Когда я появился на свет, у моей колыбели стояла не добрая судичка[6], а война. Это было в 1626 году после рождества Христова. Война перевалила уже на восьмой год, и никому даже в голову не приходило, что она растянется на целых тридцать лет. Разумеется, не мог предчувствовать тогда и я, какой суровой нянькой окажется она для меня и как безжалостно я буду изгнан ею из родной страны.

В ту пору у меня была одна забота — побольше кушать, и молоко матери мне нравилось тогда, право, не меньше, чем теперь вино.

Я родился в одной из халуп села, носящего странное название: Молчехвосты. У нас, в Ржипском крае, вы вообще встретите немало подобных забавных наименований — Баба Яга, Кривоусы, Всестыды, Костоломы, Взгляни на себя. Говорят, все эти названия очень старинные, — ныне уже никто не знает, как возникли они. До наших Молчехвостов отсюда два часа ходьбы. Бросив взгляд на Лабу, пробежав глазами далее, по верхушкам высоких лип вплоть до самого горизонта, где белеет сланцевый склон горы Геброна и течет Влтава, я мог бы увидеть там свое село. Однако оно загорожено от меня деревьями.

Я не вижу его. Но стоит мне только закрыть глаза, и оно тотчас же у меня как на ладони — передо мной появляются яблоневые сады над рекой, круглая площадь с колоколенкой и наша халупка с фруктовым садиком возле большака, ведущего в Мельник. Впрочем, бедняжка деревня ныне выглядит уже совсем не так, как в годы моего детства. Ведь через нее прошли один раз войска саксонского курфюрста и два раза — шведы. Следовательно, вам не трудно представить себе, что могло остаться после них — сгоревшие халупы, опустошенные амбары и осиротевшие хлевы. Но все это пустяки в сравнении с теми ужасами, которые пришлось испытать людям, особенно нам, жившим далеко от леса и никогда не успевавшим вовремя спрятаться туда.

Наша семья — отец, мать и я с маленьким братишкой Якоубеком — сумела уцелеть только чудом. Но сколько нужды, голода и страха натерпелись мы тогда, — их хватило бы на несколько жизней.

Поскольку я обещал рассказывать о своих приключениях, то мне не следует задерживаться на описании тех лет, которые предшествовали им, хотя они теперь, когда я помаленьку приближаюсь к могиле, всплывают в моей памяти гораздо яснее, чем какие-нибудь последующие события. К тому же все, что я мог бы рассказать об этих годах, пережил каждый второй человек, — ведь война не делала никакого различия между людьми, и вы не узнали бы от меня ничего такого, чего бы не пережили сами или о чем не слышали бы, по крайней мере, от своих родителей.

Итак, я начну свое повествование с описания того, как я стал солдатом.

Это произошло в январе 1645 года. Мне не забыть тот день до самой смерти.

А начался он довольно неплохо.

От нашей халупы остались лишь глинобитные стены, фронтон да часть крыши, прикрывавшей одну комнату. Поскольку в ней сохранилась печка, то мы поместились здесь. На улице тогда стоял изрядный морозец, но в нашей комнате было тепло. В дровах мы не нуждались: сначала сожгли амбар — туда все равно нечего было класть, — потом провалившуюся часть крыши. К тому же деревня, стоящая на берегу реки, всегда достанет себе какое-нибудь топливо, — по течению часто плывут бревна, заборы, будки и всевозможные обломки, — все это нужно было только подогнать на лодке или подтянуть багром к берегу. Когда же человеку тепло, то, ей-богу, он уже наполовину сыт. С питанием дело обстояло намного хуже. Хотя за последние пять лет нас никто не потревожил — ни одно войско не прошло через наше село, — однако и при таком сравнительном покое наше житье-бытье не стоило и понюшки табаку. Ведь если ничего не посеешь, то ничего и не пожнешь. Зерна было настолько мало, что оно стало такой же редкостью, как шафран, а о мясе лучше и не говорить. Кое-кому удалось сберечь козу, люди почти все время держали ее под замком в подвале и прятали там до тех пор, пока она давала хоть каплю молока.

Пахали мы на себе — отец и мать впрягались в постромки, Якоубек брался за вожжи, а я вел плуг.

Так пахало все наше село. Да и работать-то на своих полосках мы могли лишь урывками и украдкой, ведь никто не смел пропускать барщину. Особенно строго стало тогда, когда опустело около половины деревни и господа лишились многих своих работников.

В тот январский день, о котором я уже упоминал, меня, как обычно, разбудила острая боль в голодном желудке. Не успел я протереть глаза, а в моей голове уже мелькнуло радостное воспоминание о том, что отец пообещал вчера — сегодня мы доедим последний кусок копченой конины, висевший еще в нашей печной трубе. Стоит ли, мол, рисковать таким сокровищем и постоянно трястись от страха из-за того, что кто-нибудь отнимет его у нас. А из желудка его никто уже не заберет.

Это мясо нам посчастливилось достать совершенно случайно; Около месяца тому назад в нашу хату неожиданно вбежал сынишка соседа Штипека и сообщил, что на Мезнике — это гора за нашим селом, по которой проходит большак, — лежит конь. Все, у кого только были ноги, выскочили из халуп и давай туда. Действительно конь лежал там. Это был чудесный, упитанный гнедой мерин с белой звездочкой на лбу. Пуля попала ему в голову. Он был еще почти нетронут — только из его ляжки был вырезан кусок мяса. Все мужчины повытаскивали свои ножи и сразу же принялись за дело. Мясо проворно отделялось от костей, и через минуту на них не осталось ни одной крошки. Это была чистая работка. Только завершив ее, мы зарыли мертвого всадника, лежавшего рядом со своим конем. Вероятно, кто-то прикончил его из-за кожаной сумки, от которой остались на поясе одни лишь перерезанные ремешки, и из-за куска мяса с конской ляжки. (Я еще до сих пор помню, что, когда всадника закопали, отец громко помолился над его могилой.) В этот день каждая халупа варила и коптила конину. Ну, а сегодня мы доедим ее последние остаточки! За завтраком нам досталось по три кусочечка мяса; оно было, пожалуй, куда вкуснее, чем сочнейшее жаркое из свинины, которое принесет мне сюда сейчас моя Аполена, — а уж она ли не мастерица стряпать!

Едва я проглотил последний кусочек, — к счастью, он уже очутился у меня в желудке, — как вдруг кто-то забарабанил в двери. Это был сельский староста. Он предложил мне побыстрее собраться и бежать в Бержковицы, к замку. Там, мол, требуются погонщики скота, и оба Картака с Вацлавом Мотейлом уже собрались идти туда. Нам, добавил он, ничего не следует брать с собой, — к вечеру мы вернемся домой.

«Что ж, — подумал я, — перегнать скот — это ведь для нас не бог весть какая работа, весь день я проведу со своими тремя лучшими друзьями, а главное — в замке нам обязательно дадут на дорогу по куску хлеба!» Я натянул на себя полушубок, заплату на заплате, надел деревянные башмаки — и шмыг за дверь. Кто мог тогда подумать, что мне удастся вернуться домой только через двадцать лет! Конечно, я простился бы со своими родными иначе, а не буркнул бы им второпях: «Пока!» Да и вообще мне не пришлось бы с ними прощаться — ведь живым меня никому не удалось бы вытащить из халупы.

Итак, мы вчетвером направились туда через Спомышль, в котором к нам присоединились еще три парня. Не успели мы наговориться вдоволь о еде, гулянках и девчатах, как очутились уже в Бержковицах.

Нас привели на скотный двор, где уже толпились ребята из Цитова, Евиневси и Черноушека. Мы стали ждать вместе с ними. Только чего? Этого никто из нас не знал. Скота нигде не было видно. Но, когда мы начали мерзнуть и захотели побродить по деревне, нас не пустили туда и заявили, — если мы, мол, замерзли, то можем зайти погреться в амбар. Нам пришлось забраться туда и ждать там.

Сначала, чтобы убить время, мы пели песни, потом стали гадать, почему, мол, не выгоняют для нас скот, куда же мы погоним его зимой и удастся ли нам вернуться домой до наступления темноты. Однако наши разговоры стали постепенно затихать, пока совершенно не смолкли подобно тому, как замерзает вода в бочке. Головы же не переставали думать. Все это начинало уже нам не нравиться.

В полдень мы действительно получили хлеб. Батюшки, настоящий хлеб! Тогда у нас уже мало кто отваживался молоть зерно на мельнице, — ведь это было бы то же самое, что везти сверкающее золото через лес, кишащий разбойниками. Каждый предпочитал варить из пшеницы и ржи кашу прямо вместе с шелухой. А сейчас мы снова уминали настоящий хлеб с мякишем и пропеченной корочкой! У нас мигом исчезло дурное настроение.

Через минуту распахнулись двери амбара.

— Убирайтесь вон! Поживее! — кричал нам панский приказчик.

Мы вылетели из амбара подобно стае воробьев. На дворе нас ожидало такое зрелище, при виде которого мы едва не окаменели.

Тут стояли четыре кавалериста, в шлемах, с кирасами[7] на груди, пистолетами, торчащими у пояса, и с аркебузами[8], прикрепленными за спиной ремнями, перекрещивающимися на груди.

Встреча с солдатами настолько ошеломила нас, что мы попятились обратно к амбару и, окружив там приказчика, загудели, как пчелиный рой.

— Чего вы всполошились, ребята? — начал успокаивать он нас. — Вы пойдете в Роудницу, а это немалый путь. Вот они и будут охранять вас, чтобы с вами ничего не случилось.

— Мы пришли к вам перегонять скот! Где он? Что вы задумали сделать с нами?

Тут приказчик вышел из себя:

— Неужели вы воображаете, что я обязан давать объяснения всякому сброду? Хватит с вас того, что вы получили приказ перегонять скот. А где он, — это вас не касается. Ну где бы он, по-вашему, мог быть? В Роуднице, конечно! Пану князю угодно переправить скот сюда, в Бержковицы, к своему пану-племяннику. И вот за то, что он печется о вашей безопасности, вы платите ему такой наглостью. Ведь не каждому выпадает такое счастье, чтобы его вдруг стали сопровождать рейтары полка князя Лобковиц!

Потом он протискался через нашу толпу к всадникам и сказал им что-то такое, отчего они громко расхохотались. Один из них крикнул нам:

— О скоте не беспокойтесь! В Роуднице вы найдете его в избытке! А вместе с вами его будет еще больше!

Но тут же, резко оборвав свой смех, он перестал зубоскалить и заорал:

— Так вы потопаете или нет?

Нам пришлось идти. Нас было около двадцати человек. Два рейтара ехали впереди, два — позади. По гололедице раздавался звонкий цокот копыт да стук деревянных башмаков.

Не знаю, проронили ли мы за несколько часов пути хотя бы десяток слов. Каждый был погружен в свои тревожные думы.

У меня, как и у всех, вертелись в голове одни и те же мысли, и я пробовал успокоить себя: возможно, что вся эта затея окончится не так уж плохо, как кажется. Хотя наша прогулка уж больно смахивает на то, что нас гонят в полк, но разве кто-либо собирается делать из нас солдат? Нет, этого не может быть! Ведь все мы еще не доросли до мундира, — ни одному из нас не стукнуло и двадцати лет! Кроме того, солдат все-таки вербуют! Сколько раз я сам был свидетелем того, как в село приезжал офицер с двумя мушкетерами и барабанщиком и как они сзывали мужчин. Офицер усаживался за стол, вынимал из мешочка серебряные монеты, рассыпал их по столу у всех на виду и начинал сулить собравшимся золотые горы — харчи, жалованье, долю в добыче… Короче, все, кто слушал его, могли бы подумать, что это сам ангел приглашает их в рай. Каждый раз им удавалось завербовать кого-нибудь — по крайней мере в начале войны, — не потому, что люди верили речам вербовщиков и легко попадались на их удочку, нет, людей принуждал к этому постоянный голод, который давил на них до тех пор, пока не выгонял их из халупы. Именно по этой причине всякий раз один или два человека уходили с солдатами. Последним завербовался у нас бедняга Вавра, ушедший из деревни вместе с женой и тремя детьми. Но никто из завербованных в нашей деревне еще не вернулся домой.

Нет, нет, этого не должно быть. Достаточно и того, если нас поставят повозочными на фуры или погонщиками скота и направят в такой холод вместе с полком бог весть куда.

Невеселенькое это было размышленьице!

Когда мы пришли в Роудницу, нас загнали на большой двор, примыкавший к замку. Вся площадь перед ним уже кишмя кишела мушкетерами, и у ворот двора стояла вооруженная до зубов стража. Внутри толпилось свыше сотни одураченных подобно нам парней.

Вероятно, нас привели сюда последними, — едва мы успели осмотреться, как во двор вошел высокий, худой офицер, с черными, тронутыми сединой усами, сопровождаемый двумя своими помощниками. Он поднялся на лестницу, ведущую в людскую, и обратился к нам с речью.

У офицера был резкий, дребезжащий голос, и он изъяснялся на таком странном чешском языке, что мы не только не могли понять того, о чем он говорил, но даже не сразу узнали свой родной язык. Лишь немного погодя мы стали разбирать отдельные, искаженные им, слова и начали улавливать общий смысл его карканья. Сначала нам показалось, что этот молодчик в офицерской перевязи рехнулся, — он говорил о великом счастье, выпавшем на нашу долю. Только, мол, солдат — настоящий мужчина; теперь каждый из нас сможет служить императору, и у каждого — прекрасное будущее, — нам будут давать деньги и все прочее.

Мы таращили на него глаза, точно очумелые. Однако не успели мы опомниться, как вдруг со всех сторон на нас набросились мушкетеры, словно мухи, и начали кричать, подталкивать и строить по двое. Тому, кто не сразу догадывался, куда ему встать, помогали удары кулаком под ребро.

Так вот они где, чертовы рожки!

Совершенно случайно я очутился в первой паре, и, как только солдаты расступились, передо мною появились два стола. За каждым из них сидели по два офицера и по два писаря. На столах лежали гербовая бумага и мешочки с деньгами. Это вербовщики!..

Офицер, сидевший за столом, у которого оказался я, даже не посмотрел на меня, — вероятно, он не желал утруждать свой единственный глаз — другой у него был закрыт черной повязкой — и только пролаял:

— Как зовут? Из какой деревни?

Мне с трудом удалось выдавить из себя ответ; писарь записал его. Офицер же швырнул мне на стол гульден и крикнул:

— Следующий!..

Я продолжал стоять, точно соляной столб, и только после того, как кто-то грубо схватил меня за плечо, отскочил в сторону. Вслед за тем я словно откуда-то издалека услышал голос офицера, который спрашивал теперь имя моего односельчанина Вацлава Мотейла.

Мне казалось, что я сошел с ума или вижу все это во сне. Меня привел в себя один мушкетер, подошедший ко мне и сунувший что-то в мою руку.

— Возьми! Ты забыл его!

Это был гульден. Только теперь я окончательно понял, что все это не сон. Мне сразу сделалось грустно, и на глазах у меня выступили слезы. Я затрясся, как в лихорадке. Лицо мушкетера, стоявшего передо мной и весело улыбавшегося мне, расплывалось у меня в глазах, словно я смотрел на него через толстое стекло.

— Ну, ничего, хлопец, не горюй! — добродушно сказал он и успокоительно похлопал меня по плечу. — Ты теперь солдат и ничего уже не поделаешь! Не сетуй на свою судьбу, — тебе придется испытать еще не то…

Хотя это было и странное утешение, однако уже то, что в этом вертепе нашлась добрая душа, которая заговорила со мной по-человечески, немного приободрило меня. Мушкетер был бравым усачом, годившимся мне в отцы. Как только я подумал об этом, у меня снова запершило в горле и, чтобы удержать слезы, я заморгал глазами. Тут ко мне подскочили ребята из нашей деревни — Вацлав Мотейл и Штепан Картак, которые тоже держали в руках по гульдену. Брат Штепана — Килиан, попавший ко второму столу, стоял в другой толпе завербованных. Тогда мы еще не знали, что означало это разделение.

Поскольку наша толпа росла и мы начинали чувствовать, что все вместе мы представляем собой уже немалую силу, то наш страх помаленьку ослабевал, — после первого оцепенения в нас стало пробуждаться чувство возмущения и желание оказать сопротивление такому насилию. Мы поняли, что попали в ловушку и что вербовщики собираются вытряхнуть нас из нее куда-то, как хлам в мусорную корзинку.

Вероятно, нечто подобное этому творилось в душе каждого, ибо наши понурые головы стали вдруг приподниматься, а в глазах вспыхнуло оживление и желание подбодрить друг друга, пока, наконец, не послышалось с разных сторон несколько голосов.

— Мы хотим домой! Отпустите нас! Мы не хотим быть солдатами!..

На свой внезапный резкий протест мы получили не менее решительный ответ. Мушкетеры, заполнившие весь двор, набросились на нас и начали избивать кулаками, древками копий, мечами в ножнах так, что нам оставалось лишь держать руки над головой, а по ним, плечам и спинам барабанил целый град ударов.

Офицеры же, сидевшие за столами, даже не пошевельнулись. Они спокойно ожидали до тех пор, пока мушкетеры не вразумили нас, и, едва только поучение закончилось, они снова, как ни в чем не бывало, стали вызывать:

— Следующий!..

Каждый из нас присмирел, точно собака после порки. Вероятно, не столько от боли, сколько от чувства унижения, — ведь нас высекли, как последних мальчишек.

Потом все пошло гладко.

Когда странная вербовка закончилась, одноглазый офицер поднял голову — это был его первый взгляд, которым он удостоил нас, — и, как прежде, лающим голосом сказал:

— Вы, — он указал на нашу толпу, — будете мушкетерами, а вы, — указал он на другую, — драгунами. Мушкетеры будут получать ежедневно полтора фунта хлеба, кружку вина или две кружки пива и еженедельно двадцать крейцеров на мясо. Драгуны — два фунта хлеба и тридцать крейцеров на мясо. Питья — столько же. Жалованья мушкетерам будут выдавать по восемь гульденов в неделю, драгунам — по десять.

Когда он кончил говорить, все сидевшие за столами поднялись и ушли. Мы стояли, как ошпаренные. Н-да, быстренько завершилось это дельце. Никто из нас даже не успел как следует очухаться после того, что они тут наговорили. Но нам не предоставили времени для лишних размышлений. Тотчас же со всех сторон стали раздаваться команды. Не успели мы выругаться, как мушкетеры снова окружили нас и, построив в ряды, начали выводить со двора.

Мы снова шли по площади, почти не соображая, где находимся. Теперь вербовщики уже крепко держали нас в своих когтях и могли делать с нами все, что им взбредет в голову. Мимо нас то и дело сновали люди. Неподалеку стояли две старухи и указывали друг другу в нашу сторону. Дальше прогуливалось несколько роудницких мещан. Один из них что-то важно объяснял своим спутникам, пока все они не остановились, чтобы послушать его.

Никто не обращал на нас ни малейшего вниманий. Затем один из слушателей отделился от этой группы и направился куда-то прямо через площадь. Вишь, все они могут идти, куда им вздумается, они могут задержаться на минутку и хорошенько подумать — пойти ли им направо или налево и, если нужно, даже повернуть назад. Ну, а мы?.. С нами уже никто не считается. Мы не можем даже шагу ступить по собственному желанию. Нас ведут, как скот, у которого нет ни голоса, ни воли. Прав был тот рейтар, который издевался над нами на бержковицком дворе!

Наша прогулка закончилась на сей раз в какой-то конюшне. Это было не трудно заметить по каменным желобам и стойлам, откуда еще не убрали ни подстилки, ни навоз. Но тут было, по крайней мере, довольно тепло и в углу валялся большой ворох соломы, на который нам указал один из мушкетеров:

— Берите себе на подстилку! Вечером вам принесут хлеба и пива.

Тут двери конюшни захлопнулись. Снаружи щелкнул засов, и мы остались одни, запертые, как в тюрьме.

Сначала мы действительно стояли здесь подобно скотине, которую загнали в хлев и забыли привязать. Но скоро в нашей конюшне поднялся невообразимый шум. Одни ругались, другие хныкали. Некоторые сновали из угла в угол, пинали ногами солому или столбы, поддерживавшие свод. Собравшись по двое, по трое, они размахивали руками, желая утешить самих себя и убедить других в невозможности того, что уже оказалось возможным.

Больше того, только теперь мы заметили, что вторая группа завербованных была отведена в другое место. Ребята напрасно разыскивали своих друзей-односельчан, а Штепан Картак — брата, с которым его разлучили в первый же день.

Я уселся вместе со Штепаном и Мотейлом на одной охапке соломы. Послушай нас кто-нибудь тогда, он наверняка бы подумал, что мы спятили с ума. Каждый бубнил свое, и никто из нас не слушал друг друга: Штепан все время твердил одно и то же, — как это они с братом могли очутиться в разных местах, я уговаривал завтра же бежать домой, доказывая, что этот побег нам обязательно удастся; о чем бормотал Мотейл, — я теперь уже не помню.

То, что мы все действительно чувствовали себя скверно, легко было заметить хотя бы потому, как безразлично мы отнеслись к принесенному нам хлебу и пиву. Хотите верьте, хотите нет, — у нас пропал всякий аппетит. Каждый из нас равнодушно мял свой кусок в руке или, если кто-нибудь надкусывал его, совершенно не задумывался над тем, какое редкое сокровище досталось ему на ужин. А это что-нибудь да значило!

Был уже поздний вечер, когда снова звякнула задвижка. Двери отворились, и в конюшню вошел тот усатый мушкетер, который утешал меня во дворе. Все сразу же умолкли, и наступила такая тишина, что можно было бы услышать падение соломинки. Десятки глаз впились в вошедшего. В них отражались страх и любопытство, ненависть и возмущение, особенно последнее. Но мушкетер как будто не замечал всего этого, — тяжелой походкой, вразвалку, он прошел сквозь толпу ребят, словно перед ним никого не было. В одной руке он держал хлеб и кусок копченого мяса, а в другой — кувшин пива. Я ожидал, что сейчас все набросятся на него, — ведь он все же принадлежал к тем, кто более других причинил нам горя, — однако ничего подобного не случилось. Бравый усач подошел прямо к соломе и ловко плюхнулся на нее рядом со мной и моими друзьями. Затем он важно принялся за еду и запил свой первый кусок изрядной толикой пива. Лишь после того, как мушкетер оторвался от кувшина — белая пена так и осталась висеть у него на усах, — он словно впервые заметил нас.

— Ну так как, ребята, хорошо ли вас здесь встретили? — спросил усач, и в его голосе прозвучало нечто такое, что мешало каждому рассердиться на него всерьез. — Видите ли, солдатская служба на всякий случай сразу же показывает новичку свои зубы, чтобы раз и навсегда сбить с него спесь и привить ему основную добродетель солдата — беспрекословное повиновение! Мне тоже пришлось не сладко, когда я впервые попал в полк. В тот день была муштровка и на моих глазах так избили двух парней, что они от этого на другое утро умерли. А ведь мы были куда смелее вас. Да и намного сильнее. У вас же еще молоко на губах не обсохло. Вы — такие оскребки, которые выметают теперь из последних углов, поскольку уже нечего мечтать найти настоящего мужчину. — И он снова добродушно рассмеялся: — Ну, не коситесь на меня, — ведь я вас не избивал…

Не знаю почему, но ребята сразу же прониклись к нему доверием. Скоро мы обступили его со всех сторон. Хотя никто еще не отваживался задать ему какой-либо вопрос, — а их у нас был целый ворох, — однако каждый с нетерпением ожидал, что он скажет дальше. Предварительно изрядно хлебнув, мушкетер в самом деле стал продолжать свой рассказ в прежнем духе:

— Разве можно теперь вербовать солдат так, как прежде? Прежним-то путем мы немного бы набрали их. Ведь теперь-то к нам добровольно идет только тот, кому деваться некуда, или тот, кто сорвался с виселицы. Потому-то ныне приходится ловить людей таким способом, каким заманили сюда вас. Война тянется уже двадцать семь лет, я сам вот шатаюсь по свету уже двадцать пятый годик. Как видите, моя башка до сих пор еще торчит на плечах. Пули-то всегда больше влетают в окна господа бога, чем попадают в людей. Вам всегда следует верить, что они минуют вас, даже если они попадают в вашего соседа. Само собой, это чепуха, но она помогает.

Не знаю, как подействовали слова мушкетера на других, но я сразу же поверил ему. Разумеется, я вернусь с войны целым и невредимым. Хотя бы назло всем тем, кто поймал меня в эту ловушку!

— Все это только одна болтовня, — продолжал мушкетер свои рассуждения. — Но я пришел сюда не ради этого. Вам необходимо знать другие вещи, такие, с которыми вы будете сталкиваться каждый день. Теперь же хорошенько навострите уши: чем раньше вы избавитесь от своего ребячества, тем меньше будет у вас синяков и поломанных ребер.

Вы думаете, что я плохо себе представляю, каково у вас сейчас на душе! Еще недавно вы жили под крылышком у папы с мамой, а сейчас чувствуете себя, как цыплята, которых коршун неожиданно вырвал из-под наседки. Мысленно вы еще одной ногой находитесь дома, вам хочется надеяться, что все это только сон. Скоро вы очнетесь от него. Я сам это испытал. Но еще хуже бывает тогда, когда ты осознаешь, что все случившееся с тобой — правда. Первая мысль, которая тогда придет тебе в голову, — это убежать домой.

Как только вы додумаетесь до этого, так сразу же вспомните мой совет, который я сейчас вам дам: не вздумайте в самом деле бежать отсюда! Уже не один такой новичок полагал, что ему удастся сбежать и так надежно спрятаться, что уже никто не найдет его. Разумеется, всякий такой молокосос с грехом пополам доберется до своего дома. Мы даже не сомневаемся, что он там, и без малейшего труда хватаем его за шиворот. А каков конец? Веревка на ближайшем суку. И для дезертирства нужно иметь опыт.

С той минуты, как вас завербовали, вы становитесь ценным товаром, и пан полковник очень неохотно пожелал бы расстаться с вами. Задаток он вам дал, теперь ему придется обмундировать и вооружить вас, поскольку он обязан выставить целый полк на свой счет.

Все эти премудрости не укладывались у нас в голове и мы так вытаращили на мушкетера глаза, что он даже расхохотался:

— Ну, вы же знаете, что полковник взял вас к себе не ради ваших красивых глаз, а для того, чтобы заработать на вас. До этого его вызвал к себе император и сказал ему: «Даю тебе столько-то тысяч дукатов, ты же подготовишь на них мне полк пеших и конных слуг со всеми их потрохами и обучишь их». Теперь вам не трудно представить себе, как рассвирепеет такой полковник, когда узнает, что от него убежал мушкетерский мундир, надетый на дезертира! Еще более его огорчит тот, кто улепетнет от него вместе с его конем.

Что бы рассказать вам еще? О жалованье и харчах вы уже слыхали. Каковы они будут в действительности, вы скоро узнаете сами.

Главное, сынки, не будьте такими пришибленными! Чем вы интересуетесь еще?

— Когда же окончится эта война? — сорвалось у меня с языка раньше, чем я успел опомниться. Однако было заметно, что этот вопрос, видимо, серьезно волновал всех.

Тут усач вытаращил свои глаза на нас. Потом он расхохотался так, что даже весь затрясся. Это был странный, вовсе не веселый смех, быстро перешедший в хрип; на лице мушкетера появилось мрачное выражение.

— Откуда же мне знать это, дурачина?

Он сказал это так свирепо, что мы испуганно отскочили от него.

Однако его лицо снова понемногу повеселело, он несколько раз покачал головой и заговорил уже более спокойным голосом:

— Окаянные дети! Я стараюсь объяснить самые необходимые вещи, а они требуют от меня, как от цыганки, предсказать им свое будущее. Ну, что ж, тут нет ничего дурного, я понимаю вас. Мне и самому бы очень хотелось знать, когда же кончится это бедствие. Однако на такой вопрос вам не сумел бы ответить даже сам император. Те, кто властен закончить войну, не сделают этого, поскольку она приносит или еще принесет им барыши. Мы же, сытые войной по горло и удобряющие ее поля своими телами, наоборот, совершенно безвластны покончить с ней. Так-то. У кого там осталось пиво, дайте-ка мне немного хлебнуть!

Несколько ребят тут же охотно протянули ему свои кружки, и мушкетер, видимо, не желая обидеть никого из нас, осушил их, по крайней мере, у троих. Затем он отер ладонью свою бородищу и заговорил уже совсем отеческим тоном:

— Так, завтра каждый из вас получит мундир, меч, мушкет с сошкой и все, что к ним положено: патроны с порохом, пульки и фитили. Скажу вам заранее: боже упаси, чтобы ваш фитиль отсырел! О порохе — не беспокойтесь, он в патронах и с ним ничего не случится. Фитиль же должен всегда оставаться у вас сухим, даже если сами вы попадете под ливень и распухнете от воды, как утопленники. Носите его под шляпой, держите его у самого сердца, помните о нем точно о своей девушке. Короче, храните его, где хотите, но он должен быть сухим! В противном случае вы окажетесь беззащитными, точно Новорожденные младенцы: во время боя вам даже ни разу не удастся выстрелить, ибо вражеская конница сомнет вас и сотрет своими копытами в порошок. Но это еще не самое худшее: мгновенная смерть — добрая смерть. Я не хотел бы, чтобы наш лейтенант обнаружил у кого-нибудь из вас отсыревший фитиль. Да, братцы мои. Я не желал бы вам этого.

Вообще будьте поосторожнее с тем одноглазым лейтенантом, что вербовал вас. Его фамилия — Тайфл, по-немецки — черт, и пусть я провалюсь ка этом месте, если он не делает чести своему имени! Полковник же у нас — итальянец из Неаполя, по фамилии Помпейо. Вы его узнаете сами, я не скажу о нем ничего ни хорошего, ни дурного. Только снова повторю — избегайте лейтенанта, как черт ладана. Во всем остальном вы разберетесь постепенно сами. Мы-то уж вымуштруем вас, как полагается. Помните: чем скорее у солдата огрубеет кожа, тем лучше для него! На службе никто ни с кем не цацкается. На вас посыплется со всех сторон столько ударов, подзатыльников и грубой брани, что сначала у вас с непривычки даже глаза полезут на лоб.

Ко всему сказанному мне хотелось бы добавить вам еще кое-что: во время обучения вас нет-нет, да и стукнет мушкетер, которому поручат муштровать ваши неуклюжие тела. Он будет с вами жесток, нетерпелив, и вам будет казаться, что мушкетер — воплощенный дьявол, ниспосланный вам господом богом. Лейтенант же Тайфл, наоборот, не дотронется до вас и кончиком своего хлыстика. Но за каждую сделанную вами ошибку он прикажет подвесить мушкетера, обучавшего вас, за руки к дереву и оставит его повисеть так около часика, пока тот не потеряет сознание. Потом он прикажет облить его ледяной водой и, когда подвешенный очнется, оставит повисеть его еще. Однажды вот так же пришлось повисеть и мне, — потом я целую неделю вскрикивал от боли, когда мне нужно было приподнять, к примеру, мушкет. Стало быть: будьте осторожны с тем, кто действительно истязает человека.

Я не скажу, чтобы сами наши мушкетеры были какими-нибудь невинными младенцами или человеколюбцами. Нет-нет, но… Вы должны понять, что, если человека каждый день гонят на убой и ему известно, что, не успей он убить противника, убьют его самого, если ему чаще приходится купаться в крови, чем в воде, если он смотрит на каждый дом лишь как на то, что нужно поскорее поджечь, если он делает это уже в течение целого ряда лет и ему постоянно твердят, что это его долг, честь и слава, если подобное вколачивают ему в голову при помощи кнута, то, разумеется, через некоторое время из него получается совсем другой человек, нежели тот, который оставил отчий дом.

Да, сыночки, война — это самая скверная штука на свете, хуже всякого потопа и мора. Хуже не только потому, что она уничтожает города и села, убивает человека, но и калечит беднягу, превращая его в дьявола. Подобный калека продолжает жить и бесчинствовать в этом мире.

Вот каких дьяволов делает из нас такая война, в которую мы впутались, как Пилат в спор о вере. Но какое дело нам до нее? Ради чего, например, должны воевать вы? Неужели у вас есть какая-нибудь охота вмешиваться в то, из-за чего так грызутся император, немецкие князья, французы и шведы?

Небрежно махнув рукой, усач как бы сам ответил на этот вопрос. Он был чертовски прав. Ведь ни у меня, ни у Мотейла с Картаком, ни у парней из Спомышля и Цитова не было никаких причин вступать в драку с чуждыми нам коронованными особами.

Мы с минуту помолчали, но скоро я снова не выдержал и спросил его:

— Будьте любезны, пан мушкетер…

— Какой я тебе пан! — перебил он меня. — Я просто Матоуш Пятиокий, ни больше ни меньше. Запомни это!

— Не могли бы вы рассказать нам, что вы чувствовали, когда шли в свою первую настоящую битву?

— В настоящую битву? — усмехнулся мушкетер. — Всякая битва, сынок, бывает только настоящая! Если вы интересуетесь моим первым боевым крещением, то я могу рассказать вам о нем, — ведь подобное каждый запоминает навсегда. Только вам придется позаботиться о том, чтобы у меня не пересохло в горле.

Заглянув в наши кружки, мушкетер удостоверился, что в них осталось еще немало пива и подумал, что мы новички даже в выпивке. Он поудобнее уселся на соломе и начал свой рассказ.

— Вот уже стукнуло двадцать пять лет, как меня забрали в солдаты и сделали кирасиром. С лошадьми я умел обращаться еще до службы, а для кирасы моя широкая грудь подходила с юношеских лет, вызывая восхищение как господ-офицеров, так и девушек.

По сравнению с кирасирами мушкетеры просто бездельники. Сначала я страшно гордился тем, что буду красиво гарцевать на коне, в шлеме и в латах, словно какой-нибудь рыцарь, с мечом и пистолетами у пояса. Но это продолжалось недолго, — скоро я стал завидовать пехотинцам: ведь они заботились только о себе, своем мундире и оружии. Нам же приходилось заботиться о конях, — о них-то в первую очередь; и только тогда, когда они были накормлены, выскреблены, — словом, приведены в полный порядок, появлялась минутка и для себя. Ну, а латы? Они дьявольски тяжелые. А чего стоило вычистить до блеска высокие кожаные ботфорты! Работы у нас было в три раза больше, чем у других. Недешево доставалось нам подобное щегольство!

Я служил в сословном войске, в полку молодого принца Ангальтского.

Да, подождите-ка, ведь мне следует помнить, что тогда вас еще не было на свете и вы, наверняка, не знаете ни того, что такое сословное войско, ни того, кто такие были чешские паны сословные.

Но для чего вам, собственно говоря, знать об этом? Какое нам дело до тех спесивцев, панов шляхтичей, которые испокон веков заботились только о том, чтобы мы отбывали у них барщину, платили оброк и служили им! Все, что вырастало на полях и что добывалось, из недр, делалось нашими руками, а принадлежало им, и они называли себя хозяевами земли. Паны считали нас частью своего имущества и приравнивали к скоту и земле. Но и нам не было до них никакого дела. Из-за господства в нашем королевстве завязалась ужасная свалка; она привела к тому, что благородные паны и богатые горожане затеяли драку с самим императором.

Паны привыкли собираться на сеймы и решать на них все сами, а это не больно-то нравилось императору. Тогда правил отец нынешнего императора — Фердинанд II. Так тот заявлял, что властен править один, и стал подрезать крылышки шляхтичам и представителям городов. Поскольку сам он был католиком, то выражал недовольство тем, что его подданные исповедовали другую веру — протестантскую.

Его самоуправство зашло так далеко, что паны не выдержали и взбунтовались. Они начали довольно бойко и решительно: выбросили из окон Пражского града имперских наместников. Вот что послужило поводом для войны.

Но нам от этого не было никакого проку. Служили ли мы панам или императору, — все они одинаково старались выжать из нас последние соки. Наступили такие годы, которые совсем не походили на времена наших предков. В гуситских войнах весь народ, будь то пан или не пан, поднялся на борьбу и бил общего врага. Для нас же, крестьян и бобылей, свой пан был таким же ненавистным, как и чужой император.

Мы служили господам не по собственной воле, — они либо заманивали нас к себе при помощи жалованья, либо принуждали силой воевать за них. Таким же образом они набирали свое войско и у других племен — немцев, мадьяр, поляков, всех, кого удавалось завербовать. Вот каким разношерстным было это войско! Только жалкое жалованье и надежда на военную добычу удерживали солдат вместе. То же самое было и в имперском войске. Вы думаете, что причина была в вере, в религии? Дудки! Истинная цель всей затеи стала понятной только после того, как война, подобно чуме, расползлась по всему свету. На стороне императора-католика стали драться саксонцы-протестанты, а католическая Франция, наоборот, начала поддерживать против него шведов-евангелистов. Черта с два! Речь шла об одном: о власти, о том, кому править в Чехии, в империи, во всем мире.

Обо всем этом, разумеется, я еще не знал тогда, когда надевал на себя кирасу. Подобные вещи человек постигает не сразу, а только после того, как сам уже не раз понюхает пороху и намыкается по дорогам войны. Эх, ребята, запьем-ка все это!

Начало рассказа, с которым обратился к нам Матоуш Пятиокий, показалось странным и слегка разочаровало нас. Мы еще не понимали, что он рассказывает нам о более важных вещах, чем те, которые интересовали нас, и только жадно ожидали, когда он заговорит о битве. Нам хотелось знать, что ждет нас впереди и к чему следует приготовиться, — все же остальное казалось нам стариковским мудрствованием. Наконец мушкетер перешел ближе к делу и заговорил о себе:

— Как я уже говорил вам, служил я кирасиром в войске принца Ангальтского. Он был немец, но находился на службе у чешского сословного войска, в котором вообще немало командиров были немцы. По языкам наши армии представляли собой тогда настоящий Вавилон. В 1620 году, вот так же осенью, лагерь чешского войска располагался у Рокицан. Среди нас находилось тогда много мадьяр. От них наши края страдали больше всего. Они были ловкими наездниками, совершали молниеносные рейды в глубь страны и опустошали край подобно саранче. Наступили холода, и мадьяры стали набрасываться на деревни. После таких налетов там оставались от изб одни голые стены; срывая крыши и бревна с кровель, фронтонов и амбаров, солдаты тащили все в лагерь, для костра. Это были диковатые ребята. Однажды они случайно схватили на одном постоялом дворе какого-то старого больного вражеского генерала, возвращавшегося к себе домой, в Баварию. Перебив его свиту, мадьяры обобрали генерала до нитки, стащили с него даже сапоги и торжественно привели его в Рокицаны, привязанного к коню и босого. Наш командир разгневался и сказал, что нельзя обращаться так с человеком благородного происхождения, пусть даже он наш неприятель. Командир настаивал на том, чтобы мадьяры отпустили пленника, но мадьярский генерал заявил, что он не отпустит старика до тех пор, пока не получит за него выкуп. Они спорили, спорили из-за старика, а он тем временем взял да и помер. Теперь мадьярский командир разозлился на солдат за то, что они слишком грубо обошлись с баварцем и помешали ему получить выкупные деньги.

Вот тогда-то я и начал впервые замечать, из-за чего завязалась вся эта кутерьма. Мне пришло в голову и другое, — как же они будут обращаться с простым смертным, на котором у них нет надежды заработать? С ним они не церемонились; прикалывали его — и баста!

Между тем сюда уже приближалась армия императора и его союзников. А эти-то войска хозяйничали в Чехии, пожалуй; еще почище нас. Говорят, император просил баварского военачальника, князя Максимилиана, пощадить хотя бы имения чешских католических панов. Но попробуй-ка отличи корову католическую от протестантской, особенно тогда, когда ты даже не собираешься делать этого!

Короче, обе армии убивали, грабили, жгли. Того же, кто проявлял малейшую попытку отстоять свое имущество, они приканчивали на месте, женщин уводили с собой. Противники разрушали костелы и монастыри, а города отдавали на разграбление, чтобы таким образом предохранить себя от возможного мятежа. Разумеется, сильнее всего страдали от войны крестьяне. Обобранные и изгнанные из своих халуп, они бежали в леса. После того, как крестьянам уже нечего было терять, они начали платить тем же самым своим обидчикам — не только солдатам, но и панам. Крестьяне собирались в большие отряды, насчитывавшие по нескольку тысяч человек, и нападали на панские замки, громили и поджигали их.

Н-да, вот как выглядела эта чешская война!

В начале ноября мы подошли к Праге. Сюда же направлялся и неприятель, нам едва удалось опередить его. Принц Ангальтский расположил наше войско на Белой горе — холме, находящемся приблизительно в часе ходьбы от города. Мы добрались туда в ночь с седьмого на восьмое ноября.

Имперцы и баварцы двигались за нами по пятам. Утром мы заметили, как они переходят ручей под Белой горой. Стоило бы нам тогда ударить на них, и мы превратили бы их в кашу. Это мог понять каждый солдат, который уже участвовал хотя бы в одной битве. Об этом не знали лишь одни наши генералы. Может быть, знали, да не могли раскачаться. Каждый из нас чувствовал, что в воздухе пахнет грозой. Возьмем хотя бы такое правило: когда готовится решающее сражение, то у войска должен быть свой верховный повелитель! Чешские сословия давно уже избрали своим новым королем не императора, а Фридриха, курфюрста Пфальцского. Но ему даже и в голову не приходило показаться в нашем войске. Он находился в Пражском граде со своею молодою женою-англичанкой и все заботы об охране государства предоставил генералам. Мы всю ночь рыли траншеи, подготавливали огневые позиции для пушек, страшно измотались и хотели спать. Утром командиры совершенно не знали, что им делать. Следовало бы немедленно атаковать неприятеля, а они стали ожидать, пока его отряды спокойно перейдут поток и удобно развернут свой боевой порядок.

У обоих войск были почти равные силы: в нашем — тысяч двадцать пять, а в имперском — лишь ненамного больше, зато там люди, как мы узнали об этом позже, не голодали и получали хорошее жалованье, тогда как о нашем даже стыдно говорить!

Было уже около полудня, а наше начальство все еще не давало никаких распоряжений. Ничего не предпринимая, мы наблюдали за тем, как неприятель выстраивается перед нами в огромные каре: в центре — пикинеры, впереди и по бокам — стрелки, а кирасиры и рейтары — тоже в своих каре — перед ними и между ними.

В полдень произошла первая стычка. Прямо у самой позиции левого фланга появилась имперская конница. Я находился уже в строю и, поднявшись на стременах, напряженно следил за этой схваткой. Скоро имперская конная атака была отбита. Имперцы повернули коней и ускакали обратно. В ту же минуту командир нашего кирасирского полка, молодой принц Ангальтский, сын главнокомандующего, отдал приказ — и мы тронулись.

Да, ребята, вы никогда не испытаете такого чувства в другое время, как в момент вступления в первую драку. Ведь вы никогда потом уже не будете такими глупыми, ужасно глупыми, зайцами.

Если я и пришпорил тогда коня, то только потому, что привык повиноваться приказу. Но я тут же опомнился, — конь подо мною скачет и несет меня в битву! Там меня убьют, я еду на смерть! Собственно, не кто-нибудь иной, а я уже мертв. У меня не осталось ничего, кроме страха и ужаса. Я как-то странно съеживался и даже не замечал узды в своих руках. Вокруг без устали барабанили копыта целого конного полка. Мало-помалу цокот копыт, раздававшийся в воздухе, и мерное потряхивание, исходившее от скачущего галопом коня, вернули мне спокойствие. Мой страх начал убывать, как вода после короткого ливня. Я стал ощущать под собой силу коня, замечать яркий блеск кирас моих товарищей и тяжесть защитного панциря на своей груди. Смотри-ка, я крепко держу в руке поводья, меч мерно ударяется о седло, а у моих колен торчат из седельных футляров сверкающие рукоятки надежных пистолетов; я воин, я вооружен, я управляю конем, пришпориваю его и скачу вперед, на врага. Так горе ему! Прошло несколько мгновений — и я совсем забыл о страхе. Едва я успевал набрать в легкие воздуха, как мне снова хотелось глубоко вздохнуть, — я почувствовал в себе такую силу, что понял: теперь уже ничто не остановит меня! Мною стала овладевать ярость; я пришпорил коня и выхватил из правого футляра пистолет. Видит бог, в те минуты мне казалось, что именно я и только я решу исход всей битвы и, само собой, успешно. Мне самому хотелось как можно скорее налететь на вражеских солдат и стереть их в порошок. О своей смерти я даже не подумал. Мы мчались галопом по склону горы вниз. Придя в себя, я только через некоторое время заметил, что уже довольно долго гремит канонада. Но и она не была мне помехой. Я рвался только вперед, вперед! Двигаясь впереди своего полка, я скоро увидел перед собой каре из стрелков, на которых мы и обрушились. Неприятельская пехота установила на сошки свои мушкеты, и я заметил, как они уже начали выхлапывать небольшие клоки дыма. Хотя у меня не было времени для наблюдения, но я старался узнать, не задели ли они кого-нибудь из наших. Каждый новый скачок коня приближал нас к сплошной стене пехотинцев. Теперь, желая снова зарядить свои мушкеты, пехотинцы отступили на два шага назад, а пикинеры выставили против нас свои пики, подперев их одной ногой, крепко держа в руках и направляя наклонно перед собой на высоте конской груди. Мне казалось, что острые наконечники копий летят прямо на нас. Но в этот миг послышалась знакомая нам команда, и мы тут же — так нас обучали до боя — рванули коней влево и прямо перед торчащими пиками повернули и поскакали галопом вдоль неприятельской позиции. Гарцуя мимо густого строя противника, я вместе со всеми выстрелил в него из своего пистолета, а затем, осадив коня и сделав большой круговой заход, снова подскочил к неприятелю. Мне не удалось заметить, был ли кто из наших ранен или сбит. Казалось, что я нахожусь на учебном плацу, где уже не раз репетировали с нами подобный прием. Мы проскакали таким образом два круга, дважды пронеслись галопом прямо перед носом противника. Делая второй круг, я вновь выстрелил, уже из левого пистолета. Потом мы опять съехались вместе, повернулись лицом к неприятелю, пошли сомкнутым строем и обрушились на врага подобно железному тарану. Теперь, разумеется, мы уже оставили свои пистолеты в покое — нам некогда было заряжать их — и повытаскивали мечи.

Я чувствовал себя неуязвимым, и в самом деле мы обрушились на отряд неприятельской пехоты, как кулак на воду. Их каре расступилось под копытами наших коней, словно мы скакали по ниве. Наша конница давила врага и пробивалась все глубже и глубже. Перед глазами сверкали лезвие моего меча, кирасы товарищей и маленькие язычки Неприятельских пик. Я все время взмахивал мечом и, по-видимому, кричал и орал, — об этом я узнал только потом, когда заметил, что охрип до потери голоса. Уголком глаза я следил, за тем, как пехотинцы отходили, как наконечники их копий переставали блестеть и повсюду появлялись одни спины — прыгающие, падающие и уклоняющиеся. Они бегут! Враг отступает! Передо мною промелькнуло пестрое перо на шляпе принца Ангальтского, оно бойко подпрыгивало над шлемами кирасиров. Кто-то закричал; «Виктория! Победа!» В этот миг острая боль свела мою руку и из ее неожиданно ослабевших, разжавшихся пальцев выскользнула узда. Но я не обращал на это никакого внимания, — правил теперь конем при помощи коленей и продолжал держать меч в правой руке. Впрочем, рубить стало уже некого, — рядом со мной скакали одни наши кирасиры.

Затем все как-то переменилось. Что случилось, мне было неизвестно, только это меня в миг отрезвило. Откуда-то приближался крик, совсем не походивший на наш воинский клич. Наконец мне удалось расслышать его — «Санта Мария!». Это был боевой клич имперских войск. В один миг разноцветное перо принца исчезло из моего поля зрения, оно провалилось точно сквозь землю, и я уже видел, как справа от меня вылетел из седла один наш кирасир, а вслед за ним, в двух шагах передо мною, другой налетел на пику, которая проколола его, словно лягушку, и сбросила с коня. Сбоку в наши ряды врезалась легкая кавалерия баварцев! Но это… это все-таки невозможно! Я попытался повернуть коня, желая отбить неожиданное нападение. Резко опустив шею, мой конь рухнул на колени и повалился на бок. Я перелетел через его голову и, не смотря на то, что вытянул вперед руки, не сумел уберечь собственную башку от крепкого удара об землю. Что было дальше, я не знаю. Помню только, что я пополз куда-то на четвереньках. Вокруг раздавался гул от топота копыт, трескотни и криков, словно разразилась буря.

Долго ли я лежал без сознания, — мне не известно. Очнувшись, я сообразил, что мертвый конь придавил меня и моя голова находится под его окоченевшей шеей. Гул битвы доходил сюда откуда-то издалека, пушки уже не стреляли. Я не чувствовал никакой боли и стал осторожненько пошевеливать своими членами, желая убедиться, целы ли они. Ничего страшного, — ныло лишь левое плечо, но и оно могло шевелиться. Стало быть, пуля не задела кости и не перебила мышцы. Потихоньку, осторожно я приподнялся на локтях. Кругом валялись кони и люди — одни неподвижно, другие ворочались или пытались, как я, встать. Постепенно ко мне возвращался слух — еще недавно у меня в ушах был один шум, — и я стал слышать теперь стоны, крики и оханье раненых. Неподалеку от меня метался из стороны в сторону и жалобно ржал конь с перебитой ногой. Мне стало дурно, и я снова лишился чувств.

Моя слабость, вероятно, перешла в долгий, крепкий сон, поскольку я снова пришел в себя только тогда, когда уже стемнело. Теперь я очнулся быстро и без особого труда смог сесть и оглядеться по сторонам. Так же легко удалось мне собраться и со своими мыслями. У меня была сейчас одна забота: где наши, куда мне идти? То ли они выиграли битву и находятся где-то впереди, то ли проиграли, и тогда мне придется карабкаться назад, в гору. Только бы не угодить в лапы имперских солдат!

Поглядывая по сторонам, я заметил, как по всему полю замелькали огоньки. Они мигали и постоянно склонялись к земле. Люди с факелами! Кто они такие и что ищут тут? Я встал и осторожно побрел, шаря ногой по земле, чтобы не споткнуться о какой-нибудь труп. Скоро я очутился неподалеку от двух молодцов-факельщиков, склонившихся над одним трупом.

Потом я увидел, как они стали стаскивать с него ботфорты и искать что-то у его пояса. Теперь я сообразил, в чем дело, и мне оставалось лишь определить, откуда эти мародеры. «Н-да, — сказал я сам себе, — узнать, кто они, нелегко ни по мундиру, ни по разговору: ведь в обеих армиях служили люди, говорящие на всевозможных языках». Спросить же их я не решался, поскольку опасался за свои уцелевшие ботфорты и мешочек с несколькими геллерами у пояса. А эти мародеры, разумеется, не пожалели бы и прикончили бы меня: что им за забота, к какой армии я принадлежу, когда они найдут у меня эти ценности! Но мне повезло и тут. Еще на безопасном расстоянии я услыхал испанскую речь. Хотя в нашем сословном войске служили люди разных племен, однако испанцев у нас не было. Стало быть, это солдаты имперских войск. Значит, те, кто свободно и безопасно шныряют здесь, — хозяева, а мы проиграли сражение.

Да, скажу я вам, не сладко стало у меня на душе, — подайте-ка мне кружку! Зачем же вы, черти проклятые, заставляете меня вспоминать о таких отвратительных делах? Тогда я еще не вполне осознал, что означает это белогорское поражение.

Бр-р, я пивал пиво и получше этого, роудницкого. Ну, — раз не хватает в нем крепости, то надо возместить ее количеством. У кого еще осталась хоть капля на донышке?

Спасибо тебе, сынок, за то, что ты, как самаритянин, утолил жажду бедного старого мушкетера. Тогда я задам тебе вопросик. Помнишь ли ты, о чем я рассказывал вначале, — помнишь или нет? Я-то помню об этом, хотя пиво и закружило мне голову. Я говорил, что у нас не было причины сражаться за интересы наших благородных панов и нам было все равно, кто победит. Но ты имей в виду, что на свете всегда найдется такой пан, который окажется хуже самого дурного. Едва император одержал победу над нашими панами, как он, окаянный, взял их в такой оборот, что от них только перышки полетели. Знай, когда колотят пана, ему достаются одни лишь синяки, у его же подданных течет кровь. Да, сынок, такое нередко бывало.

Вы, видимо, не поверите, что как раз эта единственная битва — а она продолжалась не больше часа — решила исход всей войны. Наш король, этот Фридрих Пфальцский, убежал из Праги, как мальчишка после порки. А ведь такая столица, если ее хоть немного защищать, почти неприступна. Генералы же и шляхтичи были без короля, точно без рук. Одни из них сразу же ушли с королем, другие отправились в путь — встречать победителя и униженно просить об оказании милости. Тут-то и выяснилось, каковы были тогда у нас дела. Стоило только дунуть — и все рассыпалось.

Собственно говоря, я еще не рассказал вам того, как закончилась та битва. В этом виновато пиво. Дайте-ка сюда еще глоточек, — хмель следует заливать хмелем. Так…

Нас, кирасиров, разбили баварцы. Принц Ангальтский был тяжело ранен и захвачен в плен. Как только наверху, на Белой горе, узнали об этом, так первой дала тягу мадьярская конница. Без единого выстрела она пустилась вниз, прямо к Влтаве и поплыла через нее. Большинство мадьяр утонуло в реке. А как поступили остальные полки? Ну, ради чего бы им рисковать своими шеями? За жалованье они еще кое-как служили, но стоило ли им умирать за такое жалованье, которое мы получали? Оно было ничтожным, — нередко нам выдавали лишь четвертую часть его, да и то с большими задержками. Тогда вы, наверное, думаете, — за родину! Но сколько служило в чешском войске таких людей, чья родина находилась далеко отсюда! Для чешских же солдат она была панской мачехой.

Из всего чешского войска оказал сопротивление только один полк мораван, который дрался во главе со своим полковником и всеми офицерами. Однако скоро мораване были перебиты все до единого. Они полегли у стен охотничьего заповедника под Гвьездой[9] как, скошенная нива.

Ох и тяжко вспоминать подобное! Запьем-ка это!

Ну, а что было потом?

Н-нда, император Фердинанд был еще более отпетым негодяем, чем наши шляхтичи; тот сумел ловко обтяпать свои делишки. Чешских протестантских панов он вылавливал, как кроликов из норок, главарей же мятежа — шляхтичей и горожан — велел казнить. Их было двадцать семь. Император приказал одних обезглавить, других повесить на Староместской площади. Говорят, что все они шли на смерть гордо, с высоко поднятыми головами. Вот так бы мужественно они вели себя на поле боя, а не перед казнью!

Потом последовало одно за другим: изгнание знати из страны, конфискация ее имущества… Император либо прикарманил себе тысячи дворцов, поместий, деревень, либо роздал их немцам, испанцам, итальянцам и рассчитался таким образом со всеми своими наемными солдатами и прихлебателями. После этого он нагнал в нашу страну отцов-иезуитов, которые начали обращать всех панов и не панов в римскую веру. Но в те города, деревни и халупы, где люди сопротивлялись этому, он поставил своих солдат. Они-то уж знали, как вразумить упрямые головы. Головы, которые не поддавались их вразумлению, отрубались.

Поскольку страна была разорена до основания, то паны все больше и больше увеличивали барщину; теперь приходилось работать до тех пор, пока не свалишься с ног. Хотя чешское королевство и отвоевалось, однако самое скверное последствие войны осталось. На нашей земле ни на минуту не прекращалась драка; только теперь грызлись между собою чужеземцы с чужеземцами, а все шишки доставались нам.

Ну, что, например, должен был делать при этом я?

Когда я вернулся домой — мой отец был рыбником Падыртьского пруда у Рокицан, — то не нашел там ни отца, ни матери, ни нашей халупы. Мне не оставалось ничего другого, как вернуться к ремеслу, которое лишило меня родителей, молодости, смеха и сердца. С тех пор я имперский солдат, — понимаете? Имперский солдат!

Пить! Дайте мне пить!..

Эх, если бы вы знали, сыночки, как горько и тяжко мне! Тяжело человеку, когда ему некуда вернуться, не на что надеяться и когда ему не известно, зачем он живет. Увидев вас тут — а вам сейчас столько же лет, сколько мне было тогда, — мне стало жалко вас.

Поэтому верьте тому, что я скажу вам напоследок…

Матоуш Пятиокий глубоко вздохнул, опустил голову; на грудь, и мы стали напряженно ждать, что же он хочет так настойчиво вложить в наши души. Наверно, мушкетер скажет нам что-нибудь исключительно важное, если он так глубоко задумался. Мы даже притаили дыхание и впились глазами в его щеки, которые уже начали то надуваться, то опускаться…

Матоуш Пятиокий заснул. Последняя кружка, которую мы успели еще ему подать, уже пустая, выскользнула из ослабевших пальцев мушкетера и скатилась на солому, к его ногам.

Так мы никогда и не узнали о том, что еще хотел сказать нам напоследок Матоуш Пятиокий. Ведь уже на следующий день мы с самого утра были заняты другими делами. Нас взяли в ежовые рукавицы, и мы совсем потеряли головы. Сделать из деревенского увальня обученного солдата не так-то просто. Однако мы на собственной шкуре убедились в ином, — за месяц можно научиться маршировать, строиться в каре, стрелять из мушкета, фехтовать, с криком подниматься в атаку, умело отходить и шут знает, чему еще.

А между тем это дело было для нас совершенно новым и незнакомым, — ведь мы доселе не испытали ничего, даже отдаленно напоминающего. Достаточно вспомнить хотя бы то, что я пережил во время первой стрельбы из мушкета. Его оглушительный выстрел и отдача приклада в плечо страшно напугали меня, и я упал на землю, как перезрелая груша. Но окрики, удары, подзатыльники и пинки наших наставников скоро убедили нас в том, что мы с успехом выдержим еще и не такую науку. Подобным же образом нас научили переносить голод, холод и многие другие невзгоды, почище тех, которые довелось нам испытать у себя дома.

Все пережитое нами во время обучения хотя и казалось тогда каждому из нас значительным и необыкновенным, однако быстро побледнело в сравнении с тем, что готовили нам приближающиеся события.

Через месяц весь наш полк снялся из Роудницы, — и мы оставили дома мещан и хаты бедняков, — к немалой радости их измученных хозяев. Мы отправились теперь в поход, и ни для кого из нас не было секретом, что перед нами поставлена задача встретиться с неприятелем и сразиться с ним. Этот неприятель — вторгшееся в Чехию шведское войско, возглавлявшееся тогда генералом Торстенсоном.

Для нас это означало пройти почти всю Чехию до самого юга, поскольку швед надвигался на нас со стороны Пильзни и, очевидно, через Будейовицы стремился прорваться в Австрию. Февраль был на исходе, и весна поторапливалась. Для марша пехоты нет ничего худшего, чем наступление оттепели, — ночью в поле еще так холодно, что даже потрескивает мороз, утром ты еле плетешься по гололедице и спотыкаешься о твердые комья застывшей грязи, а к обеду дорога уже раскисает и ботфорты вязнут, набирая на себя такую массу слякоти, что их невозможно поднять. Этакий марш выматывает из человека всю душу.

Я надеялся, что мы пойдем пражским большаком и мне удастся увидеть, по крайней мере, гору Мезник, за которой находятся наши Молчехвосты, но нас повели другой дорогой, прямо к Мельницкому броду. Зато посчастливилось ребятам из Цитова и Бержковиц, — они еще раз прошли по своим деревням. Впрочем, я не знаю, было ли это счастьем. Ведь увидеть родной дом, куда так рвется твое сердце, заметить знакомые лица соседей и даже — как это часто случалось — лица плачущей матери, братьев и сестер, проходя мимо которых ты не можешь сделать ничего другого, кроме как окликнуть их да махнуть рукой, — все это доставит тебе скорее горе, чем радость. А что бывало тогда, когда кого-нибудь из нас заметит в строю его любимая девушка!

Сколько было раздирающих душу встреч!

Мы обошли Прагу стороной, это послужило причиной нашего нового разочарования, — ведь никто из нас никогда не был там, и мы заранее радовались тому, что увидим ее; но побывать в ней нам было не суждено. Да вряд ли и сама она желала того, чтобы на ее улицах появился такой голодный сброд, каким мы были тогда. Подобным же образом относились к нам деревни, куда наш полк обычно врывался в сумерках. Жутко вспомнить, как мы хозяйничали там. Сейчас встает передо мной только одна общая картина ужаса — испуганные лица крестьян, разграбленные горницы, опустевшие хлевы. Прежде всего мы заботились о том, как бы достать соломы для ночного отдыха и топлива для костра, на котором жарилось все, что попадал, ось нам под руку. Мы, точно последние нищие, ссорились друг с другом из-за каждого лишнего куска. У нас действовал только один девиз походной жизни: «Мой голодный желудок для меня важнее, чем твой». Поэтому мы не удивлялись, когда крестьяне встречали нас со страхом и ненавистью.

Наш барабан постоянно выбивал одну и ту же песенку:

Не зря говорится в народной пословице о том, что солдат не заберет с собой лишь мельничный жернов да раскаленное железо.

Ну, а что ему оставалось делать? Солдат, как свинья на убой, должен нажираться каждый день, — ведь он никогда не знает, кто и когда прирежет или приколет его. Есть-то мы ели, но чем мы могли заплатить за еду? «Как чем? — скажете вы. — Вам давали жалованье!» Но попробовали бы вы сами получить его. Полковая касса была нашим постоянным должником. А чего только не насулили нам при вербовке! Теперь же нас водили за нос россказнями о том, что повозки с жалованьем не успели, мол, дойти до полка, — тут уж ничего не поделаешь. Придется подождать, — говорили нам, — ведь терпение является высшей добродетелью солдата. Правда, штабным и строевым офицерам легко было быть терпеливыми, — ведь они регулярно получали свое жалованье. К тому же оно намного превосходило те жалкие гульдены, которые мы постоянно и напрасно ожидали.

На третий или четвертый день мы добрались после обеда до городка Илове. В его домах, избах и сараях разместилась основная часть нашего полка. Рота, в которой находились я, Мотейл и старший Картак, направилась дальше, к реке Сазаве, чтобы подготовить к утру переправу войска на другой берег. Наш вахмистр куда-то исчез, по-видимому, он незаметно улизнул в трактир; поэтому нас, новобранцев, вел туда опытный солдат Матоуш Пятиокий.

— Так наберитесь сил, — сразу же наставительно предупредил он нас. — Пойдем по сплошным лесным увалам и оврагами. Нужно добраться туда еще засветло.

Мы охотно повиновались ему, хотя были очень утомлены. То, что нам впервые пришлось оторваться от своего полка и идти незнакомой лесной дорогой в темноте, подгоняло нас более всего. Правда, нас было пятьдесят человек — тридцать мушкетеров и двадцать пикинеров, однако мы давно уже слышали, что в некоторых краях на солдат нападают вооруженные ватаги крестьян и как они мстят им за свои сожженные и разграбленные халупы.

— Любопытно бы знать, — говорю я Картаку, — что мы станем делать, если кто-нибудь выскочит на нас из чащи. Прежде чем я успел бы насыпать порох в мушкет, опереть его о сошки, зажечь и поднести фитиль, моя душонка давно бы уже стучалась в ворота рая. Мушкет — хорошая вещь во время битвы, но если на тебя кто-нибудь накинется из засады, то ты должен сначала хорошенько попросить его, чтобы он подождал, пока ты не закончишь все те приготовления, которым тебя обучили. Следовательно, мушкет не защитил бы тебя. Ну, а секира? Чего она стоит в сравнении с вилами и цепами крестьян!

— Я бы крикнул им, что я тоже крестьянин, — зал Картак.

Мотейл, шагавший впереди, услыхал этот разговор и, расхохотавшись, обернулся к нам:

— Ну и ловкач же ты! Твои слова обязательно растрогали бы их, и они сразу же бросились бы тебе на шею! Неужели ты не соображаешь, что для крестьян мы теперь только солдаты? Что у тебя теперь в руке? Кнут? Вожжи? Нет, мушкет! Так что же ты хочешь от них?

Мотейл был на два года старше нас и уже не был таким наивным простаком. Разумеется, он был прав. И мне вдруг стало грустно, что все так запутано на этом свете; возможно, что нам еще придется драться как раз с такими же людьми, как мы сами, и каждый из нас будет стараться убить друг друга.

Но зачем? Ради чего?

Край, по которому мы проходили, не вызывал у нас никакого воодушевления. Дорога, круто спускавшаяся вниз, вела нас через лес, который обступал ее с обеих сторон вплоть до самого подножия горы, и только тогда, когда высокие деревья стояли рядом с молодняком или кустарником, перед нами появлялись просветы. Кроме того, дорога частенько проваливалась либо в ложбину, либо в овраг, — словом, она напоминала огромную длинную западню, в которую мы спускались рядами, подобно крысам, бегущим по водосточной канаве. Ни для кого не стоило бы особого труда преградить нам путь или отрезать нас от своих.

Наконец дорога, заросшая травой, стала подниматься в гору. С обеих сторон появились просеки, и мы облегченно вздохнули. Впрочем, нам, уроженцам Подржипского края, казалось, что мы находимся сейчас среди настоящих гор. Разве может здесь протекать какая-нибудь река?

Однако, словно в ответ на этот вопрос, впереди раздался голос:

— Осталось идти уже немного, сейчас мы спустимся вон в ту долину и подойдем прямо к Сазаве.

О, этот голос мне уже знаком! Ведь это наш полковой писарь! Его имя было Криштоф… Как дальше, я не знаю, но все называли его Криштуфеком. Он выглядел хрупким и нежным, точно девушка, и совершенно не подходил для военной муштры. Криштуфек был очень добросовестным человеком и, кроме своей писарской службы, выполнял обязанности полкового счетовода и казначея. Последнее время каждый из нас очень часто разговаривал с ним, желая узнать что-нибудь о нашем жалованье. Хотя Криштуфек постоянно огорчал нас своими отрицательными ответами, обещая каждый раз выплатить нам жалованье в самом ближайшем будущем, однако его добродушная манера объяснять и смотреть на человека не позволяла нам рассердиться на него. Мы чувствовали: писарь тут ни при чем. Скоро он даже понравился нам. Мы полюбили Криштуфека. После службы он частенько проводил свободное время вместе с нами, хотя мог бы отираться возле офицеров и их кухни. Правда, сам он был не особенно разговорчивым; но как-то признался, что с удовольствием слушает наши рассказы.

Сначала мы стеснялись его, — ведь он все же чему-то учился и был, так сказать, маленьким паном, пусть даже менее значительным, чем самый младший офицер. Вскоре мы заметили, что он и в самом деле охотно сидит у наших костров, хотя мы никак не могли понять, что же было привлекательного для такого образованного человека в наших солдатских разговорах. Но это — уже его дело.

Криштуфек действительно не соврал: скоро по крутой дороге мы добрались до реки. Сазава текла здесь между высокими, скалистыми, заросшими лесом берегами. Ее воды были неглубоки; они бурлили, пенились, перекатывались через выступавшие над поверхностью валуны. Мне, привыкшему с детства к широкой величавой и спокойной Влтаве, эта речушка показалась какой-то дикой и злой.

— Это Жампах, — сказал Криштуфек, указывая на несколько хижинок, прилепившихся к крутому берегу. — Вон там, немного подальше, находится Каменный Пршивоз, а возле него — брод. Мне тут все знакомо.

Так вот почему наш писарь отправился с нами! (Только позднее я узнал, что у него была и другая причина.)

До Каменного Пршивоза было рукой подать, и мы дошли туда берегом за одну минуту. В деревне стояло всего несколько бревенчатых халуп, — из камня тут ни-:чего не строилось. Еще до наступления сумерек — наш ускоренный марш вполне оправдал себя — мы уже выяснили, что здесь совершенно безопасно: еще ни один неприятельский разведывательный дозор не забрел сюда и никто тут не слышал ни о каких восставших крестьянах. Это был бедный, мало заселенный край: в нем жили одни дровосеки. Прежде там и сям попадались мельницы и водяные лесопилки, а теперь большая часть их не работает и опустела.

После скудного ужина из провианта, взятого нами в полку, появилась на минуту давно утраченная свобода, — ведь с нами не было ни одного офицера. Мы со Штепаном Картаком и Мотейлом решили воспользоваться ею и немного прогуляться возле реки. Стоял необычный для конца февраля теплый, уже почти весенний вечер. Сумерки постепенно сгущались, но было совсем не холодно. Захватив с собой одни лишь мечи, мы, свободные и никому не повинующиеся, как будто вышли через свое гумно в сад или в поле, побрели по берегу. Окажись эта речка чуточку пошире, и человеку стало бы казаться, что он снова дома, у Влтавы. Даже жампахские хижины в темноте ничем не отличались от наших избушек, стоящих в поле. Каждый из нас шел молча и думал о своем.

Вдруг, где-то неподалеку, послышалось чье-то пение. Какой-то паренек пел грустную, немного заунывную, но красивую песенку. Желая получше разобрать ее слова и не смутить певца, мы стали осторожно приближаться к нему, пока не услыхали:

Но потом кто-то из нас споткнулся о камень, тот загремел, и песня разом оборвалась. По тени певца мы увидели, как он вскочил. Вслед за тем он крикнул уже строго по-военному: «Кто идет? Пароль!»

Все очарование вечера как будто языком слизнуло. Мы тут же откликнулись: «Прага — Будейовицы». Этот человек, имей он при себе пистолет, мог легко бы всадить нам пулю в лоб. Но все разрешилось благополучно, больше всего нас удивило то, что этим одиноким певцом оказался наш Криштуфек.

Теперь, когда мы заговорили с писарем, он отвечал нам каким-то странным, не свойственным ему, грубым голосом, словно он стыдился того, что мы подслушали его грустное пение. Он был раздражен, — мы никогда не видели его таким.

— Куда вас черти несут? — обрушился он на нас. — Не успели оторваться от полка, как уже разболтались! Знает ли Пятиокий о том, что вы тут шатаетесь?

Писарек сделался вдруг бог весть каким строгим, и мы не могли понять, почему он обозлился на нас.

Но скоро это и ему самому стало казаться глупым. Поворчав еще с минуту, он сказал:

— Ну ладно, ребята! Поскольку вы уже здесь, то я кое-что расскажу вам вон о том домике, который стоит напротив. Видите вы его? Через щели ставен пробивается сейчас слишком мало света, — днем вы увидели бы старую плакучую иву, склоняющуюся над калиткой, а рядом с ней, прямо у плетня, деревянный мостик через ручей, протекающий по садику и впадающий в Сазаву.

Мы видели, что Криштуфеку тут действительно все хорошо знакомо, но не могли догадаться, к чему он клонит и какое отношение имеет это к нему самому.

— Однажды, — давно или совсем недавно, — неважно когда, — в этом домике жила девушка. Ее звали Маркетка. Красивое имя, не правда ли? Очень красивое, друзья; оно звучит, как песня! Но сама она была еще красивее. Маркета — по-латыни — Маргарета и, кроме того, — название ромашки. Ромашка — вещий цветок! Отрываешь от венчика белые лепестки, один за другим, и приговариваешь: «Полюбила, любит от всего сердца, любит верно, полюбила до самой смерти, вовсе не любит».

И вот у одного юноши — как его звали, мне не известно, — всегда выходило, что Маркетка полюбила его до самой смерти.

Тут Криштуфек на минутку замолк. Мы, не шевелясь, с любопытством ждали, что скажет он дальше:

— Одним словом, тут нечего распространяться, — заговорил он снова, — словом, они полюбили друг друга. Им казалось, что во всем мире нет и не может быть любви большей, чем у них. Влюбленные всегда так думают о себе.

Парень служил в полку, стоявшем, подобно нашему, на зимних квартирах в Илове, и каждый вечер бегал по той же дороге, которой мы шли вот сюда, к домику, где его уже ждала Маркетка.

Однажды бедняге вместе со своим полковым штабом пришлось отлучиться из Илове на целую неделю. Вернувшись обратно, он уже не застал своего полка и вместе со штабом чуть не очутился в лапах неприятеля, уже наводнившего своими войсками весь край. Штабным офицерам не оставалось ничего другого, как подождать в лесу наступления сумерек и потом незаметно ускользнуть из опасного места. Но влюбленному юноше все это было ни по чем. Как только стало смеркаться, он осторожно отстал от своих и помчался во весь дух к Сазаве, прямо к знакомому домику.

Вокруг было уже темно и тихо; парень только слышал, как сильно бьется его собственное сердце. Ниоткуда не доносилось ни малейшего шороха, и он, осмелев, закричал: «Мар-ке-е-тка! Маркетка!» Казалось, что вместе с ним звала ее вся долина: «Маркетка!» Тут в ответ открылись двери домика, но в них появилась уже не Маркетка, а какой-то верзила в шлеме, с пистолетами в руках. Вслед за ним сразу же выскочили другие. Они закричали что-то по-немецки и — бах-бах! — выстрелили в темноту.

Пули свистели над головой парня. Что ему оставалось делать? Он вынужден был дать стрекача, особенно после того, как выбежали солдаты и из других халуп.

Юноша больше не видел Маркетку. Бог весть, что стало с ней и куда она делась. Попробуй-ка разыщи теперь цветок ромашки на лужайке, которую затоптали чужеземные полки!

С тех пор этот парень никогда уже не возвращался сюда…

«Вплоть до сегодняшнего вечера», — тихо сказал про себя каждый из нас, посмотрев на писарька. Опустив голову, Криштуфек поднялся, странно сгорбился и, как-то сразу уменьшившись, медленно зашагал куда-то в темноту.

Он ушел один, со своей болью и грустью.

Мы следили за ним, пока ночь не поглотила его. Все глубоко сочувствовали ему. Но никто из нас не осмелился пойти следом за ним и попытаться утешить его.

Кто бы мог подумать тогда, что эта история еще будет иметь свое продолжение, — Криштуфеку было суждено встретиться с Маркеткой. Однако его последняя встреча с нею окажется для них очень, очень печальной.

Свой полк мы догнали только в Собьеславе.

Этот городок выглядел, как картинка. На его площади красовались два белых костела, и весь он, словно невеста, сиял в первых лучах мартовского солнца. Возможно, городок понравился нам еще и потому, что здесь мы дождались чуда — наконец-то сюда привезли все жалованье, которое задолжал нам полк!

На середину площади — ее-то я никогда не забуду — въехала крытая брезентом повозка, окруженная эскадроном вооруженных до зубов мадьярских кирасиров, а в ней стояло два тяжелых окованных сундучка. Они казались не особенно большими, но, когда солдаты вытаскивали их, было заметно, что сундучки весят немало. Мы так наседали на эту повозку с диковинным грузом, что кирасирам пришлось отгонять нас от нее. Я очутился в первом ряду, и чудесные сундучки оказались прямо перед моими глазами. Мне даже удалось заметить на одном из сундучков, сбоку, маленькую свежую царапину, — по-видимому, он пострадал в пути. Разве я мог тогда предвидеть, что эта царапина способна лишить меня головы?

Полковник Помпейо и его штаб еще не прибыли, и все хлопоты по выплате денег солдатам взял на себя наш лейтенант Тайфл.

Солдат не пришлось сзывать барабаном. При выдаче жалованья никогда не бывает отсутствующих. Но в каждой бочке меда бывает своя ложка дегтя. Так и тут — лейтенант объявил, что он сможет выплатить нам только половину задержанного жалованья, поскольку, мол, полковая касса получила не все деньги. Правда, солдаты, было, заворчали, но скоро притихли, — каждый желал получить то, что было возможно, — с паршивой овцы хоть шерсти клок. К тому же, когда на ладони у изголодавшегося человека появятся гульдены, то он уже не думает ни о чем другом, как поскорее купить что-нибудь поесть.

Так, по крайней мере, отнеслись к этому мы, новобранцы. Однако старые солдаты не радовались, — они быстро раскусили, в чем дело, и стали покрикивать — им-то, мол, хорошо известны подобные штучки — и требовать выдачи всего, что им было положено.

Одноглазый лейтенант свирепо смотрел по сторонам, желая накинуться на кого-нибудь из крикунов, но те были осторожны и каждый раз кричали ему как раз с той стороны, куда этот черт тогда не смотрел. Когда же бывалые солдаты убедились, что их немало и к ним присоединяются другие, они начали орать и стучать копьями о землю. Казалось, теперь загремела вся площадь.

Лейтенант Тайфл вскочил на стол, за которым производил выплату денег. Он был бледен от бешенства, кусал губы и, как дьявол, сверкал своим глазом. Кирасиры, доставившие сюда деньги, сбились вокруг него, словно защитная стена, и обнажили мечи. Но это только подлило масла в огонь.

— Уберите свои перочинные ножи!

— Как же, испугались мы вас!

— Выдайте нам жалованье сполна!

Возмущение начало принимать угрожающий оборот, и лейтенанту пришлось прибегнуть к новой уловке:

— Солдаты! — крикнул он своим резким голосом, но вынужден был повторить это слово несколько раз, пока на площади не наступила тишина. — Я такой же воин, как вы. Мне хорошо известно, что вам пришлось испытать и как терпеливо переносили вы все это. Я запятнал бы свою офицерскую честь, если бы урвал хоть малость из того, что принадлежит вам по праву. Поскольку же вы не верите мне, то я постараюсь убедить вас.

Все насторожились, ожидая, что будет дальше. Тайфл наклонился к кирасирам и что-то шепнул им. Четверо из них тут же поставили открытый пустой сундучок на стол, вскарабкались на стол, подняли сундучок, над головами и стали показывать его, поворачивая так, чтобы он был виден каждому. Случайно оказавшись поблизости, я заметил, что это был как раз тот сундучок с маленькой царапиной на боку.

— А теперь второй! — приказал лейтенант.

Кирасиры слезли. Новая четверка сменила их и подобным же образом завертелась со вторым сундучком, словно голуби на куполе.

Со вторым сундучком…

Я так пристально глядел на него, что у меня чуть глаза не вылезли на лоб. Просто чудовищно — только действительно ли я видел?..

Видел. На боку сундука, в том же месте белела маленькая царапина. Это был тот же самый сундук, который Тайфл велел показать нам в первый раз!

Так вот оно что!

Меня словно топором оглушили. Боже мой, до чего же я был тогда глуп! Знаете, в ту минуту я даже чуть не разревелся, узнав, что на свете может существовать подобная человеческая подлость.

Пока я стоял да раздумывал, солдаты стали понемногу расходиться. Правда, они еще продолжали шуметь и ругаться, но лейтенант, очевидно, убедил их, — никто не заметил ни царапины на сундуке, ни Тайфлова колдовства за сплошной стеной кирасиров.

А я?

Я сгорал от стыда из-за того, что в первую минуту очень растерялся, стоял, точно пень, и даже не пикнул о замеченном мною подвохе. Хотя я продолжал молчать, однако теперь мне становилось все тяжелее и тяжелее, поскольку я, как осленок, думал только о себе.

Я не мог никому доверить своей тайны; расскажи я об этом, и все узнали бы о моей трусости.

Вечером после получки денег мы достали себе еды. Я ужинал вместе с Пятиоким и Картаком, но каждый кусок буквально застревал у меня в горле, как у гуси, откармливаемого к празднику. Хотя я и был голоден, однако ел без всякого удовольствия, растерянно озирался по сторонам и мысленно твердил себе: «Трус! Трус!»

К счастью, мои товарищи были так увлечены своей едой, что не замечали моего настроения. Пятиокий тараторил без умолку.

— Бьюсь об заклад на что угодно, — говорил он, пыхтя и отдуваясь после каждого глотка, — если я не хуже любой цыганки сумею предсказать точка в точку то, что произойдет теперь. Знаете, почему прислали нам лишь половину жалованья? Потому, что через два-три дня начнется битва.

— Как это так? — удивленно спросил, прекратив еду, Картак, недовольный тем, что его оторвали от ужина таким неприятным предсказанием. — Откуда тебе знать об этом?

— Светик ты мой, какой ты еще наивненький молокососик! — покровительственно ухмыльнулся мушкетер. — Тут надо немножечко пошевелить мозгами. Ведь во время сражения погибнет немало солдат, — верно? Ну, а полковнику и его штабу достанется довольно кругленькая сумма от половины жалованья тех, кто останется на поле боя. Другую половину получит только тот, кто уцелеет.

Так вот оно как! Все то, что вызвало у меня страшное возмущение, было давно уже известно старым и опытным солдатам. Это немного успокоило мою совесть, но ненадолго.

— Черт бы их побрал! — еще более горячо продолжал Пятиокий. — Все они одинаковы! — Когда же мы, удивленные его неожиданной вспышкой гнева, вытаращили глаза, он добавил: — Собственно, все то, о чем я рассказывал вам, мне довелось пережить самому несметное число раз. Только один командир полка — Помпейо — никогда не занимался такими гнусными делами. Он жесток по отношению к людям, но еще ни разу не обворовал солдата. Если бы лейтенант не показал нам два пустых сундучка, то я мог бы биться об заклад на свою голову, что это воровство — дело его собственных рук. Сегодняшней штуки ему ни за что бы не простили, — ведь он находился среди нас совершенно один и был беспомощен, как муравей в молоке. Тут ему, псу проклятому, пришлось бы сразу получить сполна за все его проделки.

Мною снова овладели угрызения совести. Я почувствовал себя преступником, — ведь в моей власти было открыть глаза солдатам, из-за моей трусости останется безнаказанным самый подлый вор, который обворовывает таких несчастных бедняков, как мы. Поскольку я не сообщил вовремя солдатам о проделке Тайфла, он набьет свои карманы деньгами. Гульдены всех убитых попадут ему в руки. Чем больше нас будет лежать бородой к небу, тем богаче окажется Тайфл.

Стоило только Пятиокому заговорить о нашем лейтенанте, как он уже не мог остановиться, — особенно разговорился Матоуш сегодня, совершенно не догадываясь, что каждое его слово глубоко задевает меня. Он рассказал нам о целом ряде бесчеловечных проделок Тайфла, показывавших отношение лейтенанта к своим солдатам. И вот такого изувера я спас сегодня своей трусостью!

В ту ночь мне не спалось. Я ворочался на соломе, как на раскаленных углях, и тщетно надеялся на то, что кто-нибудь, Картак или Пятиокий, проснется и спросит, почему я не сплю; вот тогда бы я и рассказал им обо всем. Да, рассказал бы, рассказал…

Я затрясся вдруг, как в лихорадке. Дрожь была настолько страшной и повелительной, что заставила меня приподняться и поскорее вытряхнуть у мушкетера и Картака, лежавших рядом со мной, весь сон. Не дожидаясь, пока они как следует проснутся, я стал, захлебываясь, рассказывать им о том, как Тайфл, воспользовавшись отсутствием Помпейо, обманул нас, как я обнаружил его проделку и побоялся рассказать о ней. Словом, я сообщил им все.

На душе у меня стало так легко, точно гора свалилась с плеч.

Потом я стал ждать. Разумеется, главным образом того, что скажет Пятиокий.

Мушкетер — в полумраке мне было видно, как он сидел, закрыв лицо руками, — долго молчал. Было слышно только тяжелое пыхтенье, вырывавшееся у него из-под усов.

Такое продолжительное молчание становилось для меня невыносимым, и я бухнул:

— Завтра я расскажу об этом всем солдатам!

Только теперь Пятиокий отозвался:

— Завтра будет поздно. Прежде чем ты обойдешь десяток человек, Тайфл узнает об этом и заткнет тебе глотку на пути к одиннадцатому. Эх, сегодня была упущена замечательная возможность!.. Такая вряд ли уже повторится когда-нибудь! Да, это был удобный случай! Что же поделаешь теперь, если ты упустил его. Короче, ты еще глупый гусенок. Теперь дела не поправишь. — И я заметил, как мушкетер безнадежно махнул рукой в темноте. А потом устало добавил: «Спи и не мешай спать другим!»

От этих слов мне стало тяжелее, — лучше бы он изругал или поколотил меня. Я ничего не достиг своей исповедью; теперь старый Матоуш будет презрительно посмеиваться надо мной, а Картак — хотя он не промолвил сейчас ни слова, — когда мы вернемся домой, обязательно расскажет обо всем этом нашим односельчанам. Я чувствовал себя не лучше побитой собаки. Короче, я поступил, как ребенок.

К счастью — или скорее к несчастью, — таким же дитятей оказался и мой друг Картак. У него я нашел сочувствие и утешение, — ведь он был неопытным молокососом вроде меня. Картак предложил мне такую вещь, что я чуть не оцепенел от радости. Вот это была идея! Мне хотелось запрыгать от восторга и обнять его. Мы стали шептаться и горячо, перебивая друг друга, обсуждать то, каким образом удобнее осуществить предложение Картака, и проболтали потихонечку почти до самого рассвета, когда, наконец, наш план был готов. Только теперь, по-видимому, на каком-нибудь полуслове и, пожалуй, одновременно, мы оба сладко заснули, совершенно не предчувствуя того, что минуту назад мы свили петли для своих шей.

Теперь у нас по крайней мере появилось достаточно времени для размышлений. Мы оказались дурачками, наивно поверившими в то, что нам удастся вывести этого одноглазого на чистую воду. А между тем он легко разнюхал обо всем. Само собой, одноглазый без особого труда сообразил: о его проделке никто еще не знает, — иначе бы весь полк стоял уже у него под окнами. Мы думали также о Пятиоком и каждую минуту ждали, что его вот-вот приволокут к нам в подвал.

Скоро действительно открылись двери, — только в них вошел не старый Матоуш, а мадьярские кирасиры. Они вывели нас по лестнице к дверям, и перед нами сразу открылся вид на площадь.

Но что это было за зрелище!

На площади огромным каре в несколько рядов был выстроен весь полк, а в центре ее стояла… виселица!

Ноги у нас налились свинцом, и мы не могли сделать ни шагу. Тут кирасиры схватили нас за плечи и скорее выволокли, чем вывели на улицу.

Обезумевшими глазами я уставился на виселицу, которая приближалась ко мне с каждым шагом. Возле нее стояли полковой палач со своими подручными и лейтенант Тайфл со священником и писарем.

Это… Это, стало быть, смерть! Она здесь, перед моими глазами. Через минуту я уже не буду жить, ходить, дышать и видеть этот мир… Но тут — я не знаю, как это получилось, — у меня разом исчез весь страх и — мною овладели такое ужасное бешенство и возмущение перед вопиющей несправедливостью, что я вдруг почувствовал в себе небывалую силу и готовность ко всему. Что ж, теперь мне уже нечего терять, теперь я разглашу перед всем полком гнусные проделки, совершенные Тайфлом.

Впрочем, этот хитрый дьявол обезопасил себя и против подобной возможности. Вдруг все полковые барабанщики бойко заработали своими палочками по барабанам, и над нами поднялся такой барабанный бой, который походил на громовые раскаты. Разве перекричишь все это! Так, в барабанном грохоте, исчезла и моя последняя надежда.

Когда нас подвели к виселице, барабаны замолкли, чтобы полковой писарь смог прочесть приговор, однако в ту же минуту за мной и за Картаком встали два кирасира. Они держали в руках пистолеты и не сводили глаз с Тайфла. Словом, этот сатана предусмотрел все. Разумеется, стоило нам только открыть рот, как он подал бы знак и мы получили бы пулю в спину. Таким образом, одноглазому все-таки удастся отправить нас на тот свет вместе с нашей тайной. Когда петля сдавит нам горло, лейтенанту Тайфлу уже не придется опасаться того, что о его краже узнают другие. Мы оказались совершенно беспомощными.

В то время, когда какой-то немецкий писарь читал приговор — а в нем говорилось о нас, как о бунтовщиках, схваченных при попытке к мятежу, — ну, пока он каркал всю эту бессмысленную ложь, я заметил, как каре с одной стороны раздвинулось посередине и через образовавшийся проход на площадь въехал полковник Помпейо со своим штабом. Он направился прямо к нам.

Лейтенант Тайфл выступил ему навстречу, отдал честь и, указывая на нас, принялся с жаром что-то объяснять полковнику. Помпейо бросил взгляд в нашу сторону и грозно нахмурился. Ну, слава тебе, господи!

Наконец-то нам повезло — этот, пожалуй, прикажет не повесить нас, а четвертовать!

Все закончилось, однако, не так, как мы думали.

Помпейо слегка приподнялся в седле и закричал громким дребезжащим голосом:

«Солдаты! Rebelie é peccato, grandissimo peccato,[11] нужно наказать. Строго наказать. Вот так! — и он провел рукой вокруг шеи. — Morte![12] Но жаль молодой солдат и questi soldati sono ancora come fanciuli.[13] Потому — один помиловать. Один — uno![14] Один — libero,[15] другой — morto![16]»

В эту минуту Тайфла точно ужалила оса. Он снова начал что-то жужжать полковнику в уши, но тот прикрикнул на него и отдал ему какой-то приказ, которого я не понял, — он говорил по-итальянски. Я заметил, как Помпейо покраснел, а Тайфл побледнел. Когда полковник подозвал к себе барабанщика и еще раз выругался, Тайфл уже не посмел даже пикнуть. Тут произошел самый удивительный случай, который мне доверюсь пережить. После того, как барабанщик поставил барабан у наших ног, палач вытащил из своей сумки две игральных кости и, подав обоим нам по одному кубику, сказал:

— Вы сами кинете жребий: кому — жизнь, кому — смерть. Каждый бросит свою кость. У кого выпадет большее очко, — тот выиграет. У кого меньшее, — того повешу.

Нас поставили друг против друга, и нам пришлось разыгрывать между собою петлю. Помпейо пришпорил свою кобылу, желая посмотреть на это захватывающее зрелище. Меня с ног до головы осматривали, как диковинку, штабные офицеры, Тайфл, палач. Но больше всего меня жег пристальный взгляд Картака. Боже мой, чего там только не было! И горечь оттого, что нам, именно нам, лучшим друзьям детства, приходится играть друг против друга, когда выигрыш одного будет означать смерть для другого. И страстное желание выиграть — кто же мог бы упрекнуть беднягу за это, — и просьба простить ему уже сейчас, если жребий выпадет в его пользу. Вероятно, то же самое можно было прочесть и в моих глазах.

— Avanti![17] — вырвал нас из оцепенения приказ Помпейо.

Тут поднялась рука Картака. Я видел, как она дрожала и как выпала из нее кость на барабан. Кость подскочила один раз, другой — и, наконец, легла четверкой кверху.

Теперь подошла моя очередь. Его четверка для меня — две возможности выиграть и три — проиграть. Было страшно сознавать, что через секунду мою судьбу решит мертвый костяной кубик, который я сжимал в своей потной ладони. Зажмурив глаза, я бросил его на барабан. Вслед за этим вокруг меня поднялся крик. Я открыл глаза. На барабане лежали обе кости и на обеих четверки!

— Тогда повторите! — ободряюще сказал нам палач. Теперь зрители, обступившие нас, вошли в такой азарт, какой бывает при настоящей игре в кости.

Для нас же повторная жеребьевка была новым, еще более ужасным напряжением сил, от которого у человека едва не наступает разрыв сердца.

Итак, Картак снова первый бросил кость, и на этот раз у него выпала пятерка… Будучи не в силах предотвратить неизбежную смерть, я бросил свою кость тотчас вслед за ним. Вы даже не представляете себе, сколько мыслей пронесется в голове у человека за то короткое мгновение, когда решается его судьба. Я был совершенно уверен, что на этот раз проиграю — ведь Картаку выпало слишком большое очко. Вероятно, пока падала кость, у меня перед глазами успела промелькнуть вся моя жизнь. Но вот кость уже ударилась о барабан, подпрыгнула — наверху мелькнула тройка, подпрыгнула еще раз — показалась двойка, потом она закачалась во все стороны, остановилась и, наконец, улеглась. В небо глядели шесть ее черных точек.

Я выиграл!

Однако, почувствовав сразу огромное облегчение, я не мог радоваться, — ведь передо мной стоял сгорбленный и убитый горем Картак.

Все, кто окружал нас, так и ахнули. А палач и его подручные схватили моего несчастного друга и потащили к виселице. Поверьте, мне казалось, что туда ведут и хотят повесить меня.

Священник забормотал молитвы по-латыни. Помпейо повернул своего коня, — ему не хотелось смотреть на казнь, — и на меня уже никто не обращал внимания.

Но я не мог сдвинуться с места, — ведь мне следовало оставаться рядом со своим другом до конца; пусть он знает, что среди этих головорезов все-таки нашелся такой человек, который любит его и остается верным ему, хотя и не может спасти его. Мысленно я поклялся ему отомстить за него. В моей душе кипела страшная ненависть к Тайфлу, у меня даже потемнело все перед глазами.

Беднягу же Картака связали и втащили до середины приставной лестницы. Один из подручных палача уселся верхом на поперечную перекладину виселицы и стал укреплять там петлю.

В этот момент раздался звук горна и, раздвинув ряды пехотинцев, на площадь влетел всадник на взмыленном коне. Едва приблизившись к нам, он заорал:

— Неприятель! Неприятель!

Площадь еще более оживилась. Строй заволновался, словно нива, над которой пронесся ветер. Помпейо осадил своего коня и стал кричать на офицеров, сбегавшихся к нему со всех сторон.

Ну, а Тайфл?

Этот во всю глотку орал палачу:

— Пошевеливайся! Кончай с ним побыстрее!

Однако Помпейо, то и дело раздававший всем приказы, не забыл и о виселице. Он резко, повернулся в сторону Тайфла и закричал:

— Оставить его! Каждый зольдато теперь хорош. Каждый нужен для баталия! Ничто не вешать!

Все это произошло с молниеносной быстротой. И вот мы, оба уцелевшие чудом, уже обнимаем друг друга, и из наших глаз сыплются крупные, как горошины, слезы. Но у нас не было времени ни для печали, ни для радости. На наши головы обрушились справа и слева такие удары, от которых мы еле успевали уклоняться. Это Тайфл срывал на нас свою злость, — ведь нам благодаря вмешательству Помпейо удалось избежать казни.

— В роту! В роту! — бешено орал нам лейтенант, готовый испепелить нас своим единственным глазом. Мы в ужасе носились по площади, разыскивая своих ребят. Мне было совершенно ясно, что нам с Картаком еще рано радоваться своему спасению, — ведь одноглазый постоянно будет иметь против нас зуб и постарается как можно скорее избавиться от таких подчиненных.

В роте нас встретили с ликованием, — ведь мы как будто только что сорвались с виселицы. К великому нашему удивлению, мы встретили там Матоуша Пятиокого целым и невредимым. Он сообщил нам, что перед его квартирой стояли на часах два кирасира с приказом — никого не выпускать из дома. По нашей вине вся семья хозяина и мушкетер оказались под домашним арестом. Матоуш никак не мог понять, за что. Только теперь ему стало ясно, как мы угодили под виселицу и почему попал под арест он.

— Судьба дала вам больше счастья, чем ума! — проворчал он. По тому же, как он подмигнул мне, было видно, что я снова поднялся в его глазах, — ведь мы осмелились выступить против Тайфла, хотя этот поступок представлял собой несусветную глупость.

Действительно, все это было рядом счастливых случайностей. Даже сообщение о приближении неприятеля оказалось преждевременным. Наш дозор наткнулся на шведскую разведку и поднял как раз ту страшную панику, которая спасла жизнь Картаку. Разумеется, теперь уже оставались считанные дни до того времени, когда мы встретимся лицом к лицу со своим противником. Для нас троих эти дни оказались еще более напряженными, — мы поминутно ожидали какой-нибудь новой подлости со стороны Тайфла. Мы посвятили в свое дело Криштуфека, и он обещал своевременно сообщить нам, если одноглазый что-нибудь задумает против нас в штабе. Сами же мы стали поочередно караулить друг друга, — ведь мы знали, что Тайфл был способен на все и мог бы легко расправиться с нами во время ночного отдыха.

Но паны офицеры теперь были слишком заняты своим делом. Сообщения о приближении неприятеля поступали в штаб все чаще и чаще, и неподалеку от Табора мы действительно встретились с ним.

Это было под Янковом.

Мне не забыть до самой смерти 6 марта 1645 года. Это был день моего боевого крещения.

Наш полк за два дня до боя спешно выступил из Собьеслава и отправился на юг, чтобы соединиться с остальными имперскими полками и с баварским войском, которое вел на помощь императору генерал Верт. В общей сложности нас было около шестнадцати тысяч. Это была огромная армия, — она превосходила силы шведов.

Вооруженные до зубов, наши подразделения, подобно волнам могучей реки, катились одно за другим к югу: эскадроны кирасиров, закованные в железо, в шлемах со спущенными забралами, с длинными пистолетами, торчащими из седельных сумок; роты мушкетеров, в широкополых «шведских» шляпах, со своими длинными ружьями, которые они ставили во время стрельбы на сошки; отряды рейтаров, одетых в легкие панцири, прикрывающие только грудь, с короткими ружьями — аркебузами, висевшими у них за плечами; большие каре пеших пикинеров с пиками длиной в 18 футов, составлявшие вместе с мушкетерами ядро армии; за ними с грохотом двигались артиллеристы со своими тяжелыми, в узорах, отлитыми из бронзы пушками, в которые впрягали по двадцать три коня, и легкими, подвижными Фальконетами, в которые впрягали только две пары. А за этой армией, несшей смертоносное оружие, тащилась другая, еще более многочисленная. Во главе ее двигались обозы — крытые брезентом фургоны с провиантом, возы с сеном и соломой, неуклюжие деревенские телеги, двуколки и ручные тележки, следом за которыми плелись пестрые толпы солдатских жен с детьми самых различных возрастов, — маркитанток, — инвалидов, калек и раненых.

Главнокомандующим имперских войск был генерал Гетц. Он приказал оставить все обозы с провиантом под Табором, потому что спешил с войском к Будейовицам, откуда навстречу нам двигался неприятель.

Мы остановились в трех милях южнее Табора, и нам пришлось развертываться в боевой порядок на крайне невыгодной для нас, холмистой и лесистой, местности. Никто не знал, с какой стороны подойдет неприятель, и генерал Гетц отдал приказ занять несколько высот.

Конница расположилась в открытом поле. Нам, пехотинцам, пришлось занять лесистые холмы. В первых рядах, разумеется, шли мушкетеры, поскольку пикинеры с длинным и неуклюжим оружием в лесу, оказываются совершенно беспомощными.

Каждый из нас вынул из патронника по деревянному патрону с порохом, забил пулю в ствол и поджег еле тлеющий фитиль. Мы взяли в руки мушкеты, сошки и, держа пальцами фитиль по ветру, направились к ближайшему перелеску.

Вот так же дома я частенько ходил в лес за грибами, и всякий раз меня, мальчугана, охватывало такое странное ощущение, словно я вступал в какую-то огромную пещеру. Прямо над тобой опускались пышные ветви, сплетаясь в темно-зеленый свод и заслоняя от тебя все небо. Ты шагаешь, бесшумно ступая по мягкому мху или чуть слышно шурша по высохшим хвойным иглам. В лесу и свет какой-то совсем другой, таинственный. Более всего действовала на меня тишина, особенно заметная здесь. Казалось, что тут подкарауливают человека все сказочные феи и чудовища.

Вступая в лес вместе со своими мушкетерами, я и думать забыл о таинственных чудовищах детских сказок. Теперь я находился в самом обычном лесу и был настороже, — из-за каждого дерева мог выскочить швед, проткнуть меня или всадить мне пулю в лоб. Я вспомнил о том, как Пятиокий рассказывал нам о своих переживаниях, когда он впервые шел в бой. Мною овладел на время такой страх, от которого у меня перехватило дыхание. Разумеется, конная атака все-таки не то, что пешая, — она увлечет тебя, и ты полетишь, как очумелый.

Пехотинец же особенно не разлетится на своих собственных ногах, у него нет ничего такого, что могло бы поднять его дух. Наоборот, пехотинца постоянно задерживает то одно, то другое, а это позволяет ему подумать, не приведет ли следующий шаг его к смерти.

Плечом к плечу со мной шел Штепан Картак. Пятиокий шагал немного впереди. Порой я обменивался взглядом со Штепаном, но это нисколько не подбадривало меня: глаза у бедняги были вытаращены — видимо, так же как у меня, — лицо побледнело, а губы плотно сжаты.

Быстро миновав низкорослый перелесок, мы вошли в высокий лес. Казалось, что все мы теперь стали подвижными мишенями и шведы вот-вот откроют здесь по нам стрельбу. Но впереди — никакого движения. Лес был пуст, хотя разведывательные дозоры сообщали о том, что он кишмя кишит неприятелем. Мы потихоньку поднимались в гору, и я с нетерпением ожидал, когда же сквозь ветви покажется небо. Но вы знаете, как обманчив лес: вам кажется, что вы добрались почти до самой вершины горы, а она все еще далеко впереди.

Поскольку стычки с противником до сих пор не было, мы стали убаюкивать себя надеждой на то, что, возможно, нам повезет и мы вообще не встретимся с ним — и вдруг «трах-та-та-тах, трах-та-та-тах!» В этот миг я подумал, что выстрелили по мне, и никак не мог понять, почему еще стою на ногах и не ощущаю никакой боли. Направо от нас я заметил облачко дыма, но не мог определить, стреляли ли это в нас или кто-нибудь из наших. Мушкетеры, к моему удивлению, по-прежнему поднимались в гору, как будто все это не касалось их. Потом раздалось еще несколько одиночных выстрелов, но они донеслись откуда-то издалека. «Ну вот я и пережил первые выстрелы», — сказал я себе, и тут же должен был выбросить фитиль, который догорел до самого конца и стал жечь мне пальцы. Я поджег новый и зашагал теперь уже немного спокойнее. Вскоре по нашим рядам пробежало известие, что мы наткнулись на отдельные шведские сторожевые посты, которые тотчас же дали тягу, произведя лишь несколько выстрелов в окна господа бога.

«Смотри-ка, — утешал я сам себя, — возможно, что все это обойдется не так-то уж плохо. Как знать, не утекают ли сейчас от нас шведы? Безусловно, их разведка пронюхала, что нас много и что мы сильнее их».

Действительно, мы добрались до самой вершины горы и никого не встретили там. Мы погасили фитили и сразу же повалились на землю, кто где стоял, — только теперь у нас затряслись колени.

Пятиокий подсел к нам.

— Ну как дела, герои? — спросил он.

Собственно, то, что мы уже пережили, было нашим первым наступлением, но во время его с нами ничего не случилось. Тут мы стали хвастаться друг перед другом, что, подобные прогулки нам даже нравятся, — они куда интереснее, чем наше недавнее обучение, и что несколько выстрелов, которые мы услыхали, были нам нипочем.

— Что верно, то верно, — ухмыльнулся Матоуш, — наступать на лес не стоит никакого труда. Когда же придется туго, ребятишки, — уже серьезно добавил он, — то лучше поглядывайте-ка на меня и поступайте во всем, как я. Главное же — не теряйте голову! Не разбегайтесь с перепугу куда попало, иначе вы обязательно нарветесь на что-нибудь худшее. Растерявшийся человек подвергается гораздо большей опасности, чем тот, который спокойно стоит на месте. Человеку следует сначала посоветоваться с собственной головой и только тогда доверяться ногам!

Слушать такие предостерегающие речи не слишком приятно. Ведь было похоже на то, что нам придется еще кое-что испытать.

Тут к нашей группе подошел сержант и, указав пальцем прямо на меня, сказал:

— Видишь вон там, между соснами, высокий дуб? Сними ботфорты и полезай на него! Оттуда ты, наверное, сможешь наблюдать за долиной.

Вскарабкаться на дерево для меня ничего не стоило. Я лазал, как белка. Постоянно держась за ствол, я перепрыгивал с ветки на ветку, как по приставной лестнице. Я не смотрел ни налево, ни направо, а старался взобраться как можно выше. Только у самой вершины я поднял голову. Поверх макушек сосен я скользнул взглядом вниз по склону холма до самой долины и в этот миг от испуга чуть не свалился с дерева! Вся долина кишела людьми в коричневых шляпах, и даже с такого расстояния было не трудно угадать, что эти шляпы шведские! Среди огромного коричневого моря поблескивало оружие. Даже смотреть страшно! Я прижался к стволу дерева. Сердце у меня бешено колотилось и подпрыгивало до самого горла. Да, это — шведы!

Тут мною овладела горячка. Я скатился вниз, в два счета и еще издалека стал кричать о том, что заметил в долине. Сержант тут же побежал к офицеру, и не успел я натянуть на себя ботфорты, как раздался приказ: «Бегом с горы вправо! Фитилей не зажигать, пока не подадут команду!»

Вокруг поднялся такой грохот, как будто сотни барабанщиков ударяли своими палочками прямо по самой горе. Я мчался вниз так, что пятки сверкали. К вершине мы поднимались долго, а внизу очутились в один миг. Мы налетели прямо на левый фланг наших пикинеров, которые двигались по ущелью, у подножия горы. Вокруг поднялся шум. Проход был узок, и тут началась суматоха. Наши офицеры орали на нас, а сержанты колотили мечами и шпагами, спрятанными в ножнах, пока мы с грехом пополам не протолкались сквозь ряды теснивших друг друга пикинеров. Только после этого вереница людей, вооруженных пиками и мушкетами, тронулась с места.

Все понукали нас, чтобы мы как можно скорее выбрались из опасного ущелья. Мы со Штепаном то и дело спотыкались о кочки и получали со всех сторон тумаки и подзатыльники. Все увиденное с вершины дуба подсказывало мне, что теперь мы идем прямо навстречу неприятелю. Каково же было мое удивление, когда, наконец, перед нашими глазами открылась долина, а в ней не оказалось ни души.

В ту же минуту из леса на нас с обеих сторон обрушился такой треск и грохот, как будто посыпался град на ниву. У меня не было времени ни для страха, ни для ротозейства. Мушкетер, шедший впереди меня, неожиданно взмахнул руками, зашатался и упал к моим ногам. Поскольку на меня нажимали сзади, то я перелетел через него и почувствовал, как мне на спину повалились те, кто шел за мной. Я попытался освободиться, но кто-то наступил мне на руку, и я подумал, что у меня раздроблена кость. После того как все поднялись, удалось встать и мне. Я взял мушкет в левую руку и понесся туда, куда помчались все. Теперь уже почти никто не чувствовал земли под ногами и не обращал никакого внимания на упавших. Бог весть откуда сюда то и дело доносились выстрелы, и повсюду, куда ни взглянешь, впереди меня и рядом со мной падали мушкетеры.

Наконец новая волна бегущих прижала меня к другому, заросшему лесом, косогору. Теперь пули начали, шлепаться о стволы деревьев, и Пятиокий, стараясь укрыться от них, стал перебегать от одного дерева: к другому. Подобным же образом поступал и я. Обернувшись случайно назад, я увидел, как шведские кавалеристы, не обращая внимания на убитых и раненых, мчатся сломя голову по долине, а сильный ветер играет их широкополыми шляпами.

Я бежал с горы куда с меньшею скоростью, чем теперь взбежал на нее. Мне, казалось, что у меня вот-вот лопнет грудная клетка.

Стрельба затихала, и нас начали созывать в свои отряды.

Отерев пот с лица, я стал внимательно поглядывать по сторонам, отыскивая глазами Штепана. Но первый, кого я заметил, был Вацлав Мотейл, солдат не нашей роты. По-видимому, мы все теперь перемешались.

Не успел я толком очухаться, как нас снова наспех сгруппировали и погнали по скату пологого холма дальше, на другую сторону.

Только протопав изрядное время по лесу, я почувствовал острую боль в правой руке, на которую мне наступили, и осознал все то, что было недавно пережито мною. Второй раз моя жизнь оказалась на волоске, и я мог погибнуть в любую минуту. Я очутился там, где впервые увидел убитого человека. И не одного… Но мне некогда было думать о страхе, — все мои силы, телесные и душевные, были сосредоточены на одном правильном расчете каждого шага и каждого движения, — короче, на том, что было важнее и нужнее всего в данный момент.

Вы, чего доброго, можете подумать, что я вел себя, как настоящий герой? Но я прекрасно сознавал, что отнюдь не был им, — ведь у меня не могли еще проявиться ни геройство, ни трусость. Все эти сильные впечатления смутно промелькнули перед моими глазами почти как во сне, и я даже не заметил в них чего-либо особого, величественного и устрашающего.

Разумеется, это произошло отчасти еще потому, что мои мысли нет-нет, да и уносились далеко вперед, — ведь там, куда мы шли, нас не могло ожидать ничего хорошего. Теперь я стал прислушиваться к тяжелым ударам орудий. Они раздавались со всех сторон. Очевидно, битва продолжалась на холмах и в ближайших долинах, и наши войска перемешались с войсками неприятеля.

Выйдя из леса, мы оказались на довольно обширной равнине, окаймленной лесом и холмами. Она была уже полна пехотинцами и кавалеристами, которых развели по ротам и эскадронам.

Из нашей роты убыло не менее трети, и поэтому нам придали несколько десятков баварских пехотинцев.

Сначала построили несколько каре пикинеров, а нас, мушкетеров, поставили в три шеренги по флангам и впереди пикинеров. После того, как роту привели в порядок, она была готова к маршу и к бою. В последнюю минуту, когда мы строились в ряды, ко мне незаметно проскользнул Штепан Картак. Я готов был обнять его от радости, но, взглянув на него, тут же остановился. Штепан был смертельно бледен и выглядел таким странным, безразличным, рассеянным, как будто его мысли витали где-то очень далеко. Он долго не отвечал, но потом отрывисто пробормотал:

— Я лазал на дерево, прятался там… Оттуда все хорошо видно…

Больше я из него ничего не вытянул, но и этого было вполне достаточно. Бедняга Штепан, он нашел время для наблюдения и для страха! Все это сильно подействовало на него. Пятиокий также обратил внимание на его настроение и сказал:

— Ты, дружок, возьми себя в руки, иначе отколешь какую-нибудь глупость!

Мимо нас проехал эскадрон аркебузьеров, и мы сразу же получили приказ выступать.

Равнина была небольшой и скоро снова переходила в холмы. Едва мы успели пройти шагов пятьсот, как конница, скакавшая перед нами, подняла крик и пустилась галопом. За поворотом она уже увидела неприятеля.

Мы прибавили шагу. В это время нас обогнал полковник Помпейо, сопровождаемый несколькими офицерами. На мгновение он обернулся к нам, привстал на стременах и, взмахнув над головой шпагой, закричал:

— Avanti! Avanti![18]

Мы пустились рысью и мигом очутились у поворота. Отсюда перед нами открылось неожиданное зрелище. Долина снова переходила в широкую, почти круглую равнину. У самого ее края мы увидели наших аркебузьеров. Но что они там делают? Ведь сюда еще не донесся ни один выстрел из аркебузы, и было похоже на то, что они набросились не на противника, а на что-то совсем иное, вероятно, на шведские обозы с провиантом! Отсюда было видно, как аркебузьеры, на конях и спешившиеся, пробираются между фургонами, распарывают брезент, рубят палашами налево и направо, обрушиваясь главным образом на офицерские кареты, в которых, по их предположениям, должны были находиться деньги. Ржание коней, вопли избиваемой охраны, ругань самих налетчиков, треск разбиваемых вдребезги повозок сливались в невообразимый чудовищный шум. Аркебузьеры привязывали к седлам захваченные куртки, ковры, белье, кувшины, седла, ремни — все, что попадалось им под руку. В одном углу трое дрались из-за какого-то мешочка, в другом — аркебузьер впрягал своего коня в легкую офицерскую коляску, а неподалеку от них еще один гонялся за расседланным кавалерийским конем, — словом, вместо атаки паны аркебузьеры увлеклись грабежом.

При этом они совершенно забыли о главном и не замечали — это видел Помпейо и мы, — как на них летело с другой стороны долины несколько эскадронов шведских кирасиров.

Наши помчались на выручку своей распоясавшейся коннице. Помпейо первый подскакал к ним. Нам было слышно, как он кричал на аркебузьеров, колотя их шпагой, спрятанной в ножнах. Убедившись, что им не поможет теперь и такое вразумление, полковник обнажил шпагу и стал рубить по-настоящему. Но разве можно было унять аркебузьеров после того, как они разбрелись между повозками! Он мог настигнуть лишь двоих или троих.

Тем временем наши командиры быстро построили нас в несколько каре. Мы подготовились отразить атаку шведов, приближавшихся к нам с каждой секундой. Нам были уже видны отдельные всадники, вооруженные значительно легче наших, — их защищали только панцири на труди и металлические шлемы. У шведов, кроме пистолетов, были короткие ружья и, разумеется, мечи. Теперь, когда они перешли на галоп, к нам возвратился на загнанном коне и Помпейо, державший в руке окровавленную шпагу. Мы знали, что на ней кровь наших солдат. Но никто из нас не пожалел их, никто не жалел даже о том, что шведская конница раздавит неподготовленных и растерявших свое оружие аркебузьеров. Мы нисколько не жалели этих падких на легкую добычу людишек, потому что они оставили нас на растерзание атакующему неприятелю.

Помпейо подскакал к нам и тотчас же отдал приказ подготовиться к стрельбе. Фитили у нас уже были подожжены, и мы, воткнув в землю сошки, оперли о них заряженные мушкеты. Как только мы сможем разглядеть белки в глазах приближающихся шведов, так откроем огонь. Это старое правило нами усвоено еще во время обучения. В промежутках между ротами встали подобным же образом мушкетеры, и теперь над всей этой равниной торчало три ряда ружей, готовых выпустить в любую минуту сотни пуль.

Если вы находитесь в строю, то быстро забудете о себе. Вы точно повторяете все, что делают другие, выполняете необходимые приемы при заряжении, наводке и стрельбе, точно кто-то сидит внутри вас и подсказывает вам их. Когда в наших рядах загремели выстрелы, я тоже поднес фитиль к пороху и выстрелил. Едва я успел выстрелить, как сразу же — так обучали нас — отступил шаг назад. Между нами прошли в первый ряд пикинеры. Каждый из них выставил перед собой восемнадцатифутовую пику; конец ее древка прижимался к земле ступней одной, широко отставленной ноги, острие направлялось наискосок, а древко поддерживалось коленом другой. Таким образом, перед нами ощетинился целый забор колючих шипов, выставленных в сторону неприятеля на высоте груди коня. Мы, мушкетеры, тем временем снова заряжали свои мушкеты.

Однако шведская конница повела атаку иначе, чем делали это наши, имперские, войска.

Они двигались на нас не густыми каре, а мчались легкой цепью и проделали такой же маневр, о котором рассказывал нам когда-то Матоуш Пятиокий. Передний ряд приблизился на несколько шагов к нашим торчащим пикам, сделал полуобороты вправо и влево и, гарцуя вдоль ряда пикинеров, стал стрелять из пистолетов. Вдобавок шведские кирасиры были построены колонной и потому к нашим пикинерам подскакивали все новые и новые всадники, которые непрерывно обстреливали нас. Само собой, им было нетрудно попасть в нас, поскольку мы стояли густыми каре. То и дело из первого ряда выбывали пика за пикой, и, прежде чем мы смогли снова выступить вперед с заряженными мушкетами, на земле уже лежало несколько десятков окровавленных солдат.

Не успели мы положить мушкеты на сошки, как шведская конница повернула и поскакала галопом назад. Не знаю ради чего — или кто-нибудь выстрелил и увлек за собой других, или кто-нибудь, слишком поздно очухавшись, приказал стрелять, — но мы снова дали залп из своих мушкетов, на этот раз совершенно напрасный. Шведы, уже порасстрелявшие все патроны в своих пистолетах, вероятно, только этого и ожидали, — они тотчас повернули коней, отбросили поводья и, правя теперь с помощью колен, стали вытаскивать из-за спины карабины. Шведские всадники обрушились на нас подобно наводнению, — ведь сейчас им уже нечего было опасаться наших мушкетов.

Правда, мы снова отступили за спины пикинеров, но их оставалось не так много, а те, кто уцелел, выходили вперед нерешительно и становились как попало.

Именно в этот момент не выдержал Штепан. Еще раньше я обратил внимание на его возбужденное состояние, на то, как медленно заряжал он мушкет. Казалось, Штепан был сам не свой и совсем не соображал, что делал. Он неожиданно схватил меня за плечо и, указывая на гарцующих кирасиров, закричал:

— Хватит! Больше не хочу…

Только я собрался задержать его, как Штепан протиснулся между пикинерами и пустился бежать по равнине прямо к лесу, — он, дурень, рассчитывал добраться туда и скрыться там.

Все мы оцепенели от ужаса, — ведь каждый понимал, что произойдет с ним. Железная лавина кирасиров надвигалась на нас все ближе и ближе, а Картак едва пробежал половину пути до опушки. Еще десяток шагов, и они растопчут его.

Помпейо орал на него, звал, ругал, но Штепан ничего не видел и не слышал.

Мне было страшно смотреть туда, однако я не мог оторвать своих глаз от Штепана. Всадники были уже в пяти, трех, двух шагах от сломя голову бегущего Картака. Наконец он исчез под копытами коней, — первый ряд сшиб его, как куриное перышко, а затем через него пронеслись второй, третий…

Боже мой, исключительно счастливый случай напрасно спас его от собьеславской виселицы!

Однако горевать было некогда. Мы только начали заряжать мушкеты, а шведские кирасиры уже врезались в наши ряды. Они проникли к нам через трупы павших пикинеров и стали разъезжать во всех направлениях. Тут оказались совершенно бесполезными длинные пики, более того, они даже мешали нам. Немного стоили и незаряженные мушкеты. Мы поспешно отбрасывали ненужное теперь оружие и выхватывали из ножен мечи и шпаги. Однако кирасиры были проворнее, — они рубили нас с коней и давили конскими копытами.

Пот застилал мне глаза. Кругом раздавались крики, стоны, лязг металла, ржание, пахло конским потом. Помню только, что я размахивал обломком меча во все стороны до тех пор, пока не почувствовал острую боль в голове. Я куда-то повалился, но не упал, — меня подхватили чьи-то руки и оттащили из того места, по которому через секунду проскакал целый отряд шведских кирасиров.

— А теперь подмазывай пятки! — кричал мне в ухо Матоуш Пятиокий охрипшим голосом. — За мной! Сейчас не время падать в обморок. Поторапливайся!

Бог знает, как мне хватило оставшихся сил для того, чтобы брести вместе с мушкетером, поддерживавшим меня под руку. Правда, перед моими глазами все кружилось, и я то и дело спотыкался черт знает обо что. Очевидно, это были убитые или раненые, а может быть трупы коней. Временами, когда рядом проносились чьи-то всадники, Матоуш пригибал меня к земле. Словом, я пришел в себя только на опушке леса. Матоуш приволок меня туда и скорее свалил, чем посадил на какую-то кучу хвороста. И в самом деле — теперь, только теперь, когда у меня появились и время и условия, я погрузился в глубокий обморок.

Хотя я лежал в бессознательном состоянии, но мне стало вдруг казаться, что моя голова — арбуз и лежит, выглядывая из-под листьев, на нашем огороде. В то же время этот арбуз мне казался ничем иным, как моей головой, и я посматривал ею на него. Тут вошел в огород наш сосед Шимрал и стал дергать этот арбузик, желая его сорвать. Я попытался крикнуть ему, чтобы он оставил арбуз, что мне больно, но не мог издать ни звука, а он тянул и тянул его пока… пока я не пришел в сознание.

И в самом деле, голова у меня разрывалась от боли, только лежала она не на грядке, а на коленях Матоуша Пятиокого, который бинтовал ее в этот момент какой-то бесконечно длинной тряпкой. Я заметил, что моя мушкетерская куртка залита кровью от ворота до самого пояса, и мне сразу же стало снова дурно. Но Матоуш — наверное, он увидел, как я опять позеленел, — тотчас же принялся успокаивать меня:

— Это пустяки, паренек! Ты лучше благодари свою судьбу, — ведь угоди шведская шпага чуточку поправее, — и твоя голова оказалась бы разрубленной пополам. Шпага же откромсала у тебя лишь кончик уха. Она могла бы перерубить тебе и шею, но ее, видимо, задержал воротник куртки. Тебе здорово повезло, дружище. Теперь сядь поудобнее, хорошенько отдышись и наберись сил, чтобы поскорее убраться отсюда. Оставаться здесь — все равно что самому лезть в петлю.

Я послушно поднялся, как кукла, которую дернули за веревочку. В голове у меня еще шумело, но слабость уже проходила. Тут я выглянул из-за кустов и увидел перед собой равнину, на которой еще недавно происходило ужасное сражение. Теперь там царила тишина, словно на Кладбище. Только это было кладбище непогребенных трупов. Бедняги лежали рядом, друг на друге, раскинув руки и свернувшись калачиком, как во время приятного сна, — короче, валялись, словно снопы, разбросанные по жнивью. Только ни одно поле не приносило еще такого обильного урожая. Повсюду лежали убитые, и почти у всех у них были имперские или баварские перевязи и пояса, шведские попадались очень редко.

Не знаю почему, — видимо потому, что я родился в деревне и любил животных, — мне особенно было жалко коней. Такие красивые кони, а сколько их тут полегло!

Люди убивают друг друга, по крайней мере, за какие-то свои интересы, в худшем случае получают за это жалованье, ну а кони? За что гибнут они? Но, вспомнив о Штепане, его последних минутах жизни, о том, как он погиб, я тут же перестал думать обо всем другом.

— Не попытаться ли нам поискать Картака? — обратился я к Матоушу.

Тот только махнул рукой.

— Я уже побывал у него после того, как ты заснул, и до того, как туда приходили шведы убирать своих.

— Нашел ты его?

— Нашел. Но тебе бы лучше не видеть Штепана…

Больше я уже не расспрашивал его, потому что все остальное я мог представить себе сам.

— Можешь ты стоять на ногах и идти? — спросил теперь меня мушкетер.

— Пойду! — ответил я. Да, было бесполезно грустить над непоправимым. Поднявшись с помощью Матоуша, я сделал над собой небольшое усилие и довольно, бодра зашагал вперед.

Мы шли по самой опушке леса и внимательно посматривали на долину. Наблюдать за ней было необходимо для того, — объяснил мне мушкетер, — чтобы своевременно заметить приближение какой-нибудь опасности. Однако имелась тут и другая причина: Матоушу нужно было поискать хоть какие-нибудь пистолеты и шпаги, — иначе мы оказались бы совсем безоружными.

Раздобыть оружие не представляло большого труда. Хотя поле битвы уже обшарили шведские мародеры, однако они вовсе не интересовались простым солдатским оружием. Их больше привлекали мундиры, если они не слишком пострадали от пуль и сабель, и ботфорты. Особенно же усердно они рылись в кошельках, прикрепленных к поясам.

— Посмотри-ка! — остановил меня вдруг Матоуш и указал на труп, лежавший у самой опушки леса. Убитый был без кавалерийских ботфорт, без камзола, без оружия. С него стащили даже рубашку, и он валялся здесь почти совершенно голый, в одних кавалерийских штанах. Это был уже окоченевший полковник Помпейо.

— Вот как довоевался он, — доконал себя и нас! — сказал Матоуш, точно произнес траурную речь над трут пом нашего диковатого командира. Служба при нем вытягивала из нас все силы, но он, по крайней мере, был справедливым человеком, одинаково требовательным и к себе, и к подчиненным. Не по душе ему были и чрезмерные, бессмысленные жестокости; и я с благодарностью подумал о Собьеславе. Тут мне невольно вспомнился Тайфл, — он-то уж наверняка не погиб в битве под Янковом! Я спросил о нем Пятиокого, но тот ничего не знал о лейтенанте. К сожалению, не видел он и Мотейла, который исчез у нас из виду бог весть когда и где.

Солнце уже довольно быстро клонилось к горизонту. Я устало брел за Матоушем, и мое воображение все еще не покидал образ ужасной равнины, на которой полегло столько людей. Я никак не мог забыть о Штепане, о том коротком счастье, которое выпало на его долю в Собьеславе, и подумал, что, если бы я был знаком со всеми теми, кто пал на этом поле битвы, как со Штепаном, то стал бы так же сильно жалеть их и вряд ли перенес бы такое горе. Но раз ты не знаком с ними, то легко примиряешься с тем, что постигло их.

Мушкетер прервал мои размышления.

— Теперь нам следует пробраться поглубже в лес. Дьявол знает, в какой стороне находятся наши и как далеко продвинулись шведы. Что-то никак не похоже на то, чтобы сражение выиграли мы.

Сколько бы мы ни углублялись в лес, нам все еще между деревьями попадались трупы. Они были повсюду — валялись под кустами или лежали на корнях и у стволов деревьев. У меня даже голова кругом пошла от этого.

Теперь, стало быть, я как следует узнал, что такое настоящая война. А ведь я побывал лишь в первой битве! К тому же самая отвратительнейшая борьба происходила не на поле сражения, а совсем в другом месте; но тогда я еще не знал об этом.

— Мы очень устали, когда, наконец, вышли на лесную наезженную дорогу; она обещала привести нас к какому-нибудь населенному пункту. Мы пустились по ней, и нам было все равно куда брести, — пусть даже прямо в объятия шведов.

Немного погодя мы действительно наткнулись на препятствие; только оно было совсем не такое, которого мы ожидали. Им оказалась офицерская карета, остановившаяся посредине дороги. Она была окружена несколькими — очевидно ранеными — солдатами, которые спорили с каким-то человеком, укрывавшимся под брезентом коляски. Подойдя поближе, мы заметили имперские знаки отличия на куртках раненых солдат и тут же уловили причину спора. Солдаты задержали карету и хотели как можно быстрее выбраться на ней из опасных мест, так как у людей, брошенных на произвол судьбы, уже не хватало сил для того, чтобы добраться до своего полка или до ближайшей деревни.

Но у хозяина коляски было иное мнение: карета принадлежала ему, он — офицер, и у него — особое предназначение!

Боже мой, как можно было не узнать этот голос с первого же слова! Ведь это был голос нашего лейтенанта Тайфла!

У нас немедленно появилось желание вмешаться в спор.

Удивительно, пока я был неопытен, — я боялся Тайфла и позволил ему легко запугать и обмануть себя. Теперь же, когда за плечами у меня была уже одна битва, прежде опасный Тайфл неожиданно предстал перед моими глазами обычным негодяем, которого следовало наказать. Наказать не только за мошенничество, прикарманивание солдатского жалованья, не только за то, что он хотел тогда заткнуть мне рот, несправедливо осудив меня на смерть, а наказать главным образом за то, что барахло, которым он нагрузил свою карету и которое, безусловно, награблено, для лейтенанта было дороже солдат, безропотно рисковавших за него жизнью.

Перед моими глазами разом воскресли сотни погибших, мимо которых мы проходили, и тогда в душе у меня закипела невыразимая ненависть к этому мерзавцу, вероятно увильнувшему от битвы и позаботившемуся только о том, чтобы как можно больше раздобыть трофеев.

— Теперь, пан лейтенант, пора расквитаться! — крикнул я и бросился к карете. Заглянув в нее, я сразу узнал тот самый сундук, из-за которого мне чуть-чуть не пришлось лишиться жизни.

— Ребята, сначала вытащите сундук! А потом выбросьте из кареты всю дрянь! Мы же с Пятиоким берем на себя заботу о пане лейтенанте.

Тайфл не мог ничего поделать. Он, как хомяк, подпрыгивал на барахле, когда солдаты потащили из-под него ковры, узлы, а потом и сундучок.

Сундучок вывалился из кареты прямо на угол; доски с боков покоробились, и между ними посыпались на землю гульдены, словно зерна из разорвавшегося мешка. В эту же минуту Тайфл выпрыгнул из кареты прямо на рассыпанные деньги и уже потянулся к поясу за оружием. Но наши шпаги оттеснили Тайфла своими остриями к карете, прижав его, как жука, к стене; оставалось только приколоть его.

Солдаты принялись набивать свои сумки и карманы деньгами, кричали вместе с оравшим Тайфлом; в лесу поднялись страшный шум и суматоха.

Потом солдаты стали усаживаться в карету; сделать это было не очень легко, поскольку они загрузили себя гульденами и походили на чучел, надутых воздухом. Мы же с Матоушем отвели неистовствовавшего Тайфла в сторонку и привязали его там для верности к дереву. Вернувшись к карете, мы прыгнули в нее и помчались на лейтенантовой колясочке, в которую была впряжена довольно приличная лошадка.

Вслед нам еще долго летели угрозы и проклятия наказанного лейтенанта.

— Напрасно мы привязали его, — сказал вскоре Пятиокий, — нам следовало бы заткнуть ему рот навсегда. Остановитесь-ка и подождите меня, через минутку я вернусь обратно.

Мне же не хотелось этого. Тайфлу ничем не удастся искупить свою вину после того, что он собирался сделать со мною, но разве я мог позволить себе убить безоружного врага? А ведь с Тайфлом были счеты как раз у меня, а не у Матоуша.

— Как хочешь! — ворчливо заговорил Пятиокий. — Это твое дело. Но если бы ты был поопытней, то наверняка бы знал, что безопасен противник — только мертвый.

Тогда я, разумеется, не мог знать, какую великую правду говорит мне здесь старый мушкетер и как жестоко заплачу я однажды за то, что не послушался его.

Пятиокий правил конем, я заботился о раненых. Только теперь у меня появилось время посмотреть на них. Знаете ли, кого я нашел тут? Нашего Вацлава Мотейла, которого я потерял где-то в самом начале битвы.

— Не скоро же ты признал меня! — сказал он сквозь зубы. — Ну ничего, я сам был тогда твоим казначеем. Половина из того, что я набрал, — твоя.

Он был ранен в левую руку, но совсем легко. Встреча доставила нам обоим большую радость.

Тотчас же я вспомнил еще об одном земляке, и улыбка погасла у меня на лице, как затушенная свечка.

Вацлав сказал:

— Я знаю, Штепан…

Так, стало быть, и он знает о смерти друга. Мы сидели рядом и оба смотрели вперед, на спину бегущего рысью коня, на дорогу. Только бы не встретиться взглядами, — ведь иначе мы наверняка расплачемся!..

Опасаясь быть схваченными, мы перешли границу и направились в Австрию. К счастью, весна в этом году была очень ранняя, март выдался мягкий и погода вполне благоприятствовала нам. Кроме того, мы только теперь по-настоящему оценили, что среди нас находился такой бывалый спутник, как Матоуш.

Пятиокий часто выручал нас, когда мы натыкались на какой-нибудь отряд имперских солдат, ловко умел пробираться ночью по незнакомой местности — днем мы, как правило, спали, спрятавшись где-нибудь, и только вечером снова отправлялись в поход, — а главное, он шутя мог договориться с людьми, совершенно незнакомыми нам. Матоуш не только умел довольно прилично калякать по-немецки, но и мог снискать доверие даже тех, кто нередко убегал от солдат или набрасывался на них с вилами и мотыгами.

Мы скоро обнаружили, что, подобно нам, шатается повсюду уже несметное множество беглых солдат. Они ходили по двое и большими группами, наводя страх на крестьян. Вечно голодные, оборванные, привыкшие к грабежу, они, как волки-одиночки, — рыскали в поисках добычи, как волки, нападали: на безоружных людей и погибали, когда сталкивались с каким-нибудь мало-мальски превосходящим их вооруженным отрядом.

Наши странствия длились все лето, до глубокой осени. Скитания по Австрии вели нас в Баварию, а из Баварии — опять на север, в Верхний Пфальц, и оттуда — в Тюрингию и Саксонию; только об этих бесконечных мытарствах можно написать целую книгу. Но ее страницы были бы безотрадными и мало чем отличались бы друг от друга.

Единственной радостью во время этих скитаний было то, что мы сжились, как родные братья, скорее, как отец — им был наш Матоуш — со своими тремя сыновьями. «Пан писарь», так мы в шутку называли Криштуфека, тоже был одним из них. Постепенно Криштуфек сделался более разговорчивым и часто, когда мы отдыхали, рассказывал нам что-нибудь из прочитанных книг или то, до чего он додумался сам в своих размышлениях во время бессонницы.

Его рассказы походили на сказки, хотя и не были ими; потому-то мы охотно слушали Криштуфека, сколько бы он ни рассказывал нам. Я еще помню немало из того, что мне посчастливилось узнать от парня, и хочу описать вам хотя бы одну из наших бесед.

Это было как-то в один августовский вечер, когда земля дышала теплом и мы лежали у опушки леса, готовые в любую минуту скрыться там, если появится какая-нибудь опасность.

В августе обычно падают звезды, и мы, уставившись в небо, то и дело замечали, как над нами проносились метеоры, которые рассыпались в искры и потом полностью исчезали у нас из виду.

Когда человек залюбуется звездным небом, то он скоро потеряет дар речи. Оно так чудесно, так таинственно, даже чуточку нагоняет страх, — и ему сразу же захочется узнать о многом, что привлекает его там, над головой. Человек просто теряется, — о чем и какими словами спросить. Словом, это удивительное ощущение.

Вот в такую-то минуту Криштуфек и начал свой рассказ:

— Когда человека мучает какая-нибудь ужасная тоска или боль, он нередко думает, что не перенесет они кажутся ему такими огромными, что застилают перед ним весь мир. Он дивится тому, что окружающие его люди живут только своими повседневными заботами, забавляются, и… не может понять, что он со всем своим страданием отнюдь не является центром мироздания.

Стоит только посмотреть на ночное небо, и можно увидеть там звезды, миллионы и миллионы звезд. Каждая из этих звездочек так же велика, как наша земля или как солнце, а может быть, даже побольше их. Еще дальше, за ними, там, куда уже не проникает наш взор, находятся новые звезды и солнца. Одни из них — раскаленные и светящиеся, другие остыли, и все они, даже самые малюсенькие, вращаются вокруг своей оси и движутся по орбитам, существуя испокон веков. Эти звезды уже миллионы лет до нас описывали свои круги и будут делать то же самое миллионы лет после нас, постоянно, вечно. На многих из них наверняка есть жизнь, похожая на нашу, — какие-нибудь животные, растения или что-нибудь такое, рождающееся и умирающее, чему мы не смогли бы даже дать названия.

Люди придают своим страстям и судьбам исключительно серьезное значение; государи, губя и калеча собственных подданных, дерутся между собою только ради того, чтобы урвать на несколько лет какой-нибудь клочок чужой земли, который через некоторое время заберут у него другие владыки. Каждый из нас воображает, что рухнет все мироздание, если… если он, к примеру, потеряет свою любимую… — Тут я вспомнил о том, что рассказывал нам наш писарек на берегу Сазавы. — Но что представляет собой даже весь наш земной шар в этом беспредельном звездном пространстве? Пылинку, частичку пылинки! А что такое наша жизнь в сравнений с бесконечностью времени? Тысячная доля секунды! Собственно говоря, все время наших мытарств на пути от колыбели до гроба — не больше, чем взмах крылышек мошки-поденки. Эта мошка, вылупившаяся утром из личинки, наверное, тоже думает, что она — центр вселенной и ее жизнь, которая угаснет к вечеру, безгранично важна и создала бог весть какие ценности. То же самое происходит и с людьми.

Боже, какой это был удивительный рассказ! Правда, мы не все поняли в нем, но почувствовали, насколько Криштуфек удручен и пал духом.

Нам стало так; жутко, что мы даже не знали, как все это понять, такая безысходная тоска звучала в его словах.

Поэтому мы обрадовались, когда отозвался хриплый голос старого мушкетера:

— Все это хорошо, паренек. Но когда у тебя так разболится зуб, что хоть караул кричи, то исцелит ли его твое любование на звездочки и сможешь ли ты сказать тогда: «Чего стоит вся эта боль в сравнении с вечностью и вселенной?» Ты немного напоминаешь одного презабавного барабанщика, который служил у нас в полку. Когда бы ему ни рассказывали, что тот или иной совершил какой-либо похвальный или дурной поступок, так тот, шутник, бывало, отвечал: «Все равно он умрет!..» Что касается тебя, Криштуфек, то ты тут и прав и неправ. Разумеется, на свете имеется еще немало людей, которым не мешало бы почаще напоминать о том, что они отнюдь не такие уж властелины мира сего, какими воображают себя. Верно, человеку следует быть скромным, — ведь природа и те миллионы лет, в течение которых развивалась жизнь на земле, создала поистине огромные и достойные его восхищения вещи. Человеку надо знать то место, которое принадлежит ему в этом мире. Но было бы нелепо, если бы он, подавленный величием природы, опустил руки и сказал: «Мухи, съешьте меня, — ведь вся моя жизнь, равна лишь частичке секунды в сравнении с вечностью, а моя страна и весь земной шар — лишь одна песчинка в огромной массе всей вселенной». Я, конечно, понимаю, что это так. Но, дружок, поскольку именно нам, простым людям, достается только небольшая щепотка жизни, то мы-то и должны ее прожить как можно лучше и выжать из нее весь сок, которым наделила нас судьба, как вино из грозди винограда. Разумеется, если бы мы имели его целые бочки, то наша жизнь была бы совершенно иной. Поскольку этого сока нам хватает только на несколько глотков, то мы должны бережливо расходовать его.

К тому же, сынок, мы живем не в заоблачном пространстве, а на земле и именно здесь нас либо терзают муки, подобные зубной боли, и тоска по девушке, либо утешают какие-нибудь радости. Да и вообще у нас ведь нет другого выхода! Мы живем на земле и должны воспринимать жизнь такой, какая она есть; нередко нам приходится вести смертельную борьбу за свое существование и мы чувствуем, что живем не зря, если создаем нибудь хорошее.

Собственно, ты не учитываешь одного, когда рассуждаешь о вечности, о ее миллионах лет. Ты говоришь, — и тут я согласен с тобой, — что жизнь человека в этом мире равна лишь ничтожной частичке мгновения. Верно, но она ведь не прекращается со смертью одного человечка, — на смену ему приходит другой, третий, десятый, сотый, миллионный. Вот видишь, у меня совсем иные миллионы! В своей совокупности все эти миллионы коротеньких человеческих жизней составляют такую же вечность!

Ты считаешь, что за свою короткую жизнь, которая равна секунде, нельзя создать ничего серьезного. Ну, а за миллионы таких жизней?! Нет, братец, каждый человек вносит свой вклад, один — больший, другой — меньший, но если все это сложить в одну кучу, то, поверь мне, в ней окажется немало нового. Хоть я, черт возьми, и не умею читать, но не раз слыхал о таких книгах, в которых говорится о жизни людей за много сотен лет до нас. Однажды некий священник рассказывал мне о том, что было такое время, когда люди не только не умели ковать железо, но и жили долго без огня, пока какой-то языческий бог не научил их разводить его. Разумеется, все это очень похоже на сказку, но должно же было быть такое время, когда люди научились этому впервые. Ты подумай-ка только, — каково бы тебе жилось на свете без огня? Разумеется, еще хуже. Но ты сможешь представить себе, как будет выглядеть наша земля, ну хотя бы через пятьсот лет? Чего только люди не научатся делать, чего только они не выдумают?..

Поскольку ты уж заговорил о звездах и небе, то имей в виду, — об этом я узнал от одного моряка, — было такое время, когда люди верили тому, что наша земля представляет собой огромную лепешку, плавающую в океане, и кто, мол, доплывет по нему до конца, тот скатится в бездну и окажется прямо в аду; а ведь ныне корабли с товарами снуют по всему земному шару, доплывают до Индии, до Америки… Когда некий итальянец, по имени Колумб, объявил, что он обогнет земной шар и во время своего кругосветного путешествия окажется прямо под той точкой, из которой выехал, то все рассмеялись и стали уверять его, что никаких антиподов не существует, — ведь очутись кто-нибудь там хотя бы на миг, ему пришлось бы стоять головой вниз и он свалился бы оттуда в бездну.

Таким примером я хочу лишь убедить тебя в том, что люди всегда стремятся к доброму и полезному, постоянно ломают себе голову и нет-нет, да и придумают какую-нибудь новую штучку. Подобное они будут делать многие миллионы лет, добиваясь все лучшего и лучшего. Этого не затормозят никакие войны, даже если они, вроде нашей, будут длиться десятки лет.

Как видишь, дружок, твои звездочки нисколько не наводят меня на мрачные мысли. Наоборот, сынок, наоборот…

Мы еще никогда не слышали, чтобы Пятиокий говорил таким образом. Он произнес нам настоящую проповедь, только она была гораздо интереснее пасторской. После его слов я сразу же почувствовал на душе огромное облегчение. Поглядывая на звездочки, я уже как-то радостнее жмурился, а они, в свою, очередь, ярко сверкали высоко над головой и весело подмигивали мне.

Вы, наверное, сами знаете, как трудно скрыть что-нибудь от женских глаз. Они особенно внимательно наблюдают тогда, когда мужчина задумает сделать кое-что для себя втихомолку. Не долго продолжалась тайком и моя писанина, — жена незаметно для меня похаживала рядышком да поглядывала на мое перо. Наконец она не выдержала и однажды спросила меня, что это я, мол, все пишу да пишу. И чего заинтересовалась она этим? Ведь тут нет ничего любопытного. Отвечаю: «Пишу то-то и то-то».

— Гм, — сказала она, — а для чего?..

Но если уж ты начал говорить, то должен сказать все, и мне пришлось ответить на ее вопрос.

Я уже заранее подумал о том, как мне следует защищать свое сочинение, если она начнет подшучивать надо мной или — бабы уж больно охочи на всякие крайности — станет ругать меня.

Но вместо этого Аполена, как ни в чем не бывало, уселась рядом со мной и почти шепотом попросила: «Прочел бы мне небольшой кусочек. Я охотно послушаю тебя».

Я ожидал от нее всего, чего угодно, но только не этого, и потому сразу же страшно растерялся. В душе у меня поминутно чередовались то какая-то радость, то какой-то конфуз. Временами я даже, право, чуточку злился оттого, что моей писаниной интересуется другой человек — пусть это даже моя жена, — который словно тайком заглядывает в щелку моей кухни. Я не знаю ни одного человека, который бы действительно писал серьезные сочинения, но полагаю, что безусловно у каждого есть в этом потребность.

Человеческое тщеславие быстро всплывает наружу, но, прежде чем оно появится, человек как следует побарахтается в холодной воде и поплавает в ней, то есть научится читать.

Начал читать и я — сначала, разумеется, с трудом. Я еле-еле шевелил губами, — вернее, только бормотал что-то про себя, а через минуту уже забыл обо всем, что меня окружало, и моими устами свободно заговорили те, о ком я писал — бержковицкий приказчик, Тайфл, Матоуш Пятиокий, Криштуфек и другие. Я одним духом прочел две главы. Только теперь я опомнился и стал поглядывать на Аполену, ожидая, что скажет она. А она — ни слова, только показывает — читай, мол, дальше.

Я читал и читал, пока не дошел до последней написанной мною строчки.

Потом наступила тишина. Долгая тишина.

Вдруг я замечаю, что Аполена смотрит на меня. Я стараюсь немного прихрабриться и сам гляжу на нее. И что бы вы думали? Она, женщина, приняла все это всерьез! Жена поглядывает на меня, как будто желая увидеть во мне нечто новое — она вообще не улыбалась, не хмурилась, и это встревожило меня гораздо больше, чем то, чего я боялся.

Поэтому я спрашиваю ее прямо, без обиняков:

— Так что ты скажешь на это?

Жена задумалась.

— Перед чтением ты говорил, — начала она, — что пишешь это прежде всего для своих детей…

— Верно, — перебил я ее, — для, них, но не только для своих, для всех…

— Так имей в виду, — продолжала она, — дети больше интересуются тем, что пережили и что сделали твои люди, и меньше всего тем, о чем ты думаешь и философствуешь.

«Ишь ты, — сказал я сам себе, — она попала в самую точку». Аполена же продолжала:

— Кроме того, Не забывай, что у вас были ведь и какие-нибудь веселые минуты. Как только ты начал читать, я сразу же подумала, что у тебя будут одни забавные вещи, так, по крайней мере, мне показалось вначале. Но, чем дальше ты читал, тем все становилось серьезнее и грустнее. Мне стало жалко всех этих людей.

— Разумеется, жена, но ведь такова сама жизнь, — охотно и откровенно, совсем не так, как, например, с нашим бакалавром, заговорил я. — Разве можно писать о пережитом иначе, если оно было дьявольски тяжелым? Ведь нередко речь шла о самой жизни, о чести, о том, как не одичать и устоять человеку. Смешного же при этом было настолько мало, насколько редкостны целебные коренья.

— Я понимаю тебя, — сказала Аполена, — и вовсе не против того, чтобы ты показал жизнь такой, какова она была на самом деле. Наоборот, я сама за это. Особенно потому, что не каждый сумеет увидеть ее в истинном свете. Но ты не забывай о другом: смехом человеку часто удается сказать и больше и лучше. Шуткой можно скорее попасть в точку, с улыбкой легче жить. А ведь этого ты желаешь сам, — закончила она и, не дожидаясь ответа, поднялась со скамейки. Особенно поразили меня ее последние слова: откуда ей, бабе, знать такие вещи? Должен откровенно признаться, что мне и самому в голову не приходило то, что своим сочинением я, собственно, и впрямь хочу бороться. А я хочу. Разумеется, хочу! За что же? Ну, я бы сказал, — за то, чтобы наши потомки могли жить лучше меня. Мне хочется рассказать им обо всем, что я узнал и увидел, для того… ну, для того, чтобы они сами лучше подготовились к жизни.

Я, как очумелый, смотрел вслед Аполене. Казалось, жена поставила меня в несколько дурацкое положение, — ведь она даже не сказала, понравилось ли ей мое сочинение!

Только как же это так — не сказала! Разве она сказала бы мне все это в ином случае? Кроме того, она ведь улыбнулась и нежно положила свою ладонь на мою руку.

Постой-ка, как бы не перехвалить себя: собственно, ей скорее понравилось бы то, что я стараюсь сейчас описать, и то, ради чего хочу писать. Теперь дело за мной, — я должен получше рассказать об этом.

Итак, начнем.

Продолжая свое путешествие, мы добрались до Тюрингии. Уже подмораживало, и к терзавшему нас голоду прибавился холод.

Этот край был так опустошен, что подобного разорения мы, пожалуй, еще не встречали. Развалины стен, груды разбросанных кирпичей и обгоревшие балки обозначали места, где некогда стояли большие села. Небольшие деревянные домишки сгорели дотла. Нигде не было видно ни одной мирно пасущейся скотинки, а полудохлые куры и петухи, разбежавшиеся, по полям, одичали и быстро уничтожались лисицами и хорьками, которых развелось тут огромное множество.

И не удивительно. Именно здесь больше, чем где бы то ни было, большаки и проселки кишмя кишели войсками, и нам пришлось почти все время пробираться лесами, которых, к нашему счастью, оказалось тут много. Весь край выглядел безлюдным, и когда мы впервые встретились с людьми, то как у них, так и у нас было немало страха. Это случилось лунной ночью, когда нам удалось наткнуться на неубранное поле кормовой свеклы. По полю мелькали странные тени, передвигавшиеся на четвереньках и похожие на каких-то тяжелых и неповоротливых животных. Сначала мы подумали, что здесь роются дикие свиньи, но потом одна из теней поднялась, вскрикнула, а вслед за ней дали тягу и другие тени. Они пустились наутек — уже не на четвереньках, а бойко, на двух ногах. Словом, это были голодные крестьяне, вырывавшие из земли кормовую свеклу, которую они прежде собирали для скота, а теперь питались ею сами.

Я тоже был родом из деревни, и мне стало особенно жалко этих несчастных людей.

С наступлением зимы было труднее подыскать себе ночлег. Нечего было и думать найти сарай или стог соломы. Весь край выгорел. Мы разводили в лесу огонь из хвороста и укрывались еловыми ветками. Что будет с нами, когда ударят настоящие морозы, мы даже не могли себе представить. Нам и в голову не приходило, что только один удивительный случай избавит нас от подобных забот.

В ноябре мы нашли в лесу такой приют, какого давно уже не имели: просторную пещеру в песчаниковой скале. Хотя пещера имела широкий и совсем открытый вход, но он выходил на юг и был довольно хорошо защищен от ветра. В тот же день нам удалось поймать зайца — на его спине сидела ласка, вцепившаяся зубами в его шею; он забрел прямо к нам в руки. Мы испекли зайца; это был настоящий панский ужин, — правда, без соли и хлеба, — наелись и, укрывшись хвоей, надолго погрузились в глубокий сон.

К сожалению, он оказался чересчур глубоким!

Проснувшись, я почувствовал, что не могу пошевельнуться. Мне сразу же бросилась в глаза горящая лучина. Кто-то освещал нашу пещеру. Я различил несколько крепких ребят, стоявших над нами и о чем-то советовавшихся между собой. Я заметил, что мои друзья тоже не двигаются, они, как и я, были связаны веревками, точно дорожные чемоданы.

Да, положение было незавидное.

Тут я услышал голос Пятиокого. Он так ругался по-немецки, что хоть затыкай уши, но никто не обращал на него никакого внимания, — все время слышалась чужая, немецкая, речь.

Потом незнакомцы подняли нас, вынесли из пещеры и пустились с нами по лесу, словно охотники, несущие связанных серн. Тут мне удалось рассмотреть их уже получше. Выглядели они довольно пестро: на них были деревенские шаровары, на редкость изорванные куртки; у одних они были явно солдатские, у других — простые крестьянские полушубки, на головах — барашковые шапки или драгунские шлемы, а в руках — цепы, пики, косы и алебарды. Теперь я догадался, в чем дело: это были крестьяне-повстанцы, вооруженные ружьями, захваченными у солдат или подобранными на поле битвы.

Мысленно я поставил над нами крест, — ведь мы очутились во власти тех, кто более всего и по праву ненавидел солдат, — в руках крестьян.

На эти мрачные мысли наводила и режущая боль от веревок, которыми я был связан. Короче, такое путешествие не доставляло нам никакого удовольствия. К счастью, оно продолжалось не долго. Скоро мы заметили впереди, между деревьями, огромный костер, вокруг которого толпились фигуры, одетые точно так же, как наши носильщики.

Крестьяне встретили нас ревом, угрожали нам кулаками и оружием. Мы лежали один возле другого, беспомощные, как агнцы, приготовленные для заклания.

Когда шум немного приутих, послышался голос нашего Матоуша, который вместо того, чтобы умолять и просить крестьян, грубо напустился на них, и я подумал, что теперь они обязательно приколют нас. Впрочем, мне было неизвестно, о чем он говорил по-немецки. Только я не мог поверить своим глазам, когда с лиц крестьян, склонившихся над нами, начали понемногу исчезать злость и ненависть и то у одного, то у другого стали появляться улыбки. Потом они расхохотались так, что кругом поднялось необычное ржание, словно во время гулянья в день храмового праздника. Те, кто находился рядом с нами, тут же принялись развязывать наши путы, и через минуту мы были свободны!.

Позже, когда я спросил Пятиокого, чем ему удалось вызвать такое чудо, он ответил:

— Какое там чудо! Мне пришлось ругаться с крестьянами почище и покрепче, чем они умеют сами. Я объяснил им, что если они прикончат нас, то этим сыграют только на руку солдатам, — ведь те давно уже приготовили для нас виселицу, а вы двое даже уже разок сорвались с нее! Главное, дружок, я ругал их, как крестьянин, руганью я и взял их.

Действительно, потом мы быстро договорились с крестьянами: старый мушкетер и Криштуфек — по-немецки, а я с Мотейлом — при помощи рук.

Из их рассказов мы узнали, что они собрались из восемнадцати деревень и что их осталось лишь около двухсот человек. Грабили их, вероятно, войска всех воюющих народов — баварцы, саксонцы, австрийцы, французы, шведы и многие другие — всех не перечислишь! Как только наступала маленькая передышка, за крестьян брались их господа, которые стремились пополнить свою пострадавшую мошну за счет жалких остатков крестьянского имущества. Когда крестьянам терять уже было нечего, они взяли цепы, косы, вилы, ножи, топоры и отправились к замку. Сам-то он был цел, но, как они убедились позднее, порядком прочищен, — в нем осталась небогатая обстановка — над господами была только крыша и самое необходимое в погребе и на кухне. Им, вероятно, было чем откупиться, когда на них набрасывались солдаты. Если у человека умирает от голода ребенок и нет охапки соломы, на которую он уложил бы больную горячкой жену, то ему невыносимо тяжело смотреть на нескольких праздных людишек, живущих в тепленьком местечке и имеющих вкусные кушанья. Вдобавок, по рассказам крестьян, их господа были особенно хороши, — речь шла не о барщине, оброке, податях или телесных наказаниях, — подобное было повсюду, — они не только обирали своих подданных, но и сдирали с них шкуру. Из всех их жалоб мне особенно запомнилась одна: в последнюю жатву крестьяне, как обычно, должны были собирать урожай на господском поле. Но погода была такая плохая, что жатва затянулась и на свои полоски земли у них не осталось времени, — хлеба уже ложились к земле, осыпались, мокли и гнили на корню. Когда же они закончили барщину и поспешили на свои полоски спасать то, что еще можно было спасти, графиня придумала для них новую работу. Крестьянам пришлось собирать ракушки от улиток, которые понадобятся ей зимой, — она прикажет им наматывать на них пряжу.

Нетрудно понять, с какими чувствами стекались эти верные подданные к замку. Благородных господ они, правда, не поймали, зато им удалось выместить свое зло на управляющем. Счет его грехов был длинный: истязание, забивание в колодки, подвешивание за руки к суку и такие зверства, как выкалывание глаза и отсечение рук. Однако расплата крестьян была коротка: оставляй замок, они повесили милейшего управляющего. Отойдя на целую милю, они еще видели, как он болтался под балкой самой высокой башенки замка и смотрел им вслед. Пожалуй, после ухода крестьян только эта башенка и уцелела, — в остальном же весь господский замок точь-в-точь походил на их разоренные деревни.

После этого они уже не сомневались, что пан граф пошлет против них солдат. Тогда крестьяне, забрав своих жен и детей — больше у них ничего не было, — ушли в лес и с тех пор живут там. Там беднякам было нисколько не хуже, чем в их прежних домах, которые давно уже перестали быть их убежищами. Кроме того, теперь люди были свободны. Над ними уже не было ни одного господина: когда они брались за оружие, то боролись за свое кровное дело. Мне было близко и понятно их положение, — ведь я и сам был не один день послушным рабом своего военного начальника.

Потом крестьяне рассказали, что их граф действительно выслал против них солдат. Но в лесу крестьянин в три раза сильнее, чем за деревенской околицей. Здесь им был знаком каждый уголок, они были ловки и подвижны, как лесные куницы. Граф только разжигал их гнев. С тех пор они не раз сталкивались с небольшими военными отрядами и в стычках с ними приобрели оружие и кое-какое обмундирование.

Пятиокий спросил крестьян, что они собираются делать с нами. Они, пожалуй, могли бы отпустить нас, сказали мужики, но хотят подождать, пока не вернется их начальник, — тот, мол, решает все их вопросы.

Кто же он такой?..

Что касается его имени, то они, мол, тоже не помнят: имя звучит так странно, что вряд ли кто сможет как следует произнести его, но сам он, мол, знаменитый гусит.

Это слово едва не отняло у меня дыхание. Но, но… не ослышался ли я? Гусит в Тюрингенвальде,[20] среди немецких крестьян?.. Нет-нет, меня не обманул слух, — они произнесли это слово!

Я посмотрел на остальных, но Криштуфек и Мотейл тоже вытаращили от изумления глаза, не удивлялся только Пятиокий. Он тут же пристал к крестьянам со своими вопросами и начал переводить их ответы нам.

Они-то, мол, хорошо знают, кто такие гуситы. Это крестьяне в Чехии, которые били панов и попов и боролись за то, чтобы все люди стали братьями друг другу и чтобы на свете воцарилась справедливость. Пусть, мол, мы не думаем, что немцам не известно это. Такие рассказы переходят от дедов к отцам, а от отцов — к сыновьям. Кроме того, когда гуситы воевали против целого света, к ним перебежало немало немецких крестьян. Через сто лет, во время великих крестьянских восстаний, прокатившихся по всей империи, память о гуситах ожила снова. О них начальник кое-что рассказывал крестьянам.

Не знаю, долго ли нам еще пришлось бы таращить глаза от удивления, если бы у костра не появился огромный человек, которому крестьяне стали теперь наперебой рассказывать о нас.

Но великан стоял как вкопанный и не сводил глаз с Матоуша Пятиокого. Матоуш вдруг вскочил, точно его поднял взгляд начальника, сделал два резких шага вперед и… они бросились другу другу в объятия!

— Шимон!

— Матоуш!

Этого было вполне достаточно, чтобы понять, как повезло нам, но вслед за этим Матоуш сказал:

— Ну, ребята, гора с горой не сходится, а человек с человеком встречается. Еще минуту тому назад я скорее положил бы свою голову на плаху, чем поверил, что мы встретимся здесь со старым другом. А теперь полюбуйтесь-ка на него хорошенько! Это Шимон Завтрадомой. В детстве мы дрались с ним, — ведь он был из соседней деревни — Клане под Газмбурком.

Теперь завязалась настоящая беседа. Два старых товарища, захлебываясь, рассказывали друг другу о себе. Подзадоривали их и мы своими вопросами. Скоро все крестьяне ликовали от радости, когда поняли, что тут встретились старые друзья. Только сейчас они действительно убедились, что мы не чужие для них, и откуда-то выкатили, хотя и небольшой, но от всего сердца дарованный бочоночек вина.

Если бы я записал все, что наболтали мы тогда, у меня наверняка отсохла бы рука. Достаточно сказать, что крестьяне уже давно спали, а мы все еще продолжали разговаривать.

Оказалось, что Шимон Завтрадомой опередил нас в дезертирстве на три года; вначале он скитался так же, как и мы, а потом присоединялся к крестьянам всякий раз, когда они собирались где-нибудь толпами и выступали с оружием против своих господ и солдат.

— Только такая служба имеет еще некоторый смысл, — говорил он, задумчиво уставившись на угасающий костер и помешивая раскаленные угольки небольшой веточкой. — Но вы поймите меня правильно. Я старый вояка и кое-что смыслю в военном деле. Все они в конце концов будут разбиты. Иначе и не может быть. У них нет ни денег, ни пушек, ни пороху, они не обучены. Но и такое сопротивление все же лучше, чем если бы и дальше они позволяли господам тиранить и морить себя голодом; таким образом они, по крайней мере, из трех полученных ими ударов один вернут обратно и не даром отдадут свою шкуру! Я рад, что воюю теперь под праведным стягом и советовал бы вам остаться у нас. Нам нужны опытные люди. Немало таких я встречал и в крестьянских отрядах.

— Хорошо, — не колеблясь согласился Пятиокий. Мы же, молодые, не сразу ответили Завтрадомой.

Он улыбнулся:

— Я понимаю вас, вы охотнее вернулись бы домой. Но вам придется немножечко подождать, ничего не поделаешь. У меня самого даже такая фамилия, которая говорит о том, чего вы хотите. Разумеется, я тоже мечтаю попасть «завтра домой», но до той поры…

Тут мы один за другим кивнули Шимону Завтрадомой и протянули ему руки. Мне казалось в этот момент, что я даю клятву и я испытывал такое чувство, какого у меня не было даже тогда, когда я присягал на полковом штандарте перед всем полком.

С крестьянами мы перезимовали значительно легче, чем если бы бродили одни по голодному краю. Как только выпал снег, война затихла, войска встали на зимние квартиры, и поля сражений ожили лишь весной. Наступил конец и для зимней спячки крестьянских отрядов: чем дальше, тем больше собиралось в них людей. К лету у Шимона Завтрадомой насчитывалось уже около двух тысяч человек. Кое у кого из них теперь были мушкеты, аркебузы и пистолеты. Собственно говоря, им не хватало еще только пушек да в достаточном количестве пороху, — добыть это было значительно труднее.

Я часто замечал, что Завтрадомой не верил в успех восстания крестьян, но он не показывал виду и делал все для того, чтобы их силы росли и крепли. Он старался научить крестьян обращаться с оружием, — обучать их помогали вожаку мы и другие странствовавшие дезертиры, присоединившиеся к нам, — рассылал по краю своих послов, которые, приводили ему из деревень подкрепление и поднимали людей на восстание. Словом, он был неутомим, деятелен и меньше всего заботился о себе.

Слухи о силе нашей ватаги довольно быстро распространились по всему краю; они поддерживали малодушных и притягивали к нам еще недавно колебавшихся. На нас обратили свое внимание и те, для кого мы были занозой в пятке, — господа-дворяне. А ими были все генералы и старшие офицеры, как у имперцев, так и у их противников. В этом вопросе обе воюющие стороны были заодно — ватаги мятежников должны уничтожаться, кому бы они ни попались. Ни одной стороне даже и в голову не приходило использовать крупные крестьянские отряды против другой. Почему? Да потому, что крестьянин, осмелившийся поднять руку на одного господина, может поднять ее на любого другого, — следовательно, его необходимо уничтожить, как врага.

Почувствовав, что над нами постепенно сгущаются тучи, Шимон решил подготовить отряд к более тяжелым Испытаниям. Поскольку не хватало главным образом мушкетов и пороха, Шимон стал ломать голову, где бы достать их. Он разослал во все стороны разведчиков и, созвав вожаков групп и тех крестьян, которые стояли рядом, сообщил:

— Мне доложили, что неподалеку отсюда, в лесу у реки, находится цистерцианский[21] монастырь и в нем хранится масса пороху и оружия. Его охраняет небольшой гарнизон. Приготовьтесь, выступаем в полночь.

Ночью мы направились в гости к святым отцам-бернардинцам; их отдаленностью от населенных мест, очевидно, воспользовался какой-то имперский полк и устроил свой арсенал. Мы шли лесом около двух часов при свете факелов, а потом погасили их и брели в потемках, то и дело натыкаясь на коряги, пока не подошли почти вплотную к широкой дороге, ведущей к монастырю. Если кто умеет тихонько идти по лесу, — так это крестьянин. Мы подошли к самому монастырю, не привлекая к себе внимания. Ведя нас, разведчики Шимона сделали большой круг мимо хозяйственных построек, чтобы собаки не учуяли нас, и направились прямо к монастырю, который торчал в темноте, словно могучая длинная крепость. Подле него не было заметно ни огонька, ни живой души.

Несколько крестьян приволокли откуда-то два бревна. Подняв их на руки и встав двумя тесными рядами, они раскачали их и бухнули по воротам. На ворота посыпались громовые удары тарана. Третьим ударом нам удалось пробить брешь, и через нее, как вода во время весеннего половодья, хлынула масса крестьян в подъезд, куда уже подбежало несколько перепуганных солдат. Но они слишком поздно очухались. Крестьянам даже некогда было возиться с ними, — они только сшибли их с ног, пробежали по ним и раздавили в один миг.

Только теперь раздалось несколько выстрелов из углов подворья и с галереи второго этажа, но мы уже ломились в те двери, к которым успели добежать, и скоро весь наш отряд проник во все флигели монастыря и в церковь. Свыше тысячи человек, участвовавших в налете, заполнили весь монастырь до последнего подвала.

Монахов, испуганно выбегавших из двоих келий, крестьяне согнали в рефекторий.[22] Довольно легко вытянув из них сведения о размещении арсенала, Завтрадомой приказал охранять их. У крестьян прямо-таки чесались руки свести с монахами старые счеты, поскольку служители бога без ножа сдирали шкуру с крестьян целого десятка окружных деревень, однако Завтрадомой никому не позволил поднять на них руку, — ведь он знал, что это кончилось бы кровопролитием.

Оружия, пороху и пуль мы действительно нашли здесь в избытке. У каждого крестьянина теперь был или мушкет, или аркебуз, на алебарды и пики никто уже не обращал никакого внимания. На заднем монастырском дворике мы нашли даже две небольшие пушки, но Завтрадомой велел забить их стволы паклей и глиной, — он не осмеливался подготовить из своих крестьян пушкарей. Наш отряд неожиданно преобразовался в настоящее войско. К сожалению, лишь десятая часть умела обращаться с только что приобретенными мушкетами; большинству же из них было не суждено научиться этому.

Но каждый, как ребенок, радовался своему оружию и думал, что теперь-то уже никто не осилит нас.

Так же основательно пораскопали мы и съестные припасы, но они оказались не в таком изобилии, как мы ожидали. Война слишком затянулась и не могла не коснуться даже тех, кто привык только жрать и пить. Да и то сказать, запасы для тридцати монахов были довольно приличны; для нас же, которых насчитывалось свыше тысячи человек, они были каплей в море.

Словом, крестьяне как будто немножко осоловели, но, само собой, не от монастырского вина, — его досталось не больше чем по одному глотку на каждого десятого, — а скорее от сознания того, что они овладели монастырской крепостью и стали хозяевами над теми, кто им только приказывал и покрикивал на них.

Мне вспоминается интересная картина, которую я наблюдал, когда случайно забрел в церковь. От прежнего великолепия в ней осталась одна рухлядь — алтари были разбиты, иконы разорваны, поломанные статуи валялись на полу. Один паренек весело изображал попа, надев на себя пышное облачение, а другой катал по каменным плитам череп из останков какого-то святого, словно играл в мяч.

Это меня немножко смутило, и я испытующе посмотрел на Криштуфека, который стоял рядом. Все-таки не следовало бы так нелепо уничтожать столько красивых вещей!

Криштуфек улыбнулся и сказал:

— Ты, дорогой мой, вероятно, не будешь сомневаться в том, что я сам не отказался бы иметь у себя эти красивые картины и статуи. Я люблю искусство и восхищаюсь каждой красивой вещью, независимо оттого, создана она природой или человеком. Многое из разорванного и разбитого действительно было прекрасным и привлекательным. Мне самому жаль всего этого.

И все-таки я не могу осуждать тех, кто устроил этот погром.

Ты скажешь: они напрасно сделали это. Но ты подумай хорошенько! Разве только они виноваты? Как ты думаешь, почему они сделали это? Они поступили так потому, что все это великолепие, все это искусство было создано не для них. Не знаю, как бы тебе получше объяснить, чтобы ты понял меня. Короче, они всегда были исключены из этого мира прекрасного, — все искусство служило только тем, кто владел крестьянами. Господа пользовались и жадно наслаждались искусством, они прославлялись им. Ты, видимо, возразишь: но, мол, их подданные тоже ходили в церковь! Тут ты, конечно, прав. Они приходили в церковь и глядели на эти иконы и статуи. Но сами-то картины и статуи, мрамор и золото имели одну цель, одно назначение: ослепить верующих подданных, ошеломить их пышностью украшений, устрашить их, поставив на колени, чтобы они смирились и, окончательно подавленные, утратили последний остаток самосознания и веры в свои силы.

Таких храмов, как этот, сотни, тысячи и все они — только величественные дворцы властелинов мира сего, куда подданный ползет на коленях и сознает там свою беспомощность и свое ничтожество. Вот истинный смысл всего этого искусства, даже если оно в какой-то степени и прекрасно. Властители мира сего сделали из бога грозного владыку, который действовал заодно с ними и стал неумолимым тираном запуганного народа.

Поэтому не удивляйся, если они разбили рабские кандалы, уничтожили путы, которые связывали их, придавливали к земле и удерживали в бесправном положении.

Хотя мне было жаль этих прекрасных произведений искусства, но после такого объяснения Криштуфека я не мог не согласиться с ним.

Вернувшись в монастырскую трапезную, мы застали там нашего командира занятым по горло. Мы не сразу поняли, что происходит тут: он подбирал солдат, сдавшихся нам, и крестьян, умевших обращаться с огнестрельным оружием, спешно указывая им места в обороне, — к воротам, в коридор, окна которого выходили на галерею, к башням. Давая задание забаррикадировать все входы в монастырь, он приказал развести огонь под котлом с водой. Словом, приготовления выглядели чрезвычайно подозрительно. Заметив, что мы вошли, он подозвал на помощь и нас. К монастырю приближается какой-то полк, — коротко объяснил он нам. Чей, — ему не известно, скорее всего тот, что разместил здесь арсенал, а, может, и какой-нибудь другой, пронюхавший о нашем вторжении в монастырь. Завтрадомой послал новых разведчиков. До их возвращения нам нужно как следует подготовиться на всякий случай.

Но ожидать нам пришлось недолго. Скоро Завтрадомой отозвал нас от ворот, которые мы баррикадировали. Еле отдышавшись, мы вбежали в трапезную и заметили, что Завтрадомой собрал к себе бывших солдат. Лицо командира было хмурым, но решительным.

— Сюда направляется тысяча саксонских мушкетеров, — начал он, и его голос прозвучал спокойно, как будто он сообщал нам самую обычную вещь. — Главная колонна идет по дороге, небольшие отряды уже окружили монастырь со всех сторон. Кто и как натравил их на нас, мне не известно, да и вряд ли нам удастся узнать. Это теперь не имеет никакого значения. Главное: вырваться отсюда нам уже не успеть, поэтому мы будем обороняться здесь.

Тысяче обученных солдат мы можем противопоставить немного большее число людей, но из них едва две сотни умеют стрелять. Кроме того, у саксонцев есть два орудия. Вы без особого труда представите себе, чем это может окончиться, однако мы должны по крайней мере подороже продать свою шкуру. Впрочем, остается еще одна слабая надежда — поскольку в нашей власти находятся тридцать монахов, то мы в самый последний момент постараемся предложить их в обмен на свободный отход. Но я не очень-то рассчитываю на это. Итак, ребята, теперь разойдитесь пока по самым опасным местам, помогайте, советуйте, ободряйте. Девиз: «Свобода!»

Мы пулей бросились по местам. Разумеется, никому из нас даже не пришло в голову подумать о безнадежности нашего положения, — каждый думал только о том, как бы получше выполнить свою задачу.

Многое сделать было невозможно. Мы только завалили камнями и бревнами дверцы и ворота и равномерно расставили стрелков. Крестьян, которые не умели стрелять, мы отозвали, чтобы они вооружились тем, что только можно было использовать для удара, — будь то железный лом, жердь или что-либо другое. Котлы с кипящей водой мы подняли наверх, поставили над воротами и стали ожидать непрошеного гостя.

Самым скверным было то, что между монастырем и лесой находилась поляна, которая могла легко простреливаться из мушкетов, и неприятелю ничего не стоило палить по окнам монастыря целыми залпами, хотя в темноте ему и не все было видно. У нас не предвиделось ни малейшей возможности выкурить врага с опушки нашими двумя сотнями мушкетов и аркебузов. К тому же с одной стороны к монастырю вплотную примыкали хозяйственные постройки, и атакующие могли совершенно незаметно добраться оттуда прямо к нашим стенам.

Скоро мы услышали голоса, крик и топот приближающихся мушкетеров. Как нарочно, в этот момент месяц скрылся за облаками. Когда же он через некоторое время снова выплыл из-за туч, у нас перехватило дыхание: на дорогу, прямо против ворот, саксонцы выкатили пушку, и перед нами торчало теперь ее зловещее жерло. Мы сразу же принялись стрелять в том направлении, но вряд ли могли нанести там какой-нибудь ущерб.

Вдруг воздух прорезал резкий звук трубы и кто-то стал кричать нам, что если мы не сдадимся, то всех нас перевешают. Но что бы они с нами сделали, если бы мы им сдались, они нам не сказали, — об этом легко догадаться; и потому мы ответили им единственно возможным способом — стрельбою.

Вслед за тем немедленно бухнула пушка и ее снаряд грохнулся прямо на баррикаду у ворот. Кроме мушкетной стрельбы из леса, против нас ничего больше не предпринималось, — выходить на поляну никому из мушкетеров не хотелось. Крестьяне, находившиеся рядом со мной, возбужденно обсуждали что-то. Мне очень хотелось знать, о чем они говорят, но я не понимал их. Я обратился к Пятиокому, стоявшему неподалеку от нас, который также мог слышать их, не сговариваются ли они прекратить сопротивление. Он же только рассмеялся:

— Что ты! Они спорят о том, как поступить им с первым мушкетером, который попадется им в руки.

Мысленно я извинился перед ними за свое подозрение. Позже я убедился, что чувство страха было несвойственно им. Они дрались, как звери, — сама жизнь научила их дикой ненависти. К сожалению, я скоро узнал, что одной этой ненависти оказалось крайне недостаточно для борьбы с обученными солдатами.

В то время как пушка и несколько мушкетов беспрерывно, хотя и без особого проку, стреляли по воротам, основная масса саксонцев подтянулась к задней стороне монастыря, прошмыгнув туда через сараи и амбары прямо к самой крепостной стене, которую легко пробили второй пушкой с расстояния в несколько шагов. Потом, паля из мушкетов и пистолетов, они выломали там большую дыру и ринулись в коридор и на двор. Не успели мы добраться до атакуемого участка, как во дворе монастыря уже заварилась каша — вражеские солдаты стреляли, били ружейными прикладами и, словно дикари, кололи шпагами. Но я не видел ни одного крестьянина, который обратился бы в бегство. Все защищались ломами, жердями, хватали голыми руками атакующих за горло, молча, не проронив ни одного звука. Каждый стоял и защищался до тех пор, пока не падал сам. Но пуля и шпага действовали куда проворнее, чем неуклюжая дубина, которой нужно было еще как следует размахнуться. Хотя и немало солдат полегло под ударами дубин или ломов, но крестьян погибло гораздо больше, — бедняги валялись на земле, как подрезанные колосья во время жатвы. Через некоторое время на дворе уже не осталось ни одного из тех, кто еще стоял на ногах.

К тем же из нас, кто защищал ворота, галерею и второй этаж, прибежал посыльный от Завтрадомой и сказал, что мы должны собраться в рефекторий, — там уже сражались наши товарищи, созванные из других частей монастыря. Когда я окинул их взглядом, у меня сжалось сердце: из целой тысячи осталось около ста пятидесяти человек. Но еще прискорбнее было то, что среди них находилось не более тридцати стрелков! Мы отступили в самый задний угол, — те, кто держал в руках мушкеты, заняли первые ряды, пленные монахи попрятались за нашими спинами. Тут мы ожидали последнего приступа. Все молчали, — под высокими сводами рефектория еле слышалось учащенное дыхание. Снизу и со всех сторон сюда доносились выстрелы, крики и глухое падение тел, — это саксонцы огнем и железом пробивались по лестницам и коридорам. В самую последнюю минуту в рефекторий успело ворваться еще несколько крестьян. Тут шум, стал постепенно ослабевать и скоро затих совсем. Мы знали, что означало это: от всего крестьянского войска в живых остались только мы…

Потом послышался топот, — по-видимому, к главным входным дверям приближалась масса людей. Вслед за тем распахнулись двери, из ближайших к нам окон посыпались стекла и отовсюду на нас направились десятки и десятки мушкетных стволов, готовых в любой момент выпалить. Стало быть, наступил конец.

Тут раздался хриплый голос нашего вожака, который сказал:

— Теперь уже нет никакого смысла сопротивляться. Если хоть один из вас выстрелит, они набросятся на нас и нам — крышка. Опустите оружие, — я сделаю последнюю попытку.

Оторвав кусок от белой рубашки и надев его на мушкет, он выступил из нашей толпы, пошел по пустому залу прямо навстречу грозным мушкетным стволам и только в трех шагах от них остановился.

— Я хочу говорить с вашим командиром! — крикнул он саксонцам.

Ему никто не ответил.

И только тогда, когда он повторил вопрос, из рядов мушкетеров протолкался вперед маленький коренастый, безобразный, как ночь, молодчик и грубо прогавкал:

— Для тебя достаточно и вахмистра. Каково твое предсмертное желание?

— Я командир и не хочу позволить понапрасну погубить своих людей. Сдаюсь солдатам и, как солдат, требую, чтобы им сохранили за это жизнь. Я готов отвечать за все сам, они же только выполняли мои приказы. Поступайте со мной, как хотите.

— Само собой, постараемся, — захохотал вахмистр. — Какую чепуху ты еще собираешься нести?

— Мы взяли в плен тридцать монахов: отдаем их вам в целости и сохранности, не тронув ни одного волоска на их голове, — по-прежнему спокойно сказал Завтрадомой, словно не замечая, как грубо и насмешливо ведет себя саксонский унтер-офицер.

Тот-так расхохотался, что даже скорчился.

— Ишь ты! Оказывается, у вас имеются превеликие заслуги. Вы не коснулись даже волоска на голове у папистов, католиков! Ты воображаешь себе, — вдруг бешено зашипел он, — что мы примем это за подвиг? Как бы не так! Мы, дружище, саксонцы и исповедуем протестантскую веру!

Все это мне переводил Пятиокий, стоявший рядом со мной, и мы уже подумали, что нам крышка, как вдруг в рефекторий вошел старший саксонский офицер. Вахмистр тотчас же угодливо подскочил к нему и начал тихо что-то объяснять. Офицер небрежно кивнул головой и, словно не замечая нашего командира, обратился к нам.

— Бывшие солдаты пусть выйдут вперед! — сказал он повелительно сухим, но совершенно спокойным и несердитым голосом.

Я покосился на Пятиокого, желая знать, как поступит он. Матоуш же с минуту поколебался, но потом выступил вперед. Я не мог придумать ничего хитрее и последовал его примеру, хотя Мотейл исступленно уговаривал меня не быть дураком, — ведь солдат наверняка повесят, а крестьян скорее всего выпорют розгами и отпустят по домам. Ну что, мол, еще делать с ними! Но я все-таки остался рядом с Пятиоким, тогда как Мотейл втиснулся обратно в толпу крестьян. «Кто-нибудь один из нас прав, — сказал я сам себе, — и ему по крайней мере удастся спастись». Вслед за мной вышло еще человек пятнадцать бывших солдат, среди них был Криштуфек.

Офицер спокойно ожидал, пока мы не построились, а потом небрежно, вполголоса бросил через плечо:

— Связать и в подвал!

Во мне все точно оборвалось. Так, стало быть, я поставил на скверную карту. Но было уже поздно.

Пока мушкетеры связывали нас, офицер отдавал приказы:

— Всех остальных, — тут он на миг заколебался, а потом закончил, — вывести на воздух. А этого… — он указал на нашего вожака, — отдельно!

Однако Завтрадомой, полагая, что нам, солдатам, уже связанным, грозит худшая участь, не захотел покинуть своих друзей и сказал:

— Я тоже солдат.

Офицер окинул его холодным взглядом и ответил:

— Я знаю. Птицу видно по полету… — и, обернувшись к своим, процедил: «Как сказано…»

Потом он повернулся на каблуке и исчез. В рефекторий валом валили все новые и новые мушкетеры. Прежде чем они вывели крестьян и монахов, я разок взглянул на Мотейла, который также успел кивнуть мне головой на прощанье. Я вложил в свой взгляд все последние приветы, которые мне хотелось послать домой, если ему посчастливится когда-нибудь вернуться туда. Я верю, что в ту минуту я желал ему этого от всего сердца.

Пусть по крайней мере он…

Нас связали и повели вниз. Мы опускались, опускались и, наконец, очутились в каком-то темном подвале.

Это была длинная ночь.

Коротать — не скоротать. Но в то же время и слишком короткая, поскольку мы готовились к своему последнему дню.

На рассвете послышались шаги стражи; она пришла за нами. Брр, — довольно прескверное настроеньице!.. Но каждый из нас мысленно пообещал себе не выказать ни тени страха и мужественно пройти остаток своего последнего пути.

Мы рассчитывали увидеть на дворе виселицы или исполнителей приговора, но ничего подобного там не оказалось. Двор был пуст, трупы убраны и только земля повсюду краснела от крови.

Нас вывели через ворота. На дороге мы увидели полк, готовый к походу. Нас поместили в конце, перед возами и фуражом, и через минуту зазвучала труба. Мушкетеры выступили в поход, и мы тронулись с ними, — у нас оставались связанными только руки.

Тут в каждом из нас стала помаленьку теплиться надежда, правда, еще слабая, как маленький, неожиданно вспыхнувший уголек, но все-таки это была надежда.

Однако уже через несколько шагов она была омрачена ужасным зрелищем. На деревьях, стоявших у дороги, висело около ста двадцати крестьян — все те, кого офицер приказал вчера «вывести на воздух».

Эту страшную аллею смерти я не забуду до последней минуты своей жизни. Особенно часто встает передо мной образ. Вацлава Мотейла, Вацлава, доброго парня-односельчанина, вместе с которым я провел свои мальчишеские годы и отправился в тот — будь он тысячу раз проклят — день в Бержковицы. О боже, боже!..

Следом за крестьянами висели все тридцать монахов-бернардинцев (мы обошлись с ними иначе)…

На последнем, самом высоком, дереве, прямо у его макушки, — Шимон Завтрадомой!

К сожалению, даже его фамилия, в которой скрывалось столько надежды на возвращение домой, не помогла ему и не спасла его.

Мои глаза затуманились, и мне хотелось, чтобы Пятиокий ободрил меня, хотя бы одним взглядом. Но тот сам шел с опущенной головой и по его лицу катились крупные, как горошины, слезы.

Нам посчастливилось, — мы не попали в руки имперских солдат. Те, разумеется, сразу повесили бы нас. Саксонцам же, хоть они тогда и являлись союзниками императора, было наплевать на то, что мы нарушили присягу своему государю, — ведь мы бежали не от них. Главное — они смогли пополнить нами свои ряды.

Саксонцы привели нас в свой лагерь, и мы предстали там перед полковником, который сначала осыпал нас самой отборной бранью и пообещал нам тысячу различных смертей, а потом предложил нам на выбор: или виселицу, или вступить в саксонский полк. Вы сами понимаете, у нас не могло быть никакого колебания, — в тот же день мы превратились в саксонских мушкетеров, и единственное наказание, которое нас постигло, было то, что нам отказали в получении жалованья. Но такая кара для нас была нисколько не страшна, — ведь мы не получали его и у своих. Там нас постоянно кормили отговорками, что нет денег, а здесь мы его не получали в порядке наказания. Желая утешить нас, полковник позволил нам, как и всякому другому порядочному солдату, оставлять себе все, что мы добудем сами.

Нам же, в сущности, было все равно, под каким штандартом служить, пусть хоть под шведским, — ведь для нас совершенно никакого значения не имел и наш имперский. Под тем или другим, в конце концов, мы всегда служили только своему врагу. Единственным исключением из этого была наша борьба на стороне крестьян-повстанцев, но она продолжалась очень недолго и закончилась весьма печально.

Саксонский полк ничем не отличался от других, и там ничто не было нам в диковину, особенно после того, как наша молодая кожа порядком поогрубела. Более того, на третий день нам посчастливилось найти неожиданную поддержку; она свалилась на нас словно с неба. Как раз в тот момент, когда мы расположились на привале, возле нас остановился отряд легкой кавалерии. Тут я обратил внимание на одного драгуна, который мне кого-то напоминал, но я никак не мог припомнить, кого именно, — лицо парня было навеки изуродовано глубоким шрамом, тянувшимся у него от виска до верхней губы. Я то и дело поглядывал на драгуна и ломал себе голову, где же я видел его. Все мои гадания разрешил он сам, случайно обернувшись и заметив мой пристальный взгляд. Я даже испугался, когда он вдруг вскрикнул и бросился ко мне. Это был не кто иной, как Килиан Картак, которого еще в Роуднице разлучили собратом и отвели к драгунам! Стало быть, теперь он — саксонский драгун!

Боже мой, чего только мы не рассказали друг другу!

Каждый из нас спешил поведать о себе все, что довелось ему пережить за это время. Мне пришлось рассказать о том, как я попал сюда. Приключения Килиана оказались не менее удивительными, чем мои. Мы не могли отвести глаз друг от друга и, как дети, держались за руки. Словно ужаленные, наши руки вздрогнули, когда бедняга Килиан спросил меня о своем брате Штепане. Мне не оставалось ничего другого, как рассказать ему всю правду о той смерти, которая постигла Штепана. Слабым утешением было то, что его смерть наступила быстро, пожалуй быстрее, чем он мог представить себе сам.

Килиан Картак долго сидел молча, с опущенной головой — вероятно, не желая, чтобы я увидел его лицо, — и когда, наконец, заговорил снова, его голос зазвучал как-то хрипло, тихо, словно что-то оборвалось у него в горле. Уже не возвращаясь больше к тому, о чем я рассказал ему, Килиан стал говорить о нашей деревне, о Молчехвостах, о наших родных… Мне показалось, что таким образом он утешает и успокаивает себя, словно ребенок, который во время какой-нибудь приключившейся с ним беды охотнее всего убегает домой.

В том же саксонском лагере произошла еще одна удивительная встреча. Но об этой встрече мне стало известно только через несколько дней после нее. Я заметил — не заметить этого было невозможно, — как изменился вдруг наш Криштуфек. У саксонцев он, разумеется, был уже не писарем, а обычным мушкетером, вроде любого из нас. Поскольку он маршировал вместе с нами, то я заметил, что он не в своей тарелке. День ото дня он выглядел все хуже и хуже. Еще вчера он был таким, каким я знал его всегда, а сегодня словно окаменел; его глаза глядели в одну точку. Сам он весь как-то опустился и не разговаривал ни с кем, пока другие не обращались к нему с вопросом. Короче, он походил на свою собственную тень.

Несколько раз я спрашивал его напрямик, что с ним случилось, но в ответ он только махал рукой.

Однажды командир нашего батальона созвал людей и спросил, кто желает пойти в разведку — пройти далеко вперед и попытаться обойти шведов, которые, по его предположению, находились где-то там. Собственно говоря, это была вылазка в тыл неприятеля, затея настолько смелая и опасная, что полковник сам обещал пять гульденов каждому, кто вернется оттуда живым. Первым вызвался Криштуфек. Сколько ни убеждал его Пятиокий не рисковать своей жизнью, все было напрасно. Криштуфек только как-то странно улыбнулся — и пошел.

Пошел — и вернулся. Из пятнадцати разведчиков уцелело лишь трое; одним из них был Криштуфек. Но у него оставалось такое же суровое, замкнутое выражение лица и плотно сжатые губы. Поскольку я в ту ночь спал довольно чутко, то меня сразу же разбудил чей-то тихий голос, который звучал возле моего уха.

Когда я как следует проснулся, то догадался, что это говорит Пятиокий, упрекая в чем-то Криштуфека:

— Не нравишься ты мне, парень. Откровенно признаться, по тебе видно, что ты сам ищешь себе смерти. Ведь ты был совсем иным, я просто не понимаю, в чем дело. Ты мог бы мне сказать, что случилось с тобой. А с тобой определенно что-то случилось. Ты же молчишь и молчишь. К тому же — не пытайся отрицать этого — тебе самому очень хочется выложить все, что гнетет твою душу. Ты только не стесняйся меня, дружок, ведь я для тебя теперь вроде отца.

— Да, ты совершенно прав! — тотчас коротко ответил Криштуфек, словно отрубил топором.

Пятиокий с минутку подождал, слегка вздохнул и, не удовлетворившись его ответом, сказал:

— Тогда я помогу тебе сам. Короче, в этом виновата любовь, верно?

— Верно…

Мне казалось, что Пятиокий станет подтрунивать над Криштуфеком и собирается добродушно посмеяться над его юношескими страданиями, однако старый мушкетер даже и не подумал делать этого.

— Да, это не шуточное дело, — говорил он. — Далеко не пустяки. Иной ответил бы тебе пословицей, что, мол, свет не клином сошелся, — все перетерпится и еще не одна девушка полюбит тебя. Но от меня ты подобного не услышишь. Хотя в жизни, как правило, происходит именно так, но иногда бывает и не так. Да, иногда и не так. Мне кажется, ты сильно страдаешь потому, что уж больно горячо полюбил. Но в этом нет никакой беды. Тебе повезло. Да, да, ты только не удивляйся, — тебе действительно везет. Ведь когда человек любит по-настоящему, то он переживает такое прекрасное чувство, о котором одни не имеют никакого понятия, а другие даже никогда и не узнают, что подобное благо может существовать на свете. Само собой, когда человек теряет настоящую любовь, то он так же сильно страдает, как прежде радовался. Ты, что же, потерял свою любимую?

— Потерял, — кивнул Криштуфек.

— Ты, наверное, только что познакомился. Каким же образом тебя угораздило потерять ее?

— Таким, что я снова нашел ее.

Ответ был курьезен, и Матоуш только покачал головой.

— Постой, парень. Ты говоришь слишком уж по-ученому для меня, необразованного. Объясни-ка это попроще, по-человечески!

— Ты прав, тут нет ничего мудреного. Я полюбил одну девушку. Еще дома, в Чехии. Она была такая… — Криштуфек на мгновение остановился, вероятно, подыскивая слова, но этой секунды было достаточно для того, чтобы его голос снова стал холодным и почти злым. — Очевидно, всякому влюбленному дурню каждая кажется по меньшей мере мадонной.

— Знаешь, дружок, ты лучше брось-ка дурака валять, — недовольно сказал мушкетер. — Рассказывай как следует и не стыдись того, что накипело у тебя на душе! Иначе ты не успокоишь себя.

После этих слов Криштуфек присмирел и заговорил вдруг спокойно, словно сам с собой:

— Она была такой милой, скромной, красивой и чистой, как тот цветок, именем которого ее назвали; — Маргарета, белая ромашка. Война разлучила нас. Однако я недавно… Совсем недавно я встретился с ней снова.

— Здесь?

Здесь, в лагере, среди женщин саксонского полка.

Пятиокий кивнул головой и осторожно спросил:

— И… и она вышла замуж?

— Нет. Она замуж не вышла, но стала маркитанткой.

Я слышал, как мушкетер притаил дыхание. Но теперь Криштуфек продолжал рассказывать, даже не заставляя упрашивать себя. Он стал говорить тихо, но быстро, словно желая как можно скорее избавиться от тех слов, которые просились ему на уста.

— Однажды я забрел в хвост нашей колонны и очутился в обозе, среди людей, двигавшихся за полком. Я шел, ни о чем не думая, и вдруг заметил женщину, которая, сидела на охапке соломы и что-то чинила. Она сидела ко мне спиной, и, несмотря на это… я мгновенно узнал ее. Это была она, Маркетка! Я почувствовал такую бешеную радость, такой прилив счастья, что у меня прямо-таки потемнело в глазах. Я даже не заметил, как окликнул ее.

Она обернулась. Да, это была она — и… не она. Нет, это была не она, не она! Совсем не она. Не моя Маркетка, а совершенно иная, чужая Маркетка!

Я робко приблизился к ней. Она страшно побледнела, когда узнала меня. Пока она смотрела на меня, выражение ее глаз беспрестанно менялось: вначале в них промелькнуло удивление, потом — нежность, затем эта нежность вдруг сменилась ненавистью, и, наконец, — там остались тоска и печаль одинокого и несчастного существа.

Я не сказал ей ни слова — не мог, но мои глаза, видимо, сами спрашивали ее о чем-то.

Первой заговорила она. Маркетка, кажется, рассказывала мне обо всем, что пережила с тех пор, как мы потеряли друг друга, и о своей теперешней жизни. Я же, собственно, почти ничего не слышал, только смотрел на нее и прочел все это легко и точно в ее глазах и на ее печальном лице.

Ты, вероятно, не поймешь этого, но поверь мне: я стал упрашивать Маркетку, чтобы она не рассказывала о себе. Мне не хотелось ничего знать о том, что произошло с ней. Я умолял ее, чтобы она забыла обо всем, не думала о случившемся, словно его никогда не было. Будто весь этот кошмар, через который она прошла, пережила не она, а кто-то совсем другой. Настоящей Маркеткой была та, что жила в одном из домиков Жампаха на Сазаве, потом она на несколько лет умерла, а теперь воскресла и снова стоит передо мной, живая, такая же, какой оставалась в моей никогда не угасавшей любви. Между тем как та, чужая Маркетка, с которой она не имеет ничего общего, жила бог весть где и нам нет до нее никакого дела. Она уже исчезла, — вернее, ее никогда не существовало. Теперь мы, как прежде, снова вдвоем и никогда уже больше не расстанемся.

Трудно припомнить, что мне еще удалось придумать ей в утешение. Я был, как в бреду, — ведь… ведь мне пришлось бороться за свою любовь. Но и теперь, да, и теперь я уверен, что говорил искренне и что был прав.

Мы говорили долго. Собственно, говорил я.

Вечер перешел в ночь, а я все еще не кончил своих уговоров и заверений. Возможно, я все время твердил ей одно и то же.

Я сжимал руку Маркетки, — она была холодной, как у покойника.

В ответ на все мои мольбы она сказала тогда всего лишь несколько слов:

— Я верю тебе, мой милый, мой дорогой и желанный друг, моя жизнь! Оставь меня, пожалуйста, теперь одну. А завтра утром приходи…

— И мы никогда уже больше не расстанемся! — тотчас же горячо подхватил я.

— Завтра утром… — быстро сказала она, потом поднялась и убежала от меня.

Я еще раз услышал, как она, удаляясь, крикнула мне: «Криштоф!» — А может, мне это только послышалось.

Однако с тех пор я больше не видел Маркетку.

Разыскивая ее, я бегал по всему лагерю и расспрашивал о ней… Она же как будто сквозь землю провалилась.

Вот и все.

В ту минуту мне стало как-то неудобно, — я подслушал эту печальную исповедь. Но я, собственно, был тут ни при чем. Мне только никогда не следует подавать виду Криштуфеку, что я знаю его тайну. Все равно мне не помочь ему, — ведь в таком горе, о котором он рассказывал Пятиокому, никто не сумел бы утешить его.

Но Матоуш все таки нашел кое-что сказать ему в утешение. Если до этого я только любил Матоуша Пятиокого, то теперь я стал его так уважать, что даже трудно выразить это словами.

— Криштоф, будь благодарен судьбе до самой смерти за то, что ты узнал Маркетку, за то, что узнал такое милое и чудесное человеческое существо. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду не красоту лица, очей и прочего. Да, это замечательная девушка, несмотря на все ее прошлое, несмотря на все то, в чем она провинилась и перед чем не смогла устоять. Маркетка ушла от тебя как раз потому, что она такая хорошая. Поверь мне, если бы ваша любовь была сама по себе даже еще более сильной, чем она есть, вы все равно не смогли бы забыть того, что ты узнал, не смогли бы именно потому, что ваша любовь была и осталась такой крепкой.

Теперь поговорим о тебе, сынок. Ты плохо ценишь любовь Маргареты, если стараешься попасть под косу смерти. Нет, Маркетка этого не заслужила, — ведь она никогда не переставала любить тебя. Ты сам об этом знаешь. И доказала она это тебе именно тем, что убежала.

Черт возьми, ты хоть немножко-то подумай сам! На что дана тебе голова и к тому же ученая? А ведь это ты говоришь мне, мушкетеру, который даже не умеет читать!

Любили ли вы друг друга? Любили! Была ли это настоящая любовь? Была! Ты сам говорил, что она была огромной, прекрасной и бог знает еще какой! Она останется, даже если вы уже никогда больше не встретитесь. Любовь живет в тебе, Криштуфек, в твоем сердце. Вечно! Так, черт тебя побери, разве ты не богат? Разве ты не носишь в своем сердце такого сокровища, которое, может, выпадает на долю одному из тысячи людей?! Так будь достоин его, безумец, береги его, и оно ободрит тебя! Подумай, сколько людей именно благодаря любви познало красоту жизни! Ты узнал любовь и никто уже никогда не отнимет и не сможет отнять ее у тебя! Все это ты узнал благодаря любви, дружище, благодаря любви, и ты понесешь ее теперь с собой до самого конца своей жизни. Раздавай ее людям, учи их любви и, чем щедрее ты будешь раздавать ее другим, тем больше она будет крепнуть в тебе самом. Не думай о смерти, а живи! Живи, богач ты этакий!

Тут мушкетер так шлепнул Криштуфека своей медвежьей лапой по спине, что бывший писарь даже вздрогнул, а Матоуш только проворчал:

— Теперь дрыхни; если же ты не заснешь, то у тебя, по крайней мере, найдется о чем поразмыслить!

Так вот, хотите верьте мне, хотите нет, но уже со следующего утра Криштуфек стал понемногу меняться, — его лицо утратило выражение неподвижного оцепенения, а глаза стали постепенно оживать, и не прошло месяца, как он снова стал таким же, каким мы знали его прежде.

Впрочем, нет, не совсем таким. Криштуфек стал даже мужественнее и решительнее. Казалось, нет ничего такого, что могло бы испугать его, и что он готов вступить в борьбу с целым светом. Наконец с ним произошло самое удивительное превращение. Однажды во время марша он даже запел! Но уже не свою прежнюю: «О боже мой, милый, тяжка моя мука», а вот какую:

Я никогда еще не слыхал ни от кого такой песенки, и думаю, что наш Криштуфек сочинил ее сам.

Мир означает для каждого солдата только одно — домой! Это слово особенно желанно тому, кто столько лет прошатался по дорогам войны, и каждый день мог стать для него последним.

Можете себе представить, как взбудоражило нас сообщение о мире. Все ходили, словно пьяные. Подумать только — мы вернемся домой, сбросим с себя этот ненавистный военный мундир, снова увидим… Только кого и что? Кто из наших близких остался в живых? Как выглядит наша деревня? Как видите, за первой радостью последовали и первые заботы, — ведь никто из нас за всю войну не получил ни одной весточки из родного дома.

Матоуш Пятиокий нашел чем образумить нас:

— Хлопцы, не будьте ослами! Вам придется еще чертовски долго терпеть, пока вас отпустят со службы. Вы лучше думайте, что она будет продолжаться еще несколько недель. Ведь и в этом есть уже кое-что хорошее: теперь, по крайней мере, у вас будет меньше возможностей лишиться своей башки. С битвами покончено, и если вы не натворите ничего такого, что доведет вас до полкового суда, то, пожалуй, можете уже вырваться отсюда. Я говорю это только для того, чтобы вы держали себя в руках и не наделали в последний момент каких-нибудь глупостей. Главное — не вздумайте сейчас бежать отсюда и найти в отчем доме ловушку для себя. Такое бегство обошлось бы вам слишком дорого.

К сожалению, старый мушкетер снова оказался прав, и мы, несмотря на свое горячее желание забросить мушкеты и во всю прыть махнуть домой, слава богу, во время одумались.

Когда после этого ошеломляющего известия полк более или менее успокоился, наш полковник отдал, приказ к новому маршу; лейтенанты и вахмистры разбежались по своим подразделениям, и через минуту мы замаршировали так же, как вчера, позавчера и еще раньше.

Только было кое-что в этом марше и не похожее на прежние. Теперь каждый знал, что уже никто не нападет и не выстрелит в него, — короче, не произойдет ничего такого, когда, выражаясь словами Матоуша Пятиокого, человек может лишиться башки. А это — не маленькая разница.

Однако я заметил, что настроение рядовых воинов отнюдь не разделяли паны офицеры. Наоборот, они, хмурые и сердитые, то и дело разъезжали на своих конях, — ведь для них окончание войны означало конец хорошим доходам, а главное — трофеям, основная и самая лучшая доля которых всегда доставалась им. Но, ей-богу, никто из нас не жалел о трофеях.

Наконец-то закончилась эта панская война!

Только унтеры ожили и прыгали от радости так же, как и мы.

Конечным пунктом нашего марша был Оснабрюк — небольшой, но красивый городок, чудом уцелевший от погрома. Мы расположились неподалеку от него и были удивлены тем, что сюда по большакам и дорогам, ведущим к нему, со всех сторон беспрерывным потоком тянулись обозы, всадники и пехотинцы.

Однажды у нас вдруг мороз пробежал по спине. Мимо нашего лагеря в полном вооружении проскакал большой отряд шведов! На прекрасных гладких конях, с развевавшимися султанами на шлемах, в одних легких латах, прикрывавших грудь, и в высоких коричневых сапогах с широкими отворотами, с которых свисали белые кружева. Они гордо пронеслись мимо нас, даже не взглянув в нашу сторону. Еще несколько дней тому назад они набросились бы на нас, стреляли бы из пистолетов и размахивали мечами, а сейчас они спокойно миновали наш лагерь, точно мы никогда и не воевали с ними.

Мною овладело удивительное чувство, и я подумал: «Почему же нельзя жить в мире всегда? Ради чего еще недавно пало столько сотен тысяч солдат на поле боя и столько же миллионов безоружных погибло от голода и чумы? Во имя чего шведы, французы, чехи и немцы, каждый из которых сам по себе не имел ни к кому никакой неприязни, все-таки в течение тридцати лет убивали, калечили и преследовали друг друга?» Разумеется, это были детские вопросы, и только при взгляде на шведов я не мог удержаться от них. Ответы мне давно уже известны, и сама война, эта чуждая для нас война властителей мира сего, война коронованных и богатых, дала мне эти ответы.

И еще кое-чему научили меня истинные виновники этой тридцатилетней бойни. Они научили меня ненавидеть. Это была ненависть к ним; она была необходимой, крепко засела в моем сердце и не остывает до сих пор. Нет, она не отравила мне сердце, наоборот, она сделала его более крепким и мужественным. Чем сильнее я ненавидел тех, кто заслуживал этого, тем сильнее я любил тех, кто был достоин любви, — страждущих, порабощенных, подавленных, угнетенных. Я происхожу из них, принадлежу к ним и для них пишу.

Да-да, и пусть наш Мельницкий бакалавр Вацлав Донат хоть лопнет, когда прочтет это!

Наш полк был удостоен особой чести — нести сторожевую службу в Оснабрюке и его окрестностях во время мирных переговоров. Каждая из воевавших сторон, ведущих теперь переговоры, выделила для этого по одному полку.

Эта почетная служба, разумеется, имела и свою теневую сторону, — она могла послужить причиной нашей задержки в полку. Но служба была не тяжелой: уже прекратилось бесконечное кочевание с места на место, и стоять на часах не представляло особого труда. С тех пор, как меня забрали в солдаты, я впервые начал регулярно получать жалованье и совершенно перестал думать о том, как раздобыть себе еду; хотя нехватки и голод вместе с войной не прекратились, однако город, в котором велись мирные переговоры, был вполне обеспечен провиантом.

Часовые стояли неподолгу, часто сменялись, и мы сразу же заметили, как много свободного времени появилось у нас.

Теперь я мог познакомиться с солдатами многих армий, людьми самых различных стран и народов. Разумеется, нам нелегко было договориться между собой, но мы быстро узнавали друг от друга самые необходимые для беседы слова; нередко толмачом становился один из наших товарищей, а иногда ты разговаривал и сам при помощи жестов, от которых даже руки болели.

Скоро я узнал, что шведский мушкетер, французский рейтар, померанский аркебузьер, — короче, все, чьими руками господа вели свою войну, близки и родственны друг другу по духу, имеют одни и те же заботы, мучения и стремления. Такое знакомство, само собой, было очень поучительно и полезно.

Здесь же мы впервые узнали кое-что о своей далекой отчизне. Известие о мире застало шведов буквально на середине Карлова моста в Праге. Они тогда овладели Градом и Малой Страной и стремились уже прорваться на правый берег Влтавы.

Так, собственно, закончилась война там, где она началась, в Праге. Но чего только не вытерпели люди за эти тридцать лет! Здесь, в Оснабрюке, куда съехались представители стольких стран, послы, их советники, государственные деятели и генералы, собирались слухи со всех концов света. Эти слухи прорывались через самые крепкие двери залов заседаний и — выходили наружу вместе с придворными, курьерами, лакеями и быстро распространялись по городу и в войсках. Хотя в них было много вранья и чепухи, однако туда просачивалось немало правдоподобного. То, что мы узнавали о Чехии, было весьма прискорбным.

Все говорили, что наша прекрасная страна пришла в полное запустение и война пощадила лишь ее отдельные уголки.

Сотни деревень были разрушены, сожжены или полностью исчезли с лица земли, города обнищали от грабежей и непомерных поборов, вымогавшихся войсками друзей и неприятелей. Чума то и дело губила людей. Почти весь скот повывелся, рыбные пруды повысыхали, поля превратились в пустыри, — их некому было обрабатывать. А людей… людей во всем чешском королевстве осталась, мол, всего четвертая часть — из четырех миллионов жителей уцелел лишь один миллион! Даже жутко подумать: в живых остался лишь каждый четвертый. Мы утешали себя надеждой на то, что именно наши близкие окажутся среди этих уцелевших, и на то, что вряд ли кому удалось точно подсчитать тех, кто бежал из своих домов и только теперь возвращается обратно.

Почти вся протестантская шляхта покинула родную землю, а следом за ней отправились в изгнание многие чешские знатные горожане. Они были вытеснены чужеземцами, которые, мол, уселись на их местах и правят теперь нашей страной вместе с иезуитами, вытравливающими из голов и сердец простых чехов память о Гусе, гуситах и о всем том, что, по их мнению, было еретическим.

Однажды, в самом начале нашего пребывания в Оснабрюке, я встретился с таким человеком, который никогда не исчезнет из моей памяти. Мне и двум саксонцам приказали вооружиться, запастись провиантом на три дня и отправиться сопровождать одного важного путешественника, который был, мол, каким-то духовным лицом.

После того, как мы собрались, вахмистр подвел нас к богатому бюргерскому дому. В нем помещался глава шведской мирной миссии Оксеншёрна — сын шведского королевского канцлера.

У дома стояла уже заложенная карета, которую окружало десять шведских кирасиров. Одному из нас было приказано сесть на козлы возле кучера, а мне и другому саксонцу — стать на запятки кожаного кузова.

Через несколько минут слуги распахнули двери дома и из них вышли два человека: один, помоложе, был в платье дворянина, другой, старший, в черной, с широкими складками, мантии священника. Я мельком взглянул на первого — это был, очевидно, хозяин дома, Оксеншёрна, встреченный низкими поклонами слуг и приветствиями офицера шведского караула, — и особенно заинтересовался вторым. У священника было красивое, с большими, глубокими глазами лицо, выражавшее, на первый взгляд, какое-то удивительное спокойствие. Ему было не больше пятидесяти лет; его длинные, с сильной проседью волосы опускались до самых плеч, а усы и прямая остроконечная бородка совершенно поседели. Он был бледен и своим благородством и достоинством немного напоминал статую.

Я заметил, как швед учтиво распрощался с ним, а затем наш путешественник скрылся от меня под крышей кареты. В ту же минуту кучер стегнул по своей упряжке, и мы тронулись.

Дороги тут были еще далеко небезопасными. Немало солдат-беглецов за время войны превратилось в разбойников с большой дороги, собиралось в ватаги и кормило себя тем, что им удавалось награбить; поэтому путешественника сопровождала группа шведских всадников. Мы были приданы им для связи с немецким населением, а вахмистр вернулся в полк.

Мы ехали медленно, но зато нигде не останавливались и задержались лишь на минутку в полдень, чтобы перекусить. Однако наш путешественник не вышел из кареты, и я увидел его только вечером, когда мы остановились переночевать в трактире какого-то городка. Выйдя из кареты, он ласково взглянул на нас и дал каждому по нескольку монет, чтобы мы смогли получше поужинать. Священник вызвал к себе трактирщика и попросил его выделить ему какую-нибудь комнату, где бы он мог найти уединение и поработать ночью. Потом он купил у него три свечи и ушел.

Путешественник настолько понравился мне, что я захотел как можно больше узнать о нем и стал расспрашивать кучера Оксеншёрны, который, к счастью, немного говорил по-немецки.

С горем пополам я все-таки кое-что вытянул из него. Наш путешественник будто бы имеет какой-то высокий духовный сан, епископа или еще кого-то в этом роде, и принадлежит к протестантской церкви. Его имени кучер не знал, но господин шведский посол, мол, очень уважает его как доброго друга своего отца, шведского канцлера. Священник долго был гостем Оксеншёрны и, вероятно, имел прямое отношение к ведущимся дипломатическим переговорам, — он сам посылал немало бумаг к высокопоставленным особам и получал от них довольно много писем. Говорят, теперь он направляется куда-то в Польшу.

Мы с трудом понимали друг друга, — было нелегко выведать у кучера и то немногое, что он знал об этом человеке.

Кучер спросил меня, какой я национальности. Узнав, что я чех, он удивленно вытаращил на меня глаза и воскликнул:

— Так он твой соотечественник!

— Кто? — недоумевающе спросил я его.

— Ну, тот, о ком ты спрашиваешь.

Да, было чему удивляться! Я всю дорогу ломаю себе голову над тем, кого мы сопровождаем, с трудом выпытываю у кучера сведения о человеке, которого мог бы спросить сам. Мог бы, да, очевидно, не смог! Ведь не посмею же я, солдат, обратиться к такому почтенному пану, даже если он и приветлив. Он, видимо, добрый и… и все-таки вряд ли возможно встретиться двум землякам в этом чуждом, одичавшем мире… Но я тут же отказался от такой смелой затеи. Однако она никак не давала мне покоя. Я ходил, словно овца, больная вертячкой, и в конце концов на цыпочках поднялся по лестнице прямо до самой его комнаты. Из-под двери пробивалась золотистая полоска света. По-видимому, он писал.

Я долго стоял там, пока окончательно не отказался от своей мысли, — мне лучше не беспокоить его. Ведь я только помешал бы ему работать, а он подумал бы, что я делаю это из простого любопытства. Для меня же это вовсе не любопытство, а желание разогнать с ним тоску одиночества. Я чувствую, что этот человек мудр и любезен, — он наверняка ответил бы мне на самые волнующие вопросы, хотя я еще не знал, о чем спросить.

Пока я стоял да раздумывал, двери неожиданно отворились и на пороге появился он сам. Я так и остолбенел.

Он же был спокоен, — вероятно, полагал, что я стою здесь на часах, — и приветливо заговорил со мной по-шведски.

Я завертел головой и беспомощно развел руками, показывая, что не понимаю его. Тогда он заговорил по-немецки; из всего сказанного им я понял, что речь идет о трактирщике и об ужине.

Тут я уже не выдержал и сказал:

— Я тоже чех!

Путешественник удивленно приподнял брови и внимательно посмотрел на меня.

— Смотри-ка, земляк! Мне очень приятно это. Я хотел попросить тебя заказать ужин. Ради такой встречи закажи его на двоих, и мы поужинаем вместе.

Я стал неуклюже отнекиваться и извиняться за то, что побеспокоил его. Мой гостеприимный земляк только улыбался.

Ты нисколько не помешаешь мне. Ведь во время еды я не пишу и мы немного побеседуем. Как тебя зовут и откуда ты родом?

— Ян Корнел, из Подржипского края.

Он кивал головой, пока я отвечал.

— Это чудесный и плодородный край, — а потом непринужденно добавил: — Я же — Коменский, епископ Общины чешских братьев, ныне, к прискорбию, изгнанник.

Скоро я уже сидел за одним столом со священником Общины братьев.

Никогда до тех пор я не слышал о нем, но прошло немного времени, и он стал казаться мне таким знакомым и близким, словно я знал его уже много лет. Мне было нисколько не трудно отвечать ему, когда он расспрашивал меня о том, как я попал на службу и что мне пришлось пережить за это время. Ну, а потом мы заговорили о мире. Теперь рассказывал он, а я с большим вниманием и уважением слушал его, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Дорогой брат, — ведь мы с тобой сыновья одной и той же матери-родины, — ты еще молод, и я верю, что тебе скоро удастся увидеть ее. Моя же надежда на возвращение домой теперь гаснет, как солнце, когда оно склоняется к вечеру. Я знаю, что мне уже не дождаться утра. Ведь мир, который будет заключен в Оснабрюке, не принесет благоденствия и покоя. Он одним даст то, что возьмет у других, и из него не вырастет ничего, кроме еще большей страсти к стяжательству у первых и горького стремления вернуть отнятое у вторых. Ибо, сын мой, это мир хищников, алчущих добычи и дерущихся за нее.

Наш народ, истекающий кровью и ослабевший в самом начале этой многолетней бойни, уже не имеет достаточно сильного голоса, чтобы кто-нибудь услыхал его.

Мы были нужны немецким протестантским князьям, когда вместе с ними боролись против императора, были нужны шведам, когда наши сыновья сражались и проливали кровь в их рядах; теперь же война закончилась и все они хотят смахнуть нас, как репейник, прицепившийся к их камзолам. С чудовищной алчностью они разделили государство, изгнали из него императорскую власть и стремятся утвердить там свое владычество, — князь рядом с князем, герцог подле герцога. Шведы на Балтике и французы на Рейне широко разевают рты, чтобы проглотить как можно больший кусочек.

Разве кто-нибудь вспомнит теперь о нашей бедной стране, которая вынесла всю тяжесть великого нашествия? Пока мы были нужны им, они давали нам обещания. Сегодня они не слышат наших напоминаний и глухи к нашим жалобам. Им нет никакого дела до того, что наш народ попал в рабство, лишь бы они сами приобрели и увеличили свое могущество. Безумцы! Они не думают о том, что наступит такое время, когда наше порабощение окажется опасным для их свободы! Ведь солнце, которое светит днем для всех, ярче той свечи, которая светит одному господину. Они же радуются у своих светильников и не обращают никакого внимания на тьму, которая всегда обрушивается на жалкий свет, разбросанный по отдельным уголкам. Необходимо одно: бороться за свободу общины, если мы желаем сохранить личную свободу.

О, людская слепота! Каждый, словно безумец, печется только о том, чтобы ценой борьбы и крови как можно больше прибрать к своим рукам земли и потолще набить свои карманы.

Они забывают при этом об изменчивости судьбы — народы мира то процветают, то хиреют, то благоденствуют, то нищают. Людям следовало бы получше узнать, почему справедливость всегда облагораживает как отдельного человека, так и целые народы, а бесчестие их губит, почему торжествуют трудолюбие над леностью, а мудрость над тупостью.

Теперь, когда оружие выбито из рук моего народа и он не допущен к столу, за которым сидят владыки и их советники, я дал обет еще упорнее, чем прежде, ковать для нашего народа и для всего страждущего человечества оружие более действенное, чем железо и злато. Я хочу служить ему и вести его по пути мудрости и добродетели.

Его слова звучали, как проповедь, только действовали они на меня здесь, в этой мрачной комнате трактира, гораздо сильнее, чем в костеле. Ведь тут говорил человек, борец, который излагал свой символ веры, не задумываясь над тем, сколько людей слушают его. Я хорошо сознавал, что он, собственно, разговаривал сам с собой и в этот момент давал великий обет.

Он надолго замолк. Придя в себя, он не сразу сообразил, кто сидит за столом напротив него. Казалось, он только что вернулся из мира грез в обычный мир.

Его лицо, еще минуту тому назад строгое и очень серьезное, снова приобрело мягкое и приветливое выражение. Он улыбнулся.

— Прости. Я что-то размечтался. Но вернемся к началу. Поскольку мне вряд ли удастся еще когда-нибудь беседовать с тобой, то я хотел бы сказать тебе несколько слов. Это горькие слова, но они будут высказаны от чистого сердца. Может быть, кое-что останется у тебя в памяти и в будущем принесет тебе пользу.

Он заговорил медленно, словно желая, чтобы я навсегда запомнил каждое его слово.

— Ты солдат, и твою молодость омрачили годы ужасной кровавой бойни. Я в сравнении с тобой — старик. Мне удалось не только пережить войну, но и проникнуть умом в человеческие души. В них я нашел себялюбие, животные страсти, вероломство и равнодушие. Но я говорю тебе: живи и сверши нечто достойное дарованной тебе жизни, шагай по ней с открытыми глазами, как путник по дороге. Пусть сам мир всегда будет служить тебе школой. За что бы ты ни взялся, за труд или за ученье, знай цену времени и не теряй ни одной минуты попусту, ибо только деятельная жизнь является истинной. Праздность есть погребение заживо. Сколько бы ты ни жил, всегда опирайся на два посоха: разум и сердце. Разум покажет тебе мир таким, каким он предстает перед твоими глазами, раскроет его, объяснит, почему он таков, приведет тебя к самой его сущности. Многое же ты поймешь только сердцем, ибо то, что ты уже познал разумом, еще более углубит чувство.

Выше всего на свете цени любовь. Только благодаря ей человек является человеком, без нее он — живой труп, гроб повапленный. Любовь так всемогуща, что ее одной достаточно, чтобы вести тебя, — ведь она антипод зла и стремится только к добру. Цени и страдания, которые неразлучно сопутствуют любви. Чем больше ты будешь страдать, тем больше будешь вознагражден. Страдание откроет тебе путь к таким глубинам, к которым не проникал твой дух во времена счастья.

Служи добру и ты будешь служить людям! Верь в свою цель, как верят в нее все люди.

Разумеется, каждый из нас совершит немало ошибок, несправедливостей и грехов. Пусть же они не отяготят тебя, как балласт — тонущий корабль. Пусть каждый из твоих грехов заставит тебя совершить во искупление его еще большее добро. Ибо покаяние действием никогда не поздно.

Дабы ты смог исполнить все это, я прошу тебя запомнить самое главное: прежде всего, будь искренен с самим собой и познай самого себя! Если ты обманешь одного человека, то совершишь один грех, если же ты обманешь самого себя, то предашь сразу всех и допустишь в тысячу раз больший грех.

А теперь — да будет мир с тобой, сын мой!

Я долго не мог прийти в себя после этой удивительной беседы. Однако на следующий день мне пришлось расстаться с нашим замечательным путешественником, — мы передали его отряду другого шведского полка, ожидавшему нас в деревне, до которой мы добрались только к обеду.

Коменский снова обедал в карете. Когда командир нашего отряда сообщил ему, что дальше сопровождать его будут другие и представил ему командира нового эскорта, Коменский высунулся из окна кареты и окликнул меня по имени. К общему удивлению, он подал мне руку и сказал:

— Храни тебя бог, брат мой! Поклонись за меня чешской земле!

Я не смог произнести ни одного слова, — только пристально посмотрел ему в глаза и потом долго глядел на карету, удалявшуюся по разбитой дороге.

На обратном пути я почти совсем не разговаривал.

Мне то и дело вспоминалась наша вчерашняя беседа и казалось, что я приобрел особенно редкое сокровище. Как видите, я до сих пор помню о нем.

В Оснабрюке меня снова ожидала караульная служба, легкая, но тоскливая, независимо от того, где я ее нес, — в самом ли лагере, у городских ворот, или перед ратушей, в которой велись мирные переговоры. За все это время, произошли лишь два, очень важных для меня, события, и оба они стоили мне потери тех, кто был особенно близок. С одним я расстался навсегда, а с другим — наполовину.

Килиану Картаку, превосходному кавалеристу, посланному с депешей в Вену, после доставки ее было позволено, на обратном пути остаться в Чехии. Стало быть, ему повезло, — ведь Килиан ехал почти прямо домой. Он, мой односельчанин — первая ласточка! Эх, если бы он запомнил хотя бы десятую часть моих поручений и приветов, которые я убедительно просил его передать! Главное — мне хотелось, чтобы он нашел какую-нибудь возможность прислать сюда с кем-либо весточку о моем родном доме. Я полагал, что меня задержат в Оснабрюке еще на несколько месяцев, а из Праги сюда наверняка частенько будут приезжать курьеры.

Он клятвенно пообещал мне исполнить мою просьбу, и мы по-братски обнялись. Хоть я и завидовал ему, однако был рад, что таким образом, по крайней мере, мне удастся связаться со своим домом.

Вторым, кто оставил нас, был Матоуш Пятиокий. Этот ушел недалеко, только перебрался из нашего лагеря в трактир «У розы» на оснабрюкской площади. Короче, — он тут женился.

Как известно, Матоуш Пятиокий любил повеселиться и знал толк в питье. Он быстрее всех разнюхал, что лучшим трактиром в Оснабрюке был трактир «У розы». Установив это, он сделался его постоянным гостем. У трактира же были две розы: одна из них вычеканена на железной вывеске, а другая, живая и пухлая, разливала напитки. Трактирщица была, собственно, вдовой, бабенкой, как говорится, в расцвете лет, довольно милой, привлекательной и — главное — веселой. Сам Матоуш никогда не унывал и отнюдь не походил на брюзгу. Они скоро почувствовали обоюдную симпатию друг к другу и удивительно быстро сошлись. Трактир «У розы» посещало немало господ офицеров; и вдовушке, которая, вдобавок, была, очевидно, очень ловкой, удалось, ко всеобщему удивлению, добиться у них увольнения Пятиокого из войска.

Скоро Матоуш уже торжественно шествовал в костел, ведя под руку госпожу трактирщицу, совсем помолодевшую от счастья. Нас с Криштуфеком он избрал своими шаферами. Матоуш в последний раз надел свой мушкетерский мундир. Новые, где-то раздобытые, перевязь и шляпа, воинственно торчащая сбоку шпага и лихо закрученные, правда уже совсем седые, усы придавали ему вид настоящего франта.

Во время свадебной пирушки я очутился рядом с ним. Он был весел, без конца острил и казался вполне счастливым. Я чувствовал, что он то и дело поглядывает на меня, словно у него чешется язык сказать мне что-то.

Только после того, как мы осушили изрядное количество кружек, Матоуш, наконец, повернулся ко мне и заговорил:

— Я не знаю, но думаю, что ты думаешь, — его язык уже плохо повиновался ему, — я изменил. Тем, что остаюсь здесь. Ну, ты только признайся! — Я не успел возразить ему, а он продолжал: — Видишь ли, сынок, я уже старею и порядком устал. Служба выжала из меня все соки, — она, как черта, таскала меня по всем дорогам и привела наконец сюда, где добрая человеческая душа пожелала заботиться обо мне. Она — славная, поняла, что я не дурной малый. Когда два пожилых человека поймут друг друга… ну, ты — ребенок, тебе не понять этого. Ты — огонь и тебе бы только пылать. У тебя так и должно быть. Я же хочу потихонечку дотлевать. Мне нужно не пламя, а ровное тепло. Весь мой жизненный опыт научил меня любить человека. Найти настоящего человека, — скажу я тебе, — нелегкое дело! Мне сдается, что я нашел его. Ну, а как, по-твоему, разве плохо, если люди — их же собралось тут со всего света — станут говорить: «Смотри-ка, этот знаменитый и порядочный трактирщик — чех!»

Как оказалось позднее, люди заговорили о нем очень скоро. Наш Матоуш под крылышком своей вдовушки прямо-таки помолодел; он вертелся среди посетителей. Словно отродясь был шинкарем, и трактир «У розы» стал еще более оживленным. Удивительным было то, что Пятиокий стал пить теперь очень умеренно, лишь изредка чокаясь с кем-нибудь из посетителей. Он никогда уже не напивался так, как на своей свадьбе. В один прекрасный день на трактире появилась новая вывеска: «У мушкетера с розой».

— Возможно, ты не согласишься, — сказал мне однажды Криштуфек, — но наш Пятиокий — редкий и мудрый человек. У него есть и сердце, и разум.

Мне было понятно, почему так отозвался о нем Криштуфек. Но я не осмелился признаться, что мне известно, каким образом бывший писарь пришел к такому мнению.

На следующий день, рано утром, меня и Криштуфека заковали в кандалы и вывели во двор ратуши. Там уже ожидала нас тяжелая, прикрытая пологом, телега, в которую были впряжены две пары коней. Несколько солдат помогли нам влезть на нее, пожалуй, так же, как «помогают» пустым ящикам, когда бросают их на телегу. Ободранные и ушибленные, мы очутились на дне повозки и увидели тут еще пятерых, вроде нас, оборванных и связанных, людей. Нам пришлось просидеть здесь почти полдня, пока среди нас не оказалось еще двое несчастных. Только после того, как их посадили к нам, кучер хлестнул лошадей, — и повозка бог весть куда загрохотала по дороге.

Пассажиры нашей повозки находились в крайне удрученном состоянии, а условия самого путешествия еще меньше содействовали улучшению нашего настроения. Беспрерывная тряска, сидение или лежание на жестких досках, еле прикрытых соломой, боль во всем теле, причинявшаяся кандалами, теснота, дурной воздух, застаивавшийся под плотным пологом, отчаяние и ненависть, бесившие нас, — все это скоро превратило каждого из нас в жалкое животное, готовое даже при полной беспомощности выместить свой гнев на соседе. О еде не стоит и говорить, — ее было мало, и она была плохой. Но хуже всего было то, что на протяжении всего путешествия нам не разрешалось, за исключением остановок на Обед и на ночлег, вылезать из телеги, хотя бы это вызывалось самыми обычными естественными потребностями.

Наша повозка, в сущности, была настоящим застенком на колесах. В первые же дни она вытрясла у нас всю душу. Казалось, мы едем уже не несколько суток, а целые недели. Нам было известно одно, — нас везут куда-то на юг. Некоторое время за нашим пологом разговаривали по-французски, потом послышалась испанская речь.

— Теперь мы можем въехать прямо в море, — грустно сострил Криштуфек. Но мы не въехали в море только потому, что, однажды вечером, добравшись до места назначения, остановились на его берегу, в каком-то испанском порту. Название его нам никогда не удалось узнать, — ведь здесь никто не разговаривал с нами, а если бы кто и заговорил, мы все равно не поняли бы испанскую речь.

Очевидно, чтобы мы не привыкли к хорошим условиям, нас прямо из телеги загнали в баньо[23], то есть в каталажку. Здесь находились все каторжники-галерники до их направления на корабли.

Я побывал уже не в одном заключении, но такого еще не знал. Об этой тюрьме иначе не скажешь, как помойная яма, в которой люди кишели, словно черви.

В совсем небольшой камере нас было напихано пятьдесят человек. Тут собрался настоящий Вавилон: турки, арабы, негры, — в основном пленники, захваченные во время морских сражений с турецким флотом, и белые из самых разных стран, почти все осужденные на галеру. За какие же преступления попали они сюда? Насколько я помню, здесь были собраны самые разные люди, начиная от французского горожанина, не желавшего отказаться от протестантской веры, и кончая убийцей.

Здешние заключенные, по сути дела, не жили, а лишь существовали, — каждая попытка набрать в легкие побольше воздуха стоила им напряжения всех сил. Истощенные, равнодушные и отупевшие, они сидели в постоянном полумраке со скрюченными ногами, прислонившись спиной к стене или беспомощно сгорбившись. На фоне серых лохмотьев и смуглой кожи человеческого тела, обнаженного или проглядывавшего сквозь дыры, вырисовывались только контуры голов, похожих на тыквы, плывущие по поверхности мутного потока. Да и сами головы их были удивительно изуродованы: у осужденных они были выбриты наголо, у пленников — подстрижены в кружок, а остатки волос зачесаны в хохлы и связаны ленточкой, как у монголов. Все это делалось, видимо, для того, чтобы в каждом, кому удалось бы сбежать, можно было бы сразу узнать галерника.

Человек никогда не знает своих настоящих сил. Ему кажется, что он никогда бы и ни за что не выдержал бы подобного. Однако ты сидишь несколько дней на корточках, среди навоза и вони, глотаешь такие помои, которые сам никогда бы не предложил свиньям. Тебе не удается даже как следует выспаться, некуда протянуть ноги, но ты все-таки живешь, хотя уже не сознавая, что такое жизнь и что такое смерть. Твои чувства притупляются, мысли бродят неизвестно где, но сердце еще бьется, легкие дышат, а кровь течет по жилам.

Более всего меня поддерживало то, что в минуту проблеска сознания я должен был заботиться о Криштуфеке. Хотя его кожа уже достаточно огрубела от пережитых испытаний — вы, разумеется, понимаете, что я имею в виду кожу не в прямом смысле слова, — однако у него была более нежная душа. Стоило мне только вспомнить о его тяжелых переживаниях после несчастной встречи с Маркеткой или его туманные рассуждения о звездах, как у меня сразу же появлялось опасение, — ведь еще более тяжелые телесные страдания и муки могут окончательно свести его в могилу. Однако Криштуфек, как это ни удивительно, переносил весь тот ужас куда лучше, чем я. Иногда он и сам подбадривал меня. Я долго не мог понять этого. Наконец я пришел к двум заключениям: или Криштуфек, после своих жизненных неудач, оказался сильнее меня, или телесные муки, испытываемые нами здесь, меньше угнетают человека, чем те душевные переживания, которые он должен преодолевать в самом себе. Оба эти вывода были правдоподобны, и я решил учиться терпению у Криштуфека. Известно, что каждое новое испытание только закаляет человека, борющегося против всего, что ниспошлет ему и обрушит на него судьба.

Но бывали минуты, когда подобные рассуждения не могли утешить меня, и тогда мною овладевало страшное отчаяние. Я сидел на промокшей и прогнившей соломе, в кандалах, трясся от лихорадки, смотрел на сырые стены, за которыми находился мир, ввергнувший меня сюда и надолго лишивший солнца, родины, свободы и возможности вернуться домой, — и в моей душе закипали тогда одни горькие слезы, которые, хоть и не вырывались наружу, однако причиняли мне мучительную боль. К счастью, здесь не было никакой возможности покончить с собой, а то я наверняка сделал бы это.

И вот, в одну из таких минут, когда я уже не думал ни о чем, кроме смерти, в углу нашей камеры вдруг зазвучала… песня. Я не понимал ее слов, — ее пел один араб. Арабские песни какие-то особенные и необычные для нашего слуха, — их мотив очень трудно запомнить, и нам кажется, что мелодия нарастает и замирает произвольно. Слушая подобную песню, невольно думаешь, что певец целиком находится во власти своих мгновенных причуд и настроений, а его песня — лишь смесь причитаний со страшно пылкой и сильной мечтой и похожа на сплошное безутешное рыдание. Но потом она увлекает тебя, и в один миг перед тобой исчезает тьма, рушатся стены и впереди открываются широкие горизонты и бескрайний простор знойных пустынь. Такая песня пышет огнем и страстью, и тебе кажется, что это поет сама жизнь, которую никому никогда не запереть в застенок, жизнь, которая может погаснуть в одном человеке, но продолжается и развивается во всем, что зреет, наполняется соками и дышит, жизнь, которая была и будет вечно.

Когда я услышал эту арабскую песню, она глубоко проникла в мое сердце и внушила уверенность в том, что, пока моя жизнь продолжается, ничего еще не потеряно и мне, возможно, удастся вернуться к ее сладким источникам, а если и не удастся, то прекрасно уже и сознание того, что жизнь повсюду неустанно кипит и идет вперед, суровая, созидающая, непреодолимая. Я вдруг почувствовал такой прилив сил, что твердо решил никому не позволить отстранить меня от стола жизни и лишить возможности снова принять участие в ее пиршествах. Вот как подействовала на меня эта арабская песня, мелодия которой была трудно уловимой, но близкой моему сердцу. Это была как раз та самая песня, о которой я, помнится, только намекнул во введении к книге.

Как ни странно, на следующее утро тюремщики вынесли нашего певца… мертвым. Араб уже окоченел — вероятно, он умер в тот же вечер, когда спел свою песню. По-видимому, вместе с этой песней он выдохнул и всю свою душу. Не знаю почему, но мне казалось, что это был счастливый человек. Его не смогли удержать в тюрьме. Со своей песней он вырвался туда, откуда его уже никто не мог вернуть. Ведь ничего не стоит посадить человека в тюрьму, подвергнуть пыткам, искалечить и убить его, но невозможно сделать одного — мне трудно выразить это словами — убить душу, дух, мысль, мечту, любовь к жизни. Смотрите-ка, араб умер, его унесли отсюда, но то, что он пропел, осталось здесь, в наших сердцах, и я, уже более сильный и богатый, понесу мечту погибшего араба в своем сердце.

Теперь наше внимание было занято уже совсем другим. Мы выходили в открытое море, и тут должна была начаться наша работа. Но никто до сих пор не удосужился объяснить нам, что и как мы должны делать. Нашей группе еще повезло, — среди нас находился галерник-француз, который умел грести и мог дать нам хороший совет. Он сразу же начал объяснять:

— Вам, четверке, сидящей лицом к корме, нужно разом подняться, схватиться за весло, погруженное в воду, и изо всех сил тянуть его на себя до тех пор, пока вы снова не присядете на скамью. Тогда поднимется наша тройка, которая станет нажимать на него книзу до тех пор, пока оно не вынырнет из воды. Затем мы потянем его на себя, пока тоже не плюхнемся на скамью, опустим его, и оно снова упадет в воду. Ну, а тогда снова наступит ваша очередь подниматься и тянуть весло на себя. Движения всех гребцов должны быть согласованы, поэтому гребите и поглядывайте вон на того!

В этот момент по мостику, тянувшемуся между гребцами, как раз шагал к корме один из надсмотрщиков, огромный широкоплечий детина.

Дойдя до конца мостика, он уселся там за что-то огромное и круглое. Это был большой деревянный барабан, выдолбленный из дуба. В руках у верзилы были две палки; он положил их на барабан и стал ожидать. Затем по мостку пробежали еще два надсмотрщика: было неприятно то, что они держали в руках бичи из толстых ремней и испытующе поглядывали на галерников, — все ли мы приготовились к гребле.

— Надсмотрщик у барабана, — продолжал француз, — будет ударять палками по барабану. Сейчас все весла погружены в воду. По первому удару вы вскочите и схватитесь за весло, по второму — потянете его, по третьему — отпустите, а тут уж ухватимся за него мы, втроем. В такт его ударам по барабану будут грести четверки и тройки на всей галере. Вы увидите, как уже через минуту все мы сработаемся. Вам только нужно постоянно следить за ударами старшего надсмотрщика. Когда он будет учащать удары, гребите быстрее, когда будут сыпаться более редкие удары, — гребите помедленнее.

Это показалось мне ужасно сложным; я не сводил глаз с француза и поминутно косился на старшего надсмотрщика, который все еще сидел за барабаном, жевал табак, равнодушно и тупо поглядывая вперед.

А потом началось.

Старший офицер отдал какую-то команду по-испански, — старший надсмотрщик поднял высоко над головой палку и ударил ею по дубовой доске. Мы вскочили, как ужаленные, схватились за весло и потянули его на себя. В этот момент плеть так хлестнула меня по ребрам, что я даже испугался, не переломились ли они. Француз проворчал:

— Подождите тянуть до следующего удара!

Наконец он прозвучал — и мы потянули…

Как только раздался следующий удар, француз, Криштуфек и третий галерник схватились за весло и точно, в такт удару, нажали на весло, потянули его и отпустили. Тут снова наступила наша очередь. Теперь мы стали следить за командами. Скоро я перестал суетиться и только с ужасом повторял: «Сейчас — встать, сейчас — тянуть, сейчас — сесть и отпустить весло».

Краешком глаза я наблюдал за тем, как второй и третий надсмотрщики снуют по мостику между скамьями и хлещут своими плетьми налево и направо, всегда по тем, кто путал порядок гребных движений. В воздухе раздавались свист хлыстов, крики наказанных и тяжелые удары весел, наталкивавшихся друг на друга, когда какая-нибудь группа опаздывала и скрещивала свое весло с соседним.

Но поистине было достойно удивления то, как быстро улеглась первоначальная суматоха, как скоро все новички научились подчиняться четким ударам барабанщика.

— Чего тут долго рассусоливать! — усмехнулся француз. — Плети быстрее всего вправят мозги даже самому бестолковому олуху.

И действительно, через некоторое время все четверки и тройки работали словно машина и казалось, что все мы присоединены к одной огромной пружине, которая то поднимает нас и заставляет браться за весла, то опускает на скамьи. Свист плетей тоже затих, и не прошло часа, как мы перестали уже думать о том, что нам следует делать. Работа пошла как-то сама собой. Короче, мы даже подумали, что во всей этой штуковине нет ничего сложного. Через некоторое время мы уже так наловчились грести, что могли не только думать, но и разговаривать о других вещах. Скоро мы впали в другую крайность и стали чересчур самоуверенными, — гребля показалась нам, собственно, не таким уже страшным злом. Хотя работа была изнурительной, но мы привыкли к гораздо худшим вещам.

Француз снова охладил нас:

— Подождите немного. Посмотрим, что вы заговорите об этом через неделю. Скоро вы почувствуете боли в спине, в мышцах живота и во всем теле. К гребле вам нужно привыкнуть. Да мы и гребли пока, как во время морской прогулки, без всякой спешки. Вы еще узнаете все прелести галеры. Я не запугиваю вас, — мне только хочется посоветовать вам главное: как можно больше берегите силы. Не напрягайтесь при гребле ни на капельку больше, чем следует. Ведь силы вам еще очень пригодятся.

Все советы, которые француз давал нам по-немецки, он старался передать обоим арабам и нетрудна ломаном арабском языке; мне очень понравилось то, что он одинаково заботился и о нас, и о чернокожих.

Мы заметили, что наш француз был сведущим человеком не только в языках прибрежных африканских племен, но и во многих других вещах. Разумеется, им более всего заинтересовался Криштуфек, который даже обратился к французу с прямым вопросом, кто он такой и почему попал сюда, поскольку он, судя по прическе, не каторжник.

Хотя француз был не больно словоохотлив, но на прямой вопрос ответил также прямо:

— Я бретонский рыбак. Для меня море словно родной дом. Как я впервые очутился на галере, вас не касается. В первый раз мне тоже обрили голову; отсюда вы можете представить себе, за что я попал сюда. Ну, а потом, когда я отбыл свое наказание, мне сказали, что я снова свободен. Но чем заняться теперь? Вернуться домой мне было нельзя, ведь… Ну, короче, я не мог. Я пошел искать работу. Крестьяне боялись меня, а управляющие поместий, в которые я — заходил, выгоняли, как только узнавали, что я — бывший галерник. Так сама земля стала теснить меня обратно к воде. К тому же я у моря и на море вырос. Но в портах было столько голодных, что мне, взглянув на их торчащие ребра, не трудно было сообразить, как мало у меня надежды прокормиться. Я хотел наняться на корабль, но опять безуспешно: каждый капитан требовал показать ему свои ладони. Всякий из них бросал свой взгляд на мои мозоли, потом на меня и, спрашивая, повторял только одно слово: «Галера?..» Я не мог отпираться. «Убирайся вон с моего корабля!» — таким ответом оканчивалась каждая моя попытка. Но желудок требовал свое. Что же оставалось мне делать? В конце концов я направился в баньо и сказал: «Хочу добровольно на галеру!» Здесь ничего не имели против меня. Не важно, — добровольно ли ты идешь сюда или не добровольно. С той минуты, как человек появляется тут, ему не делают никакой поблажки: на солому в баньо, а потом — в кандалы и за весло. Вы не поверите, но это уже мое четвертое добровольное плавание на галере. Говорю — добровольное, насколько оно действительно такое, — я уже объяснил. Ну… я привык. Человек привыкает ко всему.

Меня охватил ужас — ужас перед судьбой человека, не позволяющей ему вырваться из ада, в который он однажды попал. Но какая там судьба! Сами люди не позволяют этого. Те, кто не побывал на галере, не желают допустить галерника в свою среду.

— Можете называть меня Жаком, — сурово закончил свой рассказ француз.

Мы гребли, гребли и стали замечать боль в мышцах, которые еще не привыкли к напряжению такого рода. Нам не помогло даже то, что мы немного передохнули от маршей и привыкли носить тяжести на спине и плечах — ведь особые движения у весел заставляли напрягаться совсем другие части тела и иным образом.

Скоро каждый подъем, каждый нажим на весло и даже каждый присест стали настоящей пыткой. Особенно болели брюшные мышцы, — как будто их резали ножом. Мы начинали постепенно сдавать. Вот тут-то и забегали между нами надсмотрщики с плетьми, — у них сразу же появилась работа. Ремни засвистели в воздухе, и на ребрах гребцов стали появляться красные полосы. Скоро вся галера выла, точно свора собак, бичуемых псарями. Мы обливались потом, он застилал нам глаза, члены слабели, в ушах звенело. Но стоило только заслышать шаги приближающегося надсмотрщика, как человек делал новое усилие, потом еще одно и еще…

После первоначальной самоуверенности нами овладело чувство безнадежного отчаяния. В полуобморочном состоянии я бросил взгляд на Криштуфека; он был бледен как смерть. Я сразу же перевел свои глаза на француза. У Жака были еще четкие, равномерные движения. Вдруг у наших ног упал негр, сидевший рядом со мной. А ведь он казался нам самым сильным из нас. Руки у него соскользнули с весла, он свалился со скамьи на пол, лицом к небу, на его губах выступила пена. К нему тотчас же подскочили оба надсмотрщика. Разумеется, они не собирались оказывать ему помощи и приводить его в чувство. Надсмотрщики принялись только размахивать своими плетками.

Казалось, что десятки ременных змей впиваются в его черное, блестящее от нота, тело. Надсмотрщики были достаточно опытны. Смотрите-ка, произошло чудо: тело, походившее, собственно, на труп, вдруг стремительно поднялось вверх, полубессознательно рванулось к веслу и заработало снова.

Вот это и есть настоящая галера!

Если бы я стал описывать первую неделю нашего плаванья, то мне пришлось бы постоянно повторять одно и то же. Предсказания Жака сбылись слово в слово, — мы продолжали оставаться в своих кандалах, все более и более сознавая ужасную обреченность своего положения. Оно особенно удручало нас тем, что мы не видели впереди никакого облегчения.

Однако наши тела помаленьку привыкали к гребле, мышцы превращались в стальные, да и дух становился сильнее. Странно, что настоящее страдание не ломает человека, когда он научится прямо смотреть ему в лицо, когда он вглядится в него и поймет его причины и источники. Тогда появится не отчаяние, а ненависть и злоба, истинная и благородная ненависть ко всем виновникам этого страдания. Человеку только не следует обвинять судьбу, — он должен сам разобраться получше в том, кто, как и почему является причиной его несчастья. Тогда это несчастье ни за что не сломит его, и, наоборот, я бы сказал, оно закалит его. Казалось, именно здесь, на галере, я окончательно понял, кто такой был наш молчехвостский приказчик, который, желая угодить князю из Лобковиц, обманным путем заманил нас в Бержковицы, откуда мы попали к вербовщикам, только теперь я как следует раскусил бержковицкого управляющего, лейтенанта Тайфла, саксонского офицера, приказавшего повесить восставших крестьян, и капитана нашей галеры с его подручными — корабельными надсмотрщиками.

Затем я вглядывался в лица господ, о которых рассказывали нам крестьяне Тюрингенвальда, и перед моими глазами вслед за ними промелькнули князья, короли и даже сам император. Теперь я сумел бы разгадать их хищное нутро, — им уже ни за что не удалось бы облапошить меня.

И с другой стороны, только здесь, на галере, я по-настоящему оценил истинную красоту доброты и любви к людям Матоуша Пятиокого, Шимона Завтрадомой и сотен наших и немецких крестьян, а также сурового и хмурого бретонского рыбака Жака. Я был полон любви и ненависти.

Потом я вспомнил и еще об одном — о покойном полковнике Помпейо, беспощадном командире. Для него солдат был ничем, и все-таки он, как небо от земли, отличался от лейтенанта Тайфла. Помпейо служил господам, был у них на жалованье, служил им потому, что он сам искренне верил им и, как солдат, отдал за них свою жизнь. Мне нельзя было не включить Помпейо в число своих врагов, но я не мог его ненавидеть, его самого. Бороться против него я мог, а ненавидеть — нет.

Удивительно, как великие страсти помогают человеку быстрее созреть и возмужать.

Только теперь, когда раздался сигнальный выстрел капитана, означавший приказ приготовиться к бою, вся команда галеры пришла в движение.

В пушку, стоявшую на носу корабля, насыпали с казенной части порох, а с дульной — большими шестами набили куски пакли, крепко утрамбовали ее и вложили ядро.

Труднее пришлось канонирам с маленькими пушками, находившимися на прибортовых дорожках. Этим некуда было откатить орудие. Канониры подвешивались на веревках к перилам и, раскачиваясь прямо над водой, с трудом заряжали пушки.

Засуетились не только канониры у пушек и стрелки; заряжавшие свои мушкеты, такая же суматоха поднялась среди надсмотрщиков и матросов, помогавших им. Они забегали между нашими скамьями и начали, развешивать на шеи гребцов какие-то деревянные фигурки, — похожие на небольшие груши. Когда мы спросили Жака, для чего они, он сердито отрезал:

— Лучше не спрашивайте, — скоро вы узнаете об этом сами.

Каждый раз, когда ему приходилось подыматься со скамьи, он старался задержать свой взгляд и рассмотреть все, что происходило на море. Наши парусники, как всегда, опередили нас на много миль и подавали нам сигналы дымом, согласно которым, очевидно, действовал наш капитан. Стало быть, где-то на горизонте появился неприятель. Какой? Никто не знал.

Капитан подал знак, и главный надсмотрщик участил удары по барабану. Мы, как ужаленные, вскакивали теперь со скамей, лихорадочно хватались за весла, дико тянули их на себя и, выбившись из сил, падали обратно на несколько секунд, после которых нас снова стремительно подбрасывал кверху следующий барабанный сигнал. Мы обливались потом с ног до головы. Дыхание вылетало у нас из груди с хрипом и свистом. Капитан же только бешено топал ногами по палубе и кричал: «Быстрее! Быстрее!»

Черти бы тебя разорвали, дьявола этакого! Капли пота стекали в глаза, обжигали их и мешали нам видеть. Однако перед моим помутившимся взглядом, в воспаленном лихорадкой мозгу постоянно маячил мечущийся призрак этого взбесившегося человека.

Мы чувствовали, как галера набирает скорость, а ему она, по-видимому, все еще казалась незначительной. Теперь заработали бичи. Бегая из конца в конец по подвесному мостику, надсмотрщики ловко рассыпали свои удары направо и налево.

Раз-два-три…

Раз-два-три…

Пошевеливайся! Пошевеливайся!!!

Нам казалось, что галера прямо-таки летит по морю, но она почти не приближалась к парусникам, уплывшим далеко вперед.

Вскоре со стороны парусников донесся до нас первый выстрел из пушки. Потом второй и третий… Но это были лишь отдельные выстрелы.

Мы плыли туда, совершенно не зная, что творится впереди и что ожидает нас там.

Некоторые гребцы, окончательно обессилев, валились на пол, и у их друзей даже не оказывалось времени помочь беднягам. К ним подскакивали надсмотрщики и принимались хлестать их. Но иногда и подобное лекарство уже не помогало им.

В таких случаях к надсмотрщикам подбегал капитан и бешено ругал их:

— Чего вы цацкаетесь с этими собаками! Немедленно поставьте их на ноги, иначе я прикажу приковать вас на их место!

Хотя со старшего надсмотрщика уже струился пот и он опасался ускорить темп гребли — ведь окажись он гребцам не под силу, весла наткнулись бы друг на друга и разлетелись бы в щепки, — однако капитан, угрожая пистолетом, приказал участить удары по барабану.

Теперь надсмотрщики велели матросам принести последнее поощряющее средство. Я думал, что сюда принесут какое-нибудь новое, еще более дьявольское, орудие пытки, и был крайне удивлен, когда матросы забегали между лавками и стали совать каждому прямо в рот по куску хлеба, смоченному вином.

Да, видно, им действительно очень понадобились наши силы, раз они не пожалели для нас даже этого!

Хлеб, пропитанный вином, в самом деле немного приободрил нас, но барабанщик тут же воспользовался этим и еще быстрее заработал своими палочками.

Теперь уже наступила настоящая свистопляска.

Один из арабов, который сидел на моей лавке у самого конца весла, неожиданно перевалился через него вниз головой, и изо рта бедняги хлынул поток крови.

— Из легких… — заметил Жак.

К арабу сразу же подбежали оба надсмотрщика, безошибочно определили состояние несчастного и уже не пытались оживлять его плеткой, — они быстро наклонились к нему и отомкнули его кандалы. Я полагал, что надсмотрщики унесут его в трюм или хотя бы отволокут под мостик. Короче, мне было нетрудно представить себе, как позаботятся они о нем, но то, что они сделали с ним, превзошло все мои ожидания. Схватив араба за ноги и за руки, надсмотрщики вынесли его на палубу — я еще видел, как бедняга повернул свои глаза в нашу сторону, — их белки заблестели на фоне смуглой кожи его лица, — потом раскачали и швырнули его за борт. Через несколько мгновений я почувствовал, как что-то твердое ударилось прямо об наше весло и соскользнуло по нему в воду. Это было ужасно. Только резкий удар плети пробудил меня от страшного ошеломления, матросы же тем временем уже приковывали нового гребца к опустевшему месту у нашего весла.

Единственным человеком, довольно спокойно перенесшим этот чудовищный момент, был наш француз, который, вероятно, уже не раз видел подобные случаи, и смотрел на них, как на обычное дело. Его внимание было привлечено совершенно другим зрелищем, о котором он взволнованно сообщал нам охрипшим голосом:

— Парусники разворачиваются в боевой порядок! Они строятся полукругом. Стало быть, неприятельская флотилия приближается с запада. Но я все еще не вижу ее!

С марсовой площадки, находившейся у самой верхушки главной мачты, было видно гораздо больше. Наблюдатель громко сообщал оттуда через сигнальную трубу:

— Три пиратских корабля! Они обходят парусники и поворачивают на нас!

В этот момент все мы уставились на нашего француза, полагая, что уж он-то сумеет нам объяснить все как следует.

— Похоже на то, что наше дело дрянь, — выдавливал он из себя в паузы между тем, как с напряжением нажимал на весло и оттягивал его назад. — Либо мы налетели на пиратов, либо — они на нас. С боевыми кораблями пираты не ввяжутся в драку. Они заметили нашу галеру, она — самая неповоротливая. Теперь все дело зависит от того, кто окажется быстрее — пираты или мы и королевские парусники, которые, по-видимому, направляются к нам.

Но ответ пришел с совершенно неожиданной стороны. Наш капитан вскарабкался тем временем по вантам на марс и стал громко орать оттуда офицерам. Жак проворно переводил нам.

— Первые его слова переводить не стоит, — усмехнулся он. — Это сплошные проклятия и ругательства. Знаете, кого он честит? Флот его величества короля испанского! — Тут Жак на минуту умолк, а потом принялся браниться сам: — Ах они, подлые, жалкие, проклятые мерзавцы! Понимаете, что они делают! Они даже не думают идти нам на помощь, — наоборот, парусники утекают и спокойно оставляют нас на милость пиратов. Между тем они не спеша строятся полукругом и будут ждать до тех лор, пока пираты не налетят на нашу галеру. Тогда парусники окружат их. Они оставляют нас в качестве приманки, как ягненка во время охоты на тигра. Подлецы! Убийцы! Паршивые собаки!

Мы еще никогда не видели Жака таким раздраженным.

Теперь капитан спустился вниз и приказал кормчему повернуть галеру носовой частью в сторону пиратских кораблей, которые быстро приближались к нам. Их было три, и все они шли на большой дистанции друг от друга. Мы направились прямо против среднего корабля. Но до этого нам пришлось пережить еще кое-что такое, чего мы совершенно не ожидали. Надсмотрщики и матросы еще раз пробежали между нашими лавками, и не успели мы даже выругаться, как они воткнули нам висевшие у нас на шеях деревянные груши в рот! Само собой разумеется, они засовывали их не особенно осторожно, и кое-кто проглотил при таком резком действии свои выбитые зубы.

Стало быть, мы теперь получили кляпы, нам заткнули ими рот, и мы не могли издать ни одного звука. После таких мер предосторожности человек уже не закричит, если он будет ранен или охвачен страхом.

В этот момент выпалила наша большая пушка, стоявшая на носу галеры, и покатилась по желобу назад, пока не наскочила на мешок с шерстью, лежавший у основания грот-мачты. От пушечного выстрела вздрогнула вся галера. Ответ пришел немедленно. Возле борта галеры поднялся высокий столб воды, когда туда бухнулось ядро из неприятельской пушки. Что происходило впереди, я не знаю, но скоро мы заметили, как на нашу галеру с обеих сторон стали постепенно наседать два корабля, на мачтах которых развевались черные флаги. — Казалось, что корабли подошли вплотную и наш капитан теперь уже не зря орал пушкарям, находившимся на прибортовой дорожке, отдавая приказ выпалить из своих жалких пушечек. Но их выстрелы почти сразу потонули в грохоте бог знает скольких пиратских пушек, угостивших нас с обеих сторон двумя залпами.

Я почувствовал такое сильное сотрясение, от которого задрожала вся галера и отлетела половину фок-мачты, как будто по ней кто-то рубанул топором, а на одной из прибортовых дорожек сорвалась пушка и рухнула прямо на гребцов, раздавив их своим огромным весом. Немного придя в себя, я заметил, что сижу как-то косо и скамья подо мною несколько странно наклонена, — по-видимому, накренилась вся галера. Перила противоположного борта находились теперь на одном уровне с поверхностью воды, и с поврежденной прибортовой дорожки оторвалась пушка и свалилась в море. Хотя галера от этого немного выровнялась, но не перестала качаться во все стороны. Несколько весел на правом борту неподвижно торчало в уключинах, — одна часть их гребцов была задавлена свалившейся на них пушкой, а другая — видимо, перебита новыми ядрами, попадания которых мы даже не заметили.

Оба пиратских корабля исчезли за нашей кормой, а третий, средний, которого мы, по-видимому, как следует не задели, теперь обходил нас и поворачивался своей носовой частью прямо против полупогруженного борта нашей галеры. Только теперь несколько наших гребцов вырвали кляпы из своих ртов — позже мы узнали от Жака, что подобное наказывалось смертью, — и начали орать на надсмотрщиков, требуя отомкнуть им кандалы.

Гребцам ответил сам капитан: недолго думая, он выстрелил по ним из обеих пистолетов. Но ему вряд ли удалось задеть кого-нибудь своими выстрелами, — ослепленный гневом и встревоженный другими, более важными, хлопотами, капитан не имел свободной минуты для прицеливания. Он крикнул офицеру, чтобы тот стянул всех солдат с носовой части на угрожаемую сторону, откуда стрелки могли бы встретить приближающийся корабль своими мушкетами.

Солдаты перелезали через гребцов, ударяли их прикладами по головам, спешили слепо исполнить приказ, не задумываясь над тем, насколько он был смешон и глуп. Действовать подобным образом — все равно, что бросать горохом в рассвирепевшего быка.

Мы видели уже совсем ясно носовую часть пиратского корабля: она была украшена фигурой дракона с раскрытой пастью.

Никто из нас уже не греб, и ни у кого не было во рту кляпа, — мы кричали на надсмотрщиков и капитана, одни проклинали их, а другие взывали к богу.

Потом мы заметили, как шайка надсмотрщиков и офицеров, возглавляемая капитаном, сломя голову помчалась на корму и стала спускать спасательную шлюпку. Н-да! Крысы бегут с тонущего корабля! Однако мы сами тряслись в предсмертном страхе, и нас уже не могла позабавить их драка из-за мест, — офицеры кололи надсмотрщиков шпагами, а надсмотрщики защищались плетьми. В конце концов капитану, двум офицерам и нескольким матросам удалось отчалить от галеры на переполненной шлюпке. Мы пожелали им попасть чертям в лапы и захлебнуться нашей кровью.

Один из двух надсмотрщиков, не попавших на шлюпку, прыгнул вслед за ней в море, видимо, надеясь доплыть до нее, что было безнадежным делом, другой же, подгоняемый неведомо какой мыслью, помчался по мостику на носовую часть. Когда он пробегал мимо нас, Жак молниеносно вскочил со скамьи и схватил его за ногу. Надсмотрщик бухнулся к нам, как подкошенный, и Жак очутился на нем верхом; одной рукой он сжал ему горло, другой — сорвал с него пояс. В этот момент мы поняли, в чем дело: ключи!

У нас сразу же вылетело из головы все остальное.

Мы не обращали внимания на пиратский корабль, уже подошедший к нам настолько близко, что он мог в любую минуту наскочить на нас.

Все наши помыслы сосредоточились только на одном — как бы овладеть ключами и отомкнуть наши кандалы! Мы даже не слышали усилившегося рева остальных гребцов, совершенно не замечали того, что между нами и по нашим головам бегут и спотыкаются солдаты, панически бросившиеся к противоположному борту галеры, — ничего, совершенно ничего не существовало для нас на свете, кроме желанных спасительных ключей.

И вот они уже в руках Жака! Он опустился на колени у ног Криштуфека. Один поворот — и железные кольца его кандалов раскрылись. Вслед за тем они спали и с моих щиколоток. Едва я набрал в легкие воздуха для ликующего крика, как вдруг сердце у меня сжалось от стремительного напора доселе не испытанного мною ужаса. Я не успел очухаться от радости, а над моей головой уже появился грозный железный таран, выраставший из груди дракона, увенчивавшего нос пиратского корабля. В следующий миг раздался страшный удар, и я взлетел кверху.

Перед моими глазами замелькали скамейки, бревна, человеческие тела, переломанные весла. Вся кормовая часть галеры неожиданно вздыбилась к небу. Не знаю, как я очутился во время этого удара в воде. Что-то ударило меня по голове, — я едва не лишился сознания и только после отчаянного усилия воли смог внушить себе: «Тебе нельзя, ни в коем случае нельзя терять сознание!» Я пришел в себя — это походило на чудо, — и обморочный туман перед моими глазами начал понемногу рассеиваться. Положение, в котором я оказался, в моем сознании прояснилось не сразу.

Я смутно сознавал, что нахожусь в воде, галера куда-то таинственно исчезла, а передо мной, почти на расстоянии вытянутой руки, проходит пиратский фрегат.

Его не задел ни один наш снаряд, и он гордо и величаво проплывал мимо нас. Перед моими глазами мелькали жерла его пушек, торчавшие из бронированных люков. Волны, поднятые им, отбросили меня с его пути, и через минуту его руль прошел рядом со мной. Только теперь перед моими глазами открылся необъятный морской простор, и то, что я увидел, было поистине ужасно. Неподалеку от меня погружался на дно ют нашей галеры; я видел каюты на кормовой палубе, кормчего, судорожно цеплявшегося за руль, несколько солдат у перил и ближайшие ряды скамей с гребцами. Кормовая часть сначала поднялась кверху, пока не встала почти вертикально к морской поверхности, а потом пошла в воду, как кинжал в ножны. Я быстро повернулся в другую сторону, но от носовой части не осталось уже и следа.

Только теперь я понял: пиратский корабль разрубил нашу галеру пополам и прошел через нее, как нож сквозь масло.

Море разбушевалось, и вблизи ничего нельзя было увидеть. Хотя порой передо мной открывались его дали, однако я не мог рассмотреть их через гребни ближних волн, которые захлестывали меня и доставляли мне немало хлопот. Однако мое положение облегчалось тем, что на мне оставались одни полусгнившие лохмотья, — они не увеличивали моего веса и не тянули меня ко дну.

К счастью, я провел свое детство на берегу реки и был хорошим пловцом. Кроме того, мне, попавшему в такую беду, совершенно некогда было задумываться о своем будущем, что станет со мной потом, — все мои мысли были заняты одним — во что бы то ни стало преодолеть опасные препятствия, подобные тем, которые встречаются человеку, выкарабкивающемуся из пропасти по зарубкам.

Я не распылял своего внимания на преждевременные заботы, — думал только о настоящем, старался продержаться на волнах в самую ближайшую минуту.

Как раз в тот момент, когда на меня стремительно катилась волна, из воды показалась чья-то черная рука. В следующий момент она исчезла, — гребень волны перекатился через нее. Но я не забыл этого места. Хотя волна подбросила меня и оглушила немного, однако я продолжал усиленно всматриваться в полированную поверхность воды, и вот уже все исчезало из моих глаз, — меня захлестнула следующая волна. В то время, когда мне снова удалось заметить перед собой какое-то пятно, к которому меня легко могла бы подбросить новая волна, я хлебнул воды и был ослеплен пеной раздробившегося прямо за моей спиной гребня, а потом опустился на что-то твердое и ухватился за чьи-то волосы. Вероятно, все это было делом одного момента, но мне показалось, что оно длится целую вечность. Я лег на спину и поплыл, поддерживая одной рукой голову негра, который уже почти захлебнулся. Мне нечего было опасаться его, — он не мог вцепиться в меня, как это делает большинство утопающих, губя и себя и своего спасителя. Бедняга совершенно не шевелился и не сопротивлялся, когда я схватил его. Нельзя было определить, тащу ли я живого человека или труп. Мне удалось лишь узнать его. Это мой товарищ, сидевший у весла рядом со мной.

Жак, очевидно, еще успел отомкнуть ему кандалы.

Жак… Каков же его конец? Нас-то он освободил, а сам…

Но нет, не стоит его хоронить заранее. Теперь следовало бы осмотреться, — не найдется ли где-нибудь чего-либо такого, что подало бы хоть маленькую надежду на спасение. Мне ничего не приходило в голову. Я знал только одно — плавая таким образом, долго не продержишься. Меня начало знобить, и мною все более и более овладевал страх. Я почувствовал, как меня стала одолевать такая опасная мнимая усталость, которая нападает на человека, когда он заблудится во время метели: все тело начинает тосковать о минутной передышке, лишь о минутной, но такая минута отдыха означает только одно — смерть.

Первой мыслью, которая пришла мне в голову, когда я снова начал понемножку соображать, было: должно же где-нибудь поблизости плавать что-либо деревянное. Ведь вся галера разлетелась на куски, и уцепиться за какой-нибудь такой обломок на первый случай было бы не так уж плохо. Поэтому я начал внимательно оглядываться по сторонам. Первое, что я увидел, были четыре парусника, которые удалялись к югу, туда же, куда исчезли пиратские корабли. Они теперь меня уже не интересовали. Потом неподалеку я заметил какую-то доску — она была такая коротенькая и слабая, что я даже не попытался подобраться к ней. А потом, потом ничего. Ни одной щепочки. Но это все-таки невозможно.

Мною снова овладел такой панический ужас, что я даже перестал на минуту двигать руками и ногами и тотчас же пошел ко дну вместе со своим негром. Резким рывком ног и руки я вынырнул у самой поверхности воды и тут вдруг — бац! Меня так ударило по голове, что под водой из моих глаз даже искры посыпались. Вода попала мне в рот — я стал захлебываться и метаться, как помешанный. К счастью, тело пловца совершает необходимые движения даже тогда, когда голова его уже не способна соображать. В следующий момент я очутился на поверхности, — мне помогла волна, которая сначала вынесла меня кверху, а потом подтолкнула вперед — прямо носом к большому обломку палубы, который мне наконец-то посчастливилось найти. Это была как раз та неприятная штуковина, о которую я, сам того не сознавая, минуту тому назад треснулся головой.

Свободной рукой и подбородком я судорожно уцепился за край плавучего деревянного острова и только теперь как следует увидел его довольно обширную площадь. Посредине этого островка вырисовывались контуры двух тел. Одно из них шевелилось! Люди! Люди — и среди них один живой!

Я закричал, — по крайней мере мне это показалось, — но из моей глотки, очевидно, не вырвалось ни одного звука, или тот, кто шевелился, сам еще не пришел в сознание и не расслышал меня. Моя рука ослабла, а негр, висевший теперь прямо подо мной и тянувший меня своим весом на дно, еще более надрывал ее.

Фигура, находившаяся на плоту, все время как-то странно шевелилась, но не двигалась с места. Наконец ее голова повернулась в мою сторону. Это был Жак!

Он недоумевающе уставился на меня, точно увидел перед собой привидение. Потом я заметил, как Жак силился собрать свои мысли и, наконец, — наконец-то! — стал с трудом приподниматься. Но почему он не опирается на руки? Француз привстал на колени и пополз на них ко мне. Руки у него беспомощно висели вдоль тела.

Так, на коленках, он подобрался к крайнему брусу, скреплявшему плот, и попытался что-то сказать мне, но из его уст вырвалось одно лишь невразумительное хрипение. Все было понятно без слов, — у него были перебиты обе руки.

Подтащившись прямо ко мне, Жак тяжело шлепнулся на плот и протянул мне свою ногу. Я ухватился за нее. Мне, собственно, до сих пор неизвестно, каким образом оказался я на этом плоту, обломке нашей галеры. Мне лишь смутно помнится, что сначала я подсунул одну руку негра под ногу Жака, а потом, потом, шут знает как, очутился на плоту сам, животом вниз, и стал поддерживать над водой голову негра за волосы.

Возможно, в таком положении я мигом погрузился в глубокий сон. Помню только одно — меня разбудил Жак легкими толчками в бок. Хотя я успел лишь ненадолго забыться, однако эта передышка вернула мне столько сил, что я оказался способным втащить на палубу своего негра. Следуя наставлениям Жака, к которому тем временем вернулись, по крайней мере, первые признаки прежней речи, я стал приводить негра в чувство. После того как я повыкачал из него немало воды и хорошенько размял ему руки и грудную клетку, он слегка приоткрыл веки и впервые вздохнул.

Только теперь я обратил внимание на второе тело, которое, оставаясь бессильным и неподвижным, лежало посреди плота. Но меня привлек к себе взгляд Жака, такой взгляд, которого никто бы не мог ожидать от этого старого морского волка. Он был внимателен, как… как ласковая мама. Не следует забывать, что Жак заботился о нем в тот момент, когда у него самого, как у животного, не было рук. Словом, тогда он ласково и радостно улыбнулся и произнес только три слова:

— Криштуфек — здоров — спит…

Четыре человека, даже совершенно истощенные и подавленные, собравшись вместе, всегда найдут достаточно сил, по крайней мере для того, чтобы надеяться остаться в живых. На первый взгляд это как будто не много, но если призадуматься, то окажется, что этого не так уж и мало.

В наших условиях, когда мы, терзаемые голодом и жаждой, стали слабыми, как осенние мухи — один из нас оказался даже с перебитыми руками, — и затерялись среди безбрежного моря, было уже вполне достаточно, что мы еще продолжали кое-как цепляться за жизнь.

Прежде всего мы вдвоем, я и Криштуфек, менее других пострадавшие во время гибели галеры, разделись догола и закутали беспрестанно трясшегося и бредившего негра в свое тряпье. Потом мы отодрали от расщепленного края плота несколько прямых длинных лучинок, разорвали рубашку на лоскутья и смастерили лубки для Жака, чтобы он не тревожил свои больные руки. Несмотря на дикие вопли бедного француза, Криштуфек, опасавшийся за его изувеченные руки, попробовал немного вправить ему кости, — иначе они, окажись для этого время, могли бы криво срастись. Все, само собой, зависело от того, как долго сумеем мы продержаться на воде и удастся ли нам вообще такое чудо. После самого тщательного взвешивания наших возможностей мы легко установили, что у нас нет ничего ни поесть, ни попить. Для поддержки своих сил у нас были лишь воздух и желание жить — это человеку важно, но, к сожалению, недостаточно.

Что касается голода, то человек может выдержать его довольно долго, особенно, когда не должен расходовать свои силы на какие-либо движения, с водой же дело обстояло гораздо хуже. Без нее, сказал Жак, через три дня всем нам крышка. А вокруг нас ведь не было ничего, кроме сплошной воды! Но она не годилась для питья.

Так, значит, через три дня…

Разве может за это время произойти какое-нибудь чудо?

Если бы мы, по крайней мере, знали, где находимся! Но у нас не было никакого представления о том, как долго, собственно, блуждаем мы по морю, сколько времени двигались вдоль испанского побережья и сколько времени бороздили открытый океан. Жак высказал предположение, что мы находимся где-нибудь неподалеку от Вест-Индии[24] и что каждую минуту на горизонте может показаться какой-нибудь остров. Но, если он даже и покажется, доберемся ли мы до него? Чем нам подгрести к берегу? Руками? Или придется оторвать доски от нашего плота? Ведь достаточно набежать слабому ветерку — и он погонит нас, куда ему вздумается.

Стало быть, отпадает и эта возможность. Тогда француз предложил нам другое — выломать подлиннее планку из какой-нибудь слабо прибитой доски, привязать к ней белую тряпку и, укрепив доску на плоту, водрузить ее в качестве флаг-сигнала. Если мимо будет проплывать какой-нибудь корабль, то он непременно заметит нас.

Мы так и сделали, хотя это было нелегко, так как у нас не было ни ножа, ни шнура.

Ну, а что потом?

Потом — ничего. Лежали и ждали.

Сначала меня это возмущало: разве можно так, сложа руки, ожидать смерти? Но скоро я понял, что Жак прав. Действительно, у нас не осталось никакого другого выхода.

Хорошо, что море по-прежнему было спокойно. Собственно говоря, с самого дня нашего отплытия мы еще не пережили ни одного шторма, а это немаловажное обстоятельство. Разумеется, теперь он был бы особенно нежелателен. Первая же большая волна смахнула бы нас с нашего плота так же, как рука хозяйки — крошки со стола.

Мы решили, что не будем говорить о голоде и жажде, однако не могли думать ни о чем другом. Жак посоветовал нам лечь прямо на спину, раскинуть руки и ноги и медленно, спокойно дышать, — таким путем мы дольше сохраним телесные силы.

Мы послушались его, и я вскоре, по-видимому, заснул; когда я открыл глаза, было темно и над нами сияли звезды, далекие и равнодушные. Они сверкали где-то в вышине, и мне невольно вспомнилось все, что говорили о них Криштуфек и Матоуш Пятиокий. Боже мой, сколько миллионов миров светит, кружится и существует испокон веков! Разве мы, четверо, плывущие по маленькой лужице одной из этих планет, имеем какое-нибудь значение для них? Вся наша жизнь — не больше, чем одно мгновение вселенского времени. Такое мгновение — ничто по сравнению с вечностью. А между тем для нас оно — бог знает какое великое и важное событие. Удивительные мысли лезли мне тогда в голову — я и теперь, когда после стольких лет все уже осталось давным-давно позади, не решаюсь до конца признаться в них. В моем сознании вели тогда разговор жизнь со смертью, и я сравнивал короткий и ничтожный век человека с веком мошки-поденки; передо мной раскрылась сущность таких вещей, которые вряд ли позволили бы другому человеку жить на свете, если бы он узнал это. Но мне удалось устоять перед ними, — я был уверен, что скоро все равно умру.

Однако человеку ни к чему подобные мысли, — ему не следует слишком глубоко копаться в тайнах бытия и чересчур задумываться о том, что менее всего касается его самого.

Тьфу, пропасть! Что я тут, черт побери, наговорил? Забудьте об этом — это вздор! Нет, пожалуй, все эти глупости я оставлю здесь, — мне хочется показать вам, насколько мы обезумели от голода, жажды и отчаяния. Ведь все эти мысли не покидали меня, — каждая секунда — приближала нас к смерти, и мы уже теряли всякое понятие о том, что такое жизнь! Я сам теперь смело, во весь голос, заявляю: жизнь — великое дело, и каждый должен высоко ценить ее. Теперь послушайте меня! Раз звезд, планет и миров миллионы, то всякое отдельное живое существо имеет исключительно важное значение. Ведь оно — носитель жизни, начинающейся на земле, проходящей через Млечный Путь и продолжающейся в бесконечности, кусочек этого редкого дара мы носим в себе и обязаны ему каждым своим шагом, каждым поступком, каждой мыслью. Жизнь прекрасна, великолепна и величественна. Боги никогда бы не создали человека, если бы они могли предвидеть, какая великая роль будет принадлежать ему в мире.

Наступил конец и нашему плаванию. Однажды вечером, когда в круглые оконца каюты ударили первые багровые лучи заходящего солнца, движение корабля замедлилось, и мы заметили, что сбрасывают якоря. После того, как их лапы врезались в морское дно, корабль два или три раза вздрогнул и остановился.

Мы кинулись к оконцам, но они, к сожалению, выходили на море, а не на ту землю, у которой, по-видимому, пришвартовался наш корабль. Фрегат встал на якорь скорее всего не у какой-нибудь пристани, а на порядочном расстоянии от берега.

Ночью все мы, кроме француза, долго не могли заснуть и задремали лишь на рассвете, но зато так основательно, что нас разбудило только щелканье отпираемого замка. Жак нам сказал:

— Мы — в Санто Доминго. — Когда мы спросили его, что это такое, он ответил: — Главный порт и столица острова Эспаньолы.[27]

Стало быть, мы очутились у берегов Вест-Индии.

Подошла шлюпка; она должна была Доставить нас с фрегата на берег; мы уселись в нее, и перед нами открылся совершенно другой мир. Взять хотя бы море и небо, — оба лазурные, красивые, спокойные и ласковые; поверхность воды словно зеркало, небосвод — высокий и совершенно безоблачный! А впереди… Казалось, мы въезжаем прямо в рай!

Начиная от самого берега, кверху поднималась густая гряда пышно разросшейся зелени.

Я не успевал как следует рассмотреть удивительные породы деревьев и растений, — меня поразила их густота. На земле не оставалось ни одного свободного местечка между стволами, стеблями, травами, кустами, — как будто жизнь здесь буйно пробивалась на поверхность земли в виде зеленого сока и превращалась в ростки, побеги, листья и ветви. Среди этой пышной зелени расположился портовый город с белыми домами, стены которых так ярко сверкали, что становилось даже больно глазам. Он показался мне огромным, втиснутым между рядами крепостных стен. Над его плоскими крышами торчали башни церквей и мощное здание правительственного замка.

Я, конечно, не знал, что нам предоставят не больше минуты полюбоваться той, невиданной мною доселе, картиной. Но если бы это и было мне известно, то я все равно бы не смог рассмотреть ее более внимательно.

Когда мы приближались к берегу, мое внимание особенно привлекли какие-то деревья, которых я отродясь не видывал; их толстые стволы напоминали мне огромные колонны — каждый из них не смогло бы обхватить и двое мужчин, — они были совершенно гладкие, без всяких ветвей, и только на самой их макушке росли шапкой пышные букеты больших листьев. Кроме того, эти деревья были такие высокие, как… как мачты, на вершинах которых выросли широченнейшие кусты. Я нетерпеливо приставал к Жаку с вопросами и сейчас спросил его, — что это за необыкновенное дерево? Французу все тут было не ново, и он ничему не удивлялся. «Пальмы».. — ответил он мне сухо. Пальмы…

Потом, когда мы сошли на мол и нас повели к городу, меня удивила белоснежная чистота домов, с их гладкими прямоугольными стенами, сложенными из каменных плит и квадров[28], с узкими окнами, снабженными черными узорчатыми решетками, лестницами и крытыми террасами — такими же, какие я мельком заметил, проезжая по Испании. На улицах было полно людей; все белые носили испанские национальные костюмы и, как правило, были без оружия или имели при себе только простые шпаги; они походили на купцов и лавочников. Это мне подтвердил и Жак. Санто Доминго, — сказал он, — сплошной огромный рынок. Здесь сосредоточена торговля туземными товарами — кофе, какао, бананами и другими, совершенно неизвестными мне фруктами. Тут же продавали звериные шкуры и многочисленные экзотические изделия индейцев. Все эти товары грузились на корабли и отправлялись далеко за океан.

Я до сих пор помню, сколько стояло тогда в гавани кораблей, — ведь она была довольно большой и удобной для стоянки. Но корабли не интересовали меня, — я уже достаточно насмотрелся на них.

Среди белых сновало множество темнокожих — чернокожие негры, люди всех оттенков коричневого цвета и даже бронзового. Здесь, объяснял нам Жак, смешивается несколько племен — остатки исконных жителей-индейцев, теперь уже почти уничтоженных испанцами, негры и европейцы. От их браков появились метисы, а от браков метисов с метисами — потомки всех оттенков светлых и темных цветов. Однако я заметил поразительное различие в одежде этих людей: белые, все без исключения, были богато одеты, а индейцы, негры и метисы ходили в лохмотьях или полуголые.

Потом мы проходили по большой базарной площади, которая напомнила мне наш луг во время сенокоса. Целые горы тюков с какими-то сушеными листьями, пирамиды мешков, вороха шкур выше человеческого роста, груды арбузов, ананасов, банановых гроздей, — вся площадь была завалена товарами и заполнена людьми. Одни из них что-то приносили сюда и складывали, другие — уносили, третьи — торговались и ссорились.

Казалось, какая-то чудовищная сила сжимала весь остров в своих когтях и его богатство стекалось сюда, на базарную площадь. Оно не стало еще золотом, отчеканенным в монете, но, пройдя через руки торговца, превращалось в настоящее золото. Этой силой, сдавливавшей остров и выжимавшей из него все соки, по-видимому, были нарядные испанцы, которые гордо шествовали по улицам к пристани и не обращали никакого внимания на тех, кому было не до прогулок. На одном углу я заметил индейца, молодого и красивого, как бог. Его упругое, мускулистое тело было полно сил; он походил на оленя или на какое-нибудь подобное ему дитя природы, с которым у человека связывается представление о быстроте, просторе, свободе и радости.

Индеец стоял, опустив глаза в землю, и… просил милостыню. До прихода испанцев он и его братья были хозяевами острова! Теперь Эспаньола принадлежит католику — его величеству королю испанскому, который сидит в своем мрачном дворце, где-то далеко-далеко за океаном. Хотя он ни разу не побывал на этой земле, однако его казна пухнет и тучнеет за счет этой страны, ему нужны деньги на ведение кровопролитных сухопутных и морских войн во имя увеличения славы испанской короны.

В ту минуту, когда я глядел на нищего индейца, мною овладела страшная ненависть к испанцам. Тогда я, разумеется, еще не знал, что скоро возненавижу и других европейцев; действительно, в недалеком будущем я понял, что французы, голландцы, англичане заслуживают не меньшей ненависти. Я еще не сознавал, что всем им присуща одна общая черта, связанная не с их национальностью, а с хищнической ненасытностью «цивилизованных» и «развитых» европейских правителей, которые жадно набрасываются на недавно открытые ими земли, как на свою законную добычу.

Возле самой базарной площади возвышался великолепный собор; подобного я никогда не видел у себя на родине. У него была одна мощная башня, увенчанная не стройным шпилем, как на наших костелах, а каким-то куполом. Храм от земли до самого верха был украшен множеством фризов, арочек, башенок, розеток, фигурок и узоров, — на нем не оставалось ни кусочка ровной поверхности. Столь же аляповато была загромождена вся поверхность нефа и его трехгранный фронтон. Это было поистине несуразное и, я бы сказал, вычурно-роскошное и крикливо надменное сооружение. Оно не понравилось мне.

Однако наша прогулка по городу продолжалась недолго.

Теперь стражники повели нас одной из соседних улиц, и там мы, миновав узкие ворота, прошли на небольшой дворик, который, подобно базарной площади, был завален огромными грудами пакетов. От, них исходил какой-то резкий, неприятный запах. Жак сразу же определил, что это табак, подготовленный к отправке. Тут нас, и оставили. Мы снова услыхали, как за нами щелкнул замок. Этот звук приелся мне уже до чертиков.

Еще неприятнее было то, что сегодня никто не позаботился накормить нас — ни утром на корабле, ни здесь, когда солнце уже поднялось почти прямо над головой. У Жака были свои соображения на счет того, почему о нас перестали беспокоиться, но он только ворчал что-то себе под нос, да придирался к нам.

Единственное, что нам удалось сделать, — это спрятаться от солнца под навес, где лежали противно пахнувшие пакеты.

— Вы лучше привыкали бы к такому запаху, — ворчал француз, — это вам пригодится.

Мы знали: Жак сердится не на нас, хотя он и не выдал нам истинной причины своего раздражения. Мы только позже поняли ее. Жаку не хотелось запугивать и огорчать своих товарищей.

О нас вспомнили лишь под вечер. Мы удостоились посещения самого нашего «спасителя» — пузатого владельца корабля. Мы еле узнали его. Костюм хозяина представлял удивительную смесь: на нем были грубые сапоги, белые холщовые шаровары, простая матросская куртка и широкополая соломенная шляпа на голове.

Он даже не заговорил с нами и только подал знак своим шестерым спутникам, слугам-туземцам, одетым в лохмотья, из-под которых торчали ножи и пистолеты, — окружить нас и вести следом за ним.

Все это выглядело довольно таинственно и не внушало нам никакого доверия.

Мы быстро прошли по улочкам и остановились у небольших ворот крепостной стены; хозяин показал часовым какую-то бумагу, и они пропустили нас.

Вслед за этим нас поглотила темная, густая чаща деревьев, между ними мы и пошли по узкой тропинке, очевидно протоптанной лишь ногой человека.

Первому, шедшему во главе нашей группы, дали в руки факел; все остальные шли вплотную друг за другом, не спуская глаз с того, кто шагал впереди. Но потеряться или сбиться с пути все равно было невозможно, — при малейшем отклонении в, сторону человек наткнулся бы на неприступную стену деревьев, низких ветвей, кустарников и высоких трав. В темноте все время раздавался шум — странный, резкий и унылый клекот птиц, беспрестанное шуршание в листве от каких-то вспугнутых нами крупных животных. Поскольку я впервые проходил по этой чаще и не мог представить себе, как выглядят ее обитатели, издававшие незнакомые мне звуки, то меня страшно угнетало все это. Казалось, мы были целиком отданы на произвол хищникам, которые подавали друг другу сигналы, желая сговориться и одновременно наброситься на нас. Наши проводники шли совершенно спокойно и нисколько не тревожились.

В чаще, как и на берегу, воздух был свежий, теплый, и нам дышалось бы хорошо, если бы не мешал избыток влажности. Пройдя совсем немного, я почувствовал уже усталость; мое сердце учащенно билось. К тому же наша тропинка, постепенно поднимавшаяся в гору, вела нас словно по каким-то огромным ступенькам — после каждой небольшой равнины нас ожидал новый подъем. Досаждали нам и насекомые, пищавшие, как наши комары, только гораздо сильнее. Мне приходилось постоянно отмахиваться руками, пока на меня не обратил внимания один из стражников, который подал мне ветку и показал, как я должен пользоваться ею.

Скоро я даже испугался, когда мы неожиданно очутились в сплошном потоке каких-то фонариков, кружившихся в воздухе. Насекомые походили на наших светлячков, но их свечение было более ярким. Позже мы еще не раз встречались с тучами светящихся насекомых.

Я пропотел уже до костей, а наш путь все еще продолжался.

Прошло немало времени, прежде чем хозяин приказал нам остановиться. На привале проводники сунули нам в руки деревянные кувшины с узкими горлышками и подали знак, что мы можем пить.

Заставлять нас пить было не надо. Я отпил какой-то совершенно незнакомый на вкус напиток, который вначале мне даже не понравился. Поскольку меня мучила жажда, то я заставил себя пить и после нескольких новых глотков немного свыкся с ним. Я заметил, что этот напиток довольно быстро опьянил нас. Особенно скоро ударил в голову он нам, — ведь мы выпили его на голодный желудок. Француз объяснил мне, что это пальмовое вино. Позже мы и сами не раз «делали» его.

Однако отдыхать нам пришлось недолго, и скоро нас снова погнали вперед. У меня утратилось всякое представление о времени, — одурманенный удушливым воздухом и выпитым вином, я шагал, словно заведенный.

Мне даже не сразу бросилось в глаза, что уже забрезжил рассвет, поредел и потом как-то разом пропал лес. Перед нами открылась степная равнина; над ней возвышались отдельные, похожие на одинокие мачты, деревья. Да и воздух здесь был немного посуше, так что дышалось легче. Прекратились крики птиц и отвратительный писк комаров; лишь среди травы, в темноте и под покровом листьев, еще слышалось, как шуршали и вспархивали ни на минуту не засыпавшие и не видимые нами существа.

Удивительно, что за всю нашу дорогу никто из нас не проронил ни слова. По-видимому, все были ошеломлены необычным ночным путешествием или очарованы таинственным и непостижимым краем и не знали, о чем, собственно, спросить.

Неожиданно наш отряд остановился. Человек, шедший впереди, стал размахивать факелом над головой, и мы заметили, что на большом расстоянии отсюда ему отвечает такими же движениями крохотный огонек.

Наша стража уселась на землю, и мы охотно последовали ее примеру. Мы сидели и наблюдали, как отдаленный огонек постепенно приближался к нам.

Спустя долгое время, которое прошло в ожидании, я понял, как, по-видимому, далеко был от нас этот огонек и какой здесь на редкость чистый и прозрачный воздух.

Наконец свет приблизился настолько, что мы узнали в нем факел, а скоро смогли разглядеть и самого факельщика. Это был высокий, статный негр. Когда он остановился, следом за ним из ночного мрака выступили другие люди — белый и два вооруженных метиса. Белый был маленький, тощий, с жидкими седоватыми усиками и злыми колючими глазами, которые светились на его худощавом, обтянутом кожей лице.

Наш хозяин вышел ему навстречу, поздоровался с ним, взял его под руку и подвел к нам; мы вчетвером сидели на траве. Энергичными пинками проводники дали понять каждому из нас, что нам следует подняться. Тут наш хозяин вместе с прибывшим незнакомцем начали вытягивать нас по очереди на свет. Тощий малорослый мужчина измерял нас взглядом, ощупывал мускулы, поворачивал во все стороны, сильно ударял по грудной клетке и по спине и заглядывал нам в зубы. Короче, нас осматривали, как лошадей на конском торгу. Только теперь мне стало ясно, почему на корабле так заботливо ухаживали за нами и откармливали нас. Во время нашего осмотра оба дельца объяснялись на странном языке — удивительной смеси испанского с французским. Мне, по крайней мере, казалось, что этот язык был французский, — я заметил, как Жак при первых же словах незнакомца насторожился и стал внимательно прислушиваться к разговору. Мне же удалось понять только то, что можно было уловить по интонациям и жестам.

Наш хозяин, очевидно, расхваливал нас, а незнакомец охаивал. Только мы с негром прошли осмотр довольно быстро. Зато из-за Жака, который вскрикнул от боли, когда незнакомец стал грубо ощупывать ему руки, дело дошло до явного спора. При виде же невысокого и хрупкого Криштуфека незнакомец сразу отворотил нос.

Наконец они ударили по рукам, и незнакомец стал расплачиваться с хозяином фрегата. Стало быть, мы проданы.

Так вот каким образом заставил нас хозяин корабля заплатить ему за наше спасение и перевозку через океан, о которой мы его вовсе не просили.

Наш — теперь следует сказать бывший — хозяин сунул деньги в бумажник, небрежно попрощался с нашим новым хозяином и, даже не удостоив нас взглядом, отправился со своей свитой в обратный путь. Теперь он уже потерял И нам всякий интерес; впрочем, это проявилось еще раньше, в последний день, когда он ни разу не покормил нас. О том, что наше плавание закончится подобным образом, догадывался, по-видимому, один только Жак, и потому он был таким раздражительным.

Тут к нам подошел наш новый повелитель и коротко сказал, резко отчеканивая слова и жестикулируя:

— Travailler — tobacco — trois ans, comprenez?[29]

Мы поняли. Жак не без долгих размышлений сделал шаг вперед и сказал:

— Я француз.

Новый хозяин сверкнул на него глазами:

— Ага, соотечественник!

В следующее мгновение хозяин размахнулся и, хотя был маленький, ударил Жака по лицу так сильно, что бедняга, не ожидавший этого, свалился на землю. А пока на него изливался поток проклятий и ругани нового хозяина, метисы направили на нас свои пистоли и начали кричать:

— Allez! Allez![30]

Так, с самого начала, нам преподали урок, показав, что здесь никто не собирается цацкаться с нами и что мы попали, видимо, в еще более суровую школу, чем та, которую нам пришлось уже пройти. Через минуту я осмелился спросить Жака, за что ударил его хозяин, — ведь он не сказал ему ничего такого, что могло бы разозлить его. Наоборот, Жак представился ему, как француз французу.

— Вот это-то очень убедительно и объяснил мне подлый негодяй, когда я поднимался, — в бешенстве ответил Жак, пересыпая свою речь отборными ругательствами. — «Пойми, — орал этот сукин сын, — мне нет никакого дела до того, что ты — мой соотечественник. Ты и не помышляй о том, что я предоставлю тебе какие-нибудь поблажки. Здесь мы не французы, а господин и раб!»

Стало уже светать, когда мы добрались до какой-то равнины, на которой стояло несколько больших бревенчатых построек. В полумраке нам не удалось рассмотреть их как следует. Нас снова завели в сарай и — об этом мне не стоило бы даже упоминать — заперли на замок.

Единственным, что нам сунули туда потом, были кувшин с водой и несколько лепешек. Лепешки оказались невкусными и горькими, однако мы немедленно съели их.

Теперь Жак, даже не дожидаясь наших вопросов, заговорил сам. Он объяснил нам, в какую историю мы влипли.

— Я, как шулер по меченым картам, вижу, что наши дела гораздо хуже, нежели они могут показаться. Поскольку вам ничего не известно об этом, то мне придется начать объяснение от прабабушки.

Так вот, одной половиной этого, богом проклятого, острова владеют испанцы, а другой — французы. Испанцам принадлежат порт, город и вся территория, которую могут удержать пушки, мушкеты и солдаты их гарнизонов. Здесь, наверху, и по всему малодоступному северному побережью поселились французы. Они налезли сюда, как вши в испанскую шубу; у испанцев же не хватает сил, чтобы их выбить отсюда. В то время, как здешний испанский наместник и его солдаты убивают французов, когда им удается поймать кого-нибудь из них, — господа испанские купцы тайно торгуют с ними. Они покупают у них табак и продают им рабов. Поэтому наш милосердный спаситель доставил нас сюда ночью и такой дорогой, на которой можно легко сломать себе шею. Теперь мы будем три года отбывать каторгу у француза-живодера; права на нас в течение этого срока признает и подтвердит всякий губернатор, и тут уж не поможет ничто, даже если мы обратимся за поддержкой к самому дьяволу. Разумеется, у нас нет подобной возможности. Но на острове повсеместно уже действует такой закон, по которому белого нельзя держать в неволе у одного господина дольше трех лет. Если вы воображаете, что этот срок не так уж страшен и, отработав его, вам удастся освободиться от кабалы, то вы жестоко заблуждаетесь. Не думайте, что все это так просто. Против подобного случая господа придумали очень хороший способ. Но нет, я не хочу накаркать вам что-нибудь, как ворона. Вы сами узнаете, в чем тут загвоздка. Вам лучше думать, что все это вы вытерпите и выдержите. Для вас самое главное — не падать духом, не позволить сломить себя и замучить до смерти. Иначе вы только сыграли бы на руку господам-плантаторам. Насколько позволят мне силы, я помогу вам в этом. Хотя мне самому не приходилось работать на плантации, однако я разбираюсь в этом немножечко лучше, чем вы. Запомните: будет постоянный бой между нами и тем усатым негодяем. Ведь ему захочется использовать всю нашу силу, выжать ее из нас, как сок из лимона. Ну, а мы? Разумеется, нам не следует доставлять ему такое удовольствие — подыхать ради его обогащения. Да я и сам не смог бы спокойно умереть, если бы не отплатил своему соотечественнику за его сегодняшнее приветствие. А теперь вам пора на боковую, — ведь сюда скоро припрутся надсмотрщики и погонят нас работать.

Итак, мы стали рабами хозяина табачной плантации. Пожалуй, кому-нибудь из вас покажется, что все наши злоключения на море закончились уж не так-то плохо. Однако пусть он не думает, что нас послали в поле копать грядочки да сажать табак. Какое там!

Нам пришлось начинать с самого начала. Каждому из нас дали топор, мотыгу, мачету, котелок, маленький мешок с фасолью, какие-то клубни для посадки и кучу добрых наставлений, которые заканчивались самыми дикими угрозами. Хозяин нагрузил нас, точно вьючных животных, и направил с двумя метисами, сопровождавшими нас ночью, прямо… в лес!

Хотя этот лес не походил на тот, которым мы проходили вчера, но, чем меньше встречалось тут деревьев, тем больше оказывалось кустарников, терновника, боярышника, лиан и высоких жестких трав, — короче, он представлял собой сплошное переплетение всевозможной поросли. Каждую пядь дороги нам приходилось вырубать мачетами; Почти целый день метисы вели нас по такой дьявольской дороге. Потом один из них указал нам рукой перед собой и буркнул:

— Здесь.

— Что здесь? — спросил Жак.

— Сделать поле — табак, — ответил метис, удивленный совершенно излишним, по, его мнению, вопросом.

Мы сначала не могли представить себе, каким образом можно «сделать поле» из этой адски густой чащи. Но скоро мы вообще перестали удивляться чему бы то ни было.

Метисы пробыли с нами около двух недель и помогли нам освоиться с новой работой. Делали они это, разумеется, крайне неохотно, поскольку сами были «плантаторскими надсмотрщиками» и давно уже не работали. Хозяин держал их в качестве собак, стерегущих его рабов, и умышленно воспитывал в них презрение к «белым рабам». Перед своим уходом метисы сказали нам, что на западе, в двух — трех часах ходьбы отсюда, работает еще несколько хозяйских групп и, если нам будет что-нибудь непонятно, мы должны обратиться к ним. Впрочем, стоит нам как следует приналечь на работу, и мы соединимся с ними — такова, в сущности, задача всех рабов, посланных сюда. Здесь появится новая большая плантация, которая будет надежно защищена и скрыта густыми зарослями от пронырливых глаз неприятеля.

Смотреть на эту чащу перепутавщихся лиан, стволов, ветвей, трав и думать при этом о работе, рассчитанной на годы, — это настоящая мука, которая может привести в отчаяние даже самого закаленного человека. Ну, а выдержать это в течение трех лет? Подобного я вообще не мог представить себе. Вскоре мы действительно убедились, что здесь нас ожидают гораздо более суровые злоключения, чем во время битв и плавания на галере. Эти изнурительные будничные, повседневные испытания в борьбе с джунглями, почвой и климатом превратились в битву за жизнь, хотя внешне они отнюдь не представляли собой ничего ужасного, но были еще более мучительными для наших мускулов, легких и сердец, постоянно подвергавшихся тысячам разных опасностей.

Однако я понимаю, что все мои описания выглядят гораздо скучнее и бледнее, чем наши действительные страдания. Я боюсь, что читатель скорее заинтересовался бы изображением героической смерти солдата на поле боя, и у него вряд ли хватило бы терпения следить за нашим медленным умиранием, растянувшимся на целые Месяцы, когда мы, собственно говоря, ежедневно, каждую минуту незаметно угасали в единоборстве с природой, постепенно выжимавшей из нас последние силы.

Вот почему я хочу только вкратце рассказать о том, с чем мы столкнулись теперь и что пришлось нам преодолеть.

Метисы определили зарубками на деревьях большой квадрат, который предстояло превратить в поле. Прежде всего мы построили себе хижину. Но какую там хижину!.. Это был простой шалаш из ветвей и хвороста, покрытый пальмовыми листьями; их милостиво срезал и сбросил нам один из метисов, с ловкостью обезьяны взобравшийся на дерево.

Потом мы начали вырубать подряд всю низкую поросль. Это была настоящая каторга, во время которой наши руки оказались расцарапанными в кровь до самых плеч. Вырубленный кустарник и срезанную траву мы стаскивали в маленькие кучки, чтобы они хорошенько просохли. Затем нам пришлось приняться за выкорчевывание всех деревьев. Мы были настолько неопытны в этом деле, что каждый дровосек, глядя на нас, лопнул бы от смеха. Мы же только проклинали хозяина да порой чуть не выли от злости и усталости.

Обрубив ветки с поваленных деревьев, мы начали сжигать их вместе с кучами высушенного хвороста и травы. Бревна оставлялись нами там, где они лежали, — ни одно из них нам не удалось бы сдвинуть с места даже вчетвером. К счастью, их было не так уж много.

Когда мы уже поизмотались на этой работе, как собаки, нас ожидал с виду более легкий труд — копать мотыгами очищенную от зарослей землю. Но лучше не описывать, какая это была мука — ведь никто, кому знакомы только почвы наших пашен и лугов, не поверил бы мне. Когда осталась позади и эта работа, мы посадили фасоль и те клубни, которые принесли с собой. Потом я узнал, что это был батат. Таким образом были заложены основы для огорода и съестных припасов.

Только теперь нам предстояло начать главную работу — вырубать лес и расчищать поле для посадки табака. Само собой, оно должно было быть в несколько раз больше нашего огорода. Нам не оставалось ничего другого, как приняться и за это дело.

Я написал здесь несколько строчек, но следует иметь в виду: постоянно влажный и душный воздух, расслабляющий человека; невыносимое переутомление, боль в мускулах и суставах, очень медленно привыкавших к такому сверхчеловеческому напряжению; непривычная растительная пища, которой нам приходилось дополнять свой скудный обед и которую стоило немалых трудов разыскать; насекомые, беспрестанно досаждавшие нам: по утрам и вечерам москиты, маленькие красные комары, а днем и ночью — крошечная мошкара. Все это жалило, высасывало кровь, воспаляло кожу и изнуряло человека желтой лихорадкой, распространяемой москитами.

Человек привыкает ко многому, но труднее всего переносит подобные неустранимые, изо дня в день повторяющиеся муки и лишения.

Кроме того, многое тут нам было еще не известно. Однажды нас смертельно перепугала большая змея, которую мы приняли за ядовитую, так как не знали единственного счастливого преимущества этого острова — на нем не водилось ни ядовитых змей, ни скорпионов, ни ядовитых пауков. Зато здесь были другие пауки, величиной с яйцо, отвратительно мохнатые, с рачьими клешнями и страшными челюстями, — они целыми стаями прогуливались по крыше нашего шалаша.

Но еще больший страх нагоняли на нас те существа, которых мы не видели и о приближении которых могли лишь догадываться, когда по ночам лес и кустарник оживали от шороха прячущихся неподалеку тварей. Только позднее, после встречи с бывалыми людьми, мы избавились от ночных страхов, — на этой земле не оказалось ни ядовитых насекомых, ни более крупных хищников. Единственным опасным животным там был человек…

Надсмотрщики, частенько забегавшие к нам посмотреть на нашу работу, когда бывали в хорошем настроении, давали советы, как нам улучшить свое питание. Постепенно я научился есть бананы, маленькие, страшно кислые лимоны, странные белые или черные плоды, похожие на сливу и растущие на деревьях, ветви которых опускались до самой земли, или же арбузоподобные плоды высоченных деревьев, — испанского названия их мне уже не вспомнить до самой смерти. Понравились мне батат, сочный и сладковатый, маниока и другие овощи. Жак научил нас варить различные плоды и по-разному приготовлять их, так что голода мы никогда не испытывали, хотя нам явно не хватало муки, мяса и жира. Все овощи и фрукты не могли заменить их, и мы чувствовали, что никак не можем привыкнуть к работе и все больше и больше слабеем.

За несколько недель мы продвинулись уже так далеко, что могли приступить к посадке табака. Перед этим мы густо посеяли его на грядках, которые прикрыли пальмовыми листьями, чтобы солнце не пожгло его маленькие ростки. Когда рассада была уже готова, мы высадили ее в поле — каждый росток на расстоянии трех ступеней друг от друга.

Потом началась непрерывная морока. Если не было дождя, табак нужно было поливать и постоянно окучивать. Когда же табак поднялся на полторы ступени, нам пришлось оборвать все макушки, чтобы он перестал расти вверх, а пошел в листья.

Но однажды на нашу плантацию обрушилось настоящее бедствие. Оно нагрянуло в виде огромных зеленых гусениц, толщиной с палец. Нам пришлось выдержать такую гнусную битву, какой я еще никогда не испытал. Даже сейчас у меня выворачивается желудок, когда я вспоминаю, как мы снимали гусениц с листьев, топтали их ногами, давили пальцами и камнями… брр! И все-таки нам не удалось справиться с их нашествием.

К счастью — и к несчастью, — к нам забрел как раз в этот момент один из надсмотрщиков, который заметил это опустошение и, не сказав ни слова, мигом помчался прочь. Еще до наступления ночи сюда прискакало на конях до десятка надсмотрщиков, которые начали с того, что немилосердно выпороли нас, — почему, мол, мы сразу же не обратились к ним за помощью. На следующий день — в то время как мы, избитые плетьми, лежали на животе и не могли пошевелиться, так горели раны на наших спинах, — они привели сюда, не знаю из какого ада, около пятидесяти рабов и заставили их спасать то, что еще осталось.

Когда табак подрос, нам приказали сделать плетеные сушилки с крышами из пальмовых листьев. Это была также дьявольская работа. Собственно, сушилки — это навесы длиной в пятьдесят футов и почти такой же ширины. Мы укрепили там от земли до самой крыши ряды жердей, а затем стали накладывать на них листья табака, срезанные со стеблей; листья срезаются четыре раза в год, и на старом стебле всегда вырастают новые.

В это время к нам прибыли другие работники. Это были специально обученные рабы, которые брали высушенные листья один за другим, отдирали от них черешки и жилки и свертывали их в трубки. Трубки потом связывались в пачки и были готовы уже к отправке.

Только тогда, когда мы собрали первый урожай, нам выдали первое жалованье. Это было все-таки великодушно со стороны нашего хозяина, не правда ли? Ведь он уже заплатил нам за три года вперед, рассчитавшись за нас с хозяином фрегата.

Однако такое великодушие имело свою причину. Ведь наше жалованье — маленькая пачка табачных свертков; сначала мы даже не знали, что с ними делать, но, оказывается, мир не так-то уж плохо устроен. Когда наступила «табачная страда», на нашем поле неожиданно, словно из земли, появился какой-то парень. Он весь оброс и выглядел настоящим разбойником. Хотя парень был одет в лохмотья и недубленые шкуры, однако он имел невероятно длинное, мощное ружье. Через плечо у него висели нанизанные на тонкой бечевке ломтики сушеного копченого мяса. Не говоря ни слова, он влез в нашу лачугу, снял с плеча четыре веревочки с копчеными ломтиками мяса и, забрав наши пачки, исчез вместе с ними, точно заросли поглотили его.

Один из метисов, свертывавших табачные листья, объяснил Жаку на смешанном испано-французском языке, что нам не следует опасаться, так как парень не обидел и не обманул нас. Охотники в эту пору обходят все плантации и выменивают у рабов табак на мясо.

Так вот в чем дело. Наш хозяин выделил нам жалкую долю из первого урожая на приобретение мясной добавки к нашим скудным харчам, — он опасался, что без такого жалованья мы подохнем у него с голоду в первый же год, а ему нужно продержать нас на своей каторге еще два года.

Хотя мы и приобрели драгоценные мясные ломтики, жесткие, как подметки, однако наше питание улучшилось не скоро, поскольку прошло немало времени пока Мы научились разваривать их до съедобного состояния. Жак и Селим, переносившие эту жизнь лучше нас, исхудали настолько, что от них остались только кожа да кости. Я походил на настоящее привидение. Но хуже всех чувствовал себя Криштуфек. Москиты наградили парня лихорадкой, которая нередко сваливала его с ног и вызывала сильный жар и бред. Не окажись тут, среди «крутильщиков», одного индейца, варившего из коры какого-то лекарственного дерева напиток для Криштуфека — после принятия его ему всегда становилось легче, — парень, конечно, уже давно протянул бы ноги.

Иногда, когда ему бывало особенно плохо, я на минутку присаживался возле него, клал ему на лоб мокрые тряпки и всячески утешал его. Тогда же я начал упрекать себя в том, что Криштуфек попал сюда, собственно, из-за меня. Ведь он хотел спасти меня из оснабрюкской тюрьмы, но Тайфл накрыл его на этом и с тех пор ему, бедняге, приходится разделять мою участь. Но Криштуфек отговаривал меня от этих мыслей, уверяя, что поступить иначе он, мол, не мог и сделал это охотно, по своей воле. Не случись с ним этой беды из-за меня, он мог попасть в какую-нибудь другую.

— Мне, — говорил он, — не следует принимать все это так близко к сердцу. Ведь человек должен когда-то умереть, и ему незачем скорбеть о потерянном и страшиться самой смерти после того, как он уже лишился всего, что для него было особенно дорогим. — Как видно, Криштуфек все еще не мог забыть о прошлом.

Вот когда пригодилось бы мне красноречие Пятиокого. Я помню, как он сумел вернуть к жизни Криштуфека в самые тяжелые для него минуты. Но у меня не было тогда столько житейской мудрости, сколько было ее у старика мушкетера; мои глаза печально поглядывали на лихорадочное лицо Криштуфека и наполнялись слезами. А слезы, разумеется, никому не помогали. Тогда сам Криштуфек начинал утешать меня.

Самой надежной опорой для нас мог и должен был быть Жак, хотя он оказался немного погрубее нашего старого добряка Пятиокого. Француз был очень вспыльчив и довольно легко впадал в дурное расположение духа. Но он обладал большим опытом и был лишен всякой изнеженности, которая особенно присуща цветущей молодости. При всем этом у Жака было безусловно доброе сердце, и даже его грубоватость нередко помогала нам. Правда, у Жака появилась какая-то слабость, тоска и черт знает что еще. Проявлялось это у него, разумеется, иным образом: он приохотился «делать» вино!

Добывать его было несложно. Требовалось только разыскать подходящий сорт пальмы. У нее был совершенно необычный вид: ее высота достигала не более сорока футов, нижняя половина дерева была совсем тонкой, а почти у самой макушки расширялась так, что походила на бочонок. Если пальму подсечь — это очень легко делается в тонкой нижней части ствола — и пробуравить отверстие в утолщенной части, то из него можно выдавить руками и ногами пальмовый сок прямо в подставленную посудину. Хотя этот сок менее вкусен, чем наше настоящее вино, однако он оказывает на человека такое же действие. Жак интересовался не столько вкусом, сколько той минутой опьянения, во время которой он либо забывал о том, как далеко находится он от родины, либо, наоборот, в его фантастических мечтах далекая Франция приближалась к нему. Разумеется, это не прибавляло Жаку бодрости духа.

Итак, самой прочной нашей опорой оказался Селим, лучше всех нас переносивший здешний губительный климат. Но и тут не все обстояло благополучно, — мы с трудом могли договариваться с ним, особенно тогда, когда не было рядом Жака. Селим тоже частенько сидел у Криштуфека, дружески улыбался ему, скаля свои прекрасные белые зубы, и иногда пел. Было трогательно видеть, как этот сын далекой Африки, давно оторванный от своей родной земли и пересаженный на чужую почву, еще не забыл песен и языка своей родины и старался выразить ими свои самые лучшие чувства. Его пение было непривычным для нас — нежным и жалобным. В то же время в нем слышалась какая-то страшная и дикая сила. Правда, мне не довелось побывать в Африке, но когда я слушал песни Селима, то передо мною открывался удивительно прекрасный мир. Край палящего солнца и густых теней, диковинной растительности и рычания хищных зверей. Здесь жизнь борется со смертью, торжествует, ширится и проникает во все поры; но, очевидно, я представляю себе этот край слишком туманно.

Это произошло во время затянувшейся засухи, когда небо уже несколько дней было иссиня раскаленным и совершенно безоблачным. Уже одна такая погода очень сильно раздражала человека, и мы обходили Жака, как пороховую бочку, готовую каждую минуту взорваться.

В один из таких дней к сушилкам подъехали телеги, запряженные волами, забрать последние пакеты табака, — жара быстро высушила его. С этими телегами к нам прибыл сам плантатор, тот мерзкий скелет с усиками. Сначала он подгонял людей — все у него работали медленно, — орал, и горе было тому, до кого доставал его хлыст. Но скоро хозяин развалился в тени нашей хижины и захрапел.

Телеги тем временем нагрузили и отправили. Мы не осмелились нарушить его сон, и он остался у нас. Опасаясь разбудить хозяина невзначай, мы старались работать подальше от него. Жак теперь поминутно предлагал нам самые различные способы убийства спящего плантатора — чего тот вполне заслуживал, — и не скрывал того, что такое наказание доставило бы ему, Жаку, особое удовольствие. Мы заранее злорадствовали при мысли о том, как набросятся на спящего хозяина летающие насекомые, которые особенно свирепствуют вечером, а до него было уже недалеко.

Действительно, москиты подняли плантатора на ноги. Проснувшись, он стал страшно ругаться и звать нас к себе. Мы догадались, — плантатор отсыпался у нас после какой-то новой попойки и еще не совсем протрезвился. От этого наш хозяин сделался еще более бешеным. Он ругал нас за то, что мы не разбудили его, и нам пришлось то и дело отскакивать от ударов его плетки.

Все это могло бы еще хорошо кончиться, если бы нам удалось посадить хозяина на коня. Но когда мы, не обращая внимания на его плетку и ругань, посадили его верхом, он неожиданно повалился. Не подхвати я хозяина на руки, он мог бы крепко расшибиться.

Зато хозяин, само собой, сорвал всю свою злость на мне. Он стал бешено избивать меня, но тут чаша моего терпения переполнилась, — я вырвал у него плетку, сломал ее и бросил ему под ноги. Негодуя против такой вопиющей несправедливости, я замер перед ним, как статуя гнева, решив уже не отступать ни на шаг. Мои глаза начал застилать какой-то кровавый туман.

Хозяин, удивленный таким дерзким протестом со стороны своего раба, тупо уставился на меня. Но в следующее мгновение он изогнулся, как кошка, и, прежде чем я успел опомниться, его нож блеснул прямо перед моими глазами. В последний миг я вытянул перед собой руки и задержал опасный удар, — у меня оказалась порезана только кожа на руке. Я уже не сомневался, — этот негодяй решил приколоть меня, но вдруг он покачнулся и исчез из моих глаз, словно его поглотила земля. Это Жак прыгнул на него сзади. Он прижал хозяина коленями к земле и стал угощать его оплеухами то одной рукой, то другой.

Мы быстро оттащили Жака, — ведь все это могло бы зайти далеко, — но попробуйте удержать гнев человека, если он вдруг вырвался из того, кого так долго мучили и унижали. Стряхнув нас с себя, словно мусор, Жак снова схватил плантатора, который как раз начал приходить в себя, и поволок его к ближайшему дереву. Придерживая его там, он крикнул Селиму, чтобы тот принес веревок. Когда я увидел выражение глаз негра, то сразу же заметил в них нечто мрачное и диковатое, угрожающе звучавшее в его африканских песнях. В эту минуту я не дал бы за жизнь плантатора и ломаного гроша.

Когда его привязали животом к стволу, Жак сорвал с него рубашку, отстегнул ремень от штанов и начал хлестать хозяина по голой спине. Плантатор орал от боли, а Жак лишь выкрикивал свои ругательства и проклятья, — то есть все, что накипело у него на душе: ведь он дождался, наконец, такого момента, когда мог по-настоящему рассчитаться со своим дорогим соотечественником как за его первое приветствие, так и за все мучения, испытанные здесь не только одной нашей четверкой, но и другими рабами.

Жак рассвирепел настолько, что нами овладел страх при одной мысли о том, чем может окончиться все это, и мы с Криштуфеком бросились к нему. Несмотря на его сопротивление, нам удалось оттащить Жака от его жертвы, но лишь с помощью Селима, который — как это ни странно, ведь он был диковатее Жака — протрезвился быстрее, чем наш взбесившийся француз.

Привязанный плантатор, по-видимому, лишился чувств или, может быть, струсил. Короче, он был тише воды, ниже травы.

Наконец нам все-таки удалось образумить Жака.

— Все равно, ребята, уже поздно, — хрипло пропыхтел он, совершенно обессилев и распалившись от ярости, — нам не остается ничего другого, как улепетывать отсюда. Ведь кто-нибудь вот-вот обязательно прибудет за ним, и тогда нам — каюк!

Мысль о таком последствии заставила всех поторопиться. Каждый из нас захватил по мачете и топору, повесил на себя мешочек с фасолью и перекинул через плечо скатанное одеяло. Селим взял котелок, а Жак вытащил у плантатора из-за пояса оба пистолета. Жак проверил, жив ли еще избитый хозяин. Тот дышал. Однако отвязать его Жак нам не позволил.

— Это послужит ему только на пользу, — пусть его рабы увидят, как выпороли их хозяина и как рассчитались с ним за все зло, которое он причинил своим людям. Вот так, а теперь — в дорогу!

В следующее мгновенье нас поглотили джунгли.

Вскоре мы смогли убедиться, как справедливы были наши опасения о трудности пути через заросли. Мы спешили как можно быстрее и как можно дальше отойти от плантации, — ведь не стоило сомневаться в том, что нас будут преследовать. По крайней мере тут нам немного повезло. Сравнительно скоро мы попали на небольшую открытую поляну, которую перебежали, и начали прорубать себе мачетами путь через неподатливую чащу. Еще важнее было то, что скоро хлынул такой страшный ливень, какие прежде нередко удивляли нас своим внезапным появлением, — он продолжался долго и наверняка смыл наши следы, а вместе с ними исчезла возможность разыскать нас при помощи собак.

Зато все остальное оказалось намного хуже, чем мы могли себе представить. Из промокшей земли стали подниматься такие ужасные испарения, от которых мы стали страшно задыхаться, хотя нам нужно было беречь свои силы для преодоления каждого шага пути. Не помогала нашему продвижению вперед и частая смена при прорубке: очередь наступала раньше, чем человек мог передохнуть и набрать немного свежих сил.

Когда стемнело, мы упали на землю прямо там, где остановились, и уже не задумывались над тем, что были потными и лежали на сырой, холодной земле. Мы совершенно не замечали москитов и вряд ли смогли бы защищаться от хищных зверей, если бы они тут оказались.

К Криштуфеку вернулась лихорадка, и на следующий день нам пришлось поочередно поддерживать его, — он уже не мог стоять на ногах. О еде я даже не говорю. Мы не имели сил разводить огонь и варить фасоль, которая у нас, впрочем, намокла и на другой день разбухла. Нам пришлось довольствоваться лишь тем, что удавалось сорвать кое-где какие-нибудь ягоды, за которыми не нужно было лезть далеко. Мы ели все, что попадалось нам под руку. Разумеется, этого было мало, однако нам еще чрезвычайно везло, — мы не наткнулись ни на какой ядовитый плод.

Кроме того, у нас совершенно утратилось представление о направлении своего пути. Вполне возможно, что мы повернулись, возвращаемся обратно и выйдем к нашей плантации.

Почти весь третий день мы пролежали. У каждого уже не хватало сил тащить Криштуфека дальше, все время поддерживать его. К тому же, мы надеялись, что после длительного отдыха ему станет легче. Если же не поможет и это, — придется связать ему из ветвей носилки; двое понесут его, а третий будет прорубать тропинку.

Хотя Криштуфека трепала лихорадка, однако он понимал, что мы измучились с ним и из-за него не можем продвигаться вперед. Подозвав нас всех к себе, он стал убеждать не задерживаться из-за него, поскольку, мол, уже ничто не поможет ему. Ради чего же должны понапрасну погибнуть еще три человека? Само собой, мы не согласились с ним и, заметив, что ему не стало лучше и на следующее утро, решили отдохнуть еще один день.

Теперь мы занялись сбором более питательных плодов, за которыми отправлялись поочередно, всегда по двое, — третий оставался с больным.

Но здоровье Криштуфека не улучшалось. На следующий день Жак отвел меня в сторону и сказал: «Он прав»…

Я не понял его.

— Криштуфек прав, — мрачно повторил француз. — Разве мы поможем ему, если умрем здесь вместе с ним?

Я знал, что это верно и что нам нет никакого смысла задерживаться тут. Однако мне и в голову не приходило покинуть своего, еще живого, еще находящегося в полном сознании, друга… Ведь это было бы равносильно тому, что я сам, сознательно опускаю его в могилу. Я отказался.

К моему удивлению, Жак не стал ругаться, — вероятно, он все понял. Но к полудню Жак придумал другое. Они с Селимом наносили мне кучу ягод, раздобыли где-то страшно зеленые бананы, отрубили две мясистые макушки пальм, вывороченных с корнем, и подложили их к фруктам.

— Всего этого тебе хватит на четыре-пять дней. Тот бедняга у тебя много не съест. Оставляем тебе один пистолет. Мы с Селимом пойдем вперед и, когда найдем что-нибудь получше, вернемся за вами.

Этот шаг был разумен, и возражать против него было нечего, хотя я и струхнул при мысли о том, что останусь здесь, в этой страшной глуши, один, с больным. Но я не показал и виду, и мы расстались, утешая друг друга самыми различными обнадеживающими словами, в которые, разумеется, нисколько не верили сами.

Потом я стал наблюдать за тем, как они оба начали пробиваться, все глубже и глубже и исчезли в зеленой чаще. Я был уверен, что простился с ними навсегда.

Прошел день, ночь и забрезжило следующее утро. Криштуфеку стало полегче, хотя он и испытывал страшную жажду. Парень то и дело просил меня позвать Селима, — так нравились ему песни негра. Мне приходилось объяснять бедняге, что Селим пошел вместе с Жаком разыскивать более удобный путь. Возможно, даже было лучше, когда Криштуфек не приходил в полное сознание. По крайней мере он не замечал моего отчаяния и — главное — моего опасения за его жизнь. Криштуфек прошел сквозь горнило сражений, его не одолела ни война, ни галера и только здесь, когда он был продан в рабство алчными корыстолюбцами, его силы иссякли до последней капли.

От моих мрачных размышлений меня неожиданно отвлек выстрел. Сначала я не поверил своим ушам. Но потом мое волнение так возросло, что я, не раздумывая, вытащил пистолет и выстрелил в ответ. Я действовал тогда быстрее, чем думал. Разумеется, я наверняка поступил правильно: если неподалеку от нас находился какой-нибудь стрелок, — кто бы это ни был, — он услышит мой выстрел и может…

Я напряженно ожидал, — мои нервы были, как натянутые струны, — прислушивался к звукам вокруг, ругая в душе стрекочущих кузнечиков и щебечущих птиц, которые могли заглушить более важный для меня звук. Но вскоре можно было расслышать человеческие голоса. Набрав полные легкие воздуха, я заорал так громко, как только мог. Голоса стали приближаться. Мы перекликались теперь друг с другом все чаще и чаще. Наконец, прозвучало мое имя!

Это голос Жака! Жак и Селим! Друзья возвращались за нами.

Они вынырнули из зарослей, как призраки. Вслед за ними показался мужчина с длинным ружьем, похожий на охотника, выменивавшего у нас табак.

Жак сразу же начал громко ругать меня и Криштуфека; из этого я понял, как он рад, что застал нас еще живыми.

Селим же тотчас стал мастерить из ветвей носилки для Криштуфека.

Когда мы немного опомнились, Жак рассказал нам о том, что на другой день он наткнулся на стоянку трех буканьеров[31], один из которых как раз пришел с ними. Два буканьера были голландцами, один — испанцем. Испанец тоже сбежал когда-то с плантации, голландцы же покинули свои корабли. Кормятся они теперь охотой на кабанов и диких лошадей. Живут, мол, охотники довольно хорошо и, выслушав рассказ Жака, они предложили ему взять нас к себе. Правда, охотники не смогут нам ничего платить, но будут досыта кормить нас. Нам придется ходить с буканьерами на охоту да заботиться об их собаках. Здесь уже нечего остерегаться лап плантаторов или испанских чиновников.

Я был как во сне от такого неожиданного и счастливого поворота судьбы. Еще больше я вытаращил глаза, когда увидел Криштуфека на носилках и когда, выйдя из чащи, заметил совсем удобную тропинку, прорубленную лишь в десяти шагах от того места, по которому мы пробивались с таким трудом!

Словом, это был чудесный день. Мы шли, словно по большаку, и мне казалось, что даже птицы поют у нас над головой совсем иначе, — гораздо веселее. Только теперь я увидел красивое, яркое сверкающее оперение колибри и изумительно пестрых попугаев. Мы шагали как будто прямо в рай.

Буканьер, который вел нас в свой стан, был испанцем. Он хмурился и совсем не разговаривал с нами. Позже мы узнали, что такая неразговорчивость была присуща всем этим оторванным от мира охотникам, постоянно находившимся лишь в кругу подобных себе и постепенно отвыкавшим разговаривать. Но мы скоро заметили, что у этих грубоватых и угрюмых людей добрые человеческие сердца. Они в течение всей своей жизни находились в постоянной борьбе с властями, когда-то прижимавшими их к земле, и жили теперь свободно, ни в чем ни перед кем не отчитываясь, как умели, полагаясь только на свою ловкость да отвагу. Суровые на вид, они совершенно не походили на бесчеловечных господ-чиновников, представителей власти.

Нас приветствовал лай короткошерстных псов, которые выглядели так кровожадно, что, пожалуй, без особого труда растерзали бы быка. Но их немедленно отогнал буканьер, вышедший нам навстречу из бревенчатой избы, очень прочно построенной у самой опушки леса.

Он молча кивнул головой на наше приветствие и указал на крытую пристройку, примыкавшую к избе. Мы внесли туда Криштуфека, и вслед за нами вошел третий буканьер с порядочным горшком мяса, лепешками из маниоки и кувшином вина. Даже этот не заговорил с нами, — он только проворчал что-то, по-видимому, какое-нибудь приветствие. Здесь впервые за нами не защелкнулся никакой замок! Разумеется, нам и в голову не приходило бежать от них, — так были мы счастливы, когда попали сюда.

Вечером к нам снова зашел один из голландцев. Этот подсел к Криштуфеку, осмотрел его лихорадочное лицо и проверил у него пульс. Через минуту он принес какое-то лекарство. Я заметил, как он хмурится и недовольно качает головой. Состояние Криштуфека ему явно не нравилось.

На следующее утро мы приступили к работе, и буканьеры даже не сказали, чтобы кто-нибудь из нас остался с больным. Из их поведения я понял, что находиться у него не имеет никакого смысла. Впрочем, они поставили на пол, рядом с Криштуфеком, еду и питье; мне не оставалось ничего другого, — как подчиниться их воле.

С тех пор мы каждый день ходили с ними на охоту или обрабатывали добычу — сдирали шкуру, коптили, сушили мясо, кормили собак, — словом, делали все, что требовалось.

Основным зверем, на которого ходили буканьеры, был кабан. Охота на него опасна, но она не так тяжела, — трудятся здесь главным образом собаки, обученные выслеживать животных, прячущихся в кустарнике или в болоте. Вспугнутый кабан выбегает обычно в последнюю минуту и летит всегда, как ядро из пушки, прямо вперед. Тут нужно следить только за тем, чтобы не оказаться у него на пути. Сам он никогда ни на кого не набрасывается, разве только тогда, когда плохо подстрелят его. В таком случае лучше всего спрятаться за дерево, — зверь пронесется мимо и уже не нападет на человека.

Нашей задачей было водить собак, вовремя спускать их с ремня и помогать им выгонять зверя криком и ударами палок по кустам. Иногда случалось, что буканьеры подстреливали до двадцати — тридцати кабанов в день. Но из всей добычи они выбирали только самок, поскольку они наиболее жирны. Но самым лакомым кусочком был кабан-отшельник, который, по-видимому, не занимается ничем, кроме жранья, и особенно упитан.

Когда мы возвращались домой, у всех нас бывало по горло работы. Сначала мы сдирали с животного шкуру, потом отделяли мясо от костей и разрезали его на узкие куски приблизительно в локоть длиной. Эти ломти мяса мы посыпали солью и оставляли их на свежем воздухе два — три часа. Потом куски мяса подвешивали на шесты в особой, закрытой и хорошо защищенной со всех сторон, хижине. Это, собственно говоря, была коптильня, — там разводился под мясом огонь из каких-то медленно горящих дров. Мясо коптилось до тех пор, пока не высыхало и не затвердевало. Прокопченные таким образом ломти укладывались в связки или протыкались и нанизывались на бечевки, чтобы их было удобно носить.

На фунт копченой кабанины буканьер выменивает два фунта табаку и продает его потом внизу, на пристани, или, чаще, перекупщикам, поскольку никто из буканьеров не желает попасть в руки испанцам и мало кто из них отваживается пойти в город.

Испанцы считают себя правителями и хозяевами острова; тот, кто проживает на нем без разрешения, в их глазах — грабитель и плут. Однако испанцам явно не хватает силенок для овладения всей Эспаньолой; поэтому почти половина острова находится в руках французских плантаторов, а в самых диких горных краях обосновались вольные буканьеры.

Иногда отряды испанских солдат устраивают облавы на свободных охотников, но вылазки редко заканчиваются успешно. Об одной такой облаве рассказали Жаку наши буканьеры, и мы не без пользы для себя выслушали эту историю.

Как-то раз двенадцать испанских всадников неожиданно напали в открытом поле на одного буканьера и его помощника. Солдаты сразу же развернулись и окружили их со всех сторон. Поняв, что им не избежать стычки, буканьер высыпал порох и пули в шляпу, положил ее поудобнее у своих ног и взялся за свое грозное длинное ружье. Его слуга проделал то же самое, и они стали спиной друг к другу, чтобы видеть противника с обеих сторон. Они сопротивлялись испанцам, вооруженным кавалерийскими пистолетами, бившими далеко не так метко и на гораздо меньшее расстояние, чем буканьерское ружье. Не могли причинить им зла и длинные солдатские копья. Испанцы кричали, угрожали, давали обещания, — делали все, лишь бы буканьер сдался им. Но тот слишком хорошо знал, что ожидало бы его тогда. Поэтому он встал на колени, медленно поднял ружье и сделал вид, что прицеливается. Испанцы тут же повернули коней и исчезли, словно их ветром сдуло. Словом, буканьерское дальнобойное ружье оказалось лучше всякого другого.

Наряду с охотой на кабанов мы ходили иногда на ловлю диких коней. Такая охота была связана с гораздо большим напряжением сил. Она нередко затягивалась; заметив вдали табун пасущихся коней, мы должны были обойти его, дав большой крюк, с подветренной стороны, стараясь не вспугнуть коней, а затем гнали их на укрывшихся стрелков. Из конских туш буканьеры вырезали только жир, который перетапливали и приготовляли из него масло для ламп. За горшок такого масла они получали от плантаторов до ста фунтов табаку.

Как видите, у нас была нелегкая работа; она продолжалась от зари до зари, а иногда и до глубокой ночи. Работы у нас хватало по горло, и все-таки наша жизнь не походила на прежнюю. Никто никогда не поднимал на нас руку и не отказывал нам в еде.

Буканьеры сами работали вместе с нами. Они только никогда не доверяли нам оружия и не давали денег. Мы были свободны и могли бы уйти от них, когда угодно, если бы захотели. Но нам было неизвестно, что смогли бы мы делать в другом месте, — повсюду нас подстерегали опасности. Здесь же нам по крайней мере не приходилось бояться людей.

Особенно ценили мы благоприятный поворот судьбы на первых порах. Потом нас стал одолевать cafard,[32] который рано или поздно начинает угнетать всякого человека, если он оторван от своей родины и находится на чужой земле.

Да, вы не знаете, что такое cafard! Это французское слово — я услышал его от Жака. Cafard — ужасная тоска. Сначала человек даже не знает, чего ему не хватает, он еще не думает о родине, но он становится печальным, молчаливым, вешает голову, — ничто его не радует, и он утрачивает интерес ко всему. Потом сознание человека разом проясняется, и его душа рвется домой, только домой. Теперь он не в состоянии думать ни о чем другом, кроме побега отсюда. Затем такой приступ проходит и за ним опять следует несколько спокойных недель. Но cafard постепенно захватывает человека все сильнее и сильнее.

Особенно крепко овладел он нами, — ведь мы совершенно не представляли себе, как и когда нам удастся выбраться отсюда, да и удастся ли это вообще. Когда мы подумали о том, что нам придется здесь скитаться с буканьерами до самой смерти, нами тотчас же овладел ужас и нас не могло уже утешить сознание того, насколько лучше живется нам тут по сравнению с жизнью у табачного плантатора. Впереди у нас не было ничего отрадного, даже порядочной кончины. Однако скоро эту тоску заслонили другие, более насущные, заботы и, в первую очередь, забота о Криштуфеке.

У бедняги Криштуфека дела день ото дня ухудшались. Всякий раз, вернувшись с охоты, я первым делом спешил навестить его. Мне часто приходило в голову, — как было бы хорошо, если бы Криштуфек вдруг встал на ноги и вышел бы сам мне навстречу. Ведь прежде приступы лихорадки чередовались у него с временами, когда он выглядел совершенно здоровым. Теперь же парень не вставал с постели и прямо-таки таял у нас на глазах.

Голландец уже не давал Криштуфеку лекарства. Когда я показал ему пустую посудину, он вместо того, чтобы налить туда нового лекарства, только махнул рукой и покачал головой. Я понял…

Как ни странно, Криштуфек постоянно находился теперь в сознании, однако вряд ли ему было легче от этого, — ведь в его присутствии нам приходилось сдерживать себя и внушать ему, что его вид явно улучшается, а здоровье поправляется. Криштуфек молча выслушивал нас и никогда не возражал. Но по его глазам было видно, что он и сам не хуже нас понимает свое положение. Казалось, такие уверения скорее утешали меня, чем его, — так заметно прояснилось его сознание.

Однажды вечером мне бросилась в глаза резкая перемена в состоянии больного — лихорадка исчезла, и его дыхание стало ровнее. Безумная надежда овладела мной, И Я полетел сначала к Жаку, а вместе с ним — к буканьеру-испанцу и от него втроем — к голландцу, которому я с помощью двух переводчиков передал радостную новость. К моему удивлению, голландец, наморщив лоб, быстро отбросил свою работу и поспешил со мной к Криштуфеку. Он даже не вошел в нашу пристройку. Оставшись на пороге и окинув взглядом Криштуфека, голландец сразу же повернулся назад и взял меня под руку. Когда мы снова очутились на дворе, солнце быстро угасало; голландец остановился, похлопал меня тяжелой рукой по плечу и поднял указательный палец к небу.

Даже теперь, после стольких лет, мне не хочется вспоминать о том, как в ту ночь Криштуфек скончался у меня на руках. В последние минуты он стал что-то рассказывать, но я никак не мог разобрать его слов, хотя и приложил свое ухо к самым губам умирающего. Я уловил из его шепота только одно слово: «Маркетка!» Даже в момент расставания с жизнью, когда его сердце еле-еле билось в груди, он думал только о ней, своей любимой.

Мы похоронили нашего друга под красивой молодой пальмой, нежные листья которой, вероятно, и до сих пор шумят над его могилой. Все последние заботы, связанные с похоронами, вплоть до погребения тела Криштуфека в могилу, взял на себя Селим. Он не позволил сделать это другим.

Лицо Жака словно окаменело, и в тот вечер он страшно напился. А обо мне нечего и говорить! Хотя я и не пролил ни одной слезинки, однако вместе с Криштуфеком я похоронил тогда частичку своего сердца.

Во время похорон буканьеры стояли неподалеку и, когда мы Криштуфека зарыли, они дали над могилой в честь парня мощный залп из своих ружей.

В последующие дни я не мог найти себе места и, за что бы ни брался, все валилось у меня из рук. Это послужило причиной такой беды, которая, по-видимому, оказалась самой большой в моей жизни.

Я, собственно, почти не задумывался над тем, что делаю, и в тот момент, когда сдирал шкуру с убитого днем кабана, нож нечаянно соскользнул и задел мне руку. Крови выбежало совсем немного, и я, не обратив никакого внимания на ранку, даже не промыл ее. На другой день моя рука начала ныть, но мне некогда было замечать такие мелочи. К вечеру она уже немного отекла и рана воспалилась. Я подержал руку в холодной воде, и она приятно освежила ее. Потом мне удалось заснуть. Но к утру с рукой случилось что-то уже неладное. Она опухла, и, хотя рана была у самого запястья, я не мог теперь без боли согнуть ее в локте. Не оставалось ничего другого, как обратиться к голландцу, лекарские навыки которого внушали мне большое доверие. Но по его лицу я понял, что положение с рукой куда серьезнее, чем мне казалось. Он обложил мою руку какими-то сочными листьями и велел лечь. Значит, дело было дрянь.

Итак, я занял постель, на которой еще недавно лежал Криштуфек. Само собой, она не наводила меня на веселые мысли. В полдень я почувствовал, что у меня начинается жар.

Вечером голландец примчался ко мне, точно на рысаке, и, дав мне выпить несколько глотков какого-то крепкого самогона, промыл им мою рану. Ну и жег же он ее, как адский огонь! Окунув свой нож в самогон, лекарь резко полоснул им по воспаленному месту. Мне казалось, что я сойду с ума от боли. Но, стиснув зубы, я не издал ни звука.

Благодаря этому решительному вмешательству, мне стало немного полегче. Утром руку снова задергало. Ну, что там долго рассказывать: рука у меня стала чернеть и отекла от локтя до плеча. В тот вечер возле меня собрались все буканьеры и начали что-то обсуждать с Жаком. Я заметил, как он вдруг побледнел. Когда же голландец подтолкнул его локтем, Жак решился и подошел ко мне.

— Так вот что, дружище! — хрипло начал он, стараясь не глядеть мне в глаза. — Они говорят, ты должен, если не хочешь… Видишь ли, я сам бы на твоем месте… Короче, черт побери, выбирай: либо тебе придется расстаться с рукой, либо отправиться прямо к богу в рай!

Так вот оно что!

Хотя сильный жар помутил мое сознание, однако эти слова мигом привели меня в чувство, и мне хотелось крикнуть изо всех сил: «Нет, нет, я ни за что не позволю отнять у меня руку!»

Но возражать было уже поздно. Буканьеры, хорошо понимавшие всю нелепость разговоров о подобных вещах с человеком, находящимся при смерти, сочили вполне достаточным сообщить мне о том, что ожидает меня. Охотники сразу же взялись за приготовления к операции, довольно странные, но для той глуши, в которой мы жили, по-видимому единственно возможные и правильные.

Они начали с того, что влили мне в рот невероятное количество самогона, и я мигом опьянел почти до потери сознания. Потом один из буканьеров встал на колени возле моей головы и, держа у левого виска распахнутую куртку, закрывал от моих глаз больную руку, которую другой тем временем оттянул от тела и подложил мне что-то под плечо. Затем Жак и Селим уселись каждый на одну из моих ног, на правой же руке расположился третий буканьер. Голландец скрылся за поднятой курткой.

Меня так одурманил самогон, что я даже не сознавал, где нахожусь. Но вдруг какая-то ужасная и острая боль в плече привела меня в себя. Помню одно: Жак и Селим слетели с моих ног, словно котята, — так вздрогнуло мое тело, а потом я снова потерял сознание.

Самогон, несомненно, способствовал тому, что обморок перешел у меня в длительный сон — солнце уже закатывалось, когда я проснулся. Стало быть, я проспал всю ночь и целый день. Рука у меня продолжала болеть, и я чувствовал на ней каждый палец до самого ноготка! Я с досадой посмотрел на руку и… не увидел ее! У самого плеча белел какой-то обрубок, завернутый в полотно, слегка пропитавшееся кровью.

Мне было достаточно бросить на него лишь один мимолетный взгляд, как я уже снова потерял сознание. Теперь привел меня в себя Селим, — он брызнул мне в лицо водой и приставил к моим губам чашку с самогоном.

Надо сказать, что рука у меня заживала хорошо — главным образом благодаря стараниям голландца и заботам Селима, но душа никак не могла примириться с ее потерей. «Калека! Однорукий! Калека!» — эти слова вертелись у меня в голове подобно мельничным жерновам. Пожалуй, не будь Жака, который каждый вечер ругал меня, я бы наверняка покончил с собой.

Жак, между прочим, был мастером своего дела: он мог браниться по меньшей мере целый час и никогда не повторяться. Это было, безусловно, лучше, чем если бы он жалел и утешал меня. Я не смогу повторить даже самую незначительную частичку из его ругательств. Сущность их сводилась к тому, что я — неблагодарное животное, негодяй и бог весть что еще, раз на все их заботы, хлопоты и возню с моей «лапой» я отвечаю им таким дурацким брюзжанием. Ведь они возились со мной, стараясь спасти меня вовсе не для того, чтобы я повесился у них на суку! Это я, мол, мог бы сделать раньше, — они хоть не мучались бы со мной! Ради чего тогда было бы губить понапрасну столько самогону, — ведь они могли бы выпить его сами! Какой же я после этого мужчина, если распускаю нюни из-за лишнего куска мяса, который у меня отрезали! Я просто-напросто слюнтяй, и он сам охотно пришиб бы меня.

Так продолжалось изо дня в день. Но во всех этих грубостях слышалось столько подлинного доброго желания помочь мне, поставить меня на ноги и даже столько настоящего мужского сострадания, что это действовало на меня, как целебный бальзам. Я не выдержал и расхохотался в ответ на его ругань.

До сего дня я с благодарностью вспоминаю об удивительном «заговаривании» Жаком моей болезни и мыслей о самоубийстве. Потеряв руку, я закалил свой дух и понял, что каждый должен вцепляться в жизнь подобно клещу. Когда жизнь человека висит уже на волоске ИЛИ когда он сам занес ногу над пропастью, но в последнюю минуту все-таки отдернул ее, тогда жизнь покажется ему такой удивительной и приятной, как сочный апельсин, в который вы впиваетесь зубами после длительной голодовки. Нет, она покажется вам еще милее: как прозрачный холодный ключ, который вы неожиданно найдете, когда умираете от жажды. Тут вы станете пить-пить и забудете обо всем на свете, кроме той чудесной живительной влаги, которая спасла вас от смерти. Вот такими же полными глотками вам хочется пить жизнь после того, как вы едва не расстались с ней. Теперь мне уже и в голову не приходит мысль о том, что я однорукий. Мне просто трудно представить себе, ради чего я должен покинуть этот, даже для моих старых глаз, вечно прекрасный мир.

Голландец удивлялся тому, как я быстро поправляюсь. Поднявшись на ноги, я сразу же стал испытывать себя, — какие из прежних работ остались мне еще по силам. Разумеется, я пережил тут еще не одно огорчение. Иногда меня охватывало ужасное отчаяние. Но, встретившись лицом к лицу со смертью, человек живо научится довольствоваться малым. Нашел свое новое место в жизни и я, — постепенно я научился делать одной правой рукой многое из того, на что прежде требовались обе.

Все, о чем говорил Мигуэль, сбылось. Нам даже повезло, — мы дождались лодки уже на третий день.

Человек, вышедший из челна, заметил наш условный знак и без малейшего колебания приблизился к нам. Это был француз, и Жак легко договорился с ним. Между ними сразу же начался разговор, и они не обращали на нас никакого внимания. Само собой, я не понял из него ни слова. Они долго болтали между собой, жестикулируя по обычаю французов, а Жак временами даже хохотал. Словом, между двумя встретившимися пылкими земляками завязалась оживленная беседа.

Потом незнакомец снова вернулся в свою лодку и отчалил от берега. Жак обратился к нам с сияющим лицом.

— Друзья, нас возьмут на французский корабль!

Подхватив меня и Селима под руку, Жак потащил нас в пещеру и там рассказал нам все, что удалось ему узнать от незнакомца. В ближайшие дни за нами придет лодка и отвезет нас на трехмачтовый фрегат капитана Франсуа Лолонуа. Он — один из самых прославленных пиратов во всей Вест-Индии и командующий целой флотилией. Кроме этого большого трехмачтовика, у него еще два корвета, немного поменьше размером, и изрядное число шлюпок и челнов. Эта флотилия, собственно говоря, находится в состоянии непрерывной войны с испанскими колониями и является грозой для всех испанцев — губернаторов, владельцев кораблей и купцов.

Потом Жак рассказал нам услышанную им от француза историю знаменитого пирата, жизнь которого удивительным образом подтверждала то, что говорили нам о пиратах буканьеры.

Франсуа Лолонуа родился в одном из приморских городов Франции. Еще в молодости, когда дома нечего было есть, он нанялся юнгой на корабль, продав себя добровольно, — не так, как мы, — на три года. Деньги Франсуа отдал родителям и, несмотря на свою молодость, успешно выдержал суровую службу. Корабль, на котором он служил, плавал большей частью к Караибским островам.

Отслужив свои три года, Лолонуа попал… на Эспаньолу! В свое время он так же, как и мы, укрылся у буканьеров. Но Франсуа был уже сыном моря — cafard грыз его душу, и он, не выдержав жизни на суше, отправился — Жак не знал, каким образом, — к пиратам. Вместе с ними он сражался три года и быстро отличился среди них редкой боевой удачливостью и беспощадностью. На него обратил внимание французский губернатор острова Тортуги. Тогда шла война между Францией и Испанией, и он задумал использовать его против испанцев и как можно больше насолить им. Губернатор доверил Лолонуа небольшой вооруженный корабль, и тот стал нападать на испанские торговые корабли повсюду, где только настигал их, а захваченные трофеи делил с французами. Лолонуа и его люди рисковали своей жизнью, но им приходилось отдавать губернатору три четверти из захваченной ими добычи. Разумеется, тот был весьма доволен Лолонуа и обещал ему всяческую поддержку и достойную оценку его заслуг.

Однажды Лолонуа наткнулся на два испанских военных корвета, которые потопили его корабль, и он едва спасся, высадившись с остатками своей команды на побережье Эспаньолы.

Там их уже поджидали испанские береговые стрелки, которые засыпали их пулями из своих ружей. Почти все пираты полегли на месте. Поняв, что дело проиграно, Лолонуа повалился на землю и укрылся среди убитых, предварительно вымазавшись с ног До головы кровью, которая вытекала у него из раны на плече.

Испанцы даже не потрудились закопать трупы и, довольные тем, что чисто выполнили свою работу, ушли. Ночью, когда поблизости уже никого не было, Лолонуа поднялся и, улепетнув в заросли, стал прорубать себе дорогу саблей. Он скрывался здесь несколько дней, а в это время испанцы служили в костелах Эспаньолы благодарственные мессы богу в честь того, что они убили опасного пирата.

Поскольку северное побережье острова охранялось тогда не особенно бдительно — ведь уже никому и в голову не приходило, что Лолонуа остался жив, — то он решил снова приблизиться к берегу и разыскать там какой-нибудь челн, на котором можно было бы добраться до Тортуги. Вскоре это ему удалось. Прибыв на французский остров, Лолонуа велел доложить о себе губернатору, но тот, как ни странно, почему-то не нашел времени дать ему аудиенцию.

Собственно, в то время до Тортуги уже дошло из Европы известие о том, что между Францией и Испанией заключен мир, и указание французским губернаторам и гарнизонам воздерживаться от каких бы то ни было враждебных действий по отношению к испанцам. Это произошло как раз в те дни, когда Лолонуа скрывался! В зарослях Эспаньолы.

Наконец, Лолонуа, столько сделавший для губернатора, потерял всякое терпение и, уже не обращая внимание на вечные отказы принять его, решил обнажить свою шпагу и ворваться к губернатору силой. Но тот, охраняемый своей стражей, строго отчитал его. Он заявил Лолонуа о том, что война уже окончилась и ему, следовательно, пора бы подыскать себе мирное ремесло. Если же Лолонуа покажется еще раз где-нибудь на земле этого острова с оружием в руках, то он, губернатор, прикажет повесить его. Лолонуа сдержал свой гнев и спросил губернатора, — какую работу ему следовало бы искать и нет ли у губернатора чего-нибудь для него. Тот, усмехнувшись, сказал, что работы сколько угодно найдется у каждого плантатора и что Лолонуа, Собственно, следовало бы рассчитаться с ним за кораблик, который он одолжил ему для его военных затей. Но он, мол, милостиво отказывается от возмещения этих убытков. После этого губернатор приказал вывести Лолонуа из приемной.

Поистине, мавр сделал свое дело, — мавр может уходить.

Нетрудно представить себе, что творилось тогда в душе человека, которому только что плюнули в лицо.

В этот день определилась дальнейшая судьба Лолонуа. Вместо дельного капитана корабля — каким он был и легко мог бы быть назначен губернатором с большой пользой для французского флота, — он стал грозным и неумолимым пиратом.

Удивительным было и то, каким образом он сумел приобрести себе новый корабль и богатство. Ему не стоило никакого труда найти несколько таких же отверженных, каким был он сам, и сколотить из них отряд готовых на все людей. Лолонуа и его люди начали с того, что смастерили себе челн, похожий на туземную пирогу. Они выбрали для него кедр. Это дерево настолько твердо, что его почти невозможно разрубить топором. Поэтому с ним поступают иначе: вокруг ствола, прямо на земле, разводят костер и поддерживают его до тех пор, пока не загорится дерево у самых его корней. Немного повыше их ствол постоянно поливают водой, чтобы огонь не поднимался вверх. Наконец дерево прогорает и падает на землю. Так же поступают и при выдалбливании челна.

На поваленном дереве, по всей его длине, разводят огонь, который прожигает ствол внутрь, тряпьем же и мохом, пропитанными водой, отмежевывают границы, до которых доходит тление и прогорает ствол. Как только образуется довольно вместительная, многофутовая колода, у нее начисто отесывают бока — и пирога готова. Обо всем этом легко рассказать, но не просто сделать.

Вот так отряд Лолонуа смастерил себе три пироги и вышел в море. У него уже был выработан свой замысел. Отряд запасся только тем провиантом, каким могла снабдить его природа, и отправился к жемчужным отмелям. Охота за жемчугом была в самом разгаре. Искатели жемчуга находились под охраной лишь одного испанского боевого корабля, нанятого для этой цели испанскими купцами. Пиратам пришлось пересечь все Караибское море, поскольку богатейшая отмель перламутровых раковин была неподалеку от Рио де ла Гах.

Дождавшись вечерних сумерек, пираты почти незаметно подкрались к челнам искателей жемчуга и захватили их все, один за другим. Искатели, изумленные неожиданным нападением, нисколько не защищались и позволили связать себя без всякого сопротивления. Пираты заткнули им рты кляпами. Само собой, они захватили весь выловленный жемчуг.

Теперь их ожидала наиболее опасная задача. Как справиться им с боевым кораблем? Хотя он невелик, на нем все-таки около десяти пушек и шестидесяти человек вооруженной команды. Пиратов же было шестнадцать. Несмотря на это, Лолонуа решил попытаться овладеть корветом, поскольку в корабле он нуждался более всего.

Лолонуа придумал хитроумный план.

Он не отважился подойти к кораблю ночью — ведь ему было известно, что именно в это время его будут охранять особенно тщательно. Наоборот, Лолонуа дождался рассвета и направился на челне прямо к корвету, словно у него не было никакой причины для опасений. Лолонуа захватил с собой двух искателей жемчуга и приказал им под угрозой смерти выполнять все, что он потребует.

Стража на палубе заметила приближавшийся к корвету челн, в котором сидели по виду безоружные люди.

По одежде гребцов солдаты предположили, что это искатели жемчуга везут сюда свою добычу. Поэтому они охотно спустили веревочную лестницу, по которой люди из челна стали подниматься на палубу. Первыми полезли искатели жемчуга, а за ними, по пятам, следовали пираты. Стоило только тем заикнуться, и пираты вонзили бы им ножи в спину.

Выполняя приказ Лолонуа, они повернули прямо к корме, где находилась каюта командира корвета. Кормовая палуба была пуста, лишь два испанца стояли на часах у дверей капитанской каюты. Прежде чем они успели опомниться, пираты оглушили их ударами своих кулаков и ворвались в капитанскую каюту. Капитан и старший офицер в недоумении выпучили глаза, но к их груди были приставлены ножи пиратов. Все остальное оказалось уже сущим пустяком. Под угрозой заколоть капитана, Лолонуа заставил старшего офицера выйти на палубу, отдать приказ команде собраться и ждать дальнейших распоряжений в трюме. В один миг пираты стали хозяевами корабля. Первым делом они разыскали корабельный арсенал и вооружились до зубов мечами, саблями, пистолетами, ружьями и ручными бомбами. Достаточно было потом пригрозить солдатам бросить ручные бомбы в трюм, как вся команда сложила оружие и сдалась.

Теперь шестнадцать пиратов, связавших капитана и старшего офицера, стояли со своими ружьями и пистолетами, наведенными на шестьдесят безоружных солдат и матросов.

Лолонуа, желая узнать, не имеют ли солдаты и матросы каких-либо жалоб на своих командиров, попросил их без всяких опасений сказать ему об этом. Когда пленники немного осмелели, то единодушно заявили о том, что их капитан ничем не отличается от других, — не лучше и не хуже их, — зато старший офицер очень злой, жестокий и обращается с ними, как со скотом. Лолонуа подал знак своим людям, — и через минуту старший офицер уже качался в петле на рее кормовой мачты. Затем Лолонуа сообщил о том, что желающие могут присоединиться к его команде, — у него все свободны, придерживаются одной дисциплины, совместно договариваются о всяком новом предприятии и справедливо делят свою добычу. Однако он никого не принуждает, — тех, кто не пожелает примкнуть к его команде, он не обидит и прикажет высадить на берег.

Человек пятнадцать попросилось к нему, а остальных, вместе с их капитаном, Лолонуа отправил в лодках на берег.

Теперь, когда у него были вооруженный корабль, достаточное количество оружия и боевая команда, быстро пополненная новыми людьми, он мог уже решиться на более смелые шаги. Это были такие головокружительные проделки, которые создали ему громкую славу: на островах Вест-Индии одни произносили его имя с почтением, а другие — с ужасом. Он был не только отважен, но и чудовищно жесток. Только в одном Лолонуа оставался верным самому себе: он нападал лишь на корабли, порты и города испанцев. Хотя французский губернатор причинил ему горькую обиду, однако Лолонуа никогда не обращал оружия против своих соотечественников.

В настоящее время, как я уже упомянул вам, Лолонуа был командующим целой флотилии, и, стало быть, мы должны попасть на один из его кораблей.

Уже на другой день после отплытия мы присоединились к главной флотилии, во главе которой шел великолепный, ошеломляющий своим вооружением, трехмачтовик нашего главнокомандующего. Он несся гордо, с раздутыми парусами, и жерла его пушек внушали всякому страх.

Море и теперь было еще спокойным, и скоро все мы трое почувствовали себя настоящими моряками. Что касается Жака и, особенно. Селима, то они были, как рыба в воде. Довольно быстро втянулся в работу и я, — видимо, потому, что теперь меня никто не бил и не ругал.

Правда, за время этого довольно долгого плавания у меня накопилось здесь уже немало противоречивых впечатлений, и иногда мне с большим трудом удавалось найти ту причину, которая породила их.

Так, например, в первую же неделю плавания на борту нашего корабля вспыхнули две кровавых драки. Сначала поссорился какой-то голландец с одним из негров, — из-за чего, никто не знал. Озверевший голландец подкараулил своего противника в такую минуту, когда тот укреплял что-то на рее, и подстрелил его, словно попугая. Узнав об этом, командир корабля приказал немедленно заковать голландца в кандалы, привязать ему к ногам груз и вышвырнуть его в море.

Потом возник новый спор, который привел распоясавшихся соперников к драке на ножах. Она проходила на глазах у любопытных моряков, обступивших драчунов плотным кольцом и подзадоривавших их. Противники вели себя странным образом: перед схваткой каждый из них наступил правой ногой на свой нож, лежавший на палубе, и повернул к своему противнику ладони, показывая, что у него нет другого оружия. Потом они оба разом нагнулись за своими ножами и бросились друг на друга. Дело также закончилось тем, что один из спорщиков был заколот и умер у всех на глазах. В последнем случае командир не вмешался в спор, и победитель не понес никакого наказания. После некоторого размышления я сам догадался, в чем тут была загвоздка и почему командир в обоих случаях решил по-разному.

Однажды — это было возле какого-то маленького островка — мы наткнулись на корабль, который вез порох и другие боевые припасы для небольшой испанской крепости, расположенной на побережье материка. Корабль был вооружен несколькими пушками и на наше предложение сдаться ответил выстрелами. Но его малофунтовые пушечки не причинили нам никакого вреда, кроме поломанных перил.

Наш командир приказал высадить стрелков на две шлюпки и дать из всех пушек предупредительный залп с таким расчетом, чтобы их ядра пролетали над матчами испанского корабля. Поскольку к нашему корвету подходила вся флотилия, то на фок-мачте испанского корабля взвился белый флаг. Шлюпки со стрелками без каких-либо затруднений причалили к корвету, но команда уже успела сбежать с него. Через минуту захваченный корабль — уже с нашей командой — присоединился к пиратской флотилии.

В другой раз я сам, собственными глазами, видел, как в открытом море проплыл, буквально рядом с нами, пузатый, почти невооруженный купеческий корабль, на который пираты даже не обратили внимания. Он шел под французским флагом, и никто из них не посмел нарушить приказа Лолонуа — никогда не нападать на флот его соотечественников.

Теперь пиратская флотилия стала двигаться сомкнутым строем. В центре шли боевые корабли. Мимо нашего корвета медленно проходил флагманский трехмачтовик, и тут я смог увидеть собственными глазами самого знаменитого и самого опасного пирата того времени — Франсуа Лолонуа. Он одиноко стоял на возвышенной части кормы и лишь изредка, спокойно, подносил к глазам свою подзорную трубу. Расстояние между обоими нашими кораблями было невелико, и я смог хорошо рассмотреть его.

Он был среднего роста, ни худ, ни толст и показался мне самым обычным, заурядным человеком. На нем был надет поношенный офицерский камзол, не имевший никаких украшений — ни кружев, ни галунов, и только на боку у него висела старая сабля. Наш дю Пюи в сравнении с ним выглядел настоящим вельможей. На голове у него ничего не было, и прямые волосы ниспадали ему на воротник. В моем воображении он рисовался грозным человеком с орлиным носом. Хотя у Лолонуа был действительно большой кривой нос, однако у него почти не было бровей, под носом торчали тоненькие, как нитка, усики и прямо к нижней губе примыкала жиденькая бородка. Словом, он выглядел невзрачным и слабым. Таким он мне казался до тех пор, пока я смотрел на него со стороны.

Но потом, когда его корабль проходил мимо нашего, он повернул к нам голову и медленно обвел нас глазами. Чур меня, с нами крестная сила! Только теперь я увидел его истинное лицо. Как будто в страшную летнюю жару мимо нас проходил ледник. В сравнении с холодным, убийственно равнодушным выражением его глаз такие мелочи, как усики и бородка, тотчас же потеряли всякое значение. Да, самым страшным в нем было его равнодушие, такое равнодушие, от которого он мог освободиться только лишь путем отрицания и истребления всего живого. Бр-р, с этим господином я никогда бы не пожелал есть из одной миски!

Когда трехмачтовик проплыл вперед, мне показалось, что солнце снова появилось над нами.

Теперь уже можно было яснее рассмотреть берег, и он открывался перед нами весь, со всеми его подробностями.

Маракайбо!

Этот порт на круглом заливе, омывающем побережье Венецуэлы, подобен драгоценному камню, вставленному внутрь перстня. Впрочем, залив открыт в сторону моря только узкими проходами между расположенными у входа двумя небольшими островками — Оруба и Монгес. Такие же островки разбросаны и по заливу: Исла де ла Вигия, высоко подымающаяся скала, на вершине которой находится небольшой форт, и Исла де ла Паламас, Голубиный остров, — он довольно велик. Проливы между этими островами так узки, что проходящий между ними корабль легко обстреливается маленькими пушками береговых батарей. Следовательно, Лолонуа решил разгрызть орешек с довольно крепкой скорлупой.

Поскольку каждый корабль, проходящий мимо Голубиного острова, легко прибивается к нему сильным течением и должен проплывать прямо у него под носом, испанцы построили на нем свои укрепления. У другого берега было довольно мелко, каменисто и там обязательно бы застрял киль любого порядочного корабля. За всеми этими преградами Маракайбо светится как желанная цель в самом западном уголке залива. Он сияет своими белоснежными домами, построенными на нескольких террасах вдоль берега. Известно, что там, вместе с рабами, живет около четырех тысяч человек. Над крышами домов возвышались величавый собор и несколько монастырей. Уже по одному этому было видно, что там бродила, как вино в бочонке, кипучая жизнь многочисленных торговцев и плантаторов.

Когда мы приблизились к бухте, Лолонуа приказал нам стать на якорь за холмами западного побережья, вне поля зрения Сторожевого острова, и подготовиться к высадке. Теперь почти все его матросы превратились в воинов. Они вооружились самым различным оружием; большинство из них захватило сабли и засунуло за пояс по два пистолета.

Я — со своей единственной рукой, — само собой, не получил оружия. Дю Пюи определил меня вместе с несколькими матросами к корабельной службе, — кораблям во время этой вылазки ставилась не менее важная задача. Селима он послал к канонирам.

Чтобы войти в бухту, необходимо было не дать заговорить пушкам, по крайней мере у самого входа в нее и на Голубином острове, где размещался небольшой испанский гарнизон.

Еще ночью Лолонуа приказал переправить шлюпками около сотни пиратов на тот берег, за которым укрывалась наша флотилия. Они должны были пробраться там до рассвета к береговой батарее, слабо защищенной низким валом, построенным из корзин, наполненных песком и засыпанных землей. Как только забрезжит рассвет, пираты атакуют батарею, а их боевые корабли войдут в бухту и попытаются обезвредить форты Голубиного острова.

Ночь перед атакой — ночь перед битвой! Сколько атак уже пережито мною! Но ни одна из них не походила на другую.

Только одно сближало их. Все ночи перед такими атаками были одинаково скверные — с чутким сном, с бессонницей или с ужасными сновидениями, более кошмарными, чем явь. Накануне их я всегда думал: знай я, что мне предстоит сражаться за доброе и правое дело, я перестал бы волноваться и спал бы спокойным и крепким сном. Вот и завтра, когда еле-еле забрезжит рассвет на востоке, меня снова впутают в борьбу чуждых мне людей и за чуждые интересы. Правда, завтрашний неприятель пиратов будет и моим личным неприятелем, однако мои друзья и союзники, вместе с которыми я буду сражаться против него, нисколько не вызывают у меня к себе симпатий. Безусловно, теперь я иначе смотрел на пиратов, чем тогда, когда впервые услышал о них, и не мог по-прежнему осуждать их — ведь мне стала известна причина, вынудившая большинство из них заняться таким жестоким ремеслом, — но я не мог не видеть и того, что их стремление к захвату денег, сокровищ и всевозможной другой добычи все-таки очень мало чем отличалось от цели тех, против которых они сейчас готовились выступить.

Разумеется, завтра никому не будет никакого дела до моих рассуждений. Да и у самого меня не окажется времени для них, и я буду искренне желать пиратам всяческих удач, — ведь теперь с ними связана моя судьба и мое ближайшее будущее.

Хотя я и не выспался, — я вскочил на ноги одним из первых. С моря дул свежий порывистый ветер, который вполне благоприятствовал планам Лолонуа.

Корабли — около их бортов укрывались маленькие шлюпки — неслышно проплыли вдоль берега, а потом повернули свои железные тараны в сторону бухты. Здесь снова повезло пиратам, — их никто еще не заметил ни на островах, ни на берегу. На рассвете стража или беззаботно заснула или не выставлялась вовсе. Мы ожидали, что поднимется переполох, но кругом было тихо.

В этот момент из-под прикрытия больших кораблей выступили восьмивесельные шлюпки. Переполненные пиратами и погруженные в воду почти до самых краев, они направились к Голубиному острову. В то же время раздались ружейные и пистолетные выстрелы на берегу, где стояла испанская батарея. Там уже наступали пираты, высадившиеся туда по приказу Лолонуа еще ночью. Безусловно, они налетели на испанцев совершенно внезапно, и, к нашему удивлению, батарея даже ни разу не выстрелила по кораблям, — по-видимому, ее действия были целиком отвлечены высадившимися пиратами. Пиратские корабли спокойно, без всякого риска, миновали наиболее опасные места. Когда же, наконец, три пушки грохнули, то ядра упали далеко от цели. Было видно, что они выпустили их второпях, без наводки. Эта первая стрельба с берега оказалась последней, и сюда стали доноситься только глухие пистолетные выстрелы да отдаленные крики. Пистолеты принадлежали пиратам, ружья солдат опоздали. Там завязалась рукопашная схватка.

Только теперь заговорили пушки из крепости Голубиного острова. Они стреляли по наиболее привлекательной для них цели — по нашим кораблям. Лолонуа приказал замедлить ход кораблей, — пусть они послужат неприятелю мишенью. На такой дистанции лишь редкие пушечные ядра долетали до нас. Большинство их падало в воду, и если некоторые попадали в корабли, то вред, причинявшийся ими, был намного меньше выгоды; в это время пираты спокойно подошли к берегу острова, высадились на него и подобно смерчу понеслись на гору, к крепости. Их вел дю Пюи, и по тому, что я узнал о нем, мне было нетрудно представить себе, как они штурмовали крепость.

Стрельба из пушек, если их немного и они не могут поддерживать друг друга, никогда не продолжается долго, — ведь пройдет немало времени, пока их зарядят снова. Пушкари прочистят и протрут ствол, насыплют в него порох, набьют паклю, хорошенько утрамбуют ее, засунут в ствол ядро и после установки пушки на место, с которого она откатилась, начнут прицеливаться. На все это уходит не меньше — часто даже больше — четверти часа. Следовательно, до новой канонады Лолонуа вполне успеет спокойно обогнуть Голубиный остров, на котором уже разгорелась схватка пиратов с защитниками крепости. Чем закончится эта стычка; было ясно, как дважды два четыре; пиратов оказалось больше; они действовали ловчее и безжалостнее, — их вел дю Пюи.

Я нисколько не удивился тому, что наши корабли остановились за островом и стали ожидать возвращения отрядов-победителей.

В то время, когда из зарослей острова доносились к нам выстрелы и крики пиратов, атакующих крепость, шлюпки с пиратами, подавившими батарею, возвращались с берега к кораблям. Как только они подошли к нам, пираты мгновенно вскарабкались на палубу. Поднялся страшный шум; рассказывая о схватке, все старались перекричать друг друга. Пираты словно опьянели, — их глаза были багровые, а руки вымазаны в своей и чужой крови. Они размахивали трофейными пистолетами и ремнями, на которых висели мешочки с деньгами. Многие из пиратов уже натянули на себя трофейные куртки. Своим видом эти люди внушали один ужас. Некоторых из них я уже знал как молчаливых и замкнутых матросов, усердно несших тяжелую корабельную службу и, пожалуй, почти ничем не отличавшихся от наших трех буканьеров. Только пираты были куда суровее. Такое поведение отражало дурную сторону самого образа их жизни. Передо мной стояли теперь те же люди, которые — не могу иначе выразиться — только что напились человеческой крови. Они разом превратились в совершенно других людей, и в них, собственно, не оставалось ничего людского, кроме внешнего вида.

Вскоре вернулся с уже затихшего Голубиного острова дю Пюи со своей ватагой. В наружности командира я заметил такую же ужасную перемену, как у всех пиратов, хотя его лицо на первый взгляд казалось невозбужденным и дышало ледяным спокойствием. Но глаза выдавали его.

Тут кто-то сильно ударил меня по плечу. Я обернулся; это был Жак. Он ржал во все горло и, указывая на пиратов, что-то кричал мне. От возбуждения он совсем забыл, что говорит со мной по-французски и что я, стало быть, не понимаю его. Ему это было безразлично. Я повнимательнее вгляделся в его лицо. Нет, у него еще не было такого выражения, которое ужасно напугало меня в других. Жак скорее всего походил на пьяного человека и, стало быть, все-таки еще оставался человеком. Однако долго ли продлится это и не станет ли он таким же безжалостным хищником, как все остальные?..

Раненых было мало, и лишь несколько пиратов лишились жизни. Где их оставили? Разумеется, на месте! Разве было время возиться с ними?

В самом деле, Лолонуа отдал приказ плыть дальше. Теперь перед нами уже не было никаких преград и мы безопасно могли пройти через всю бухту до главной цели нашей экспедиции — Маракайбо! Оно находилось на расстоянии лишь шести миль от нас.

Теперь настало время наспех исправить те повреждения, которые причинили нам попавшие сюда ядра. У нас была вдребезги разбита одна кормовая каюта, отбит кусок штурвального колеса, кое-где порваны паруса и надломлена фок-мачта. Мы привели в порядок только то, что было необходимо для дальнейшего плавания: связали колесо, чтобы оно не распалось, кое-как зашили дыры в парусах и укрепили пострадавшую мачту.

Когда мы двигались к порту, мне казалось, что корабль стоит на месте, а берег плывет нам навстречу. Там у пиратов должна произойти самая ожесточенная схватка.

Все побережье, кроме самой пристани, заросло низким кустарником. В нем-то уж несомненно укрылись солдаты и все горожане, способные носить оружие. Они встретят нас огнем и не позволят подойти лодкам к берегу. Поскольку там до сих пор не замечалось никакого движения, то это служило нам только дурным предзнаменованием. Пристань и улицы — насколько их можно было разглядеть, — даже дома казались пустыми и вымершими. Это была совершенно очевидная западня. Как знать, не притащил ли и не спрятал ли где-нибудь здесь испанец свои пушки!

Лолонуа приказал боевым кораблям приблизиться к берегу на дистанцию пушечного выстрела. Потом корабли повернулись боком, и, когда их построили в ряд на большом расстоянии друг от друга, они разом, по сигналу, поданному пистолетом, дали из всех своих бортовых пушек залп по прибрежному кустарнику. В ту же минуту ринулись вперед шлюпки. Большая часть шлюпок направилась к берегу, остальные следовали за ними; там стояли стрелки и безостановочно палили по зарослям, прикрывая высадку пиратов огнем.

Пираты выскакивали из шлюпок прежде, чем те успевали коснуться берега, и с пистолетами в обеих руках и с саблями в зубах шли вброд к пристани. Но никто не встретил их из-за кустов, и когда пираты выбрались на берег, то нашли его пустым, — пустыми оказались пристань и улицы. Тогда пираты помчались дальше и обнаружили, что опустело и обезлюдело все Маракайбо.

Слухи о движении нашей флотилии от Голубиного острова и от прибрежной батареи сюда опередили нас.

Пираты нахлынули в оставленный город, точно полая вода. На кораблях несла вахту лишь немногочисленная команда: на моем, например, — мы с Селимом да человека три раненых; маленькие же шлюпки совершенно опустели. Как я узнал позднее, командиры кораблей поделили весь город, и каждой команде досталось по одной — две улицы. Пираты основательно очищали дом за домом, от подвала до чердака. Они выносили вино и водку в бочках и в кувшинах, хлеб, муку, домашнюю птицу, поросят, одежду и наиболее дорогую посуду. Вся эта добыча вытаскивалась из домов на площади и сваливалась там в большие кучи.

Само собой, все, что можно было выпить и съесть на месте, по горло заполнило сейчас желудки пиратов, питавшихся до сих пор лишь корабельными харчами. Вскоре послышались пьяные голоса, песни и крики. Пираты то и дело вбегали в дома, желая проверить, не осталось ли там еще чего-нибудь. Скоро на нескольких улицах города возникли пожары.

Теперь вынужден был вмешаться в дела пиратов сам Лолонуа. Он решил пресечь безумные действия распоясавшихся пиратов, упоенных легкой победой. Вместе с командирами кораблей он бегал по городу с плеткой и пистолетом. Потом рассказывали, что в Маракайбо погибло больше пиратов, чем в схватках за Голубиный остров и береговую батарею.

Благодаря применению такой жестокой меры порядок был восстановлен. Лолонуа расставил стражу вокруг города, а сам остановился в кафедральном соборе. Только одно золото украшений оплатило ему весь поход!

На подобное завоевание Маракайбо пиратам понадобился весь остаток дня. Ночь Лолонуа использовал для подготовки новых вылазок.

Утром он начал сразу же действовать, — медлить было нельзя. Хотя своим внезапным ударом он захватил Маракайбо врасплох, однако он не сомневался, что через некоторое время испанцы соберут из отдаленных и повсюду разбросанных маленьких крепостей достаточное войско и решатся на ответный удар. Все время до подхода испанских войск он старался использовать для того, чтобы выжать как можно больше добычи из завоеванного города. Пока же мы, кроме соборного и монастырского золота, смогли натаскать только провиант и одежду. Денег же и сокровищ мы почти совсем не нашли, — предупрежденные вовремя горожане сумели перед своим бегством унести все, что могли, а остальное — попрятать. Но куда? Необходимо было разыскать потайные места. Лолонуа испробовал для этого надежное средство.

Он разослал около ста пятидесяти человек с оружием на плантации, в окрестные леса и заросли. Жадные к добыче и обремененные только оружием, пираты оказались значительно проворнее беглецов.

Вечером, возвращаясь из своей экспедиции, они действительно привели около двадцати жителей Маракайбо и привезли на пойманных лошаках массу добычи и около двадцати тысяч испанских талеров. Разумеется, эти деньги были лишним свидетельством того, какие несметные сокровища еще хранятся в неведомых тайниках города. Как раз о таких тайниках хотел выпытать Лолонуа у своих пленников.

Мне не суметь изобразить этого способа «выпытывания». Это был допрос при помощи таких чудовищных пыток, которые можно представить себе только во время самого кошмарного сна. Среди пленников находились мужчины и женщины, старики и молодые. Выпытывали очень ловко. Когда же пытки действовали на пленника не сразу, то сам Лолонуа изрубал саблей неподатливого беднягу на кусочки.

После такого допроса один из пытаемых, наконец, согласился отвести пиратов туда, где укрылось большинство горожан.

Придя на стоянку, указанную пленником, пираты никого не нашли там, — беглецы либо проведали о раскрытии их убежища, либо побоялись оставаться в нем. Бедняга, который привел их туда, разумеется, поплатился жизнью.

Тогда, уже не рассчитывая ни на какие допросы и пытки, пираты взяли собак — во время плавания я недоумевал, зачем их держат на кораблях — и отправились с ними на поиски беглецов. Это была настоящая травля, только травили собаками не зверей, а людей.

Жутко вспоминать о том, как возвращались горожане, пойманные таким образом, в Маракайбо. Теперь снова заработали орудия пытки и с их помощью начали открываться уже давно забытые тайники. Земля, законопаченные ниши и срубы колодцев выдавали пиратам свои тайны и раскрывали свои сокровища. Деньги, золото и драгоценности появлялись на свет и продлевали истерзанным пленникам их жалкую жизнь.

Не помню, сколько дней продолжалось все это. Но мне казалось, что я попал в какой-то ад, к чертям, которых Лолонуа и дю Пюи были главными дьяволами.

Тут до нас дошло известие — Лолонуа ни на минуту не забывал о предосторожности, — что к нам приближаются с двух сторон испанские отряды, и притом немалые. Лолонуа созвал пиратов и дал приказ отплывать. Весьма возможно, что мы смогли бы отразить испанцев, но какой от этого прок? У солдата трофеев немного, а без добычи — жаль даже поцарапать себе кожу! Пираты начали спешную погрузку добычи на корабли. Грузили днем и ночью. Только теперь стало видно, как велика была добыча! Мне казалось, что под ее тяжестью потонут корабли.

На третий день мы вышли в море.

Я смотрел с кормы нашего фрегата на Маракайбо. Издалека оно сияло в солнечных лучах и было таким же белым, как несколько дней назад. Но я уже не мог глядеть на него по-прежнему. Перед моими глазами стоял другой город — с разбитыми окнами, выломленными дверями, с забрызганными вином, кровью и грязью стенами домов, с улицами, заваленными обломками домашней утвари и всяким мусором. Казалось, весь город походил на бычью тушу, из которой мясник вынул все ее потроха и теперь, насытившись и измазавшись его кровью, со зверски довольным видом покидал это окоченевшее, безжизненное животное.

Я позавидовал Криштуфеку, который не дожил до этих ужасов, и порадовался тому, что Селим находился со мной, на корабельной службе. Зато Жак все больше и больше огорчал меня. Пиратская жизнь пришлась ему по душе, даже очень по душе…

Наше плавание продолжалось свыше трех недель. Лолонуа не торопился и на обратном пути два раза пропустил верную добычу — два корабля, проплывавшие неподалеку от нас. Завладеть ими нам не стоило бы никакого труда. Но обожравшийся удав всегда милостив к беззащитному мышонку. Милостив потому, что он сыт и ему лень пошевелиться.

Первую остановку мы сделали только у Коровьего острова. Там пираты встретились с буканьерами и запаслись у них мясом. Тут же они разделили и свою добычу. Пиратам было роздано двести шестьдесят тысяч испанских талеров деньгами, серебром и драгоценностями. Я уже не говорю о сукне, шелке и всякой мелочи, которые были также поделены. При раскладке добычи произошло одно неожиданное происшествие, которое имело еще более неожиданные последствия.

Я называю его происшествием, хотя для меня оно было настоящим несчастьем. Но в той дикой обстановке, в которой мне пришлось находиться, я и сам смотрел на него как на простое происшествие.

Дело было так.

Во время подсчета трофейного оружия, сваленного в общую кучу — я тоже принимал участие в этом, — один из пиратов протянул мне второпях неразряженный пистолет. Не глядя на него, пират нечаянно задел за курок, и пистолет стрельнул мне прямо в бедро. Корабельный лекарь внимательно осмотрел мою рану и установил, что пуля не задела моих костей, но перебила одно сухожилие… Короче, я хромаю до сих пор. Однако мне следовало благодарить свою судьбу за то, что бедро не распухло и не загноилось. Случись это, и тогда прощайте мои ноги или даже сама жизнь! Несчастья, одно за другим, преследовали меня. Я прошел через столько сражений, не получив ни одной раны, а теперь, извольте радоваться — ранение из-за простой небрежности!..

Самое же любопытное было впереди. Как я уже рассказывал вам раньше, возмещение убытков раненым выплачивалось еще до раздела добычи. Теперь, заявил дю Пюи, мне также причитается получить четыреста талеров за раненую левую ногу. Не важно, мол, когда ранили меня, — во время вылазки или при разделе добычи, — ведь не сам же я поранил себя. Действительно, деньги за ранение я получил. Вот каким еще мог быть этот дю Пюи!

Когда были выплачены вознаграждения раненым, корабельным плотникам и лекарю, получили свое и другие пираты. Новичкам, в том числе и мне с Селимом, причиталось по полдоли. Только Жак, хотя он и впервые участвовал в пиратской экспедиции, получил полную долю, — так отметил дю Пюи его особые заслуги. Ей-ей, я не завидовал бедняге в этом.

Потом наша флотилия взяла курс на Эспаньолу.