Высокому не прогнуться, низкому не дотянуться. На то и оно высокое, а выше — главный бог. Главного бога грузины величают Распорядителем, Дежурным. Но не подумайте, что он раз в неделю классные комнаты убирает. Боже упаси! Главный на всём свете порядок наводит, днём и ночью, даже в выходные работает, по справедливости судит. Непослушных карает, вызовет есаулов, скажет: «Что посеешь, то и пожнёшь!» И… конец! Есаулы на волков или борзых похожи. Принесут от Дежурного провинившемуся приговор, и не видеть ему радости вовек. Сидит Дежурный на золотом троне. В заботе и думах о других проходят дни и ночи. Из златых уст золотые слова вылетают. Нет ни входа, ни выхода у неприступной божьей крепости. Серебряный тополь у высокой ограды листьями шелестит, по серебряному жёлобу серебряные ручейки текут. Живительную воду божий кит охраняет. Если Дежурный не в духе, кит хвостом воду баламутит; настроение хорошее — и кит воду фонтаном извергает. Тень от кита на Мкинварцвери (Казбек) ложится. Хочешь удостовериться — езжай в Степанцминда. Здесь находится и Гергетская гора. Туда отправил Дежурный сыновей божьих, раздав им мечи, сабли, кинжалы, лахты с железными наконечниками, и наказал биться с дэвами и злыми духами, пока не затупятся клинки.

Пришла к одному человеку беда — похитили у него жену, разграбили дом, один лишь белый бык остался. Убитый горем, обратился мужчина к Дежурному: «Ты несправедливый, верни мне жену, состояние, взамен прими в жертву моего быка!»

Белый бык, стуча серебряными копытами, сверкая свечами на золотых рогах, с серебряным ярмом, поднялся по усеянной звёздами тропе к вратам богов. «Дарёному коню в зубы не смотрят», — молвил главный и отправил божьего сына на землю. Одолел тот злых духов, и вернулась жена к мужу, повеселел человек, закатил пир горой.

Дежурный добро оценит — честного труженика щедро наградит, но лицо своё не покажет — орлом, оленем, лозой, пчёлкой, фиалкой или розой представится. Пусть и нам путь-дорогу озарит.

У солнца два сторожа было — Калбарбаре и Кавшелдин. Калбарбаре раздавал солнечный свет, Кавшелдин живительную воду охранял. Много желающих ходило к нему, да мало кто возвращался обратно. Но, как рассказывают, одному чонгуристу удалось спастись от его гнева.

Поручили ему достать живительную воду, отправился он в путь и чонгури с собой прихватил. Прошёл тридевять земель и наконец добрался до ворот господних. Видит — сад цветущий, в саду том серебряное дерево с изумрудными листьями растёт, на ветвях золотые яблоки висят, одна сторона у них янтарная, другая — пурпурного цвета. Из корней живительный ручеёк течёт, но у входа огромный гвелешапи лежит. Ходит чонгурист взад-вперёд, ни хода, ни лазейки не нашёл, сел и начал на чонгури играть. Со всех сторон слетелись птицы, замерли листья на деревьях, замолкли все вокруг, заслушавшись сладкими звуками. Вдруг расступилась скала, открылись врата, и показалась убранная цветами дорога. Услышал гвелешапи незнакомые звуки, разъярился, зарычал:

«Здесь от страха муравей не проскользнёт, птичка не пролетит, кто же посмел нарушить мой покой, позариться на мой сад?»

Чонгурист поёт, слезами заливается. Бросился к нему гвелешапи — и вдруг остановился как вкопанный, прислушался к пению. Вдруг лопнула у чонгури струна. Прошептал Кавшелдин что-то Калбарбаре, и превратился чонгури в золотой инструмент. «В жизни ничего такого не слышал, как прекрасен человеческий голос, — сказал гвелешапи, — недаром говорят, ласковое слово злое побеждает! Бери пригоршнями живой воды!» Обрадовался чонгурист. Набрал воду, но по дороге пролил, только малость в напёрстке осталась, а разлитые капли в звёзды превратились. Ходит молва, что золотой чонгури до сих пор чудесными звуками заливается. И ещё говорят: «Как мне сыграешь, так тебе и подыграю».

Весной она надевала платье небесного цвета, украшала голову венком из цветущего миндаля. Летом сияла пурпурным цветом граната, осенью накидывала пёструю накидку, а зимой платье выцветало, волосы покрывались сединой. А потом опять встречала новую весну похожими на тающий снег лучистыми косами. Она была богиней плодородия и мастерства. Блики солнца были её красавицами дочерьми. В высокой зеркальной башне дожидались они своих освободителей, выходили замуж и солнечными лучами озаряли их дома. Захочешь увидеть их — направь зеркальце к солнцу и поймай его играющие лучи.

У Барбаре был трёхдневный золотистый ягнёнок. Если он прыгал вперёд — день увеличивался, отпрыгивал назад — и ночи становились длиннее. Было ещё одно огромное колесо. Вертела колесом — и солнце на дорожку выходило, останавливала — и яркое светило исчезало, говорят, в море опускалось. Много дел было у Барбаре, но был ещё и помощник Господинов господин. Почему так звали? Властвовал он над сестрицами, приносящими болезни, а болезни так и назывались «батонеби». Только Барбаре могла защитить людей от этих господ. Ей молились, прося о помощи.

Однажды маленькой упрямой девчонке Господинов господин ниспослал краснуху. Мать сшила девочке красное платье, красные тапочки, расстелила красный ковёр; отец принёс красного петуха, красные яблоки, завязал на дереве красные лоскутки и помолился богине за жизнь ребёнка.

Услыхала она мольбу родителей, завалила дом красными листьями, искупала девочку в фиалковой воде, научила мать петь песенку «Отведите, господа, отступитесь господа, в красное платье одета, красным господам угождает». Выздоровела девочка и, хоть искупалась в фиалковой воде, стала на розу похожа.

На квирикаоба развернули чудный сияющий прозрачный шатёр Квирии. Главный Дежурный думу думал, планы планировал, умом раскидывал, а чтобы его мысли не растерялись, Квириа всё записывал, помогали ему подручные-судьбописцы. Новички много ошибок допускали. Досадовал Квириа, вздыхал, рассматривая их писанину, потом содержание с Главным согласовывал и начинал исправлять ошибки — точки, запятые, восклицательные знаки. Из-за пропущенных букв приходил в ярость, заставлял переписывать по сто раз. «Счастье придёт — на печи найдёт». «Судьба сеет, судьба пашет, а человек сам свою судьбу ищет».

Узнал однажды Квириа, что дэвы людям жить не дают, тотчас письмо написал, отнёс Дежурному. Рассердился тот, задрожала земля от его ярости, решил ниспослать на землю огонь. Но Квириа отсоветовал. Тогда создал он людей, истребляющих дэвов и злых духов, — сыновей божьих. Поблагодарил Квириа за ясный ум и хороший совет и назначил его личным управляющим, чтоб соблюдал установленный порядок, поручил управлять любовью, здоровьем живых и душами усопших, охранять семьи. Много дел навалилось на Квириа. Пожалела солнцеликая Барбаре уставшего Квириа и забрала у него ключи от домов любви и семьи. С того дня женщины занимаются женскими делами, а мужчины — мужскими, а Квириа стал на досуге стихи писать. Сам передышку сделал и людям на седьмом дне позволил отдыхать. Назвали этот день в его честь квира (воскресенье).

В своём светлом шатре, устроившись на мягком ложе среди шёлковых подушек, бог сочинял стихи и щедро рассылал их людям. Они читали, переписывали на глине, камнях, коже и пересылали друг другу. Так дошли до наших дней грузинские мифы, стихи, рассказы, сказки, нанизанные как жемчужины. «С неба на землю мост прочный перекинут, по нему твои праправнуки ходить будут».

«Ах, Лазаре, Лазаре, тучи в небо пригони, солнышко на миг прикрой, землю влагой освежи и росою окропи, нам не нужен сухой ком, нужны ливень и сильный дождь». Дети ходили по дворам, распевая эту песню, одетые в крапчатые рубашки, и вымаливали у Элии и Лазаре дождь. Если просили послать солнце, то надевали пёструю одежду, брали большие корзины, клали туда лепёшки, подаренные односельчанами. На медовых сладких лепёшках рисовали солнце, на солёных — облака: этим извещали богов о своих просьбах. Потом разбегались по лугу и в небо с криками: «Бог Лазаре, бог Лазаре» — бросали лепёшки. При засухе плескались в реке, обрызгивали друг друга с криками: «Капни каплей, Элия, брызни брызгами, Элия! Солнце постарело, капля отяжелела, брызни, капни с неба нам». Пели, смеялись, но промокших до нитки детей матери не ругали.

Элия и Лазаре были братьями. Элия — слепой, и Лазаре всюду водил его с собой. Братьям подчинялись ветер, ураган, стихия, погода. Они разводили облака как хотели, сменяли погоду по своему желанию: дождливый день — солнечным, ясный день — непогодой. Лазаре сквозь решето дождь просеивал, громовой плёткой за тучами гонялся. Мог сегодня ливень на землю обрушить, назавтра — мелким дождём оросить, а на третий — громом и молнией оглушить. Слепой Элия не различал, куда град посылал, а куда — дождь. Если братья были в хорошем настроении, отходили подальше от солнца, и тогда в небе господствовала Барбаре, но коль гневились — метали громы и молнии, землю ливнями заливали.

У трёх братьев одно общее поле было. Взошла пшеница одно загляденье. Но разбушевалось небо, побил град ниву младшего брата. Загрустил он, взял посох и отправился в путь-дорогу. Повстречался ему Элия. Схватил парень своего губителя, не пожалел — намылил ему бока. «Чем же я тебе не угодил, что моих братьев пожалел, а меня нет? — И пригрозил Элии: — Подожди. Ещё вернусь!»

У младшего брата была дочь, Кесо. Рассучила она шерсть, спряла пряжу, соткала ткань, сшила куклу, положила около иконы и попросила Лазаре: «Не сердись на отца, прости его за обиду на Элию». Пожалел Лазаре девочку, повёл отца по другому пути, чтоб тому не повстречался Элия. С тех пор и град и мор обходили стороной его семью. И урожай богатый уродился, и со спасителем подружились. Так что же лучше: кулаками размахивать или добром дело решать?

Вот тебе загадка: «Без окон, стен и без дверей, прозрачное и лёгкое, над нами нависает; рукой не дотянуться, как высоко ни прыгать».

«Отгадаешь — мудрым станешь, коль двух братьев назовёшь. Одному лишь трон достался. Свиту другого не сочтёшь».

«Солнцем взят трон золотой, а луной поставлен…»

Весна была и был праздник поклонения деревьям. Мать-землю называли Матушкой. Добрая, благоухающая, тёплая богиня имела много дочерей — покровительниц места. Ни малейшего клочка земли, требующего заботы, не оставляли они без своего внимания. Некоторые превратились в духов дерева; пень и тот обрёл душу. Не веришь? Прислушайся или загляни в дупло, может, и услышишь голоса душ.

Как уже сказали, была весна тёплая. Словно только что вспаханная земля. Привели в поле белого быка с красным крестом на плуге. В первую борозду первые семена рукой и молитвой избранного сеяли. На склонах зеленевших пригорков цвёл миндаль, колыхалась травка. К святому дубу поднимались мужчины в холщовых рубашках, матери в домотканых одеждах, на ногах плетёные лапти, дети в пёстрых одеждах, с подношениями к ангелам-хранителям священного дуба. Дуб назывался Чкондиди (большой дуб). Его охранял ангел, дух дерева. Дух дерева мог переселяться в птиц. Он защищал и деревню, потому и несли к нему подношения: сушёные фрукты, чурчхелу, мёд, орехи и белую пряжу. Каждый ребёнок подвязывал одну нить на одну ветку и загадывал одно желание, просил земных богов: «Белый голубь, белокрылый, пряжу белую в дар прими и одно желание исполни!»

Невидимый повелитель лугов собирал детские желания, наполнял ими хурджин, благословлял засеянное поле, пропахивал белую длинную борозду и исчезал в темноте. Лишь шуршание трав и листьев выдавало его осторожные шаги. Падали на скатерть цветки миндаля и разлетались словно песчинки — это дочери повелителя горстками рассыпали цветочную пыльцу. Богиня плодородия нежная, прозрачная, как крылышки пчелы, перелетала с лужайки на лужайку, с дерева на дерево, с цветка на цветок и, прикрывая волосы, похожие на ветви плакучей ивы, длинным покрывалом из абрикосовых цветов, улыбалась медовыми устами.

Ребята играли в салки, жмурки, догонялки. Из леса выглядывал леший, с горы поглядывал, прищурив один глаз, снежный человек. Окружённые со всех сторон духами, люди накрывали на стол: гоми и надуги, хачапури и пхали, купдари и ветчина, хинкали и рыба, сациви и хашлама, ткемали и назуки — стол ломился от изобилия, птичье молоко и то было на столе. Глава пира ожидал божьего знака — закипало пиво, и это считалось разрешением свыше. Садились пирующие, но ни к чему, кроме хрустящего шоти (хлеба), фазана и цесарки, не притрагивались.

К накрытому столу и проведённой борозде даже боги не опаздывают, а коль случалось запоздать, посол богов Хелсамдзивари напоминал — люди идут и преподносят выпеченные ими лепёшки в форме лозы и винограда. «Хлебцы Агуны» — так их называли в народе. Боги ставили золотые столики, серебряные треноги, и начиналось в золотом шатре под облаками божье пиршество.

Игриси был богом воды, приливов, отливов и наводнения, каплю зря не проливал. У Хелсамдзивари лосося выпрашивали, тот просьбу любимчику рыбаку передавал, который руками мог выловить из косяка, плывущего с Понтийского моря к истокам Ингури, главную рыбину. Тот лицом в грязь не ударил и преподносил богам трепыхающуюся рыбу.

Агуна покровительствовал вину и виноделию. Наполнял до краёв украшенные жемчужинами и драгоценными камнями золотые пиалы, кувшины преподнесённым крестьянами вином и живительной водой, поднимал тост за бога, за мир и спокойствие и выпивал до конца.

Оровела был божеством труда, веселья, пира. (Негоже пировать без труда.)

Все трое, закрыв глаза, делили лосося. Кому выпадала голова — становился во главе пира и запевал, получивший среднюю часть подпевал вторым голосом, а обладатель хвоста — бубнил басом. Разливалась вокруг громозвучная песня. Тут Дидберика появлялся — отменный танцор и музыкант и сказитель с козьей мордой. Стишки умел сочинять — самого лучшего зубоскала в соперники вызывал. Килике велено было забавлять, развлекать, новости пересмеивать, передразнивать, а то и подтрунивать над кем-то. Вино разливалось, песня и стихи разлетались, а как только затвор открывался и живительная вода из земли выливалась, люди голос подавали: сначала тихо, негромко начинали петь, потом песня крылья расправляла, гремела и, разгулявшись, достигала богов — благодатная, чистая, слаженная песня:

Золотой шатёр над водой висит, солнцем озарённый ярким светом светит. В ответ на небе радуга семицветная, от моря к морю аж до снежной вершины Мкинварцвера перекидывалась.

Не робкого десятка был парень Вепхиа — отчаянный смельчак, а Ниаморе в любви объясниться не смел: встретит в пути — слово в горле застревает, ночью глаз не мог сомкнуть, днём шатался как пьяный. Узнала Хелсамдзивара, приняла облик его возлюбленной и подкараулила у околицы. Засмеялась, заулыбалась, глазами сверкнула — приворожила парня. Осмелел Вепхиа, признался в любви и повёл домой. Но не понравилась будущей свекрови девушка, не обвела, по обычаю, трижды вокруг очага — значит, на признала в ней невестку, но решила проверить, на что способна, и велела испечь каду, но к очагу не подходить — на это имела право лишь признанная невестка, — масло не расходовать, муку руками выгребать. Пока хозяйка за водой ходила, када подрумянилась. Увидела женщина пышную каду, проверила запасы — заметила, что муки осталось три напёрстка, масла недостаёт.

— Не земная ты! — воскликнула удивлённо.

Устыдилась Хелсамдзивара, исчезла, только сверкнуло на солнце её блестящее тело.

Рассердился Вепхия, ворвался к Ниаморе, схватил за руку и потащил удивлённую девушку домой. «Здесь твой дом», — сказал. Свекровь новую невестку приветливо встретила, обвела трижды вокруг очага и великий пир закатила — и про каду не забыла. Ладная да хозяйственная оказалась Ниамора — в муже души не чаяла. А в это время златовласая Хелсамдзивара от смеха давилась: удачно делото провернула. Любила она сводничеством развлекаться. И ещё сны рисовать любила: подкрадётся ночью в башню, и снились Хатии — Сесе, Натии — Сосо. Просыпались влюблённые, и начиналась сказка любви. На досуге Хелсамдзивара наряжалась, накручивала волосы золотыми щипцами, расчёсывала золотым гребнем. Но большую опасность таил в себе этот гребень: если разрешала она мужчине расчесать ей волосы, влюблялся он в богиню, а коль отказывался — не отставала, пока своего не добивалась.

Сколько парней и девушек сосватала — столько радостей всем вам!

Там, где не ступала нога человека, ни птица не пролетала, ни серна не пробегала, в золотых пещерах неприступных снежных гор живут Дали. В их царстве нет места лжецу, изменнику, обманщику. По ущелью золотистым светом разливается сияние из грота, ниспадающие водные потоки несут золотые песчинки, оседающие на висящих в реке шкурах. Говорят, одна шкура вся золотом покрылась и в золотое руно превратилась.

Покровительницами охоты управляет золотокосая царица. У остальных Дали медные волосы. Своими косами они поднимают мужчин в поднебесье. Судьбы охотников в их руках: непослушных — карают, честных — награждают, нарушителей мадшида — сбрасывают со скалы, приковывают к скале цепями. Мадшид — это запрет — охотник не имеет права применить нож к раненой серне, если та в глаза охотнику посмотрит и кровавыми слезами заплачет. В случае нарушения этого запрета царица Дали не в силах оживить животное, тогда она жестоко мстит охотнику. Так одному охотнику повстречался белый горный козёл — тур, любимчик Дали. С полумесяцем на боку, на рогах лунные блики переливались. Очарованный видением охотник опустил ружьё. Тем туром была сама Дали. Она поблагодарила за любовь к прекрасному и погнала к нему туров. Дали желания охотников исполняет, а если заслуживают, любовью одарит, матерью станет, сестрой назовётся, собой пожертвует. Дар Дали большой милостью считается. Тайная любовь Дали и охотника не оглашается, а клятвонарушитель строго карается. С богинями враждуют волки. Их предводитель, Мамбер, крадёт у них детей и подкидывает волчицам. Если дочь Дали спасётся, то сама богиней станет, если сын — его люди воспитают и героя из него сделают. Бог подземного царства Алерти из кожи вон лезет, лишь бы у Дали сын не рождался, и велит Мамберу загрызать детей, волк ограждает своих детёнышей от обжорства, зажимая пасти, и поэтому один-два героя всё-таки рождаются.

Джграаги — бог, карающий клятвонарушителей, — любит Дали. Он посылает есаулов-духов в образе волков, которые отпугивают настоящих волков, а богиням волю бога передают. Но худо тому, кто разгневает бога или повелителей зверей. Негоже сидеть в лодке и спорить с лодочником.

Кочи — по-менгрельски мужчина. Ох, как страшен очокочи — туловище буйвола, плечи — человека, на плечах ужасная голова, клыки, как у тигра, лицо волосатое, волосы дыбом, повсюду острые шипы, всё тело огнём горит.

Увидел однажды маленький Цотне очокочи, закричал: «Мижержелиду!» (то есть «Горю! Горю!»). Никакого вреда очокочи не смог причинить мальчику — тот бежал, пыль на дороге столбом стояла. Очокочи хлебом не корми — дай кому-нибудь навредить: то у охотников трофеи отберёт, то у пастухов скот угонит, то сети рыбакам разорвёт. Выстрелишь — заорёт, в грудь обеими руками ударит. «Во-о!» — кричит, а горы вторят: «Ву-у!» В таком случае лучше поскорее ноги унести. Очокочи бывают маленькие и большие. Девочки и мальчики ростом с ноготок не страшны, но злые и сварливые, с некрасивыми манерами — плюются, проклинают, всё на своём пути ломают, неприличными словами ругаются. В отличие от больших, низкорослые очокочи любят спать, отдыхать: подерутся, отлупят друг друга и засыпают.

Один маленький очокочи на солнышке грелся, хотел мир изучить, да ничего, кроме своего пуза и шипа, выросшего на груди, не видел. Заметил, что тень от шипа весной, летом и зимой разной длины. Удивился, присмотрелся и сделал вывод: во время завтрака шип в одном месте, во время обеда — в другом, а к ужину ещё куда-то передвигается. Думал, думал и додумался до солнечных часов и солнечного календаря. Признали самого маленького самым наблюдательным, даже большие очокочи к нему приходили и время спрашивали. Вот как бывает, пошевелишь мозгами — и решишь задачку.

Сказано: и лес уши имеет, а луг — глаза. Но за лесом следят. Ткаш — лес, мафа — царь, а Ткаш-мафа почему-то лесная царица. Белее и светлее, чем она, женщину не найти. Неземные густые волосы по влажной земле, как свадебный наряд невесты, расстилаются, ночью в волосах светлячки отдыхают, болотного цвета глаза любовью к лесу светятся. Она оберегает, заботится об оленёнке и воронёнке, о божьей коровке и еле пробивающихся ростках; ходит неслышно, но уж если голос подаст, то с ума сведёт — её голос подобен журчанию ручья, шелесту листвы, пению жаворонка, поэтому только руками и пальцами разговаривает. Если покажет десять пальцев — не отвечай, повернись и уйди. Один палец означает, что будешь на неё работать один месяц. Ясно, что значит десять пальцев — трудиться десять месяцев. Ну, а разве не приятно работать в лесу? Только помни, убьёшь дрозда или срубишь молодое деревце — заманит Ткаш-мафа в лес и волосами задушит. В народе говорят: «Лесная царица ликом прекрасная, сердцем печальная. Лес почернеет, мраком покроется, если царица вдруг разъярится». Ткаш-мафа в ущелье хранила волшебную расчёску, спускалась туда и расчёсывала волосы. Узнал об этом один мужчина, нашёл и спрятал эту расчёску. Ткаш-мафа, увидев пропажу, подняла такой крик, что в домах посуда вдребезги разбилась. Выбежали сельчане, стали стрелять. Попала первая пуля в Ткаш-мафу и убила её, но вторая опять к жизни вернула.

Странная привычка была у Ткаш-мафы — не боялась она волков, а как собачий лай услышит — бросалась наутёк, потому и держалась вдали от людского жилья. Бывало, заманит красавец лесоруб её домой, у его жены и матери сердце тревожно билось, как бы с ума не свела и чтобы поскорее убралась из дома, волосы спящей лесной девы молоком обливали.

Ткаш-мафа и от Очокочи скрывается, который её преследует и любви просит. Испуганная Ткаш-мафа мчится как ветер, с пронзительным криком, но если вдруг их пути пересекутся, не отступит, поборется, на месте их поединка трава не растёт, словно огнём или лавиной по земле прошлись.

Верно сказано: «В лес дремучий без топора не ходят!»

Есть вода — существуют и водяные. Обитатели водного царства живут кто в море, кто у моря или реки. Если у леса есть царь, чем вода хуже? Цкаро — вода, мафа — царь, но Цкариш-мафа тоже женщина-царица, а вокруг неё русалок бесчисленное множество. Цкариш-мафа живёт вблизи реки. Её волосы похожи на волны, тело — прозрачное, прохладное, одежда из тени деревьев соткана, бирюзовые глаза бездонные, как озёра, ресницами из камыша прикрыты. Никто не смеет обижать обитателей водного царства. Цкариш-мафа тоже имеет волшебную расчёску; если её найдёт человек, то Цкариш-мафа за ним последует и в дом счастье, изобилие, здоровье принесёт, но худо будет тому, кто потеряет или сломает гребень, — проклянёт его царица. Весной она собирает дождинки, брызги, капли и в дар морю рекой посылает. Злой дух Бугра покоя Цкариш-мафе не даёт. Замутит, всклокочет своим огромным хвостом воду, разбушуется, разволнуется спокойный поток, закрутится водоворот — разнесут волны мосты, разметут мельницы, заманят человека в глубину и утопят. Сам Бугра на лучину похож — тёмный, обманчивый, подлый, грозный. Говорят, злому человеку лишь бы зло совершать, его стороной обходить надо, как и недобрую воду. Умный человек к зловещему потоку не приблизится.

Цкариш-мафа следит за русалками и водяными. Немало путников видело этих огненно-рыжих, белокожих темноглазых девиц — то с хвостом, то с ногами. С рассвета до заката волосы расчёсывают, ногти подпиливают, потом начинают развлекаться: петь, танцевать, хохотать, в водопаде купаться, а в лунные ночи и вовсе неукротимыми становятся — прокрадываются в деревню и, на кого обиду держат, у тех корзины, плетёнки, бурдюки забирают, садятся в них и плывут по реке с песнями, а потом разбегаются кто куда.

Вышел однажды дед в поле и повстречался с русалкой, стала она деда поддразнивать. Он с косой, а она длинной палкой размахивает и деда к себе приманивает. «Ну, посмотрим, кто кого», — подумал дед, завязал себе ноги верёвкой, и русалка верёвкой обвязалась. Привязал себя дед к дереву, русалка — тоже. Размахнулся дед и разрубил верёвку косой, а русалка размахивает палкой, да ничего с верёвкой поделать не может. Вот тут и схватил дед её, отрезал волосы и ногти да в дом невесткой привёл. У русалки волосы и ногти главное богатство, и, пока они в доме хранятся, она как белка в колесе крутится, по хозяйству управляется. Но всё-таки одним глазом в лес глядит — как сбежать думает. Рассердился однажды дед на внука и отлупил непослушного. Русалка приманила обиженного мальчика, леденцами угостила да и выпытала у него тайну волос. «Я подглядел, как дедушка что-то закопал в очаге», — прихвастнул он. Выкопала русалка из золы волосы и ногти, завернула в платочек и исчезла, унося с собой благополучие семьи. Недаром говорят: «Язык мой — враг мой». Знал бы это мальчик, не подвёл бы семью, да и подглядывать нечестно.

Мать воды, как лёд, белая, боится дня, а ночью у неё раздолье. Человеку худо не сделает, но смелости и отчаянности не простит — закрутит, завертит, без чувств бросит. Стоит растеряться в воде — обратно не вернёшься; если воду кинжалом разрубить, мать воды испугается и убежит. Она и волков боится. Волки воют — мать воды поток останавливает, может и усыпить. Верно сказано: и воду сон одолевает. Раз в семь лет вода застывает, и тогда с мельничных крыльев вниз летят чинки. Если уснувшая вода человеку на глаза попадётся, сразу желание надо загадывать — обязательно исполнится, но только не во вред другому. Воду можно разбудить, если новой шапкой и рукой зачерпнуть.

Около речки девочка Лици живёт, шалунья и непоседа, она за солнечными зайчиками, радугой следит, никому не вредит — играет, напоит, водой обольёт, брызгами освежит. Но долго смотреть на неё нельзя — в глазах зарябит. Лици — речная девочка, но весело играет и с другими детьми источников, родников, ручейков. Больших рек сторонится. Знает много пословиц про реки. Спроси — журчанием ответит: «Воду сначала дай младенцу»; «Сухим из воды не выйдешь»; «Воду в ступе не истолочь». А я ещё одну бы напомнила: «Воды текут — песок остаётся».

Мир только создавался. А дэвы в глубине гор уже кузницу устраивали, пламя из пасти изрыгали и огнём горы разжигали, вонючий запах из ноздрей испускали, щёки раздували и сопели. Как кузнечные меха. Они раскалённые скалы из земли вырывали и в воду кидали. У них даже имена подходящие были: Стихион, Громило, Горнодув, Главоглот, Скалодер. Если б не сыновья божьи, несдобровать бы народу. Испугались дэвы, скукожились, сгорбились, под землю ушли, а то и вовсе стёрлись с лица земли. Их потомки тоже не отличались порядочностью — грязные, оборванные, полуголые, волосатые, чесались, ковырялись в носу, обгрызали ногти, слюнявились, сквернословили. А о себе имели высокое мнение. Их сила в голове была, а голова — в миске. Неудобство доставляли и рога, которые трудно было чесать огромными лапами, а сколько рогов могло быть на трёх, шести, девяти, двенадцати головах, посчитайте сами, а ведь у некоторых на каждой голове росли по три, а то и больше рога… Не лучше обстояло дело и с глазами — встречались одноглазые, трёхглазые, даже семнадцатиглазые.

Один голову себе раскалённым железным обручем обхватил, другой железным посохом размахивал, опустошая огромные миски с варевом, жирную посуду на голову нахлобучивали, а стекающий на волосатое лицо жир слизывали и изрыгали. И обжору Балтакву обжорство погубило. Чтобы земля от страха содрогалась, дэвы громыхали огромными котлами, звуки от ударов до Гудамакары (Гудамакара — деревня высоко в горах) доходили. Пустые головы глупцов и безмозглых сколько ни рубили, на их месте появлялись новые, и те такие же бестолковые, тупые и дурные, как и предыдущие. Зато бахвалились дэвы недюжинной силой — похищали женщин, воду, земли прихватывали. Ударят человека-богатыря, втопчут в землю по колено — успеть бы ему выскочить да самого дэва по пояс втоптать, да ещё и голову отрубить, а то дэв огромными ногами затопчет и землёй засыплет. Какими бы плохими они ни были, а для их матушки лучше сыновей на свете не нашлось бы. Несдобровать тому, кто хоть слово недоброе в их адрес сказал бы или малейший вред причинил бы её любимчикам — Бачичаури, Шавшалике, Мифе. Сыновьям в огромном бездонном котле еду варила, тяжёлым пестом помешивала, и горе тому, кто дурно о сыновьях отозвался: ударит по голове — свет мраком покажется. Сами дэвы своих матерей ужас как боялись. Поведёт бровью — сразу в трубу вылетали.

Постепенно напуганные божьими сыновьями потомки дэвов вконец обленились, опустились, раздулись от безделья — отрастили пузо, разжирели, дни и ночи в играх проводили, переворачивались с боку на бок, не осталось у них желание ни женщин похищать, ни воду перекрывать, ни железо ковать. Самое большое, на что они были способны, — наигрывать на чонгури и в барабан бить. Тут уж им равных не находилось. Так время проводили — пили, ели, пели и о своих временах слёзы лили. Что ж, времена меняются. «Сегодня ты, а завтра — я».

Каджаветское царство в пустынной, скалистой местности расположено. Туда не всем удаётся добраться, да и не надо — хуже и угрюмее мест не найти, а каджей лучше совсем не видеть: от таких страшилищ ужас нападает — лохматые, длинноухие, на тонких кривых ногах с вывороченными стопами, грязными когтями, чёрными чешуйчатыми крыльями от самой шеи. Коль случайно встретишь смело надо крикнуть: «Каджи — вон! Ангел в дом!» Каджи священные места ненавидят, ангелов и божьих детей не выносят. Всё наоборот воспринимают: разбери тонэ — значит, надо испечь хлеб, разбей кувшин — иди за водой, поломай посуду — кашу свари.

Но если скажут, что идут совершать добрые дела, то тут уже шутки плохи.

Главная у них женщина Кадж. С утра до ночи воет диким голосом. Есть у неё муж, любое её желание рабски исполняет, каждое её слово на лету ловит. И детей много — маленькие каджуни-мальчики и каджуньи-девочки. В былые времена огромным богатством владели — чаши, вешалки, колокола, золотой пандури, огромная наковальня, золотое решето. Женщины-каджи вязали похожие на паутину накидки. Кто их надевал, в невидимку превращался. Всё добро у злых духов божьи сыновья забрали. Жестокая битва между ними произошла — так и называлась «Каджаветская битва». Ну и что? Каджи всё равно продолжали пакостничать — осушали реки, ловили солнце и в мешок прятали. Узнал об этом маленький Лексо, сел на своего деревянного коня, вооружился деревянной саблей и отправился солнце освобождать. Напал на каджей, всех в пропасть побросал и солнышко вызволил, а в том мешочке по сей день костяшки для лото хранит. О своём смелом поступке ни словом не обмолвился — зачем? Добрые дела сами за себя говорят!

Ведьмы тоже разные бывают: одни любят людей, другие — ненавидят. Те, кто к людям с любовью относится, из яиц башни строят и приговаривают: «Старухе крыша ванная, старухе крыша пуховая!» Но если рассердятся, начинают брюзжать: «Вертись веретено, нити разорви, чтоб не видеть свекрови вытканной рубашки». Назовёшь ведьму матушкой — путь-дорогу укажет, к цели приведёт…

Ведьма, которая котам ненавистна, днём от хорошей ведьмы ничем не отличается, а ночью добра не жди. Вскочет на спину коня или волка и до утра не отстанет. Залезет к детям в комнату и учит их разным шалостям — как на стенку лазить, в иголкино ушко пролезть, булавки в куклы втыкать. Если ребёнок не послушается, выдерут волосы, сядут потом на коня и айда возвращаются домой. Послушные дети просыпаются и к матерям бегут, те молитвы прочтут, над головой свечи зажгут, и после этого ни одна ведьма в спальню нос не сунет. Маленьких ведьмочек конки звонками называют, они учат детей баловству, непослушанию, неряшеству. Ведьмовской породы и злые насмехалки, которые заставляют детей без причины смеяться, да так, что дух может захватить.

Среди мелких разбойников выделяется Мескацхи. Морда на барсучью похожа, загонит охотника в лес, заблудится тот, а он себе на спину его посадит и понесётся куда глаза глядят. Вечером привезёт обратно. Все боятся его пронзительного крика.

Махумела, скрученное, как верёвка, привидение, подберётся к кровати лентяя и начнёт его душить, не даст рукой-ногой пошевелить, в глазах потемнеет, дыхание перехватит, по́том прошибёт, измучаешься — лучше не связываться с ним, вскочить, умыться и делом заняться, а Махумела-душегуба с водой выплеснуть.

У Дедопалы беличий хвост и мышиная мордочка. Ей лишь бы орехи с чердака красть. Замарашки-кошмарики любят влезать в шкафы и ящики, всё вверх дном переворачивать. Но мелкая пакость или большой вред — всё одно зло и злом останется.

Чёрту мизинец не показывай — всю руку оторвёт.

Он везде — в кипящем котле, бурлящей воде, зеркале — прыгает, твои движения повторяет, гримасничает, голосом твоим говорит. Отвернёшься — перед тобой окажется. С ума сведёт, под свою дудку плясать заставит, а поддашься — и на худое дело подтолкнёт. Одного он боится — добрых дел.

Усахело (букв. без имени) — чёртов детёныш. В чёртовом царстве бесчисленное количество чертенят, им лишь бы проказничать. Но если честно, они иногда и добрые дела совершают. Если не позаришься на их богатство, могут и одарить. Только с умом надо действовать. Однажды скупердяй мужик от волка Усахело спас. Тот решил отблагодарить мужика и повёл его к родным. У мужика душа в пятки ушла, но всё же пошёл за чертёнком. Добрались до чёртова царства, вошли в пещеру, а там драгоценностей — пруд пруди! Схватил мужик яхонты величиной с голубиное яйцо, закричал чертёнок: «Это мой мячик!» Взялся за бусы изумрудные, опять криком чертёнок зашёлся: «Моя игрушка!» За что ни хватался мужик, чертёнок кричал: «Всё моё!». Отступил наконец скупой: «Не хочу твоего ничего, верни моё добро». Вдруг выпала у него изо рта золотая уздечка — черти-то, оказывается, этой уздечкой скупость мужика приворожили. Осмотрелся скупердяй, увидел себя оборванного, босого. Возненавидел сам себя, вспомнил нищету в семье, голодных детей, рассердился. Вернулся домой, стал своё добро на добрые дела растрачивать: «Чужого не хочу, а своё — себе на пользу». Сказано: «У скупого больше пропадает».

«Открой гостю двери — откроют и тебе!»

Правитель царства усопших, Алерти, живых не любил. Управлял-то он смертью и всем вредил. Царство его тёмное, страшное, под землёй расстилалось, в пещерах и скалах пламя извергалось, всюду несчастные души блуждали. Каждая душа покойника своё, по фамилии определённое место имела. Эти места назывались Анадаби. Чтоб до него добраться, по волосяному мосту кипящее смоляное озеро перейти надо было. Безгрешные души легко перебирались, а под грешными мост проваливался, и летели они в адское варево. Повелитель душ сидел на троне из скелетов и черепов и приказы отдавал: кому навредить, кого испугать, кого околдовать, кого погубить: в воде утопить или в пропасть сбросить. У него большое войско собралось — дэвы, каджи, оборотни, чинки, вредюги, злюки, крикуны, подлюги. Посылал он их на злодеяния и в ожидании, с чем вернутся, развлекался бусами из вороньих костей или с волчьей или козьей головой. Устав пересчитывать бусинки, сверкал кошачьими глазами, начинал рычать и хлопать в ладоши. Прибегал лукавый бес, садился у ног и принимался голосить: «Тёмной ночью пообедал сердцем человеческим, без мозгов его оставил, тело в лёд превратил, обернулся котом, к Табакону побежал, амулеты разорвал, от камней еле спасся». Ещё пуще начинал злиться царь мертвецов, принимался в ступу стучать, что означало начало большого праздника злых духов. Праздник проходил на горе Табакони темнейшей ночью. Слева от Алерти усаживались Баба-яга, хитрюга, чертовка. Злюка, бес, подлюга, вероломный — ужасное зрелище. Другие злые духи опасаются такого сборища.

Баба-яга — горбатая, клыкастая старуха, хромая на одну ногу, одним глазом кривая, кровожадная, злопамятная, несдобровать тому, на кого глаз положит. Ни перед кем, кроме Алерти, не отчитывается.

Вероломный управляет завистью, лицом на шакала похож, любит втихую сзади подкрадываться, завидует чужим успехам и людей друг на друга натравляет, ищет множество уловок, чтобы поссорить их, и сам же наслаждается своими пакостями.

Мацила — визгливая выскочка, с шипами в волосах, удовольствие получает, когда влюблённых рассорит или заставит кого-то засомневаться в себе. Ревнивец огнём ревности горит, сердце разрывается, а мацила в огонь масло подливает и от удовольствия посмеивается, скрюченные пальцы радостно потирает.

Подлюга тоже женщина, одета в красное платье с чёрным лифом. Из-под платья хвост торчит, глаза бусинками перекатываются, на губе отвратительная чёрная родинка, лицо словно жиром натёртое, лоснится, не говорит, а шамкает. Любым способом старается выманить мужчин из дома, соблазнить — мурлычет, стонет, обнимает, ласкает, утомит, доведёт до бессилия и домой не отпустит.

Повелитель месефи живёт на дне моря во дворце из ила, рыбьих скелетов и чешуи. Месефи — женщины и мужчины — похожи на ядовитые грибы, из земли появляются. Если женщина всходит, в тот год дождя не будет; если мужчина, наоборот, жди дождя. На сморщившихся лицах еле видны злые крохотные глазки. На груди маленькие стекляшки висят, наполненные страхами, бешенством и безумием. Месефи выдумывают разные страшные вещи: могут ветки и корни чудовищами представить, крики ночных птиц — голосами покойников, ямки — пропастью, горки — дворцами людоедов. Язык не повернётся описать все ужасы. Заблудившись в привидениях, можно навсегда там и остаться.

Дораисхевели — страшило с огромным красным глазом на лбу, бородавками на носу, худющими ногами. Сидит у самого котла, накинув на плечи чёрную бурку, варит водку, сторожит её, всем раздаёт, а сам не имеет права пить, ходит, чавкает, от досады песню заводит: «Этот выпил, тот напился, кто не выпил — сам виноват». Если напоит — своих не узнаешь, в свинью превратит, в грязи обваляет.

Тартароз — правая рука Алерти, всех судит, всё подытоживает и отчёт Алерти представляет. Его трофей — души людей, продавших себя ради денег и славы.

Если недостаточно рассказано про ад, могу добавить, но кому хочется встречаться со злым духом — душегубом, да и стоит ли знакомиться с этим царством?! А если вдруг случится туда попасть, запомни заклинание: «Эревези, Геревези, Ангарези, всё что видел — только грезил!» и вовремя проснись.

Если тёмной ночью, в праздник Чиакоконоба, не разжечь костёр, не перепрыгивать через огонь, не петь и не танцевать, не веселиться и не кричать, развлекаться до безумия, то возвратившиеся с мрачного праздника злые духи овладеют, окружат тебя — и попадёшь под их влияние. Нельзя спать, чтобы не сглазили, порчу не навели. Можно лишь представить освещённую кострами маленькую деревню и пролетающих над ней злых духов, вооружённых граблями, вилами, косами. Что происходит на той самой горе, лучше не рассказывать, но… всё же.

Приползают на коленях каджи и представляют Рокалу отчёт. «Я лгуна с дерева сбросил и избил», — говорит один. «А я его убил», — добавляет второй. «А я искромсал», — завершает третий. Черти довольны. Потом, извиваясь, словно слизняки, приползают оборотни, расплываются, как яичные белки, похваляются перед повелителем, угодничают, хвалебные дифирамбы поют, плевки и пинки начальства за награду принимают. С визгом и криками входят русалки: «Мы мужей своими песнями с ума посводили, детей похитили, женщин в лес заманили, до смерти довели». Им новые гребешки раздают. Ябеды приносят ложь, обман, измену, наговоры. Черти расхваливают себя: «У матери ребёнка отняли, мужа от жены увели, женщину раздели, с мужчины одежду содрали…»

Очокочи костёр разводит, Ткаш-мафа визжит, чёрный дэв огнём плюётся, гвелешапи огненную лаву изрыгает. Дэвы о своих победах рассказывают: «Горы передвинули, деревню затопили, воду перекрыли, убили, разорили…» За заслуги им водку раздают, напьются — песни орут. «Добра не знает. Злобы полный». Под конец приплетутся оставшиеся злые духи, и, если ничем не смогут похвалиться, придётся им экзамен сдавать. Стоят испуганные, как крысы, и повторяют скороговоркой: «Чёрт чёрту чёрта подставил», «Чёрт чёрного чёрта чернит». Ошибутся — на смех их поднимут, наорут. Вот и лезут из кожи вон до тех пор, пока пир в драку не перерастёт, а причины для потасовки всегда найдутся: кто-то у кого-то что-то украл, — и начинается мордобой. В ход идут кулаки, камни, пинки, тумаки. Друг друга не жалеют. Под конец начнут пересчитывать синяки, разорванные уши, разбитые носы, подведут итог и исчезнут с первыми лучами солнца. Надеюсь, вам нечего им дарить? Если на стене бранное слово напишете, девочкам к волосам жвачку приклеите, другу подножку подставите, мусор на улице разбросаете — ваши вредные дела черти в свой список добавят и себе припишут. Это никому не понравится.

«В трубу труби, коль хочешь собрать войско», — трубил Квириа и… Угрюмей, молот в угол забрасывал, Баадур сети сворачивал, Копала оленей из упряжки выпускал, замолкал колокол Иахсара, Тергаул об охоте забывал, Георгий-прекрасный вскакивал среди пира, и собирались все вместе — богатыри доблестные. У них кроме судьбоносных копий были и огненные кони, быстрее мысли мчавшие из одного царства в другое — пройти сквозь огонь и воду. Выслушав все известия от разведчиков, отправлялись туда, где больше всех нуждались в их помощи. Немало битв выиграли, зло добром одолели. Успешнее других было Каджаветское сражение. Если, бывало, между собой спорили, их дела при дворе господнем разбирались. Однажды Иахсар у Угрюмого три серебряных кубка забрал. Квириа рассудил по справедливости и вернул кубки хозяину. Много нечистых мест освободили сыновья божьи от гадости. Завершив добрые дела, доблестные богатыри садились на своих невидимых коней и исчезали в тумане, но народ не забывает их благородные деяния и восхваляет в песнях:

Стоило дэвам увидеть Копалу, еле успевали от греха подальше убраться. Копала на пшавской горе жил, на оленьем току. А в мирное время впрягал красавцев оленей, с серебряными рогами, бирюзовыми глазами, золотыми звёздами на лбу, в молотилку и молол пшеницу. Поле у Копалы было одно загляденье, зёрна — в палец толщиной, из одного зёрнышка золотая нива вырастала. Олени гумно выравнивали, а на нём божьи дети состязания устраивали: кто оленя опередит, кто дальше всех камень кинет, кто дерево с корнями вырвет.

Стоило дэвам разгуляться, Копала прекращал пахать-сеять, закидывал на плечи подаренный богом лахти (дубинку) и отправлялся на подвиги. Когда бог изготовил тот лахти, наказал: «Кто сдвинет с места, тому и нести его суждено». Собрались со всего света богатыри, а Копала схватился за лахти, закинул, как пёрышко, на плечо и понёс, тихо напевая.

Дэвы, понимая, что не к добру Копала появился, решили окружить его гумно. Не растерялся Копала: «Давайте померимся силами!» Забросил дэв палаван камень двумя руками за гору. Копала бросил одной рукой — камня и след простыл. Ошарашенные дэвы с места не сдвинулись. Тут рассердился Копала: «Как посмели эти грязноволосатые негодяи со мной соревноваться!» Кинулся на них, схватил за шею да и разбросал по сторонам. Кто кувырком, кто вприсядку, кто, перекатываясь, улепётывал. В народе говорят, куда Копала присядет, то место святым станет. Конечно, каджи священные места ненавидят — набросятся на камень, поднатужатся, волосы дыбом встанут, из сил выбиваются, а сдвинуть не могут, лишь когтями царапают. Пожаловались дэвы своему главному — Буге-Бамбаозу, разгневался тот и поклялся отомстить Копале. Явился к нему, слезами заливается, разжалобить хочет: «Я такой несчастный, никогда мухи не обидел, муравья не задавил, а сейчас дэвы заставили к тебе прийти…» Взглянул Копала — вонючий, сопливый, дурно пахнет, явно нечистый душой, вредный, — подумал, но всё же решил вызвать на разговор:

— В волосах густо, а в голове — пусто?

— Не суди по одёжке, — ответил дэв.

— Ври да не завирайся, — не уступал Копала.

— Нос задираешь, сам дурака валяешь, — отпарировал дэв.

— Сила есть — ума не надо, — не отставал Копала.

Долго пререкались они друг с другом. Наконец понял дэв, что не победить ему Копалу, с отчаяния набросился на него, но куда ему тягаться с ним! Переломал Копала дэву все рога, скукожился дэв, утих да и убрался восвояси, исчез.

Решили однажды дэвы по приказу Сумбат-дэва перекрыть реку Арагви, возвести стену, запрудить реку, а потом одним разом разрушить и затопить деревню. Узнал об этом Копала, в пух и прах разнёс ту стену, дэвов всех до одного истребил. Тогда сам Сумбат-дэв выступил против Копалы. Трудно бы пришлось Копале, но тут на помощь пришёл Баадур. Бросил он Копале златотканое покрывало, взлетел вверх Копала и забросал дэва огненными стрелами, испепелил злодея Сумбата.

Люди любят Копалу, говорят, перед его домом белый ясень растёт, на нём ангелы сидят и золотым светом тьму освещают. Дэвы как свет увидят, тотчас окаменевают.

Иногда на небе собирались вместе божьи дети, повелители мест, непокорные и подручные, — совещались, рассуждали, пировали, состязались. Дежурный выносил столитровую кварту — весы, каждый старался приподнять её. Однажды Иахсар тоже попробовал и подбросил кварту, удвоили тяжесть — опять поднял, утроили вес — сдвинул с места. Подарил распорядитель гордому богатырю лук и стрелы.

Иахсар передавал богу жалобы и просьбы народа. Однажды один, спасённый Иахсаром, хромой мастер из кремня большой кувшин — квеври — ему выдолбил. Видно, благословленным и добрым был тот человек — в квеври божественное вино настоялось.

В те времена в низовьях Арагви дэвы воду плётками перекрывали, в сети попадались люди, дэвы вылавливали их и съедали. Потому и хваталами их называли. Не стерпел Иахсар, погнался за дэвами, разрубил плётки, освободил несчастных пленников, дэвов по сторонам разбросал и помчался вслед за главным хваталой. Тот затаился на дне озера Абуделаури. Нашёл его Иахсар и кинулся на дэва. И забурлило озеро, вздыбились волны.

Победил Иахсар дэва после долгой борьбы, но не смог на поверхность выбраться — кровью дэва было залито всё озеро. Взмолился Иахсар: «Помогите выбраться, не могу всплыть в крови нечистого». Три лета и три зимы сидел Иахсар на дне озера. Узнали об этом в деревне, привели четырёхрогую овцу с четырьмя ушами, зарезали, а кровь в озеро спустили. Разверзлось озеро, окрасилось в изумрудный цвет, выплеснула вода алмазный камень, а на нём — превратившегося в голубя Иахсара. Улетел голубь на вершину горы Карати.

Однажды явился к Иахсару хозяин той овцы: «Помоги. Я же тебе свою овцу в жертву принёс». Выполнил Иахсар его просьбу. Пришёл тот ещё раз — и вновь отблагодарил Иахсар просителя. Когда же в третий раз появился, не стерпел Иахсар и пинками выпроводил настырного человека.

«Коль сделал доброе дело, назад не оглядывайся!»

Угрюмец прекрасным кузнецом был, своему мастерству у дэвов и каджей научился — они же и предупреждали, чтоб не работал на людей, а Угрюмец всё же ковал им топоры, тесаки, косы, плуги да ещё и учил их кузнечному делу. Наказали его за это каджи: подкрались и лицо обожгли.

Угрюмец красавцем был — девки глаз от него не могли отвести, но он монашеским обетом был связан и женщин к себе не подпускал. Много слёз пролили девушки, увидев его обожжённое лицо, и прозвали Угрюмцем.

Немало дэвов отправил на тот свет Угрюмец. В верховье реки дэвы хотели себе жилище устроить. А Цкаростаули — хозяин того места — намеревался мост через реку Иори перекинуть. Трудно было с дэвами тягаться, но помог ему Угрюмец. Воскликнул Цкаростаули: «Смерть со славой — удел героев!» — и встал у истока. Попала в него стрела дэва, подкосила. Угрюмец с дэвами расправился, а на том месте, где Цкаростаули упал, родник пробился, вокруг родника шестьдесят дворов расселились, постройки появились, на реке Иори мост построили. Собралась деревня на месте геройского поединка Цкаростаули и Угрюмого, развернули знамёна, зазвенели сабли, засвистели стрелы — поминали достойно своих героев. Говорят, дух Цкаростаули в небеса вознёсся и к божьим сыновьям присоединился.

Жил в горной деревушке охотник — сын Дали. Гиваргилом звался. Его, младенца, матёрый волк похитил, но старый охотник застрелил волка, ребёнка в его шкуру завернул и в деревню отнёс, в холодной воде искупал. Оленьим молоком вспоил, медвежьей печенью вскормил. Мальчик рос не по дням, а по часам, страха не знал, смелости набирался. В детстве коз и овец пас, вырос — взялся за лук и стрелы. Охотники научили: одного оленя убил — довольствуйся одним, двух застрелишь — хватит двух, трёх прибьёшь — пожалеешь, жди наказания.

Послушался Гиваргил, соблюдал обычаи и обряды, пред образом Дали преклонялся, свечи ставил. Посоветовали однажды иконы: «Отдохни, Гиваргил, оставь в покое ружьё, спрячь подальше». Не послушался Гиваргил и стал возвращаться с охоты без добычи. Пролетела раз куропатка, красивая — глаз не оторвать. Пожалел Гиваргил, не выстрелил. Вдруг упало перед ним перо куропатки. Пожелал Гиваргил изобилия: соседям — по одному оленю, друзьям — по одной газели, богу — свечи.

Разнеслась слава Гиваргила по всему свету. О нём говорили: орла без стрелы наповал убьёт, без огня — котёл сварит, без зубов — проглотит. Заважничал Гиваргил, забыл обычаи, традиции предков, загубил туров. Один белый тур спасся, прибежал к Дали и всё рассказал. Разгневались богини, от их крика деревья повалились, скалы разверзлись, проклятия лавиной понеслись. Подкрались Дали к непокорному. Связали и на скале повесили.

Была у Гиваргила верная собака Гвемла. Задумала она спасти хозяина и после долгих поисков добралась до бога Джграага — богини моего хозяина, мол, повесили на скале. Пригрозил Джграаг Дали, вынудил их освободить охотника, но вырвали они ему правый глаз, чтоб не смог стрелять; сломали правое плечо, чтоб не смог тетиву натянуть. Пожалел Джграаг изувеченного Гиваргила: «Трёх козлов вместе свяжу, поднимешь — залечится твоя рана». Поднатужился Гиваргил, поднял всех троих, и зажило плечо. Опять предложил Джграаг: «Три стрелы дам, если хоть одной в цель попадёшь — прозреет твой глаз». Натянул Гиваргил стрелу, попал в цель — и прозрел глаз. Погнались за Гиваргилом рассерженные женщины. Джграаг разгневался, напустил на них чёрный поток, одну лишь Дали — любимицу охотников, согревающую их сердца, — пощадил. Дали всё ещё любила Гиваргила, помнила, как он раненого оленя не заколол. И Гиваргил её любил с той поры, как Дали от грифа оленёнка спасла, в небо за ним взлетела и с грифом боролась. Любили они друг друга, как старики, — тепло. Привёл охотник Дали в деревню и узнал, что за это время изменила ему жена. Отчаялся и от горя попросил бога: лучше смерть, чем такая жизнь. Загоревала Дали, в траур оделась и в полночь похитила любимого. Унесла в снежные горы и превратила в цветок желания — пурисулу. Заплачет Дали — цветок росой омывается, засмеется — над цветком луч солнца светит. Любовь не огонь, но жжёт и не исчезает.

Известно, что за подъёмом идёт спуск. Знал об этом выросший в горах Беткил да забыл, что зверя волкодавы загоняют, за сильной засухой непогода последует, а от большой любви до ненависти один шаг.

В высокогорных селах Сванетии праздновали лампробу, здоровенные мужики хоровод водили. Вдруг в середину круга влетел белый тур и проскользнул между ног Беткила. Заволновался народ — кто же тура поймает? «Тот, сквозь кого проскочил», — молвил Махви.

Снарядился охотник, лепёшки припас, двух борзых с собой взял и отправился в горы. Идёт вперёд, не оглядывается, добрался наконец до крутого утёса — ни ногой не ступить, ни рукой зацепиться. Белый тур в Дали превратился: «Подарила я тебе в знак любви ожерелье, где оно? На груди у красавицы Тамары видела. Земную полюбил? Царицу гор забыл? Хорошим охотником ты был, Беткил».

Отомстила Дали за измену, оставила охотника на скале. Не хотелось Беткилу с жизнью расставаться, вспомнил всех, кого Дали погубила, знал понаслышке, что однажды подстрелил охотник златорогого оленя, а Дали стрелы в лоб охотнику запустила.

А к этому времени к скале вся деревня подступила, с факелами искали пропавшего охотника. Видят, висит человек на одной руке. «Внизу медведь меня дожидается, моим мясом хочет полакомиться. Сверху орёл клекочет, глаза выколоть хочет. Постелите бурку, спрыгну. Пусть Тамара рукой помашет, спасусь!» — закричал Беткил. Взмахнула рукой Тамара, ожерелье Дали показала. Спрыгнул со скалы охотник, да не дотянул до земли, в воздухе исчез. Упала из глаз изменника на ожерелье тяжёлая слеза и рассыпалась в бусинки по снегу, а на их месте подснежники появились.

Был день Читипапоба, трудилась вся деревня. Женщины из муки кашу варили. Дети, взобравшись на крышу, кричали матерям:

«Что готовишь, мама?»

«Читипапу».

«Кому?»

«Тебе и твоему брату, разгонщикам птиц».

«А птицы где?»

«Там, где вырубка, отнесите им свою долю туда, где они пьют и едят».

И дети деревянными ложками измазывали стволы деревьев кашей, чтоб урожай спасти.

Неожиданно всю деревню всполошили крики: «Беда идёт, чума явилась!» Побледнели матери, окружили вестников. Миндиа и Гахуа клялись именем Копалы, что видели трёх злых духов, сидящих на трёх ослах, — чёрном, белом и красном. «У каждого на хвосте стрелы висели. У чёрного с чёрными перьями, белого — с белыми, у красного — с красными. Прикоснёшься к чёрному — сразу погибаешь, до красного дотронешься — или спасешься, или нет, а белый — к выздоровлению». Перепугались женщины, собрали пожитки подальше от беды убраться. Успокоил всех Миндиа: «Мы Гуданскому кресту о злых умыслах злодеев сообщили». Только слово вымолвил — появился на белом коне сын божий, разбросал злых духов — исчезли, словно и вовсе их не было. Спаслась деревня. А злые духи Миндиа и Гахуа решили отомстить: навели на них болезни. Но выпустили оба из себя чёрную, нездоровую кровь и выздоровели, только ослабли очень. Обрадовались каджи — слабого Миндиа легче одолеть, — напали, схватили и приготовились съесть его. «Лучше умереть, чем быть съеденным каджами», — подумал Миндиа и отведал каджавскую змеиную похлёбку — умереть не умер, а мудрым стал. Трава, деревья, кусты с ним шептались, птицы новости приносили, звериные рыки человеческим голосом откликались. Решил Миндиа свой дар на благо односельчан использовать и задумал сбежать из Каджаветской крепости. От крепости мост был перекинут, усыпанный чёрной золой. На нём следы хорошо были видны. Каджи задом наперёд ходили, человек — прямо. Понял Миндиа, что заметят его следы каджи, догонят. Призадумался. Вдруг откуда-то появились дети — хотя непонятно, как в Каджавети дети очутились, но они всем попавшим в беду помогают. Схватили Миндиа за руки и задом наперёд по мосту перевели. Вот и пойми, кто прошёл — человек или каджи?

А возвратившийся Миндиа людей лечить стал, со всех сторон к нему за лекарствами приходили. Понимал Миндиа, какая трава, какой цветок от какого недуга излечивает, собирал, сушил, лекарство изготовлял. Отовсюду голоса ему слышались: хвоя, ветка, грибы, мох, травы помощь предлагали. Но одолела Миндиа печаль — ни траву скосить, ни рыбу поймать, ни плод сорвать не в силах, всех жалеет. Взмолился, попросил у бога совета. Прилетел белый голубь, сел на плечо. Понял Миндиа, что святилище его призывает, нарубил дрова, скосил траву, заколол скотину и пошёл по белу свету счастья искать. Долго ли шёл — дошёл до одной деревни, там жили крошечные человечки, бецецуками назывались. Самый высокий в средний палец величиной был, самый маленький — в мизинец. Они дома строили из щепок, веток, такие же маленькие, как сами были. Присел Миндиа на пень, засучил рукава и в мгновение ока построил им целый городок из хворостинок — с мостиками, дворцами, тоннелями. Пожаловались бецецуки, что покоя им нет от врагов — каджей и каджунь. Опечалился Миндиа, что не справиться ему одному с каджами. Но в это время появился Гахуа, побратим, и крикнул: «Друг всегда в беде поможет!» Набросились они на каджей, ещё и Копалу на помощь позвали, да и бецецуки не сплоховали — завизжали каджи, кошачьими лапками стали отбиваться. Испугались, разбежались от страха, а наши герои кожу с каджей сняли и по дороге расстелили. Большую победу одержали. Но нелегко далось душам Миндиа и Гахуа в тело возвратиться — прилетели ангелы и вернули души обратно. Собрали Миндиа и Гахуа каджейские богатства и тронулись в путь. Доброму человеку и путь добрый.

Добрались Миндиа и Гахуа до перекрёстка, а там камень с надписью: направо пойдёшь — вернёшься, налево — коня потеряешь, прямо пойдёшь — смерть найдёшь! Гахуа повернул налево, Миндиа прямо зашагал. Повстречался Гахуа дэв Автандил, идёт — вывороченное с корнями дерево на плечах несёт. Крикнул Гахуа дэву: «Брось эту хворостинку, давай одолей меня, коль ты настоящий дэв!» Крикнул так и пришпорил коня. Погнался дэв, столетними деревьями забросал. Попало одно дерево в коня — повалило его. Подобрал Гахуа своё богатство и побежал. Надумал дэв догнать его, а ловкий Гахуа по узким тропинкам пробрался, дэва в пропасть свалил. Принёс золото в деревню и всем поровну раздал.

А в это время Миндиа попал в страну кукушек. У кукушек было человеческое лицо, птичье тело. Женщины — в цветастых платьях, в крапинку, мужчины — в серых чоха-ахалухах; выше Миндии в десять раз.

— Зачем пришёл, с добром или злом? — спросили.

— Зачем враждовать? С добрым сердцем явился, — ответил Миндиа.

— Тогда не причиним вреда, живи, — решили кукушки, лишь одна одноглазая кукушка воспротивилась.

Удивился Миндиа: зачем желать ей его смерти? Привела кукушка его к роднику: по ту сторону кукушки в людей превращались, по эту — обратно в кукушек. Предстала кукушка в образе человека. «Не узнаёшь? — спросила. — Я та, которой ты в детстве гнездо разрушил и рогаткой глаз выбил». Опечалился Миндиа, попросил прощения, простила кукушка, но добавила: «Простить — прощу, но ты ослепнешь». Понял Миндиа, что какая-то печаль кукушку одолевает, спросил причину. «Завтра на нас войско сор к нападёт, или победим, или погибнем, но если сын человеческий поможет — спасёмся». Миндиа обещал помочь, но до того захотел отдохнуть. Расстелили ему постель на трёх кроватях: провалится одна — на другую ляжешь, если и вторая не выдержит — отдохнёшь на третьей. Миндиа на всех трёх постелях отлежался, десятикратную силу набрал да вдобавок научился предсказывать. «Большое сражение сегодня предстоит», — только молвил, и небо покрылось полчищами сор к. Войско кукушек, как тетива натянутая, призывного клича дожидалось. Послышался голос одноглазой кукушки, и взмахнула одновременно крыльями стая, грудью рассекла воздух, раскрыла клювы, и полетели по небу чёрно-белые перья. Посреди стаи стоял Миндиа, размахивая тяжёлой цепью, унесённой из Каджавети. Но слишком много птиц налетело на него, расклевали они всё лицо, потекла кровь, обессилел Миндиа, устала рука от тяжести цепи, упал и не смог подняться. Не суждено было вернуться Миндиа домой. Расплакалась кукушка, прикрыла его раны пёстрым платьем: «Сердцу — сердце, сердцу — сердце, Миндиа, приведу в твою деревню я весну». Так и остался Миндиа на кукушкином поле. Покрылось поле туманом, но имя Миндиа не затуманится никогда.

Гахуа по пути в деревню заглянул в Бетлемский дом. Видит — полон дом икон, посреди золотая колыбель, а в ней отрок, над ним голуби летают. Не удержался Гахуа, забрал одну икону, принёс домой и стал предсказателем, но велено ему было служить без слов. Не стерпел однажды, проговорился — и сразу был наказан: потерял способность творить чудеса — сидел один в сакле и пил за упокой души Миндиа. Слабые не умеют хранить тайну, а настоящие мужчины знают — не все слова сказываются, что на языке вертятся.

Жили-были бездетные муж и жена. Послала раз жена мужа к ведунье. Та вознесла руки к небу, и упали оттуда три яблока. «Отнеси их жене, — сказала гадалка. — Проголодается она — дай два яблока, пить захочет — дашь третье».

Идёт мужик, проголодался. Не удержался и съел сначала два, а потом, когда жажда одолела, и третье яблоко. Ни одного жене не оставил. За нетерпеливость получил по заслугам — зародился в его голени ребёнок. Вырезал всю голень мужик и оставил на дороге. Увидел орёл, подлетел, подхватил ребёнка и отнёс к себе в гнездо. Родилась из голени девочка, Этери. Орёл весь свет облетал, где самое лучшее находил, всё Этери приносил. С каждым днём всё краше становилась девочка. Однажды увидел её царевич Абесалом, влюбился. Поклялся в верности и нож с чёрной рукояткой подарил. Великолепную свадьбу справили. Проходил мимо дьявол, встретил завистливого визиря царевича Мурмана, которому покоя не давала красота Этери, и обещал отдать ему девушку, если визирь отдаст душу. Согласился Мурман. Помутнел разум у царевича, и отдал он жену Мурману. Заперли Этери в хрустальный дворец, к дверям Мурман девятерых братьев приставил, девять его сестёр волосы Этери расчёсывали, свекровь прислуживала, а вход во дворец гвелешапи сторожил. Когда разум вернулся к Абесалому, справился он о жене, отчаялся, узнав, что отдал её чужому, и вызвал к себе Мурмана. Приказал привезти живительную воду, в надежде, что тот погибнет в пути. Отправился Мурман, а Абесалом от любви к Этери занемог — перед глазами стояли её чёрные очи, алые губы, светлый лоб и тонкий стан. Заглянула во дворец Этери звезда Марехи, рассказала о болезни Абесалома. Ускользнула тайком Этери от свекрови и золовок, но только вступила в сад царя — скончался Абесалом. Тогда Этери достала подаренный им нож и вонзила себе в сердце. На могилах влюблённых выросли роза и фиалка, зажурчал священный ручей, чистой водой наполнилась золотая чаша.

Вернулся Мурман, увидел их могилы — раскопал себе землю и лёг между Абесаломом и Этери. На его могиле колючки выросли. У подножия всю ночь щенки вылезают и воют. Тянутся друг к другу роза и фиалка, вылезет колючка и не даёт им соединиться.

Жил один кузнец, Сулкалмахи. Среди тысячи изделий можно было узнать выкованные им вещи. Отправился он в горы железо искать, да нашёл судьбу свою — увидел висящую на скале женщину, молящую о помощи. Не смог никак подступиться к скале Сулкалмахи, взял и выковал цепь с крючком, зацепился за вершину, влез и вызволил женщину. Полюбили они друг друга, и остался надолго Сулкалмахи в её царстве. Однажды он ушёл, обещая вернуться, поклялся в вечной любви, но на обратном пути не смог реку переплыть. Затянул его водоворот, только успел крикнуть: «Назови сына Амираном» — и превратился в рыбу. Ветер донёс до женщины скорбное известие. Заплакала кровавыми слезами любимая, окропила красными каплями серебристое тело рыбки. И назвали эту рыбу калмахи — форелью. Рыба в воде, женщина — в горах, а любовь — навеки везде.

Амирани родился в скалах, и никто не пил заздравную на его рождении, не устраивал пира, не пел песни, не приглашал для веселья празднично разодетых женщин. Одноглазый охотник разрезал утробу любимой женщины Сулкалмахи, взял ребёнка, завернул в волчью шкуру, никому не сказал, что заметил на плече мальчика знак орла. Принёс домой, выкормил орлиным сердцем, а слова его матери в тайне хранил: «Он — крестник бога, священный огонь на землю принесёт, дэвов-каджей истребит».

Охотник и его жена Даред-жан души не чаяли в мальчике, не отличали от родных сыновей — Усупи и Бадри. Росли вместе братья. У Бадри на плече знак луны красовался, у Усупа — солнца. Отец строго воспитывал всех троих — с утра до вечера обучал, закалял, заставлял мельничный жёрнов за башню закидывать.

Бадри до середины дотягивал, Усуп — до вершины, Амиран — перебрасывал через башню и ловил на другой стороне. Братья очень любили Амирана, но, когда он побеждал их в состязаниях, сердились и насмехались: «Мал наш Амиран, мало ест и мало пьёт: на обед быка он съел, трёх на ужин сберёг». Амиран смеялся — знал цену своей силе. Надевали на него кольчугу — разрывал, деревья с корнями вырывал, как ветки, на плечи взваливал и, как дрова, домой нёс. Забеспокоился отец, запер Амирана за семью замками и велел стрелы отливать. А в это время в деревне дэвы появились. Приготовились к встрече Бадри и Усуп, но поняли, что без Амирана не справиться. Амиран сердцем почуял недоброе, разогнался, все семь замков одним ударом разбил и вырвался в самую гущу дэвова скопища. Воспрянули духом братья, разбросали дэвов: одних в пропасть сбросили, других связали, третьих об землю расплющили, — дэвы еле ноги унесли, одни пятки сверкали. Обнялись братья, победу отпраздновали. Вот так: «Сила в единстве!»

Расправили плечи братья-победители, уселись у плетня и стали на девушек заглядываться. Проходила мимо Теброле с кувшином на плече, посмотрела на парней и стыдливо отвернулась. Обиделся Амиран, что Теброле даже не соизволила взглянуть на них, и запустил камешком в кувшин.

Кувшин разбился. А Теброле, заплакав, в сердцах крикнула братьям: «Чем кувшины разбивать да с девками забавляться, лучше отцу зрение бы вернули». Заволновались герои — почему от нас скрывали, что дэвы отца ослепили? «Мы должны отомстить», — решили они и отправились в путь.

Дэвов-то изгнали из деревни, но не всех же истребили. Сидели дэвы в своей башне, в кости играли, ссорились, ругались. Вдруг человеческий дух почуяли — кто-то подкрадывался к башне. Испугалась мать дэвов: «Чую беду, как бы сыновья одноглазого охотника не добрались!» Расхвастались дэвы: всех, мол, проглотим, победим! Услышал Амиран их бахвальные слова, обозвал их глупцами. Спустились дэвы с башни, приготовились к бою, тут Амиран и разделался со всеми. Один лишь пузатый бакбак-дэв остался. «Не ты ли тот дэв, что силача Цамцума убил?» — узнали братья дэва, погубившего силача. Всадили они этого дэва по горло в землю и восемь голов отрубили; одна голова осталась, плача, попросила пощадить, взамен обещала указать, где живёт красавица Камар. Бадри и Усуп не доверяли его словам: предаст, мол, обманет, предупреждали Амирана. Но Амиран хотел освободить красавицу. «Когда, — попросил дэв, — убьёте, из моей головы червяки выползут, не трогайте этих беззащитных». И отрубили братья девятую голову, а червяков отпустили с миром.

Эти беззащитные червячки превратились в огромных гвелешапи и напали на братьев. Белый — на Бадри, красный — на Усупа, чёрный — на Амирана. Бадри и Усуп еле одолевали гвелешапи, Амиран то одному, то другому помогал, но переломался меч Цамцума в его руках, и, улучив минуту, чёрный гвелешапи проглотил Амирана. Но Амиран изнутри полоснул его кинжалом, Бадри глаз выбил, Усуп, заметив, что гвелешапи обвивается вокруг дерева, чтобы задушить Амирана, выхватил саблю и отсёк ему хвост. Тем временем Амиран вспорол гвелешапи чрево, выскочил и, улыбаясь, обнял братьев.

Так, борясь, истребляя дэвов, гвелешапи, братья добрались до золотой башни Камар. Увидев друг друга, Амиран и Камари сразу влюбились. За чем же дело стало? — сказали братья и похитили красавицу. Заголосила посуда, загрохотала: «Похитили Камар!» — «Услышит отец, несдобровать нам», — испугалась девушка. Разразился громом и молнией, ливнем и ураганом отец Камари, повелитель бурь, погнался вслед за беглецами. В борьбе Амиран победил, но погибли Бадри и Усуп. Амиран упал на землю, от горя зарыдал, а каджи этого и дожидался: подкрался и откусил ему мизинец — только так можно было одолеть всемогущего Амирана.

Умер Амиран, а поговорка осталась: «Ну-ка попробуй откуси мизинец».

Разрыдалась, заголосила Камар — не знала, кого оплакивать: мужа, отца, деверей? В этой неразберихе кто-то её мышонка задавил. Провела мышка по детёнышу какой-то волшебной травкой, и тот ожил. Взмолилась Камар, попросила помочь ей. Пожалела мышка несчастную, пробежала по всем убитым и всех на ноги поставила. Открыл Амиран глаза, обнял любимую, а отец сердито стал бурчать: «Сказал бы раньше, зачем надо было её похищать?!

Живите счастливо!»

И справили большую свадьбу.

Подвиг за подвигом: Амиран людям божественный огонь с неба доставил — слава. За славой недалеко и до зависти.

Обуяла кузнецов зависть к Амирану, пожаловались Дежурному, мол, возгордился Амиран, людям огонь принёс, а они его имя с именем господа приравняли, теперь хочет с главным сразиться. С богом бороться — жди кары небесной.

«Коль такой сильный, сдвинь с места этот кол», — приказал бог и воткнул в землю палку.

Разрослись корни во все стороны, обвили землю, потянул Амиран, но не смог сдвинуть.

Приковал бог Амирана к Кавкасиони, приставил ворона сторожить и чтоб сердце выковыривал. Проходят века, старается Амиран разорвать цепи, только ослабнут звенья — ударят молотком кузнецы и восстанавливают цепь. Плачет горькими слезами Камар, а народ верит, что настанет день, разорвёт Амиран цепь, освободится от тяжёлых оков и вернёт людям божественный огонь.

Дали любили преданных людей, и таким был белый Мангур. Жене, брату, сыну, другу, соседу, нивам и пастбищам, полям и сенокосам, деревне и богу — всем верность сохранял. Выходил утром на башню, оглядывал с высоты окрестности и благодарил бога: «Хороша ты жизнь моя, и скот мой хорош, и овцы прекрасны». Поле Мангура дэвы боронили, пшеницу каджи мололи, в сенокос Дали спускались, золотые волосы распускали, крылья расправляли и пением слух услаждали. Одна из богинь в любви Мангуру призналась, но ответил честный Мангур, что недавно женился и любит свою жену. По достоинству оценила Дали верность Мангура, подарила волшебный камень: «Трудно будет — зови!»

Однажды туго пришлось Мангуру в сражении с врагами и призвал на помощь побратимов. Был такой обычай: наскребённое с кинжалов серебро всыпали в кубок с вином и выпивали с выбранным в побратимы человеком. Побратим братом становился. Мангур и сам храбрецом был, да и братья отвагой отличались, но не смогли они одолеть врага. Тогда достал Мангур подарок Дали и взмолился о помощи. Взмахнула золотыми крыльями Дали, и поднялся страшный ветер, разбушевалась буря. Помахала веткой цветущей и стёрла с лица земли всю нечисть. Постарел Мангури — сладкая, как када, и белоснежная, как Тетналды, была у него старость, а жизнь была милостью божьей полна изобилия и богатого урожая.

У одного лесника жена умерла, остались сиротами двое детей. Узнала об этом дочь каджи и пришла к нему в дом хозяйкой. Злая была мачеха, мужа приворожила. Охладел он к детям. Однажды отправил их на пастбище корову пасти и забыл о них, а про корову вспомнил вечером. Мачеха схитрила, сняла с коровы колокольчик и спрятала. Когда лесник спросил о корове и не услышал звон колокольчика, мачеха стала голосить: «Потерялась наша кормилица, не усмотрели дети за ней». Рассердился отец и выгнал детей, послал искать корову. Заблудились в морозном лесу ребята, от холода голос потеряли. Пожалела их мать — покровительница места, превратила в сов, чтобы легче корову нашли. Так и летают до сих пор совы — ищут корову. Ночью в лесу слышны голоса: «Нашёл?» — «Нет!» Сначала у маленьких совят совсем не было перьев на теле, даже пушком не обрастали.

Прошло время. Однажды один царь решил жениться, а избранница отказала: «Пока из птичьих костей дворец не построишь, не выйду за тебя замуж». Созвал царь птиц и приказал собрать кости. Чтоб хватило на дворец. Опечалились птицы, стали совещаться. Среди них не было сов — не смогли без перьев прилететь. Тогда молвил царь птиц орёл: «Надо у них совет спросить — они человеческие дети». Полетели птицы к совам и каждая по пёрышку принесла. Оперили их, но перья-то разные были, вот и получилось у сов разноцветное оперение. Прилетели совы к царю и стали между собой разговаривать.

«Кого на свете больше — мужчин или женщин?» — спросила сестра-сова.

«Женщин», — ответил брат.

«Нет, мужчин», — не сдавалась сестра.

Царь прислушался.

«Женщин», — настоял на своём брат.

«Почему?» — спросила сестра.

«А потому что если мужчина ходит на поводу у женщины, то он тоже женщина».

Понял царь, что сам попал под влияние женщины, и запретил строить дворец. Вернулись совы к птицам, сообщили радостную весть. Окружили птицы сов, чтобы расцеловать их, а они подумали — перья хотят обратно отнять, и от страха глаза их округлились. С того дня днём на солнце не глядят, а ночью иголку в стоге сена найдут.

Однажды ночью отец всё же вспомнил о детях. Залетел в комнату колокольчик, зазвенел: «Лепёшка сиротинушке поздно испеклась да румяной корочкой запеклась». Поняла мачеха, что пропала, испугалась и сбежала. А лесник пошёл в лес детей искать. Услышал крики: «Нашёл?» — «Нет!», но не смог в них узнать голоса своих детей. Долго ходил по лесу и превратился в лесовика.

Жили три брата. Решил однажды младший брат похитить резвого коня, золотое яблоко и красавицу писаную. Братья пошли вместе с ним. Что-то не понравилось создателю, и подослал он волколицего Иасаули. Посадил он младшего брата себе на спину и помчался сначала к саду с золотыми яблоками, потом помог похитить резвого коня, а там и за красавицей дело не стало. На обратном пути пристал Иасаули к старшим братьям: мол, как же это младший вас во всем опередил? Зародилась в их сердцах зависть, и сбросили они брата в пропасть. Долетел юноша до дна — видит, змея к птенцам подбирается. Недолго думая разрубил змею пополам. Поднялась вдруг буря, прилетел Паскунджи. Поблагодарил за спасение птенцов и обещал выполнить любую просьбу.

— Верни меня на землю, — попросил юноша.

Посадил его Паскунджи на спину, и полетели. Когда все запасы еды иссякли, отрезал себе младший брат голень и накормил Паскунджи. Только ступили на землю, зажила рана у юноши.

Пришёл брат на свадьбу старшего брата. Спрашивает невестку:

«Кто виноват: бык или корова?»

Закричала девица:

«Тёлку никто не спрашивал, бык!»

Забросал юноша изменников-братьев стрелами, сам на место жениха сел. Тамадой Паскунджи назначил.

«Пусть твои дети не знают бед и живут в радости, как мои птенцы, которых ты спас!» — поблагодарил Паскунджи и улетел.

Возвратился Иасаули к Распорядителю, принёс золотое яблоко и извинился.

«То-то, — сказал тот, — на чужое добро не зарься, истина всегда дорогу найдёт».

Шёл добрый человек, увидел змею, играющую блестящим камушком, загляделся на переливающийся всеми цветами радуги камень. Спросил змею: «Ты с доброй душой или нечестной?»

«Добрая я, — ответила змея. — И раз ты пощадил меня, гнездо не разрушил, подарю тебе этот камень. Но если кто-то узнает — силу камень потеряет».

Принёс мужик камень домой и спрятал в кувшине, и настала для семьи безбедная жизнь — всего было в достатке: молоко да масло, сыр, мука, шерсть; исчезла злоба, поселились счастье и доброта. Раз подошёл счастливец тот к колючке с камушком, и колючка то розой расцветала, то белой лилией. Сорвал мужик колючку, а за ней змея поползла. Привёл он змею в дом, определил место около квеври. Проснётся змея — выпьет вина и опять засыпает. И так каждый день. В тот год вина в квеври было — на три деревни хватило бы. Человек детям наказал: утром и вечером поить змею молоком; а змея молоко выливала — вино пила, радовалась. Полюбили дети змею, привыкли, и змея радовалась, песенки им пела.

Однажды увидела мать, испугалась и детей в дом погнала. Обиделась змея и уползла, исчезла. А вместе с ней добро и счастье из дома ушли.

А вот ещё случай. Кольцевая змея обладала камнем желаний. Один охотник захотел заполучить этот камень. Шёл, шёл да и угодил в яму, а там змея клубком свернулась. Поползла она наверх, а охотник вместе с ней поднялся на край ямы. Наверху вдруг сцепилась с ней другая змея, упрекая в том, что привела человека туда, где ему не место. Охотник не вмешивался, только наблюдал за схваткой. Во время борьбы выпал у змеи камень и покатился прямо к охотнику. Схватил он камень и убежал. Рассердилась змея за неблагодарность охотника, наплевала на камень. С тех пор хоть и заполучил охотник желанный камень, а желания его лишь во сне исполнялись. Наяву же совсем разорился, обнищал.

Истина в том, что желания трудом исполняются, а мечты и безделье до блага не доведут.

Знаю, что змеи яйца кладут, но если яйцо волшебное, никто не смеет к нему прикоснуться — такие яйца только избранные змеи откладывают. Если положишь около такого яйца монету, десять возвратится, а если хоть раз забудешь, обратно всё заберут. Правда или ложь, не мне судить.

Сменила однажды пёстрая змея красивую оболочку; нашёл кожу прохожий, взял с собой и под камнем расстелил. Утром вырос в камне тополь — до неба верхушкой доставал, а корни в змеиную кожу ушли. «Кто угадает, что под камнем лежит, одарю богатством, а не угадает — мне один золотой отдаст», — сказал мужик. Не смог никто угадать, и разбогател человек. Правда это или ложь, решайте сами.

Ещё сказано, подружились человек и змея. Поцеловала змея мужика, и заговорил тот на всех языках мира. Рассказал он жене о том, что произошло. А та растрезвонила по всему свету. Муж и то забыл, что до этого знал.

Одна змея, что на мутаке всё время спала, никак не могла понять, всё это правда или вымысел, свернулась клубком и заснула. Она и сейчас в одной деревне живёт.

Приказали пастушке Пикрии: «Мы потащимся на свадьбу, а ты прогуляйся на пастбище». Повела Пикрия ягнят на луг пастись. Вдруг перед ней красавец юноша появился: «Пастух, чем меня одаришь — овцой или бараном?» Улыбнулась Пикрия: «Не видать тебе моей овцы». Рассмеялся парень, стали пререкаться друг с другом.

«Зачем тебе шерсть?»

«Зятя приведу».

«А зять зачем?»

«Дрова принесёт».

«Дрова зачем нужны?»

«Чтоб огонь разжечь».

«А огонь?»

Засмеялась девушка и прикоснулась к руке юноши. Почувствовала, что не похожа она на человеческую. Закричала от страха: «Спасите, Иахсар и Копала!» Вдруг с вершины горы Карати огромное облако поднялось, превратилось в пламя и упало прямо на юношу.

«Зачем сгубила? — закричал юноша. — Я сын дэва» — и превратился в пепел.

Долго ещё об этом случае рассказывали в деревне: если б не призвала на помощь бога, не спаслась бы наша Пикрия. Нельзя всегда доверять красоте. Прелесть девушки в её чистоте.

В незапамятные времена в шёлковых гнёздах из орлиных яиц вылуплялись щенки — курши, с золотыми мордами, серебряными ушами, алмазным телом, собачьими лапами, орлиными крыльями, изумрудными глазами и рубиновым языком. Глазища на полную луну походили, в прыжке могли поле перескочить, оленя догнать. Любой охотник мечтал о таких щенках, но орлицам жаль было отдавать детёнышей человеку, и стоило им почуять человеческий дух, как яйца из гнезда выбрасывали. Искали охотники орлиные яйца и, найдя, отдавали женщине, на лилию похожей, с перстнями на всех пальцах, чтобы вывела щенков на горящих углях очага. Однажды поймал охотник рыбной сетью выброшенного из гнезда щенка. Вырос щенок под стать львиному детёнышу. Пошёл охотник в горы. До недоступного места добрался. Высек из скалы ступеньки и стал подниматься, чтобы капкан поставить. Но хозяин зверей решил наказать охотника за осквернение святого места и заморозил ступени. Примерзал охотник, погибал. Учуял курша недоброе. Бросился на помощь, взлетел на гору, схватил за шиворот охотника, спас. Спустил на землю живым и невредимым.

Даже дети знают: у кого курша, тому удача обеспечена.

Завистливому человеку чужое добро глаза колет. Один пастух отару перегонял. Застала его ночь у серебряного озера. Озеро это на всех страх нагоняло. Никто не решался ночью поблизости оставаться. Подумал пастух: «Если суждено умереть — умру, а спасусь — значит, на то воля божья была». Пожертвовал одну овцу и заснул. Ночью вышел из озера золоторунный баран, но пастух ничего не заметил — спал. Утром встал, поблагодарил бога и вернулся домой. Подошло время, и появились у овец ягнята — у какой-то один, у какой-то два — с золотой шерстью. «Спасибо серебряному озеру за благодеяние!» — воскликнул пастух. Позавидовал ему другой пастух. Отправился на озеро в надежде, что ему тоже удача выпадет. Но заснул, так и не вспомнив господа бога. Вышел ночью из озера золоторунный баран и всю отару с собой увёл. Остался завистник ни с чем.

«За большим погонишься — малое потеряешь».

Арамхуту из дальних стран в Грузию приехал, с гор спустился. Шест у него был загляденье. Лабаша назывался. С этим шестом с одной горы на другую мог перескочить, и снадобье у него было, сразу от трёх болезней вылечивало. Один грузин позолоченное ружьё ему подарил; недостаточным показался ему подарок, и сломал он ружьё. Понравилась девушка Хатиа — взял да и похитил. Хатиа мужа любила очень. У неё был маленький, похожий на пчёлку трудолюбивый бесёнок Махутела. Прилипнет к кому-то — не отстанет. Если Арамхуту уходил — бесёнок скучал, а Хатиа обижалась. Арамхуту часто уходил и плохо себя вёл вдали от жены: похищал детей, сажал в свои широкие брюки и перевозил в чужие страны. Опечалили Махутелу девичьи слёзы, взял он да подменил лабашу на простой шест. Прыгнул однажды Арамхуту и чуть в пропасть не свалился, шест сломался. Испугался Арамхуту, отнёс своё снадобье богу, брюки человеку с мешком подарил, переломленную лабашу принёс Хатиа. Говорят, муж и жена по сей день весело прыгают через горы.

Жил один рачинец, Нацука. Замесил он тесто, испёк в тонэ хлеб, запил вином из кувшина и пошёл на охоту. Перебрался через одну гору, вторую, третью и лишь на девятой убил оленя. Разжёг огонь, зажарил мясо, закусил хлебом, выпил вино, и в это время нагрянул к нему душегуб.

— Зачем спешил, дорогой, я ещё лопаточку не докончил, — сказал рачинец.

Собрал душегуб все кости и пригласил Нацуку на свадьбу. Последовал Нацука за ним, но на чёртовом пиру ни к чему не прикоснулся, только за весельем наблюдал и никому не мешал. Вдруг появилась одна вредина — у оленя, мол, лопатки не хватает, закричала. Рассердились духи, выдолбили деревяшку и бросили в мешок из оленьей шкуры, завязали, плёткой огрели и завизжали: «Встать хочет боком деревяшка!»

И на второй день убил Нацука оленя, разрубил на куски, уложил в мешок и заменил вместо бока деревяшку. Принёс домой, замесил тесто, испёк хлеб, зажарил мясо и только тогда понял, что опять убил убитого накануне и оживлённого духами оленя.

На грузинской земле грузины-герои стояли и след свой оставили. В горах можно встретить огромный камень с отпечатком дэвовой ноги. У камня старуха сидит, родником бессмертия напоена. Спросят её: верно ли это? «А как же, я до ста лет дожила», — ответит. Всё помнит и расскажет, как Копала дэва вниз по обрыву скатил. У села Датвиси пещера есть, называется Вешаписеха, над ней скала возвышается Сакухара-Грохотина. На этой скале гвелешапи стоял и громыхал на всю окрестность. Покажу ущелье, где разбросаны отрубленные Амираном дэвовы головы, так и называется оно «Голова дэва», в других местах стоят окаменевшие женщины и мужчины. Говорят, каджи их околдовали. Эти места называют «Калква» (женщина-камень) и «Кацква» (мужчина-камень). Деревню, которую дэвы разорили, Охерой назвали — пустошь. А ну догадайся, почему Западная Грузия названа Эгриси? У реки Иори два ответвления. Рассказывают, что сцепились однажды бык и гвелешапи. Гвелешапи задумал деревню затопить — спускался к морю и собирал воду в скалах, чтобы потом разрушить скалу и спустить всю воду на деревню. Узнал об этом бог и послал быка сразиться с гвелешапи. Долго боролись, наконец одолел бык гвелешапи, распорол ему брюхо, и остался от него раздвоенный хвост. А вся вода, собранная им, превратилась в озеро Эрцо.

А теперь послушай сказ об Отобае.

Жил на свете сирота. Синеглазый, светловолосый мальчик Отобая. Один однорогий бык и две свирели, весёлая и грустная, — вот всё его богатство. Когда Отобая на радостной свирели играл, со всех сторон звери и птицы собирались, звуками сладостными наслаждались. Бог Жини Антари домашними животными повелевал. Неприятный был — с рогами буйвола, ослиными ушами, овечьей мордой, козлиной бородой, лошадиным хвостом, бычьей шеей и человеческими руками. Увидел раз, что какой-то оборвыш коз пасёт и на свирели играет, не стерпел. Иногда на него находила злость, и начинал он бушевать.

«Ты кто? — напал он на мальчика. — Как посмел без моего разрешения коз пасти да ещё и не поздоровался!»

«А ты сам кто?» — улыбнулся мальчик.

«Вот сейчас увидишь! — И начал играть на чанги. Потекла Ингури медленнее. — А теперь покажи, на что ты способен!» — И он бросил лиру мальчику.

Заиграл Отобая, и остановилась Ингури, перестало море волноваться, застыло всё вокруг. Жини Антари от злости забросил далеко лиру, упала она там, где река с морем сливается, потому и дельта Ингури имеет форму лиры.

Книгу завершили и, кажется, умнее стали. Но очень многого мы ещё не знаем. Всё впереди, откроем другую книгу и узнаем уйму невообразимых историй.

Кузнец Шавхан, который из цепей железный мост соорудил, с одной стороны людей пропускал, с другой — дэвов.

Только книга может рассказать, как нетерпеливая женщина открыла запретный сундук, вылетели оттуда зимородки и отнесли вечные снега на вершины гор. Как возили людей бык, голубь и ворон на поиски священных мест, чтобы воздвигнуть там храмы и крепости. Но Сурамскую крепость долго не могли построить, пока живого юношу в стенах не замуровали.

Если на новолуние святому камню семьи жертву не принесёшь, рассердится он, да ещё как! Анана-гунда богиня пчеловодства — мать-пчела. В Мингрелии её Джарагундой называют. Апсет — бог пастушества, Джуджулиа бахчой управляет, задобришь — засмеётся, бахчу обильно плодами заполнит.

Оказывается, на дне озера в золотой колыбели герои растут. Не счесть, сколько их: Жиббжибия, Ватина, Мекобури, Меписа, Бахтури и его конь…

Раскроешь ещё одну книгу — и узнаешь, как стать маленьким в чреве гвелешапи, а большим — в купальне Игри-батони; узнаешь, что существует мать говорящих рыбок, из уважения к которой хевсуры цветными нитками на своих платьях чешуёй вышивают; узнаешь, как оставила мать в поле ребёнка в колыбели и не вернулась за ним, пока гостей не накормила, а когда вернулась, увидела, что над колыбелью светлый луч стоит и три голубя песню поют; узнаешь, как трёхлетний малыш босиком, в одной рубашке к Лашари по снегу шёл; узнаешь, как подружились Торгва и гвелешапи, как тот спас, отогрел, приютил, накормил провалившегося под лёд человека, свою рубашку снял, на него надел, и эта кольчуга сделала Торгву непобедимым; узнаешь и о том, что печень оленя жизнь продлевает, светящаяся икона огненным пламенем горит, росинки от умывшегося солнца мёртвого могут оживить, тем более если собраны красавицей невиданной красоты. Можно кузнецу студёную родниковую воду от монаха прислать, а от кузнеца — монаху раскалённое железо, и можно по воздуху друг к другу в гости ходить. Вязальные спицы, опущенные в молоко Тамары, превращались в золото. Её сына Лашу вскормили олени. Узнаешь, что за волк рисовался на шлеме Горгасала, почему заупрямился осёл Давида Строителя и не двинулся с места, пока не принесли икону и не поставили крест перед ним… Возможно, узнаешь, почему нельзя переступать через порог без приглашения, о чём вещает колокол с девятью языками, поёт пандури девятикратной силы, воскресает к Пасхе золотой петушок Курмуха. Может, разверзнется небо и остановится время; успеешь загадать желание — исполнится.

А пока осталось лишь пожелать: врагу — саблю, купцу — деньги, мельнице — воду, плугу — быка. Чтоб на нашем дворе вино дождём шло, а вместо снега хлебом занесло, на тополе — лоза росла, а на рубашке — серебряные пуговицы пришивать.

Птичий щебет, и здоровья, Пиршества и изобилия. Там и здесь — одно веселье, Нам и вам — благословенье! Мир и пир — там и здесь, Милость божья, изобилье, Счастье, радость и веселье Нам и вам — везде и всем!

Слово «трогательные» — вот что приходит на ум, когда видишь работы талантливой современной грузинской художницы Нино Чакветадзе. Нино Чакветадзе родилась и выросла в Тбилиси, закончила художественный институт, а затем поступила в Тбилисскую государственную академию художеств на факультет живописи. После окончания академии Нино приняли в Союз художников Грузии. Это было в 1997 году.

Сегодня же известность Нино Чакветадзе вышла далеко за пределы родного Тбилиси. Популярность художницы растёт день ото дня. Чем же привлекают её иллюстрации?

Ответ очень прост. Все мы родом из детства. А работы Нино, такие милые и наивные, словно возвращают нас в него, поэтому её картины никого не оставляют равнодушными. В пронизанных светлой грустью работах художницы мы будто узнаём самих себя — маленьких, смотрящих на мир большими, удивлёнными глазами. Кажется, что Нино и сама сохранила этот удивлённо-восхищённый, детский взгляд на мир и способна увидеть то, что не можем рассмотреть мы, взрослые, в круговороте каждодневных дел и забот.

Сама Нино Чакветадзе в многочисленных интервью так говорит: «Все мы вышли из детства, и этот факт заставляет меня снова и снова рисовать то, что пережила сама, что оставило след в моей душе. Мне очень повезло в жизни: я родилась в семье, где высоко ценились родственные узы, где почитались старшие, где все домочадцы с большим уважением относились друг к другу. Детям, как и взрослым, важно знать правду о себе». После такого признания кажется вполне логичным обращение художницы к теме грузинского эпоса. Ведь это не что иное, как обращение к корням, к истокам.

Нино Чакветадзе часто называют детским художником, но это не совсем так. Да, она рисует детей и для детей. Но вглядитесь в эти картины! Не только ребёнок, но и взрослый, который смотрит на полотна художницы, испытывает невероятно сильное эмоциональное воздействие, находя для себя иной, нежели дети, более глубокий смысл её работ.

«Да, я очень счастливая женщина, — говорит Нино. — Меня с детства научили ценить семейное тепло, дорожить честью, любить ближних, уважать обычаи семьи, быть гостеприимной. Все то доброе, что я впитала от своей семьи и встретила в семье мужа, отразилось на моём творчестве. Я никогда не смогу нарисовать ужасы, жестокость, уродливые лица».

Возможно, и мы, читатели, станем немного счастливее, погрузившись в мир художественных образов, которые создаёт для нас талантливая художница Нино Чакветадзе.