставали у самого северного края пляжа, чтобы завтра не тревожить, не пугать сивучей с лежбища. Пляж был довольно длинным — метров на сто вдоль крутого западного склона острова. На севере и юге он упирался в отвесные утесы, похожие на сторожевые башни. Возле подножия северного утеса темнело углубление, уходящее в обрыв. Там, по-видимому, была расселина или овраг. Туда и направилась шлюпка.

Место для высадки оказалось удобным. Шлюпка ткнулась в пологий галечный берег, упиравшийся в подножие каменной стены северного утеса. Первыми спрыгнули на берег Грибанов и Воронков. Обследовав темное углубление, они обнаружили там довольно длинный овраг. Он врезался в западный склон острова, делал несколько крутых поворотов и имел отвесные стены.

Измучившись вконец, люди к рассвету затащили шлюпку на катках в овраг. Там устроили для нее углубление, перевернули ее, а сверху укрыли камнями. Теперь ее нельзя было заметить ни с моря, ни с воздуха. Проделав все это, друзья по несчастью укрылись в какой-то сухой нише под обрывом на отдых. В это утро тумана не было.

Изумительно прозрачным, чистым и синим был воздух, слившийся с морем и небом! Солнечный свет растворялся в синеве, менял ее тона и делал как бы физически ощутимой: она была прохладной, пахла морской сыростью и водорослями, была упругой и звучной, как натянутая струна.

Первым в это утро дежурил капитан Воронков. Он сидел у подножия утеса, на берегу, упершись спиной в каменную стену. Время от времени осматривая море, он в промежутках любовался сивучами. Звери давно уме повылезли на берег и теперь ползали, дрались, беспокойно фыркали. По-видимому, они чувствовали близость человека и вели себя настороженно. Помня предупреждение Борилки о том, чтобы не беспокоить животных, иначе они уйдут и на это обстоятельство могут обратить внимание японцы, Воронков старался не делать даже малейших движений. Журналист впервые наблюдал так близко сивучей. На лежбище их было сотни две. Среди них, как глыбы, поднимались рыжевато-бурые громадные секачи, как бы обточенные, с усатыми злыми мордами. Где-нибудь в сторонке, сгрудившись отдельными колониями, беспомощно барахтались «младенцы» — темные, кургузые, короткие, с какими-то старческими складками кожи на шее. Сплошным кольцом их заботливо окружали беспокойные и малоподвижные мамаши. Потому, как неуклюже горбились и грузно поднимались на ластах звери, стараясь переползти с места на место, можно было подумать, что они настолько же неповоротливы, сколь тяжелы и неуклюжи. Но вот перед восходом солнца Воронков увидел, как два молодых сивуча стали драться. Куда девалась их неповоротливость! Проворно прыгая и грозно изгибая шеи, они ловко налетали друг на друга грудью и ластами, впивались друг в друга зубами, и, когда один, поменьше, стал слабеть в битве, с какой расторопностью добежал он!

С восходом солнца капитан Воронков ушел в овраг и по расселине взобрался на северный обрыв, а с него — на утес, похожий на сторожевую башню крепости. С утеса хорошо просматривались северный и западный склоны острова. На севере Сивучий имел отвесные скалистые берега и был неприступен. Вершина острова, — а он поднимался над водой метров на сто, — была срезана, и там имелась довольно обширная площадка. Над нею кружились кайры — неизменные жители необитаемых островов. Что же касается западного склона, то он выглядел очень живописно. От вершины к западу вела каменная осыпь. Затем шла терраса площадью около гектара. Она была как бы порогом от вершины к берегу и была покрыта густым кедровым стлаником. Пологий глинистый откос вел от верхнего края террасы к сивучьему лежбищу. Овраг врезался в уступ почти до каменной осыпи. Вдоль подножия осыпи, отрезая ее от террасы, к югу шел овраг поменьше. Он был извилист и, очевидно, спускался к морю по южному склону острова.

Едва капитан Воронков огляделся, как его внимание привлек реденький дымок, стелющийся по кедрачу. Журналист прильнул к камням и, не веря своим глазам, долго вглядывался в заросли стланика, пока не заметил, что дымок поднимается из овражка, уходящего к югу. Может быть, это пар от горячего источника? Или клочок тумана?

Пока капитан Воронков строил свои предположения, дымок становился все реже и реже. Но это не успокоило журналиста. Нужно было выяснить, что это. Он решил пока не будить товарищей и самостоятельно обследовать подозрительное место, план созрел моментально: перебраться на террасу и подползти по зарослям кедрача к овражку. Так он и сделал. Каждый, кому доводилось видеть кедровый или ольховый стланик, может без труда вообразить, что за карликовые дебри оказались перед Воронковым.

Искривленные толстые прутья, словно гадюки, переплетаются между собой, образуя на земле сплошной настил высотой почти в человеческий рост. Поверх настила — густые кроны коротких пушистых ветвей. К счастью журналиста, стланик состоял тут из отдельных кущ. Через проходы между ними Воронков быстро добрался до овражка, и тут в носу защекотало от запаха дыма.

Укрываясь в зарослях, Воронков бесшумно подполз к краю овражка и замер: неподалеку — голоса. Говорили по-английски. Воронков плохо владел английским, но смысл разговора понял. Грубоватый голос недовольно говорил:

— Черт побери, они все тухлые. Слышите, Эрвин, вы принесли тухлые яйца!

— Вероятно, они теперь все такие, господин капитан, — отозвался почти юношеский ломающийся басок. — Прошло полмесяца, как мы их собрали.

— А сейчас птички не несутся?

— Нет, начали высиживать птенцов, господин капитан. Мы допустили оплошность, когда собирали яйца, — их надо бы складывать в соленую воду. Мой отец так хранил куриные яйца.

— Почему же вы не сделали этого?

— Не подумал тогда, господин капитан.

— Эти вонючие птички есть еще у нас в запасе?

— Целы все три…

— Но теперь мы уже не успеем поджарить их, тумана сегодня нет, с моря могут заметить дым.

Молчание. И снова молодой голос:

— Давайте положим их в угли, господин капитан, они еще успеют поджариться.

— Хорошо, я сам займусь ими, а вы, Эрвин, поднимитесь вверх и понаблюдайте за морем.

Вскоре послышался топот ног, и капитан Воронков увидел сквозь ветви, как вверх по овражку пробежал невысокий коренастый солдат в сильно поношенной одежде и смятой пилотке. Журналист успел запомнить его скуластое бронзовое лицо, заросшее русой курчавившейся бородкой. Солдат расторопно вылез из овражка на противоположную от Воронкова сторону и стал карабкаться по каменной осыпи к верхней площадке острова.

Прячась среди зарослей, Воронков быстро дополз до края оврага, где отдыхали его друзья, и почти кубарем скатился к ним. Укрытые парусом, они спали, прижавшись друг к другу. Парусина хорошо маскировала их: она была такая же светло-серая, как и камни. Со стороны вершины острова их и без того прикрывал обрыв оврага.

Воронков долго будил майора Грибанова, до того устал прошедшей ночью этот человек. Проснувшись, тот сразу же вскочил. Офицеры отошли в сторону, чтобы разговором не разбудить остальных. Обдумав все детально, решили разбудить пока Борилку и оставить его караульным в овраге, а самим подползти к овражку и попытаться подслушать разговор неизвестных.

Вскоре они лежали там, где уже побывал перед тем капитан Воронков. Им недолго пришлось ожидать: на осыпи загремели камни — это вместе с потоком щебня и глины скатывался в овраг русобородый солдат. Он пробежал почти перед носом Грибанова. Майор шепнул на ухо журналисту.

— Форма американская. Сержант.

— На море нет ничего, — послышался молодой голос из овражка. — Как ваше жаркое, господин капитан?

— Еще немножко подождем. Угли не очень жарки. Знаете, Эрвин, я дома чертовски любил мясо индейки, когда его хорошо прожарят. Моя кухарка, старая негритоска, умела отлично готовить это мясо. Сейчас приходится только вспоминать об этом да глотать слюнки, — вздохнул невидимый капитан.

— Мой отец разводил индеек, господин капитан, и я тоже очень любил их мясо. В кризис перед войной пришлось всех уничтожить, — скупщики не брали, и нам не на что стало покупать корм. Как-то теперь там дела у отца?

— Припомните мои слова, Эрвин: война надолго оздоровит нашу экономику. Разве уже в первые годы лендлиза не стали поправляться дела у вашего отца?

— Тогда поправились.

— Если нам удастся унести отсюда кости, Эрвин, я непременно побываю у вас в Техасе, навещу вашу ферму. Меня всегда привлекала поэзия этих знойных и суровых мест.

Майор Грибанов шепнул на ухо Воронкову:

— Дело ясное: они, как и мы, спасаются от японцев. Нам нечего их остерегаться. Пошли.

Они встали, отряхнули с одежды сухую кедровую хвою и молча стали спускаться по глинистому скату на дно овражка. Овражек круто повернул вправо, и двое русских лицом к лицу очутились перед двумя американцами. Те сидели у дотлевающего костра, поджав под себя ноги. Овражек здесь сужался, над ним висли кущи кедрача, образуя тенистый шатер. Американцы даже не встали, так они были ошеломлены внезапным появлением неизвестных.

— Пресвятая дева Мария, привидения это или живые люди? — проговорил рыжебородый с веснушчатым совиным лицом. Он был в изорванном офицерском френче, с портупеей через плечо. Как и сержант, он не сводил широко открытых желтых глаз с Грибанова и Воронкова.

— Прошу не пугаться, мы с добрыми намерениями, — сказал по-английски майор Грибанов. — Доброе утро!

— Кто вы?

— Мы русские офицеры, как и вы — спасаемся от японцев.

— Рашен?

При этих словах капитан встал — длинный, сухопарый, оборванный, он пристально и жадно разглядывал русских. За ним поднялся и сержант с курчавящейся бородой.

Не сразу американцы пришли в себя. Убедившись наконец, что перед ними не привидения, а живые люди, русские офицеры, рыжебородый поднял обе руки и восторженно прокричал изо всех сил:

— Рашен хура!

За ним повторял и русобородый. Потом офицер ловко поднес два пальца к пилотке и представился:

— Ральф Брич, капитан воздушных сил Соединенных Штатов Америки, штурман бомбардировочной авиации дальнего действия. Прошу извинить, — он потряс рваную полу френча и стал шутить, оглядывая себя: — Больше года не имею подходящего случая сменить костюм…

Костюм его и впрямь давно требовал замены: на френче было больше клочьев, чем живого места, повсюду торчала, подкладка, во многих местах сквозь дыры проглядывало голое тело. Не поддерживай его широкий офицерский ремень с портупеей, френч, кажется, развалился бы на части. Такой же жалкий вид имели и брюки. Они были заправлены в стоптанные разбитые ботинки, обвязанные сыромятными ремнями из сивучьей кожи. Всклокоченная широкая борода, в которой потонуло его совершенно круглое лицо, и грива, вылезающая из-под пилотки, выглядели под стать костюму капитана Брича.

— Представляю вам своего коллегу, — уже освоившись, продолжал он: — Сержант Эрвин Кэбот, бортрадист из экипажа моего бомбардировщика.

Несмотря на большую бороду, «коллега» выглядел юнцом, он был едва ли не наполовину моложе капитана Брича. Скуластый, с синими, глубоко посаженными маленькими и колючими глазами, он держался немного пугливо, скромно и не проронил пока ни одного слова.

Во время их разговоров в воздухе послышался рокот мотора. Американцы первыми бросились под кусты, увлекая за собой Грибанова и Воронкова. Невысоко над островом появились два японских истребителя. Они развернулись неподалеку, сделали два друга над Сивучьим, все больше снижаясь, потом взмыли вверх и легли на прежний курс.

— За последнюю неделю они совсем не дают нам покоя, — заговорил капитан Брич, когда самолеты удалились.

— Раньше появлялись два-три раза в месяц, а теперь пролетают по два раза в день. По-видимому, напряженное положение в районе этих островов?

— Скажите, господин майор, что делается в мире? — вступил наконец в разговор сержант Кэбот. — Мы почти год находимся здесь…

— Да, да, — подхватил капитан Брич, — как дела на восточном фронте?

— Нет такого фронта, — усмехнулся майор Грибанов.

— Германия разгромлена, и в Европе наступил мир.

— О-о! А на Тихом океане?

— Почти без перемен.

— О-о! Почему же?

— Это надо спросить у вашего командования. Однако, как вы здесь очутились, господа? — сменил разговор Грибанов.

— Это весьма трагическая история. Взгляните прежде на наше жилье.

С этими словами Брич взял Грибанова за руку и подвел к большому кусту, склонившемуся над краем овражка. Там темнело метровое отверстие, ведущее в обрыв под кустом. Оно было завешено шкурой сивуча. Подняв полог, капитан Брич указал рукой в темное углубление.

— Наш Эмпайр стейт билдинг, -сострил он.

Это была искусственная тесная пещера метра два в поперечнике, в которой можно было только сидеть или лежать. Вся она была устлана сивучьими шкурами, в глубине устроено изголовье из скатанной прорезиненной парусины, видимо набитой перьями кайры. В правой стороне была сложена какая-то рухлядь и зимняя одежда, кое-как сшитая из сивучьих шкур.

— Мы живем в этом убежище почти год, — сказал капитан Брич, вздохнув.

И он рассказал длинную историю, приведшую двух американцев на этот остров.

В июле 1944 года эскадрилья бомбардировщиков, в составе которой был самолет со штурманом Ральфом Бричем, бортрадистом Эрвином Кэботом и семью другими членами экипажа, ночью, поднявшись с Алеутских островов, направилась бомбить японцев на одном из островов Курильской гряды.

При первом же заходе на цель самолет Брича попал под сильный огонь зенитных пушек. Двумя попаданиями — в центр фюзеляжа и в один из моторов — экипаж наполовину был перебит, а самолет подожжен и стремительно пошел вниз. У раненого пилота еще хватило сил посадить машину в океане и автоматическим приспособлением выбросить надувные резиновые лодки. Однако выскочить из тонущей машины сумели лишь двое — штурман и бортрадист.

Полторы недели носило их резиновую лодку в океане, пока она не попала в полосу течения, идущего к западу. Течение и принесло их к этому необитаемому островку. С тех пор они живут здесь, питаясь яйцами птиц и мясом кайр и сивучей. Много пришлось страдать из-за отсутствия пресной воды. Но они приспособились собирать дождевую воду в резиновую лодку, примостив ее на одном из стоков. Особенно трудно пришлось зимой. Птицы улетели на юг, сивучи тоже ушли в теплые места. Даже рыбу было почти невозможно поймать — попадался только бычок. Спасло сушеное мясо, которое они с осени наготовили впрок.

— Если удастся благополучно унести свои кости на родину, — закончил рассказ капитан Брич, — на этой истории можно сделать в Голливуде хороший бизнес.

Все вместе отправились в овраг, где оставались Борилка, Стульбицкий и Андронникова.

— Эге, еще пара гребцов, — заговорил по-русски Борилка, рассматривая американцев. — После годичного прозябания они будут весла ломать!

Но пророчество боцмана не сбылось. Примерно через неделю, когда шлюпка была окончательно отремонтирована и снаружи обита прорезиненной парусиной от американской надувной лодки, произошло то, что круто изменило судьбу всех этих людей. Как-то под вечер, когда на море было тихо и оно, как зеркало, блестело под лучами вечернего солнца, все сидели на берегу, отдыхая после дневных трудов. Казалось, ниоткуда им не угрожает опасность. Самолеты только что пролетели на юг, возвращаясь из очередного облета мелких островов; судов поблизости не было видно. Да и на скале находился наблюдающий Стульбицкий. Вдруг Борилка, всматриваясь в море, сказал дрогнувшим голосом:

— Слушайте, да это же перископ, вон недалеко…

Да, это был перископ подводной лодки. Чуть высунувшись, он стоял над водой в каких-нибудь двух кабельтовых. И, видимо, уже давно стоял, потому что никаких следов от его движения не было видно на глади воды.

— Все! Наша песенка спета, братцы, — вздохнул Борилка. — Уходить теперь некуда!

— Да, они наверняка вызвали судно с десантом, — мрачно подтвердил Грибанов.

Если правда, что бывают люди, которым в жизни неизменно сопутствует успех, то таким именно был Кувахара. Недаром друзья часто называли его баловнем судьбы.

С детства Кувахара Такео отличался сообразительностью, умением, как говорят, схватывать мысли на лету, смелостью, находчивостью и ко всему этому, что особенно важно, организованностью во всех мелочах. Он рано начал изучать «Бусидо» — нравственный кодекс самурая, — сделавший юношу фанатичным. Наставником ему был отец, генерал и потомственный самурай, в совершенстве знавший «Бусидо».

Эпиграфом первой записной книжки Кувахара-гимназиста были слова из старинной японской песни: «Как вишня — царица среди цветов, так самурай — повелитель среди людей». Далее шли записи, сделанные либо под диктовку отца, либо позаимствованные из книг:

«Для нас страна больше, чем почва или грунт, откуда мы можем добыть золото или собрать зерно. Это священное жилище богов, духов наших предков. Для нас император — представитель небес на земле, сочетающий в себе их силу и их милосердие».

И далее: «Самурай, подобно своей эмблеме — цветку вишневого дерева, — является таким же цветком на почве Ниппон. Он не есть высушенный экземпляр древней добродетели, хранящийся в гербарии нашей истории, но до сих пор является среди нас объектом красоты и могущества. И хотя он не принял осязаемой формы или образа, тем не менее нравственный аромат его настолько силен, что мы все еще находимся под его могущественными чарами. Как те далекие и уже исчезнувшие звезды продолжают изливать на землю свои лучи, так и свет самурая, дитяти феодализма, пережившего свою мать, освещает наши моральные пути».

«Бусидо»- творец и продукт древней Ниппон — еще до сих пор служит руководящим принципом переходного состояния, а в будущем испытает преобразовательную силу новой эры».

«Чем была и чем стала Ниппон — она обязана этим самураю: он является не только цветком нации, но также ее корнем. Все милостивые дары небес проистекали через его посредство».

«Меч — душа самурая».

Будучи человеком одаренным от природы, Кувахара отличался большой энергией, всегда лучше других успевал в учении, был точным в исполнении и самостоятельным в решениях. В Квантунской армии он быстро поднялся от подпоручика до майора, командира карательного батальона, отличившись в зверских расправах над мирным населением и партизанами в Маньчжурии. Этим и объясняется то, что он в тридцать пять лет стал подполковником, что редко случалось в японской армии.

И вот — удивительное дело! — за последнее время ему чертовски не везло! Началось все с бунта пленных китайцев и бегства большой группы бунтовщиков на барже. Потом сбежала группа советских моряков на шлюпке во время уничтожения советского парохода. Мысль, что в одном из этих случаев была раскрыта тайна укреплений, что кем-то увезены инженер Тиба и техник Фуная вместе с картой укрепрайона, — эта мысль не давала покоя Кувахара ни днем, ни ночью. Нити событии выпали из его рук, он не мог больше управлять ими. А тут новое происшествие: вчера утром на стенах зданий главной базы были обнаружены листовки. К великому негодованию Кувахара, в них рассказывалось о том, что японская военщина совершила страшное злодеяние: утопила в Тихом океане вместе с баржей всех пленных китайцев. Были названы имена участников этого злодеяния. Первым стояло имя Кувахара. В листовке содержались угрозы о жестоком наказании преступников.

Несмотря на тщательное расследование и поголовный обыск личных вещей всех солдат, не удалось обнаружить даже следа виновников. До сих пор такого не случалось в гарнизоне.

И вот венец неудач: сегодня утром командующий вызвал к себе Кувахара и показал шифрованную радиограмму из Токио. Императорская ставка приказывала принять все меры к розыску исчезнувшей баржи с бунтовщиками и одновременно дать подробное объяснение, почему случился бунт, как могло сбежать столько военнопленных, почему допущена оплошность при потоплении советского парохода, как смогла уйти одна шлюпка с моряками, убившими одиннадцать человек, в том числе двух офицеров.

Подполковник Кувахара вернулся к себе в кабинет удрученный: он не знал, с чего начать. Звонок телефона, как и в тот раз, заставил его вздрогнуть. Нервы явно шалили. В трубке — радостный голос капитана второго ранга Такахаси:

— Приятная весть! Только что получена радиограмма с подводной лодки девять, сбежавшие на шлюпке русские обнаружены на острове Сивучьем. Прошу доложить господину командующему и выделить отряд кемпейтай для десанта…

— Благодарю! — Кувахара просиял. — Готовьте эсминец.

Через полчаса эсминец с десантом вышел из бухты Мисима и лег курсом на северо-восток.

Нет, он действительно баловень судьбы! Заложив руки в карманы галифе, подполковник Кувахара, маленький, подвижной, самодовольный, ходил по просторному кабинету. Он снова был полон энергии. Мысли его сделались четкими, ясными, воля пружинила мышцы, звала к действию. Нет, он не будет писать объяснение до тех пор, пока не привезут этих русских. По крайней мере, он узнает от них о двух вещах: попали ли на пароход Тиба и Фуная, а если нет, то есть ли у русских карта укрепрайона, знают ли они о существовании и характере укреплений на Северном плато.

Телефонный звонок снова прервал его размышления. На этот раз подполковник Кувахара снял трубку спокойно. Командующий гарнизоном вызывал его к себе в штаб-квартиру. Через полчаса Кувахара уже был там.

Генерал был в хорошем расположении духа. Как и ожидал подполковник, генерал вызвал его для разговора по поводу русских.

— Нам необходимо выработать определенную тактику обращения с ними, — сказал он, пригласив Кувахара сесть. — Мы не должны вызвать у них подозрения насчет того, что они наши пленники. Состояние нейтралитета с Россией обязывает нас обращаться с ними, как положено в таких случаях: и не враждебно и не дружественно. Но вместе с тем вам, очевидно, понятно, что мы не выпустим их отсюда живыми, поскольку они соприкасались с военнопленными и знают секрет наших фортификаций. Для того, чтобы вызвать их на откровенный разговор, мы должны подготовить для них убедительную версию насчет потопления их парохода. На мой взгляд, она должна содержать в себе следующие основные мысли. Первая: нами уже была подобрана одна партия спасшихся с их парохода. Вчера она отправлена в Токио для передачи советскому посольству и отправки на родину. Вторая мысль: по данным наших морских патрулей, подтвержденным также спасенными с «Путятина», пароходе потоплен американской подводной лодкой — об этом мы уже договорились с ваши в прошлый раз. Третья мысль: по данным их соотечественников, отправленных в Токио, пароход подобрал на море китайцев, сбежавших из нашего плена. Русские должны сообщить, сколько их было, как выглядели два японца-офицера, о которых сообщали русские, отправленные в Токио. И последняя мысль: они должны подписать акт о потоплении русского парохода американской подводной лодкой. Попутно необходимо выяснить, куда и с каким грузом шел пароход, кто из видных советских работников или военных был на нем. Прошу изложить ваше мнение.

— Хай, имею два вопроса: какие меры принуждения считает господин командующий возможными на случай если русские откажутся отвечать и подписать акт? Второй: каким образом мы должны ликвидировать их, когда исчезнет в них необходимость?

— Для начала любые меры, кроме физической силы. Необходимо поставить их в такие условия, при которых бы они стремились быстрее выехать в Токио, что означает быстрее выполнить наши требования. Пытка, как крайняя мера, должна быть применена после того, как иными средствами нельзя будет заставить… Второй вопрос едва ли должен нас занимать: нас ничто не может ограничить в средствах ликвидации их. Во всяком случае, они должны исчезнуть бесследно.

Эти слова генерал-майор Цуцуми сказал с таким равнодушием, как если бы речь шла даже не о людях, а а ничего не значащих вещах.

— Да, кстати, — продолжал он, — все разговоры с ними будете вести только вы и только через посредство вашего переводчика. Вы не должны обнаруживать знание русского языка. Подберите для них такое помещение, которое бы позволило вести подслушивание их разговоров. Охрану будет нести кемпейтай.

Вернувшись к себе в штаб, подполковник Кувахара до глубокой ночи пробыл в уединении. Он встал из-за стола после того, как во всех деталях разработал несколько вариантов плана разговоров с русскими. Перед уходом на покой он позвонил дежурному по штабу.

— Есть ли сообщение с эсминца? — спросил он.

— Хай, только что получена радиограмма. Операция закончена успешно, эсминец возвращается на базу. Будет здесь в седьмом часу утра. Куда прикажете поместить русских?

— Временно подержите в дежурной комнате жандармерии. В восемь утра я буду там.

…Утром моросил дождь — мелкий, холодный, унылый. Мутно-сизые тучи закрывали вулкан, горы, долину Туманов. Поселок базы, берега бухты, завешенные сеткой дождя, казались серыми, скучными.

Эсминец ошвартовался у дальнего конца главного пирса. Сначала с него сошла полурота жандармов, одетых в зеленые легкие плащи. Они сразу построились колонной и шли по пирсу, как победители, энергичным четким шагом, с гордо поднятыми головами. Некоторое время спустя по трапу сошли на пирс семеро пестро одетых европейцев, окруженных десятью жандармами. Впереди, осторожно поддерживая под руки Андронникову, шли майор Грибанов и капитан Воронков. Оба они были без погон, с непокрытыми головами, на ногах — онучи из парусины, обвязанные веревками. Следом Борилка и сержант Кэбот вели под руки Стульбицкого. Шествие замыкал в своем живописном одеянии капитан Брич. Он шел устало, с понуро опущенной головой.

От пирса начинался песчаный берег. Он был открытый, за ним лежала четырехугольная площадь-плац. Прямо по ту сторону плаца возвышалось дощатое здание штаба с башенкой диспетчерской службы на крыше. Влево, по широкой прибрежной полосе, между морем и отвесным обрывом, уходил поселок военно-морской базы: казармы, склады, офицерские особняки. Вправо стоял ряд складских помещений за которыми начинались дюны и заросли кустарника, уходящие в долину Туманов. Туда от плаца направлялась широкая гравированная дорога.

Все, кто был в это время на плацу, — редкие прохожие, офицеры и солдаты, одна небольшая колонна, подходившая к пирсу, — все невольно обратили внимание на европейцев, как на редкую невидаль. Те, кто посмелее из прохожих, останавливались и даже подходили к пленным. Особенно жадно рассматривал их один солдат в колонне, только что подошедшей к пирсу. То был рядовой Комадзава. В четверых, одетых по форме, кроме Стульбицкого, он сразу узнал русских.

Пленников привели в помещение жандармерии — небольшое низенькое здание. Вскоре сюда явился Хаттори, вызванный дежурным по штабу. Они пришли сюда вместе.

— Я переводчик русского языка, — с сильным японским акцентом представился Хаттори и слегка поклонился, обращаясь к майору Грибанову. Он впервые в жизни говорил с советскими русскими. — Вам придется немного ждать старшего начариника. Какие у вас есть жаробы и просибы?

— Благодарю, — холодно молвил Грибанов. — У нас есть две просьбы. Первая: положить на что-нибудь больных, — он указал на Андронникову и Стульбицкого, сидевших на скрипучих табуретках. — Желательно сделать им перевязку. Вторая просьба: дать нам горячего чаю. Желательно с сахаром. Мы целые сутки не ели горячего.

— У них двое раненых, — озабоченно сказал Хаттори дежурному по штабу. — Они просят, чтобы их где-нибудь здесь пока положили и сделали перевязки. И чаю с сахаром просят. По-видимому, надо дать указание дежурному жандармерии, чтобы все это было сделано. Я правильно предлагаю?

— Хорошо, подумаю, — процедил сквозь зубы скуластый поручик Гото, высокомерно осматривавший богатырскую фигуру майора Грибанова (Гото был почти наполовину меньше Грибанова). Подумав, он добавил: — Дождемся господина подполковника. Он не давал приказания кормить их. Не отвечайте, если будут что-нибудь спрашивать.

С этими словами он вышел, приказав начальнику охраны зорко наблюдать за пленниками.

— Ну, так как? — спросил майор Грибанов подпоручика Хаттори, хотя отлично понял все, что сказал поручик.

— О ваших просибах дорожат начариству, — ответил переводчик и доверительно добавил: — Дежурный боится сам разрешить.

Русские не без значения переглянулись, отмечая расположение к себе переводчика.

В помещении стало тихо. Одного табурета не хватало, и Грибанов прохаживался вдоль стены, у которой сидели пленники. Доски поскрипывали, подгибаясь под его ногами. У противоположной стены в углу сидел подпоручик Хаттори, с откровенным любопытством рассматривая пленников. Против него за столом у маленького окошка, ведущего в коридор, сидел дежурный — круглолицый, узкоглазый, немолодой жандарм, занятый, видимо больше для виду, какими-то бумагами.

Японцев и пленников разделяла высокая чугунная печь, напоминающая домну в миниатюре, — непременная принадлежность жилых японских помещений. На ней стоял массивный чугунный литой чайник, в нем нудно и однообразно пищал пар.

— Иннокентий Петрович, мне дурно, — вдруг нарушил молчание Стульбицкий. — У них здесь какая-то кислая вонь, попросите пожалуйста, для меня холодной воды.

— О, сию минуту, — вскочил Хаттори.

Он сказал дежурному чтобы тот быстро принес кружку холодной воды, но солдат ответил, что не может уходить от телефона. Тогда Хаттори сам вышел и вскоре вернулся с водой. Трясущимися пальцами Стульбицкий вцепился в фарфоровую плошку и моментально осушил ее.

— Благодарю вас. — с облегчением произнес он и тыльной стороной ладони потер лоб.

— О, пожаруйста. — улыбнулся Хаттори и слегка поклонился.

— Он хороший парень, — шепнул Борилка на ухо капитану Воронкову.

Воронков, качнув головой, обратился к Хаттори:

— Скажите, пожалуйста, кроме нас кого-нибудь еще из русских подбирали с погибшего парохода?

Подпоручик Хаттори не без значения покосился на дежурного жандарма, отрицательно тряхнул головой, потом сказал:

— Прошу не задавать мне деровых вопросов, я торико переводчик.

При этих словах майор Грибанов и капитан Воронков многозначительно переглянулись. Все русские, даже Андронникова, тоже улыбнулись.

Время тянулось мучительно медленно. Пленники изнывали от усталости и от жары — в комнате было сильно натоплено. Но еще больше мучила тайная тревога за свою судьбу: чем все это кончится?

Но вот наконец раздался телефонный звонок. Дежурный жандарм расторопно схватил трубку.

— Дежурный рядовой Нарита слушает. Да, здесь. Раскисли, оборванные. Семь человек. Просили чаю и еще медицинской помощи, у них двое раненых. Одна женщина. Да, очень красивая. Нет, не оказывали. Чаю тоже не дали. Им здесь не курорт. Хай!

Он положил трубку.

— Кто звонил? — спросил подпоручик Хаттори.

— Ординарец господина подполковника Кувахара. Скоро господин подполковник будет здесь сам.

Едва ли кто-нибудь заметил хоть малейшие перемены на лице Грибанова при упоминании имени подполковника Кувахара. Усилием воли Грибанов старался казаться спокойным. Он не думал, что эта встреча состоится. Теперь надо готовиться к худшему, — в этом Грибанов отдавал себе ясный отчет. А может быть, Кувахара не узнает его?

Прошло с четверть часа после телефонного, звонка, и в коридоре послышались быстрые легкие шаги. Дверь решительно распахнулась, и на пороге появился маленький, пропорционально сложенный бравый офицер с нашивками подполковника, при сабле с золоченым эфесом. Кувахара хорошо подготовился к этой встрече с русскими.

Подпоручик Хаттори и дежурный жандарм дружно вскочили со своих мест и взяли под козырек. Подполковник решительно прошелся по комнате и так же решительно сел на стул дежурного жандарма. Расставив широко короткие ноги в желтых сапогах с высокими каблуками и поставив между ногами саблю, он положил на эфес обе ладони и горделиво, молча стал рассматривать пленников. Так осматривают мебель или картины, когда хотят их купить.

Грибанов стоял вполоборота к Кувахара, заложив руки за спину и искоса посматривая на него. Борилка и Андронникова вовсе не смотрели на Кувахара, как бы не замечая его. Только американцы со страхом да Воронков и Стульбицкий с любопытством смотрели на вылощенного, самодовольного японского подполковника.

В это воскресенье Комадзава так и не дождался на рыбалке своего друга. Он догадывался: Хаттори занят с русскими. Тем интереснее было бы теперь увидеть его, послушать его рассказы. Разумеется, Комадзава не предполагал, что «занятие» Хаттори состояло в тайном подслушивании разговоров американцев.

Погода стояла в этот день пасмурная, клев был слабый, и к вечеру в садке было лишь около трех десятков мелких форелей и два небольших линька. Хмурый Комадзава хотел уже сматывать удочки, как вдруг обратил внимание на предмет, плывущий по реке. Сначала ему показалось, что это плывет торчком палка, но вот она блеснула. Бутылка! Очень тщательная укупорка горлышка заинтересовала рыболова. Он дождался, когда бутылка поравнялась с ним, и сделал попытку достать ее удилищем. Не дотянулся. Выругавшись с досады, Комадзава пошел вдоль берега в надежде, что течение подобьет бутылку к какой-нибудь отмели. Но отмель не встречалась, и бутылка продолжала плыть почти посредине реки. Еще десять минут — и она будет в море… Не раздумывая больше и не обращая внимания на прохладную погоду, Комадзава быстро разделся и бросился в воду.

Это была обыкновенная бутылка из-под сего — японского соевого уксуса. В ней белела скрученная в трубку бумажка. Оглянувшись по сторонам, Комадзава сунул бутылку в воду и так под водой нес ее до берега. Одевшись, он не стал открывать бутылку немедленно, а вернулся к удочке и только тут, убедившись, что за ним никто не подсматривает, принялся за дело.

Бутылка была заткнута пробкой, горлышко обмазано древесной смолой и туго обвязано тряпицей. Камнем Комадзава осторожно отколол горлышко, извлек бумажку, а бутылку и осколки забросил подальше в реку.

На двух листках, вырванных из записной книжки с золотым обрезом, — столбики торопливо, нервно набросанных иероглифов:

«Нашедшего прошу не оглашать и немедленно передать господину подполковнику Кувахара.

Доношу: инженер Тиба — предатель и вражеский агент. Бунт поднят им и китайским коммунистом Ли Фангу. Им и еще восьми человекам (среди которых и я) удалось скрыться. Ведут в гарнизоне подрывную работу, подслушивают телефонные разговоры. Сообщаю местонахождение базы: северное подножие вулкана Хатараку, ущелье, из которого бежит теплый ключ, триста метров вверх по ущелью, правая сторона, где нагромождение каменных глыб. Желательно обойти с юга, сверху, так как подходы с севера, снизу, охраняются. Лучше всего перед наступлением темноты, когда все, за исключением часового, бывают в сборе. Прошу поторапливаться, меня подозревают. Отлучиться с базы не имею возможности».

Вместо подписи стоял иероглиф, означающий слово «Верность».

У Комадзава дрожали руки. Скомкав листки, он некоторое время сидел в оцепенении. Потом, немного успокоившись, он встал, протиснулся в заросли, отыскал там дупло в старой корявой ветле, засунул в него скомканные листки, а отверстие дупла забросал трухой и сухими листьями.

Рыбачить Комадзава больше уже не мог. Нужно было обдумать, что предпринять. Срочно. А что? «Северный склон Хатараку, ущелье, из которого бежит теплый ключ… Это километров пятнадцать от гарнизона. Нужен целый день. А не уйти ли к ним совсем? Хорошо бы посоветоваться с подпоручиком Хаттори. С реки он ушел уже в сумерках.

К концу первой недели, после того как боевая группа Тиба обосновалась у теплого ключа, было закончено накопление продовольствия, одежды, необходимых средств связи и были созданы все условия для того, чтобы начать, планомерные действия. В одну из ночей Тиба, Ли Фан-гу и Кэ Сун-ю, захватив с собой телефонный аппарат, отправились в первую разведку. Предполагалось решить три задачи: сделать попытку подключиться к генеральскому проводу, раздобыть старых газет и плакатов, на которых можно бы писать листовки, и уточнять ориентиры наикратчайшего маршрута до речки, что бежит по долине Туманов, отыскать постоянный брод, чтобы потом всегда ходить этим маршрутом.

Часа через три они благополучно достигли речки, быстро нашли перекат, переправились и вышли к дороге, соединяющей главную базу с тихоокеанским побережьем и Северным плато. Здесь, в зарослях бамбука, стеной поднявшегося вдоль дороги, они около часа отдыхали. За это время на дороге никто не появлялся.

— Условимся так, — прошептал Тиба, — возвращаться непременно к этому месту. Сейчас десять вечера. В четыре-половине пятого утра всем быть здесь. Друг друга не дожидаться. Кто первый подойдет, тот должен спрятать свой камень сбоку дороги, против места, где мы сейчас находимся…

Вышли на дорогу, нашли три больших камня и положили их в ряд вдоль насыпи — каждый приготовил свой камень. Отсюда Тиба и Кэ Сун-ю полезли на гору, чтобы по ней подобраться к Генеральскому распадку (до него отсюда было метров пятьсот), а Ли Фан-гу, одетый в обмундирование японского солдата, направился по дороге в сторону главной базы.

Ли Фан-гу уверенно шагал вперед, почти неслышно, ступая резиновыми дзикатаби. Глаза его давно привыкли к темноте, и он хорошо различал не только серую полосу дороги, но даже и камни на ней. Справа от дороги — темные овраги и белеющие каменные обрывы, слева шумела и булькала речка.

Ли Фан-гу не испытывал страха. Напротив, им владело радостное чувство боевого азарта. Неукротимая энергия пружинила мышцы, и он почти не ощущал своих ног. Смерть он презирает. Если она столько раз прежде бежала от него, связанного по рукам и ногам, то теперь ей уже не смять его, окрыленного свободой.

Впереди показался широкий просвет: здесь долина Туманов выпрямлялась и выходила к Охотскому морю. Справа, из глухого распадка, раздался безразличный голос:

— Кто идет?

Судя по тону, спрашивающий нисколько не был озабочен появлением прохожего. Ли Фан-гу автоматически отметил это про себя и ответил равнодушно:

— Свой, рядовой Такахара. Выполняю срочное приказание господина командира батальона.

— С восточного? — по-свойски, дружелюбно спросил голос из темноты.

— Оттуда.

— Послушай, дружище, не знаешь, как там, на плато, управились с китайцами?

— С бунтовщиками?

— Да.

У Ли Фан-гу дрогнуло сердце: неужели до сих пор товарищи держатся? Он не знал, как ответить на вопрос, чтобы не вызвать подозрений. Из густого мрака ночи ему навстречу выдвинулась темная фигура со штыком. Ли Фан-гу быстро соображал: если патрульный потребует документы, то ответ один: придется его уничтожить. Холодным оружием. Убитого скоро найдут, начнется переполох… Нет, этого нельзя допустить! Нужно найти другой выход.

Чтобы прервать затянувшуюся паузу с ответом, Ли Фан-гу переспросил:

— Бунт, говорите? Это в подземелье, что ли?

Он надеялся из ответа патрульного выудить какой-нибудь намек на развитие событий. И не ошибся. Тот сказал:

— В подземелье-то всех захватили, а вот тех, которые убежали, поймали или нет?

— О, это длинная история, — загадочно протянул Ли Фан-гу. — Сейчас я очень спешу доставить пакет господину начальнику штаба, а вот когда буду возвращаться обратно, расскажу подробно.

— Скажи хоть, много ли наших побили?

— Не очень, — лихо соврал Ли Фан-гу. — Может быть, вы покажете мне, где помещается штаб, а то я только раз приезжал на машине.

— Нет, не могу, дружище.

— Жаль, ну да ладно, разыщу. Будьте здоровы. — И решительно зашагал по дороге. Патруль ему не препятствовал.

В течение получаса Ли Фан-гу шел очень быстро. По-прежнему справа — голая скала, слева — пропасть с шумящей рекой. Ли Фан-гу торопился миновать этот участок дороги, лишавший его возможности скрыться в случае опасности. Вдруг впереди — какое-то бормотанье и шарканье ног. Должно быть кто-то идет навстречу. Чтобы не вызвать подозрений, Ли Фан-гу сбавил шаг, намереваясь на ходу отделаться заготовленной фразой.

Но это не был встречный. В темноте обозначился силуэт человека, идущего той же дорогой, что и Ли Фан-гу. Разведчик остановился, чтобы дождаться, когда неизвестный уйдет подальше. Но тот тоже остановился и что-то стал бормотать и топать ногой. Ли Фан-гу понял, что догнал пьяного. Оказывается, тот звал к себе Ли Фан-гу.

— Ну же, я приказываю, и-ык, быстро, и-ык, ко мне… В темноте, метрах в десяти, вспыхнул луч электрического фонаря, направленного на Ли Фан-гу.

— Погасите свет, есть приказ господина командующего, — замахал руками Ли Фан-гу. — Вас арестуют! С сегодняшнего дня запрещено пользоваться электрическими фонарями.

К удивлению разведчика, эти его слова возымели действие: пьяный моментально погасил свет.

— Ты кто, и-ык, такой? — послышался крякающий голос, когда Ли Фан-гу подошел к пьяному. Это был майор Кикути. — Ты кто такой? Документы не показывай, поверю, и-ык, так…

— Рядовой Такахара, господин майор. Выполняю срочное приказание господина командующего — с секретным пакетом бегу в штаб базы.

— У господина командующего служишь? Знаю, и-ык… Доведи меня до квартиры, видишь, и-ык, я… Поддерживай…

Куда денешься? Пришлось обнять жирную, грузную тушу майора и шагать, качаясь, вместе с ним.

— Вот видишь, и-ык, рядовой, как тебя, — слезливо стал жаловаться майор Кикути, — видишь, как подвели меня китайцы-собаки. С должности снят, разжалован в капитаны, и-ык… Вот и не выдержал, напился у капитана Тадокоро. И-ык, не везет мне…

Кикути едва шагал. Ли Фан-гу прикинул: если ему сопровождать майора до базы, то до утра он ничего не успеет сделать. Мысль работала напряженно. «С каким удовольствием пристукнул бы сейчас этого негодяя», — подумал Ли Фан-гу, но надо было торопиться с выполнением порученного задания.

Мелькнула новая заманчивая мысль, и Ли Фан-гу сказал:

— Разрешите ваш фонарик, господин майор, а то я боюсь, как бы вы случайно не включили его, тогда нас обоих посадят в карцер…

— Посадят? Кувахара все может. Не хочу, пять суток уже отсидел, и-ык… К черту! На вот, возьми, а то и в самом деле, и-ык…

Фонарик был цилиндрический, увесистый. Незаметно Ли Фан-гу оттеснил Кикути к стене обрыва и стукнул его фонариком по темени. Захрипев, тот повалился. Обшарив карманы разжалованного майора, Ли Фан-гу взял себе только его записную книжку. Пощупал пульс — бьется нормально, голову — на ней даже раны не осталось. Этого как раз и хотел разведчик: шел пьяный, упал, стукнулся головой о камень и лишился сознания. Что касается записной книжки, то он мог и обронить ее где-нибудь.

Довольный исходом дела Ли Фан-гу быстро пошел своим путем. Обрыв справа кончился, его сменил пологий лесистый склон. Дорога пошла под уклон. Теперь идти было не так опасно, — в случае угрозы разведчик мог свернуть в лес и там скрыться. Но ему никто больше не встретился до самого интендантства.

Это была небольшая группа построек-складов, от которых до главной базы оставалось меньше километра. Здесь Ли Фан-гу все было знакомо. Немного в сторону отсюда, влево, в направлении речки, находились постройки бывшего лагеря военнопленных китайцев. Сейчас в интендантстве было тихо, лишь из двух окон в щели между маскировочными занавесками скупо сочился свет. Вокруг — никакого движения. Ли Фан-гу приблизился к стене склада, где обычно вывешивались афиши, и нашел здесь два плаката и разорванную пополам афишу. Осторожно снял их, быстро сложил и сунул за пазуху.

Едва он миновал интендантство, как услышал впереди топот: шла колонна солдат. Она выходила на дорогу со стороны лагеря военнопленных, направляясь, по-видимому, на базу. В колонне было не более взвода. Ли Фангу, ничем не отличавшийся от всех японских солдат, незаметно пристроился к заднему ряду. Солдаты шли вразвалку, не соблюдая никакого равнения, и на приставшего в темноте никто не обратил внимания. Глухой говорок стоял над колонной. Разведчик старался уловить полезные для себя сведения. Но солдаты говорили о бытовых пустяках. В задних рядах вообще шли молча и понуро.

— Устали? — участливо спросил Ли Фан-гу соседа.

— Еще бы, — недовольно отозвался солдат. — Весь день вести уборку и дезинфекцию в этом вонючем логове, где жили китайцы, тут и заболеть недолго.

— А китайцев куда?

— Перебитых-то? Иль не слыхал? Еще неделю назад вывезли на кладбище.

Ли Фан-гу насторожился: как бы собеседник не заподозрил его. И поспешил объяснить:

— Я из штаб-квартиры на базу с пакетом… А что теперь будет в том помещении?

— Не знаю.

Ли Фан-гу решил больше не расспрашивать солдата и, как только колонна, вступила в поселок главной базы, отстал и решительно двинулся в сторону берега. Когда топот колонны растаял в тишине ночи, разведчик остановился и прислушался. Полная тишина. Только со стороны моря доносились гудение моторов да редкие, еле слышные переклички голосов. На плацу и в переулках изредка слышались шаги прохожих. Тьма — глаз выколи. Лишь над входом в штаб светилась синяя лампочка.

Ли Фан-гу решил пройти по переулкам — возможно где-нибудь удастся еще найти афиши или плакаты. Чтобы не привлекать к себе внимание, он решил подождать «попутчиков». Как раз два военных от берега направлялись в переулок. Разведчик на некотором расстоянии двинулся за ними. Стал прислушиваться к разговору, но не мог понять, о чем шла речь. По-видимому, это были офицеры и направлялись они домой, на квартиру. Наблюдая за ними, Ли Фангу в то же время внимательно осматривал стены домов. И не зря. В разных местах он насчитал четыре больших плаката, которые и снял на обратном пути. Прикинул: бумаги набралось не больше, чем на два десятка листовок. Пустяк. Нужно поискать еще, например, у штаба.

Туда он и направился. Сначала несколько раз прошелся по плацу против штаба и убедился, что наружную охрану здания несет только один часовой у входа. Ли Фан-гу обошел стороной и вскоре очутился позади здания штаба. Там он лег на песок и долго осматривал окружающие предметы, чутко прислушивался. Разглядел в темноте мусорный ящик и по-пластунски двинулся к нему. В ящике оказалось много скомканных старых газет и оберточной бумаги. Попалось даже несколько листов использованной копировки. Клад!

Стараясь работать как можно тише, Ли Фан-гу набрал добрую кипу бумажного хлама и тем же путем, которым подбирался сюда, отполз обратно. У пирса на кораблях пробило час ночи, когда, Ли Фан-гу вышел на дорогу, ведущую к интендантству. Ноги несли разведчика легко и весело — самое важное теперь позади. Только бы добраться до трех заветных камней!

Теперь он вдвойне был осторожен и всячески избегал встреч с кем бы то ни было, — нужно обязательно доставить Тиба раздобытые сокровища!

Но как обойти Кикути и тот патруль у входа в Генеральский распадок? Ведь Кикути, наверное, уже пришел в себя, и встреча с ним не обещала ничего хорошего. С патрулем тоже нельзя было встречаться.

До того места, где он оставил Кикути, Ли Фан-гу шел совсем неслышно. У входа на карниз остановился, долго стоял и слушал. Ничего подозрительного. Пошел на носках по правой стороне, вдоль столбиков, ограждающих дорогу от обрыва. Под скалой, на противоположной стороне дороги, какой-то темный предмет. Да, это лежал Кикути. Он громко храпел. Спит, скотина! Ли Фан-гу спокойно прошел мимо и ускорил шаг. Нужно быстрее проскочить этот проклятый карниз. Проскочил. Прошел еще с сотню метров и остановился. Вокруг никаких звуков. Недолго раздумывая, Ли Фан-гу отыскал пологий спуск к реке и стал сползать от куста к кусту вниз. Вот и берег. Разведчик пошел вверх по течению реки, отсчитывая шаги, чтобы знать, когда минует Генеральский распадок, — от него до карниза, помнится, километра два.

Но вскоре он уперся в отвесный обрыв, вдоль которого шла река. Пришлось вернуться немного назад и по еле заметному в темноте перекату перебраться на левый берег. Когда насчитал три тысячи шагов, снова перебрался на правый, отыскал пологий склон и выбрался на дорогу. Да, он не ошибся: перед ним за дорогой белели каменные обрывы, которые он проходил перед тем, как встретиться с патрулем. Через несколько минут он увидел на правой стороне дороги, у самого края, три камня. Они лежали вместе. Откинув один из них подальше в сторону, разведчик постоял, послушал и стал протискиваться в заросли бамбука. Там прилег и долго отдыхал перед тем, как отправиться в горы.

Труднее и рискованнее оказалась операция Тиба и Кэ Сун-ю. От дороги они сразу же стали взбираться вверх, чтобы выйти к самой вершине над Генеральским распадком. Тиба не раз бывал в штаб-квартире командующего. Генерал-майор Цуцуми был любителем «ча-но-ю» — чайной церемония, являющейся своеобразным культурным и бытовым ритуалом у состоятельных японцев. Несмотря не ограниченные возможности для этой церемонии в условиях суровой службы на острове, Цуцуми не реже одного раза в месяц приглашал избранных офицеров на ча-но-ю. Среди приглашенных непременным гостем был и Тиба. Он умел блестяще выполнять все церемонии чаепития, молчал, когда нужно было молчать, говорил, когда требовалось, умное слово, был тонким ценителем изящного.

Теперь, пользуясь хорошим знанием расположения распадка и генеральской штаб-квартиры, Тиба уверенно пробирался по густым зарослям. Больше часа потребовалось, чтобы подойти к вершине. Отсюда до штаб-квартиры было не больше сотни метров: она находилась ниже. Обход был совершен для того, чтобы пересечь распадок и послушать, что делается внизу, где ходят патрули.

Подобравшись к левому краю распадка, где проложена телефонная линия, Тиба и Кэ Сун-ю залегли и больше часа лежали неподвижно, вслушиваясь в каждый звук, доносившийся снизу. Убедившись в том, что выше штаб-квартиры патрулей нет, разведчики неслышно поползли вниз. Они в клочья порвали на себе одежду, много раз обжигались о крапиву, кололись о шиповник, но ползли, не останавливаясь до тех пор, пока не перебрались на противоположную сторону распадка. По гребню правой стороны стали спускаться вниз. Огонек, просвечивающий в одном из окон приземистого помещения штаб-квартиры, был для них ориентиром. Спустились чуть ниже штаб-квартиры по правой стороне и там, где склон распадка до самого дна порос густым разнолесьем, остановились, долго лежали и слушали. Кто-то прошел по бетонированной тропе вниз. Через полчаса такой же топот ботинок послышался вверху. По-видимому, произошла смена патрулей.

— Пора, — прошептал Тиба и стал присоединять провод к своему телефонному аппарату. Аппарат прикрепил к комлю дерева. Потом они поползли с проводом вниз по крутому склону. Вот и место, где должна проходить телефонная линия. Вверху — легкий гул проводов, кругом — кромешная темнота. Засунув конец провода за ремень, Тиба полез на дерево. Там он по звуку без труда нашел провода, присоединил к ним свой провод и бесшумно спустился вниз.

— Оставайтесь здесь и будьте осторожны, — шепнул он Кэ Сун-ю.

Юноша плохо говорил по-японски, но понимал почти все. Его задача состояла в том, чтобы в случае необходимости по сигналу Тиба дернуть за шнур, сорвать его с провода и быстро уходить в горы.

Добравшись до своего аппарата, Тиба с трепетом схватил телефонную трубку и стал слушать. Довольно долго не было никаких звуков. Но вот послышался зуммер, а вслед за тем и голос:

— Алло! Господин Найто? Другой голос ответил:

— Да, да!..

— Примите для господина командующего две телефонограммы.

— Передавайте.

— По данным наших патрульных судов и самолетов, корабли пятого Тихоокеанского флота США продолжают находиться в пятидесяти милях к востоку от Тисима-Ретто. По сообщению с острова Мацува, вчера они произвели артиллерийский обстрел гарнизона. Выпущено около двенадцати тысяч снарядов, повреждены два транспортных судна и одна казарма. Подписал начальник штаба подполковник Уэда. Вторая телефонограмма: поиски исчезнувшей баржи, а также русских моряков с потопленного парохода за истекшие сутки ничего не дали. Поиски продолжаются. Сегодня в них участвовали обе подводные лодки, два сторожевых эсминца и звено самолетов-разведчиков. Подписал капитан второго ранга Такахаси, Конец. Передал дежурный по штабу подпоручик Мураками. Найто-сан, скажите, пожалуйста, господин генерал не спит?

— Нет, он работает в своем кабинете.

— Господин подполковник Кувахара хотел бы с ним связаться по телефону.

— Сейчас спрошу, подождите у телефона.

Тиба тихонько улыбался, слушая этот разговор, — он хорошо знал капитана Найто, адъютанта командующего. Заносчивый, высокомерный барчук, он никого не замечал из офицеров. Тиба подмывало подстроиться под голос дежурного по штабу и наговорить Найто грубостей.

В трубке послышался высокомерный голос капитана Найто:

— Скажите подполковнику Кувахара, чтоб ожидал. Господин командующий сам вызовет его. Скоро.

Тиба с нетерпением стал ждать этого разговора. Втайне он надеялся, что хоть что-нибудь узнает о судьбе пленных китайцев.

Наконец в трубке запел зуммер и послышался брюзжащий голос генерала Цуцуми:

— Подполковник Кувахара, что вы хотели сказать мне?

И знакомый Тиба льстиво-вкрадчивый голос начальника контрразведки:

— Господин командующий, разрешите доложить о завершении операции «Нэмуро».

— Докладывайте.

— Операция завершена в соответствии с планом. Баржа с остатками пленных затоплена в океане в двадцати милях восточнее Северного плато. Во время посадки на баржу часть пленных попыталась взбунтоваться. Попытка пресечена. В сопровождении и потоплении бунтовщиков участвовало в общей сложности восемь офицеров и девяносто вооруженных солдат. Со всех взята подписка о неразглашении тайны. На острове больше не осталось ни одного живого китайца.

— Что вы предполагаете о судьбе инженера Тиба?

— По предположению допрошенных пленных, он схвачен мятежниками и, вероятно, увезен на той барже.

— Жаль капитана… — Генерал помедлил. — Прошу вас заняться розысками шлюпки, оставшейся от советского парохода.

— Слушаюсь, господин командующий.

Разговор на этом закончился. Тиба пришлось ожидать очень долго нового разговора. Часы со светящимся циферблатом показывали уже начало третьего ночи, и Тиба собрался покинуть свой пост, как вдруг снова запел зуммер: дежурный по штабу базы звонил дежурному генеральской штаб-квартиры.

— О, Вада-сан, здравствуйте, — говорил словоохотливый подпоручик Мураками. — У вас там все спят?

— Да, все утихло.

— Тут маленькое происшествие у нас. Явился пьяный майор Кикути и говорит, что его кто-то ударил по голове, когда он шел из первого распадка от капитана Тадокоро.

— Теперь господин Кикути не майор, а капитан, — запомните это. Приказом господина командующего он снят с поста командира батальона и понижен в звании за то, что допустил бунт пленных китайцев. Он сильно пьян?

— Сильно. Он говорит, что ударил его какой-то солдат из охраны штаб-квартиры господина командующего.

— Это, наверное, ему по пьянке померещилось, — с раздражением проговорил подпоручик Вада, задетый поклепом на охрану штаб-квартиры. — Это лишне выпитое сакэ ударило ему в голову. Пошлите его спать, иначе я доложу господину командующему, и Кикути снова сядет в карцер.

На этом телефонные разговоры закончились и больше не возобновлялись до трех часов ночи, когда Тиба подал сигнал Кэ Сун-ю отключить провод.

Разведчики возвращались тем же путем, каким пробирались сюда. Начинал брезжить рассвет, когда они подошли к трем камням. Один из камней был отброшен, значит, Ли Фан-гу уже вернулся с разведки. Они осторожно пробрались в заросли бамбука в надежде найти здесь своего товарища, но он, видимо, уже ушел, так как трава по его следу уже покрылась предутренней росой.

Радостной была встреча разведчиков на базе у теплого ключа. Как ни крепко спал Ли Фан-гу на мягкой постели из травы, он сразу же вскочил, как только услышал голос Тиба и Кэ Сун-ю. Смертельно усталые» Тиба и Кэ Сун-ю в изнеможении опустились на камни. На дворе был уже день, припекало солнце, но в полумрачной пещере стояла прохлада. Разведчики промокли от пота и теперь наслаждались прохладой в пещере. Ли Фан-гу показал свои «трофеи».

— Записная книжка майора Кикути? — изумился Тиба. — Где же вы ее нашли?

Когда Ли Фан-гу рассказал о встрече с пьяным Кикути, Тиба вспомнил звонок подпоручика Мураками дежурному по штаб-квартире и долго хохотал.

— Удивительно же все случилось — смеялся Тиба. — Ему, несчастному, и пожаловаться не удалось. Вместо сочувствия его осмеяли да еще карцером пригрозили!

Тиба долго листал записную книжку.

— Вот послушайте план операции «Нэмуро», — сказал он и стал читать все, что записывал майор Кикути в кабинете подполковника Кувахара на секретном совещании. — А вот интересная приписка: «Командиру четвертой роты: вывести перед строем коммуниста Ли Фан-гу». В скобках: «Подполковник Кувахара лично срубит ему голову. Наказание за коммунистическую пропаганду среди пленных».

— Сабля оказалась тупой! — рассмеялся Ли Фан-гу. Потом угрожающе добавил: — Мы еще посмотрим, кто кому срубит голову!

— А вот еще одна интересная запись: «Среди офицеров все упорнее ходят слухи, что неизбежна война с русскими. Решил заниматься русским языком». Послушайте, что он переводит с японского на русский.

«Стой! Не беги!», «Слезай с коня!», «Брось оружие!», «Кто ты?», «Руки вверх, я обыщу тебя», «Чем ты занимаешься? Выскажи все прямо, а то тебя расстреляют», «Ты подвергнешься пытке», «Какие у тебя вещи с собой?», «Открой сумку…» и далее все в том же роде.

— Какой же он дурак, этот бывший майор Кикути! Ему мерещится легкая победа над русскими. А это самая сильная армия в мире. По сравнению с ней Квантунская армия — ничто!

— А как вы думаете, товарищ Тиба, выступят русские против Японии?

— Должны выступить. Без их участия пожар мировой войны не потушить. А человечество устало, людям нужен отдых…

— Дожить бы до этого дня, — мечтательно вздохнул Ли Фан-гу, — вернуться бы в освобожденный Китай! Я даже думать боюсь о таком счастье…

Тиба недолго отдыхал. Во второй половине дня он уже сидел на берегу пруда и писал воззвание к японским солдатам, разоблачал преступления японской военщины.

«Пусть помнят злодеи, глумившиеся над невинными жертвами,- писал Тиба,- мы знаем, чьи руки обагрены кровью пленных китайцев. Вот их имена: подполковник Кувахара, майор Кикути, капитан второго ранга Такахаси, генерал-майор Цуцуми, поручик Гото.

Помните всегда эти имена! Палачам не уйти от карающей руки народного правосудия. Священная месть настигнет их в любой точке земного шара!

Солдаты! Не связывайте свою судьбу с судьбой этих извергов! При первом же удобном случае поверните оружие против них!»

Кончив писать, Тиба пригласил к себе Фуная.

— У вас хороший почерк, — сказал он технику. — Берите уголь и начинайте переписывать этот текст на листах газеты. До вечера надо написать не меньше десяти экземпляров.

— Хай, с удовольствием! Мне уже надоело бездельничать, — словоохотливо ответил Фуная. — А потом разрешите мне пойти расклеить их в гарнизоне?

— Хорошо, я подумаю… — неопределенно ответил Тиба.

До вечера было написано пятнадцать экземпляров воззвания. Пять из них написал сам Тиба. Перед заходом солнца он, Ли Фан-гу и Кэ Сун-ю снова отправились на операцию. Фуная было отказано под предлогом его слабого здоровья.

— Вот отдохнете как следует, поправитесь, тогда и возьметесь за боевую работу, — утешил его Тиба. — Хватит трудов и на вашу долю.

Операция, как и прошлой ночью, прошла успешно. Ли Фан-гу удалось расклеить воззвания на складах интендантства, на стенах офицерских домов в поселке главной базы и даже на задней стене здания самого штаба.

Тиба удалось подслушать и узнать много новых данных, касающихся передислокации подразделений в связи с тем, что два батальона разместились теперь в укрепрайоне.

Следующие двое суток партизаны отдыхали. Тиба и Ли Фан-гу сходили в район складов и в одном из них обнаружили много оберточной бумаги. Это было счастье. На обратном пути друзья договорились проверить сегодня Фуная. Было решено послать его на ночь в секрет вместе с крупным и сильным китайцем Вэнь Тянем. Впереди «секрета», в нескольких шагах, Тиба, предложил на всякий случай выставить еще один «секрет» из двух человек. В любую минуту эти двое будут готовы перехватить Фуная, если тот вздумает бежать. Решено было также дать Фуная пистолет, заряженный холостыми патронами.

В одиннадцатом часу ночи Фуная и Вэнь Тянь отправились в секрет. Вэнь Тянь имел задание в средине дежурства обратиться к Фуная с просьбой, чтобы тот подежурил один, а Вэнь Тянь, дескать, вздремнет. Лежать друг от друга они должны не ближе метра.

Вэнь Тянь сделал все так, как ему наказывали. Положив голову на телефон и держась за ручку, он будто бы стал засыпать, а сам незаметно следил за Фуная. В темноте едва лишь вырисовывались их силуэты. Прошло около получаса, и китаец увидел, как Фуная заворочался. Вот он полуобернулся, как показалось Вэнь Тяню, к нему, и раздался негромкий, как хлопок в ладоши, выстрел. Вэнь Тянь протянул руку к Фуная, и в это время раздался второй выстрел.

— Что случилось? — спросил Вэнь Тянь. — В кого вы стреляете?

— Пробую пистолет, — в замешательстве ответил Фуная. Он был потрясен: почему двумя выстрелами почти в упор он не только не убил, а даже и не ранил китайца?

Ну и как, хорошо действует пистолет?

— Кажется, ничего…

— Однако стрелять не нужно, — мягко сказал Вэнь Тянь. Он вроде не понял, что Фуная стрелял в него. — Ведь мы в секрете и выстрелы могут услышать враги… Дайте-ка пистолет.

Фуная покорно подал пистолет, и Вэнь Тянь сунул его себе в карман. Спящим он больше уже не прикидывался.

По возвращении из секрета Вэнь Тянь подробно рассказал Ли Фан-гу обо всем, что случилось ночью.

— А может быть, он и вправду пистолет опробовал, как ты думаешь? — спросил Ли Фан-гу.

Вэнь Тянь почти не сомневался, что Фуная стрелял в него, но сейчас заколебался. Так ли оно было? Может быть, ему показалось? Оклеветать человека легко…

И Вэнь Тянь сказал:

— Кто его знает!..

Ли Фан-гу и Тиба тоже боялись ошибиться в выводах. Все сделали вид, что поверили Фуная. И решили уж ни в чем не доверять ему и через двое суток еще раз устроить проверку.

Проверка, однако, не состоялась. В следующую ночь во время подслушивания телефонных разговоров Тиба перехватил весть о том, что на острове Сивучьем пойманы русские с потопленного парохода, что они привезены на базу и помещены в здании офицерского собрания. Вся боевая группа восприняла эту весть как сигнал к немедленным действиям. Тут уж было не до Фуная. За ним установили строжайший негласный надзор, тем и ограничились. А потом произошли новые события, коренным образом изменявшие ход дела.

Грибанов вошел в кабинет подполковника Кувахара с видом непринужденным, даже беспечным. Кувахара сидел, откинувшись в кресле, и даже не пошевелился. Он только указал рукой на кресло, стоящее напротив у стола. На другое кресло он приказал сесть Хаттори.

— Переведите, — сказал он Хаттори, — что я пригласил его на дружескую беседу. Командование острова озабочено отправкой советских граждан в Токио для передачи советскому посольству и последующей отправки на родину. Но поскольку русские задержаны на японской территории, то командование вынуждено соблюсти некоторые неизбежные формальности, прежде чем отправить русских в Токио. От того, как охотно сами русские помогут командованию закончить эти формальности, зависит срок их возвращения на родину.

Выслушав довольно точный перевод Хаттори, Грибанов сказал:

— Я прошу господина японского офицера сказать, что требуется от нас, советских граждан, и в частности от меня.

— Передайте: от него требуется немногое. Первое — сообщить свою фамилию, имя и отчество, а также указать профессию, род занятий, местожительство и сообщить, какую роль он выполнял на судне.

— Чеботин, Иннокентий Петрович, — отвечал Грибанов, выслушав переводчика. — Профессия — моряк, шкипер катера, живу в Петропавловске-на-Камчатке. На пароходе был в качестве пассажира, возвращался из Владивостока, где был в командировке, — получал запасные части к катерам.

— Переведите господину Чеботину, — при этом Кувахара, как показалось Грибанову, сделал ударение на слове «Чеботину», — что я прошу его предъявить японскому командованию все документы, какие у него имеются.

Выслушав переводчика, Грибанов усмехнулся. Он сказал не без иронии:

— Когда человек тонет в море вместе с кораблем, он меньше всего заботится о чем бы то ни было, кроме собственной жизни. Все мои документы утонули вместе с личными вещами.

— Скажите господину Чеботину, что нам известно о том, что их пароход торпедирован в океане: об этом нам сообщили русские, которых мы спасли и уже отправили в Токио, в советское посольство. Не скажет ли господин Чеботин, было ли у него и его друзей оружие, когда они сошли на шлюпку во время гибели парохода, и куда девалось это оружие?

Грибанову стало радостно от этого вопроса: японцы разыскивали и не нашли шлюпку лейтенанта Суздальцева и приняли Грибанова и его друзей за военных моряков, обстрелявших подводную лодку.

— Скажите господину японскому офицеру, что в нашей шлюпке ни у кого оружия не было. По-видимому, господин офицер введен в заблуждение какими-то другими, неизвестными нам обстоятельствами насчет оружия в нашей шлюпке.

Подполковник Кувахара, выслушав Грибанова, стал хмурым прежде, чем переводчик перевел ему слова Грибанова, и тем выдал свое знание русского языка. Вообще эта комедия с переводчиком сильно забавляла Грибанова. Оба собеседника отлично владели японским и русским языками и оба искусно притворялись. И главное — оба знали об этом!

Кувахара было нелегко скрывать свое разочарование: он начинал понимать, что не эти русские обстреляли подводную лодку, а, значит, те, кто стрелял, скрылись.

Некоторое время подполковник сидел молча, что-то обдумывая, потом попросил, чтобы «господин Чеботин» рассказал все, что ему известно о китайцах, которые, по свидетельству русских, отправленных в Токио, были подобраны на море; что сообщили эти китайцы, сколько их было и кто были два японца, находившиеся вместе с китайцами.

Если бы подполковник Кувахара мог догадаться, что сейчас он попал впростак перед русским разведчиком, он бы никогда не простил себе этой оплошности. В самом деле, он открыл противнику то, о чем прежде тот лишь догадывался! Основываясь на ложном убеждении, что «господин Чеботин» верит в несуществующих русских, якобы уже отправленных в Токио, он прямо сказал об осведомленности японского командования относительно китайцев, подобранных советским пароходом. Далее он сообщил о том, чего не знал Грибанов, — о двух японцах, по-видимому присоединившихся к восставшим. Наконец он разъяснил то обстоятельство, что японское командование обеспокоено судьбой китайцев и двух японцев из соображений сохранения тайны укреплений. А все вместе взятое говорило о том, что японское командование больше всего интересуется вопросом: знают ли русские о существовании укреплений?

— Да, я знаю о том, что пароход подобрал большую группу китайцев, — сказал Грибанов переводчику. — Но сколько их было, откуда они взялись, мне ничего не известно. Кажется, были среди них и два японца, — соврал на всякий случай Грибанов, — но кто они и откуда, я также не знаю, потому что слышал о них на пароходе, но не видел их в лицо.

— По данным наших патрулей, — снова заговорил Кувахара, — а также по показаниям соотечественников господина Чеботина, их пароход потоплен американской подводной лодкой. Видел ли господин Чеботин эту подводную лодку? И сможет ли он подписать акт, составленный японскими властями? Это необходимо для того, чтобы предупредить возможное недоразумение в отношениях между Россией и Японией, так как американские разбойники совершили этот пиратский акт в наших территориальных водах. Чтобы предупредить нежелательный конфликт между нашими странами, мы должны действовать сообща. Поэтому я и прошу подписать акт о том, что советский пароход потоплен американской подводной лодкой.

«Ага, боишься!» — со злорадством подумал Грибанов. Выслушав очень длинный, но, как всегда, точный перевод, он склонил голову, развел руками, делая вид, что недоумевает.

— Я думаю, — сказал он Хаттори, — что господину японскому офицеру должно быть понятно, как трудно узнать темной ночью подводную лодку, которая к тому же находится на большом расстоянии. Разумеется, я не знаю, чья это была подводная лодка. По этой же причине я не могу подписать и акта. А вдруг это английская, а может быть и немецкая бродячая подводная лодка?

Подполковник Кувахара долго и внимательно смотрел на Грибанова. В темных проницательных глазах его советский разведчик видел скрытую и напряженную работу мысли и вместе с тем закипающую злость. Решительно положив руки на стол, он взял карандаш и быстро заговорил, постукивая карандашом по столу.

— Переведите господину Чеботину, что я недоволен ни одним из его ответов. Я прошу его подумать об этом. Объясните ему, что такие нелояльные ответы приведут только к тому, что он долго не сможет попасть на родину. Во всяком случае до тех пор, пока японское командование не получит достаточно четких и ясных ответов на поставленные мной вопросы. И напомните господину Чеботину, что он и его друзья задержаны на японской территории, а это значит, что японские власти имеют все права обращаться с ними не как со спасенными, а как со шпионами, проникшими с враждебными целями на территорию суверенного государства.

Когда Хаттори перевел это заявление Кувахара, тот встал и решительно стукнул по столу карандашом.

— Я больше не имею вопросов.

Грибанова увели, но не в здание офицерского собрания, а в жандармерию. Там его поместили в одиночном карцере и дверь закрыли на засов.

Следующим вызвали на допрос Воронкова. Журналист забеспокоился, не встретив Грибанова ни по пути, ни в кабинете подполковника Кувахара. Он начинал нервничать.

— Скажите, а куда делся наш товарищ Чеботин? — спросил он переводчика, когда его усадили против Кувахара.

— Это мне неизвестно, — сухо и лаконично ответил Хаттори.

Вопросы Воронкову задавались по сути те же, что и Грибанову, и ответы его были в основном такими же. Отличались они, может быть, лишь тем, что Воронков вел себя более беспокойно, чем Грибанов. А когда подполковник Кувахара пригрозил, что он будет квалифицировать русских как шпионов, «проникших с враждебными целями на территорию суверенного государства», Воронков не сдержался, с негодованием посмотрел на Кувахара и с горячностью сказал переводчику:

— Переведите этому господину: такого отношения лично я не ожидал. Что бы вы ни делали со мной, я никогда не подпишу акта о том, чего не видел и чего не знаю. Больше я ничего не имею прибавить.

Воронкова увели обратно в здание офицерского собрания, но поместили не в прежнюю комнату, а напротив, через коридорчик, в котором находились два жандарма.

Борилка, которого привели к подполковнику Кувахара после Воронкова, был немногословен и полностью безразличен ко всему, что происходило вокруг него. Боцман не скрывал ни фамилии своей, ни места работы, ни должности.

— Поскольку этот господин был боцманом погибшего парохода, он должен знать все подробности о китайцах, — говорил Кувахара переводчику. — Скажите ему: я прошу описать подробно, кто как выглядел и как выглядели японцы.

Выслушав перевод, Борилка в раздумье развел руками:

— Ну как я могу их описать? Оборванные, худые, еле держались на ногах. А японцы сытые, хорошо одетые. Вот и все.

Борилка отлично помнил, что ни одного японца среди китайцев не было, но, подумал он, тут, кажется, лучше сказать то, чего не было.

Кувахара, видимо, это почувствовал и предложил переводчику:

— Спросите: сколько было японцев?

— Чего не знаю, того не знаю, не считал.

— О каких он японцах говорит? — возмутился Кувахара.

— А о каких спрашивает господин офицер? — вопросом на вопрос ответил Борилка.

— Переведите: я накажу его, если он будет так мне отвечать.

— Воля ваша, — безразлично сказал Борилка переводчику, выслушав угрозу.

— Я еще раз спрашиваю: сколько было японцев и как они выглядели?

— Ну, сколько же можно отвечать! — с удивлением посмотрел Борилка на Хаттори. — Сколько было — не считал, как выглядели — хорошо.

— Сколько им на вид было лет?

— Всякие были, но в темноте нельзя определить. Были вроде пожилые и вроде молодые…

— Черт побери, да спросите его наконец, сколько их было?

— Не считал, понимаете русское слово, не считал.

Опасаясь, что эти шутки могут ему дорого обойтись, Борилка сказал переводчику:

— Так думаю: человек пять было, а может восемь.

— Спросите, почему же майор Грибанов говорил о двух японцах?

— Я не понимаю, о каком майоре Грибанове говорит господин офицер, — в недоумении поднял брови Борилка.

— Тот, кого я вызывал первым.

— Господин офицер имеет в виду шкипера Чеботина?

— Это в конце концов не имеет значения, пусть будет Чеботин. Он говорил о двух японцах-офицерах. Его слова подтвердил господин Сухоруков.

— Не знаю, может быть, офицеров и в самом деле было два, я на это не обратил внимания…

И проницательный Кувахара понял, что снова попал впросак.

— Спросите у этого дурака, — сказал он переводчику, — что он может сказать о подводной лодке, которая потопила их пароход?

Выслушав вопрос, Борилка снова развел руками:

— А что о ней сказать? Подводная лодка как подводная лодка. Ахнула нас — и пароход ко дну.

— Чья она? — тихо спросил подполковник.

— А черт ее батьку знает, — равнодушно ответил Борилка. — В темноте разве разглядишь?

Выслушав разъяснение Кувахара, что подводная лодка была американской и что это подтверждено русскими уже отправленными в советское посольство в Токио, Борилка безразлично сказал:

— Раз вам известно, что американская, стало быть американская. Я же не видал ее. Вам лучше знать.

Но подписать акт решительно отказался.

— Как же я могу? А вдруг она не американская? Мировой скандал!

— Объясните ему, — с мягкой улыбкой проговорил подполковник, — что десять русских уже подписали акт и благодаря этому уже отправлены в Токио и, может быть, уже на родину выехали.

— Ну что ж, — сказал Борилка, — значит, они видели. А я не видел. Да и то сказать: если десять человек подписали, удостоверили, зачем же мне подписывать человеку, который не видел лодку?

Борилку отправили в то помещение, куда отвели Воронкова.

— Не то дурак, не то хитрец, не поймешь, — отплевываясь, говорил Кувахара, когда за боцманом закрылась дверь.

И вот в кабинете Стульбицкий. Красновато-бурая жесткая бороденка его заметно вздрагивает, тонкие жилистые пальцы трясутся, и он все время прячет их. На выпуклом широком лбу — легкая испарина.

— Профессия? Ученый-географ. Да, из Москвы. Направлялся на Камчатку с заданием Академии наук. Ученые труды? Да, имею девять печатных работ. Две находятся в ведомствах. О чем? Могу охарактеризовать… Которые в ведомствах? Те являются государственной тайной. Нет, нет, о них я ничего вам не скажу, и не спрашивайте об этом, я дал подписку о неразглашении тайны.

Подполковник Кувахара понимающе улыбался: дескать, уважаю, тайна есть тайна, и я не намерен ее у вас выпытывать.

— Спросите этого господина, — обратился он к переводчику, — давно ли он знает майора Грибанова?

Стульбицкий заметно вздрогнул.

— Как, как вы сказали? Майора Грибанова? Что-то не припомню такой фамилии.

— Спросите, как фамилия этого высокого блондина, которого я вызывал первым?

Географ настороженно посмотрел на подполковника Кувахара, потом перевел взгляд на переводчика.

— А-а-э, гм, — промычал он. — Тот высокий? Знаете ли, я плохо с ним знаком… О, вспомнил, Чеботин! Так он, по крайней мере, представлялся, когда знакомились в шлюпке. Да, да, Чеботин. Нет, зачем же говорить неправду, — Чеботин.

— Спросите его, — с нескрываемым интересом попросил подполковник переводчика, — бывал ли он в Америке и говорит ли по-английски?

— Нет, в Америке не бывал, английского языка не знаю. Немецким владею свободно.

— Что он думает о том, кто потопил их пароход?

— Э-э, гм, — промычал Стульбицкий, прикоснувшись пальцами к бородке. — Было темно, знаете… В этих условиях невозможно было разглядеть… Я полагал, что это ваша подводная лодка. Но может быть я ошибаюсь?

— Объясните господину Стульбицкому, что японские вооруженные силы никогда бы не могли совершить такое злодеяние. Нами установлено, что это американская подводная лодка. Скажите ему, что этот факт нами установлен документально.

Стульбицкий с напряженным вниманием выслушал переводчика.

— В таком случае, я беру свои слова обратно, — сказал он, приложив руку к груди. — Да, это такое злодеяние, которое не вмещается в сознании цивилизованного человека. И что же, простите, она безнаказанно ушла?

— Да, она ушла в Тихий океан. Скажите ему, что я прошу его подписать акт о злодеянии американцев.

Подполковник Кувахара на этот раз не сказал, что акт уже подписан десятью мнимыми русскими.

— Видите ли, господин офицер, — начал Стульбицкий, — если бы я сам лично имел на руках достаточно убедительные доказательства этого, я бы охотно подписал, но я пока не вижу таких доказательств…

— Хорошо, передайте господину Стульбицкому, — сказал довольный Кувахара, — что эти доказательства будут ему представлены в ближайшие дни. И тогда, я надеюсь, он подпишет акт?

— Да, да, непременно, — с удовлетворением закивал головой Стульбицкий.

Затем начался разговор о китайцах и мнимых японцах, подобранных «Путятиным» незадолго до его гибели. Но Стульбицкий ничего не мог прибавить к тому, что уже сообщили Грибанов, Воронков и Борилка. Тем не менее подполковник Кувахара остался доволен разговором со Стульбицким. Он приказал поместить ученого-географа в ту же комнату, где все русские находились до этого. Но прежде оттуда увели на допрос Андронникову. При этом было сделано так, чтобы Андронникова не могла встретиться со Стульбицким.

Андронникова вошла в кабинет подполковника Кувахара гордой и независимой походкой. На ней была офицерская шинель внакидку, пышной копной вились русые шелковистые волосы, левая рука на перевязке. Рослая, стройная, полнощекая, со слегка похудевшим смугло-розовым лицом, она выглядела красавицей. Кувахара отметил это про себя и с удивлением подумал о том, почему не обратил внимания на эту красавицу в комнате дежурного жандарма. Сейчас он встал и вышел из-за стола навстречу.

— Переведите: мне приятно познакомиться с русской девушкой, офицером, отрекомендуйте меня и попросите, чтобы она тоже представилась.

Говоря все это переводчику, Кувахара, маленький, почти по плечо девушке, подошел к ней, галантно протянул руку и держал ее продолговатую изящную ладонь до тех пор, пока Хаттори переводил сказанное.

— Военврач капитан Андронникова, Надежда Ильинична, — холодно сказала девушка.

Не выпуская ее руки, подполковник подвел Андронникову к креслу и усадил: он старался казаться приятным.

— Переведите госпоже Андронниковой, что долг службы, понятный ей, как офицеру, вынуждает меня разговаривать с ней не о прелестных предметах, а о суровом военном деле. Я прошу поверить, что все мои вопросы продиктованы служебной необходимостью.

Как ни блистал подполковник Кувахара своими изящными выражениями и знаками сочувствия к Андронниковой по поводу лишений и испытаний, выпавших на ее долю, девушка продолжала оставаться строгой, равнодушной и немногословной. На все вопросы она отвечала коротко и сухо, на подполковника почти не смотрела.

Только после вопроса о том, оказывала ли она медицинскую помощь подобранным на море китайцам, Андронникова с негодованием заявила Хаттори:

— Переведите этому господину, что вопрос его не относится к теме нашего разговора и он не имеет права запрещать или разрешать мои действия как советского врача. Да, оказывала помощь и считаю, что в этом мой долг. Я прошу, чтобы он сказал мне, зачем меня пригласили сюда? Я плохо чувствую себя и требую, чтобы меня оставили в покое и быстрее отправили нас на родину.

На подполковника Кувахара эти слова подействовали отрезвляюще. Губы его нервно передернулись.

— Скажите ей, — обратился он подчеркнуто высокомерным тоном к переводчику, — что я не советую ей вести себя так. Я хочу напомнить ей, что нам еще неизвестно, как они попали на территорию Японского государства. Не исключена возможность, что они оказались на нашей территории как советские шпионы. Мы сумеем это выяснить, и тогда пусть они пеняют на себя.

Однако и эти слова не возымели действия на Андронникову. О подводной лодке, потопившей пароход, она не стала и слушать.

— Если неизвестно нам, чья это подводная лодка, — резко сказала она, — то тем более ничего не должны знать о ней вы. Все ваши доказательства — чепуха! Если говорить о моем личном мнении, то вот оно: ваша подводная лодка потопила советский пароход! У вас есть еще вопросы?

— Увести! — взревел Кувахара.

Андронникову увели в ту же комнату, в которой поместили Воронкова и Борилку. Подпоручик Хаттори был отправлен подслушивать разговор троих русских.

Поздно вечером Кувахара снова вызвал к себе Грибанова. Переступив порог, тот сразу понял: разговор будет «откровенный» — в кабинете не было переводчика, а рядом с единственным креслом стоят по команде «смирно» два жандарма с винтовками. На стуле у стены выразительный моток веревки.

— Садитесь, господин Грибанов, — сказал Кувахара по-японски и указал на кресло. — Давайте прекратим игру втемную.

Грибанов продолжал стоять, непонимающе посматривая на японца.

— Вы еще считаете себя Чеботиным? — с усмешкой спросил Кувахара. — Напрасно, друг мой. Вас выдали ваши товарищи.

Он перелистал в папке бумаги и, показывая пальцем в одну из них, сказал, подняв глаза на Грибанова:

— Вот заявление ученого-географа Стульбицкого. Надеюсь, вам знакома эта фамилия? Уточню: это давнишний наш агент. Да, да, не удивляйтесь, вы ведь неплохой разведчик и знаете, как это бывает. Стульбицкий прямо пишет, что вы недавно сменили свою фамилию.

Грибанов продолжал стоять молча, ни единым движением не выдавая, что слова Кувахара что-нибудь значат для него.

— Ах, вам недостаточно этих доказательств? В таком случае, прошу взглянуть вот на это. — Кувахара подал Грибанову две фотографические карточки. На одной, старой, Грибанов был в форме капитана, на другой, свежей, был нынешний Грибанов. Существенной разницы, разумеется, не было.

— Бросайте вашу игру, — скривился подполковник Кувахара, продолжая говорить по-японски. — Мы с вами ведь уже встречались. Помните?

— Помню, — спокойно подтвердил по-русски майор Грибанов. При этом он сел в кресло и тяжело вздохнул.

— Помню, вы тогда были подпоручиком. — И другим тоном: — А здорово наши поколотили тогда ваших! Как вы находите?

— Да как вам сказать, — по-русски начал подполковник Кувахара, — это было недоразумение.

— Ну, не скажите! — подхватил Грибанов по-японски. — А Халхин-Гол? Почти вся ваша шестая армия была уничтожена! Впрочем, с вашей точки зрения, может быть, и разгром фашистской Германии недоразумение. Не то слово, господин подполковник. Вы ведь тоже неплохой разведчик и умеете смотреть фактам в лицо.

— Не будем обсуждать этих вопросов, — живо проговорил Кувахара по-японски. Он говорил по-японски, а Грибанов — по-русски. Так они и продолжали, каждый на своем языке. — Оставим этот разговор. Скажите, вы давно из Владивостока?

— Не очень. А почему вас это интересует?

— Вас переводили на Камчатку? — не отвечая на вопрос, опросил опять Кувахара.

— Этого я вам не скажу.

— Хорошо. А как там у вас, прибывают уже войска с запада к границам Маньчжоу-го?

— Этого тоже не скажу. Не будем тратить времени на пустые разговоры.

— Право, вы напрасно скрываете, майор. Нам известно… Вы не выдадите ни военной, ни государственной тайны, если скажете свое личное мнение: будут выступать советские войска против нас или нет?

— У меня на этот счет нет личного мнения. Будет отдан приказ — войска выступят, не будет — не выступят.

— Силы у вас большие.

— Да, не в пример вашим.

— Господин Грибанов, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. — Кувахара меланхолично откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. — Вы в моих руках. Я волен делать с вами все, что мне захочется: пытать, казнить или сделать богатым и счастливым человеком. Я предлагаю вам перейти в нашу разведку на самых выгодных условиях, то есть на таких, какие вы назовете сами. И мы отправим вас всех пятерых на родину. Хоть завтра, если сегодня вы дадите согласие.

— Я знаю вас, как…

— Прошу прошения, я не все сказал, — поднял ладонь Кувахара. — Но прежде вы должны нам помочь кое в чем. Во-первых, сказать правду, что вы знаете о китайцах и японцах, подобранных на море вашим пароходом, — вы ведь наверняка разговаривали с ними; во-вторых, что они рассказывали вам о пребывании в японском плену; в-третьих, кто были те двое японцев, была ли у них карта острова, добровольно ли они ушли с китайцами или их увезли насильно; в-четвертых, подписать акт о потоплении вашего парохода американской подводной лодкой. В конце концов я не требую, чтобы вы сию минуту высказали свое отношение к моему предложению, я могу дать вам трое суток на размышление.

Подполковник Кувахара умолк и беззаботно побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Грибанов тоже молчал.

— Есть и другой путь, — вкрадчиво, с улыбкой заговорил Кувахара. — Это одиночный карцер, кандалы, десять или пятнадцать дней пыток и вырывание языка, выкалывание глаз и — четвертование. Примерно то же будет и с вашими товарищами. Подумайте. А для содействия вашим раздумьям я прикажу, чтобы уже сейчас вас посадили в одиночный карцер и заковали в кандалы. Все эти три дня вы будете сидеть на соленой пище и соленой воде.

Грибанов поднял голову.

— Вы кончили, господин Кувахара?

— Вы можете сказать только одно слово: «согласен», другого я не разрешу вам говорить.

— Но…

Кувахара проворно схватил со стола пистолет и направил на Грибанова. Жандармы вскинули винтовки.

— Связать на моих глазах — и в карцер! — приказал Кувахара. — В пути оружие держать наготове. Это опаснейший преступник!

Грибанова связали: локти свели за спиной и туго их стянули. Конец веревки от локтей тянулся к шее и охватывал ее петлей, другой конец — к ногам. Этим концом были подвязаны сухожилия выше колен так, что можно было лишь едва-едва передвигать ноги.

В таком положении Грибанова увели, после чего подполковник Кувахара поднялся с кресла и стал ходить по кабинету, разминая ноги. Он только теперь почувствовал, как чертовски устал за этот день. Ни одно из мероприятий, намеченных командующим, не удалось осуществить. Единственная надежда оставалась на ученого географа. «Он, кажется, немного дурак, как и всякий ученый, и к тому же трус, — размышлял Кувахара. Нужно Попробовать подкупить его хорошим отношением А если будет упорствовать — припугнуть. Слегка. И сделать агентом, а потом отправить в Токио для передачи советскому посольству».

Что касается Воронцова, Борилки и Андронниковой, то Кувахара решил не вызывать их дня два и держать на соленой воде. А там видно будет.

Мысли его прервал выстрел, донесшийся с плаца, потом еще выстрел и еще. Крики. Кувахара бросило в жар от страшной догадки, и он опрометью метнулся в коридор, на бегу выхватывая пистолет из кобуры. За ним — дежурный по штабу. На плацу темно и тихо. Из дверей жандармерии выскочил дежурный.

— Что случилось? — крикнул Кувахара, бегом направляясь к жандарму, и споткнулся о что-то мягкое, выхватив карманный фонарик, осветил и отшатнулся: на песке лежал жандарм с раскроенным черепом. Винтовки возле него не было. Кувахара обвел фонариком вокруг, и у него мурашки побежали по спине: он увидел второго жандарма, лежащего вниз лицом с вытянутыми вперед руками, намертво зажавшими винтовку. Это были те самые жандармы, которые уводили Грибанова. В бешеной ярости Кувахара наскочил на дежурного и, рыча, скрежеща зубами, стал бить его кулаком по лицу Потом заорал:

— Кемпейтай! Тревога!

Грибанов смутно помнил, как все произошло, Окончательное решение бежать сложилось у него еще в кабинете Кувахара, когда тот предложил ему работать в японской разведке и нарисовал перспективу на случай отказа. Когда и как бежать, он еще не представлял себе, но решение это захватило его. И вот под черным дулом пистолета жандармы вяжут его…

Японский прием связывать человека Грибанов знал хорошо и делал все чтобы концы веревок имели хоть небольшой запас слабины. С этой целью он не дал свести близко локти за спиной, заявив, что из-за перенесенного ревматизма суставов локти не загибаются далеко назад. И сколько ни пытались жандармы загнуть их сильнее, они ничего не могли сделать против богатырской силы Грибанова: руки и плечи у него стали словно каменными.

В таком положении его и вывели из штаба. В темноте Грибанов свел локти за спиной и почувствовал, что веревка сползает. Когда вышли на плац, он, как бы споткнувшись, упал. Жандармы бросились поднимать его, так как со связанными руками и ногами он не мог бы встать. Тут он вскочил и наотмашь нанес освободившимися руками два удара по головам жандармов. Один сразу же упал, а другой хоть и зашатался, но устоял. Разведчик выхватил у него винтовку и сильным ударом приклада скосил его. Второй жандарм в это время приподнялся и дважды выстрелил в сторону Грибанова, но, видимо, руки у него тряслись и он промахнулся. Грибанов в упор пристрелил его, потом ножевым штыком перерезал веревки на ногах и шее и кинулся бежать.

Куда бежать, Грибанов не сразу сообразил. Сначала он бросился на пустырь между штабом и жандармерией к подножию вулкана Туманов, но сейчас же вспомнил, что утром видел там обрыв, и, обогнув по пустырю здание жандармерии, бросился по кустам и камням к складам, за которыми начиналась низина, ведущая в долину Туманов. В темноте он бежал с выставленной вперед винтовкой, готовый сразить штыком любого, кто попытается остановить его. Но его никто не останавливал и даже не окликнул ни в пролете, между двумя складами, ни у дороги, на которую он неожиданно выбежал.

Не раздумывая, он помчался по дороге, высматривая на бегу подходящий лесок, куда бы можно было свернуть. Вскоре он очутился в поселке интендантства. Шум грузовой машины, донесшийся справа, заставил его на минуту остановиться. Машина выезжала со двора интендантства на дорогу. Выбравшись на насыпь, машина повернула в сторону долины Туманов. Пока грузовик, громко фырча, набирал скорость, Грибанов нагнал его, увидел, что в кузове никого нет, и ловко вскарабкался в него. Там были ящики, по-видимому со снарядами. Грибанов лег плашмя на ящики и так застыл.

Тут он смог немного отдышаться и осмыслить все, что произошло. Пот градом катил с него, щипал глаза, стекал с губ в рот. Дважды он вытирал лицо рукавом, а пот лил и лил. Грибанов с удовольствием подставил лицо под встречный ветер. Ветер охладил его. По хорошему шоссе машина мчалась на большой скорости, унося его прочь от страшного места.

Напряженно всматриваясь в темноту долины, разведчик старался определить, что за местность окружает его. Он понял, что дорога тянется по северной стороне долины, что внизу бежит какая-то речка и что за ней начинаются горы и леса. Напрягая память, Грибанов старался воспроизвести перед глазами карту острова Минами. Сопоставлял ориентиры. «База, северная оконечность — плато, долина, долина… Да ведь это долина Туманов! А слева — вулкан Туманов. Долина перерезает весь остров. Ее длина — десять-двенадцать километров. К югу от нее основной массив острова, он горист и не приспособлен для жилья. Туда, туда нужно!»

Когда, по его соображению, машина пробежала пять или шесть километров, Грибанов стал готовиться к прыжку. «И сразу вправо, в долину Туманов через речку».

Вот справа показался пологий уклон, ведущий к речке. Кажется, по нему темнеют заросли. Грибанов закинул ремень винтовки за плечо и стал подаваться к заднему борту грузовика. Со всеми предосторожностями бесшумно свесил ноги, нащупал убегающую землю и — будь что будет! — оторвался. Ударился, упал, покатился, но, кажется, без повреждений. Встал, отряхнулся. Машина была уже далеко. С минуту вслушивался в звуки ночи. Внизу шумела на перекатах речка, на дороге замирал шум грузовика. Больше никаких звуков. И темнота. Ни единого огонька кругом, никаких признаков, что здесь могут быть люди.

Грибанов спустился в кювет и стал протискиваться через заросли бамбука. Он спешил. Кончились заросли, и вот речка — шумливая, со звенящим потоком. Грибанов прилег на галечник и с жадностью напился, потом пригоршнями холодной воды ополоснул голову и шею и смело побрел по воде, мягко ступая по камням ногами, обмотанными парусиной.

За речкой снова заросли. Здесь больше лопухов, колючих кустарников, шиповника. А дальше уже настоящий лес. Грибанов шел напрямик, стараясь придерживаться одного направления — южного. Часто останавливался, вслушивался в звуки ночного леса и снова шел. Шел долго, потерял счет времени, смертельно устал. Взбираясь по какому-то распадку вверх, неожиданно уперся в какое-то сооружение и в испуге остановился, стал слушать. Кругом все так же тихо. Только по верхушкам деревьев нет-нет да пробежит ветерок, да еле слышно где-то перезванивает ручеек. Грибанов стал ощупывать непонятное сооружение. Брезент. Веревка. Под ними что-то твердое. Ящики. Прощупал донизу — настил, под ним — пустота, между толстыми бревнами проросла трава. Осторожно обошел вокруг сооружения и только тогда понял, что наткнулся на резервный неохраняемый склад, о каких он знал по данным разведки. Такие склады были лишь там, где не было гражданского населения. На некоторых островах таких складов были сотни.

Приподняв полог брезента, Грибанов ощупал ящик, потом снял штык с винтовки и просунул лезвие в щель между досками. Штык уперся во что-то металлическое: банки. Отодрал штыком одну из дощечек у торца ящика, засунул туда руку. Банка не пролезала. Пришлось оторвать вторую дощечку. Вытащив банку, покачал — булькает. Проколол штыком, поднес ко рту — мандариновый компот. Грибанов шире располосовал жесть и с жадностью выпил содержимое. Потом стал доставать вкусные мандариновые дольки. Покончив с компотом, Грибанов сунул банку обратно в ящик и долго стоял и слушал. Наверно, скоро уже рассвет. Мысль работала вяло, полусонно. Вспомнил пустоту под досками между бревен. А не устроить ли там временное убежище? Так и решил.

Оставив винтовку, начал одну за другой вынимать банки и рассовывать их по карманам и за пазуху. Потом заделал ящик, опустил полог, натянул его, как было прежде, обошел склад, нащупал лазейку под досками, и, забравшись туда, забаррикадировал лаз корягой. Помятую траву позади себя расчесал, чтобы она снова поднялась. Под досками было хоть и низко, но просторно, и, он, с удовольствием растянувшись, тотчас уснул.

Сколько спал — сутки или несколько часов, — он не знал. Только когда проснулся, то увидел, что его по-прежнему окружает темнота. Открыв глаза, он даже не пошевелился, долго прислушивался. Кругом, как и прежде, было тихо, но спать больше не хотелось. Помня о том, что японцы могли за это время выставить повсюду секреты и что один из них мог быть где-нибудь рядом, Грибанов решил не шевелиться. Он готов был лежать так хоть целую вечность, лишь бы не подвергнуться риску быть обнаруженным. Как ни тяжело было лежать без движений, но разве можно сравнить это с теми пытками, которые обещал ему Кувахара?

И он лежал. Наступило утро. У входа под доски стал пробиваться свет. Грибанов не двигался. Во рту давно пересохло, но Грибанов не прикасался к банкам с компотом. Он слушал, стараясь не пропустить ни единого шороха. Пришла еще одна ночь. Неотразимым был соблазн — открыть банку. Железной волей опытного разведчика он удерживал руки от опасных движений. Лишь с наступлением следующего утра, не услышав ничего подозрительного, Грибанов приподнялся на локоть, проткнул штыком банку и с жадностью выпил компот. Спустя немного он осушил вторую, а потом и третью банку. Лежать стало легче.

Он уже стал дремать, как вдруг услышал треск веток в той стороне, откуда пришел. Потом послышался топот ног. Ему показалось, что идет, по меньшей мере, человек двадцать. Треск и топот приближались. Грибанов замер.

— Вот, господин ефрейтор, еще один склад, — послышался молодой голос, говоривший, по-японски.

— Осмотреть!

Вокруг затопали. Чьи-то ноги в обмотках и ботинках показались против лаза возле коряги, потом на мгновение появилась нагнувшаяся голова. Но японец лишь мельком заглянул под доски через корягу и сейчас же отошел.

— Все в порядке, господин ефрейтор! — доложил тот же молодой голос.

— Хорошо, — сказал другой голос. — Пойдем кверху по этому оврагу, а на обратном пути разделимся и прочешем склоны оврага.

Шаги стали удаляться. У Грибанова было такое чувство, будто он снова побывал в руках японцев, сердце закаменело, в голове стучала одна мысль: не даться живым! Но в глубине сознания уже теплилась надежда, что теперь его уже не найдут. Главное — он убедился, что рядом нет секретов, что солдаты ушли и едва ли снова вернутся к этому складу.

Немного подкрепившись компотом, Грибанов опять лежал неподвижно. Прошло с час времени, и в лесу снова послышались голоса и треск сучьев. Японцы возвращались обратно. К складу они больше не подошли. Шаги и голоса стали удаляться и скоро затерялись в лесу.

Один за другим сменялись планы. Выйти и двинуться по оврагу, в который только что поднимались японцы? А вдруг они оставили там секрет? Нет, нужно прежде осмотреться, вылезти хотя бы на одну минуту. А вдруг подойдет новая группа солдат и он не успеет замаскироваться? По-видимому, на острове ведется сплошное прочесывание леса.

И он лежал еще сутки — ночь и день. Незадолго до наступления темноты вылез. Все тело ныло. Разминая ноги, руки, спину, обошел вокруг склада. Постояв, решил пройтись по оврагу. Но с полпути вернулся, как бы не напороться на секрет! Пошел вниз по оврагу. Шел так, как может ходить только кошка, — ни малейшего шороха! Его окружал густой высокий ельник, перемешанный с березой, высокими тополями и рябиной. Выбрав одну из самых высоких елей, взобрался на макушку.

Так вот где он находится! Долина Туманов была километрах в пяти и гораздо ниже того места, где он находился. Отсюда долина просматривалась и к Охотскому морю, почти до главной базы, откуда он бежал, и к Тихому океану, бескрайный простор которого синел за лесами. Хорошо видны были речка и дорога на той стороне долины. К югу ничего не видно, кроме вершины какого-то вулкана, — видна была лишь темно-сиреневая макушка. Видимо, он был действующим: над ним курился легкий дымок.

Грибанов долго не слезал с ели, обдумывая, куда теперь идти. Ясно, что подальше в горы, но куда именно? А не пойти ли на вулкан? Поскольку он действующий, наверняка там нет жилья. Это выгодно и в том отношении, что с высоты вулкана можно будет хорошо просматривать окружающую местность. Но когда идти? Ночью трудно, можно заблудиться, потерять ориентир и наскочить на секрет. Днем? Да, он пойдет завтра днем.

На рассвете он собрался в путь. Всюду, куда только можно было положить, насовал банки с мандариновым компотом. Шел с особенными предосторожностями, винтовка на изготовку. Оставшиеся в магазине четыре патрона он готов был расходовать самым рациональным образом. Последний патрон для себя.

По правому гребню оврага он вышел на небольшое плато. Теперь ему хорошо было видно все к северу и югу, вплоть до того вулкана, макушку которого он заметил с ели. Между плато и вулканом лежала лесистая впадина, а за ней, километрах в трех, начинался большой распадок, врезавшийся непосредственно в северный склон вулкана. Никаких признаков жилья, дорог, троп не было видно на всем этом пространстве. Грибанов решил выйти к вулкану через тот распадок.

Спуски сменялись подъемами, за перевалами следовали овраги, лес и кустарники сменялись каменными осыпями или густыми зарослями курильского бамбука, похожего на камыш. Грибанов не спешил. Прежде чем идти по открытому месту, он долго и внимательно осматривал его, выбирая укрытые участки. К середине дня он подошел к ключу и с изумлением обнаружил, что вода в нем теплая и пахнет сероводородом. Посидев возле воды на камнях и перемотав онучи, двинулся вверх по ключу, уверенный, что исток его находится у подножия вулкана. На пути ему стали встречаться каменные глыбы, под каждой из которых можно было бы сделать отличное убежище. Подумав, он остановился возле одной из них, С одной стороны, с юга, под глыбой была плоская, но довольно глубокая пустота, видимо ее вымыло сильным дождевым потоком. Если нагрести снаружи и изнутри вал из щебня и гальки, то вход будет закупорен и может получиться так, что никому в голову не придет, что под этой глыбой есть пустота.

Грибанов решил не идти дальше, а оборудовать себе жилье именно здесь. До склада не больше двух часов ходьбы, время от времени его можно навещать. А там, может быть, удастся обнаружить склады и с другими продуктами.

Отдохнув, он сложил консервы в убежище и принялся сгребать гальку к входу. Скоро почти весь вход был завален, оставалась лишь небольшая лазейка. Сверху он накидал крупных камней, чтобы придать естественный вид насыпи. Потом залез туда, заделал вход изнутри и впервые по-настоящему почувствовал себя в безопасности. Он решил пока вдоволь отоспаться.

Читатель, вероятно, уже догадывается, что Грибанов в своем стремлении найти убежище на склонах действующего вулкана оказался в том же распадке, в который это же стремление привело Тиба и его товарищей. Это не случайность. Как Тиба со своей группой, так и Грибанов исходили из простого: возле действующего вулкана никакого жилья не может быть. Вместе с тем он господствует над обширным горным районом, на его склонах ничего не растет, следовательно, если там появятся японские солдаты, их можно увидеть еще на далеком расстоянии и своевременно скрыться.

За пять суток, истекших с момента побега Грибанова. Тиба и его товарищи многое претерпели. Случилось так, что в ночь побега Грибанова Ли Фан-гу находился в поселке, расклеивал листовки, а Тиба и Кэ Сун-ю дежурили на проводе в Генеральском распадке. Они так уже обвыклись здесь, так применились к режиму жизни штаб-квартиры и порядку охраны, что приходили туда почти засветло и действовали смело и наверняка. Тиба с напряжением вслушивался в разговоры: он следил за судьбой пятерых русских и особенно беспокоился за безвестного Чеботина, в котором, как сообщал вечером Кувахара командующему, опознан крупный советский разведчик майор Грибанов. И вот еще один звонок Кувахара: сбежал майор Грибанов! Начинаются поиски, приказано сделать оцепление, чтобы отрезать путь беглецу в горы, на юг.

Тиба немедленно сделал три сильных рывка за шнур — сигнал для Кэ Сун-ю, означающий самую большую опасность. Через минуту юноша уже был рядом со скаткой шнура. Они не стали обходить распадок с севера, а бросились правее, прямо вниз, к дороге. Скоро достигли ее, перескочили и почти кубарем скатились по крутому спуску и кинулись в реку. Глубина была по грудь. Тиба бросил телефонный аппарат вместе со шнуром. На том берегу остановились, прислушались. По дороге, со стороны базы, пробежал грузовик (который увозил Грибанова). Он еще не скрылся за поворотом, а друзья уже бежали по зарослям кустарника к лесу, на юг.

Трудный был этот переход по неизведанному маршруту. Только на плато, за которым начинается впадина, подступающая с севера к вулкану, они решили отдохнуть. Пот градом катился с них.

— Кажется, ушли, — проговорил Тиба, едва переводя дух.

Отдыхали не больше четверти часа. Отсюда их путь был легче, — вулкан, конус которого ясно вырисовывался на фоне звездного неба, служил им отличным ориентиром. Через час они уже были у секрета.

— Товарищ Ли не возвращался? — был первый вопрос Тиба к часовым.

— Нет.

— Снимайтесь, товарищи, будем уходить.

Через полчаса группа Тиба покинула убежище. Предварительно были заметены все следы в пещерах: все засыпано землей и щебнем, в том числе часть продуктов, два телефонных аппарата, несколько комплектов одежды, которых не могли унести.

Утро застало их неподалеку от кратера вулкана. Здесь было много вулканических «бомб» — круглых каменных глыб по нескольку метров в диаметре. Среди них и расположились повстанцы. С утра туман затянул горы и долины острова. Но в высоту он едва достигал половины конуса вулкана. Живописное это было зрелище! Кругом безбрежное море волнистого сизовато-белого месива, лишь вершины трех южных вулканов да на севере вулкана Туманов возвышались среди текучих барашков призрачного моря. А над головой. — режущая глаз небесная синь и ослепительно яркое солнце, только что поднявшееся над туманом.

Все были обеспокоены судьбой Ли Фан-гу, который с вечера ушел расклеивать очередную партию листовок. Тревожила повстанцев и судьба неизвестного Грибанова. Разместившись под вулканическими «бомбами», повстанцы с тоской смотрели на море тумана, скрывшее остров. Где-то под этим огромным непроглядным покрывалом свершалось то, что вызывало у всех боль в сердце, — ловили, а может быть и поймали Ли Фан-гу и русского майора Грибанова…

К полудню туман разошелся и перед повстанцами открылась необозримая даль острова с хаосом гор, долин, лесов, отрогов, ущелий. К востоку открывался вид Тихого океана, к западу, за ломаной линией хребта, лежала необъятная пепельно-светлая спокойная гладь Охотского моря. Зачарованные зрелищем, повстанцы, однако, не забывали о бдительности. До боли в глазах всматривались они в даль распадка, лежащего к северу от вулкана и покинутого ими ночью. Оттуда могла в любую минуту нагрянуть опасность.

И вот Кэ Сун-ю, самый острый на глаз, взволнованно крикнул:

— Идут! Вот, под первой глыбой…

Все уставились туда и скоро разглядели движущуюся там фигуру человека. Он шел медленно, обходя каменные глыбы, то теряясь между ними, то появляясь снова.

— Ли Фан-гу?

Да, это был Ли Фан-гу, неистребимый и несгибаемый Ли Фан-гу, выкованный, и закаленный в горниле народной революции Китая. Видно было, что шел он не торопясь, иногда останавливался, садился.

— Товарищ Кэ, — обратился Тиба к юноше, — быстро отправляйтесь встретить товарища Ли на базе и проведите его сюда.

Кэ Сун-ю бегом кинулся вниз по склону вулкана. Ли Фан-гу лишь на немного, минут на десять, раньше пришел на базу. Он сразу скрылся в убежище и долго не появлялся оттуда. А когда вышел, то туда уже подбегал Кэ Сун-ю. Они постояли минут пять, потом двинулись на вулкан. Долго они взбирались к товарищам. Сверху было видно, что Ли Фан-гу держался за плечо Кэ Сун-ю, Они часто останавливались.

— По-видимому, ранен, — с тревогой проговорил Тиба, напряженно следя за китайцами. — Товарищи Вэнь Тянь и Гао Цзинь, отправляйтесь на помощь.

И вот Ли Фан-гу привели к вершине. Уже издали все заметили, что лицо его бледно, а на брюках и обуви — кровь. Все бросились навстречу и донесли Ли Фан-гу на руках.

— Куда ранены, товарищ Ли? — с беспокойством спрашивал Тиба.

— Кажется, в тазовую кость, вот здесь, — указал он рукой на правый бок, ниже поясницы.

— И вы шли?

— Не оставаться же на растерзание…

— Перевязали рану?

— Заткнул кусками от нательной рубахи, чтобы кровь не выходила.

Его раздели донага. Пуля прошла навылет сквозь мышцы в верхней части правого бедра, по-видимому она задела край тазовой кости против поясницы. Вся нога до самой стопы стала буро-красной от запекшейся крови. В темно-коричневых отверстиях у входа и на выходе пули торчали окровавленные тряпки. Порвали на ленты простыню из запасов, взятых в резервном складе, и Тиба перевязал рану товарища.

— Если до ночи не появятся солдаты, устроим вам ванну в теплом пруду. А сейчас поешьте — и спать. Кстати, как у вас получилось?

— Я только расклеил листовки у казармы и подходил к плацу, — стал рассказывать Ли Фан-гу, — когда там произошла стрельба и началась суматоха. Бежать в этих условиях было опасно. Я стал ждать, что будет дальше. Стою возле темного угла, жду. Мимо пробежал взвод солдат.

Побег Грибанова привел подполковника Кувахара в жестокое смятение. За долгие годы палаческой практики Кувахара еще никогда не терпел такого поражения, если не считать бунта военнопленных и его последствий. Но именно потому, что эти события последовали одно за другим в течение короткого времени, он готов был впасть в мистику: начал верить в сны и приметы. Наблюдавшие за ним тогда отмечали, что он даже утратил бравый вид самурая. Взгляд его стал бессмысленным, блуждающим.

Может быть, немалую роль в этом сыграло и то, что при первом же объяснении с глазу на глаз с командующим последний заявил в очень грубой форме, что потребует отзыва Кувахара с Тисима-Ретто, если Грибанов не будет пойман в самые ближайшие дни. При этом командующий напомнил Кувахара и о бунте военнопленных, и о неудачной, операции потопления советского парохода, и о листовках, все чаще появлявшихся в гарнизоне. Всей кожей почувствовал Кувахара: его карьере угрожает серьезная опасность.

Для поисков Грибанова командующий выделил целый батальон. На робкую просьбу утратившего спесь Кувахара — поднять весь гарнизон для сплошного прочесывания острова от севера до юга — генерал категорически заявил:

— Ни одного солдата больше! При нынешней обстановке, когда русские стягивают свои войска к границам Маньчжоу-го, а пятый Тихоокеанский флот американцев совершает подозрительные демонстрации к востоку от острова, расточительно посылать даже батальон против одного человека. Только учитывая особую опасность сбежавшего, я могу позволить такую сильную меру, как выделение целого батальона против одного.

Командующий не сказал, но Кувахара внутренним чутьем угадывал, что, сбежав в такой сложный момент, Грибанов связал их по рукам и ногам. Были все основания опасаться, что русские вступят в войну на стороне своих союзников — американцев и англичан. Это значит, что сынам Ямато трудно будет устоять. И тогда уцелевший Грибанов станет еще более опасным для них.

Подполковник Кувахара сам руководил поисками. Выставив в ту же ночь патрули и секреты по ту сторону долины Туманов поперек всего острова — от восточного до западного берега, он с двумя ротами батальона приступил к сплошному прочесыванию всей северной части острова — от мыса Вакамура до цепи патрулей и секретов к югу от долины Туманов. В течение недели солдаты, двигаясь повзводно сплошными цепями, осматривали каждый, кустик, каждый овраг, каждую трещину в скалах. На ночь всюду выставлялись секреты. Во главе одной из рот шел сам подполковник Кувахара. К концу недели цепи продвинулись на пять километров южнее главной линии секретов за долиной, Туманов.

Люди невероятно устали и уже не так были внимательны. Может быть этим и объясняется то, что одна из групп, наткнувшаяся на склад консервов, под которым укрывался Грибанов, не обнаружила его там.

В субботу вечером 4 августа адъютант передал Кувахара приказание командующего прибыть на доклад. Генерал был темнее тучи. Выслушав на редкость многословный доклад Кувахара, он долго молчал, разглядывая тот район на карте острова, где производилось столь тщательное прочесывание.

— По-видимому, он успел бежать на юг. — Генерал сделал широкий охватывающий взмах карандашом над огромным массивом острова, лежащим к югу от долины Туманов.

Потом он достал из стола бумагу и молча подал ее Кувахара. Это был ультиматум Союзного командования антигитлеровской коалиции от 26 июля 1945 года с требованием о капитуляции Японии, к которому присоединился и Советский Союз. Кувахара почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.

— Что вы предлагаете теперь? — спросил командующий, глядя в упор на подполковника, когда тот вернул бумагу.

Вопрос был поистине нелегким. В самом деле, до сих пор была обыскана лишь четвертая часть острова, менее пересеченная, лучше освоенная, с дорогами и открытыми местами. К югу лежала огромная территория: там хребты с массой отрогов, ущелья и дремучие заросли лесов и курильского бамбука, вулканы. И вся эта территория была дика и почти совсем безлюдна, если не считать редких и малочисленных застав по неприступным берегам. Там имелись вообще непроходимые места: высокие хребты с осыпями, ущелья с крутыми обрывами.

Нужно сказать, что подполковник Кувахара не только отличался большой находчивостью, но и не имел привычки бросать слова на ветер. Каждое его предложение всегда было конкретно и обоснованно.

— Господин командующий, я прошу вашего позволения выделить в мое распоряжение солдат еще на некоторое время, — решительно заговорил Кувахара. — Суть моего плана в следующем… — Он наклонился над картой острова. — Как изволите видеть, почти во всех пунктах гораздо легче пересечь остров поперек, чем пройти вдоль. Представьте себе, что было бы, если бы остров пронизать вот так.

При этих словах подполковник Кувахара положил поперек карты острова плашмя свои маленькие сухонькие ладони одна против другой и сдвинул их вместе, сомкнув растопыренные пальцы.

— Надеюсь, вы понимаете меня, — продолжал он. — Речь идет о том, чтобы с восточного и западного берегов одновременно выпустить двести групп свободных охотников, по три человека в каждой группе, чтобы они, как челноки в ткацком станке, пронизали остров поперек — туда и обратно. На всем острове не останется ни одной точки, в которой не побывали бы охотники. При этом потребуется времени гораздо меньше, чем на то, чтобы пройти весь остров с севера на юг. Они должны одновременно выйти из пунктов отправления, пересечь весь остров и повернуть обратно, чтобы примерно в одно время вернуться к этим пунктам. По этой, схеме на каждый километр вдоль острова придется по шесть-девять человек, а учитывая их обратный маршрут, — двенадцать-восемнадцать человек. Но это будет не просто механическое движение, а тщательные поиски. Поэтому в один конец пути каждой группе потребуется пять дней и столько же обратно. Они будут высажены сто групп с востока и сто групп с запада — в одни сутки десантными баржами. Если этот подлец не ушел в подземелье или в море…

— Но он действительно может уйти в подземелье, — возразил командующий, — например в кратер вулкана!

— И там его найдут, — отпарировал Кувахара. — Я дам указание, чтобы были обследованы все кратеры вулканов. Если он не скрылся в море, — продолжал подполковник Кувахара, — и не запрятался в подземелье, то ему не избежать встречи с охотниками. Между прочим, господин командующий, эти охотники должны быть подобраны из добровольцев всего гарнизона, так как свободный поиск требует особой находчивости, целеустремленности, личной инициативы солдат. Второй батальон, который выделен мне, может быть поставлен на свою позицию, а вместо него прошу разрешения набрать шестьсот добровольцев из всех частей гарнизона. Прошу вашего разрешения, господин командующий, набрать таких людей и начать осуществление этой операции завтра же с утра.

Генерал долго молчал, склонившись над картой.

— Ваше предложение я нахожу разумным, — проговорил он наконец своим брюзжащим голосом. — Руководить операцией будет поручик Гото, — продолжал он. — Вам надлежит с понедельника заняться русскими и американцами, находящимися в нашем распоряжении. Ваша задача — сделать непременно тех и других нашими агентами и незамедлительно отправить с острова. Я не подсказываю вам, как это сделать, вы достаточно опытный человек. Любыми средствами вы должны сделать это. Я надеюсь, вы поняли меня? Что касается русского разведчика, то сам он не нужен, пусть принесут его голову.

— Хай, понятно, господин командующий, — отчеканил подполковник.

Весь день в воскресенье он пробыл в частях гарнизона — отбирал охотников для свободного поиска «сбежавшего опасного русского преступника». Охотников набралось больше, чем требовалось, но командующий не разрешил отбирать больше шестисот человек. Среди них, между прочим, оказался и давно примеченный подполковником Кувахара своим рвением к службе ефрейтор Кураока — шкипер баржи из второй роты, где служил рядовой Комадзава. Вечером, когда охотники были экипированы и собраны на главную базу, чтобы отсюда на десантных баржах отправиться к местам высадки, у дежурного по штабу главной базы раздался телефонный звонок — звонил адъютант генерал-майора Цуцуми, вызывали Кувахара.

— По приказанию господина командующего, — довольно флегматично сказал адъютант, — операция отложена до особого распоряжения.

Генерал-майор Цуцуми Нихо всю свою сознательную жизнь был военным. Мало сказать, что он знал и любил армейскую жизнь и военную службу, — он жил ею одной, был до конца верным солдатом и многое сделал на своем веку, чтобы в армии никогда не угасал тот могучий, дух фанатической преданности его величеству императору, который принес вооруженным силам Ниппон столько побед. Этим гордился потомственный самурай Цуцуми, в этом он видел свою славу и весь смысл своей жизни, на это возлагал все надежды будущего процветания Страны Восходящего Солнца.

О, гордиться было чем! Захватив все жизненно важные центры Китая и весь юго-восток Азии, продвинувшись до границ Индии и берегов Бенгальского залива, владея Сингапуром и Индонезийским архипелагом до северных подступов к Австралии, армия Японии стала властительницей Азии, — в этом, по крайней мере, был убежден генерал-майор Цуцуми. Поражение Гитлера и Муссолини нанесло первый удар по этим убеждениям. Но хотя генерал не был большим политиком, он понимал: утратив сильных партнеров в войне, Япония еще не потеряла своего могущества, и если уже не сможет победить своих противников, то во всяком случае завоюет почетный мир, чтобы переварить тот жирный кусок, который она проглотила. Чутье милитариста подсказывало Цуцуми, что в конце концов американцам и англичанам тоже выгоднее иметь в лице императорской Японии партнера, чем врага. Договориться с ними нетрудно, в крайнем случае можно будет уступить им часть захваченной добычи. Но как быть с русскими?

Генерал нервно забарабанил пальцами по столу и тяжело вздохнул. Весь строй его мыслей, все давно сложившиеся понятия и представления как-то зашатались, словно громадное здание при подземных толчках. Именно на землетрясение походило все то, что делалось вокруг: то там, то тут обнаруживались следы разрушительного действия таинственных могучих сил. Поражения в Бирме, на Индонезийском архипелаге, известия о подтягивании крупных механизированных армий русских к границам Маньчжоу-го, наступательная активность народно-освободительных армий Китая, наконец, англо-американский ультиматум с требованием капитуляции Японии и явная поддержка его русскими — все это как бы стихийно следовало одно за другим, грозовыми тучами заволакивая небо над Японией.

И удивительно: в это же самое время происходит бунт военнопленных китайцев, в гарнизоне появляются прокоммунистические листовки, из рук подполковника Кувахара ускользает опасный русский разведчик, а потом это письмо с угрозами. Будто в самом воздухе появились какие-то болезнетворные бациллы. Невидимые, они шаг за шагом разрушают весь тот крепкий организм, каким представлялась всегда японская армия генералу Цуцуми.

Обо всем этом мрачно думал генерал-майор Цуцуми, сидя у себя в кабинете утром 7 августа, после того как получил письмо Грибанова и вторую за последние три дня совершенно секретную шифровку из императорской ставки. В оскорбительно-формальном, поучительном тоне было написано письмо русского.

«Господин генерал, вы старый солдат и должны знать, что в войне бывают не только победы, но и поражения. Бессмысленно было бы с моей стороны доказывать вам, что японскую армию в конечном счете ждет неминуемый крах. Если вы хоть чуточку разбираетесь в политике, то сами видите все это отлично. В связи с этим я имею кое-что сказать вам со всей категоричностью.

Много преступлений и злодеяний против человечества совершила японская военщина, не мне вам рассказывать о них. Я лишь хочу поставить вас в известность о том, что вам не удалось и уже не удастся скрыть таких злодеяний, как уничтожение военнопленных китайцев и недавнее потопление советского парохода, — злодеяний, к которым причастны не только подполковник Кувахара, капитан второго ранга Такахаси, бывший майор, ныне капитан Кикути, поручик Гото, но и вы лично. Сейчас не без вашего ведома совершается еще одно преступление: подполковник Кувахара под угрозой страшных пыток принуждает четверых советских граждан, спасшихся с потопленного парохода, стать японскими шпионами. Если они не согласятся — их ждет гибель.

Имейте в виду, господин командующий, за это преступление придется отвечать и вам. Пока не поздно — одумайтесь, прекратите эту затею и примите меры к безопасности советских граждан. Этим вы хоть немного искупите свою вину. Ну, а если не одумаетесь, — пеняйте на себя. Майор И. Грибанов».

Бумажку легко выбросить в корзинку, но как отделаться от всего того, что содержится в ней? Откуда все знает этот русский пройдоха?

Опершись локтями на стол и зажав ладонями виски, генерал не спускал застывшего взгляда с этого письма и двух расшифрованных радиограмм, разостланных на столе. В первой шифровке, полученной в воскресенье, под вечер, строжайше приказывалось привести в полную боевую готовность части и подразделения гарнизона острова, расположить их в укреплениях в соответствии с расписанием, применяемым в боевой обстановке, максимально сократить число обслуживающего персонала, а высвободившихся солдат влить в подразделения, находящиеся на наиболее угрожаемых участках. Эта радиограмма и послужила поводом для приказа командующего об отмене операции по прочесыванию острова силами охотников.

Вторая радиограмма, полученная сегодня одновременно с письмом Грибанова, была столько же категорической, сколько и тревожной: подчеркивалась необходимость быть каждую минуту бдительным и готовым ликвидировать или переслать в генеральный штаб особо важные секретные документы и материалы, а подполковника Кувахара назначить командующим укрепрайона, являющегося самым ответственным участком в обороне острова. Вторым пунктом сообщалось, что американской авиацией сброшена на Японию сверхмощная бомба, являющаяся, по-видимому, принципиально новым оружием и причинившая большие разрушения я жертвы, в связи с чем приказывалось усилить наблюдение за воздухом и непрерывно держать в боевой готовности все силы противовоздушной обороны. Наконец третьим пунктом приказывалось немедленно отправить в Японию все подводные лодки и эсминцы.

Нет, все это явно не согласовывалось с теми представлениями о положении в стране и армии, которые сложились в голове генерала Цуцуми.

И вот прошло еще только двое суток — новая радиограмма, как удар молота: Россия присоединилась к своим союзникам — Америке и Англии — и объявила о состоянии войны с Японией. Первой мыслью, пришедшей в голову Цуцуми, была мысль о Грибанове, о русских и американских пленниках. Первым его шагом было приказание адъютанту срочно вызвать в штаб-квартиру командира взвода жандармерии поручика Гото и переводчика Хаттори.

— Что с русскими, задержанными на Сивучьем? В каком состоянии они? — спросил он поручика Гото, едва тот переступил порог генеральского кабинета.

— Двое русских в хорошем состоянии, господин командующий, третий был подвергнут физическому внушению господином подполковником Кувахара и находится в болезненном состоянии, четвертый позапрошлой ночью умер от сердечного приступа.

Генерал с отвращением смотрел на поручика Гото (образец кретина!), на его высоко поднятые узкие плечи, на выпуклый живот, подпертый короткими кривыми ножками, на массивную бесстрастную физиономию с низким лбом и узкими щелками глаз. Генерал был самурай по воспитанию. Дух рыцарства он считал неотъемлемым своим качеством. А перед ним стоял типичный заплечных дел мастер, палач, которому ничего не стоило вырвать у живого человека язык, улыбаясь, выколоть человеку глаза или загнать под ноготь иголку. Словом, это был классический жандарм, кровавый и грязный слуга, без помощи которого, к сожалению, нельзя было обойтись в деле достижения целей империи.

Пока он рассматривал поручика Гото, у него блеснула новая идея, от которой могло зависеть спасение его генеральской чести, даже само будущее.

— Сядь, — приказал он жандармскому офицеру. — Послушай, что ты думаешь о сбежавшем русском, где он может скрываться?

— Не могу знать, господин командующий. На острове сложный, пересеченный рельеф, густые лесные и кустарниковые заросли…

— А как ты думаешь, каким образом смогла военная почта доставить от него письмо в мой адрес?

На низком гладком лбу Гото выступила жирная испарина.

— Не могу знать, господин командующий! — с хрипом выдохнул он.

— Еще один вопрос: кто, по твоему мнению, может расклеивать бунтарские листовки в гарнизоне?

— Мало солдат, господин командующий, чтобы следить за каждым, а повальные обыски ничего не дают. Так что не могу знать, господин командующий.

«Как он туп!» — с отчаянием подумал генерал. До сих пор он плохо знал Гото, потому что имел дело только с Кувахара. Но все-таки он сказал:

— Послушай, поручик, ты, как мне докладывали, хорошо знаешь свою службу. Нужно во что бы то ни стало изловить сбежавшего русского. В тот день, когда ты сделаешь это, ты получишь чин капитана, кроме того, я представлю тебя к награде и выдам тебе и всем участникам операции крупное денежное вознаграждение. Все это должно быть сделано только силами кемпейтай. Больше я не могу выделить тебе в помощь ни одного человека. Обещаешь? — с фамильярностью, претящей всему существу аристократа, спросил Цуцуми.

— Хай! Постараюсь, господин командующий — с каким-то ожесточением прохрипел поручик Гото, и все массивное, тяжелое лицо его сделалось красным, лоснящимся. При этом глаза его вдруг расширились, и в них сверкнул какой-то дьявольский огонек, не то лютости, не то звериного веселья.

Этот фанатический блеск глаз вселил в генерала надежду.

— Что касается пленных русских и американцев, — продолжал генерал, — то вы доставите их всех сейчас же в распоряжение моего штаба и сдадите под расписку коменданту штаба.

Отпустив поручика Гото, генерал еще некоторое время оставался один, обдумывая свою идею, прежде чем пригласить Хаттори. Да, да, именно так и нужно поступить, русских и американцев окружить вниманием и заботой до тех пор, пока не будет пойман Грибанов. Если удастся сделать это, тогда останется только выяснять, сумел ли Грибанов передать куда-нибудь сведения, которыми он располагает. Если не сумел — всех немедленно уничтожить, если сведения все-таки выскользнули за пределы острова, тогда придерживаться другой тактики: создать условия комфорта пленникам и ждать развязки войны.

Он пригласил подпоручика Хаттори. С переводчиком генерал обходился почти совсем любезно. Он ценил в нем ученость, университетское образование, интеллигентность и при всем том рабскую покорность.

Генерал вежливо предложил Хаттори кресло.

— Меня интересует состояние русских и американцев, находящихся в жандармерии, — сказал он. — Давно ли вы говорили с ними, подпоручик?

— Русские и американцы в чрезвычайно плохом состоянии, господин командующий. В карцере жандармерии скончался от сердечного приступа русский ученый по фамилии Стульбицкий. Другой русский, по фамилии Борилка, боцман с погибшего парохода, во время допроса у господина подполковника Кувахара был сильно избит, и сейчас он находится в весьма тяжелом состоянии и содержится в одиночном карцере почти без пищи и медицинской помощи. Двое остальных русских — мужчина и женщина — содержатся в помещении офицерского собрания. Им все время дают подсоленную воду. Что касается американцев, то они заключены в одиночные карцеры и содержатся на голодном пайке.

— Сейчас же вместе с командиром кемпейтай поручиком Гото отправляйтесь туда, приведите их в порядок и доставьте ко мне. Вместе с пленными вы будете находиться постоянно при штаб-квартире. Отправляйтесь.

Уже пять дней шла война на полях Маньчжурии, а в гарнизоне острова Минами стояла беспокойная тишина — настороженная, чреватая опасностями. Так бывает на японских островах, когда из южных морей стремительно движется могучий тайфун и вся природа замирает в оцепенении перед неотвратимостью катастрофического бедствия. У амбразур дотов «лисьих нор», что ведут от главных укреплении к прибрежным обрывам, на наблюдательных постах вулкана Туманов и Северного плато бдительно несли службу сотни людей. Траншеи и подземные казематы, опоясавшие все Северное плато, ни на одну минуту не оставались пустыми: днем и ночью в них дежурили сменные части гарнизона, готовые встретить и отразить первый удар.

Каждый день из Маньчжоу-го поступали сообщения одно другого тревожнее. Как ни старались авторы этих сообщений затушевать факт поражения Квантунской армии, он становился все очевиднее даже для самого не сведущего в военном деле человека, а тем более для генерал-майора Цуцуми. Уж если войска день за днем отходят по тридцать-пятьдесят километров, почти не задерживаясь, да еще по всем основным направлениям, то военному специалисту не требуется объяснений того, что происходит. У Цуцуми было подозрение, что японских войск вообще уже нет на главных направлениях. Они либо истреблены, либо взяты в плен.

Это была катастрофа. Цвет, гордость японских вооруженных сил — почти миллионная Квантунская армия, по-видимому, уже не существовала, и смешно было бы думать, что десятитысячный гарнизон острова Минами или даже вся стотысячная армия «архипелага тысячи островов» могут спасти нацию. Национальная катастрофа становилась для генерала Цуцуми реальным фактом.

И не удивительно поэтому, что, думая о своей личной судьбе, генерал возлагал теперь надежды не на Квантунскую армию и его величество императора Хирохито, а на взвод жандармерии и его командира поручика Гото, — нужно было думать о спасении собственной шкуры, а для этого изловить и уничтожить Грибанова. Каждое утро (потому что ищейки Гото действовали главным образом ночью) командующий вызывал к себе жандармского поручика Гото и требовал обстоятельного доклада, стараясь, между прочим, создать ему все условия для проявления полной инициативы и свободы действий. И когда на одном из докладов поручик попросил выделить ему дополнительный взвод солдат и десантную баржу, командующий немедленно выделил эти подкрепления.

Получив свободу действий, с мечтами о капитанском звании, о награде и обещанных деньгах, поручик Гото развил поистине бурную деятельность. При этом он не давал пощады жандармам.

Он начал с того, что на ночь установил секретную слежку за каждой тропинкой, уходящей куда бы то ни было с главной базы. Три секретных поста было установлено у главной дороги, что ведет в долину Туманов, один пост — на берегу моря, возле устья речки, и один — ночной и дневной — возле того места, где обычно удили рыбу Комадзава и Хаттори. Помимо этого, он выслал одно отделение жандармов в район расположения неохраняемых резервных складов — к югу от долины Туманов. Группа из трех человек, вооруженных биноклями, была послана на вулкан Хатараку. Задача обеих групп состояла в том, чтобы скрытно и внимательно изучить местность. Каждой группе была выделена полевая радиостанция.

Эти мероприятия осуществлялись в глубокой тайне, и подпоручик Хаттори, разумеется, ничего не знал о них. А между тем он в это время был сильно обеспокоен: на партизанской базе не знают об отмене облавы охотников, о начале боевых действий Советской Армии в Маньчжурии и о поражениях Квантунской армии, а стало быть, о возможной высадке в скором времени десанта на Минами. Предчувствие скорой свободы окрыляло Хаттори, пробуждало в нем желание действовать.

Он несколько раз делал попытки встретиться с Комадзава. Тот подсказал бы, как понимать новые события и что теперь необходимо делать. Но Комадзава все время был занят перевозкой боеприпасов с главной базы к Северному плато, и с ним невозможно было встретиться. И Хаттори решил действовать один.

В воскресенье 12 августа он был свободен и отправился на рыбалку. Не застав Комадзава на обычном месте, он решил сам отправиться к вулкану Хатараку. Ведь смог же Комадзава сходить туда и встретиться с партизанами. Почему же он, Хаттори, не может сделать это? Из рассказов Комадзава он знал примерное расположение базы и примерный, маршрут до нее.

Немаловажное значение в этом решении Хаттори имело и то, что в нем все больше пробуждалось чувство потребности совершить героическое. Он чувствовал себя способным на подвиг после того, как вошел в контакт с русскими пленниками и выполнил просьбу Грибанова.

На рыбалке он даже не стал разматывать удочки! Проверив дупло и ничего не обнаружив там, Хаттори стал собираться в путь. Он запрятал удочки в зарослях, разделся, перебрел речку там, где переходил ее Комадзава, и углубился в лес. Стояла солнечная ветреная погода, но в лесу было душно, так как ветер пробегал лишь по макушкам деревьев. Хаттори снял китель, но и в рубашке было жарко, он скоро вспотел. Непривычный к длительной ходьбе, он быстро стал уставать и все чаще присаживался отдохнуть. Когда он добрался до плато, представлявшего собой высокоподнятую огромную террасу, изрытую оврагами, и увидел во всем величии вулкан Хатараку километрах в десяти к югу, то оробел. До вулкана было далеко, а Хаттори уже сильно устал. А главное, ему стало боязно: не кончится ли все это плохо? Но в конце концов он преодолел малодушие и продолжал путь к вулкану.

Около полудня Хаттори подошел к теплому пруду, что рядом с нагромождением каменных глыб. Все приметы местности совпадали с тем, что говорил ему о них Комадзава. Однако он не обнаружил главного — людей, даже следов их. Как и Комадзава в свое время, он разулся и опустил ноги в теплую воду, пахнущую сероводородом. Напрасно он прислушивался и всматривался в склоны распадка, в заросли кустарников, вокруг не было никаких признаков присутствия человека.

Прошло уже около полутора часов, как он находился здесь. Он просушил на камнях одежду, вдоволь належался, подставляя солнцу то спину, то живот, дважды выкупался в озерке и собрался уходить, как вдруг услышал голос, донесшийся откуда-то сверху, со стороны нагромождения каменных глыб:

— Здравствуйте, господин переводчик!

— Ха! — воскликнул Хаттори, запрокинув голову кверху. — Кто там?

— Это я, Ли Фан-гу. Помните меня?

— О, господин Ли Фан-гу, конечно помню! Я пришел к вам, чтобы сообщить очень важное.

— Вы одни?

— Да. Господин Комадзава не может прийти. Спускайтесь, пожалуйста, у меня очень мало времени. О, да вы в японской форме! — воскликнул Хаттори, когда Ли Фангу, прихрамывая, спустился вниз и подошел к нему.

Они долго жали друг другу руки. Хаттори сильно волновался. Он спешил сообщить обо всем важном как можно скорее. Когда он кончил свой доклад. Ли Фан-гу спросил:

— А скажите, кто назначен на место Кувахара?

— Его функции поделены между самим командующим и поручиком Гото.

— А вы уверены, что поиски сбежавшего русского товарища не ведутся?

— Мне ничего не известно о них. После отмены облавы, кажется, ничего нового не предпринималось.

— Хорошо, господин переводчик, — Ли Фан-гу внимательно, пристально посмотрел ему в глаза. — Спасибо за сообщение. Все вами сказанное мы учтем.

— Какое задание можете дать мне и что требуется от меня на случай десанта на остров? — спросил Хаттори.

— Ваша главная задача — сделать все, чтобы остались в живых русские и американские пленные. И еще одно: вы сможете писать и разбрасывать листовки в гарнизоне?

— Это очень опасно, но я постараюсь. Скажите, о чем следует писать в листовках?

— Призывайте солдат бороться против войны, а когда начнет высаживаться десант, призывайте сдаваться в плен советским войскам, чтобы избежать лишнего кровопролития, чтобы ускорить конец войны… А теперь отправляйтесь обратно и больше не приходите сюда. Мы сами свяжемся с вами, когда нужно. То же передайте и Комадзава.

Они попрощались. Ли Фан-гу, поднявшись к товарищам, лежащим в засаде на каменных глыбах, долго смотрел из-за камней вслед уходящему Хаттори.

Подпоручик еще никогда не испытывал такого прилива энергии, как сейчас. Сознавая, как рискованно и опасно все то, что ему предстояло делать, он вместе с тем чувствовал, как его все больше захватывает бунтарский азарт. Он острее стал воспринимать все окружающее, зорче смотреть кругом. У него даже походка стала уверенней.

Солнце клонилось уже к закату, когда Хаттори, усталый, голодный, перешел речку. На закате солнца он вытащил свои удочки и, превозмогая ломоту в ногах и во всем теле, двинулся на главную базу, в офицерскую столовую. С жадностью проглотив свой обед, он вышел на плац, чтобы поискать попутную машину в сторону Генеральского распадка. Но машины не оказалось, и он двинулся пешком.

В сумерках он присел отдохнуть на камне возле интендантских складов, как вдруг возле остановилась санитарная машина, ослепив его ярким светом фар. Решив, что шофер остановил машину, чтобы забрать по пути его, Хаттори, обрадованный вскочил на ноги, но тут же почувствовал неладное: прямо к нему от машины шли два вооруженных жандарма, а впереди них сам поручик Гото с пистолетом в руке.

В груди Хаттори сразу стало холодно, будто вместо сердца там был кусок льда. Винтовки в руках жандармов были направлены штыками на него. Его заставили поднять руки и тут же обыскали, забрав все документы и бумаги.

— Не вздумай убегать, подпоручик, будешь убит на месте, — со злорадством прохрипел поручик Гото. — Ты арестован. Шагай к машине, да поживее. Ничего, что прошел много, я не посылал тебя туда.

Ноги подпоручика Хаттори заплетались и едва держали его тело, кисти рук, поднятых над головой, свисали.

— Я буду жаловаться господину командующему. — лепетал он дрожащими губами, — вы не имеете права так обращаться с офицером…

— Ха, господин командующий сам приказал арестовать тебя и посадить в карцер!

Его посадили в глубину машины, к кабине шофера, а у дверцы уселись два жандарма, сбоку — сам Гото, не выпускавший из руки пистолета.

Скоро он был доставлен в штаб-квартиру командующего и заключен в тесную каморку одиночного карцера.

До сих пор Хаттори не знал о существовании этого карцера, видимо приспособленного для пыток и истязаний: пол был цементирован и прикрыт лишь тонкой циновкой, вдоль стены стояла широкая дубовая скамья, в углу виднелась цепь с ручными и ножными кандалами. Одним концом цепь была прикована к стене. Жандармы быстро и ловко надели на руки и на ноги Хаттори кандалы, и дверь захлопнулась. Стало темно, как в подземелье.

Несмотря на страшную усталость во всем теле, Хаттори не смог не только уснуть, но даже хоть на минуту забыться. Нервы были напряжены до крайности; от ужаса предстоящих пыток шевелились волосы на голове. Чего только не передумал подпоручик Хаттори в те часы, пока ожидал допроса! Иногда он уже полностью решался на то, чтобы во всем чистосердечно признаться и раскаяться, только чтобы его не пытали. Но потом думал о Комадзава, которого, если он выдаст, замучают в страшных пытках, о партизанах, которых из-за него изловят и тоже уничтожат вместе с русскими и американцами. Это было невыносимо. Думал он и о том, чтобы найти средство покончить жизнь самоубийством. Но как это сделать, когда у него даже руки закованы? Он когда-то слышал, что если перетянуть туго палец и прекратить туда доступ крови, то в пальце образуется трупный, яд, и если затем снять нитку или веревку, то произойдет заражение крови и человек умрет. На этом способе и остановил свой выбор Хаттори, оставив его на тот случай, когда положение окажется безвыходным.

Хаттори не помнил даже примерно, сколько прошло времени, пока за ним пришли, — ему казалось, что он просидел вечность. Кандалы с него сняли, руки связали назад, ноги подвязали. В кабинете генерал-майора Цуцуми, куда его привели жандармы, кроме командующего, находился поручик Гото. Хаттори приказали сесть на стул за столик напротив Гото, развязали ему руки. Этого столика раньше не было в кабинете командующего.

— Я опечален, подпоручик, что мне приходится объясняться с вами при таких обстоятельствах, — заговорил генерал-майор Цуцуми. — Я обращаюсь к вашим патриотическим чувствам японского офицера и к благоразумию: расскажите честно обо всем, что у вас произошло сегодня и что за миссия, с которой вы ходили к вулкану Хатараку.

— Я ходил туда лечить ноги, господин командующий, — слабым голосом отвечал Хаттори. — Я слышал, что там есть хороший сернистый источник, и решил воспользоваться им.

— Но такие источники имеются совсем рядом, неподалеку от этого места, у подножия вулкана Туманов. Разве вы не знали о них?

— Знал, но мне говорили, что источники вулкана Хатараку обладают более сильными целебными свойствами.

— Назовите человека, который вам говорил об этом.

— Я уже не помню, господин командующий, от кого слышал, это было давно…

— Поручик Гото, продолжайте допрос.

Поручик Гото цепко схватил левую руку Хаттори и так дернул его к себе, что тот охнул и грудью навалился на столик, разделявший их. Таким же бесцеремонным и быстрым движением Гото поставил кисть Хаттори на ребро, вложил между безымянным и средним пальцами карандаш и сжал все пальцы.

— О, а-ах! — вырвалось из груди Хаттори. Потом длинный почти животный крик: — О-о-а-а-у…

— Отвечай правду господину командующему, — прохрипел надсадно Гото.

— Не мучайте! Может быть, я вспомню… — простонал Хаттори.

— Хорошо, отпустите, — кивнул генерал. — Теперь прошу ответить на второй вопрос: кто был человек, с которым вы встретились там?

— Это был незнакомый мне японский солдат. Он вышел ко мне и спрашивал, что я здесь делаю. Я подумал, что это был патруль.

— Он был вооружен?

— Нет, винтовки у него не было.

— О чем вы говорили с ним?

— О погоде, о войне.

— Он называл вам свое имя?

— Называл, но я забыл его.

— Ну, хорошо, прошу вас, подпоручик, до завтрашнего утра вспомнить имя того, кто вам говорил о целебных источниках вулкана Хатараку, а также имя солдата, с которым вы разговаривали, и подробное содержание этого разговора.

Генерал-майор Цуцуми приказал Гото остаться в кабинете, а Хаттори отвести снова в карцер.

— В течение ночи, в крайнем случае первой половины завтрашнего дня, — сказал он жандармскому поручику, — свяжитесь по рации с вашим постом на вулкане Хатараку. Не исключена возможность, что это был действительно один из трех ваших солдат, поскольку ваш агент не сумел точно разглядеть его.

— Господин командующий, мои солдаты проинструктированы так, что они должны сообщать о каждом человеке, которого встретят в лесу. Для меня непонятно, почему они молчат со вчерашнего полдня, когда передали последнее сообщение с вершины вулкана о том, что пока ничего не обнаружено. Может быть, что-нибудь случилось с радиостанцией?

— Завтра утром, поручик, отправьте туда группу солдат с унтер-офицером во главе и точно выясните, что знают на посту о появлении там подпоручика Хаттори.

Однако прежде чем успел поручик Гото отправить на вулкан Хатараку отделение жандармов, произошли события, которые внесли существенные поправки в намерения командующего и жандармского поручика.

Рано утром радист принес поручику Гото только что принятую радиограмму с поста на вулкане Хатараку. В ней сообщалось, что пост обнаружил сбежавшего русского к юго-западу от вулкана Хатараку и теперь преследует его. Беглец пробирается в сторону охотского побережья, в направлении бухты Трех Скал. По мнению поста, он будет там к вечеру, и было бы неплохо к этому времени выслать в бухту десантную баржу с подкреплением. Пост сделает все, чтобы не упустить русского из виду, и будет через каждый час сообщать о своем местонахождении.

Прочитав радиограмму, поручик Гото едва не подпрыгнул в кресле.

— О, ха! — воскликнул он. — Молодцы!

Он не чуял под собой ног, направляясь по тропе распадка на очередной утренний доклад к командующему. Массивная тяжелая его физиономия была красной от радости и расплывалась в широкой улыбке, когда он протягивал генерал-майору Цуцуми радиограмму.

— Вы уверены, поручик, что эта радиограмма передана именно вашим постом? — спросил командующий, держа перед собой бумажку. — Не провокация ли это?

— Уверен, господин командующий, — одним дыханием выпалил Гото. — Первое и последнее слова — пароль.

— Вот как! Значит, мне правильно говорили о вас, как о хорошем офицере. Завтра, надеюсь, я буду иметь счастье представить вас к награде и капитанскому званию.

От этих слов лицо Гото еще больше покраснело и расплылось в улыбке.

— Что же вы предлагаете сейчас?

— Я прошу разрешения взять одну десантную баржу и дополнительно к моему неполному взводу, так как люди находятся на постах, выделить взвод солдат, чтобы этими силами я мог окружить со всех сторон ту территорию, на которой находится русский. Кроме того, я захвачу с собой полевую радиостанцию, чтобы непрерывно поддерживать связь с постом и на протяжении всей операции точно знать о местонахождении моего поста и скрывающегося русского. Всей операцией до конца я буду руководить лично.

— Превосходно, поручик. Отправляйтесь и начинайте действовать. Пока вы доедете до базы, вас уже будет ожидать взвод солдат и лучшая десантная баржа.

«Кажется, я не ошибся, — с удовлетворением подумал генерал, выпроводив жандармского поручика, и облегченно вздохнул. — О Аматэрасу-Оомиками, помоги!»

Солнце едва поравнялось с лысой макушкой вулкана Туманов, когда лучшая десантная баржа, которой командовал ефрейтор Кураока, нагруженная отрядом в пятьдесят вооруженных солдат, вышла из бухты Мисима и взяла курс к югу. Она все время шла возле самого берега, чтобы из-за обрывов нельзя было видеть ее с острова. Поручик Гото сидел возле рации. За нынешнее утро пост уже дважды передавал радиограммы. Первая — та, которую Гото получил, как только появился в жандармерии, вторая была принята перед посадкой солдат на баржу. В ней, сообщалось, что пост продолжает преследовать русского, который пробирается в прежнем направлении — в сторону бухты Трех Скал.

Где-то на полпути до бухты, в которой поручик Гото намеревался укрыть баржу, была получена радиограмма. В ней говорилось, что местонахождение поста — примерно в семи километрах к северо-востоку от бухты Трех Скал, неподалеку от западного подножия самой, высокой в этом районе осыпи.

Поручику Гото не терпелось поскорее приступить к живому делу. Прохаживаясь между рядами спящих вповалку солдат, он нервно теребил эфес сабли. Ему казалось, что баржа слишком медленно движется.

Но вот около десяти часов утра показался и утес бухты Трех Скал. Бухта эта отличалась тем, что была на редкость удобной для стоянки судов, но так мала, что в ней едва смогли бы вместиться пять-шесть барж. К тому же берега ее были скалисты и почти неприступны, кроме двух участков, где к морю выходили небольшие распадки, образуя удобный пляж. К нему и пристала баржа.

Как только суденышко ткнулось носом в галечник и была откинута на берег щитообразная сходня, Гото приказал унтер-офицерам выводить солдат на берег. Он намеревался пройти пять-шесть километров маршем, а затем развернуть отделения и начать окружение района, в котором находился русский беглец. На барже он оставил шкипера, моториста и одного матроса. На кормовой надстройке по приказанию Гото был установлен ручной пулемет.

Нелегко было пробираться поручику Гото со своим отрядом сквозь дремучие заросли курильского бамбука сменяющиеся то мелким непролазным разнолесьем, то крутыми распадками с осыпями и завалами камней по дну. Около часа шел отряд, а до осыпи, названной в радиограмме, оставалась еще половина пути.

Но вот радист снова принял радиограмму. На этот раз пост сообщал, что он слышал тарахтение дизеля баржи и что русский, вероятно, тоже услышал его: он покинул свое убежище и уходит к востоку, в глубь острова, огибая с юга названную раньше осыпь.

Около полудня отряд обогнул осыпь, пересек небольшую долину, поросшую почти непроходимыми зарослями бамбука, шеломайника и кислицы, снова взобрался на невысокую горную гряду, а до русского все так же было далеко: он уходил теперь на северо-восток, в сторону вулкана Хатараку. Под вечер беглец опять сменил курс и пошел на юго-восток — все дальше в глубь острова.

Сумерки застали отряд поручика Гото километрах в двадцати к востоку от берега и километрах в пятнадцати к югу от вулкана Хатараку, среди невообразимых дебрей. Поручик Гото не разрешал разводить костров, и смертельно усталые солдаты, как и он сам, после короткого ужина, состоявшего из консервов и сухих галет, повалились прямо в траву и моментально уснули. Бодрствовал лишь часовой, да поручик Гото то и дело просыпался. Он был охвачен нетерпением и все спрашивал у радиста, не было ли новых радиограмм. До утра ни одной радиограммы не поступило. Поручик Гото решительно не знал, что ему делать, в какую сторону направить дальнейшие поиски. До полудня отряд вертелся на одном месте, и Гото в бешенстве наседал на радиста, обвиняя его в том, что он невнимательно слушает. А когда он обнаружил, что солдат-радист, несмыкавший глаз вторые сутки, в полдень уснул, положив голову на аппарат, то с ожесточением стал избивать его кулаками.

Но все было напрасно, связь потерялась окончательно. Только во второй половине дня у поручика Гото возникла страшная догадка: не стал ли он жертвой провокации? Он приказал немедленно построить отряд и, сколько возможно быстро, двигаться обратно к бухте Трех Скал.

Глубокой ночью солдаты во главе со своим незадачливым командиром, все в изодранной одежде и в ссадинах, достигли бухты. Худшие опасения поручика Гото сбылись: баржи не было. На запрос, сделанный по рации на базу — не приходила ли туда баржа, — последовал отрицательный, ответ.

Накануне старший лейтенант Суздальцев проводил десантные учения со своей ротой: решалась задача захвата с моря плацдарма на берегу силами морской пехоты во взаимодействии с корабельной артиллерией. «Бой» продолжался с полуночи до полудня. Мокрые, смертельно усталые, но, как всегда, шумные и остроязыкие, десантники поздно вечером вернулись в казарму. На вечерней, поверке они уже клевали носами и, как только добрались до коек, вмиг заснули. А их молодой командир еще долго не мог уснуть в эту ночь.

Не столько беспокоили ошибки в действиях роты, — а их было немало, — сколько поведение некоторых десантников из числа «необстрелянных», недавно переданных Суздальцеву из других подразделений. «Водобоязнь» — трудная болезнь молодых десантников, а в бою — это гибель. Этой болезнью страдало, по грубым подсчетам, около тридцати человек. Прыгнет в воду такой «моряк», а там глубина — с головой, вынырнет с ошалелыми глазами и кричит: «Тону!» Его уже тащат к берегу, а он бросает оружие и стремится к кораблю. Именно такой эпизод произошел сегодня с рядовым Никитой Ступиковым.

Только после того, как Суздальцев выписал себе фамилии всех страдающих «водобоязнью» и составил план дополнительной их тренировки, он мог, наконец, уснуть.

И вот будят: война! Война с Японией! И первая мысль, которая пришла в голову одевавшегося Суздальцева, — непременно найти и наказать тех, кто варварски уничтожил «Путятина» и его пассажиров.

В казарме — гул. «Старички», — те, кто вместе со своим командиром прибыл с Запада, — в центре внимания роты. Это не митинг, нет, просто громкий разговор о том, как действовали десантники в Финляндии и Норвегии. Если вчера эпизоды из рассказов об этих действиях Никита Ступиков и Иван Твердохлебов пропускали мимо ушей, то теперь они ловят с открытым ртом каждое слово, а глазами едят рассказчика комсорга Федю Валькова.

— Ну, а дальше-то, дальше-то как было?

К Суздальцеву десятки вопросов. Что он может ответить? Пока нет приказа, будем заниматься боевой учебой. Лица бойцов потускнели.

— Этак мы и харчи не отработаем? Четыре года казенный хлеб едим!

Кто это? Суздальцев смотрит через головы и видит смеющееся лицо рядового Анисимова, вихрастого богатыря, очень ладного и красивого моряка, одного из самых исполнительных и дисциплинированных бойцов. Хотел ругнуть его Суздальцев, но уж больно чистосердечно прозвучал его голос.

— Потерпите, товарищ Анисимов, немного осталось есть даровой хлеб.

Приказал построить роту. Долго разбирал ошибки вчерашних учений, потом взялся за «водобоязливых». Перечислил их фамилии и приказал им готовиться к занятиям.

— Я сам буду тренировать вас, — объявил он, по привычке хмуря черные брови.

И Суздальцев тренировал их по два, по три часа каждый день. В конце концов они перестали бояться воды, а Ступиков даже первым добирался до берега. Выявились двое, которые почти не умели плавать. Один — молодой, с румяным лицом девушки и красивыми глазами, Анатолий Козорезов, другой — Архип Гришко. Козорезов старался изо всех сил, но у него почему-то тонула голова и всплывал зад, а Гришко, похоже, симулировал. На воде он держится уверенно, а стоит нагрузить на него автомат и два диска с патронами, как он сразу же делает вид, что захлебывается. И вообще не нравился Суздальцеву рядовой Гришко. Узнал старший лейтенант этого крупного, похожего на битюга солдата недавно, а уже успел заметить, что тот ленив, лукав и жаден: табаку на закрутку никому не даст. Говорят, прежде он служил в хозяйственном взводе при какой-то армейской части и к боевым условиям не привык. Чувствовал Суздальцев, что трудно с ним будет в бою.

В ротной канцелярии старший лейтенант получил от писаря телефонограмму: по возвращении с занятий немедленно явиться в штаб. Тайная надежда на то, что речь идет о настоящем деле, оправдалась: поступил приказ готовить десант на Курилы.

Суздальцев поздно вернулся в роту. Хитрые улыбки десантников говорили о том, что солдаты догадываются о приказе. Морские пехотинцы сидели уже с вещевыми мешками.

Посадка на корабли началась на следующий день поздно вечером. Роте Суздальцева было отведено небольшое десантное судно первого эшелона. Пока старший лейтенант ходил к командиру судна представляться и согласовывать порядок посадки, в роту прибыл командующий, десантными войсками. Сбегая по сходне на причал, Суздальцев узнал его по голосу. Командующий говорил кому-то:

— Нет, нет, вам непременно нужно к врачу. Я знаю, что такое невыносимая зубная боль.

— Боюсь, товарищ генерал, — Суздальцев узнал голос Твердохлебова. — Врач может оставить на берегу, а мне это никак нельзя… У меня к японским самураям свой счет: они убили моего отца в гражданскую войну!

В темноте — было полное затемнение — белеет повязка на лице Ивана Твердохлебова, у него сильный флюс после вчерашних учений. Суздальцев уже предлагал Твердохлебову идти к врачу, но тот отказался. Сейчас солдат убеждал генерала:

— Товарищ командующий, когда начнется десант — жарко будет, а зубы тепло любят… — В голосе улыбка.

— Жарко, говорите? Будет и холодно. Захватить плацдарм — это еще не значит одержать победу. Плацдарм нужно удержать, а для этого придется посидеть в траншеях. Какие у кого жалобы, товарищи!

Подошел, представившись, Суздальцев.

— Вот твоих орлов прощупываю, — весело встретил его генерал. — Больного нужно оставить, — он указал на Твердохлебова. — Пусть посидит в тепле, во втором эшелоне.

— Есть оставить, товарищ командующий!

Только теперь понял Твердохлебов, что дело принимает серьезный оборот, — сначала он принял вопрос генерала за шутку.

— Товарищ генерал, товарищ старший лейтенант, — взмолился солдат, поворачивая жалобное лицо то к одному, то к другому, — да как же это? — Он быстро сорвал со щеки повязку, — Это ребята меня сбили с толку: надень да надень, а я, дурак, и послушался. А ведь на самом-то деле это совершенный пустяк!

Генерал щелкнул фонариком, и в лицо Твердохлебова брызнул луч света. На щеке флюс почти с кулак.

— Пустяки, говорите? Продует — и воспаление надкостницы.

Солдат заволновался еще больше.

— Да товарищ командующий, да как же это? Столько ждали. — В голосе мольба. — Ну разрешите, пожалуйста, я хоть экипажу буду помогать, только бы от роты не отрываться…

— Пойдете на транспорте с резервом, — голос генерала неумолим. — Адъютант, запишите этого солдата на транспорт до излечения.

Иван Твердохлебов сник.

— Какие еще вопросы, товарищи? — повторил свой вопрос генерал.

— Вот тут вопрос, товарищ генерал… — и голос сорвался, умолк.

Из задних рядов его поощрил другой голос:

— Говори, Гришко, говори…

Тот, кого назвали «Гришко», кашлянул и уже смелее повторил:

— Вот тут вопрос, товарищ генерал: многие солдаты пооставляли кое-какое личное имущество в казарме… Ну, а к примеру, ежели кто из нас того… Ну, это самое… Что с тем имуществом будет?

— А вы адреса своих близких при этом имуществе оставили?

— Так точно, оставили, товарищ генерал.

— Тогда можете не беспокоиться. — Голос генерала хмурый.

— А мы беспокоимся, товарищ генерал, — продолжал осмелевший Гришко. — У нас так бывает в хозвзводах: лучшее себе, а дерьмецо по адресу.

— За это будем расстреливать, — еще более хмуро пообещал командующий. Выдержал паузу — жалоб и вопросов больше не было — и, повернувшись к Суздальцеву, приказал: — Начинайте посадку. Желаю успеха, надеюсь на вас! До встречи на острове! — Козырнул и быстро исчез в темноте.

Посадка была скорой и четкой. Загудели дизельные машины десантного судна, прогремела команда «отдать швартовы!», и в этот миг у кормы мелькнула фигура, перемахнувшая через борт на палубу. За ней еще одна и еще. Дзинь-дзинь — судно пошло на рейд. А на корме шепот:

— Тут должна быть дверь…

— Нужно спросить у матроса.

— А не выдаст?

— Да откуда он знает? — И громко: — Слушай, браток, как тут к своим пробраться? Чуть не отстали…

— Смотрите правее трапа. Вот там.

Открылась дверь в светлый коридор, забитый десантниками. Первым юркнул в нее Иван Твердохлебов. Он, конечно, без повязки. За ним солдат и младший сержант. В коридоре уже располагаются десантники с боевой амуницией. Раздались возгласы:

— Твердохлебов!

— Как же ты?!

— Тсс!.. Не выдайте, братки!

— Вот чертяка!

— Тут еще со мной двое, такие же богом обиженные, как и я. Спрячьте нас.

— Давайте вот сюда, вдоль стенки, под амуницию… В конце коридора голос Суздальцева:

— Размещайтесь, товарищи, поудобнее, чтобы как следует отоспаться. Больше суток будем на судне.

Пока командир роты подошел сюда, Твердохлебов уже «скрылся». Как ни в чем не бывало, десантники дружно крутили козьи ножки. Разве разглядишь в полумраке плутовство в глазах!

— А это что за солдаты? — спросил Суздальцев, указывая на армейцев.

Солдаты вскочили, и один из них, откозыряв, доложил:

— Отставшие, товарищ старший лейтенант. Наша часть уже совершила посадку, а мы в казарме задержались.

— Куда же вы теперь? Почему взошли на это судно? Где ваше оружие?

— Наша рота тоже в первом эшелоне, товарищ старший лейтенант, там оружие, на судне. Будем выбрасываться с вами, а там как прикажете.

— Плавать умеете?

— На Волге выросли, товарищ старший лейтенант! Проверив у солдат документы, Суздальцев засомневался:

— Что-то не верится, что отстали. Уж не больны ли, как наш Твердохлебов?

Некоторые из десантников прыснули в кулаки. Суздальцев заметил это.

— Чего смеетесь?

— Да вспомнили, как генерал нашего Ивана разоблачал…

Старший лейтенант повернулся к армейцам:

— Я запрошу ваше судно. Какой его номер? Солдаты поняли, что надо говорить правду.

— Мы уж признаемся, товарищ старший лейтенант, мы того… Отчислили нас…

— Как отчислили?

— Ну, вроде по болезни… В оркестр нас списали.

— Вот вы какие птицы!

Десантники дружно захохотали, а Суздальцев сказал раздумчиво:

— Ну что же мне с вами делать, с безоружными? Ладно, запрошу командование. Если разрешат, вооружу вас гранатами, а остальное добудете на берегу. Но смотрите у меня!

— Благодарим, товарищ старший лейтенант! — гаркнули армейцы. — Будьте уверены, не подведем!

Тревожен сон командира перед боем. Суздальцев долго сидел над картой острова Минами, на который предстояло высадиться, и уснул последним. А когда проснулся, было уже светло. Судно стояло на месте. Суздальцева кто-то теребил за рукав. Открыв глаза, командир роты сразу же вскочил на ноги.

— В чем дело?

Перед ним стоял радист.

— Радиограмма от флагмана.

Суздальцев схватил бумажку. «Вам приказано прибыть на флагманское судно к командующему в двенадцать ноль-ноль». Посмотрел на часы.

— За вами идет мотобот, — пояснил радист.

На море туман — густой, белесоватый, спокойный. Палуба отсырела, стала скользкой. Но тепло. За бортом — глянцевитая гладь воды. В тумане, невидимый, тарахтит мотобот. Приближается сюда. Вот он высунулся из тумана и прилип боком к судну.

Суздальцев спрыгнул прямо на среднее сиденье мотобота.

— Пошли!

Долго полз мотобот в тумане, обходя то одно, то другое судно. Наконец в беловатом месиве выпятился корпус подводной, лодки. За ней — флагманский корабль. Ткнулись прямо к штормтрапу.

Суздальцева провели к командующему. В салоне человек пять армейских старших офицеров и два морских Старший лейтенант доложил о прибытии, генерал поздоровался с ним за руку.

— Я вас вызвал вот зачем. Помнится, вы хорошо знаете в лицо майора Грибанова. Сейчас вы нам скажете: он это или не он.

Заметив на лице Суздальцева радость и недоумение, генерал пояснил:

— Наши подводники захватили в Охотском море какую-то скорлупку с людьми. Один называет себя Грибановым. Хотим удостовериться. Приведите его! — приказал генерал адъютанту.

В салоне стало тихо. Все взоры обратились на дверь.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Входите.

Впереди адъютант, за ним — высокий обросший белобрысый мужчина в помятом кителе без пуговиц, в полосатой тельняшке.

— Он, товарищ генерал! — тотчас выкрикнул Суздальцев. — Это он, майор Грибанов! Разрешите обратиться?

Генерал кивнул, и Суздальцев с Грибановым бросились друг другу навстречу, стиснули один другого в объятьях.

— Выжили, Иннокентий Петрович! А говорят, чудес на свете не бывает! — На глазах Суздальцева дрожат росинки. — В японских лапах были?

— Я был уверен, что вы ушли, — не отвечая на вопросы, смеясь, заговорил майор Грибанов. — Мы по вашим автоматам определили, что вы ушли.

Из-за стола вышел генерал, протянул Грибанову руку.

— Вы уж извините, майор, что маленько потомили тут вас. Ошибиться в рядовом плохо, а ошибиться в старшем офицере — вдесятеро хуже. Ну, рад, рад! Вы нам очень, очень нужны. А сейчас — в ванную и к парикмахеру. Обмундирование вам приготовлено. Оденетесь — и обедать с нами.

События, приведшие Грибанова сюда, сложились так.

В свое посещение партизанской базы Комадзава, как известно, принес весть о предстоящей «охоте» на Грибанова и о том, что на побережье выйдут десантные баржи, чтобы развезти, а потом собрать «охотников». Это и натолкнуло Ли Фан-гу на мысль захватить одну баржу и устроить побег Грибанова с острова.

Нужно было во что бы то ни стало поставить в известность советское командование и о томящихся в застенке на Минами советских гражданах, и о злодеяниях японцев, и об укреплениях на острове.

Захват баржи был возложен на Тиба, сопровождать Грибанова на барже было поручено Кэ Сун-ю и Гао Цзиню.

Вскоре после ухода Комадзава, — а это было под вечер 6 августа, в воскресенье, — Грибанов вместе с Тиба, Кэ Сун-ю и Гао Цзинем, распрощавшись с товарищами, покинули базу. В поздние сумерки они достигли бухты Трех Скал и устроили тут хорошо укрытое убежище на уступе одной из скал. Место было великолепное. Скала господствовала не только над бухтой, но и над всеми прибрежными возвышенностями. К западу расстилался темный простор Охотского моря, к востоку — одна за другой серые и зеленые трассы острова, а прямо у подножия скалы как на ладони лежала небольшая бухточка.

Каждую минуту на скале кто-нибудь дежурил. Однако напрасно дежурный вслушивался в звуки, доносящиеся с моря, — десантные баржи не появлялись. Так прошли первые, вторые, а потом и третьи сутки. У Грибанова и Тиба стало закрадываться сомнение: придут ли баржи вообще? И только на четвертые сутки, 10 августа, около полудня, в бухте появилась баржа. Обстоятельства ее появления здесь не полностью известны читателю, хотя, безусловно, представляют интерес. Главная роль в этом принадлежала Хаттори и Ли Фан-гу.

Случилось так, что с первого появления жандармского поста на вулкане Хатараку он был замечен и выслежен партизанами. Когда жандармы устроили себе убежище, — а оно находилось буквально в сотне шагов от партизанской базы, — Ли Фан-гу решил, что нужно выведать, кто это такие и зачем они пришли. Как только стемнело, он с Вэнь Тянем подползли почти вплотную к расположению поста. Ли Фан-гу слышал каждое слово жандармов. Они как раз составляли очередную радиограмму. Обладавший феноменальной памятью, Ли Фангу запомнил радиограмму дословно. При этом он обратил внимание на то, что первое и последнее слова, внешне обычные, никак с текстом не связаны. «Это пароль», — догадался Ли Фан-гу. Знакомый с японской азбукой Морзе со времен партизанской войны в Маньчжурии, он мгновенно сообразил, как воспользоваться узнанным паролем.

Из подслушанных разговоров старый партизан знал, как и почему появились здесь жандармы.

Утром, перед восходом солнца, двое из них уснули. Третий жандарм стоял на посту, но и он клевал носом.

Партизаны навалились на него и смяли, не дав крикнуть. Потом прикончили спящих.

Это произошло утром 10 августа, в пятницу. Пользуясь паролем и рацией жандармского поста, Ли Фан-гу несколько раз радировал Гото 11 и дважды 12 августа о том, что русский беглец пока не обнаружен. В тот же день, в воскресенье, 12 августа, на партизанской базе появился Хаттори. Узнав от него о том, что облава «охотников» отменена, а стало быть, не придет и баржа в бухту Трех Скал, Ли Фан-гу и придумал ту инсценировку, о которой было рассказано выше, относительно якобы выслеженного жандармами русского беглеца. Когда затребованная им «для поимки русского» самоходная баржа приблизилась к бухте Трех Скал, Ли Фан-гу, чтобы дать возможность Тиба и Грибанову захватить ее, очередной радиограммой отвлек отряд поручика Гото подальше от берега.

Тиба, Грибанов и Кэ Сун-ю, разумеется, не знали, что баржа вызвана Ли Фан-гу. Они считали, что это «охотники» прибыли для облавы. Но так как баржа проходила под скалой, на которой было убежище партизан, Тиба и Грибанов хорошо слышали разговор жандармов и поняли, что это не «охотники», а специальный отряд, имеющий какое-то особое назначение. Но самое главное состояло в том, что Кэ Сун-ю угадал в шкипере ефрейтора Кураока, а в мотористе все узнали Комадзава… И как только отряд сошел на берег и вместе с поручиком Гото углубился в лес, партизаны стали готовиться к захвату баржи.

Комадзава достал удочки и закинул их прямо с баржи в бухту. Скоро он стал выхватывать бычков и камбал. Кураока растянулся на брезенте рядом с моторным отделением и по-видимому уснул, потому что за все время ни разу не поднял головы. Третий член экипажа — солдат — расположился у пулемета.

Так прошло часа два. Солдата у пулемета сменил Комадзава, и солдат растянулся на брезенте рядом с Кураока, вероятно, тоже уснул.

Выждав еще с полчаса, Тиба решил, что наступила пора действовать. Партизаны спустились со скалы, по зарослям подобрались к распадку, выходящему к бухте. До баржи оставалось метров тридцать. Решено было, что Тиба выйдет один, а тем временем все остальные возьмут на прицел Кураока и солдата.

Тиба вышел из зарослей спокойно, неторопливо. Комадзава, лежа рядом с пулеметом, не прекращал удить рыбу. Когда он увидел, что к барже идет человек, то не обернулся к пулемету. Он сразу узнал Тиба и приветственно помахал ему рукой. Потом показал на пулемет и на лежащих Кураока и солдата: дескать, может быть, направить огонь на них?

Тиба на цыпочках поднялся на баржу. Но как ни был он осторожен, чуткий Кураока проснулся, вскочил на ноги и, глупо тараща глаза на офицера, вытянулся по команде «смирно»: Тиба ведь был в форме капитана.

— Как с запасом горючего, господин ефрейтор? — спросил Тиба.

— Полный комплект, господин капитан.

— Неприкосновенный запас в сохранности?

— Так точно.

— Личное оружие у команды есть?

— Винтовки, господин капитан. В боекомплекте — ручной пулемет с запасом патронов.

Тиба достал из кармана пистолет и скомандовал Кураока:

— Оружие сложить вот здесь, — он показал на надстройку моторного отделения.

Только тут ефрейтор и солдат поняли, что творится неладное, но, уже ничего не могли сделать. Сложив оружие в указанном месте, они отошли в сторону и стали ждать, что будет дальше.

Тиба повернулся к берегу и сделал знак рукой, приглашая на баржу своих товарищей. Минуты через три — четыре те уже были здесь, и Тиба, показывая на Грибанова, приказал ефрейтору Кураока:

— Доставить этого товарища туда, куда он скажет. Малейшее неповиновение, порча мотора или другие формы противодействия будут стоить вам жизни: этому товарищу дано право расстреливать на месте за неповиновение. Повторите приказание, ефрейтор!

Шкипер в ужасе таращил глаза на Тиба. С готовностью он приложил руку к козырьку и в точности повторил приказание.

— Отправляйтесь, — приказал инженер-капитан. Тиба подошел к Грибанову, подал ему руку.

— Желаю вам благополучно достичь своих берегов Буду надеяться, что мы еще встретимся.

Они обнялись.

Потом Тиба распрощался с Кэ Сун-ю и Гао Цзинем не подав никакого знака Комадзава.

Баржа отошла. С мыса Тиба несколько раз махнул на прощанье рукой и скрылся в лесу. Долгим грустным взглядом провожал его Грибанов. Потом он подошел к сложенным на палубе винтовкам, у которых стояли китайцы, поснимал штыки и побросал их в море, вынул затворы и положил себе в карманы.

Смеркалось. Грибанов протиснулся в рубку шкипера, взглянул на светящуюся изнутри картушку компаса и сказал строго Кураока:

— Вот этого градуса будете все время держаться.

Из рубки он не ушел и все время строго следил за курсом. Около полуночи ефрейтор стал клевать носом, сбиваясь с курса.

— Идите спать, — приказал Грибанов — Если вздумаете устроить подвох — застрелю без предупреждения.

Шкипер, видимо, был трусоват. Он с готовностью повторял за каждым словом Грибанова:

— Хай!

Но, на всякий случай, Грибанов приказал китайцам следить за каждым движением ефрейтора и солдата. Кз Сун-ю и Гао Цзинь спали по очереди.

На рассвете стало штормить — дул ровный восточный ветер. На всклокоченной поверхности моря заходили зловещие беляки. Но баржа в руках Грибанова хорошо отыгрывалась на волне.

Утро наступило прозрачное, без единого облачка на небе. На востоке, позади баржи, далеко над морем проступал на фоне сияющего неба изломанный контур острова Минами. Из-за него уже выбросился золотой веер первых лучей солнца. Грибанов позвал шкипера и передал ему руль, а сам снял бинокль со стенки, вышел из рубки на кормовую палубу и долго пристально осматривал горизонт.

Не обнаружив ничего подозрительного на востоке, он перевел бинокль на юг и долго осматривал всклокоченную бескрайнюю ширь моря. Там он ясно увидел, как из воды выпрыгнула огромная, как бревно, рыбина, блеснув белым брюхом, перевернулась в воздухе, с маху шлепнулась на воду, а через минуту снова подпрыгнула и так повторила несколько раз.

— Акула резвится, — проговорил Грибанов. — К плохой погоде.

Тем временем из-за острова взошло солнце, утопив в своем сиянии темный силуэт гор. Грибанов перевел бинокль на север и вдруг сразу увидел белую бегущую полосу.

— Перископ!

Да, это был перископ подводной лодки. Грибанов почувствовал, как по спине побежали мурашки. Перископ шел параллельным курсом, чуть позади баржи. Видимо, подводная лодка старалась обойти баржу и отрезать ей путь на запад. Но нет, она продолжает держать ту же дистанцию.

Кто знает, сколько времени шла подлодка параллельно барже, не приближаясь к ней и не удаляясь! Грибанову это время показалось вечностью. «Что за чертовщина! — подумал он наконец. — Или они боятся вступить в открытый бой? А может быть, вызвали эсминец с острова? Ну, я живым не сдамся!»

Во второй половине дня он услышал гул в небе. Так вот в чем дело, подлодка вызвала самолеты! Их два, с красными кругами на плоскостях — японские истребители.

Грибанов приказал Кэ Сун-ю приготовить пулемет и патроны, а сам, закрыв дверь шкиперской рубки на крючок, стал наблюдать за самолетами. Когда пулемет был установлен сбоку рубки, Грибанов крикнул шкиперу, чтобы тот вел баржу зигзагами, и стал приспосабливаться к стрельбе из пулемета. Самолеты прошли над баржей к западу, развернулись и стали снижаться. Вот они зашли по курсу баржи, и тотчас заработали пулеметы. Струи трассирующих пуль хлестнули по морю впереди баржи, и в ответ такие же потянулись к переднему истребителю. Самолет резко взмыл кверху и, сделав там боевой разворот, видимо готовился пикировать. Но и Грибанов не дремал. Он быстро сменил магазин и снова изготовился к стрельбе. О подлодке он забыл и делал все с завидным хладнокровием.

Самолет и в самом деле пошел в пике на баржу, осыпая ее короткими очередями трассирующих пуль. Трудно сказать, был ли самурайский пилот отчаянным асом или отнесся к своему противнику слишком беспечно, но он пикировал почти до бреющего полета. Все это время, как казалось Грибанову, самолет сидел на мушке его пулемета. Грибанов жал на гашетку и удивлялся: почему же его пули не поражают стервятника? В ушах у него звенело от пулеметного треска. Когда самолет, взмыв кверху, соскочил с мушки, Грибанов разглядел позади его струйку дыма… Она становилась все длиннее и гуще! Самолет уже больше не разворачивался. Он уходил на восток. Шлейф дыма делался все чернее и шире и вдруг, переломился, смешался. Самолет вспыхнул и упал в море. Дым еще долго таял над тем местом, где нашел свой бесславный конец самурай. Второй самолет, покружившись над местом гибели, улетел и потерялся из виду.

Увлекшись боем, Грибанов не видел, что делалось у него за спиной на барже, а когда посмотрел, то отшатнулся. У стенки баржи лежал в луже крови солдат-японец, а рядом с ним Кэ Сун-ю перевязывал плечо Гао Цзиню. Грибанов подошел. Солдат был мертв, у Гао Цзи-ня тяжелое ранение: четыре пули прострочили ему левое плечо, раздробив лопатку.

Не успел Грибанов узнать, что тут произошло, как услышал крик Комадзава. Тот показывал рукой на север. Грибанов посмотрел туда и обомлел: подводная лодка всплыла и идет наперерез курсу баржи. Что делать? Майор снова кинулся к пулемету. «Бить каждого, кто высунется из боевой рубки», — думал при этом Грибанов.

Удобно, примостившись, он зарядил пулемет и стал рассматривать подводную лодку в бинокль. Сначала ему показалось, что у него рябит в глазах: иероглиф на носу подлодки похож почему-то на русскую букву «щ». Протер глаза, поглядел снова. Черт побери, так оно и есть! Буква «щ» теперь ясно видна. «Щука»! Наша, советская! И номер рядом. У Грибанова закружилась голова. Он внимательно осматривал каждую линию силуэта подлодки. Да, да, советская. Из боевой рубки высовываются головы в кожаных шлемах.

— Братки, родные! — зашептал ослабевший от счастья разведчик.

А подводная лодка быстро шла наперерез барже.

— Заглушить мотор! — крикнул Грибанов шкиперу. Баржа остановилась. Грибанов снял китель и начал размахивать им над головой. Подводная лодка тоже остановилась. Там появился над боевой рубкой сигнальщик и стал махать флажками. «Кто такие? — прочел Грибанов. — Что за судно?» Грибанов в мгновение ока сбросил с ног японские дзикатаби, и они замелькали в воздухе, выписывая знаками: «Майор Грибанов, бегу из японского плена, прошу помощи».

Над морем — кромешная темь. Вытяни впереди себя руку и не увидишь ладони — до того темно. Плотный, туман лег на воду. И тишина. Можно подумать, что в этом затянутом непроглядной чернотой мире, где теряются привычные представления о расстоянии и времени, — пустота.

В полуосвещенной штурманской рубке флагманского корабля склонились головы над мутным, как илистая вода, экраном радиолокатора. По экрану, в паутине градусной сетки, — россыпь золотых зерен. Это десантные суда, транспорты и малые «морские охотники». Если вглядеться в экран попристальней, то можно заметить, что зерна образуют цепочки. Это строй. Из цепочки иногда вылезет в сторону какое-нибудь зернышко, и тогда в эфир летит монотонный писк морзянки: «Грицака, Грицака, два градуса вправо, два градуса вправо. Вы поняли? Прием, прием». И зернышки послушно становится на прежнее свое место в цепочке. И в рубке снова тишина только иногда кто-нибудь приглушенно кашляет.

А между тем приближаются решающие минуты. Но об этом можно догадаться разве лишь по особой, какой-то натянутой тишине. Великая минута приближается. У края экрана в градусную сетку вползает лохматая туманная глыба — берег острова Минами. Глыба все больше надвигается на экран, подминая под себя тонкие линии паутины сетки. Но проходит еще немало томительных минут, пока глыба заняла всю верхнюю часть экрана. Рельефно обозначается дугообразная вогнутая линия — залив Северный.

Золотые зернышки помельче песчинки — остались позади. Вдоль дугообразной линии вытянулась цепочка зерен покрупнее — это десантные суда. Командующий встал и сказал решительно:

— Пора, товарищи! — И громче: — Радист, слово «Сокол» — в эфир!

И морзянка, словно птичка, выпущенная на волю, радостно, возбужденно запела: «Пи-пи-пи-пи» — «Сокол, Сокол, Сокол…» Золотые зерна на экране развернулись фронтом к темной глыбе и двинулись к дугообразной линии залива.

Невозможно передать словами, как томительны минуты перед боем. Тем более они томительны для морских десантников. Впереди ночь, неизвестный берег и враг…

Рота Суздальцева спешно строилась по два. Тревожные звонки громкого боя заглушают голоса, топот ног и лязг оружия. Но вот звонки прекратились, отчетливо слышится гул машин, работающих на больших оборотах. И — громкая команда:

— Надеть спасательные пояса! Примкнуть диски к автоматам, закрепить гранаты!

Крупным шагом Суздальцев идет к сходням. Там уже скрипят тросы. За командиром роты — связные Кривцов, Зенков и комсорг Федя Вальков.

— Федя, будешь регулировать движение на правой сходне, ты, Кривцов, — на левой, а ты, Зенков, прыгаешь со мной.

Вдруг — удар, звон стекла, лязг железа, крики…

— Сели на риф! — кричит вахтенный.

Но и без того уже всем ясно, что в кромешной темноте судно село на камень. Суздальцев яростно ругается, потом отдает команду:

— Все по местам! Изготовиться! За мной — пошел!

Он прыгает одним махом с Зенковым. Вода пронизывающе холодная. И нет дна. Видимо, до берега еще не близко.

— За мной! — выплевывая горько-соленую воду, кричит Суздальцев. — Следить друг за другом, помогать слабым!

В темноте — плеск, бульканье и отчаянный вскрик:

— Братцы, тону! — Это голос Гришко. Кто-то уже рядом с ним:

— Давай автомат!

Другой голос:

— Сюда диски!

Третий голос:

— Брось вещмешок!

Вода кипит от множества тел — буль-буль-буль. Передних уже не слышно, а со сходен все падают и падают в воду — бух! бух! бух! И вот радостный, бегущий по воде голос: — Берег!

— Вперед, товарищи, берег близко!

Суздальцев и Зенков первыми встали на песчаное дно — по пояс. Слышен приглушенный гомон голосов справа и слева: там тоже выбрасываются десантники с судов. Суздальцев дожидается, пока вокруг него скапливается большая группа бойцов, и приглушенно командует:

— Оружие к бою! За мной!

Звонок полевого телефона поднял генерала Цуцуми в половине пятого утра.

— Господин командующий? — голос Кувахара выдавал его крайнюю тревогу. — В заливе Северном русские высадили десант. Да, да! Противником заняты первая и вторая линии наших траншей и дзотов. Из боевого охранения докладывают, что десант весьма многочислен. Уже блокировано несколько дзотов, связанных с подземными укреплениями. Линия подземных ходов уже пересечена противником и осталась у него в тылу. Все наличные силы на этом участке брошены в бой. Какие будут приказания, господин командующий?

— Коматта-на-а, — простонал генерал. — Не уступайте ни на шаг! Я скоро буду у вас.

Этой минуты генерал Цуцуми ожидал давно, с тех пор, как русские вступили в войну. Обстановка складывалась ужасно. Несчастье обрушивались одно за другим. Узнав о провале экспедиции Гото и о том, что угнанная баржа исчезла бесследно, командующий очень нелестно подумал о себе: «Глуп! Как можно было верить в способности этого идиота Гото! Разве мог он противостоять изобретательности русского разведчика? И как можно было в нынешних условиях рассчитывать на преданность солдат императору?» Допрос подпоручика Хаттори с применением пыток открыл генералу Цуцуми глаза на действительное положение в армии. Хаттори признался во всем: и в своих связях с Комадзава и в связях с русскими, сказал и о связях Комадзава с бунтовщиками, среди которых — о Аматэрасу-Оомиками! — инженер-капитан Тиба, которого командующий считал одним из самых преданных офицеров.

Теперь у командующего не оставалось никаких сомнений относительно того, что захват десантной баржи организован инженер-капитаном Тиба для побега с острова русского майора Грибанова. Баржа была найдена в море вчера под вечер. В ней никого не было. Из этого можно было сделать соответствующие выводы. Но до сегодняшнего утра, до звонка Кувахара, генерал не считал положение безнадежным. Из перехваченных радиопередач американцев генерал Цуцуми знал, что союзники предъявили Японии ультиматум о безоговорочной капитуляции. Но это еще не означало, что остров Минами должен попасть в руки русских. Если уж суждено капитулировать, то перед американцами, а не перед русскими, которых генерал Цуцуми имел основание особенно опасаться. Он вчера утром пригласил к себе обоих пленных, американцев и после чрезвычайно любезного разговора с ними, — Цуцуми хорошо владел английским языком, — предложил Бричу сделать попытку связаться по радио с командованием пятого американского флота, корабли которого иногда показывались к востоку от острова Минами. Капитан Брич охотно принял предложение, и теперь вместе с Кэботом они посменно сидели с наушниками у рации.

Высадка советского десанта круто меняла обстановку. Оставалась слабая надежда на то, что американцы одновременно с русскими начнут высадку десанта в другой части острова.

Около шести утра командующий был уже в штабе укрепрайона. Подполковника Кувахара на месте не оказалось, и доклад об обстановке на Северном плато сделал начальник штаба. Доклад не удовлетворил командующего. Было не ясно, насколько углубился противник на территорию острова, какие части подтянуты к месту боя, что предпринимается для подготовки контратаки и для того, чтобы не допустить высадки на берег подкреплений противника.

Хмуро выслушав доклад начальника штаба, генерал молча сел в бронированный автомобиль и поехал на командный пункт в район высоты 171. Туман над Северным плато заметно редел, отрывался от земли, образуя сплошную плотную крышу над островом. Но плато еще не просматривалось на большом пространстве и совсем не видно было океана. Только в стороне Охотского моря угадывалась смутно морская даль. Оттуда, примерно против залива Северного, доносился протяжный гул орудийных залпов: стреляла корабельная артиллерия русских.

У южного подножия высоты 171 вездеход остановился. Генерал Цуцуми в сопровождении адъютанта и двух офицеров связи быстро стал взбираться по склону к вершине. Несмотря на свои шестьдесят лет, он шел вверх, не отдыхая — чувствовалась старая солдатская закалка. У входа в блиндаж его встретил подполковник Кувахара. Теплая шинель запачкана глиной, белые перчатки тоже испачканы, глаза воспалены.

Обменявшись рукопожатием, они прошли в блиндаж. Здесь несколько офицеров, склонившись над картой, делали на ней пометки. При входе генерала офицеры встали по команде «смирно», но генерал махнул рукой:

— Продолжайте свои дела. Докладывайте, подполковник.

— Высадка десанта, господин командующий, началась в четыре часа, — четко рапортовал Кувахара, — Враг подошел к берегу силами примерно двух полков и высадился неслышно. В составе десанта, как докладывают с переднего края, три рода войск: морская пехота, пограничные части и армейская пехота. Почти все солдаты вооружены автоматами. Противнику удалось смять наши боевые посты и быстро продвинуться почти на полтора километра в направлении высоты 171. Сейчас уже можно видеть в стереотрубу, как располагаются наступающие цепи противника.

Генерал прильнул к окуляру стереотрубы. Северо-запад плато, где происходил бой, и прилегающая часть Охотского моря были отсюда хорошо видны. Неподалеку от берега на море горели дна небольших русских десантных корабля. Черные густые клубы дыма поднимались к небу, исчезая под крышей тумана. На воде виднелось большое количество шлюпок, устремляющихся к берегу; между ними, то там, то тут, взлетали фонтаны воды от взрывов снарядов.

— Наша береговая артиллерия отлично поработала, господин командующий, — хвалился тем временем Кувахара. — Сейчас она ведет бой со вторым эшелоном десанта противника, который стремится высадить на берег артиллерию. Ни одному десантному судну из второго эшелона пока не удалось подойти к берегу. Думаю, нам удастся окончательно отсечь второй эшелон русских от берега.

— Каково положение высадившихся?

— А вот посмотрите, господин командующий, отсюда цепи русских хорошо видны. Вон неправильным клином вытянулась линия черных точек — это батальон морской пехоты. Левее идет линия армейской пехоты, правее — пограничная часть. Солдаты хорошо замаскировались в траве, и цепь довольно трудно проследить…

— Если я правильно понял вас, подполковник, русским не удалось высадить на берег артиллерию?

— Всего лишь несколько орудий, господин командующий. Они пока под берегом. Русские допустили ошибку, господин командующий. Начав высадку в заливе, они оказались в клещах наших артиллерийских позиций на мысах Кокутан и Вакамура. И я воспользовался этим…

— Какими свободными резервами располагаете в настоящий момент? — строго спросил генерал.

— На подходе танковый полк, господин командующий, кроме того, четвертый армейский полк и аэродромный батальон выставлены на флангах врага. Как только подойдут танки, я брошу их для прорыва вражеской линии с одновременной фронтальной атакой. Задача: разрезать по частям и полностью истребить вражеский десант.

— Ваш план я нахожу правильным, — одобрил генерал. — Продолжайте руководить боем, — и взялся за стереотрубу.

На следующий день с утра дул пронизывающий ветер, моросил мелкий дождь. Но часам к десяти дождь прекратился, и небо стало проясняться. В траншеях, вырытых советскими десантниками у южного подножия высоты ночью, было сыро и холодно. Японцы с утра вяло постреливали, наши почти не отвечали. Около десяти часов утра японцы прекратили стрельбу, а вскоре над их траншеями появился белый флаг. Зная о коварном характере японской военщины, советские десантники посмеивались, наблюдая за болтающейся на ветру белой тряпицей.

Полчаса спустя на дороге, ведущей с оконечности Северного плато, показался бронированный вездеход под белым флагом. Вездеход остановился примерно на середине нейтральной зоны, и из него вышли трое. Размахивая белым флагом, они вызывали советских парламентеров.

От переднего края советских войск отделились тоже трое с белыми флажками. Впереди, в длинной шинели, высокий майор, командир отряда пограничников, за ним в плащ-накидке майор Грибанов и в такой же накидке старший лейтенант Суздальцев.

— Товарищ майор, а вдруг среди них окажется ваш знакомый подполковник Кувахара? — подтрунивал Суздальцев над Грибановым. — Что вы с ним будете делать?

— Едва ли, — усмехнулся Грибанов. — Он, наверное, все еще ловит меня где-нибудь на юге острова. Или сам сбежал в Японию. Постой, постой, да это он, кажется, и ждет нас! — изумился Грибанов. — Товарищ майор, — обратился он к пограничнику, — кажется, там мой «приятель», о котором я вам рассказывал.

Парламентеров разделяло расстояние метров в двести, и Грибанов пожалел, что у него не было бинокля.

— Может, мне повернуть назад? — спросил Грибанов, замедляя шаг.

— Это почему же?

— Сбежит, стервец, после переговоров!

— Неудобно, Иннокентий Петрович, — возразил майор-пограничник. — Вдруг ни с того, ни с сего один парламентер повернул назад. Это может показаться подозрительным. К тому же вы наш переводчик.

До японских парламентеров оставалось метров пятьдесят, когда майор Грибанов вполголоса решительно проговорил:

— Он, стервец! Вон средний. Кажется, уже присматривается ко мне.

Подполковник Кувахара, конечно, узнал майора Грибанова. Он что-то сказал своим спутникам.

Не дойдя метров пяти до японцев, советские парламентеры взяли под козырек.

— Советские парламентеры явились, — доложил майор Грибанов по-японски. — Чем можем быть полезны?

Лицо подполковника Кувахара было очень бледным — майор Грибанов никогда еще не видел его таким. Подполковник Кувахара не мог даже как следует улыбнуться.

— О, ха! — воскликнул Кувахара. — Господин Грибанов? — сказал он по-русски. — Очень рада, очень рада увидеть вас.

— Благодарю за любезность, — ответил майор Грибанов по-японски. — С чем изводили пожаловать?

— По поручению господина командующего гарнизоном острова Минами, — взяв под козырек, напыщенно отрапортовал подполковник Кувахара по-японски, — честь имею передать советскому командованию глубокое почтение японского командования. На основании приказа свыше нам поручено начать переговоры с советским командованием о перемирии. Просим доставить нас к вашему главнокомандующему.

— Сейчас я переведу старшему начальнику вашу просьбу, — козырнул майор Грибанов и стал объяснять майору-пограничнику причину появления японцев.

Тот, выслушав, усмехнулся, потом сказал:

— Я думаю, нужно послать старшего лейтенанта, чтобы он связался с нашим командованием.

— Так и сделаем, — согласился Грибанов. — Сейчас я спрошу, согласны ли они ждать.

— Мы сограсны с вашим усоровием, — ответил по-русски Кувахара, не дожидаясь перевода.

Пока старший лейтенант Суздальцев бегал в роту, чтобы позвонить командованию, между майором Грибановым и подполковником Кувахара происходил следующий неофициальный разговор:

— Господин подполковник, как там чувствуют себя мои товарищи? Или их уже нет в живых?

— К сожалению, господин Грибанов, я не в состоянии ответить вам на этот вопрос, так как уже давно переведен на другую должность.

Грибанов недоверчиво покосился на Кувахара. Их глаза встретились. Теперь японец уже улыбался с подкупающей искренностью.

— Но вы, как заместитель командующего, — сказал Грибанов, — не можете не знать, живы они или нет?

— О да, живы.

— Что же, они в жандармерии сидят?

— Видите ли, господин Грибанов, я давно уже не заместитель командующего, с тех пор как отпустил вас.

— Кто же вы теперь? Переводчик?

— Я командующий укрепрайона, — гордо ответил Кувахара и чуть поклонился.

— Так вы, господин подполковник, утверждаете, что отпустили меня?

— Разве вы тогда не заметили, господин Грибанов? Вы вели себя, как помните, слишком гордо, и я решил вас припугнуть, как говорят русские, — Кувахара говорил убежденно и вполне искренне улыбался. — Я видел, что вас плохо вяжут, но не вмешивался… Оба весело рассмеялись.

— Теперь мы почти друзья, господин Грибанов, — заговорил подполковник Кувахара. — Скажите, как у вас тогда все получилось?

— Это не важно. Вы лучше скажите, получили ли мое письмо?

— Вы мне писали? — Кувахара в удивлении вскинул брови. — К сожалению, не получал. О, я бы немедленно ответил вам!

— У вас плохо работает почта, господин подполковник. В письме я напоминал вам о вашей ответственности за судьбу моих товарищей. Пользуюсь удобным случаем, чтобы повторить вам это. Надеюсь, вы правильно меня поняли?

— О да, о да! Как жаль, что я тогда не получил вашего письма! Я бы принял необходимые меры. Но я обещаю вам, господин Грибанов, по возвращении к себе сделать все от меня зависящее, чтобы жизни ваших товарищей ничто не угрожало.

На этом их разговор прервался. Парламентеры молча прохаживались, ожидая возвращения Суздальцева. Наконец на зеленом поле в стороне наших траншей показалась фигура в плащ-палатке и каске. Старший, лейтенант Суздальцев шел не торопясь, небрежно размахивая палкой с белым флажком. Не дойдя метров пять до майора-пограничника, он вытянулся в струнку и откозырял:

— Товарищ майор, советское командование готово принять представителей японского командования. Для встречи японских парламентеров вышла бронемашина.

Майор Грибанов повернулся к японским парламентерам и, тоже откозыряв, перевел сказанное Суздальцевым.

Вскоре на дороге, огибающей высоту с восточной стороны, показалась бронемашина с белым флажком над башней. Машина остановилась метрах в десяти от парламентеров, и из нее легко выскочил невысокий подвижный полковник. Он поздоровался за, руку с Грибановым и его спутниками и равнодушно откозырял японцам.

— Переведите им, — сказал полковник Грибанову, — пусть следуют за нами. Вы поедете со мной. Майор и старший лейтенант отправляются на свои места.

Сказав все это, полковник вернулся к бронемашине и исчез в ней.

На командном пункте советских десантных войск, под обрывчиком у берега, в наскоро сооруженной землянке японцев ожидали представители штаба, в том числе советский, генерал-майор. Грибанов с интересом наблюдал за подполковником Кувахара: его будто подменили! Едва переступив порог землянки, японец утратил спесь, и слащавая улыбка не сходила с его красивого лица. Два передних зуба в золотых коронках не переставали поблескивать.

Разговор был недолгим. Миссия японцев состояла лишь в том, чтобы уведомить советское командование о желании японского командования установить перемирие между войсками. Японские войска готовы сложить оружие на условиях, о которых договорятся сами командующие. Для личных переговоров командующих японские представители предложили устроить встречу неподалеку от главной военно-морской базы японцев на Минами — к югу от Северного плато. Туда должно подойти судно с советским командующим, к которому прибудет на своем корабле японский командующий.

— Ну что ж, перемирие так перемирие, — сказал советский генерал, пряча улыбку. — Сегодня к вечеру вы получите ответ.

Когда Грибанов перевел эти слова, генерал добавил:

— И еще переведите господину подполковнику: ответственность за безопасность судна, на котором будет находиться наш командующий, и безопасность четырех советских граждан, находящихся у японцев, возлагается на господина подполковника.

Подполковник Кувахара, выслушав Грибанова, раскланялся и дал слово чести японскою офицера, что все будет выполнено. С тем парламентеры отбыли.

Весь день на острове было тихо. Вечером наши парламентеры передали ответ японцам относительно встречи командующих. Встреча назначалась на завтра в десять часов утра в траверзе главной базы, в миле от берега. Японцы были поставлены в известность, что нашего флагмана будут охранять четыре мелких судна.

На следующий день утром советские корабли снялись с рейда. День выдался ясный, солнечный. Лишь редкие белогрудые облака вереницами тянулись по небу. На море было тихо. Впереди шли два сторожевика, за ними — эсминец под флагманским вымпелом. Колонну замыкали два торпедных катера. Командование, однако, находилось не на эсминце, а на втором сторожевике. Слева вставала цепь высоких обрывов и утесов острова. Их серые глыбы были испещрены черными дырками амбразур. Артиллерийские позиции были видны и на самой вершине обрывов; никакого японского судна на море не было видно.

— Слева по курсу на обрыве вижу движение у артиллерийских орудий! — докладывали наблюдатели на всех судах.

Последовала немедленная команда:

— Всем по-боевому! Орудия к бою!

Через иллюминаторы боевой рубки командующий и сопровождавшие его офицеры следили за морем и берегом.

— Провокация! — крикнул офицер, следивший за берегом. — Стреляют!

По краю обрыва замелькали языки пламени: сразу открыли огонь несколько орудий. Тяжелый грохот прокатился над морем. Фонтаны воды с глухим гулом поднялись вокруг кораблей. Один снаряд ударил в стрелу мачты головного эсминца, и стрела разлетелась вдребезги; другой снаряд разорвался на палубе сторожевика, ударившись в носовую лебедку. За первым залпом последовали второй и третий. С обрыва сорвались два самолета-торпедоносца и стали заходить на колонну советских кораблей. Эсминец и сторожевики открыли огонь из всех калибров. Тем временем торпедные катера круто развернулись и на всей скорости стали огибать колонну, оставляя позади плотные белые клубы дымовой завесы. Под прикрытием дыма суда зигзагами стали отходить в море. Вражеские снаряды падали то там, то тут. Позади послышался гул моторов — это торпедоносец лег на боевой курс и шел на флагманское судно. Вот от его фюзеляжа оторвалась длинная торпеда и черной сигарой полетела к кораблю. Эсминец успел сделать маневр вправо, и торпеда прошла в нескольких метрах в стороне. За первым торпедоносцем последовал второй, но его еще на расстоянии встретил сильный заградительный огонь зенитных орудий и пулеметов. Японец взмыл вверх, бросил торпеду как попало и направился к острову. Торпеда упала далеко в стороне от советских судов.

Артиллерийская дуэль продолжалась до тех пор, пока корабли, скрывшись за дымовой завесой, не ушли в море. А четверть часа спустя над позициями японцев по Северному плато загремела наша артиллерия. Столбы дыма и огня поднялись там, где находились вражеские траншеи. Это был достойный ответ на вероломство.

Советские суда вернулись к месту стоянки флота с обгорелой краской на стволах орудий, с массой осколков вражеских снарядов на палубах, с вмятинами от осколков на броневых частях, с убитыми и ранеными на палубах.

Весть о злодеянии моментально облетела все подразделения десантных войск. Десантники с нетерпением ждали приказа о штурме последних рубежей вражеской обороны. Но советское командование не торопилось: в штабе разрабатывался план всеобщего наступления с задачей очистить весь остров от вражеских войск и овладеть военно-морской базой, расположенной на западном берегу острова, в бухте Мисима.

В эту ночь Грибанов находился на флагманском корабле. Он участвовал в обсуждении плана наступления. Около двенадцати ночи командующий отпустил его отдыхать. Укладываясь в чистую постель, Грибанов перебирал в памяти детали встречи с подполковником Кувахара, вспоминал подробности провокационного обстрела советских кораблей, думал о судьбе четверых друзей, томящихся на острове Минами. Теперь он не верил, что они живы. Не встретит он больше Надю.

Утром в штабе стало известно, что на острове, в тылу наших войск, активизировались японские смертники. Ночью было зарезано несколько патрулей, с рассветом вражеские снайперы стреляли в каждого офицера, появлявшегося на берегу или на дороге, ведущей на юг. Десантники рассвирепели. В траншеях, на переднем крае, собирались группы смельчаков по пять-шесть человек и под покровом темноты подползали к вражеским траншеям, забрасывали их гранатами, а затем врывались туда. Японские солдаты, как правило, в панике оставляли позиции. На одном из участков десантники продвинулись таким способом более чем на два километра.

Подготовка к решающему штурму длилась трое суток. За это время на остров было доставлено много военной техники. Подошли новые транспорты с войсками, был создан крупный, резерв боеприпасов. Несколько раз за это время появлялись японские парламентеры. Сначала они принесли пачку листовок и просили раздать их советским солдатам на переднем крае. В листовках содержался любопытный текст, написанный от руки по-русски и отпечатанный на стеклографе:

«Сводка. Наши войска уже прекратили военные действия и для прекращения войны теперь с Главнокомандующим Вашего Войска наша комиссия продолжает договор. Поэтому прошу от души временно возвращаться в Ваш баз. Конец».

Парламентер, принесший эти листовки на командный пункт, заявил, что ему приказано дождаться ответа советского командования. Его бесцеремонно выпроводили.

Было ясно, что японцы неспроста затягивают переговоры.

Четверо суток подряд посменно сидели с наушниками на радиостанции капитан Брич и сержант Кэбот, пытаясь связаться с командованием пятого американского флота. На вторые сутки вечером, в тот момент, когда советские десантники овладели главной высотой Северного плато, Кэботу удалось подстроиться на волну какой-то американской радиостанции и передать радиограмму. В радиограмме сообщалось, что двое американских военнослужащих одной из эскадрилий воздушных сил, капитан Ральф Брич и сержант Эрвин Кэбот, считавшиеся погибшими, находятся на острове Минами в японском плену и по поручению японского командования имеют сообщить нечто весьма важное.

Через некоторое время Кэбот получил радиограмму, в которой сообщалось, что окончательный ответ будет передан после наведения соответствующих справок. Минуло двое суток, а обещанного ответа не было.

Брич и Кэбот тщетно пытались связаться хоть с какой-нибудь американской радиостанцией. Японцы, включая генерала Цуцуми, относились теперь к американским пленным с подобострастием. Их, правда, не выпускали на волю, но они могли подолгу гулять возле штаб-квартиры командующего в сопровождении двух жандармов. Разумеется, их держали в полном неведении относительно того, что происходило на острове в эти дни.

В последние сутки у пленных американцев почти безвыходно сидел подполковник Кувахара. Он был в высшей, степени любезен с Бричем и Кэботом, но от их внимания не могла ускользнуть крайняя нервозность Кувахара. О, если бы они знали, что происходило в это время в его душе, они бы смогли продиктовать ему любые условия за свою работу на рации!

Еще в тот день вечером, когда советские десантники овладели высотой 171, после чего высадка подкреплений стала беспрепятственной, подполковник Кувахара понял, что дело его проиграно. Рухнула Квантунская армия, один за другим падают гарнизоны Тисима-Ретто, и среди них в безнадежном положении гарнизон Минами. Нужно было думать о собственном спасении. Об этом он и сказал командующему во время вечернего доклада.

— Я не могу оставаться больше на острове, — с мольбой в голосе убеждал Кувахара командующего. — Там может оказаться этот сбежавший русский Грибанов, а это для меня равносильно гибели…

Генерал Цуцуми долго молчал, потом поднял свое каменное лицо на подполковника Кувахара.

— Не хотите ли проверить, там он или нет?

— Каким образом? — с тревогой спросил Кувахара. — Я не совсем понимаю вас, господин командующий.

— Нам требуется время. Вы знаете, что наши пленные американцы уже установили связь с командованием пятого флота. В бою мы время не сможем выиграть. Я предлагаю вам, подполковник, простой, план. Завтра утром вы отправитесь к советскому командованию для переговоров о перемирии. Вы выполните две важные задачи: выясните, находится ли сбежавший русский Грибанов в десанте, и добьетесь отсрочки наступления русских на главные базы острова. Нам необходима передышка хотя бы на два-три дня для связи с американским командованием и сдачи ему своих позиций. В предварительных переговорах с русскими можно соглашаться на все условия.

Подполковник Кувахара вернулся с переговоров с решительным намерением бежать с острова немедленно. Во время доклада командующему о результатах переговоров Кувахара убедил его выделить одну десантную баржу, на которой он вместе со взводом жандармерии уйдет ночью на юг, в Японию, или, в крайнем случае, в Тихий океан, где курсирует пятый американский флот.

С наступлением темноты десантная баржа вышла из бухты Мисима и взяла курс на юг. Было очень темно. Море штормило. Пятибалльные волны бросали баржу, окатывали людей, но суденышко легко отыгрывалось на волне.

Около двенадцати ночи на море посветлело — прояснилось небо, замерцали звезды. Подполковник Кувахара пристально и неотрывно наблюдал за морем, сидя на кормовой надстройке и кутаясь в теплую шинель. За его спиной стоял поручик Гото. Они молчали. Да и о чем было им говорить? Все осталось у них позади, а впереди лишь беспокойное ночное море и полная опасностей безвестность.

За бухтой Трех Скал баржа стала огибать острый, далеко выдвинувшийся в море мыс, и поручик Гото прошептал в ухо подполковнику Кувахара:

— На море судно! Вон — вправо от нас… Кувахара вскочил.

— Коматта-на-а! Оно идет наперерез нашему курсу! Что будем делать?

Этот вопрос своему подчиненному он мог задать только в беде, когда военная субординация утрачивает всякий смысл.

— Ха! Нужно к берегу, господин подполковник, в бухте укрыться.

— Прикажите шкиперу.

Но на корабле, — это был, по-видимому, сторожевой, советский эсминец, — уже заметили баржу. Ночью на море трудно определить расстояние, но Кувахара показалось, что эсминец вот-вот настигнет баржу, и он сам кинулся в шкиперскую рубку.

— Полные обороты! Держи прямо к берегу! Будем выбрасываться!

Выбрасываться не потребовалось. Когда до берега оставалось несколько десятков метров, с борта заметили, что эсминец больше не приближается. По-видимому, там опасаются сесть на рифы. Но эсминец и не уходил, он остановился.

Прошло томительных два часа. Баржа стояла, уткнувшись носом в галечный берег. Это было одно из самых пустынных мест острова, где даже патрули не появляются, так как с суши сюда не было не только дорог, но и тропинок. Черный силуэт эсминца был хорошо виден на фоне открытого моря.

Приближалось время рассвета. Посоветовавшись с поручиком Гото, подполковник Кувахара приказал вести баржу обратно в бухту Мисима. Баржа двинулась к северу вдоль самого берега. Уже совсем почти рассвело, когда экспедиция вернулась на главную базу. Эсминец провожал баржу почти до самой бухты Мисима.

Изнуренный напряжением, в котором прошла вся ночь, подполковник Кувахара доплелся до своего прежнего кабинета в штабе базы и там бессильно опустился в кресло. Он даже не снимал шинели. Положив голову на руки, он мучительно искал выхода из создавшегося положения. Утро наступало туманное, но туман был неплотным, в нем ощущался рассеянный свет солнца. Кувахара думал над тем, как предотвратить встречу командующих, которая должна произойти через несколько часов и которая может привести к быстрой капитуляции японского гарнизона. И тогда родилось это отчаянное решение сорвать встречу. Он вызвал командный пункт артиллерийских позиций и, изменив голос, сказал:

— Позовите дежурного офицера. Дежурный? Говорят из штаба командующего. По данным разведки, русские намереваются атаковать с моря бухту Мисима. Их корабли будут проходить вблизи ваших позиций. Господин командующий приказал: при появлении русских на море подпустить их поближе и открыть огонь из всех орудий. Да, да, без дополнительных указаний.

Затем он позвонил на аэродром и передал приказание: атаковать русские корабли двумя имеющимися самолетами-торпедоносцами после того, как береговая артиллерия откроет по ним огонь.

Подполковник Кувахара отдавал себе ясный отчет о последствиях этой провокации. Но два обнадеживающих обстоятельства виделись ему. Во-первых, провокацию можно было объяснить как недоразумение, сославшись не несовершенство связи; во-вторых, во время обстрела можно было потопить корабли, а вместе с ними и русского командующего, и этим обезглавить силы противника, а все вместе давало выигрыш времени для установления связи с американцами. Что касается ответственности генерал-майора Цуцуми, то подполковнику Кувахара было наплевать теперь на него. Надо было спасать собственную жизнь.

С этими мыслями он и отправился в штаб-квартиру командующего.

Генерал Цуцуми встретил его холодно. Только сейчас генерал отправил парламентера, своего адъютанта с письмом, в котором извещал русских о том, что ввиду болезни не может встретиться сегодня с русским командующим. Выслушав донесение подполковника Кувахара о неудачной попытке уйти, генерал долго держался обеими ладонями за голову, потом сказал:

— Отправляйтесь на радиостанцию к американцам. Контролируйте их каждую минуту, пока не установите связь.

Подходило время встречи командующих. Генерал Цуцуми с беспокойством посматривал на часы, подсчитывал время: успел ли парламентер доставить письмо в расположение русских позиций. Но что это? Артиллерийская канонада? Генерал прислушался с подозрением, потом встал, вышел на улицу. Сомнений не оставалось: из-за вулкана Туманов, с северо-запада, доносилась могучая артиллерийская канонада. Генерал бросился обратно в штаб, приказал дежурному:

— Немедленно позвоните в западный сектор береговых укреплений и выясните, что там за стрельба.

Генерал пришел в ярость, выслушав дежурного: нарушилась та осторожная и тонкая игра, в которой он рассчитывал на выигрыш времени. С налившимся кровью лицом он долго метался по кабинету после того, как отдал приказание прекратить огонь. Он отлично понимал, чем все кончится, если русские в ответ начнут немедленное наступление. Превосходство их сил на острове, особенно в технике, было таково, что о сражении не могло быть и речи.

В полдень к советским позициям мчался на вездеходе новый парламентер. Он вез письмо генерал-майора Цуцуми советскому командующему. В письме говорилось, что произошло печальное недоразумение, жертвой которою оказались советские корабли, что японское командование приносив глубокое извинение за инцидент и предлагает возобновить переговоры о перемирии.

Прошли сутки, прежде чем поступил ответ советского командующего.

«Мои условия подготовки к капитуляции ваших войск, принятые и подписанные вашим представителем подполковником Кувахара, не выполняются. Ваши представители, ссылаясь на отсутствие приказа о сдаче оружия, к выполнению принятых ими условий не приступили, обстреляли мои корабли, совершили налет авиации на мои войска, которые по моему приказу активных действий не вели.

Следовательно, японские войска на острове фактически продолжают оказывать сопротивление советским войскам. Уклонение с вашей стороны от выполнения моих условий вынуждает меня принять решительные меры.

Во избежание ненужного кровопролития предлагаю ответить: будет ли вами отдан приказ о капитуляции ваших войск перед советскими войсками?

Ответа жду до 14.00 с моим представителем».

Долго думал генерал Цуцуми над ответом. Никогда еще не приходилось ему писать документа более трудного, чем этот. В ответе говорилось:

«Наши войска получили свыше следующий приказ:

1. Войскам сегодня прекратить всякие боевые действия.

Примечание. Оборонительные действия, предпринимать которые мы вынуждены в связи с активным вторжением противника, не являются боевыми действиями.

2. Наши войска на основании этого приказа сегодня прекращают всякие боевые действия.

Примечание. Если после этого времени наши войска будут атакованы, я на основании упомянутого приказа возобновлю оборонительные действия.

3. Поэтому прошу ваши войска прекратить боевые действия».

От советского командующего поступил новый ультиматум:

«Во избежание кровопролития в последний раз требую:

1. Немедленно прекратить всякое сопротивление.

2. Немедленно отдать приказ своим войскам о сдаче оружия представителям советских войск на местах.

3. Всех солдат и офицеров для передачи в плен собрать завтра к 15.00 в районе аэродрома.

4. Места разоружения остальных солдат и офицеров с других участков будут указаны дополнительно.

5. Ответственность за сохранение и исправное состояние вооружения и сооружений, как сухопутных, так и морских, возлагаю лично на вас.

6. Военно-морскому командованию представить мне сегодня к 24.00 план режима плавания судов вдоль восточного и западного побережий острова со схемой минных заграждений.

7. Представить документы по заминированию участков на суше — портов, сооружений и зданий.

8. Всем офицерам и солдатам гарантирую безопасность жизни и сохранение личного имущества невоенного образца.

9. Встречу с вами назначаю на завтра в 16.00 на моем корабле, для чего к вам будет послан парламентер.

10. Для контроля выполнения моих требований и уточнения всех деталей капитуляции завтра в 10.00 к вам прибудут представители моего штаба.

11. Если же в 24.00 сегодня от вас не поступит положительного ответа на вышеуказанные требования, завтра утром мои войска начнут решительное наступление по всему фронту».

После этого генерал-майору Цуцуми оставалось ответить лаконично, что он и сделал.

«Японские войска готовы к капитуляции. Для окончательного уточнения деталей капитуляции к вам направляется мой начальник штаба полковник Янэока».

Да, игра кончилась. Но именно в эту самую минуту к нему вбежал подполковник Кувахара и отчеканил:

— Связь с американцами установлена!

В этот знаменательный день туман, лежавший с рассвета на море и острове, стал отрываться от воды часов с восьми. Внезапно поднявшийся ветер рвал его в клочья, свертывал в клубы и угонял на север. Время от времени начинал моросить мелкий дождь, но тут же кончался, а в разрывах туч появлялись голубые прогалины неба. Через них на море пробивались лучи солнца. Предвестниками хорошей погоды лежали золотые пятна на свинцовом неспокойном море.

Около восьми часов утра от флагманского корабля, стоявшего на рейде против Северного плато, отошел быстроходный малый «морской охотник». Набирая скорость, он лег курсом на юг, в сторону бухты Мисима. На его борту находились представители штаба десантных войск и среди них майор Грибанов, а также группа охраны в составе двенадцати автоматчиков морской пехоты во главе со старшим лейтенантом Суздальцевым.

Еще вчера вечером от японского командующего поступил ответ на последний ультиматум. Представителям советского командования надлежало теперь проверить непосредственно на главной, базе, как идет подготовка к капитуляции, дождаться вывода всех войск к местам разоружения и взять под охрану главнейшие объекты базы и помещение штаба.

— Особенных иллюзий не строить, — напутствовал офицеров штаба советский командующий. — Идете в логово коварного врага. Ваша задача — показать ему, что вы прибыли не для разговоров о перемирии, а для того, чтобы принудить противника сложить оружие. Действуйте решительно. При первом же вашем сигнале о новой провокации немедленно даю приказ войскам для решающего штурма.

И вот они в пути. «Морской охотник» мчится на огромной скорости. Укрывшись за большим стеклянным щитом, офицеры и автоматчики с напряжением всматривались в морскую даль, где вставали громады гор острова.

— Знаешь, Андрей, боюсь даже думать о судьбе наших товарищей, — говорил Грибанов Суздальцеву. — Если японцы в предвидении своего конца решились на такую провокацию, как обстрел наших судов с командующим, то что им стоит в любую минуту расправиться с четырьмя пленниками?

— Но ваш знакомец Кувахара обещал же позаботиться об их безопасности. Слово чести давал.

— Э-э, брат, ты его не знаешь! — вздохнул Грибанов. — Эта провокация — наверняка дело его рук. Если ему удалось сбежать, то наверняка он предварительно замучил всех пленников. Страшно представить себе Наденьку, умирающую от пыток…

Слева показался остров. Где-то в этом районе кончалась территория, занятая советским десантом, и начиналась та часть острова, которую еще контролировали японские войска. Вот и обрывистый берег, с которого четыре дня назад открыли предательский огонь японские пушки. Сейчас там было спокойно — никакого движения. «Морской, охотник» обогнул мыс. Слева все те же обрывы с черными глазницами амбразур, справа, вдали, синие громады гор южной части острова.

— Если сейчас не лупанут по нас, значит, все будет благополучно, — сказал кто-то, когда «морской охотник» обогнул мыс.

Но все шло благополучно. Вот кончились обрывы и начался пологий прибрежный откос, весь изрытый траншеями и ходами сообщений. Дальше на небольшой прибрежной площадке у входа в долину Туманов видны постройки военно-морской базы. Два длинных бетонированных пирса врезаются в синь моря. Меняя скорости, чтобы не попасть на прицел, малый «морской охотник» направляется к базе. Уже хорошо видны сооружения, темные тропинки, поднимающиеся по зеленым склонам вулкана Туманов, вон дорога в долину Туманов, а людей нигде нет, будто все вымерло. Стоят лишь пустые баржи вдоль одного пирса.

До пирсов оставалось сотни две метров, когда все увидели бронированный вездеход, сбегавший с дюн к базе. Он промчался по пустынному плацу и остановился возле пирса. Из него вынырнули два японца в морской форме с саблями и торопливо прошли к тому месту, где приставал «морской охотник». Еще на расстоянии офицеры взяли под козырек и льстиво заулыбались.

— Значит, все в порядке, — сказал начальник группы полковник Воронов.

Пирс оказался на метр выше палубы небольшого суденышка. Японцы подали руки и вдвоем помогли выйти на пирс сначала Суздальцеву, потом всем остальным.

— Я капитан Сато, — отрекомендовался один по-русски. Это был почти юноша. — Очень рада познакомить с росска. Все готово перемирия.

— Мы просим провести нас к командующему, — оказал по-японски майор Грибанов.

— О, вы отлично говорите по-японски! — воскликнул капитан Сато на родном языке. — К сожалению, командующего здесь нет, он в своем штабе.

— Кто из командования есть здесь?

— Я представитель командования!

— Что это за здание? — указал майор Грибанов на крашеный дощатый дом жандармерии и подмигнул товарищам. Над крышей дома раздевался японский флаг, которого, как помнил Грибанов, раньше не было.

— О, это комендатура военно-морской базы!

— Кто-нибудь есть там?

— Только радисты.

— Что вы знаете, господин капитан, о четверых русских, содержащихся в вашем плену? — спросил Грибанов.

— Ха, ничего не знаю.

— Где сейчас находится подполковник Кувахара?

— Я ничего не могу вам сказать. Он давно уже освобожден от своих обязанностей.

— Куда девалась жандармерия, которую вы называете комендатурой?

Капитан Сато сделал артистическую позу удивления и лукаво улыбнулся.

— По-русски она называется «жандармерия»? По-японски — это «комендатура»…

— Пусть будет по-японски «комендатура», — согласился Грибанов. — Куда она девалась?

— Ха, войска готовятся к перемирию, они выводятся на аэродром. Туда же должна прибыть и комендатура.

Майор Грибанов перевел полковнику Воронову содержание разговора с капитаном Сато.

— Скажите ему, Иннокентий Петрович, чтобы он провел нас на радиостанцию, мы опечатаем ее.

Выслушав Грибанова, капитан Сато воскликнул с деланным испугом:

— О! У меня нет приказа главного командования…

— Ничего, — успокоил его майор Грибанов, — вы сошлитесь на приказ советского командования.

Капитан Сато уныло побрел следом за советскими офицерами к зданию жандармерии. Там действительно было пусто. Бумаги и тряпье, разбросанные по полу, указывали на то, что хозяева покидали это помещение в спешке. Карцеры были раскрыты настежь, в некоторых оставались топчаны с грязными измятыми постелями.

Радиостанция размещалась в противоположном конце здания, в двух угловых комнатах. Когда туда входили советские офицеры, четверо японцев-радистов еще продолжали сидеть возле аппаратов, выстукивая что-то телеграфными ключами.

— Переведите им, Иннокентий Петрович, — обратился полковник Воронов к Грибанову: — Я приказываю освободить помещение. Старший лейтенант, оставьте здесь двух автоматчиков. Прикажите не впускать сюда ни одного японца.

Японские радисты недоуменно посмотрели на капитана Сато, потом отключили аккумуляторы и, озираясь со страхом на советских офицеров, вышли из помещения.

Все прошли в помещение штаба базы и гарнизона. Там застали лишь двоих японцев: престарелого полковника Янэока и его адъютанта. Они сидели в кабинете у стола и рассматривали какую-то книгу.

Начальник штаба полковник Янэока встретил советских офицеров без особого энтузиазма и даже не вышел из-за стола, а лишь на мгновенье привстал в кресле. Указав советским представителям на табуретки, он спросил:

— С какой миссией, прибыли, господа советские офицеры?

Полковник Воронов, выслушав перевод, посмотрел на часы и сказал майору Грибанову:

— Прошу перевести господину полковнику: в пятнадцать часов истекает срок известного господину полковнику ультиматума, после чего наши войска начнут всеобщее наступление. Мы прибыли, чтобы получить ясный ответ: во избежание излишнего кровопролития готовы ли японские войска капитулировать, или японское командование намерено продолжать безнадежное сопротивление?

— О да, в интересах сохранения жизней японских и советских солдат, — скучным голосом заговорил полковник Янэока, — японское командование приняло предложение советского командования.

— Нам поручено, — сказал полковник Воронов — проконтролировать подготовку к капитуляции, изъять военные карты, получить план заминирования как на суше, так и на море. Прошу передать эти карты.

Полковник Янэока улыбнулся.

— Карты в голове, — он потрогал пальцем свой продолговатый узкий лоб, вышел из-за стола, взял мелок и быстрыми, уверенными движениями набросал на доске схему острова Минами, отметив места, где будут собраны войска для сдачи оружия.

— Другой карты нет, — с деланным сожалением проговорил он.

— Ясно: вы уничтожили все карты. — без обиняков сказал полковник Воронов. — Спросите его, товарищ майор, куда отправлены войска с главной базы?

— К месту сбора, для сдачи оружия.

— Скажите, как связаться с подполковником Кувахара? — спросил Грибанов начальника штаба.

— Этого я не могу вам оказать, к сожалению, — вздохнул полковник Янэока. — Прошлой ночью он вместе с поручиком Гото, пленными американцами и небольшой группой солдат скрылся из гарнизона.

— Дезертировал?

— Да, это называется «дезертировал».

У Грибанова захолодело в груди.

— А четверо русских пленных? Что с ними?

— Я слышал о них давно, но никогда не видел и ничего не знаю о их судьбе.

«Все истреблены», — полыхнуло в сознании Грибанова, и он стал мрачнее тучи.

— Что случилось, Иннокентий Петрович? — с беспокойством спросил его полковник Воронов.

— Похоже, истребили наших четверых товарищей. Этот говорит, что не знает. Врет, конечно. Как это начальник штаба не знает о русских пленниках? Чепуха!

Полковник Янэока слегка поморщился при этих словах: он, видимо, понимал русский язык. Именно в расчете на это Грибанов и произнес последние слова четко и громко. Но японец промолчал.

— Где сейчас находится подпоручик Хаттори? — спросил Грибанов.

— О, ха, подпоручик пропал без вести в первый день высадки вашего десанта.

— Еще один фокус, — сокрушенно сказал майор Грибанов полковнику Воронову. — Переводчик, который был приставлен к нам и потому знал хорошо о положении пленных, оказывается пропал без вести в бою! Ну и ну!

— Ничего, разберемся, — пообещал полковник Воронов. — Сейчас нужно дать радиограмму флагману. А пока будет подходить десант, нужно побывать у командующего, уточнить все детали относительно места сбора их войск для разоружения. Переведите полковнику, что мы требуем доставить нас к японскому командующему.

Полковник Янэока с мрачным вниманием выслушал Грибанова.

— Для этого мне необходимо связаться с господином командующим, — сказал он, — и получить его разрешение.

— Хорошо, связывайтесь, — сказал полковник Воронов, — а пока прикажите вашему адъютанту сопровождать нас по территории базы и показать все важнейшие объекты.

Больше часа продолжался осмотр телефонной, станции, складов, казарм, офицерских домов, расположенных на территории базы. Всюду было пустынно, везде виднелись следы поспешного ухода бывших владельцев базы. Только на телефонной станции у коммутаторов сидели два солдата. Они в страхе вскочили со своих мест при появлении советских офицеров и вытянулись по команде «смирно».

— Садитесь! — приказал майор Грибанов. — Продолжайте выполнять свои обязанности, пока вас не заменят русские телефонисты.

Когда офицеры вернулись к штабу, здесь у подъезда стояла грузовая автомашина.

— Что за машина, откуда? — спросил майор Грибанов у шофера.

— Русских привезла, — ответил шофер, взяв под козырек.

— Каких русских, откуда?

— От господина командующего.

— Ничего не понимаю! — Грибанов повернулся к полковнику Воронову. — Говорит, привез русских, от командующего. Может быть, парламентеры с плацдарма?

— Возможно. Спросите, где они сейчас?

— Они у господина начальника штаба, — ответил японец.

В эту минуту через открытую дверь послышался гулкий топот ног в коридоре. Офицеры повернулись и остолбенели: первым из дверей выбежал капитан Воронков в измятом кителе, за ним показалась Андронникова в застегнутой на все пуговицы шинели и при погонах, последним бежал Борилка с забинтованной головой.

— Друзья! — прогремел ликующий бас Грибанова, и он широко раскинул руки, словно готовясь обнять всех сразу. — Наденька!

Андронникова без слов упала в его объятия, прижалась лицом к широкой его груди и разрыдалась.