Словно что-то надломилось в душе Андрея после возвращения. В понедельник он вышел на работу и, как всегда, в цех. А в голове настолько свежи и сильны были воспоминания о плаваниях, о своем доме в Переяславле, купеческом житье-бытье, что работать он толком не смог. Подошел главный инженер, Василий Михайлович, спросил участливо:

– Андрей, ты не заболел, часом?

– Да вроде нет.

– Молчишь, в одну точку смотришь, за цехом не наблюдаешь…

– Простите, задумался.

Усилием воли Андрей сконцентрировался на работе, отработал смену и, едва дождавшись ее окончания, заторопился домой. Однако и родные стены не успокоили. Андрей поднялся со стула и посмотрел на себя в зеркало. Как есть уважаемый купец, а не инженер. Работа, которая еще вчера казалась интересной, захватывала, вдруг показалась обычной, серой – даже скучной. Просто зарабатывание денег. И так вдруг тоскливо на сердце стало, что запершило в горле, что на глазах предательски выступили слезы. Там, в той жизни, пятьсот с лишним лет назад, он сделал себя сам. Из нищего пришельца без ломаного гроша в кармане он смог сделаться состоятельным купцом. Да, ему повезло, в его руки попали небольшие трофейные деньги от татарина, только другой промотал бы все, а он смог не только сохранить доставшееся ему добро, но и приумножить его. И год, проведенный в той жизни, был ярким, полным приключений и знакомств. Но даже рассказать об этом друзьям нельзя, сочтут тихим сумасшедшим. И не приснилось ему все это в пьяном угаре, не пригрезилось. Самолет-то в тайге лежит, пощупать, посмотреть его можно. Но теперь он в другом времени, другой жизни.

Надо выбросить из головы воспоминания.

Он вышел на улицу. Но как выбросить из памяти воспоминания, если вот она, река Ока, с набережной видна.

Отработав неделю, к пятнице он уже втянулся, пришел в себя. Ночью перестал видеть сны, в которых он вновь был в Переяславле. И не золото-серебро ему снилось, а встречи с людьми: с Полиной, Георгием – да хоть с боярином Селивановым.

После работы Андрей стал заходить в городскую библиотеку, брать книги по истории Руси, в первую очередь – Карамзина, Соловьева. Но чем больше он читал, тем сильнее хотел вернуться назад, в то время. Да, оно было жестким, даже жестоким. И для того чтобы в нем выжить, необходимо было быть сильным, смелым, способным дать отпор. А еще трудиться в поте лица. И при всем при этом быть честным, держать данное людям слово. О купце, давшем слово, скрепившем договор рукопожатием и не сдержавшем обещание, через месяц знали почти все в заинтересованных кругах. Такой человек больше не имел шансов быть уважаемым, с ним никто не хотел иметь деловых отношений. Фактически это был конец бизнеса. Сейчас же это редкость. Нажиться, обманув, в порядке вещей.

Через две недели Андрей совсем извелся. Как-то раз он шел из магазина, где запасался провизией на неделю, взгляд его упал на витрину комиссионки. Пожалуй, это был последний из таких магазинов. Зашел, причем просто так, без цели, ноги сами понесли. Походил среди старых вещей, увидел старинное зеркало в бронзовой оправе. Чем-то прельстило оно его, напомнило о его купечестве. Посчитал деньги в кошельке и взял. Тяжеловатое зеркало, и даже не оно, а рама – металл все-таки. Нанял такси – не тащить же его. Повесил на стену в прихожей, полюбовался. Через неделю, выходя на работу, заметил, что запылилось. Ладно, вернусь – протру.

Усталый пришел, поужинал, вспомнил о зеркале. Тряпку нашел, слегка смочил, стал протирать, а рука неожиданно сквозь стекло прошла. Чего скрывать, испугался слегка.

Всю последующую неделю Андрей ни о чем другом думать не мог. Что за фокусы с зеркалом? Не поленился в комиссионку сходить, желая найти прежнего владельца. Может, он сможет прояснить странность? Но магазин закрылся, и не на обеденный перерыв, а совсем – объявление на дверях повесили.

Он решился на эксперимент еще раз, только уже без тряпки. Осторожно дотронулся до прохладного стекла и увидел, как кисть за стекло прошла. Потом всю руку за стекло сунул. Не нащупал ничего, пустота. Отважился просунуть голову: темно, не видно ни зги. Рисковать не стал, решил поразмыслить. Почему у него получаются странные вещи? Он не такой, как все?

Неделю колебался. И хотелось попробовать заглянуть за зеркало, и боялся. А в субботу, после дружеских посиделок с водочкой с Павлом и Сашей все-таки решился. Водка ли тому виной или за неделю созрел? Провел через зеркало руку, а потом и сам шагнул. Темно, никаких звуков, только вроде вода недалеко журчит. Руки в стороны вытянул и наткнулся на каменные неровные своды. Повернулся назад, хотел вернуться, а зеркала нет. Выматерился – сам приключения себе нашел. Похоже, в этом месте ночь, надо подождать до утра.

Он улегся на землю, поразмышлял над своим любопытством и тупостью. Какого черта его понесло? Почему с Павлом ничего не происходит, а только с ним? Так и уснул.

Проснулся он от света, заливающего вход в пещеру, – солнце уже встало.

Андрей выбрался из пещеры, отряхнул от пыли одежду. Берег реки, деревья стоят; судя по небольшой траве и нежно-зеленой листве – май.

– Стой! – раздалось сзади.

Андрей еще удивился – кто его может окликать? Неужели знакомые? Но голос был грубым, незнакомым.

Андрей остановился, обернулся.

К нему бежал мужик в кафтане, сжимая в руке рукоять сабли.

Андрей едва не подпрыгнул на месте. Он снова в другом времени! Только на этот раз уже не удивился так сильно.

Однако подбегавший был настроен явно враждебно. Какого черта? Ведь он никому не сделал ничего плохого!

Подбежав и переведя дух, мужик грозно спросил:

– Ты кто таков?

– Купец рязанский, Андрей.

– Ага, земщина! Не выкорчевал еще ваше племя Иоанн Васильевич!

– А разве есть за что?

– А то! Поворачивайся, шагай!

– Да ты, собственно, кто такой? Я купец, человек свободный.

– А я опричник государев! Волю его исполняю.

Андрея как дубиной по голове ударили. Иван Васильевич, опричник! Так ведь это 1565 год, может – немного позже. Именно в этом году Иван, прозванный Грозным, ввел опричнину. Нет, наверное – все-таки позже, году в 1566–1567. Рязанщина – не Москва, пока сюда новые веяния дойдут. Жалко, что оружия никакого он с собой не взял – даже ножа. Ложку свою, правда, прихватил, памятуя конфуз на ушкуе. А нож как-то упустил из виду.

Опричник тем временем развеселился:

– Крестьян беглых я искал, а нашел беглого купца! Повезло!

– Почему ты считаешь, что я беглый?

– А где тогда твое судно али обоз?

– В Переяславле, где же им еще быть? У меня там и дом свой. Сам подумай, куда и зачем мне бежать?

– Вину за собой чуешь, вот и сбежал.

– С голыми руками, без денег, семьи и челяди?

– Жизнь дороже! Бросил все и убег. Шагай, старший разберется, кто ты такой и как тут оказался! Где Переяславль и где Пермский край?

О Господи! Опять Пермский край! Тут явно какая-то аномальная зона! Но идти к старшему Андрею совсем не хотелось. Он вообще не хотел попадать в это время, самое, пожалуй, бесчеловечное, когда кровь людская текла, как водица. Правителем Иван IV был жестоким. Ему бы остановиться после взятия Казани и Астрахани, только история не знает сослагательного наклонения. После смерти жены Анастасии в 1560 году, отставки избранной Рады, смерти митрополита Макария в 1563 году, измены и бегства из Московской Руси изменника князя Курбского вера Великого князя в дворянство пошатнулась. Иван IV твердо верил в свою богоизбранность и богоподобие и страстно хотел власти неограниченной.

Третьего декабря 1564 года Иван IV со своей второй женой Марией Темрюковной, казной, библиотекой и иконами переезжает в Александровскую слободу, находящуюся в 65 верстах от Москвы, пишет гневное письмо митрополиту, боярам и народу, но, смилостивившись, 6 февраля 1565 года он возвращается в Москву. Бояре и челядь его не узнали: поседевшие волосы, трясущиеся руки, бегающий взгляд и хриплый голос.

Он ввел опричнину с войсками и землями, подчиненную и подвластную только ему. Фактически государство в государстве, но подчиненное и преданное лично ему.

В опричные земли вошло 60 процентов земель Московского государства и 20 крупных городов: Москва, Вязьма, Суздаль, Козельск, Медынь, Великий Устюг, а также все города, где добывалась соль, эта белая валюта.

Царь приблизил к себе людей незнатных. Среди них особой жестокостью отличались Малюта Скуратов, любимец царя Алексей Басманов и его сын Федор, князья Афанасий Вяземский и Василий Грязной. Да, были среди опричников люди княжеского звания: Одоевский, Хованский, Трубецкой, и также бояре и служилый люд. Они приносили царю клятву верности, отрекались от семьи и общепринятых норм поведения. Царь именовал себя «игуменом», а опричников – «монашеской братией». Правда, в народе их звали по-иному – кромешниками. Символами службы царю стали метла и собачья голова (выгрызть и вымести измену!).

Опричники орудовали на земщине, как на вражеской территории – жгли, убивали, грабили. Причем они не гнушались разорять церкви и монастыри. И казнили они с особой жестокостью, наслаждаясь мучениями безвинных жертв. Напротив Троицких ворот Кремля был построен окруженный каменной стеной опричный двор, на котором вершился неправедный суд.

Теперь, когда Андрея вел опричник, он раздумывал: попробовать сбежать? Положение его незавидное: оружия нет, сопротивляться он не сможет, и даже если убежит – местность малонаселенная, он будет быстро пойман. Да и что-то надо есть, где-то жить. Пещеру укрытием считать нельзя – именно возле нее Андрей был замечен опричником.

Шли молча, вышли к деревушке Лаврентьев Лог. Из деревни доносились крики, слышался женский плач.

На единственной улочке у низкого заборчика стояли три лошади. У одной избы на земле сидели несколько крестьян. По избам шастали двое опричников.

– Григорий, смотри, кого я поймал! – похвастался опричник, конвоировавший Андрея.

К ним подошел, по-видимому, старший из троицы.

– Никак купец?

– Купец, – подтвердил Андрей.

– Знатная добыча! Молодец, Васька!

Васька расплылся в улыбке.

– Калиту проверил?

– Нет еще.

– Ща посмотрим!

Григорий нагло залез грязными пальцами в кошелек Андрея и вытащил из него все деньги.

– О, серебро!

Медяки он отдал Василию, а серебро оставил себе.

– Совесть имей! Деньги не твои, положи назад! – запротестовал Андрей. – Зачем разбойничаешь?

И тут же получил от Васьки кулаком в ухо. Опричники не обратили внимания, что монеты не похожи на деньги Иоанна Грозного.

– Еще раз рот откроешь – я тебе башку срублю! – лениво заметил Григорий. – Нам царь-батюшка все дозволил, только перед ним одним ответ держать будем. Афанасий, ты где?

Из дальней избы выбежал третий опричник.

– Нет больше никого. Деревня – голытьба одна.

– Зато купчишку поймали. Хватит выть! Поднимайтесь! – закричал Григорий крестьянам.

Пойманные поднялись. Двое мужиков и четыре женщины выглядели испуганными.

– Шевелите ногами!

Крестьяне пошли по дороге.

– А тебе особое приглашение требуется? – заорал Григорий на Андрея.

Он присоединился к крестьянам.

Опричники вскочили на лошадей. Григорий поехал впереди, двое опричников – сзади. К их седлам были привязаны метлы и смердящие песьи головы. От запаха Андрея едва не стошнило. Интересно, куда их ведут?

Всех привели к постоялому двору. Заведя во двор, заперли в сарае. Со стороны самого трактира слышались пьяные песни – опричники гуляли на награбленное.

В сарае, довольно обширном, уже были люди.

Андрей уселся на поленья рядом с мужиком средних лет. По его одежде нельзя было понять род его занятий. Не крестьянин – это точно, но и не купец.

– Сейчас, как напьются, куражиться начнут и суд неправедный править, – сказал мужик.

– Откуда знаешь?

– Я здесь уже третий день. Ни еды не дают, ни воды. Вчера прямо во дворе зарубили саблями хозяина и прислугу. Тела на задний двор утащили. А потом баб сильничать стали – совсем ополоумели.

– Так они, как нас поймали, все про суд говорили. Разве нас не поведут в Пермь или еще куда?

– Купец, ты что – с кромешниками не сталкивался? Никого и никуда они не поведут. Поизмываются и зарубят.

Ничего себе перспектива! Хоть снова в пещеру беги, пусть в другое время переносит.

– Тебя как звать? – спросил мужика Андрей.

– Терентий. Охотник я. Все шкурки, что за зиму промыслил, отобрали у меня, нечестивцы!

– У меня всю калиту вычистили.

– Скажи спасибо, что живота не лишили, – у них это запросто.

Андрей был шокирован. Переварив услышанное, он наклонился к Терентию.

– Добром это не кончится. Бежать отсюда надо.

– Куда?

– Это второй вопрос. А первое – сбежать отсюда.

– Это можно. Вон в том углу горбыль на крыше прогнил – я утром сегодня видел. Выломать его – пара пустяков. Только ведь поймают, убьют.

– Нас в любом случае убьют, а так хоть есть шанс. Сколько их?

– Было шесть.

– И нас трое привели. Итого – девять. – Андрей обвел взглядом людей в сарае.

– Мужиков мало – семеро, и без оружия. А силой их не одолеешь. Бежать надо.

– У тебя есть куда бежать, купец?

– Меня Андреем звать. Был дом в Переяславле – добротный.

– Почему «был»?

– Давно я дома не был. Если здесь, можно сказать – в глуши, на окраине – так бесчинствуют, представляю, что творится там.

Терентий наклонился к уху Андрея.

– Говорят, царь умом тронулся, кровь младенцев пьет.

– Брехня насчет младенцев.

– Вот и я так же думаю.

– Так ты побежишь со мной?

– Обожду, может – обойдется. А помочь – помогу. Когда?

– А прямо сейчас.

Они прошли в угол сарая. Охотник подпрыгнул, уцепился за стропила и легонько ударил второй рукой по горбылю. Прогнившее дерево с глухим треском сломалось.

– Давай руку!

Терентий помог Андрею взобраться и пролезть в узкое отверстие.

– Давай со мной! – бросил на него сверху последний взгляд Андрей.

– Подожду.

– Тогда спасибо и удачи тебе.

Андрей спрыгнул с сарая, оказавшись за пределами постоялого двора. Не раздумывая, он бросился к реке в надежде сесть на попутное судно или лодку – нужно было как можно скорее убраться с постоялого двора.

Андрей уже достиг ближайших деревьев, когда его заметил один из опричников, стоявших у ворот. Он вскочил на коня и кинулся за сбежавшим пленником.

Услышав стук копыт, Андрей оглянулся и увидел преследователя. Убегать он не стал – разве от лошади убежишь? Торопливым взглядом он стал искать на земле толстую ветку, сук, палку. Повезло – он быстро нашел толстый, уже высохший сук длиной метра полтора. Поднял. Тяжеловато!

Он встал за дерево для защиты от сабли, если опричник окажется шустрым, и поднял свою импровизированную палицу.

Как только из-за дерева показалась морда лошади, Андрей взмахнул сучковатой палкой. Она прошла над мордой и гривой коня. Встречные скорости лошади и палицы сложились. Мощный удар в грудь выбил опричника из седла, и он рухнул на землю, потеряв сознание.

Отбросив в сторону палку, Андрей подскочил к нему, расстегнул пояс с ножом и ножнами, подобрал вылетевшую из руки опричника саблю и вложил ее в ножны. С тревогой посмотрел в сторону постоялого двора. Но оттуда по-прежнему доносилась разухабистая песня, ни его бегства, ни погони опричника никто не заметил. Ну вот и славненько!

Андрей споро раздел опричника до исподнего, надел поверх своей одежды кафтан опричника и его шапку. Опричник был немного крупнее его, и кафтан не казался на Андрее «с чужого плеча». Опоясавшись ремнем с саблей, он вытащил ее до половины из ножен. Дрянь сабля. Железо плохонькое, лезвие в зазубринах. Ладно, пусть пока побудет антуражем, потом можно поменять. А что с опричником делать? Он хрипло дышал, не приходя в сознание, вероятно, удар палкой поперек груди переломал ему ребра, выбил дух. Бросить здесь? Очнется, доковыляет до своих – все кинутся в погоню. А как же? Кромешника, государева слугу обидели, ударили, раздели! К тому же распаленное вином и пивом самомнение играло здесь далеко не последнюю роль. Догнать пленника! Догнать и казнить показательно, чтобы другим неповадно было!

Андрей правильно представлял себе реакцию опричников, поэтому не церемонился с покалеченным кромешником. Он за ним гнался верхом, чтобы догнать и приволочить за лошадью на веревке на постоялый двор. А там и покуражиться всласть можно. Раз бежал от государевых слуг, значит, вину за собой чует. А раз виноват – достоин казни.

Не хотелось Андрею в первый же день мараться душегубством, но выбора у него не было. Или они его, или он опричника – здесь и сейчас. К тому же на одного человека, хотя его и человеком назвать трудно, уменьшится отряд кромешников, веселящихся сейчас на постоялом дворе.

Он вытащил из ножен нож, полюбовался. Нож был боевой, отменного качества, с серебряной всечкой на рукояти – явно трофей из дворянского дома. И туда добрались!

Андрей без колебаний ударил опричника ножом в грудь, и тело задергалось в агонии. Он обтер нож об исподнее убитого и вложил его в ножны. Даже служилые бояре, проявлявшие чудеса смелости на бранном поле, не решались в своем же имении дать отпор кромешникам, надеялись на праведный суд, на царя, на свои бывшие заслуги. Однако их вязали и резали, как баранов. Потом казнили жен, детей, челядь, выносили из дома все, что приглянулось, а имение зачастую сжигали. Лучших людей, защиту и опору государства изводили под корень. Кто из них оказался смекалистее и дальновиднее, съезжали семьями и челядью в соседние страны. Только таких немного оказалось, уж слишком вера в государя была велика. Закончилось все тем, что, когда в 1571 году Москву осадили крымские татары, оказать сопротивление, защитить столицу от Девлет-Гирея оказалось некому. Опричники разбежались, «сказались в нетях». Столица сгорела, а сам Иван Грозный едва спасся. Одно дело грабить и убивать своих безоружных, не оказывавших сопротивления соплеменников, другое – противостоять сильному и жестокому врагу.

Опосля опомнился царь Иван, увидел вокруг себя угодников, но не воинов. Отменил он опричнину, и покатилась по земле русской вторая волна казней – теперь уже опричного люда. Но это было потом, а сделанного уже не воротишь.

Андрей оттащил тело подальше в лес, чтобы не сразу нашли – время выгадать. Может, подумают, что опричник уехал в одиночестве пограбить, или к зазнобе – дисциплина в опричном войске хромала.

Он вышел на грунтовку, поймал за уздцы лошадь, смирно щиплющую траву, неловко забрался в седло. Андрей решил ехать вдоль берега. Встретится попутное судно – хорошо, нет – успеет отъехать подальше от кромешников.

Сидеть в седле было неудобно, твердое седло било в пятую точку и натирало внутренние поверхности бедер. К стыду своему, ездить верхом на лошади Андрей не умел – вообще сейчас третий раз в жизни сел в седло. Со стороны казалось просто, а на деле… Руля нет, и все команды – голосом или пятками.

К счастью, лошадь была покладистой, норов свой не показывала, но и передвигалась она неспешным шагом. Однако до вечера Андрей успел одолеть километров пятнадцать-двадцать. Хотелось есть и пить, но вокруг не то что ни одного постоялого двора – ни одной деревни.

На ночь он снял с лошади удила и пустил пастись. Если он сам голодает, то чего животину мучить? К тому же сытая она завтра резвее пойдет.

Сам Андрей устроился под кустом. Ярко светили звезды, рядом на поляне всхрапывала лошадь. Он обдумывал свое положение. Попал он в самое жестокое и кровавое время. Не было на Руси правителей более жестоких – не зря царь получил свое прозвище. И Русь с воцарением Ивана IV не стала более сильной, она обезлюдела.

Андрей пожалел, что мало знает о времени правления Ивана IV. Он полагал, что попадет во время своего первого переноса, ну да наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Конечно, был дом в Переяславле, деньги – а теперь? Все надо начинать с нуля, учитывая, что люди видные – это дворяне, чиновники или просто богатые, у которых можно что-то отобрать, – подвергнутся репрессиям в первую очередь. Отсюда следовал вывод – не обзаводиться недвижимым имуществом и быть как можно дальше от змеиного гнезда, от Москвы, где разгул опричнины наиболее силен и заметен. Мелькнула спасительная мыслишка – зачем ему это надо? Есть лошадь, можно вновь добраться до пещеры и очутиться в своем времени. И пусть опричники, Иван Грозный уйдут, как в страшном сне.

Однако после некоторых раздумий Андрей отверг малодушную мысль. Доведется ли ему еще раз перенестись в другое время? Судьба подарила ему невиданный шанс, а он возжелал тут же вернуться назад. Струсил? Ну нет, надо попробовать жить в предложенных условиях – вдруг это испытание внешних сил? Да и интересно было, это точно не отнять. А в пещеру он всегда успеет вернуться, только не пришлось бы потом жалеть о своем малодушии.

Незаметно Андрей уснул.

Разбудил его какой-то жучок, который полз по лицу и щекотал лапками. Он смахнул его рукой и окончательно проснулся.

Судя по положению солнца, было уже часов десять утра. Он спустился к реке, умылся, напился воды. Одно радует – из любого ручья или реки можно пить, не опасаясь. Никаких химикатов, сбросов канализационных вод в помине не было.

Поесть бы сейчас не мешало. Он подошел к лошади, заправил удила, сел верхом. Сразу напомнила о себе отбитая с непривычки пятая точка. Ой, мама, ему же еще ехать!

– Но!

Лошадь лениво пошла вдоль берега. Пустить ее галопом Андрей не решался, опасаясь, что не удержится в седле. Может быть, деревни где-то и были, но в отдалении от реки, и Андрей их не видел. Беспокоило его то, что не видно было дорог, тропинок. Если места обжитые, люди всегда ходят к реке – порыбачить, набрать воды, постирать. Пару раз он отдыхал, давая передышку лошади и своим отбитым чреслам.

Ближе к вечеру, когда еще было светло, Андрей наткнулся на кострище. Рядом лежало поваленное дерево, и за его пенек, находящийся у самого уреза воды, было удобно привязывать судно. Это было место ночевок судовых команд. Он хотел остаться здесь, понимая, что рано или поздно кто-то причалит к удобному месту. Он снял с лошади седло, уздцы и отпустил пастись. Сам уселся на седло боком – это было удобнее, чем сидеть на голой земле.

Внезапно ему показалось, будто что-то звякнуло. Он посмотрел под ноги, но там была только трава. Начал ощупывать на себе кафтан опричника, и нашел за подкладкой что-то твердое. Не церемонясь, он взрезал подкладку ножом, и в руке оказался небольшой, в полкулака, тугой узелок. Андрей развязал его и увидел два столбика монет: один серебряный, второй – золотой. А опричник был не так уж и прост! Наверняка от собратьев своих утаивал часть добычи и прятал в подкладку. Пригодятся теперь монеты, только не кромешнику.

Андрей пересчитал деньги. Было тринадцать монет серебром и шесть золотых талеров, все монеты еще ганзейских стран. Их явно кто-то берег на черный день, только достались они грабителю в лице опричника. Как причудлива жизнь! Только что он был беден, как церковная мышь, а теперь село купить может. Прямо по поговорке «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Еще бы как-то конвертировать деньги в еду – уже двое суток во рту не было ни крошки. В желудке сосало, и все мысли были только о еде.

Андрей отцепил от седла метлу и забросил ее подальше. Собачью голову он выбросил еще вчера, чтобы не смердела невыносимо. Теперь при нем – никаких символов опричнины, нечего встречных пугать, коли на пути попадутся.

Он вытащил из ножен саблю и несколько раз взмахнул ею над головой. Восторгаться было нечем: мало того что железо плохое, так она еще и сама по себе сбалансирована плохо, к руке не прикладиста. Однако хоть и путается под ногами, пусть пока повисит на ремне, может, пригодится.

Андрей стал придремывать, когда послышался плеск воды. Сонливость сразу пропала, и он вскочил на ноги.

К берегу под веслами направлялся ушкуй. На носу стоял молодой парень, держа в руке веревку. Увидев Андрея, он крикнул:

– Помоги ошвартоваться! – и бросил ему конец.

Андрей веревку поймал, живо обвязал ее вокруг пенька и подтянул, выбирая слабину. Ушкуй ткнулся носом в берег. С него сбросили сходни – доску с набитыми поперечинами, и на берег сбежали двое парней, а за ними – степенно, как и подобает, спустился купец.

Собрата Андрей определил сразу. Скорее всего, купец был владельцем ушкуя.

Купец поздоровался первым, как и подобает гостю, хотя Андрей не был хозяином стоянки.

– Добрый вечер!

– И тебе здоровья, купец! На ночевку?

– Именно.

Откуда – сверху или снизу по течению реки шел ушкуй – Андрей за дремой не заметил.

Ушкуйники стали споро рубить сухостой и разводить костер – им надо было дотемна приготовить кулеш.

– Куда идем, уважаемый? – спросил Андрей.

– В Москву.

– Возьмете пассажиром?

Купец внимательно посмотрел на Андрея.

– Ты из наших будешь, не пойму я что-то?

Кафтан на Андрее был похож на стрелецкий, но покрой и цвет его не соответствовали.

Андрей молча снял ремень с саблей и кафтан.

– Купец? – удивился ушкуйник. – А вырядился непонятно…

– С обозом шел. Кромешники напали, еле отбился.

– Кромешники? – сразу обеспокоился купец. – Далече?

– Верст тридцать, у постоялого двора.

– Знаю такой.

– Считай, нет постоялого двора. Зарубили они и хозяина и прислугу. Опричники там людей взаперти держат, суд вершат.

– Ох, прости господи, уберег! Я ведь там заночевать хотел. Ты-то из каких будешь?

– Рязанский я. И дом у меня там. Теперь не знаю, что с челядью стало и кто в доме хозяин.

– Да, тяжелые времена настали. Сначала боярам и князьям кровь пускали, а теперь до купечества и до ремесленников добрались.

– Меня Андреем звать. Ну так что, берешь?

– Как не взять, не помочь своему? Обязательно! Толубеев, Никита, – представился он. – Товар-то сгинул?

– И слуг живота лишили.

– Беда! Есть-то будешь?

– Два дня не ел.

– Скоро кулеш поспеет.

Часа через полтора кулеш был готов. Первую ложку, по традиции, попробовал купец, кивнул. Вторым полез в котел гость – это было его почетное право. А дальше по кругу – судовая команда. Ведерный котел опустел в несколько минут.

Утром, едва забрезжил рассвет, ушкуйники вновь разожгли костер. Дневальный набрал в котел воды и подвесил его над огнем. Команда пока умывалась, приводила себя в порядок.

Андрей заметил, как в километре от них среди деревьев мелькнули лошади.

– Никита, похоже, к нам – нежеланные гости! Надо отчаливать!

– Где? – всполошился купец. – Ох ты! Быстро все на судно! Антип, выливай воду из котла, быстро!

Команда засуетилась. Ушкуйники быстро покидали на судно личные вещи, занесли котел, взбежали на ушкуй сами. Антип отвязал швартовы, пробежал по сходням и вытянул их за собой. Веслами оттолкнули ушкуй от берега. Легкий ветерок надул парус, и ушкуй заскользил вниз по течению. Плохо, что река неширокая. Если у кромешников луки есть, команде туго придется.

Никита сидел на корме за рулевым веслом. Андрей уселся рядом и следил за берегом.

Буквально через несколько минут после отхода судна на берег выскочила группа из пяти всадников. Было видно, как за седлами болтались метлы.

– Никита, кромешники!

– Вижу. Теперь им нас не остановить.

– Эй, – закричал один из всадников, – велим пристать к берегу! На судне беглый тать!

Сложив руки рупором, Никита приставил их ко рту:

– На борту чужих людей нет!

– Приставайте к берегу, мы проверим!

Никита отмахнулся. Но опричники не отставали, они скакали на лошадях следом. Конечно, лошадь может обогнать судно, но в такой гонке ее хватит ненадолго, часа на два-три. Потом лошадям отдых нужен. А судно плывет себе и плывет, подгоняемое течением и парусом. Можно приналечь на весла и еще ускориться – но зачем?

Преследование продолжалось около часа. Глядя на бесполезные потуги опричников, ушкуйники отпускали в их адрес шутки.

Поняв бесплодность погони, опричники сбавили ход, а потом и вовсе остановились. Они размахивали кулаками и осыпали ушкуйников проклятиями.

– Накося выкуси! – Антип сделал неприличный жест.

Опричники остались позади.

Никита выругался.

– Вот песьи головы! Поесть не дали.

– Отплывем подальше и поедим.

Никита помолчал.

– А ну как ты и вправду беглый тать? – Видимо, его терзали сомнения.

– Богом клянусь, вот тебе крест. – Андрей вытащил из-за ворота крестик на цепочке и показал его Никите. – Сбежал я из ихнего узилища через крышу. Меня кромешник заметил, в погоню кинулся. Пришлось его… – Андрей сделал красноречивый жест поперек горла. – И кафтан его на мне был – тот, что я на стоянке бросил.

– Бросил! – хмыкнул Никита. – Его Антип подобрал. Чего, говорит, хорошей одеже пропадать?

– Нет на мне чужой крови – кроме как кромешника этого. Сроду чужого не брал, не подличал, – не мог успокоиться Андрей.

– Да верю, садись.

А дальше пошли и вовсе уж знакомые места – тот же ручей Егошиха, речка Мотовилиха.

Через несколько дней они добрались до слияния Камы и Волги и повернули направо. Тут уж на весла пришлось сесть. Чтобы размяться, сел за весло и Андрей.

Вскоре показались стены Казани.

– Мытари татарские скоро быть должны, – сказал Андрей.

– Да ты что, купец, запамятовал? – немало удивился Никита. – Уже четырнадцать годков тут мытарей нет – как наши Казань взяли. И Волга теперь вся наша, и Астрахань. Разбойники пошаливают, не без этого, а мытарей нет нигде.

А Андрей себя ругал. За прошедшее время ситуация изменилась, и ему бы приглядываться, прислушиваться да на ус мотать. Он решил впредь быть благоразумнее.

На следующий день был попутный ветер, и гребцы отдыхали.

Андрей подсел к Никите:

– Как торговля идет?

– Когда как. Иной год удачливый, а другой… – Никита махнул рукой. – О прошлом годе цена на рухлядь упала. Представляешь, за шкурку соболя три копейки давали! Едва в убытке не оказался.

Для Андрея сказанное вскользь упоминание о копейке было внове, а спросить неудобно. Что же он тогда за купец, если в деньгах не разбирается? Сделав вид, что решил посоветоваться с Никитой, он протянул ему серебряную монету.

– Как думаешь, на сколько копеек она потянет?

– Тут и думать нечего – сто. Говоришь ты для москвича странно.

– В Литве долго жил, потом на Урале.

– А, понятно.

Они добрались до Желтоводной ярмарки под Нижним. Сколько лет прошло с той поры, как Андрей собирался на нее, а она все та же – шумит, торгует. Большая, причалы растянулись на версту.

Купец сделал остановку на ярмарке на сутки – подкупил провизии, походил по торгу, узнавая цены. С ним ходил Андрей – ему было интересно.

Цены изменились. Теперь за мешок пшеницы надо было отдавать денег втрое больше. И непонятно было, виной тому политика Ивана IV или цены росли постепенно. Ведь фактически Андрей жил в этих местах сто лет назад – целый век.

Что его удивило, так это оружие. На прилавках и в лавках оружейников появилось огнестрельное оружие – пищали и пистолеты. Были они тяжелы даже с виду, неказисты, требовали мешкотного заряжения, громко бабахали и при выстреле сильно отдавали в плечо, окутывая стреляющего облаком черного дыма. Почти по всем параметрам они уступали лукам и арбалетам, а по скорострельности – в несколько раз, но Андрей знал, что за этим оружием – будущее. Пройдет еще некоторое время, и сабли останутся только для нарядов.

Андрей купил на торгу беляшей с мясом, запил их горячим сбитнем. Как давно он не пробовал этой простой, сытной и вкусной пищи!

С ценами он освоился – для человека торгового это жизненно необходимо. Несмотря на другой век, он вновь хотел попробовать себя в ипостаси купца – ведь был уже опыт, причем удачный. Одно удивило его. На ярмарке людей нерусских полно – татар, мордвинов, черемисов, он разговор их слышит и понимает. Мимо татары прошли, разговаривали, а он их понял. Потом два немца – и здесь толмача не потребовалось. Похоже, перенос влиял на него положительно, он приобретал новые для себя знания и возможности.

Утром, едва рассвело, ушкуйники пустились в путь. Теперь они плыли по Оке, Волга осталась севернее. Миновали Переяславль, потом Солотчинский монастырь. На траверзе Переяславля Андрей к борту припал, вглядывался в каменные стены крепости, в высившиеся колокольни новых храмов, которых не было при нем. Расстроился город. Вот только Полины там уже нет, как и других знакомых ему людей. И монастырь больше стал, взмыла вверх колокольня новой церкви. Видимо, и насельников прибавилось.

Через несколько дней они пришвартовались в Коломне. Город разросся, разбогател, и ярмарка тоже знатная стала.

Никита задержался в Коломне на два дня, решив продать здесь часть товара. А потом – вверх по Москве-реке.

Еще издалека Андрей увидел знакомый силуэт колокольни Ивана Великого. Они подошли ближе, и сердце его восхищенно забилось: Боже, какая красота! На Красной площади красовался храм Василия Блаженного – во времена прежнего переноса Андрея его не было.

Ушкуй причалил к пристани. Когда Андрей предложил Никите деньги, тот замахал руками:

– Что ты! И так пострадал, обоза и товара лишился – да едва ли не самой жизни. Ступай с Богом, доведется – так еще встретимся.

– Спасибо, Никита! – растроганно поблагодарил купца Андрей и отвесил ему глубокий земной поклон. Если бы не купец, ему пришлось бы туго.

Он задумался: что теперь делать? Для начала надо на постоялый двор – снять комнату, поесть горяченького и отоспаться. Потом подумать, что дальше делать? Недалеко когда-то стоял постоялый двор, и Андрей направился туда. Снял комнату, сытно и не спеша потрапезничал, а потом долго лежал на деревянной кровати, перебирая варианты. Из Москвы надо было уезжать.

Дело шло к вечеру, и Андрей решил выспаться. Перина мягкая, дверь в комнате закрывается на засов для безопасности постояльцев. На ушкуе он, как и вся команда, спал на голых досках палубы.

Выспался он от души и проснулся от солнечного света, бьющего в окно, да от дразнящего запаха жареного мяса с кухни, располагавшейся на первом этаже.

Сходив в туалет и умывшись, Андрей прошел в трапезную. Он хотел плотно позавтракать, чтобы не искать потом другие заведения.

Он съел половину жареной курицы, закусывая ее пирожками с луком и яйцом и запивая все это свежим пивом. Почувствовав себя сытым и слегка хмельным, направился в город – интересно было посмотреть, как изменилась Москва, что появилось нового. А главное было – посетить торг, узнать цены, поговорить с купцами: как торговля идет, не притесняют ли мытари и опричники.

Сам город изменился в лучшую сторону – появилось много каменных домов. Все-таки достали горожан частые пожары. Конечно, деревянную избу поставить проще, дешевле и быстрей, только недолговечной оказывается постройка. Москва горела едва ли не каждый год, иногда выгорая дотла. А уж если враг осадил – осада всегда сопровождалась пожарами. Иногда враги – чаще татары – забрасывали через стены горшки с «греческим огнем» или стреляли стрелами с горящей паклей.

Но чаще возгорания происходили из-за неисправных печей или кузниц. Дворы стояли тесно, дорога московская земелька. Стоило вспыхнуть одному дому, как ветер разносил угольки на соседей, и вскоре полыхала вся улица.

Андрей прошелся по центру. Проезжая часть некоторых улиц уже была вымощена булыжником, на других улицах лежали дубовые плашки. Скорее всего, тут жили богатые люди, не желавшие пачкаться в грязи.

Потом он прошел на торг – это было его главной целью. Лавок на торгу было много, но половина из них была закрыта. На торгу было также многолюдно, но вот веселья поубавилось. Исчезли скоморохи, бродячие музыканты со своими свирелями, дудками, сопелками и лютнями. Неприятно удивили Андрея возросшие цены на продукты, в первую очередь – на зерно. Зерно – это пшеница, рожь, овес; и в первую очередь мука, а потом – хлебушек. Без него русскому человеку – как китайцу без риса.

Купцы дружно ссылались на неурожай, и лишь один обмолвился, что крестьяне бегут от Москвы подальше и что скоро уже некому будет сеять и убирать хлеб.

– Поля чертополохом заросли. Видел я такое однажды, когда мор случился, – пожаловался купец. – Зерна нет, цены выросли, у народа денег нет… Хуже того! – Купец наклонился к Андрею: – В опричные земли попали почти все солеварни, цены на соль вверх пошли. Быть беде!

Это купец верно подметил. Как без соли сделать заготовки на зиму – соленые огурцы, квашеную капусту, рыбу посолить-повялить, сало посолить? Он сразу сообразил, что земли московские по весне, а может, и в конце зимы ждет голод. И чем больше он разговаривал с торговым людом, тем сильнее крепла в нем уверенность – пока опричники в силе, надо держаться от первопрестольной подальше.

Он отправился в Немецкую слободу, к оружейнику. Наши кузницы железо из криц болотных ковали, получалось не очень хорошо. Лучшая сталь была немецкой и шведской. Андрей четко знал – только он сам своим оружием может себя защитить. На опричников надежды нет, они сами бесчинствуют и потому от лихого люда не защитят. Наслушался он сегодня на торгу страшилок про кромешников. Даже если только третья часть из них правда, это еще один повод уехать из Москвы. Нечего было и думать начинать свое дело. По навету его могли лишить товара, денег, а то и самой жизни.

– Гутен таг, герр…

– …Андрей. Мне нужна пара пистолетов и запас пороха и пуль.

– Господин желает вместе с поясом и пороховницами?

– Наверное.

– У меня есть для вас пара прекрасных пистолетов из Нюрнберга. Колесцовые замки, отличная работа.

– Покажите.

Продавец выложил на прилавок оружие. Пистолеты и в самом деле выглядели значительно аккуратнее, чем те, которые он видел на Желтоводной ярмарке под Нижним.

Немец ключом завел пружину, щелкнул курком.

– Все работает, можете убедиться.

– Покажите подробнее, сколько насыпать пороха и чем прибивать пулю?

Разговор шел на немецком. Как ни странно, Андрей все понимал. Это было удивительно. До своего переноса в другое время он знал лишь английский, и то в пределах института. Немец медленно, объясняя каждое действие, показал Андрею, как заряжать пистолет, как чистить его.

За покупку пары пистолетов оружейник подарил Андрею пороховую мерку и пулелейку. Но и денег содрал изрядно. Однако Андрей о деньгах не жалел, он знал, что хорошее оружие стоит недешево, а при необходимости может спасти ему жизнь.

Ремень с пистолетом он надел под кафтан и порадовался, что оружие не видно стороннему наблюдателю. Довольный покупками, он поблагодарил немца и вышел на свежий воздух.

Андрей вернулся на постоялый двор. Он выспался, с аппетитом поел и рассчитался с хозяином. Надо было уходить из Москвы – деньги таяли. Андрей почему-то сразу решил, что будет добираться до Господина Великого Новгорода. Город-государство, хоть и русский, и православный, Москве не подчиняется. По крайней мере, до похода Ивана Грозного на Новгород у него в запасе несколько лет.

До Волока Ламского Андрей добрался на попутной лодке, отдав копейку. А там застрял. Он был у волока, через который перетаскивали посуху корабли – лодьи, ушкуи. Только вот не везло. Два дня либо кораблей не было вовсе, либо их перетаскивали в сторону Москвы. Торопиться ему было некуда, и он, потеряв два дня на бесплодные ожидания, пошел пешком, надеясь встретить попутный обоз.

Перед тем как идти, он зарядил пистолеты. Ремни с ними висели у него под кафтаном и снаружи были не видны. Нож, конечно, на боку висел, как и у многих. А вот саблю он оставил на ушкуе, когда они до Москвы доплыли. Железо дрянное, да и не воин он, чтобы с саблей на боку ходить. Кроме того, саблей уметь владеть надо.

Однако и на дороге ему не везло. За весь день один обоз попался, да и то встречный.

Переночевал Андрей в лесу под елью. Опавшая хвоя мягкая, под елью всегда сухо, воздух чистый. А за день он прошагал верст двадцать, устал, на кафтане и сапогах осел слой пыли.

Проснувшись, Андрей нашел ручей, умылся и напился. Вот только покушать было нечего. Да это не беда, в любом селе или просто на перекрестках дорог постоялые дворы стоят, где можно было вкусно поесть.

Грунтовая дорога, наезженная, но пыльная и приглушала звуки. Он уже отошел от места ночевки версты три, когда услышал впереди крики, звон оружия и удары. Сойдя с дороги и прячась за деревьями, он подобрался поближе.

На дороге стоял небольшой обоз. Две телеги, открытый возок в середине и еще две телеги. И вокруг этого небольшого обоза кипел бой, самый натуральный.

Пару минут Андрей приглядывался, пытаясь понять, кто с кем бьется. На купеческий обоз не похож – на подводах груза не видно. На крестьянский – тем более: одежда не та, и для крестьян уж больно хорошо вооружены и бьются умело. А у крестьянина главное оружие – топор за поясом, им и работать можно, и воевать.

На обоз напали опричники. Только теперь Андрей разглядел на краю поляны лошадей, у которых из-за седел торчали метлы.

Опять кромешники! Причем их было много, раза в два больше, чем обозников.

Ближняя к Андрею подвода была метрах в десяти. Он увидел, как на ездового кинулся с саблей опричник. Он явно был опытен, сабля так и сверкала в его руке, и он непрерывно наносил ею удары.

Обозник не менее умело оборонялся, отступая. Вот он оказался прижат к задку телеги, не переставая отбиваться, но опричник нанес удар поперек груди. Андрей увидел, как сабля рассекла рубашку ездового, и раздался отвратительный скрежещущий звук. «Да у ездового под рубашкой кольчуга! – дошло до Андрея. – Вон даже в прорехе железо блеснуло. Очень интересно, что это за обозники такие, которые под рубашки кольчуги надевают?»

Он пока наблюдал. Холодного оружия, вроде сабли или сулицы, у него не было. Да и если бы оно было – ни опыта, ни умения владеть им. Против опричника, напавшего на ездового, Андрей не продержался бы и несколько секунд – он это четко понимал. Ох, не простой это обоз! Обычных крестьян опричники давно бы уже покрошили в капусту. Но преимущество в численности сказывалось, опричники понемногу выбивали из боя обозников, постепенно окружая обоз.

Обороняясь, защитники медленно отступали, собираясь вокруг открытого возка. Кто там, в возке? Кого же так самоотверженно и рьяно защищают обозники?

Андрею со своего места было видно плохо, бой сместился в сторону возка, и он перебежал за деревьями поближе. Он не решался вступить в бой – там были бойцы явно сильнее и опытнее его. И он решил выждать.

Дерущиеся закрывали центр, внутри которого стоял возок.

Андрей взобрался по веткам на дерево – невысокое, метра четыре. О, теперь другое дело, видно было великолепно, как на ладони.

В возке сидел монах или какой-то другой служитель церкви в черном подряснике; рядом с ним – еще один мужчина в цивильной рубашке держал в руках что-то похожее на походный сундучок или шкатулку. Несколько оставшихся в живых обозников вплотную окружили возок и дрались яростно, не щадя себя.

Опричники тоже несли потери, их телами была усеяна дорога и поляна. Одному из опричников удалось вскочить на задок возка, он рубанул цивильного пассажира саблей по голове, но и сам рухнул, получив удар саблей в живот. Опричников оставалось трое против одного живого обозника, и тот вертелся ужом, едва успевая отбивать атаки.

Андрей осторожно слез с дерева, вытащил пистолет, проверил, есть ли порох на полке, взвел курок и направился к обозу. В пылу схватки сражающиеся не обратили на него никакого внимания.

Андрей приблизился, и когда до опричников оставалось метров пять, хладнокровно выстрелил одному из них в спину. От удара тяжелой свинцовой пулей того швырнуло вперед, и он упал под колесо возка. Нисколько не медля, Андрей достал второй пистолет и взвел курок. Сражающиеся на мгновение замерли, пораженные грохотом выстрела, однако разглядеть толком ничего не могли за клубами дыма.

Черный порох, в отличие от современных, при выстреле давал большое дымное облако, изрядно пахнущее серой.

Как только дым поднялся вверх, на Андрея бросился опричник с саблей в руке. Медлить было нельзя, и Андрей с трех метров выстрелил ему в грудь. Слава богу, пистолет не дал осечки, иначе лежать бы ему зарубленным.

Опричника отшвырнуло назад, к возку.

Диспозиция мгновенно изменилась. Только что опричников было трое, а защитник – один. Теперь же опричник остался один, и к тому же раненный в руку, а защитников стало двое. Вот только стрелять Андрею было уже не из чего, оба его пистолета были разряжены, а чтобы их зарядить, нужно было время, не менее пяти-семи минут. Их у Андрея не было.

Он сунул пистолеты на подвески ремня и поднял с земли саблю убитого опричника.

В это время обозник яростно атаковал последнего кромешника. Тот едва успевал, защищаясь, подставлять под удары саблю. В какой-то момент обозник в запале приоткрылся, и опричник всадил ему конец сабли в шею, ниже кадыка. Фонтаном ударила кровь, глаза обозника помутнели, сабля выпала из его рук, и защитник упал.

Но и опричник ослабел от потери крови из раненой руки, а последняя атака отняла у него все силы. Он стоял, качаясь, опираясь на саблю.

Андрей подскочил к нему прыжком и наотмашь ударил кромешника саблей по шее. На лицо его попали капли брызнувшей крови, и опричник упал.

Над местом схватки воцарилась тишина, даже птицы не пели.

Андрей оглядел поле боя. Да тут трупов двадцать! Погибли все.

Неожиданно со стороны возка послышался голос:

– Подойди ко мне, добрый человек.

С пола возка поднялся монах. Когда саблей ударили его соседа, он инстинктивно упал на пол, и это его спасло.

Андрей приблизился.

– Спасибо тебе, что помог; в самую трудную минуту на выручку пришел, не побоялся.

– Извини, святой отец, уж больно кромешников не люблю. А еще не люблю, когда нападают большинством.

– Славно! Как тебя звать?

– Андреем.

– А фамилия? Откуда ты?

– Зачем фамилия? Вдруг ты в пыточную избу меня передать хочешь?

– Упаси тебя бог! Как тебе такое в голову пришло? За добро злом не отвечают.

– Всяко бывало.

– Ох, беда! И толмача моего убили. Его-то за что? Человек был тихий, богобоязненный, три языка знал! – монах покачал головой. – Ты мне поможешь?

– Конечно, святой отец.

– Меня Гермогеном зовут, я монах с подворья Хутынского монастыря.

– Это где же такой? Не слыхал.

– Так в Великом Новгороде.

– Прости, отец Гермоген. В Новгороде я не был.

– Так ты купец?

– Уже нет. Чем я могу помочь тебе?

– Тела моих людей собрать надо, на телеги погрузить и до первого монастыря или церкви довезти. Их нужно на кладбище похоронить как положено. Парни отважно сражались и заслужили обряд отпевания.

– Отец Гермоген, один я не справлюсь, тебе помогать придется.

Они начали вдвоем грузить тела на телеги. Тела были тяжелыми, потому как под рубахами у всех были кольчуги. А с виду и не скажешь!

Потом Андрей собрал оружие – причем и защитников, и опричников. Оружие стоило дорого, зачем его бросать? Под конец стал привязывать уздцы одной лошади к задку телеги другой, а закончив, остановился.

– Отец Гермоген, веревка найдется?

– Зачем?

– Лошадей опричных тоже хочу увести.

– Оставь, пустое. Если продашь на торгу, на след наведешь.

Об этом Андрей как-то не подумал.

– И умойся. Лицо у тебя в крови, только людей пугать.

Андрей нашел ручей, вымыл лицо и руки.

Отец Гермоген уже сидел в возке. Андрей подошел, вытащил пистолеты, положил их на облучок и старательно зарядил. Монах внимательно следил за его действиями.

– Отец Гермоген, тебе-то чего смотреть? Твое оружие – слово Божье.

– Оно так. Только ведь Господь помогает мне вот этими инструментами и твоими руками.

Спорить с монахом Андрей не стал – знал, что бесполезно. Зарядив пистолеты, он сунул их в подвеску ремней. Затем из кучи оружия, сваленного на одну телегу, он выбрал себе саблю получше. Выбирал не по красоте ножен, а по стали клинка. Потом опробовал лезвие на волосах руки. Сабельным боем Андрей не владел, но в металлах разбирался отлично – все-таки инженер.

Отец Гермоген смотрел на Андрея не отрываясь, и у Андрея возникло стойкое ощущение, что он приглядывался, оценивал, взвешивал.

Выбрав себе саблю по руке и качеству, Андрей подвесил ее в ножнах на пояс.

– Ну что, трогаемся?

– Да, пора, – согласился отец Гермоген. – Вот что, Андрей. Если со мной в дороге случится что, передай этот сундучок в Софийский храм в Новгороде, архиепископу Пимену.

– Не случится.

– На все воля Божья.

– Коли так, передам, если сам жив буду.

– Ну вот и славно. Трогай.

Андрей уселся на первую телегу – на ней было грудой свалено оружие – и взялся за вожжи.

– Но, милая!

Лошадь пошла, и за ней – весь обоз. Как ни странно, но за ними пошли несколько лошадей опричников.

Так обоз со страшным грузом мертвых тел шел верст десять. Потом показалось небольшое село. Села отличались от деревень тем, что в них были церкви.

– Правь прямо к церкви! – прокричал Андрею с возка отец Гермоген – вроде Андрей сам не понимал.

Обоз по единственной улице подъехал к церкви.

Гермоген вышел, держа в руках походный сундучок.

«Что у него там? – недоумевал Андрей – Он все время держит его в руке. Золото? Сомнительно, слишком легко несет». Уж сколько весит золото, Андрей знал – такой сундучок весил бы пуда два, и в одной руке нести его человеку в годах, каким был Гермоген, было бы затруднительно.

Почти сразу из дверей небольшой церкви выбежал священник. Он поклонился Гермогену, а тот осенил его крестным знамением. О чем они говорили, Андрей не слышал, но вскоре на колокольне зазвонил колокол, и к церкви потянулись люди. Мужики стали рыть могилы на кладбище за церковью. Часть из них сразу же ушла и вернулась часа через три с гробами – их привезли на подводах. Покойников уложили в домовины, и сам Гермоген счел молитву.

Обозников похоронили, по традиции должны были быть поминки, но отец Гермоген подошел к Андрею:

– Согласен ли ты, сын человечий, сопровождать меня в Великий Новгород и защищать по дороге?

– Согласен, мне все равно по пути.

– Отлично! Господь услышал мои молитвы. Ты православный ли?

Андрей молча вытянул из-под ворота рубахи нательный крестик.

– Нехорошо без поминок уезжать. Не чужие мне люди были, но мне надо срочно прибыть в Новгород. Полагаю, Господь нас простит.

– Тогда едем.

К возку привязали лошадь – на телеге лежало оружие убитых.

– Братьям по вере пригодится. Трогай.

Андрей уселся на облучок. Теперь ехать стало лучше, обоз состоял из возка и телеги, и управляться с ним стало проще.

– А лошадей с подводами куда? – оглянулся на село Андрей.

– Местный священник распорядится, он человек разумный. Наверное, в бедные семьи отдаст.

Лошадь – даже не боевая, не скакун, а тягловая – стоила немалых денег. В крестьянском хозяйстве без нее никуда – ни землю вспахать, ни дров на зиму привезти.

Отец Гермоген несколько раз оборачивался. Андрей заметил, что он сидел, полуобернувшись на облучке.

– Погони опасаетесь?

– Ее. Думаю, не случайное нападение было. Кабы не братия из Владычного полка, я бы уже беседовал с Господом.

Про Владычный полк Андрей слышал в первый раз.

– Про какой полк ты говоришь, отец Гермоген?

– Не знаешь, что ли?

– Нет, – покачал головой Андрей.

– В Господине Великом Новгороде три рати. Две из них постоянные – дружина князя и Владычный полк, подчиненный архиепископу Пимену. А на случай войны есть еще ополчение – им тысяцкий ведает. И запасы – копья, луки, стрелы – все у него хранятся.

– Ей-богу, отец Гермоген! Про Владычный полк не слыхал ранее.

– Такой не только в Новгороде, но и в других епархиях есть – да в той же Москве окаянной, – вырвалось у монаха.

– Не любишь ты Москву, отец Гермоген.

– Не люблю. А за что ее любить? Как ирод этот сел на престол, так создал опричнину – порождение дьявола. Тьфу! – Гермоген перекрестился.

Ехали они почти дотемна, а когда на землю стали опускаться сумерки, остановились на постоялом дворе. Прислуга поставила лошадей в стойло, насыпала им овса, дала воды.

Гермоген снял комнату, но прежде прошел в трапезную.

– Ты что кушать будешь? – обратился он к Андрею.

– Я бы чего подешевле – щец с хлебом.

– Э, нам завтра силы нужны, а щи – еда несытная. Заказывай, что хочешь, я заплачу. Ты вроде как на службе у меня.

– Так ведь пост, отец Гермоген.

– Э, Андрей! Пост не соблюдают воины, болящие и странствующие. Не знал?

– Знал, Писание читал, но как-то вылетело из головы.

Гермоген сам сделал заказ: Андрею мясного – курицу, жаренную целиком, с гречневой кашей, пироги с капустой, сыто. Сам же поел жареной рыбы с хлебом и запил молоком.

– Вот теперь пойдем отдыхать.

Они зашли в комнату. Гермоген поставил на стол сундучок и сам запер дверь на запор.

– Ты уж прости, тебе на лавке спать придется – кровать одна.

– Мне не привыкать.

– И помни: что бы ни случилось, береги сундучок.

– Да помню я, отец Гермоген!

– Не серчай, дело важное.

– Да кому твои бумаги нужны? – подковырнул его Андрей.

– Откуда знаешь про бумаги? – глаза Гермогена остро блеснули.

– Догадался. Если бы в нем было золото, сундучок был бы неподъемным. За тряпье ты бы так не держался. Вот и остаются бумаги.

– Молодец, наблюдательный.

– Это не главное мое достоинство.

– Жалко, толмача моего убили – рядом со мной в возке сидел. Потеря большая, пока такого сейчас найдешь…

– Тоже мне, беда!

– Да ты хоть один язык окромя русского знаешь? – возвысил Гермоген голос на Андрея.

– А как же? Целых сорок! – пошутил Андрей.

Гермоген неожиданно произнес фразу на греческом – и Андрей ее понял, с ходу перевел. Гермоген продолжил на латинском – этот древний язык применялся дипломатами, врачами и священниками. Андрей и эту фразу перевел – к своему удивлению.

Гермоген уставился на него подозрительно:

– Ты не шпион ли Ионов?

– Упаси Господь! Я его в глаза никогда не видел, а кромешников не одного уже жизни лишил. Да ты сам видел!

– Видел.

И Гермоген заговорил на немецком. В Новгороде немецкий знали многие: купцы, ремесленники, бояре, служилый люд – те, кто часто общался с заморскими гостями.

Андрей и эту небольшую речь перевел.

Гермоген удивился, глаза его округлились. Он встал и обошел Андрея, приглядываясь:

– Ты где языкам обучился?

– Жизнь научила. Я ведь во многих странах был, не только на Руси.

– Хм, занятно.

Насчет стран Андрей солгал. Гермоген вперился глазами в Андрея. Ну-ну, поиграем в гляделки. Взгляд у Гермогена был тяжелый, испытующий, проникающий в самую душу. Андрей глаз не отвел.

– Да, похоже, ты не лжешь, и нечистых помыслов у тебя нет.

– Я и не сомневался.

– Дерзишь!

– Не думал.

– Вот что. Есть у меня мысль… Ты ведь человек свободный.

– Ото всего.

– В самый раз. Предлагаю тебе для начала вступить во Владычный полк.

– Нет, Гермоген, не воин я; не мое это.

– Месяца на три. Азам боя поучишься, саблей владеть, копьем.

– Доброе слово, подкрепленное пистолетом, надежнее.

– Серой твой пистолет воняет, аки дьявол.

– За таким оружием будущее.

– Что ты можешь знать о будущем? Даже я, служитель Господа, не знаю, что будет завтра. Так вот, словечко я за тебя перед архиепископом замолвлю. Помашешь сабелькой, а потом ко мне, в канцелярию.

– Зачем?

– Толмачом – неуж не понял?

– Скучная работа, бумаги переводить не по мне.

– Ты гляди, какой ершистый! Саблей он махать не хочет, над бумагами сидеть не будет… Вот сегодняшнее событие – это часть нашей службы.

– Службы кому?

– Церкви и Великому Новгороду. Золотых дворцов не обещаю, но комнату на подворье выделю. Будешь сыт, одет, обут, а уж дальше – как себя проявишь. Надеюсь, писать умеешь?

Андрей засмеялся.

– Ты чего?

– Я еще считать умею, причем лучше тебя.

– Один из смертных грехов – гордыня.

– Я не бахвалюсь, просто сказал.

– Ох, непрост ты, парень, ох, непрост!

– Конечно, каждый человек – загадка!

– Позже поговорим, а сейчас спать надо, путь трудный.

Они легли отдыхать. Гермоген поворочался, потом спросил:

– Так я не понял, ты согласен?

– Согласен, у меня нет выбора.

– Руками работать можно, на паперти стоять – выбор есть всегда.

– Философия и схоластика.

Андрей уснул. Гермогену же не спалось. Такого человека, как Андрей, он еще не встречал. Многих людей он видел насквозь, а этот умен, многие языки знает, владеет огненным боем, и кто его знает, какими еще достоинствами обладает. Для простого купца – слишком многими. Стало быть, парень или сущая находка, или шпион – тех же схизматиков. У папы римского сила и власть велики, давно алчет Русь в свою веру обратить. Надо к парню приглядеться повнимательнее.

Утром они позавтракали, прислуга вывела лошадей, запрягла их в возок и в телегу. Тронулись в путь.

– Отец Гермоген, – обратился к монаху Андрей, – ты ведь не в первый раз едешь по этой дороге?

– Да, ты прав, я ее наизусть знаю. В год по два-три раза к митрополиту ездить приходится. А что?

– Съехать бы нам с дороги, другим путем направиться. Если опричники вас поджидали, значит, знали, где проезжать будете.

– Да? Пожалуй.

На первом же перекрестке Андрей повернул направо. Если поворачивать налево, то дорога приведет к Смоленску, владениям Иоанна.

Им повезло. Буквально через десять верст, в глухом урочище их уже ждали. Не получив известия о захвате важных бумаг, как и о возвращении посланного отряда, опричники решили повторить попытку.

Окольными путями Андрей с отцом Гермогеном добирались две недели. Утром они завтракали и ехали до обеда. Потом останавливались – лошадь не судно, она отдыха требует. Ей воды напиться надо, травы пощипать. Причем нельзя ее кормить одной травой, надо и овес давать.

И все-таки добрались они до Новгорода. Уже на ближних подступах встречные, увидев Гермогена, ломали шапки и кланялись. Андрей понял, что Гермоген – личность в Новгороде известная.

Проехав городские ворота, они направились к Софийскому храму.

Андрей остановился перед оградой храма.

– Идем со мной, – пригласил его Гермоген.

Подхватив сундучок, монах направился к храму. Андрей не отставал.

Увидев Гермогена, один из священников тут же подошел и проводил их в боковой придел.

Из боковой двери навстречу Гермогену вышел седой священник. Они облобызались.

– Поручение твое, архиепископ, исполнено. Бумаги в сундучке. Во многом бумаги, да и я сам, целы только благодаря этому молодому человеку.

Священник кивнул, а Гермоген продолжил:

– Толмач убит, как и воины Владычного полка. Но Господь не оставляет нас своим попечением. Андрей знает многие языки и согласен вступить во Владычный полк.

– Не торопишься ли ты, Гермоген?

– Я потом все расскажу, наедине. Куда его определить?

– На подворье. Завтра решим.

– Хорошо, святейший.

Андрей с Гермогеном проследовали в возке на подворье Хутынского монастыря. Послушники взяли под уздцы лошадей и повели их к конюшне.

– Пойдем, Андрей, на вечернюю молитву, потом – трапезничать.

Они помолились вместе с братией, а потом направились в трапезную. По случаю поста ели постную пищу – пшенную кашу, заправленную конопляным маслом. Как уж ее готовили монахи – неизвестно, но каша была отменно вкусной, и Андрей уже хотел было попросить добавки, но постеснялся.

– Брат Илья, покажи Андрею гостевую комнату. Пусть отдыхает, мы проделали долгий путь.

Илья склонил голову.

– Ступай за мной, путник.

Комната оказалась небольшой кельей с толстенными стенами и маленьким узким окном. Войдя, Андрей перекрестился на икону в углу.

Илья вышел, а Андрей разделся, снял сапоги и рухнул на жесткий топчан. Ощущение безопасности и усталость сделали свое дело – он мгновенно уснул.

Утро началось непривычно – его разбудил Илья.

– Рано еще, дай выспаться, – пробормотал Андрей.

Но Илья был непреклонен. После умывания – на заутреню, потом – скромный завтрак. Затем Андрея посадили на повозку. Ездовым был послушник.

– Куда едем? – поинтересовался Андрей, но послушник молчал.

Они ехали час-два – лошадь едва тащилась. Но Андрею некуда было спешить.

Вскоре они подъехали к монастырю. Их заметили издалека, распахнули ворота.

И началась у Андрея новая жизнь.

Жил он в большой комнате на сорок человек. Вставали рано, молились в церкви, завтракали и – занятия до обеда. Андрея учили владеть саблей, копьем, метать сулицу – и все это нужно было уметь делать в кольчуге. Весила она немало, килограммов десять. Первое время утомляла, причиняла неудобства – даже почесаться нельзя было. Но к исходу месяца Андрей к ней привык.

После полуденной молитвы и обеда – короткий отдых и снова занятия: рукопашный бой, метание ножа и топора. Режим был жесткий, исключений из правил ни для кого не существовало.

После вечерней молитвы и ужина парни падали без сил, спали без сновидений.

После первого месяца занятий старший выбрал наиболее способных бойцов, подающих надежды, и назначил их десятниками – это первая ступень военной иерархии. Андрея эта участь миновала, но он и не собирался делать карьеру воина. Занимался он усердно, не отлынивал, но просто по сути своей ему было интересно узнавать новое, приобретать ранее незнакомые навыки. Временами он ловил на себе внимательный взгляд монаха Викентия, бывшего здесь старшим и отвечавшего за обучение. Андрей чувствовал, что за ним наблюдают, оценивают.

Через два месяца его вызвали к Викентию. Войдя в большую келью монаха, служащую ему одновременно кабинетом и спальней, Андрей увидел Гермогена.

– Здравствуйте, отец Гермоген!

– И тебе доброго здоровья, Андрей! Как идет обучение?

– Нормально.

Гермоген повернулся к Викентию. Тот подтверждающе кивнул.

– Занимается он усердно, однако выдающимся бойцом ему не быть.

Такой оценки себя, любимого, Андрей не ожидал.

– Викентий, мне надо побеседовать с Андреем.

Монах молча вышел.

– Прочти, – Гермоген протянул ему лист пергамента.

Сначала Андрей не мог понять, на каком языке написан пергамент. Однако когда он начал читать вслух, все встало на свои места. Это был древний арамейский язык, на котором говорил Христос.

Гермоген выслушал перевод, кивнул. Забрав у него из рук лист пергамента, он протянул Андрею следующий. Этот лист был написан на английском и читался легче. Прочитав, Андрей и его перевел.

Сначала он читал текст механически, но потом, увидев удивленное лицо Гермогена, прочитал текст еще раз, для себя.

Письмо было списано с подлинника, в котором Иван Грозный обращался к английской королеве с предложением дружбы и выражением согласия на благосклонность к торговле на Руси английских купцов.

– Верно ли толмачишь, Андрей?

– Истинно! Дважды перечитал.

– Интересно! – Гермоген задумался. – Ладно, иди занимайся. Похоже, я в тебе не ошибся.

Андрей встал.

– Надеюсь, тебя не надо предупреждать, что кому-либо говорить о письме нельзя. Даже Викентию.

– А ты сомневался, отец Гермоген?

– Предупредил. За длинный язык можно поплатиться.

В конце письма не было подписи, но по тексту Андрей понял, кто его автор. Да и подлинник писал не он, а толмач из Посольского приказа. Иоанн только расписался и скрепил свиток государевой печатью. Но если так, то новгородцы имеют своего шпиона в самих верхах, в ближайшем окружении царя. Но не исключено, а вероятнее всего, абсолютно точно, что такой шпион, а может быть, и несколько, есть и в Новгороде, в многочисленных службах архиепископа. Ведь Новгород – республика, и самые важные решения принимаются на вече, где правят бал бояре. Кто-то из них склоняется к Польше, кому-то люба Москва. Вот в их рядах и есть осведомители.

Все это Андрей просчитал быстро.

– Ты что стоишь, Андрей? Али спросить чего хочешь?

– Как близко к царю Иоанну стоит ваш человек?

– Ты что, как ты мог подумать такое? – сразу побагровев, замахал руками Гермоген.

– Гермоген, я ведь читал письмо и понял, о чем речь. Его в лучшем случае держали в руках три человека – сам царь, толмач и писец. Ну, может быть, дьяк Посольского приказа. Кто-то же из них сделал список?

«Списком» называли копию.

– Ты слишком умен, Андрей, и умеешь из малого делать правильные выводы.

– Гермоген, я не все сказал. Если рядом с царем на самом верху, куда доступ только приближенным, стоит ваш человек, то шпионы Иоанна есть и в Новгороде. И, скорее всего, среди бояр. Но не исключено, что и среди братии Софийского храма.

– В Святой Софии? – Голос Гермогена сорвался. Вместо багрового он сделался бледным.

Он посидел так несколько минут.

– Кто?

– Откуда мне знать?

– Я пришел к такому же выводу через несколько лет, а ты – почти сразу. Это невероятно! Я доложу самому Пимену, предположение слишком серьезно.

– Да, подозрение серьезное, но не беспочвенное.

– Кто среди бояр на Москву смотрит, я знаю.

– Это еще не повод обвинять в измене.

– Верно. Но среди окружения архиепископа? Не верю.

– Как бы поздно не было потом.

– Неуж за деньги перешли?

– Вспомни Иуду.

– Хорошо, иди.

Так уж получилось, что они сказали друг другу не все. Часть просто умолчали, часть высказали намеками, но друг друга поняли. Для более далеко идущих выводов у Андрея не хватало информации и знания местных особенностей. Кто из бояр или священников какую политику ведет, в чем их интерес?

Гермоген же – наоборот. Он жил тут давно и знал, кто чем дышит. Кроме того, он знал ситуацию в Москве и других княжествах. Хоть многие из них сейчас под Москвой, но и там есть недовольные. Только вот выводов быстрых и верных он сделать не мог. Святой Софии и архиепископу Пимену он был предан, но одной преданной службы мало, ему не хватало той остроты мышления, способности к логике и анализу, которыми владел Андрей. Гермоген это почувствовал и решил не ждать, когда Андрей пройдет курс «молодого бойца»; он задумал завтра же поговорить с архиепископом и взять Андрея в свою канцелярию.

Служба его у Пимена была большей частью тайной. Были писари, писали бумаги, но это была видимая часть службы. А еще была часть службы, скрытая от посторонних.

По уложению архиепископ Новгородский возглавлял Совет при вече, а также в распоряжении Пимена находились городские и церковные деньги. Потому Пимен, радея за веру православную и город, одновременно собирал сведения о вероятных противниках. Его интересовало все – и экономика, и политика. И служба для этого была, которую возглавлял Гермоген, – нечто вроде тайной канцелярии, контрразведки под прикрытием церковно-дипломатической службы.

Конечно, Андрей всех тонкостей не знал, но догадался. Что это за возничие, у которых под рубашками кольчуги, а у монаха, которого они везли, – занятный сундучок? Неспроста!

Тем не менее что-то у Гермогена не срослось. Пимен ли не соизволил, либо Гермоген был неубедителен, но Андрей остался в монастыре. Он тренировался с оружием, бегал вокруг монастыря с камнем на горбу, как и другие.

Между тем тело его от постоянных физических нагрузок окрепло. Он научился хотя бы защищаться саблей, но больше всего ему понравилось метание копий. Здесь он достиг неплохих результатов, удостоившись похвалы Викентия. И уж совсем неожиданно для себя он научился владеть кнутом. У них в десятке был один сельский парень, и кнут у него был особый – из бычьей кожи, с длинным хлыстом. Ударом его, резким, как выстрел, парень ломал жерди за пять метров от себя. Другие посмеивались, а Андрей попросил:

– Научи. – Он еще помнил, как пользовался кнутом его ездовой.

По вечерам они выходили в дальний угол, и парень показывал, а Андрей повторял. Теоретиком и учителем селянин оказался плохим, но удар Андрею он поставил. За месяц тренировок бывший купец научился попадать в свечку на семи шагах.

– Это что, это баловство! – сказал как-то селянин. – Ударом такого хлыста человеку запросто хребет ломают, а уж если еще и резко дернуть на себя рукоять сразу же после удара, то и кожу содрать можно. У меня кнут простой. А есть умельцы – на конец хлыста небольшой свинцовый грузик помещают. Делают разрез на кончике, туда вставляют свинец и все опускают в воду. Как хорошо намокнет, выставляют на солнце. Кожа дает усадку, и грузик как клещами держать будет, не выскочит.

– Ты прямо умелец, как кат.

«Катами» на Руси называли палачей.

Парень сначала едва ли не обиделся, но потом понял – не оскорбить его Андрей хотел.

– Кнут – не оружие, на него внимания никто не обращает, особливо когда на облучке сидишь, – не сабля ведь. А пригодиться может. А ты не пробовал кистенем?

– Кистенем? – удивился Андрей. – Так это же разбойничье оружие!

– С чего ты взял? – Теперь пришел черед удивляться селянину. – С ним князья на охоту ездят, зайцев на лошадях бить. Да что зайцев – волков! Оружие удобное: внешне не видно, и шума нет.

– Хм! – Андрей задумался. При нем кистенем никто не пользовался, а из многочисленной литературы он почерпнул предубеждение к этому виду метательно-дробящего оружия.

– Смотри.

Селянин поставил на полено щепочку, воткнув ее в щель. Отошел на пару шагов, взмахнул рукой. Щепка треснула и отлетела. Самого кистеня Андрей почти не заметил, мелькнуло что-то – и все.

– Покажи.

Селянин вытряхнул из рукава кистень. Выглядел он как небольшой шар, только из свинца. Андрей взял его в руку. Тяжелый! Шар был оплетен, как в корзинке, тонкой бечевкой.

– Кистень еще железный может быть, и не обязательно круглый – я видел граненый. И вместо веревки – стальная жилка али цепочка. Попробуй!

Андрей привязал на свое запястье веревку и метнул в полено кистень. Не попал, кистень дернулся веревкой назад и пребольно ударил Андрея по колену. Он едва не взвыл.

– О, понял! А если точно в голову?

– Только кости с мозгами полетят во все стороны. Купи себе такой и занимайся сам. Наука невелика, опыт только нарабатывать надо.

Андрею кистень понравился своей скрытностью – даже летом его вполне можно было носить в рукаве рубашки. Он купил в Новгороде у оружейника стальной кистень. Свинцовый мягковат, а стальным вполне можно было промять стальной шлем на голове, случись такая необходимость. И вечерами, когда молодые бойцы уже лежали на жестких топчанах, он отрабатывал удары. Каждый день – один час.

В конце срока обучения приехал десятник из Владычного полка – муж серьезный, опытный. Он испытывал лично каждого бойца, проводя поединок. Оружие было учебное – деревянное, дабы не нанести увечий.

Андрею удалось продержаться против опытного противника пару минут.

– Все, ты убит, – заявил десятник.

– Бой не реальный, не согласен.

– Хочешь повторить?

– На моих условиях. Я сейчас.

Андрей сбегал в келью, надел пояс с пистолетами, а в рукав спрятал кистень. Вернувшись, он увидел, что на площади его уже ждали, образовали круг.

– Десятник, возьми щит.

Десятник покраснел от возмущения и сцепил зубы. Ну, сейчас он покажет этому выскочке!

Вокруг них стояли молодые бойцы, Викентий, монахи.

– Бой! – махнул рукой Викентий.

Андрей не стал медлить. Он выхватил заряженный пистолет и выстрелил в верх щита, только щепки полетели.

– Все, ты убит! – заявил он десятнику.

– Так нечестно! Оружие разное! – возразил десятник.

– А в реальном бою? Ты будешь спрашивать противника, какое у него оружие?

– Один-один! – подвел итог Викентий.

– Не согласен, повторим! – Десятнику было стыдно признать свое поражение.

– Хорошо.

Как только Викентий махнул рукой, объявляя начало боя, десятник бросился на Андрея. Тот мгновенно упал и резко выбросил вперед кистень, целясь в нижний край щита. От удара по низу щит своим верхом пошел вперед, открыв голову десятника. Андрей выхватил второй пистолет и выстрелил. Нет, не в голову – выше.

– Убит!

– Опять нечестно! – заерепенился десятник.

Ну надо же так! Приехал проверять выучку молодых бойцов, а тут, пусть и в учебном бою, но совсем зеленый боец дважды одержал над ним победу.

– М-да, не по правилам, – подвел итог Викентий, – про огненный бой речи не было.

– Я пистолеты в реальном бою применял, потому жив остался.

– Ерунда твои пистолеты! Выстрелил и остался безоружен. Их же заряжать долго!

– Верно. Но для ближнего боя еще сабля остается, кистень. А для дальнего боя пищали есть.

– И как ты эту дуру носить будешь? В ней же полпуда веса!

– В общем – ничья, – дипломатично заявил Викентий.

Признавать поражение опытного, прошедшего не один реальный бой десятника было совестно, да и оба учебных боя в самом деле прошли не по правилам. Но Викентию было приятно, что его ученик не подкачал, проявил находчивость. Не зря он их гонял три месяца.

В целом десятник пополнением остался доволен. Два десятка новичков для небольшого по численности Владычного полка – прибавка заметная.

Владычный полк имел две сотни воинов и немного уступал по численности княжеской дружине. Полк без крайней необходимости в бой не кидали – с теми же ливонцами, но он постоянно нес потери. Его воинов использовали для охраны лиц, исполняющих тайные или опасные поручения. Стычки с разбойниками, коих на дорогах было изрядно, происходили регулярно. А в последней сражались еще и с кромешниками. Новгородцы держались независимо, чем раздражали опричников, и в полку была постоянная, хоть и небольшая убыль. Платили воинам неплохо, жилье и питание обеспечивала казна – кто в здравом уме добровольно уйдет? Опять же престижно: не где-нибудь у купца в охране – у самого архиепископа на службе. Но отбор был строгий. Пьяниц, дебоширов и людей других вероисповеданий не брали.

Утром, после молитвы и завтрака, пополнение ушло вместе с десятником. Андрей тоже встал в строй, однако Викентий его отозвал:

– Насчет тебя указание от Гермогена было, жди.

Новобранцы ушли. В монастыре сразу стало как-то пусто, хотя сами монахи и послушники монастыря остались. Но это были люди, отдавшие себя служению Богу, а не воинским забавам. Однако при всем при том при любом нашествии врагов монастыри с их укрепленными стенами всегда становились оплотом сопротивления. Туда стекался люд с окрестных деревень и сел, укрываясь от врага. В монастырях всегда хранилось оружие, и монахи отважно оборонялись. Постоять за свою землю с оружием в руках для Божьих людей всегда было честью и долгом. Из их числа появлялись прославленные монахи-воины, сохранившие память о себе в былинах и сказаниях.

После обеда в возке приехал Гермоген. Сначала он прошел к Викентию, беседовал с ним, потом послушник позвал Андрея.

– Здравствуй, Андрей!

– Доброго здоровья, отец Гермоген.

– Окончилась твоя учеба, пора за дело приниматься. Честно говоря, заждался я. Собирайся, поедем.

– Я готов, вещей у меня нет.

– Тогда едем с Богом.

Послушник распахнул ворота, и возок с Гермогеном и Андреем на облучке выехал на дорогу.

На подворье Хутынского монастыря Андрею отвели комнату – небольшую, с узким окном, на третьем этаже. Из обстановки – стол с табуретом, деревянный топчан и сундук для вещей.

– Располагайся, держи ключ. На этом этаже люди отца Гермогена. Чужих здесь не бывает, но двери всегда держи на замке. Воровства у нас не бывает, все служки проверенные, но тебе регулярно придется работать с бумагами. Видеть их никто не должен.

– Понял.

– Молитвы, завтраки, обеды и ужины – по расписанию, как в монастыре. Думаю, для тебя это не внове.

Андрей кивнул.

– Подчиняешься отцу Гермогену, а с хозяйственными вопросами: жалованье, одежда, письменные принадлежности – да мало ли чего, – это ко мне. Я ключарь подворья, меня зовут Фома.

– А меня – Андрей.

– Я знаю, – улыбнулся ключарь. – Можешь сходить в город – купить что надобно. Вот тебе деньги за три месяца, которые ты в монастыре пробыл. – Ключарь полез в калиту, достал монеты, вручил Андрею и ушел.

Андрей пересчитал монеты – выходило один рубль пятьдесят копеек. Не мало, но и не много. Но опять же – жилье и харчи бесплатные.

Андрей повертел в руках ключ – массивный, замысловатый, с заковыристой бородкой. Затем замкнул дверь и отправился в город – ему хотелось видеть новые лица. За три месяца в монастыре одни и те же лица приелись, тем более что и общения-то не было, только учебные бои да пробежки с тяжестями.

Через квартал от подворья кипел торг, и Андрей свернул туда: надо было купить новую рубашку и исподнее белье. Сменного белья не было, и приходилось стирать через день.

Он купил себе обновки, прошелся по торговым рядам, поспрашивал по старой купеческой привычке цены.

Изобилие в рядах поражало. Здесь было все, что только можно было возжелать: любые ткани и одежды, посуда керамическая и стеклянная, обувь на все времена года – туфли и сапоги, даже поршни из шкуры зайца, тапочки на восточный манер из войлока с загнутыми носами; изделия из кожи – ремни, безрукавки, тафьи.

А уж оружейные лавки и вовсе поражали воображение. Андрей поймал себя на мысли, что если бы сюда прислали современных милиционеров – ошалели бы просто: ножи обеденные, боевые, сабли, копья и рогатины, щиты, стрелы, луки, арбалеты и даже недавно появившееся огнестрельное оружие.

В овощных рядах глаза разбегались: от репы до яблок, на любой вкус.

Оглушали своими криками расхваливающие товар торговцы рыбой. Свежая, соленая, вяленая, копченая рыба всех сортов и видов – от местного карася до вяленой белорыбицы.

В отличие от торговцев рыбой златокузнецы, как называли тогда ювелиров, были степенные и молчаливые. К их товарам подходили покупатели столь же важные, дородные, с пухлыми кошельками.

В отдельных углах продавали скот – овец, коров, свиней. Рядом торговали лошадьми, сбруей, телегами. Имей только деньги – и купишь все, что твоей душеньке угодно. Толчея была изрядная. Кто-то пришел купить, некоторые – приглядеться. Были и воры, промышлявшие в тесноте и толкучке и срезавшие калиты с поясов.

По торгу ходили городские стражники, не дававшие вспыхивать спорам и дракам. Кого-то толкнули в толчее, другие подозревали, что их обвесили. Все как всегда, как сто лет назад.

Оглушенный людским говором, криками продавцов, блеянием, мычанием и ржанием живого товара, Андрей, слегка уставший, выбрался из людского водоворота и пошел на подворье. Оставив покупки, он отправился побродить по улицам. Негоже, служа Великому Новгороду, не знать города.

Новгород делился на пять концов – вроде современных районов: Плотницкий, Словенский, Неревский, Гончарный и Загородный. Концы разделялись на сотни, сотни – на улицы. Каждая улица или квартал была местом работы и жилья мастеровых одного направления – кузнецов или кожевенников, ткачей или гончаров. От каждой улицы избирался уважаемый человек – старшина, разрешавший цеховые споры, следивший за порядком и представлявший интересы выборщиков в Совете.

В отличие от Москвы, новгородцы вели себя более раскованно. Женщины могли ходить по улицам без сопровождения мужчин, владеть лавками, работать. Многие были грамотны. При встрече с боярином люди не кланялись в пояс, ломая шапки, – московского подобострастия здесь не было и в помине.

Андрей ходил по улицам до вечера, запоминая расположение, названия – в дальнейшем это могло пригодиться. И обустроены улицы были лучше московских: тротуары из досок, уложены на жерди; мостовые из камня или дубовых плах. После дождей не было непролазной грязи, в которой запросто можно было утопить сапоги.

И в дальнейшие дни, по мере того как Андрей узнавал город, он нравился ему все больше и больше.

Конечно, жесткий распорядок в монастыре и на подворье немного досаждал, даже раздражал. Но, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Опоздал на завтрак – остался голодным.

Андрея сначала посадили переводить тексты писем. Тексты были ни о чем, неинтересные. Например, он переводил с немецкого – кто что купил да что и сколько на торгу стоит. Описывал явно какой-то бюргер из небольшого немецкого городка.

С текстом Андрей справился быстро. Он перевел три письма и отнес переводы отцу Гермогену. Тот бегло прочитал тексты переводов.

– Молодец, быстро справился. Даю тебе работу посложнее. – Он дал Андрею свиток со сломанной печатью.

– Мы это письмо перехватили. Гонец, который его вез, убит и, от кого и кому письмо, сказать уже не сможет. И письмена странные: наши толмачи три дня бились, но даже подступиться не смогли. Попробуй, проверь свои силы.

Андрей взял свиток, развернул пергамент. Вот ведь загадка! В свое время, учась в институте, он освоил только английский, а после переноса в средние века владел любым языком. Просто невероятное что-то!

Письмо было написано явно непростым человеком, похоже – писарем человека властного, богатого.

– Отец Гермоген, письмо на уйгурском.

Отец Гермоген, обычно не показывавший эмоций, удивился, брови его вскинулись.

– Погоди-ка, это татарское?

– Не совсем. Письмо писано от татарина к татарину, но человеком высокого звания. Только они, для секретности, держали при дворах уйгуров и всю переписку вели на этом языке.

– О том знаю, но встретился только в первый раз. Сочти!

Андрей пробежал глазами по тексту, потом еще раз.

– Вроде как письмо крымского хана Девлет-Гирея в Ливонию. Кому – не знаю, не понимаю. Просит согласия прислать посла для переговоров. О чем сами переговоры, не сказано.

Гермоген даже привстал с жесткого кресла.

– Верно ли ты понял?

– Найдите другого толмача, пусть подтвердит.

– Кабы это было просто! Повезло, что еще ты язык сей знаешь, редкость!

В возбуждении Гермоген стал ходить по комнате.

– Прочти дословно!

Андрей перечитал текст письма. В некоторых местах Гермоген его останавливал и просил повторить.

– Да, похоже, ты не ошибся. Письмо от крымского хана – но вот кому?

Андрей лишь пожал плечами. Откуда ему это знать, если в начале письма, в приветствии нет имени или фамилии? Наверняка хан опасался, что послание может попасть в чужие руки, что, кстати, и произошло. Мало того что применялся язык редкой и малочисленной народности, перевести с которого смогут едва ли несколько сот человек во всей Руси, так и обращения нет, которое указывало бы на должность или хотя бы звание. Скажем, «светлейший князь» или что-то в этом роде, могущее дать подсказку.

– Придется о перехваченном письме доложить архиепископу, слишком важные сведения.

– Пока только намерения действий.

– Крымский хан не из тех людей, которые болтают попусту. Скорее всего, он хочет договориться с неведомым пока нам человеком о совместных действиях.

– Тогда против Москвы.

– Почему так думаешь?

– Сил потрепать, пограбить другие, более слабые государства у крымчаков хватает. Москва слишком сильна, хану союзник нужен.

– Хм, ты как будто мои мысли прочитал, сам об этом также подумал. Если хан пойдет на Москву, для новгородцев это благо.

– Испуганный ханским набегом Иоанн не двинет силы на Новгород?

– Ты проницателен не по годам и догадлив. Однако же Девлет-Гирей за спиной поддержку чувствует.

– Османская империя?

– Именно.

– А Иоанн как обезумел. Видных бояр, верных слуг государевых казнит, в ссылки ссылает, к себе же приближает людей незнатных и ничтожных. Случись война с крымчаками, татары Москву кровью зальют. Нам это тоже невыгодно.

– После Москвы следующей целью станет Новгород?

Гермоген внимательно посмотрел на Андрея и кивнул.

– Москва сейчас как забор стоит между Крымом и Северными землями. Падет она – тут же крымчаки и ливонцы начнут нашу землю терзать. Потому следует, если опасность для Москвы серьезна, вовремя через своих людишек известить Иоанна, но чтобы он не понял, откуда эти известия. Слава богу, честных, радеющих за веру, за Москву людей в окружении Иоанна еще хватает. Другое плохо: большую силу при царе взял Скуратов-Бельский.

– А, Малюта Скуратов? Палач и изверг!

– Слышал уже?

– А кто не знает?

– Против митрополита Филиппа сей Малюта – порождение порока – настроен, козни учиняет, государю в ухо нашептывает. Как бы беды не было.

Кто же мог предполагать, что меньше чем через год митрополита отлучат от сана за его выступление против жестокостей и казней, заточат в монастырь, где летом 1568 года по приказу Ивана IV Малюта Скуратов собственноручно задушит Филиппа в его келье? Видимо, Гермоген, несомненно, более осведомленный во многих делах государства Московского, предчувствовал, как над митрополитом сгущаются тучи.

Хотелось Андрею сказать Гермогену, что беда грозит не только митрополиту, но и всему Новгороду, да нельзя было. Во-первых, до похода Ивана еще несколько лет, а будущее свое никому знать не дано. Во-вторых, даже если бы и удалось убедить Гермогена – вроде звезды так говорят, подозрение пало бы на него. Откуда, милый человек, ты царские планы знаешь? Не шпион ли ты, часом?

– Ты вот что, Андрей, погуляй пока, но далеко не уходи. Полагаю, надобен сегодня будешь.

– Хорошо, отче.

Андрей ушел в свою комнату, и через окно видел, как выехал со двора возок Гермогена. А ведь не иначе как Гермоген к архиепископу Пимену за советом поехал!

Ждать пришлось до вечера. Уже и вечернюю молитву Андрей отстоял, уже и поужинал – и только тогда его к Гермогену позвали.

– Дело серьезное тебе поручаю, Андрей. Ты вроде говорил, что в Москве бывал.

– Так и есть, только давно.

– Город, стало быть, знаешь?

– Не без этого.

– Никакого геройства от тебя не требуется. Послание передать надо, только спрятать его необходимо. В случае опасности бумагу уничтожить – сжечь, изорвать на мелкие кусочки. Никому, и в первую очередь кромешникам, в руки оно попасть не должно.

– Значит, так и будет.

– Верю. Только саблю или чего иное, в глаза бросающееся, не бери. Выглядеть ты должен не как воин или человек на службе. Так, офеня; или к родне едешь.

– Тогда бы мне одежду другую.

– У ключаря возьми. И короб еще, для мелочи.

– Мне пешим идти или на судно попутное устроиться?

– Выбирай сам. Прости, лошадь не дам. Какой офеня на лошади? Только внимание к себе привлекать.

– Все исполню, как скажешь.

– Когда готов будешь, скажи – я письмо отдам.

Андрей нашел ключаря и переоделся в потрепанную, но чистую одежду – в такой обычно офени на торгу были. Ключарь вопросов не задавал.

Андрей вернулся к Гермогену, получил от него письмо и подробные инструкции, кого в Москве найти и даже – как человек выглядит. Еще Гермоген дал ему мешочек с монетами.

– Деньгами не разбрасывайся попусту, но и голодным не ходи. Если будешь надобен в Москве, можешь задержаться, сколько потребно. А как вернешься, сразу меня найдешь. Переночуй здесь. Вечер уже, ворота городские закрыты; а утром – в путь. Благослови тебя Господь! – И Гермоген перекрестил Андрея на прощание.

Андрей отлично выспался, позавтракал, и, собираясь, запрятал письмо под стельку сапога. Не Бог весть какое укромное место, но письмо не потеряется, и сразу его не найдут. Повесил на плечо ремень от короба. В нем болталась всякая мелочь вроде бус, платков, дешевых браслетов, височных колец, застежек для плаща – такими товарами обычно торговали коробейники.

Управившись, он направился к пристани. Пешком до Москвы идти далеко, ноги собьешь. Коня ему не дали, и потому оставался один вариант – по реке, на судне.

На поиски судна ушло часа три. Кто-то только пристал к берегу и разгружался, другие уже загрузили товар, но Андрею с ними было не по пути, они шли на Валаам, или вниз, к Киеву, или в другие места.

Тем не менее попутное судно Андрей нашел. Договорившись, он отдал задаток и растянулся на палубе под навесом.

Матросы бегали по лодье, заканчивая приготовления к отходу. Андрей сам был когда-то на месте хозяина, понимал заботы. Но сейчас он был безмятежен. Вся его служба состояла в перевозке письма, фактически, выражаясь современным языком, сейчас он был почтальоном. Нож на поясе, кистень в рукаве, на перевязи под кафтаном – пара пистолетов. На первый взгляд – ничего необычного, привлекающего внимания. Но оно ему как раз и не нужно. Проскочить, пробраться серой неприметной мышкой в Москву, исполнить поручение – и все. Конечно, в Москве его могут нагрузить другим заданием – Андрей был в этом уверен. Хотя бы отвезти на обратном пути послание во Псков или другой город. Надежный гонец не каждый день или даже не каждую неделю бывает, не всякому можно довериться.

Сбросили швартовы, оттолкнулись веслом от причала, отошли на центр реки, а уж потом уселись за весла. Ветер был легкий, но встречный.

Андрей обозревал берега, отмечая про себя происшедшие изменения. На левом берегу роща выросла, на противоположном деревня появилась – все-таки столетие прошло, сколько воды с тех пор утекло!

Часа через три пристали к берегу, видимо, не торопился хозяин. Развели костер на берегу, сварили неизменный кулеш. Андрей уговаривался на перевоз с харчами, потому к котлу пригласили и его. Черпали варево по очереди, как издавна велось. Первым пробовал хозяин. Пообедав, снова тронулись в путь. И все как-то неспешно.

Андрей понял, что хозяин лодьи тянет время – или попутчиков ждет, или не хочет на ночевку становиться в опасном месте. Были на реке места для ночевок, где было безопасно. А были и такие, где грабили часто. Купцы на стоянках пересказывали друг другу, где именно на них нападение было – так и разбойники места меняли. Лихих людей было много: беглые крестьяне, бежавшие каторжники, просто авантюристы. Взять в руки дубину и крушить ею головы – чего проще, чем пахать и сеять! Да и князья охраной дорог не были озабочены.

Каждый заботился о себе сам. Купцы, идущие с обозами, вооружали ездовых и нанимали охрану. Корабельщики тоже имели оружие для защиты и, не раздумывая, пускали его в ход. И чем непонятней была ситуация в княжестве, тем все больше появлялось воров, грабителей, конокрадов и прочего людского мусора – впрочем, как во времена любой смуты.

Кромешники царю Ивану помощниками в борьбе с разбойниками не были, люди их боялись больше, чем татей.

Андрей понял, что за сто лет ничего в плане безопасности не изменилось.

Судно пристало у берега к вечеру. Пока еще было видно, собрали хворост, нарубили сухостоя, развели костер.

Когда закипела вода в котле, рядом пристало еще одно судно. Вместе отбиваться от непрошенных гостей проще. Команды судов совместные стоянки приветствовали и вели себя доброжелательно.

После ужина люди улеглись спать, выставив у костров караульных.

Ночь прошла спокойно, к утру только зябко стало, сыростью тянуло от воды.

После завтрака подняли паруса. Ветер дул попутный и ровный. Но когда вошли в Ладогу, ветер окреп до сильного, и волны поднялись не меньше, чем на море. Суденышко швыряло, переваливая с борта на борта, Андрея периодически окатывало брызгами – низкие борта лодьи были плохой защитой от воды.

Хозяин судна, он же купец, с тревогой поглядывал на север, оттуда шли тяжелые тучи.

– Как бы урагана не случилось, – сказал он, проходя по палубе.

На корме у рулевого весла стоял кормчий, он удерживал судно недалеко от берега. Случись налететь шквалу – надо успеть пристать к бухточке, укрыться.

Каждый год озеро, известное своим бурным нравом, топило несколько кораблей. Причем бури налетали внезапно и так же быстро прекращались.

Но Бог был милостив, суденышко успело войти в реку прежде, чем разбушевался шторм.

Они отошли от озера версты три и пристали к берегу. Здесь ветер почти не ощущался, только трепал верхушки деревьев. Дело шло к вечеру, и купец решил не рисковать судном. Может паруса или снасти порвать, а то и вовсе на берег выбросить. Ладно, если еще без пробоины в борту обойдется.

Добирался Андрей до Москвы две недели, но в целом плавание было благополучно. Судно пристало к причалу на Яузе-реке.

Андрей расплатился, вскинул на плечо короб. С ним оказалось неудобно. Короб был плетеный из ивовых прутьев, легкий, но объемистый, и потому мешался. Зато маскировка. Каждый видит – офеня перед ним.

Для начала он зашел на постоялый двор, пообедал в трапезной. На пустое брюхо по Москве бродить – так и сил никаких не хватит.

После еды взбодрился и, припомнив инструкции отца Гермогена, направился по указанному адресу. Конечно, ни о какой нумерации домов и речи быть не могло, поскольку самих номеров не было. Местоположение указывалось так: «От церкви Святой Матрены на Куличках по переулку, третий дом от угла».

Вот и у Андрея адрес был указан так же. Найти Гостиный двор, от него по Рыбному переулку – направо, четвертый дом.

Подвод и телег у Гостиного двора было сонмище – там велась оптовая торговля. Продавали на десятки, а то и на сотни пудов любого товара – рыбы, тканей, зерна. Наиболее почетными и серьезными покупателями были царский двор и патриархия.

Андрей пробрался через узкий и запруженный переулок. Толчея, крики грузчиков, ржание лошадей – прямо вавилонское столпотворение.

Он прошел первый дом, второй. А у третьего остановился, поскольку следующий дом был его целью, но во дворе творилось нечто непонятное. Оттуда раздавались крики, звуки ударов, плач женщин.

Вдруг ворота распахнулись, и со двора вывели связанного человека в разорванной рубахе. Андрей сразу узнал этого человека по описанию – это был тот, кому предназначалось письмо, находящееся у него в сапоге.

Следом за связанным человеком шли два кромешника с саблями наголо. За ними, цепляясь за кафтаны, бежали простоволосые и босые женщины. Они кричали, что хозяин их перед царем-батюшкой ни в чем не виноват.

Один из кромешников, не глядя, полоснул саблей одну из женщин, но в последний момент повернул кисть, и удар пришелся плашмя. Женщина упала.

За арестованным выехала телега, груженная разнообразными узлами, на ее облучке восседал опричник. За телегой верхом на лошади выезжал еще один, видимо, старший. Рожа его была самодовольной, посадка горделивой.

Андрей опустил глаза – как бы не выдать себя ненавистным взглядом.

Опричники погнали арестованного в центр.

Андрей приотстал от процессии на полквартала, но продолжал идти следом – ему необходимо было знать, куда поместят этого человека.

Шли они недолго. Немного не доходя до Ивановской площади, завели арестованного в каменный дом.

Андрей остановил случайного прохожего:

– Мил-человек, подскажи – что за дом такой?

– Вот тот? Лучше обходи его стороной – это Пыточный приказ. А хозяином в нем – Малюта Скуратов, слыхал про такого?

Андрей пожал плечами – не ведаю, мол, а сам задумался. Что теперь делать? Ведь Гермоген не дал ему других адресов и других людей, к которым можно было бы обратиться. И это было неосмотрительно! Вдруг человек заболел или хуже того – помер естественной смертью? Или в узилище помещен – вот как сейчас? Возвращаться в Новгород несолоно хлебавши? Обидно. Сюда путь в две недели, назад… А ради чего? Доложить Гермогену об аресте? Первое поручение – и такая неудача. Не бывать такому!

Андрей задумался. Что можно предпринять? Во-первых, надо узнать, за что арестован боярин и где он содержится. В принципе, это не так сложно.

Находившихся в узилище не кормили и давали только воду, чтобы узники не померли от жажды раньше срока. А еду приносила родня. Хуже всего было тем, у кого в городе не было родных: им приходилось рассчитывать на милосердие сокамерников – вдруг поделятся куском хлеба? Да еще на священников. Те посещали узников, отпуская грехи и передавая им еду, собранную сердобольной паствой.

Андрей зашел в ближайшую харчевню, заказал курицу, сала и хлеба на вынос в берестяном туеске. Заказ выполнили быстро.

– Не возьмешь ли мой короб на сохранение? Я вернусь скоро, еще до заката.

– Пусть стоит, хлеба не просит, – с этими словами хозяин взял короб и поставил его в угол.

Андрей направился к Пыточному приказу.

Само название этого заведения внушало обывателю страх и ужас. Прохожие, проходя мимо, ускоряли шаг и крестились.

Андрей забарабанил кулаком в дверь. Тяжелая дубовая дверь, могущая выдержать осаду, отворилась, и появился красномордый кромешник.

– Чего тебе?

– Родичу покушать принес.

– Фамилия?

– Боярин Родин.

– Есть такой, сегодня доставлен. Давай передачу.

– Сам-то не сожрешь?

– Царева слугу недоверием обижаешь?

– Прости, коли обидел.

Привратник заглянул в туесок, понюхал. Курица, жаренная на вертеле, пахла восхитительно, даже у сытого слюни бы потекли.

– Слышь, служивый, повидаться бы мне с боярином…

– Не положено! – грозно насупил брови опричник.

– Нешто мы не понимаем! А за труды твои вознаграждение будет…

Опричник обернулся:

– Рубль серебром.

– Много.

– Тогда иди с Богом.

– Ладно, согласен, ты и мертвого уговоришь.

Андрей отвернулся, порылся в мешочке с деньгами, выудил монету и вручил ее стражнику.

– Погодь маленько.

Дверь закрылась. Стражник ушел и унес туесок с едой.

Его не было долго – четверть часа, как не более. Потом загремел запор.

– Проходи.

Андрей протиснулся в щель.

Темный, без окон, коридор освещался факелами. Было душно, воздух спертый.

Они спустились по ступенькам в подвал.

– Я тебя запру в его камере, только недолго.

– Уговорились.

Стражник загремел засовом, открыл дверь и буквально втолкнул туда Андрея.

Камера была невелика – две на две сажени. Небольшое окно, густо забранное железной решеткой, выходило во двор. На полу лежала охапка соломы, на которой сидел узник.

Сколько у него времени, Андрей не знал, и потому сразу шагнул вперед, к боярину.

– Здрав буди, боярин! Не так я хотел с тобой свидеться.

– Ты кто такой? Что-то лицо мне твое незнакомо.

Андрей наклонился к уху боярина и произнес условные слова – пароль.

– Я от отца Гермогена, из Великого Новгорода. Поклон тебе и письмо привез.

– Запоздал!

– Я видел, как тебя из дома уводили. За что тебя сюда?

– Царю кто-то навет на меня сделал.

– Просто так сюда не упекут. Пытками добьются любого признания, не многие это выдерживают.

– Не о том кручина моя, дело пострадает. И еще…

Боярин сделал паузу:

– За домашних боюсь – за боярыню, за детей.

– Я могу вывезти их из города, скажи только куда.

– Славно. Боярыня знает куда. Только слуг не осталось. Как за мной пришли, все разбежались.

– Я помогу, только из вещей взять придется самое необходимое, на первое время. Главное – деньги.

– Так ей и передай.

– У тебя есть кто-нибудь, кому письмо Гермогена передать можно? Не возвращаться же мне с ним!

Боярин пытливо всмотрелся в глаза Андрею.

– Боязно говорить.

– Второго такого случая может не представиться, – поторопил его Андрей.

– Ладно, слушай. Боярин Гаврилов, на Стромынке дом из белого камня – в два поверха. Скажешь…

Договорить боярин не успел. Загремел замок, отворилась деревянная, окованная железом дверь.

– Выходи, скоро стража меняться будет, – поторопил Андрея опричник.

Андрей обнял боярина – для стража он все-таки родственник.

Опричник громыхнул ключами, запирая дверь, и вывел Андрея на улицу.

– Ты когда еще на службе будешь?

– Послезавтра, в ночь, – опричник явно хотел заработать еще рубль.

Андрей отошел от Пыточного приказа. В первую очередь – дело, и потому он сразу направился на Стромынку.

Идти пришлось далеко, он торопился.

Вот вроде и нужный дом. Андрей постучал в ворота. Однако привратник даже калитку не открыл.

– Боярин не принимает.

– Меня примет. Передай – важные известия.

– Скажу. А уж примет или нет – одному Богу известно, – привратник не спеша ушел.

Не было его довольно долго. Потом послышались шаги, и калитка отворилась.

– Заходи. Только боярин предупредил, что если попусту побеспокоишь, прикажет высечь вожжами на конюшне.

– Ох и грозен у тебя боярин!

– Не в духе что-то сегодня.

Привратник проводил Андрея в трапезную. Боярин сидел за столом, развалившись в кресле.

Андрей, войдя, повернулся на красный угол, где висела икона, и перекрестился. Боярин с любопытством наблюдал за ним.

– Ты ли будешь боярином Гавриловым? – поинтересовался Андрей.

– Он самый и есть, – усмехнулся боярин. – Сказывай, зачем пришел?

– Известен ли тебе боярин Родин?

– Вроде слышал такую фамилию, только не припомню где.

– Он сегодня царскими опричниками брошен в узилище Пыточного приказа.

Боярин сразу изменился в лице:

– Ну-ну, поподробнее.

– А зачем? Он же тебе не знаком!

– Сядь и помолчи, когда боярин говорит.

Андрей пожал плечами, однако сел на лавку.

– Терентий, выйди! – приказал боярин.

Привратник вышел.

– Говори!

– Я к его дому подходил уже. Немного не дошел, как смотрю – боярина двое опричников выводят, связанного, а следом – телега с узлами.

– Дальше, не тяни.

– Я проследил. Его в Пыточном приказе, что у Кремля, заперли. Я в трактире еды купил – и к стражнику. За рубль серебром он меня с ним свел – я родичем представился.

– А кто ты ему? – Глаза боярина остро блеснули.

– Знакомый из Великого Новгорода, письмецо привез.

Боярин вздрогнул всем телом.

– Послание от кого?

– От отца Гермогена.

– Цело послание-то?

– Цело.

– Отдай.

Но теперь уже Андрей засомневался. Отец Гермоген говорил отдать письмо лично в руки только Родину, для того и внешность описал. Однако ситуация изменилась, и надо ли было отдавать послание Гаврилову?

Боярин истолковал его сомнение правильно.

– Что, не говорил Гермоген про меня?

– Не сказывал, только про Родина.

Боярин назвал заветные слова пароля.

– Убедил?

– Вроде.

Андрей скинул сапог и достал из-под стельки послание. Было оно примятым и слегка попахивало, но боярин выхватил его из рук Андрея и торопливо развернул.

– Сам читал?

– Как можно?

– Тьфу ты, не по-русски писано, толмач нужен.

– Могу перевести.

– Да ведь ты не знаешь, по-каковски писано? – изумился боярин.

– Мне все едино.

– Тогда чти, – боярин протянул послание.

Письмо было на латинском – этот язык, в основном, знали служители церкви и лекари.

Андрей довольно быстро и без запинок прочитал текст.

Боярин задумался.

– Еще раз и помедленнее, а то как пьяный пономарь на службе.

Андрей еще раз, уже медленнее, перевел.

– Ага, уяснил.

Боярин забрал письмо и бросил его в печь, в огонь.

– Что делать собираешься?

– Родин просил семью из города вывезти.

– Хорошо. Я тебе подводу с ездовым дам, охрана уж на твоей совести. Своих боевых холопов дать не могу, опознает кто – ко мне след будет. Ты же из Владычного полка?

– Был там. Сейчас на подворье Хутынского монастыря.

– Узнаю ключаря Фому, его рука – уж больно ты на офеню похож.

– Под этим прикрытием и пришел.

– Посиди, узвара выпей с баранками.

– Благодарствую.

Боярин вышел. Андрей успел попить из кружки грушевого узвара с нижегородской баранкой, когда боярин вернулся.

– Лошадь и подвода готовы. Ездовой глухонемой, жестами показывать будешь. Но силен как буйвол. Если что – поможет, потом отпустишь.

– Понял.

Боярин проводил его к подводе и показал на возничего.

Андрей уселся в телегу, и боярин сразу ушел. Телега тронулась с места, и Андрей знаками показывал глухонемому, как ехать. По пути забрал в трактире свой короб – для маскировки он еще мог пригодиться.

К дому боярина подъехали уже в сумерках. На стук в ворота долго никто не открывал. Наконец послышался испуганный женский голос:

– Кто?

– От боярина с поручением.

Послышались легкие шаги, калитка распахнулась.

– Где он? Что с ним? Он жив?

– Жив. Просил меня перевезти вас с семьей в известное место, сказал – ты знаешь.

– Господи, да как же? Вещи не собраны! – чувствовалось, что боярыня в панике.

– Боярин сказал – взять деньги и детей, а из вещей только самое необходимое, что на одной телеге помещается. И надо поторапливаться!

– Да, да! Что же это я стою? – Боярыня взбежала на крыльцо. В доме поднялась суматоха.

Андрей и глухонемой возничий терпеливо ждали.

Через час Андрей не выдержал, зашел в дом. В прихожей высилась груда узлов с вещами.

– Боярыня, вас сколько?

– Я, двое деток и служанка.

– А вещей на три телеги набрали! – укоризненно покачал головой Андрей. – Места в телеге просто нет. Берите деньги, украшения, драгоценности – и все.

– Что значит «все»? – В гневе боярыня топнула ногой.

– Не исключено, что сюда уже идут опричники. Боюсь, что все это придется оставить. Жизнь дороже.

Боярыня испугалась – картина ареста мужа была слишком яркой. Она вывела детей, и Андрей посадил их в телегу. Потом вынесла изрядного размера тяжелый узел.

– Можно ехать.

Подвода выехала со двора.

Андрей запер дверь в доме, потом ворота и отдал ключи боярыне.

– Куда едем?

– В Сергиев Посад.

Андрей мысленно охнул. Туда на подводе было три-четыре дня езды. Если кромешники вдруг вспомнят о семье, догонят верхами.

Когда выезжали из города, их остановила стрелецкая застава.

– Не положено ночью никого выпускать, – заявили стрельцы.

– Жена с ребенком недужат, к целителям везу.

– Бабская болезнь?

– Лихоманка приключилась. Опасаюсь, не заразная ли?

– Езжай! – Стрельцы отошли подальше, боясь заразиться.

Ехали до полуночи. Остановились в деревне, еле уговорив крестьянина пустить переночевать – все же детям и женщинам было бы удобнее под крышей. Сам Андрей и возчик спали на сеновале. Воздух здесь был чистый, свежий, пахло сеном.

Утром, не поев, они тронулись в путь. У селянина есть было нечего, кроме толокняной каши-затирухи, но в соседнем селе был постоялый двор с харчевней. Все наелись, повеселели.

Уже после полудня их обогнал небольшой отряд опричников. Андрей насторожился, расстегнул две пуговицы на кафтане, чтобы в случае опасности было сподручнее выхватить пистолеты, но обошлось.

Весь путь Андрей проделал пешком, держась рукой за задок телеги. Подвода и так была полна, на взгорках лошадь с трудом тащила телегу с грузом. Андрей молил Бога, чтобы не пошел дождь: тогда дороги надолго развезет, и они застрянут. Но добрались. Андрей был весь в пыли: кафтан, штаны, сапоги – пыль покрывала его ровным слоем.

Он помог боярыне занести узел с ценностями, попрощался. Потом жестами объяснил глухонемому, что ему следует ехать домой. Рот ездового расплылся в улыбке, и он показал Андрею большой палец.

Теперь следовало подумать, что делать дальше. В общем-то поручение Гермогена он выполнил: письмо доставил, боярыню из Москвы вывез, хотя разговора об этом в Новгороде не было. И Гаврилов ничего не сказал, не написал ответного письма. А коли так – можно возвращаться в Новгород.

Решив так, Андрей повеселел, подхватил свой короб на ремень и пошел по грунтовой дороге.

К Сергиеву Посаду, как к духовной столице Руси, сходились многие дороги. Какой-нибудь попутчик попадется на телеге, подберет. Вот вроде недалеко от Москвы Сергиев Посад, а люди разные. В Москве все больше алчные, за копейку в драку кинутся. В Посад же, на поклонение святым мощам народ богобоязненный, сердобольный ходит.

Так и случилось. Андрея догнала телега, на которой сидели два монаха в серых от пыли подрясниках.

– Садись, прохожий человече. Коли по пути, подвезем, – предложил один из них.

– Спасибо, – поблагодарил Андрей, укладывая на телегу короб и усаживаясь сам.

Понемногу завязался разговор. Оказалось, монахи возвращались в Тверь – в общем-то в нужном Андрею направлении. Он был доволен, что часть пути удастся проехать на телеге, и так от Москвы до Сергиева Посада пешком пришлось за телегой идти. Он не роптал, однако ноги от долгой ходьбы устали.

Лесная дорога пошла под уклон, делая плавный поворот. Проехав немного, путники увидели тарантас, почти лежащий на боку. Рядом с огорченным видом стояли женщина и молодая девушка. У слетевшего колеса возился кучер.

Монахи подъехали и остановились.

– Бог в помощь! – монахи спрыгнули с телеги.

– Вот только что отвалилось. Такой ужас, мы едва не перевернулись! – пожаловалась женщина. Андрей обратил внимание на то, что девушка лет семнадцати, стоящая рядом, была чудо как хороша. Румяные щечки, атласная кожа лица и рук, русые волосы, синие глаза… Судя по одеждам – купчиха и ее дочь.

Андрей и монахи ухватились за тарантас, приподняли его, а кучер ловко надел на ось колесо.

– Чека выскочила, недосмотрел! – повинился он. – Спасибо за помощь, добрые люди.

– Запасная чека-то есть?

– Есть! – повеселевшим голосом ответил кучер. Он взобрался на облучок, достал чеку и ловко вбил ее в ось.

Обе женщины поблагодарили монахов и Андрея. Но только они уселись в тарантас, а кучер взобрался на облучок, как из леса вышли два мужика устрашающего вида. Здоровенные, рослые, откормленные, мускулы на руках так и играют. В руках они держали деревянные дубины со вбитыми в них железными шипами. Такая палица запросто могла пробить любой шлем, заодно разбив и череп. Вот только одеты они были в какие-то обноски, драные и засаленные.

«Разбойники», – сразу догадался Андрей.

– Гля, Ваньша, какая добыча! У баб, наверное, деньга водится!

Длинным кнутом кучер хлестнул одного из татей. Однако он или не рассчитал удар, или ударил слабо, только разбойник успел схватиться за хлыст и резко дернуть. Рукоять кнута вылетела из руки кучера.

Второй разбойник, не мешкая, сделал огромный прыжок, сверкнув босыми ногами, и ударил кучера палицей.

Женщины завизжали от ужаса. Кучер же, обливаясь кровью, обильно текущей из разбитой головы, упал под колеса тарантаса.

Монахи стали усердно молиться.

Все произошло очень быстро. Андрей надеялся, что тати заберут деньги и скроются – просил же его Гермоген не встревать ни в какие драки, ничем себя не выдавать, если только не возникнет угроза жизни самого Андрея или сохранности послания. Но и сидеть спокойно на телеге, видя бесчинства разбойников, он не мог.

Андрей спрыгнул с телеги. Один из монахов попытался удержать его за руку:

– Не ходи, убьют!

А разбойник, куражась своей силой, схватил купчиху за волосы и рывком выдернул ее из тарантаса.

– Ваньша, эта твоей будет!

Рванув пуговицы, Андрей выхватил пистолет. С трех метров, почти в упор, он выстрелил разбойнику в грудь. Не медля, сунул разряженный пистолет за пояс, выхватил второй и взвел курок.

Купеческая дочь в тарантасе дико визжала.

Дым быстро снесло в сторону ветерком, оставив только запах серы, и Андрей, к своему удивлению, увидел, что разбойник стоит, с недоумением глядя на рану в своей груди – оттуда обильно струилась кровь.

Свинцовой пистолетной пули в тридцать грамм вполне хватало, чтобы обычного человека сбить с ног и убить. Этот же бугай стоял и с удивлением пялился на рану. Потом покачнулся, поднял свою палицу и кинулся на Андрея. Тот поднял пистолет и выстрелил татю в лицо.

Рядом, разодрав рукав кафтана, просвистела палица. Кожу на руке обожгло. Но разбойник упал, почти коснувшись ног Андрея простреленной головой. В силе и выносливости этому ублюдку не откажешь, но с простреленной башкой никто еще не жил.

Девушка снова, как бензопила на больших оборотах, дико завизжала – это второй разбойник обежал тарантас и теперь поднимал свое устрашающего вида оружие, метя Андрею в голову. Он прыгнул в сторону, и палица ударила в землю, образовав вмятину. Черт, оба пистолета разряжены!

Этот разбойник двигался несколько медленнее первого, убитого, потому и был на вторых ролях. Но он был так же велик и силен, как и первый.

Андрей вскочил на подножку тарантаса, резким рывком вытряхнул из рукава в ладонь грузик кистеня. Снизу, без замаха, вложив в бросок всю свою силу, он бросил кистень, целясь татю в лицо.

Увернуться бугай не успел – кистень попал ему в нос и в глаз. Разбойник взревел не хуже раненого медведя и стал размахивать перед собой палицей. По его лицу обильно струилась кровь, стекая на одежду. Андрею казалось, что в татя вселился какой-то злой дух, как в норманна во время боя, сделав его берсерком. Удары палицы выламывали из тарантаса щепки, и эти щепки разлетались в разные стороны.

Но с одним глазом тяжело определить дистанцию. Татю казалось, что Андрей совсем рядом, и он бил, немного недоставая, и наступал. Андрею приходилось пятиться, поглядывая за плечо. Если он запнется и упадет – конец! Своей палицей амбал просто вобьет его в землю, расплющит!

Мысли в голове Андрея метались, он искал выход. Левой рукой он выхватил из ножен нож, но чем он может сейчас ему помочь, если тать держит в руках палицу, не подпуская его близко? Ближе полутора-двух метров, учитывая длину руки, к нему невозможно приблизиться.

Андрей бросился бежать по дороге. Ему надо было хоть немного оторваться, выгадать секунду.

Решив, что его противник струсил, разъяренный тать бросился за ним. Но вес и ранение были против разбойника, он стал отставать.

Андрей перебросил нож в правую руку, ухватил рукоять поудобнее, остановился и обернулся.

Преследователь был метрах в семи. Андрей со всей силы метнул нож, целясь в живот бугаю – ведь при попадании в грудь нож, угодив в ребро, может не достать до сердца, нанеся неглубокую, не смертельную рану.

Нож попал разбойнику в живот, войдя чуть повыше пупка почти по рукоять. Но проклятый бугай продолжал бежать. Да что он, заговоренный?

Андрей снова вытряхнул кистень в ладонь – другого оружия у него больше не было. И когда разбойник, видя перед собой близкую цель, вскинул палицу для удара, Андрей метнул кистень, вложив в бросок всю силу и ненависть.

Груз ударил татя прямехонько в лоб. Раздался хруст костей. Разбойник замер на мгновение, покачнулся и повалился на спину. Он был еще жив, хрипел и был без сознания. Было понятно, что это уже агония и жить ему осталось минуты.

Андрей подошел, выдернул из раны на животе нож, обтер его об одежду разбойника, вложил нож в ножны и побрел к тарантасу и подводе, едва переставляя ноги – почему-то после схватки он сразу обессилел.

Едва дойдя до тарантаса, он уселся на подножку. Наступила тишина, никто не шевелился и ничего не говорил.

Потом с телеги соскочили монахи и, не сговариваясь, кинулись к тарантасу, к Андрею.

– Сильно ранен?

– Вроде нет.

– У тебя вся рука в крови.

Это еще первый разбойник разодрал ему палицей рукав и поцарапал, причем в одном месте и глубоко, кожу.

– Сейчас, погоди.

Один из монахов сбегал к телеге, порылся в поклаже и принес чистую тряпицу. Он умело перевязал Андрея.

– Мха бы приложить, чтобы рана не гноилась, да нет его у нас.

– И на том спасибо.

К тарантасу подошла купчиха, которую за волосы выкинул в кусты разбойник. Платье ее уже не выглядело опрятным, кое-где оно было порвано и запачкано пылью. Низко, почти до земли, она поклонилась Андрею. Ему стало неудобно – женщина все-таки.

– Не знаю, как и благодарить тебя, смелый человек. Кабы не ты, нас бы обеих обесчестили бы и ограбили.

– Я же мужчина, – смутился еще больше Андрей, – и должен слабых защищать.

– Не каждый, у кого борода и штаны, защитник, – купчиха метнула презрительный взгляд на монахов. – Вот кучера нашего, Игнатия, жаль, славный был человек.

– Похоронить его надо по-человечески, – сказал один из монахов. – Уложим его на телегу, довезем до ближайшей деревни и похороним на погосте, как положено по христианскому обычаю – с молитвой и отпеванием.

Втроем они подняли тело убитого кучера и погрузили его на телегу.

После ударов палицей тарантас выглядел ущербно, но двигаться мог.

– Садитесь, поедем. Святые отцы, давайте вперед, мы за вами.

Андрей взобрался на облучок, на место кучера, и маленький обоз тронулся.

Версты через три показалась деревня. Купчиха дала деревенским денег, и они быстро сделали гроб. Другие вырыли могилу. Монахи сочли молитву, и мужики опустили гроб в могилу.

Когда могилу засыпали, Андрей поинтересовался у купчихи:

– Вы куда направлялись?

– В Тверь, родня мужева там.

– Тогда нам по пути. Возьмете?

– С нашим удовольствием, денег заплатим.

– Не все деньгами меряется.

Андрей забрал с телеги монахов свой короб, пристроил его сзади на тарантасе и не спеша зарядил пистолеты. Дорога ошибок не прощала. Если бы не пистолеты, Андрей мог бы и не справиться с грабителями, крепки они на рану оказались.

Ехали они до первого постоялого двора, где остановились на обед. Купчиха заказала обед за свой счет на всех, и получилось что-то вроде поминок по убитому кучеру – даже пива выпили.

Купчиха вдруг покосилась на монахов:

– Пост ведь, а вы скоромное ели и пиво пьете!

– Путешествующим не возбраняется.

После обеда Андрей осмотрел тарантас. Палицей была разбита правая часть, но ехать можно. Колесные оси были густо смазаны дегтем, все чеки стояли на месте и не качались. Андрею не хотелось, чтобы на ходу отвалилось колесо, как это произошло раньше. Не случись роковой поломки, глядишь, все были бы живы.

– Барышни, все готово, можно ехать.

Выехали они вместе с монахами. Те держались позади. Отдохнувшие и накормленные овсом лошади шагали бодро.

Купчиха завела разговор:

– Тебя как звать, молодец?

– Андреем.

– А меня – Авдотьей. Дочь мою Аглаей зовут.

– Вот и познакомились.

– Ты вроде торговец, судя по коробу.

– Ага, как есть офеня.

– Женат? Детишки есть?

– Не сподобился еще.

– Сколько же тебе годков-то?

– Двадцать семь.

– О, пора уже семьей обзавестись.

– Как богатство наживу – так сразу.

– А ты ступай в услужение к мужу моему. Я словечко замолвлю – нам такие работники нужны. Разбойников-то ты здорово одолел, прямо как воин.

Андрею стало смешно. Он сам купцом был, а сейчас на службе у Гермогена, фактически у архиепископа Пимена, в дальнейшем – патриарха. Ему же предлагают на побегушках у неведомого купца служить. Конечно, женщины рядом с ним себя под защитой чувствуют, благодарны ему за помощь. Только почему купец отправил их в Тверь без охраны? Нет своих холопов – найми охочих людей, желающих полно. И еще одна мыслишка закралась: не хочет ли купчиха свою дочь ему сосватать? Дочь, конечно, и в самом деле хороша, красива даже. И фигура, и лицо – все без изъянов. Только молчит. Когда разбойники с Андреем дрались, визжала, стало быть – не глухонемая.

Большинство красавиц характер имеют скверный, к тому же – глупы. Смотришь на нее издалека – любуешься, а как рот открыла – все впечатление пропало. Дура дурой, двух слов связать не может.

– Андрей, ты чего молчишь? – вернула его к действительности купчиха.

– Думаю.

– Это хорошо, может, надумаешь до Твери. А живешь где?

– В Великом Новгороде.

– Далековато. А мы в Москве, на Солянке. Дом у нас там свой – каменный, с поверхом, – не удержалась от хвастовства купчиха.

Начало смеркаться, и Андрей забеспокоился. Если ночь застигнет в дороге – плохо.

Но, видимо, сегодня Господь был к ним милостив. На перекрестке дорог стоял большой постоялый двор. Конечно, место оживленное, и поставил его здесь умный человек, путники всегда останавливаться будут.

Они въехали во двор. Андрей с помощью прислуги завел лошадь в стойло, а тарантас закатил в тележный сарай.

– Овса или сена лошади задать? – спросил слуга.

– Сена сейчас, овса – утром.

– Как скажешь.

– И про воду не забудь.

– Обязательно.

Купчиха уже сняла две комнаты на втором этаже – большую комнату для себя и для дочери, маленькую – для Андрея.

– Мы приведем себя в порядок и спустимся в трапезную.

– Как скажете, – поклонился слуга.

Сейчас Андрей исполнял обязанности кучера, помогая по мелочи – тот же дорожный сундук поднести. Однако он не угодничал, чувствовал и вел себя независимо.

У себя в комнате он снял кафтан и рубаху – надо было осмотреть порезы. Он размотал тряпицу и застыл в удивлении: кожа была абсолютно чистой, никаких следов порезов. Не веря своим глазам, он провел по коже ладонью. Гладко, как и до ранения. Чудеса, да и только! Он подошел к зеркалу, но и в отражении не увидел ничего необычного, не углядел ни шрамов, ни порезов. Прямо как в Переяславле. Андрей вдруг вспомнил, что на постоялый двор тарантас заехал в одиночестве. А где же монахи? Он надел рубаху, сбежал вниз, в трапезную, и поймал за руку слугу:

– Двоих монахов не видел?

– Не было.

Странно! Андрей выбежал во двор: ни телеги, ни монахов. Для очистки совести он прошел за ворота и там увидел телегу и двух сидящих на ней монахов.

– Святые отцы, я что-то не понял, вы почему здесь? Лошадь в стойло поставить надо, заслужила. А вам – ужинать и в комнату: отдыхать.

Монахи переглянулись.

– Видишь ли, добрый человек, мы стеснены в средствах. Сейчас достаточно тепло, и мы можем переночевать на телеге.

– Э нет, так не пойдет. Заводите лошадь во двор, распрягайте – и в стойло. А деньги… – Андрей порылся в мешочке. Уж коли взяла его на свой кошт купчиха, он немного сэкономит. Не будет большого греха, если он из денег Гермогена даст малую толику монахам.

Он нашел несколько медяков – на еду и постой хватит.

– Держите!

Сам взял лошадь под уздцы и завел ее во двор. Андрей не был альтруистом и бессребреником, но пережитое вместе нападение разбойников как-то сблизило.

Они зашли в трапезную. Купчиха с Аглаей была уже за столом, уставленным снедью.

Монахи прошли в дальний угол за пустой стол, а Андрей уселся рядом с купчихой. Коли он кучер на время странствия купеческой жены и дочери, пусть кормит за свой счет.

Ужин был обильным, сытным и вкусным. Андрей ел не спеша, смакуя каждое блюдо. Особенно хороши были караси, жаренные в сметане, и пряженцы с капустой.

Закончив ужин, все разошлись по своим комнатам.

Купчиха с дочерью занимала соседний номер.

Андрей разделся и улегся на постель. За стеной разговаривали. Ему стало любопытно, и он приложил ухо к стене.

– Матушка, понравился он мне, люб! Сделай что-нибудь! – Голос Аглаи время от времени прерывался сдержанными рыданиями.

– А что я могу? Я и так предложила ему службу у твоего батюшки.

Слышно было, как девица, уже не сдерживаясь, заревела в голос.

– Что ревешь? Лучше бы глазки ему построила, завлекла как-то! Перестань реветь, а то завтра глаза будут красные и опухшие!

Послышались всхлипывания. Андрей предположил, что речь идет о нем.

– Чем тебе Терентий не нравится? Богат, собой хорош. Ты нужды знать ни в чем не будешь.

– Матушка, да он стар! Лысый, и борода у него седая!

– Свыкнешься! Зато наследство богатое получишь! А этот? Не буду кривить душой – молод, пригож, смел. Однако из бедной семьи, офеня! Небось каждую копейку считает! К тому же, как видно, и грамоты не знает.

– Откуда ты знаешь? Про грамоту?

– Чтобы грамоту знать, надо учиться. А он небось горбатился всю жизнь.

Андрей усмехнулся – насчет учебы купчиха ошибалась.

Дальше разговор зашел о родне. Похоже, в Твери девушку явно хотели с кем-то познакомить, скорее всего – с претендентом в женихи, а Андрей в женихи не рвался. Ему была интересна та полная приключений жизнь, которой он жил, а жениться он мог бы и в своем времени.

Он вытянулся на постели. А ведь и в самом деле – двадцать семь лет, а он еще не женат. Хотя был в Переяславле, только очень давно. С тем и уснул.

Утром он встал рано: надо было лошадь почистить, подковы посмотреть.

Лошадь оказалась ухоженной, убитый кучер за ней следил. Копыта были аккуратно подрезаны, подковы новые.

– Молодец мужик был, только вот с чекой оплошал, за что и поплатился, – молвил Андрей..

– Ты о чем? С кем говоришь-то?

Он и не заметил, как сзади подошли монахи. Волосы их были расчесаны, бороды умащены маслом. Рано, однако, монахи встают, небось уже и помолиться успели.

– Да с лошадью беседую. Любая животина ласку любит.

– Верно.

– Завтракать пора, и в дорогу.

Андрей уселся с монахами за стол, подкрепились. И лишь потом по лестнице спустились в трапезную купчиха с дочерью. На них были другие платья, и сами были умыты и расчесаны. Аглая выглядела великолепно.

Один из монахов заметил:

– Благолепна! Не служил бы в монастыре – женился бы. А ты женат ли, Андрей?

– Не успел.

– Тогда не упускай, смотри, какая красота!

Андрей от разговора ушел. Что они, сговорились все?

Он вывел лошадь из стойла, запряг в тарантас, принес из номера купчихи дорожный сундук, поставил его в тарантас и привязал ремнем. Короб свой с мелким товаром он тоже забрал: хотя там всех товаров, вместе взятых, и на алтын не будет.

Первыми выехали со двора монахи. Лошадка у них была старая, и Андрей намеревался их догнать.

Через полчаса не спеша вышли женщины, уселись в тарантас. Андрей тронул лошадь.

– Но, родимая!

Спустя некоторое время после того, как они выехали на дорогу, купчиха спросила:

– Ты грамотен ли, Андрей?

– Ходил в воскресную школу, буквицы знаю. – Андрей решил пошутить, не говорить правды.

Купчиха вздохнула и сказала дочери:

– Вот видишь, я была права.

На остановках на постоялых дворах Аглая вовсю кокетничала, строила Андрею глазки, но он делал вид, что ничего не замечает, и Аглая обиженно надувала губки. Девушка знала, что она красива, но не понимала, почему ее чары не действуют на Андрея. Его же раздражало, что они двигались медленно. Неспешный завтрак, часа три-четыре езды, потом такой же неспешный обед, и снова езда до сумерек. Он уже пожалел, что взялся быть кучером. Сам бы он, найдя других попутчиков, передвигался быстрее. А может быть, Аглая, желая понравиться Андрею, намеренно тянула время?

Наконец показались посады Твери, и Андрей вздохнул с облегчением.

В город они въехали перед закрытием городских ворот. Монахи перед городом отвернули к монастырю.

Родня встретила прибывших радостно. Несмотря на позднее время, быстро накрыли стол, за которым купчиха живописала подвиги Андрея. В ее рассказе преобладали эмоции. Она картинно закатывала глаза и охала, а хозяева смотрели ей в рот, принимая все услышанное за чистую монету. Их уважение к Андрею росло с каждым словом купчихи. Хозяин самолично подливал ему из кувшина в кружку стоялого меда, подкладывая лучшие куски с блюда и тем самым выказывая почет.

Андрею стало неудобно. Да, он уложил двух разбойников, но подвигов, как Геракл, не совершал. В конце концов он не выдержал:

– Да что уж меня расписывать? Я же не Геракл или Александр Македонский!

Аглая удивленно вскинула бровки, и Андрей понял, что «прокололся». Не мог человек, едва знакомый с грамотой, знать о подвигах древних героев.

Спать они легли поздно. Андрей решил выспаться всласть, позавтракать и отправляться в путь. Дорога впереди предстояла длинная, пройдена едва третья часть пути от Москвы.

В доме царила тишина. Андрей проснулся выспавшимся, отдохнувшим и с чувством необходимости посетить туалет.

Он сходил в нужник, умылся и, возвращаясь, увидел, что у двери комнаты его уже ждет хозяин.

– Разговор есть, – начал он без предисловий, – зайдем ко мне?

Он провел Андрея в свой кабинет. Солидно обставленный заморской мебелью, кабинет был призван производить впечатление.

Оба уселись в мягкие кресла.

– Завтрак уже готов, и потому я не задержу тебя надолго. Перехожу сразу к делу. Это правда – насчет разбойников?

– Разбойники были, а подвиги – нет.

– Но разбойников ты все же убил?

– Было.

– И раны были?

– Сказки! – Андрей завернул рукав и показал руку. – Рубашку только испортили. Жаль, новая была.

Купец позвонил в колокольчик и тут же явившемуся слуге приказал:

– Принеси из лавки шелковую рубаху наилучшей выделки.

Отнекиваться Андрей не стал.

– Я предлагаю тебе перейти ко мне на службу. Дам корабль, положу хорошее жалованье. Не все же тебе офеней быть, пора в люди выбиваться.

– Отец с матушкой у меня в Новгороде, я их единственная опора и надежда. Как бросить?

– Зачем бросать? В Новгороде по торговым делам часто бывать будешь, вот и повидаешься. Твои слова о родителях мне очень даже по сердцу. Как в Библии? Чти отца своего! Весьма похвально!

Отказываться Андрею было неудобно. Предложение и в самом деле было заманчивое, не каждому такое делают.

– Я подумаю, посоветуюсь с батюшкой.

– Разумно. О нашем разговоре – никому. А теперь – за стол! Все уже проголодались, тебя ждут.

Слуга принес новую рубашку.

– Дарю! Иди переодевайся. И не благодари! Это мы тебе обязаны за Аглаю и Авдотью.

Кто был бы против? Андрей прошел в отведенную ему комнату, скинул разодранную рубаху и надел новую.

В дверь постучал слуга.

– Кушать подано! Изволь к столу, ждут!

Да, заставлять себя ждать нехорошо.

Андрей сбежал по лестнице на первый этаж в трапезную и замер на пороге. Обе женщины, а также все домочадцы хозяина были одеты нарядно, а стол просто ломился от еды и выпивки. Андрей с тоской подумал, что сегодня ему из этого дома не уйти.

И как в воду глядел. Праздничный обед продолжился до глубокой ночи. Одни перемены подавались за другими, и все с пылу с жару. Кухарки сбились с ног. Вино, пиво и хмельной стоялый мед лились рекой.

Он уже ничего не мог есть: кусок не лез в горло, живот вздулся от обильной пищи. А еду все подносили и подносили, и хозяин обижался, если гость не попробует хоть маленький кусочек. И все это происходило под многочисленные тосты.

Андрей, когда все захмелели, только делал вид, что пьет, а на самом деле лишь пригублял. Но и так в голове шумело.

К ночи хлебосольный хозяин сам уткнулся носом в тарелку с копченой белорыбицей. Слуги бережно, под руки увели, а правильнее, утащили его в опочивальню, приговаривая:

– Устал хозяин, сморило.

За хозяином разбрелись по своим комнатам домочадцы и гости.

Андрей без сил упал в постель. Нет, так объедаться нельзя, он не верблюд. И надо срочно, завтра утром уходить.

Он проснулся рано, едва начало светать, тихонько оделся и выбрался из дома.

Во дворе, под навесом стоял тарантас. Андрей отвязал свой короб, перекинул ремень через плечо, отпер калитку и вышел на улицу. Нехорошо он уходил, по-английски, не прощаясь, но по-иному не получилось бы – опять долгое застолье, выпивка. А он человек служивый, ему о деле думать надо.

Он вышел на площадь. Зазвонили колокола церквей, призывая к заутрене.

Андрей обратился к прохожему:

– Не подскажешь, где у вас причал?

– Вот в этот переулок зайди – аккурат к реке выйдешь. Там сам увидишь.

Андрей зашагал по переулку. В ту сторону, куда показал прохожий, был уклон. Вскоре в воздухе ощутилась влажность, и он вышел к реке.

Слева, у деревянных причалов стояли суда самых разных видов – от лодок до ушкуев.

Андрей обошел весь небольшой причал, пока не нашел попутное судно. И только когда судно, сбросив сходни и отдав швартовы, отчалило, он перевел дух. Собственно, он не вор, чтобы за ним погоню устраивать, но ушел как-то не по-людски. Хозяева к нему с добром, а он сбежал.

Плавание проходило спокойно. Первый день Андрей не ел вовсе, чувствуя себя сытым после вчерашнего пиршества.

Хозяин судна обеспокоился – ведь Андрей заплатил не только за провоз, но и за харч.

– Ты не болен, часом?

– Нет, чувствую себя хорошо.

– А почто не ешь? Или еда наша тебе не по вкусу?

– Не хочу. На пиру вчера был, объелся.

– А, тогда другое дело. На корабле разносолов нет, пища простая, но сытная.

Через несколько дней они добрались до Новгорода.

Андрей шел к Гермогену и размышлял: накажут его или нет? И удалась его первая поездка или оказалась провальной?

Гермоген оказался на месте. Он принял Андрея сразу, усадил напротив себя:

– Рассказывай все подробно и точно.

Рассказывать пришлось долго. Гермоген периодически прерывал, просил пояснить детали, полуприкрыв веки, кивал головой. Когда же Андрей дошел до стычки с разбойниками, недовольно скривился, но промолчал. А в конце, когда Андрей замолчал, окончив свой рассказ, неожиданно рассмеялся:

– От двух выгодных предложений отказался! Да ты, братец, бессребреник! Выбился бы в купцы, женился бы на красавице и жил бы в Москве!

Андрей покраснел. Купцом он уже был, хлебнул нелегкой доли.

Гермоген посерьезнел.

– В целом ты все сделал правильно. Думаю, на твоем месте другой, более опытный человек поступил бы так же. Моя промашка есть, и ты понял, в чем, – я не дал тебе запасного варианта. Но кто мог подумать, что боярина в застенок бросят? Жаль, очень ценный для нас человек был. Через него мы знали, что во дворе, в ближайшем царском окружении творится. Гаврилов такого доступа к царскому телу не имеет и, похоже, сам в опалу скоро попадет.

Андрей выложил на стол мешочек с деньгами.

– Вот, осталось.

– Забери, считай – твое жалованье. Даю тебе неделю отдыха, ты волен делать что хочешь. А в целом – действия твои разумные и быстрые. Рад, что не ошибся в тебе.

Андрей вышел от Гермогена с улыбкой на лице – от того, как воспринял Гермоген итоги первого задания, зависело очень многое.

Он направился на торг. Рубаха на нем новая, подаренная в Твери, но надо купить запасную, а главное – сапожки. Летом носили короткие, на тонкой подошве из мягкой кожи. Но пройдено в них было много, и Андрей опасался, что следующего похода сапожки могли не выдержать.

Неожиданно для себя он купил немецкие туфли из свиной кожи – добротной выделки и хорошего пошива. А главное – подошва у них была толщиной в палец, такая долго не сносится. Для тех, кто ходит много, удобная обувь очень важна.

Потом побродил по городу, зашел в Андреевскую церковь на Щитной улице, поставил свечку святому Пантелеймону. Вечер провел в харчевне, недалеко от порта, попил свежего пива с солеными сушками, послушал новости со всех концов Руси и Европы – здесь постоянно собирались купцы из многих стран. Обсуждалось все – от цен на товары до любовниц французского короля. За длинными столами сидели по национальностям – немцы с немцами, англичане с англичанами. Но больше всего, конечно, было русских.

Одно было плохо – у Андрея не было близкого друга. Знакомствами он обзавелся, но в душе был одинок.

Он отправился на подворье. Устал за поездку, хотелось отдохнуть. Андрей предвкушал неделю отдыха.

Однако отдохнуть Андрею удалось всего два дня. На третий день утром к нему в комнату постучал послушник:

– Доброе утро. Тебя призывает к себе отец Гермоген. Просит не медлить.

Видно, что-то срочное.

Андрей вошел в келью Гермогена, поздоровался и поклонился.

– Не дал я тебе отдохнуть? Дело срочное появилось, думаю, как раз для тебя. Толмач нужен хороший. Придется ехать в Псков, причем безотлагательно. Поедешь не один, дам человека из Владычного полка – он будет заниматься лошадьми, охраной. Кстати, он знает того человека в Пскове, к которому вы приедете. Будешь выполнять его указания. Скажу больше: в Пскове состоится встреча наших врагов, естественно, тайная. Ты должен будешь слушать, о чем они будут говорить, и запоминать. Потом доложишь мне.

– Все исполню, как велишь.

– Твой провожатый, Петр, уже должен быть во дворе, с лошадьми. С богом! – С этими словами Гермоген передал Андрею небольшой мешочек с монетами. Андрей понял, что аудиенция окончена, и вышел.

Сначала он прошел к себе в комнату, надел перевязь с пистолетами, пояс с ножом, сунул в рукав кистень – безопасности много не бывает. Выбежав во двор, увидел, что у коновязи уже стояли две лошади и рядом – молодой парень, одетый как служилый человек – в кафтане и с саблей на перевязи.

– Ты, что ли, Петр?

– Он самый. На лошади ездил?

– Приходилось, но не люблю.

– Придется. Садись на пегую кобылу.

Петр ловко взлетел в седло, Андрей – несколько неуклюже. Они выехали со двора и переулками рысью припустили к городским воротам. Как только дорога стала свободнее от крестьянских повозок и пеших людей, Петр стегнул коня. Андрей не отставал.

Скакать было неудобно, седло било в пятую точку. Андрей привстал на стременах, пригнулся к шее кобылы. Так было удобнее, но быстро уставали ноги.

До вечера они сделали только одну остановку – дали передохнуть лошадям, покормили их и напоили. После отдыха темп сбавили и до ночи прошли еще верст двадцать.

На постоялом дворе Андрей упал в постель от усталости – даже ужинать не стал. Похоже, надо было успеть к определенному времени, иначе они не гнали бы так.

В общем, когда они подъехали к Пскову, Андрей уже сидеть не мог. С непривычки скакать верхом несколько дней с утра и до вечера было тяжело. Определенно, верховая езда не для него.

Петр, судя по всему, бывал в Пскове не раз, поскольку хорошо ориентировался на улицах.

Добравшись до невзрачного домика, они завели во двор лошадей. Хозяин, не задавая вопросов, завел скакунов в стойла, снял с них седла и задал корм.

– Пойдемте, покушаете с дороги и отдохнете, все дела с утра.

Они поели пшенной каши с пареной репой, запили ее сытом и легли спать. Андрей так устал, что проснулся на том же боку, на который лег вечером. Они умылись, позавтракали.

– Идем.

Андрей был рад идти пешком, хотя его походка была довольно своеобразной – враскорячку.

Они подошли к каменному дому на центральной улице.

– Неплохой дом! – заметил Андрей.

– Еще бы, ведь это дом дьяка Алексея Адашева, и пусть успокоится его душа.

– Это того самого, что советником при Иоанне Васильевиче был?

– Именно. За радение оклеветан был облыжно, заточен под стражу, где и помер.

– Он же не старый был!

– Говорят, отравили. Но то не нашего ума дело. Это парадный вход. Нам тут делать нечего, нам с заднего крыльца входить.

Они обошли дом, обогнув квартал. Парадный вход, предназначенный для хозяина и высоких гостей, был с одной улицы, устеленной дубовыми плашками, да и сам передний двор устлан соломой. Задний двор, он же въезд для телег с провизией, дровами, был для прислуги. И выходил он на узкую и грязную улицу, скорее, проулок.

Петр постучал в калитку. Вышел холоп, узнал Петра и пропустил их без вопросов.

В хозяйственной пристройке, где располагалась прачечная и кухня, были комнаты для челяди. Там Петр нашел ключника, фактически домоправителя.

– Добрый день, вот и мы!

– А я уже волноваться стал. Господа вскоре прибыть должны. С тобой толмач?

– Он самый.

– Пойдем проведу в тайную комнатку, только сидеть там придется долго и тихо, пока гости не уедут. Я сам за тобой приду, а до тех пор – сиди тихо как мышь.

– Понял.

Ключник провел Андрея на второй этаж. Пока поднимались по лестнице, Андрей поинтересовался:

– А кому дом теперь принадлежит?

– Да Федьке Басманову, кому же еще? Как прежнего хозяина, Алексея Адашева, сгубили, так старший Басманов, тоже Алексей, в силу вошел, и все вотчины адашевские – земли и дома – в казну отписали. Да и старший Басманов подсуетился, кое-что себе хапнул. Не без царева согласия, понятно. Пришли.

Они стояли в коридоре, и было непонятно, где дверь. Однако ключник нажал на что-то в стене, и деревянная плашка отодвинулась.

– Заходи и тихарись.

Андрей протиснулся в щель. Узкая комнатушка размером едва побольше шкафа, стул и больше ничего. А как же смотреть и слушать? Свет едва пробивался сквозь малюсенькое оконце у потолка. Он заметил на обеих противоположных стенах по небольшому рычажку. Сдвинул один, и перед ним открылось небольшое, размером с ладонь, затянутое полупрозрачной тканью оконце. Видимо, ткань маскировала оконце со стороны большой комнаты, скорее, даже зала.

Андрей приблизил лицо, покрутил головой. Зал был отделан шелком по стенам. В центре его стоял стол, вокруг – кресла. Вдоль одной стены – стеллажи с книгами. Учитывая, что печатные книги на Руси только-только стали выпускаться и преимущественно были рукописными, цену они имели немалую. «Наверное, адашевские еще», – решил Андрей. По свидетельству очевидцев, дьяк был рода простого, незнатного, но чрезвычайно способный, ума недюжинного, и начитан изрядно. И советы царю давал дельные. Но не всем в Боярской думе и ближнем окружении царя это было по нраву. Как же – человек низкого звания возвысился, встал вровень, а то и выше их, родовитых. Только если род древний, это еще не подразумевает, что его представитель – человек талантливый и даровитый. Андрей подумал, что Адашев был хитер. Дом постройки старой, новым хозяином, Басмановым, не переделывался, а комнатка сия, потайная, уже была.

Он сдвинул рычажок на противоположной стене. Откинулась маленькая створка. Отсюда была видна опочивальня: здоровенная кровать, шкаф, два сундука. Неплохо Адашев в свое время придумал с потайной комнатой, наверняка за границей подсмотрел, где-то в старинных замках.

Многие, если не все замки и дома имели потайные ходы в стенах, потайные комнаты, а также слуховоды. Например, находясь на первом этаже и даже в подвале у специального отверстия, можно было отчетливо слышать, о чем говорят в определенной комнате. История таких «подслушек» велась еще с Древнего Египта, где они использовались в храмах жрецами.

Время шло. Андрей, не видя ничего вокруг, кроме стен, уже стал опасаться, что встреча сорвалась и никто не придет. Но вскоре по коридору послышались тяжелые шаги нескольких человек.

Двери в зал открылись, и вошли четверо мужчин. Неспешно расселись в креслах.

Андрей, затаив дыхание, впился в них взглядом. Тонкая ткань, маскирующая смотровое окно, позволяла видеть, но черты лица смазывались, не было четкости. Тем не менее можно было разглядеть одежды и крупные черты лиц.

Двое из мужчин, судя по одежде, были точно русскими: бородатые лица, кафтаны и речь их не оставляли в этом никаких сомнений. Двое других были иностранцами. На них были камзолы, жилеты, короткие штанишки, чулки и туфли, а главное – у них были бритые лица. У одного – тонкие усики.

Разговор сначала шел на русском. Правда, иностранцы говорили с акцентом, подбирая слова.

– Не будем терять времени, судари, – сказал один из русских, – наша встреча должна остаться тайной.

– Мы согласны, господин Басманов, – ответили иностранцы.

Басманов! Андрей сразу насторожился. Но что-то этот Басманов слишком молод. А не сын ли это Алексея Басманова, Федор?

– Итак, судари, по слухам, богатые люди новгородские ведут переговоры с Литвой, желая пойти под руку польского короля. Новгород – пока свободная республика, но город исконно русский, и вера там православная. Великий князь и царь Иоанн Васильевич против того, чтобы насаждалась чужая вера на землях русских.

– Что же вы предлагаете?

– У вас же есть свои люди в Новгороде?

– Конечно, мы ведем там торговые дела.

– Надо как-то сбить их в группу, пусть покричат на вече – мол, хотим под Литву.

– Вам-то, Москве, зачем это надобно? – удивились иностранцы.

– Буду говорить прямо. Нужен повод.

– Повод для похода и покорения Новгорода? – догадались иностранцы.

– Конечно! – обрадовался проницательности иностранцев Федор. – Хорошо бы еще, чтобы переписка была, зримые доказательства измены.

Иностранцы переглянулись, затем один спросил другого по-польски:

– Москва затевает хитрую игру. А что мы с этого получим? Спроси его.

Один из иностранцев, видимо, старший, расплылся в улыбке:

– Наш король хотел бы знать, какая нам будет с того выгода?

– Царь Иоанн Васильевич не против прекратить войну в Ливонии и подписать мирный договор.

Наступила тишина. Иностранцы обдумывали предложение. Война длилась почти десять лет с переменным успехом, истощая людские и материальные ресурсы. Воевало земское войско и боярские полки, опричники в боях не участвовали. После измены князя Андрея Курбского и его бегства в Литву Иван Грозный воеводам не верил и всех подозревал в тайных умыслах.

Долгое молчание наконец прервалось.

– Предложение царя Иоанна Васильевича слишком серьезно. Мы не можем сами принять решение, нам надо посоветоваться, – заявили иностранцы.

– Да, конечно, мы предполагали такой ответ, – согласился Федор. – Сколько времени вам надо?

– Полагаем, месяца два-три. Сами понимаете, дорога занимает много времени, да еще король должен посоветоваться, взвесить все, принять решение. Мы известим тебя через своего человека.

– Вот и договорились. Господа желают отобедать чем Бог послал?

– Благодарим, мы сыты.

Федор проводил иностранцев. Второй русский, за все время разговора не проронивший ни слова, остался в зале.

Младший Басманов вскоре вернулся.

– Что скажешь? – спросил он.

– Думаю, клюнули! Новгород для них кусок лакомый, но сами они его проглотить не смогут, подавятся. Тем более им сейчас нужен мир. Швеция готовится к войне с Речью Посполитой, а вести войну с нами и со шведами они не смогут. Примут наше предложение, никуда не денутся.

– Отлично! Хорошо, что Сильвестра нет, он все время мешал, царю в уши дудел.

– Забудь о нем. О мертвых – хорошо или ничего.

Ого, неизвестный заговорил латинскими поговорками. Стало быть, человек начитанный, не из простых.

– Ты вот о чем сейчас подумай. Надо в Новгороде сторонников Москвы искать, объединить их. Или купить за деньги – все равно потом сторицей окупится.

– Есть такие люди.

– Нет, явных сторонников не надо, иначе все поймут, откуда ветер дует. Надо своих людей в стан «литовской партии» внедрить, действовать чужими руками. На сторонников Москвы даже тень подозрения упасть не должна. И главное – письма подметные должны быть. Потом при обысках мы их найдем, царю и Боярской думе предъявим, а пуще – митрополиту. Пусть лицезрят измену, сами убедятся в заговоре.

– А с ними, с заговорщиками, потом что будет?

– Царь решит. Но больно он жесток и кровожаден в последнее время стал. Думаю, казнит прилюдно, да то не нам решать.

– Как о прошлом годе царь в Москву из Александровской слободы вернулся, выглядит болезненным и постаревшим: волосы седые стали, похудел, руки трясутся.

– Молчи, не то сам на плаху попадешь.

– Неужели продашь, князь? Ведь у самого руки по локоть в крови.

– Мне перед Господом за то отвечать, – отрезал князь.

Хм, занятно. Князь – это серьезно, узнать бы еще, как его фамилия. Некоторые дворяне перешли из земства в опричнину, наплевав на честь и решив таким путем сделать карьеру и приблизиться к царю. Как мотыльки к огню слетались. А потом, после разгона царем опричнины, многие попали под секиру. Только сейчас никто об этом не задумывался, а Андрей твердо знал из истории, что опричники при нападении татар на Москву струсят, скажутся «в нетях». Разъяренный предательством своего детища, опричнины, он ее ликвидирует – как указом, так и физически.

Сейчас же Андрей понял, что царь и опричники злоумышляют против Новгорода, хотят подкупленными людьми подбросить новгородцам состряпанные литовцами фальшивые письма и «за измену» наказать весь город. Читал Андрей еще в школе, как будут разграблены храмы и монастыри, как опричники во главе с Малютой Скуратовым убьют более трех тысяч безвинных жителей новгородских. Кого убьют саблями, кого затравят собаками, а других спустят живыми под лед.

– Пойдем потрапезничаем, князь! Чай, не зря прислуга старалась, все утро готовила!

Оба удалились, и Андрей перевел дух. Мерзкие дела творятся с ведома и одобрения царя. Взять бы сейчас и убить обоих из пистолетов, да только этим делу не поможешь. Иноземцы уже уехали, а вместо убитого Федьки и князя царь других пришлет.

Сидеть в потайной комнате пришлось долго. Лишь ближе к вечеру, часа через четыре в коридоре послышались осторожные шаги, щелкнула и отворилась дверца. В потайной комнате было душно, и Андрей с облегчением выбрался в коридор.

– Слава тебе господи, уехали душегубы! – сказал ключарь.

– А кто был второй, кроме Басманова?

– Так это же князь Трубецкой, не узнал?

– Не видел прежде. А иноземцы?

– Не ведаю.

– И на том спасибо за помощь.

Ключарь вывел Андрея из дома через черный ход.

Петр ожидал его в хозяйственной избе. Оба вышли со двора.

– Ну, все слышал и видел?

– Как тебя.

– Время позднее. Ночуем и завтра с утра едем.

При упоминании о езде у Андрея заныли отбитые ягодицы. Уже лежа на топчане, он мысленно припомнил весь разговор, стараясь закрепить даже оттенки, интонацию – ведь через несколько дней все придется в точности воспроизводить Гермогену.

Правда, обратно в Новгород они не гнали, как по дороге в Псков, и Андрей перенес езду верхом относительно благоприятно.

По прибытии Петр забрал лошадей и попрощался, Андрей же направился к Гермогену. Время было уже позднее, и он не надеялся, что застанет священника на месте. Однако, постучав в дверь, он получил приглашение войти.

Гермоген сидел за столом с лупой в руках, изучая бумаги, стопкой лежащие перед ним.

– С возрастом плоховато стал видеть, – пожаловался он, – особенно вечером, при свечах.

И в самом деле на столе стояли два подсвечника с четырьмя свечами, но их неровный, колеблющийся свет не достигал углов комнаты.

– Ты с дороги? Одежда пыльная.

Андрею стало неудобно. В самом деле, мог и почиститься. Однако не подумал, поторопился.

– Садись, рассказывай. Да не спеши, со всеми подробностями. За дорогу не надо, вижу, что жив и здоров.

– Так я начну с самой встречи?

– Именно.

И Андрей как мог, останавливаясь на деталях, описал переговорщиков и весь разговор. Гермоген слушал, прикрыв веки. Когда Андрей закончил, попросил повторить еще раз. Потом стал задавать наводящие вопросы.

Разговор, похожий на допрос, продолжался долго, Андрей выдохся и устал.

– Как думаешь, к чему встреча?

– Во-первых, встретились враги. Иван Васильевич войну ведет в Ливонии. С его ведома встреча, и не о войне пока речь шла, а о лживых, подметных письмах. На основании их, да если еще письмами перед Боярской думой потрясут, зримые свидетельства измены покажут, что якобы Новгород хочет к Речи Посполитой присоединиться, любой поход против Новгорода и захват его оправдать можно, если не перед Думой, так перед историей чистенькими остаться.

– Верно мыслишь. То, что ты узнал, очень важно. Ладно, время позднее, мне еще с архиепископом Пименом посоветоваться надо, подумать. Ты можешь отдыхать, я тобою доволен.

Андрей откланялся и прошел в свою комнату. Кинув пыльную одежду на сундук, он лег спать. Устал, все тело ныло и болело, требовало покоя.

Утром он еле проснулся с ощущением, что бедра и все, что выше, были избиты палками. Встав с постели, Андрей скривился от боли. Неужели он настолько изнежен цивилизацией, что скачка на лошади вывела его из строя? А как же ратники, которые неделями не слезают с седла?

Он сделал получасовую зарядку и почувствовал себя лучше. В душ бы сходить, да еще контрастный, но здесь о таком не слышали. Оставалась баня, тем более что одежду требовалось стирать.

Он отправился к ключарю Фоме.

– Как насчет баньки?

– И, вспомнил! Банный день был вчера… Впрочем, сходи, может быть, горячая вода осталась.

Андрей взял одежду, чистое белье. В котлах вода осталась и была еще теплой, обмыться вполне сойдет.

Он выстирал одежду, искупался из шайки сам. О парной, конечно, придется забыть, камни едва теплые, но сам вымылся. Кожа очистилась, и он почувствовал себя бодрей. Нет, лучше уж передвигаться на корабле, в крайнем случае – на подводе, но верхом – не для него.

Два дня он отлеживался, выходил только к заутрене да в общую трапезную – поесть вместе с монахами.

На третий день его призвал Гермоген. В его кабинете сидел сам Пимен.

Андрей поклонился и поприветствовал архиепископа.

– Садись, Андрей. Имечко у тебя славное, и деяния под стать. Занятные слова мне отец Гермоген передал, вроде бы ты разговор сей в Пскове слышал.

– Было – по поручению отца Гермогена.

– Повтори все, что слышал, слово в слово.

Андрей поерзал на жестком стуле, сосредоточился и пересказал все, что слышал.

– Ничего не забыл?

– Как можно?

– Да это я так. Отец Гермоген тебя характеризует очень хорошо. Толков, исполнителен, выводы умеешь делать. Это не всем дано. Вот ты слышал весь разговор. Твои выводы?

– Против Новгорода Иван Васильевич злоумышляет.

– Верно. И что бы ты на нашем месте сделал? – Оба священника с интересом уставились на Андрея.

– Во-первых, надо вокруг царя своих людей заиметь. Или наверх кого-то вытолкнуть, помочь подвинуться, или подкупить. Злато-серебро все любят, не устоят. Слишком многое на кону стоит, чтобы добывать новости в белых перчатках, ни много ни мало – судьба Новгорода.

Священники переглянулись.

– Если ты сказал «во-первых», значит, должно быть – во-вторых, так?

– Воистину. Во-вторых, надо искать здесь, в Новгороде, людишек, которые воду мутить начнут – по наущению того же Федьки Басманова.

– Федька лишь исполнитель. Отец его наставляет, по указке царя.

– Нам какая здесь разница? Кто на вече кричать будет за Литву или на торгу народ мутить, за тем приглядеть надобно. Схватить и пытать проще простого, под пытками любого можно оговорить. Важно связи проследить: кто к нему ходит, о чем говорят. Лучше всего внедрить к нему своего человека, или, опять же, из челяди кого подкупить. Понятно, это затрат потребует, не без того, так бесплатный сыр только в мышеловке.

– Умно сказал, я сам тако же думал. Как будто мои мысли с языка снял. Иди покамест, отдыхай. Заслужил. А нам обдумать все надо. Понадобишься – найдем.

Андрей поклонился и вышел. Он высказал свои мысли, а решают пусть сами.

Он сходил в трапезную, не спеша выпил пива с копченым угрем. Рыбка была чудо как хороша – янтарная, жир капает. И пиво под стать: свежее, прохладное, густое – только из погреба.

Полдня Андрей смаковал рыбу с пивом. Вроде грешно брюхо ублажать, чревоугодничать, однако же – хотелось, да и в последнее время редко бездельничать приходилось. Как чувствовал, что после переговоров в потайной комнате не скоро отдохнуть придется, грядут события.

И они не заставили себя ждать.

Вечером в его комнату зашел отец Гермоген. Это произошло всего второй раз. Он уселся на единственный стул, Андрей – на топчан.

– Как говорится, кто мысль подал, тот ее и исполняет, – начал отец Гермоген.

Ну да, как в армии. Кто инициативу проявил, тот ее в дело и воплощает.

– Мы вот что с архиепископом надумали. Надо тебе в Москву отправляться.

– У меня же там ни дома, ни дела своего. На что жить? Кроме того, я не боярин, не служилый человек, мне доступа во двор царский нет.

– Денег мы дадим. Дом снимешь, только не в самом центре – там на виду все. Сейчас многие съезжают из Москвы: кто-то в Александровскую слободу, к царю поближе, а кто подальше от Москвы, за жизнь опасаясь.

– У меня предложение есть. У вас в Новгороде имеются хорошо знакомые немецкие или голландские купцы или ремесленники?

– Есть. А зачем тебе?

– Я тут вот что придумал. Пусть они напишут мне письмо или рекомендацию в Москву, в Немецкую слободу. Язык я знаю, оденусь как немец, бороду сбрею.

– Понял. Иноземцев опричники не трогают, доступ шире. Молодец. Я не догадался. А кем быть собираешься?

– Купцом или ремесленником.

– Для ремесленника надо быть мастером своего дела, а то сразу же сами немцы раскусят. Мелким же купцом – в самый раз. С людьми встречаться можно, опять же – никто не спросит, откуда деньги. Это ты хорошо придумал. Однако же купцу помощники нужны.

– Можно кого-то из своих взять – того же Петра, с кем я в Псков ездил.

– Да, Петр – человек надежный, но он здесь нужен, он лично знаком со многими во Пскове и Великих Луках. Но человека расторопного я подберу, потому как тебе помощник нужен. Ежели что важное узнаешь, его с письмом пошлешь. Значит, решено. Я иду к немцам за рекомендательным письмом, а ты – на торг. Присмотрись в лавках, как немцы одеты, купи себе такое же платье, шапку, обувку на ноги. Завтра зайдешь ко мне.

Андрей поклонился. Дело затевалось серьезное, и, похоже, таким маскарадом раньше не занимались.

Он отправился на торг. Останавливался у лавок, где торговали иноземцы. Ему было все равно – немцы, голландцы, англичане. Разница в одежде была невелика, но ухватить сами повадки, обращение друг с другом и покупателями надо было.

Он подошел, поторговался для вида. В другой лавке купил себе чулки и коротенькие штаны по европейской моде. Еще в одной – камзол, жилет и рубашку. Только с головным убором не все ясно. Европейцы бороды брили, а волосы на голове имели длинные. У русских же все было наоборот. Они отращивали бороды – признак солидности мужа, ее умащали маслом, расчесывали, волосы на голове брили и носили на макушке небольшую круглую шапочку – тафью. У иноземцев на головах были береты или шляпы с маленькими полями, как у англичан.

Он остановился на берете – его носили и немцы, и голландцы.

Вернувшись назад, в свою комнату, Андрей переоделся. Выглядел он в зеркале странно, непривычно. Особенно его смешили короткие, чуть ниже колена, штаны.

Теперь надо было сбрить бороду. За время, пока он был здесь, у него отросла русая, курчавая бородка, но брить ее оказалось нечем. Пришлось переодеваться и вновь идти на торг.

Опасную бритву с нюрнбергским клеймом на лезвии он купил у немца. Уж если он едет под видом немца, так и вещи у него должны быть соответствующие.

В комнате сначала состриг бороду ножницами, потом намылил щеки и подбородок. Никогда раньше он не пользовался опасными бритвами, только одноразовыми станками, и потому без навыка порезался пару раз. Другая беда: кожа на лице, где была борода, выделялась, была светлей. Но Андрей махнул рукой: пока он доберется до Москвы, кожа успеет загореть и не будет бросаться в глаза.

Теперь в зеркале отражался настоящий иноземец.

Возня с походом на торг, бритьем и переодеванием заняла много времени. Когда он пошел на ужин в монастырскую трапезную, монах при входе не узнал его и остановил:

– Павел, ты что, не узнал? Это же я, Андрей!

– О Господи! Прости! За схизматика принял. А где борода?

– Опалил случайно, пришлось сбрить.

За столом на него поглядывали, но не расспрашивали. Захочет – сам скажет.

А утром, переодевшись в иноземное платье, он явился к отцу Гермогену. Тот сначала не признал, вздрогнул. Потом присмотрелся, покачал головой:

– Похож, вылитый немец!

– Данке шеен, – склонился в европейском приветствии Андрей.

Он уселся в кресло и закинул ногу на ногу, как делали немцы.

– Это ты хорошо придумал – с переодеванием и Немецкой слободой. И я свою часть договора выполнил. Читай! – Гермоген протянул Андрею лист бумаги.

Андрей пробежался по ней глазами. Некий Густав Брандт рекомендует своего родственника, Вилли Кранца, Торговому сообществу в Москве. Все чин чином – подпись, оттиск перстня-печатки.

Андрей скатал письмо в трубочку и сунул в рукав.

– Таких писем не видел, но выглядит убедительно.

– Всамделишное, немец писал. Он иногда нам оказывает услуги, а мы ему. Обе стороны довольны.

– Как с помощником?

– Будет! Должен вот-вот прибыть.

Почти сразу в дверь постучали.

– Входи.

Вошел молодой парень. Одет он был как купеческий приказчик, но с бородой. Поклонившись Гермогену, он глянул на него вопросительно.

– Можно. Познакомься – Андрей. Ты в пути и в Москве ему подчиняться будешь. Он русский, но везде будет как немец – не проговорись. Для всех, и для тебя в том числе, он будет Вилли Кранц, немецкий купец.

– Понял, господин. Когда ехать?

– Да прямо сегодня. Подожди за дверью.

Парень вышел.

– Его звать Егор. Парень хваткий, на него можешь полностью положиться. И в бою сдюжит, и торговать горазд – вместо тебя в лавке стоять будет. Держи деньги. – Гермоген достал из стола два увесистых мешочка. – Дом снимешь, лавку откроешь, товар купить надо – деньги быстро разойдутся. В первую очередь – дело. Знакомствами обзаведешься. Кого нужно будет – подкупи, в доверие вотрись, пьянствуй вместе – нам для дела надобно. Важное и срочное узнаешь что – Егора с письмом шли. Без нужды не рискуй.

– За наставление спасибо.

– Храни тебя Господь! – На прощание Гермоген осенил его крестным знамением.

В коридоре Егор оглядел одежду Андрея, скептически хмыкнул.

– Будешь хмыкать, тебя в такую же одежду переодену, – сказал Андрей.

Улыбка с лица Егора тут же исчезла.

– Пойдем в мою комнату, вещи собрать надо.

Андрей сложил немногочисленные пожитки в узел. На всякий случай положил русскую одежду, в которой до того был, пистолеты с запасом пороха и пуль, бритву, стопку бумаги и гусиные перья. Узел он протянул Егору:

– Держи, будешь нести. Я же купец, хозяин, а ты слуга.

Егор безропотно взял узел, и они пошли на пристань, где теснились суда.

Судно до самой Москвы удалось найти почти сразу. Правда, владелец, оглядев Андрея, цену назначил двойную.

– Чего с немчуры не взять, – пробурчал он, полагая, что Андрей языка не знает.

Зато ему досталась малюсенькая каюта на корме, едва вмещавшая топчан и шкаф для одежды. Они уговорились с Егором, что во время непогоды – дождя или ветра – тот будет спать в каюте на полу: по чину купцу не положено спать с прислугой. А пока они отдыхали, наслаждаясь великолепными видами не испорченной цивилизацией природы. Кормили вполне сносно. Таким образом, Андрей и Егор получили неделю отдыха.

Плавание протекало спокойно: ни дождя, ни ветра, ни разбойников – прямо благодать.

Суденышко прибыло в Москву и причалило на Яузе-реке, недалеко от впадения ее в Москву-реку.

Андрей и Егор сошли на берег.

– Идем в Немецкую слободу. Держишься на шаг сзади, но не отставай и рот не развевай. Тут воров полно, не заметишь, как узел разрежут.

– Пусть попробуют, – проворчал Егор.

Немецкая слобода располагалась на правом берегу реки Яузы, где в нее впадал ручей Кукуй, потому в народе ее называли еще Кукуевой слободой.

Немцами – «немыми» – на Руси называли всех иностранцев из-за незнания русского языка. Сначала здесь селились иностранцы из разных стран, торговали, занимались ремеслами. В ходе Ливонской войны, когда русским воинам удавалось взять пленных, их всех сгоняли сюда. Мужчин продавали на немецком торгу за гривну, девок – за пять алтын. Для того чтобы не тратить казенных денег на их содержание, Иван IV разрешил им заниматься производством и продажей вина, что доселе являлось монополией казны. Улицы в слободе часто назывались по городам, откуда были родом пленные, – Дерптская, Нарвская. Главной улицей была Немецкая, на которой стояли две кирхи. Свободные же иностранцы, жившие здесь ранее, занимались торговлей сахаром, сукном, оружием. Из Руси вывозили меха, мачтовый лес, икру, смолу, пеньковые веревки и канаты, воск. Иван IV благоволил к Немецкой слободе и ее жителям, на что русские купцы смотрели с завистью. Все кончилось в одночасье зимой 1578 года, когда Иван Грозный в сопровождении отряда опричников на санном поезде ворвался в слободу. Кромешники грабили дома, забирали товар из амбаров, сопротивлявшихся убивали.

Некоторое время слобода еще называлась Немецкой, но через полтора века сменила название на Лефортово.

По подсказкам жителей Андрей нашел старшину Немецкой слободы и предъявил ему письмо. Свободному купцу старшина был рад.

– Чем могу помочь?

– Снять дом – наверняка вы знаете свободные дома. Было бы неплохо, если бы на первом этаже была бы лавка.

– О! Наверное, так было в твоем родном городе?

– Да, я родом из Штральзунда.

– Густав, где тебя носит, ленивая свинья?! Проводи господина Вилли Кранца к господину Веберу.

Подходящий каменный дом с лавкой на первом этаже удалось снять практически сразу. Старшина неплохо помог, рекомендательное письмо сыграло свою роль. В знак благодарности Андрей на следующий день направился к старшине, неся в корзинке бутылку рейнского вина и свиную рульку. Преподнося подарок, рассыпался в благодарности.

Старшина был доволен, а Андрей завел разговор издалека.

– Еще у себя я слышал, что для хорошей торговли неплохо было бы иметь влиятельных знакомых среди русских варваров.

– О, тише, нас могут услышать. Но, в общем-то, не помешает, особенно если заниматься сукном или мукой. У русских нет хорошего сукна, только льняные ткани. Можно немного позолотить руку влиятельному боярину при дворе и получить большой заказ для казны.

– Помоги, познакомь! Я в долгу не останусь, – попросил Андрей. Он вроде случайно приоткрыл кожаный кошель, висящий на поясе. Старшина заметил золотые и серебряные монеты, и глаза его жадно блеснули. Андрей это заметил, но он на это и рассчитывал. Все, похоже, попала рыбка на крючок.

– Мне надо встретиться и поговорить. Сам понимаешь, дело деликатное.

– Конечно, герр Краузе!

Андрей откланялся. Он хотел завести знакомых среди дьяков разных приказов. А еще – сблизиться с князем Старицким.

Еще в 1553 году царь Иван IV тяжко заболел. Он уже не думал подняться, и лекари объявили его безнадежным. Бояре хотели возвести на престол двоюродного брата царя, князя Владимира Старицкого. Но царь, ко всеобщему удивлению, выздоровел и затаил злобу.

Довольно долго царь не решался на жесткие меры. Однако потом, в 1567 году, объявили заговор сторонников Старицкого, во главе которого якобы стоял конюший Иван Челядинин. Его сослали в ссылку, многих, неугодных царю, казнили. Старицкого царь вызвал в Александровскую слободу, столицу опричнины, и заставил выпить отравленное вино. Жена и дочери его были убиты. Богатые вотчины Челядинина близ Твери царь с опричниками разгромил сам. Слуг посекли саблями, челядь и домочадцев согнали в сарай и сожгли.

На следующий год по «делу» боярина И. Федорова началась новая волна казней. Было убито около четырехсот знатных бояр. Стоит ли упоминать, что семьи их были также уничтожены, а вотчины отошли в казну? Но все это будет немного позже, а пока Старицкий жив, и Андрей хотел использовать все возможности.

Однако пробиться к опальному князю не удалось, его имение было буквально окружено опричниками. Чтобы не навлечь на себя подозрения, Андрей не делал больше попыток.

Егор всецело занялся наполнением лавки товарами – для прикрытия своей деятельности Андрей решил заняться торговлей сукном. Имея деньги, он скупил прямо с корабля партию хорошего английского и голландского сукна. Сделав минимальную наценку, Егор успешно торговал. День шел за днем, а старшина Немецкой слободы молчал.

Андрей начал посещать трактиры при постоялых дворах, где после рабочего дня сиживали за кружкой пива или медовухи мелкие служивые люди из приказов. Понятно, знали они мало, но через них можно было выйти на приказных дьяков или на приближенных ко двору бояр.

Целая неделя прошла без толку, когда наконец Андрею улыбнулась первая удача. Ему удалось познакомиться с писцом Посольского приказа. Чин невеликий, самый низший, но через его руки проходили многие письма. Конечно, рядовому писцу тайные послания или секретную переписку никто бы не доверил, для того были особые люди. Но, суммируя даже незначительную переписку, только в значительном объеме, иногда можно сделать важные выводы. Вот только как заставить писаря работать на себя?

Для начала Андрей заплатил за выпивку писца. Тот был уже навеселе и был даже рад, что выпивка обошлась бесплатно. Они уговорились встретиться на следующий день.

А утром следующего дня прибежал слуга от старшины Немецкой слободы и передал просьбу своего хозяина прийти. Андрей выбрал в лавке кусок хорошего немецкого сукна чистой шерсти. Известное дело, подарок и доброе слово открывают любые сердца.

Не спеша, с чувством собственного достоинства, Андрей прошествовал к старшине, раскланиваясь с немногочисленными знакомыми. Едва поздоровавшись, Андрей вручил сукно.

– Я тронут, герр Краузе, что ты про меня не забыл.

Старшина тут же ощупал и осмотрел сукно, и оно ему понравилось.

– Зер гут, Вилли! Я поговорил насчет тебя с боярином из царского окружения. Он из земских, не опричник, фамилия его Замойский. Ох уж эти трудные русские фамилии! – посетовал он. – Сам понимаешь, тебе в Кремль хода нет. Боярин завтра сам сюда приедет, вечером. Особенно знакомство показывать нигде не надо. Я к тебе его сам приведу, а ты уж расстарайся – стол накрой, с подарками не прогадай. А уж как глянетесь друг другу, тут и разговор деловой можно заводить. Я только познакомлю вас да потрапезничаю вначале. А потом уйду, не стану мешать вашему разговору.

– Это даже лучше, чем я ожидал, герр Краузе! – обрадовался Андрей. Он расплылся в улыбке и откланялся.

Едва выйдя от старшины, он чуть ли не бегом кинулся в лавку. Покупателей не было, и он с ходу обратился к Егору.

– У нас завтра к вечеру посетители важные будут – старшина немецкий и боярин Замойский. Сначала ужин, потом деловой разговор, если сладится. На тебе ужин. Закрывай лавку, иди в трактир, заказывай на завтра на дом угощение. Вина хорошего, пива – ну и закусить. Завтра принесешь и стол накроешь. И смотри, все на должном уровне должно быть!

– Понял.

Андрей же отправился на Немецкий торг на площади – надо было купить боярину подарок. А как его выбрать, если человека не видел никогда, не знаешь его привычек и пристрастий? Поди, попробуй угоди!

Однако же в одной из лавок Андрею понравился обеденный нож.

Каждый из мужчин носил на поясе два ножа. Один большой, боевой, второй маленький, обеденный, с лезвием длиной в ладонь. Им резали мясо и другие кушанья, накалывали отрезанное и отправляли в рот, пользуясь ножом как вилкой. Вещь, ежедневно используемая, напоминающая о дарителе.

Нож был испанский, с отличным лезвием дымчатого дамаска, рукоять из круглых серебряных проволочек. Работа тонкая, рукоять в руке лежит удобно, ножны обтянуты кожей с тисненым узором.

Андрей поторговался – какой же базар без торга? – и купил. Дома полюбовался на подарок и решил, что и боярину он должен понравиться. А тут и время подошло в трактир идти, со вчерашним писарем бражничать.

Тот сразу после службы заявился. Увидев Андрея, подсел за стол.

– Ох, службу сегодня еле одолел. После вчерашнего душа горит.

– Я уже пива заказал и закуску по своему выбору – здоровье поправить.

– Ой, хорошо!

Прислуга принесла жбан пива литров на пять, гречневую кашу с мясом, копченых лещей и свежего хлеба. Аромат над столом поплыл!

За соседним столом забулдыги носами завертели – ан не подойдешь, не попросишь, прислуга вмиг вышвырнет. Нечего мешать уважаемым гостям!

Писарь присосался к кружке, литр за один присест выдул. Отошел, глаза заблестели.

– Эх, славно!

И вцепился зубами в копченого леща, едва очистив его от чешуи.

– Может, покрепче чего-нибудь? – предложил Андрей.

– Не, пива достаточно, мне же завтра на службу.

– Я что-то не помню, тебя Федором звать? – схитрил Андрей.

– Не, Сафон я! Писарь самого Посольского приказа! – Он поднял палец вверх, чтобы Андрей осознал, какой важный человек перед ним сидит.

– Да-да, служба важная и почетная.

– И нужная, – добавил писарь. – Вот только платят плохо. Сидишь не разгибаешься за столом весь день, глаза портишь, а пойти после трудового дня выпить не на что.

– Ай-яй-яй! – посочувствовал ему Андрей. – Не ценят тебя на службе, твоего усердия.

– Истину глаголешь.

Андрей плеснул писарю в кружку немного напитка из жбана.

– Давай выпьем за твои успехи! – предложил он.

– Не откажусь.

Андрей лишь пригубил кружку, сделав глоток, а писарь выпил всю, до дна. Щеки его порозовели. Пробрало!

Пиво было прохладным и крепким, пилось легко, но мозги туманило. И писарь начал жаловаться на службу, на жизнь.

Андрей терпеливо слушал, поддакивал, не забывал подливать пива в кружку.

– Да ты ешь, ешь, устал, поди, на службе.

Андрей опасался, что писарь на голодный желудок быстро захмелеет, и тот принялся за кашу.

Когда Сафон наелся и выпил изрядно, Андрей забросил наживку.

– Ты ведь можешь деньгу зашибить.

– Да? А как?

– Пишешь быстро?

– О! И чисто! Подьячий доволен, в пример меня ставит.

– Молодец, давай за то выпьем!

Писарь снова опростал кружку, Андрей лишь пригубил. За соседним столом уже выпили, шумели.

– А ты, когда пишешь, делай список.

«Списком» в то время называли копию.

– Зачем? – икнул писарь.

– Мне принесешь, а я тебе денежку дам.

– Боязно. Вдруг узнают.

– Я рот на замке держать буду. Если же и ты будешь осторожен, то кто узнает? А чтобы видаков не было, я здесь же, в трактире, комнатку отдельную сниму. Там и выпьем, и покушаем.

Писарь задумался. Хоть и пьян был, а понимал, что за пустые бумажки деньги никто не даст.

– Хорошо, – кивнул он, – через два дня.

– Договорились.

Андрей вылил в кружку остатки пива из жбана.

– Ну, давай на посошок. Тебе завтра на службу, мне по делам.

Они выпили, доели рыбу и разошлись. Если писарь не сдрейфит, Андрею повезло.

– Ох и пахнет от тебя, – потянул носом Егор, когда Андрей заявился домой. – Как из пивной бочки!

– То ли еще завтра будет, после ужина с барином! Ты все сделал?

– Как приказал.

Пока Егор утром торговал, Андрей с тряпкой в руках навел в доме порядок. Дом стоял без женской руки, и кое-где уже была пыль и паутина. Выглядел он до уборки неухоженным, явно снятым на время.

Потом Андрей и сам спустился в лавку, пообщался с покупателями. Ими были в основном немцы из слободки – должны же они его хоть иногда видеть в лавке?

Тем временем Егор принес заказ из трактира. Стал накрывать стол, и оказалось вдруг, что не хватает тарелок. Егор побежал покупать.

Едва они все расставили и разложили, как на крыльце раздался стук сапог, и Андрей помчался вниз по лестнице встречать гостей.

Старшина Краузе был нарядно одет, рядом с ним стоял боярин. Он был лет сорока, с русой бородкой, довольно упитанный и розовощекий, в синем кафтане, подпоясанный наборным поясом.

Андрей поклонился:

– Очень рад, входите, гости дорогие!

Первым порог переступил боярин. Вероятно, он ожидал, что ему, по русскому обычаю, поднесут корец со сбитнем. Ан нет, в слободе были заведены немецкие порядки.

Поднявшись в трапезную, он осмотрел углы в поисках иконы; не найдя, крякнул с досады.

– Проходите, гости дорогие, садитесь. Меня зовут Вилли.

– Боярин Замойский, – солидно представился гость.

Краузе представляться не стал, его знали и так.

Егор закружился вокруг стола, разлил вино по кружкам, а Андрей, как и положено хозяину, разрезал и разложил по тарелкам мясное. Кроме вина было пиво, а от закусок стол просто ломился. Свиная рулька, чесночная колбаса, жареная белорыбица, копченые угри, вареная курица, тушеные бобы и капуста, блюдо с немецкими пирогами – не зря Егору пришлось ходить два раза.

Они выпили за знакомство и набросились на еду. Егор из своего угла только завистливо смотрел, поскольку прислуге сидеть за одним столом с гостями и хозяином не полагалось.

Боярин оказался едоком знатным, только кости на зубах хрустели. Пил он много, но не пьянел, глаза оставались трезвые, и говорил разумно.

Часа через полтора, насытившись, старшина Краузе откланялся, сославшись на дела. Боярин перестал есть и пить.

– Пора и нам про дела, – пробасил он.

Андрей для начала подарил ему обеденный нож. Боярин подарок принял, вынул из ножен, внимательно осмотрел и одобрительно цокнул языком. Тут же отхватил лезвием кусок мяса, наколол на острие и отправил в рот. Пока жевал, вложил нож в ножны и подвесил их на пояс.

– Угодил, – коротко сказал он.

Но Андрей и сам увидел, что подарок пришелся боярину по сердцу.

– Проси! – выдохнул тот.

– Сукном торгую, лавка у меня внизу. Хорошо бы заказ для казны получить.

– Ладное ли сукно, не гниль?

– Отменного качества товар, можешь убедиться.

Андрей махнул Егору рукой, и тот, спустившись в лавку, принес тюк боярину. Замойский пощупал ткань, растянул, посмотрел на свет.

– Сукно немецкое, неплохое, только цвет не тот. В казну надобно синее, зеленое и красное.

– Цвет любой могу привезти. Только знать надо – какого и сколько. А главное – цена.

Торговались полчаса, наконец ударили по рукам.

– Ты вот что, Вилли. Как доставишь, приходи ко мне домой, нечего тебе еще на службу ко мне ходить.

– Как изволишь, боярин.

Замойский назвал адрес. Андрей сделал знак Егору, чтобы тот ушел.

– Нас никто не слышит. Сколько за сделку возьмешь, боярин?

– Десятину, – сразу ответил тот.

Видимо, не в первый раз проворачивал он такие сделки. Андрею, в принципе, было все равно, сколько он возьмет, поскольку сам он получит прибыль при любом раскладе. Но цель его не в доходе: прикрытие у него должно быть, и приманить, привлечь боярина надо. Только деньгами и можно.

– Опричники вроде в черном ходят, – осторожно сказал Андрей.

– У них столица в Александровской слободе, я же земский боярин. Моя забота – стрельцы да служилые люди.

– Про Новгород ничего не слыхать? – как бы невзначай спросил Андрей.

– Стоит, что с ним сделается?

– Родня у меня там, тоже сукном торгуют – уж года три. Письмо недавно от них пришло, пишут – слухи разные бродят. Спрашивают – не слыхать ли чего в Москве?

– Ничего, – отрезал Замойский, – уж я бы знал.

– И слава богу! Выпьем?

– Вроде дела обговорили, теперь можно и выпить.

Боярин выпил, похрустел свиной рулькой.

– Вкусно! Однако пора и честь знать!

Андрей проводил гостя до дома старшины, где стоял возок боярина.

– Ну, будь!

Боярин вскочил в возок, ездовой хлестнул лошадей, и боярин уехал.

Андрей перевел дух и, вернувшись домой, сказал Егору:

– Разговор с боярином слышал?

– Весь, от начала и до конца.

– Завтра отправляешься в Новгород, передашь Гермогену заказ на немецкое сукно: сто рулонов синего, столько же зеленого и тридцать рулонов красного. За боярина Замойского скажешь, говорит – про Новгород в окружении царя ничего не слыхать.

– Понял.

– Жду назад с рулонами.

Наутро Егор отправился в Новгород.

Днем Андрей торговал в лавке, а вечерами встречался с писарем Сафоном. Тот сначала носил рукописные копии несущественных документов, но Андрей исправно платил, и со временем пошли документы поважнее: о переписке царя Ивана с английской королевой, о предоставлении английским купцам права беспошлинной торговли. Все копии Андрей забирал с собой. Несущественное сжигал в печи, интересное прятал в тайнике, который оборудовал на чердаке.

А через неделю Андрей едва не «прокололся». Он обслуживал покупателя в лавке, привередливого голландца. Тот выбирал отрез сукна, и его не устраивала то цена, то цвет материала. Когда же он все-таки выбрал и уже рассчитывался, звякнул колокольчик на двери. В лавку входили две женщины. Андрей увидел их, и внутри все сжалось: это была купчиха Авдотья и дочь ее Аглая, с которыми он расстался в Твери. Он помнил, что они жили в Москве, а в Тверь ездили к родне. Он еще сбежал от них, не попрощавшись.

Аглая уставилась на него, широко раскрыв глаза, Авдотья же не обратила никакого внимания.

– Мне сказали, что у тебя в лавке сукно немецкое хорошего качества, – начала Авдотья.

Аглая толкнула ее локтем в бок:

– Матушка, гляди!

Купчиха стала шарить взглядом по полкам с тканями, думая, что Аглая увидела понравившийся материал.

– Да не туда! На купца смотри!

Но Андрей уже отошел от первоначального шока и улыбнулся.

– Гутен таг, фройляйн!

– Доброе утро, – ответила Авдотья.

– Матушка, да погляди же, – не отставала от нее Аглая, – вылитый Андрей – тот, что нас на дороге от разбойников спас, только что без бороды.

– Так тот русский, а это немчура!

– Да он это, он! Я голос узнала!

– Что желаете купить? – Андрей намеренно говорил с сильным акцентом.

– Да какой же это Андрей? Тот по-русски хорошо говорил! – попыталась урезонить дочку Авдотья.

– Удивительно, как близнецы-братья! – не сдавалась Аглая.

Для того чтобы окончательно снять сомнения, Аглая попросила Андрея:

– Можно мне посмотреть твою левую руку?

Андрей растопырил левую ладонь.

– Нет, вот здесь, – она коснулась его предплечья.

Андрей завернул до плеча рукав рубашки. Никаких шрамов на коже не было.

– Ну, убедилась? Прости, купец.

Аглая потупилась. Да, если бы раны и шрамы от них не исчезли таинственным образом, Андрей бы влип.

Аглая поскучнела. Купчиха же выбрала сукно, поторговалась для приличия и купила.

Когда женщины вышли из лавки, Андрей облегченно вздохнул. Для всех, особенно для жителей Немецкой слободы, он немец. Вот был бы конфуз! Ведь Аглая вцепилась в него, как репей. По большому счету, его в Москве, в старом, еще русском обличье, знать не должны.

Пока покупателей не было, он уселся на табуретку и задумался. Кое-какие сведения, бумаги он получает, но все не то. И боярин, и писарь – оба относились к земщине, а центр злоумышлений был в Александровской слободе, столице опричнины. И никакого подхода к кромешникам у него не было. Им не продашь сукно – они не покупали, а предпочитали отбирать. Те же разбойники, только облеченные властью, прикрывающиеся царским именем.

И чем больше он размышлял, тем яснее понимал, что здесь, в Москве, добыть важные сведения о провокации и походе на Новгород вряд ли получится. Кто попадет в опалу, кого сошлют в дальний монастырь в ссылку или казнят, забрав вотчину или имущество, было известно там, в кругу опричников. И поневоле напрашивался вывод: надо перебираться в их стан. Родословной у него нет, ну так благородных людей дворянского происхождения среди кромешников по пальцам пересчитать можно. Значит, ему необходимо отрастить бороду, переодеться в русские одежды и идти в Александровскую слободу, а там проситься в опричнину. Претило только то, что самому придется участвовать в казнях, а Андрей был внутренне к этому не готов. Одно дело – убить разбойника, врага-литвина или татарина, а другое – своего русака, и к тому же зачастую беззащитного.

Но опричники изводили под корень не только бояр, но и их семьи. Поднять оружие на ребенка – нет, никогда! Он еще не настолько очерствел душой, еще сильны моральные устои, заложенные родителями. Да, некоторые опричники участвовали в экзекуциях, пытаясь выслужиться, заработать благосклонность Скуратова, Басманова, а то и самого царя. Но были и садисты, получавшие удовольствие от мучений жертв. Век был жестокий, и к смерти люди относились проще.

Но одно дело – убить в бою и совсем другое – сдирать с живой жертвы кожу или варить ее в котле. А если его заставят? Откажешься – и самого в котел с кипящей водой кинут. Нет, стать опричником – не для него.

Через четыре недели прибыл Егор с грузом сукна. Андрей удивился – он не ждал его так рано.

Сукно на подводах перевезли в лавку, заняв все помещение, потому что на судне, арендованном Егором, оставлять его было нельзя – придется платить хозяину за охрану груза и простой.

Пару дней Егор возил, а Андрей складировал.

Продажа сукна казне через Замойского прошла как нельзя лучше. Андрей получил деньги, десятую часть, как и уговаривались, отдал боярину. Полученная прибыль окупила затраты, что понес Андрей за время своего пребывания в Москве. Собственно, не сам Андрей, а деньги церковные, которые он получил от Гермогена.

Лицо боярина после получения денег лоснилось от удовольствия, он потирал руки.

– Плохо, что ты, Вилли, медью не торгуешь. Медь нужна царю для пушек.

– Чего нет, того нет.

Андрей не собирался принимать участие в вооружении Ивана Грозного, однако он решился на другое:

– Зато у тебя, боярин, есть товар, за который я готов платить деньги.

– Какой? – встрепенулся боярин. – Если земля, так ею только Иван Васильевич распоряжается.

– Нет. Всего лишь слова.

– Ты за слова будешь платить деньги? – изумился боярин.

– Ты правильно понял, боярин, – спокойно ответил Андрей. – Но не за пустые слова, не за сказки. Мне нужны слова, в которых есть все, что касается Новгорода.

– Да на что он тебе сдался? Ты же немец! Я тебе могу рассказать все о войне в Ливонии, полагаю – это тебе ближе, там же немцы живут.

– О том пусть у других голова болит.

Боярин задумался, потом просветлел лицом.

– Я понял, ты немецкий лазутчик!

– Помилуй бог, боярин! Сам рассуди: зачем немцу нужно знать, что русский царь желает предпринять в отношении свободного города?

– Верно, немцу это не надо. А вот шведу – в самый раз! – Боярин широко улыбнулся, радуясь догадке.

– Какая тебе разница, боярин, швед я или немец? Ты же, передав мне сведения, не нарушаешь клятвы царю и целование креста. Я же не о Коломне прошу рассказывать, она московский город. Вот, скажем, я попросил бы тебя о Крыме рассказать, о крепости Перекопской?

– Нешто я о ней знаю? Вроде нет.

– Вот и о Новгороде. Узнаешь что серьезное – сообщи. Даже и искать меня не надо, пошли слугу – мол, поговорить надо. Я сам к тебе домой приду, как сегодня.

Боярин недолго подумал.

– Считай, уговорил. А как платить будешь?

– За серьезные новости – серьезно, а за мелочь… ну, сам понимаешь.

– Есть у меня знакомые среди опричников, и не на последнем месте, царя чуть ли не каждый день видят, – задумчиво сказал боярин.

– Вот, в правильном направлении голова у тебя работает. Ну, не мне же тебе подсказывать.

– Озадачил ты меня!

– У Новгорода много врагов, но есть и друзья, – загадочно сказал Андрей.

С боярином они расстались почти друзьями.

– Только о нашей совместной… – Боярин замялся. – Молчок!

– Само собой, – тут же подтвердил Андрей. – Больше скажу. Если узнаешь, что над тобой тучи сгущаются, мало ли – навет какой, то в Новгороде тебя примут.

– Даже так?

– Смотря как радеть за дело будешь.

Андрей шел по улицам Москвы и радовался. Надо бы еще осведомителей завести, растянуть вокруг царя паутину. Иван Грозный руками опричников в Новгороде пакость устроить собрался, а он, Андрей, в Москве противодействовать ему будет.

Сегодня пришло время встречаться с писарем Сафоном. Андрей пришел заранее, договорился с хозяином, чтобы комнату отдельную снять, заказал курицу жареную, пирогов и пива – так как еще один гость придет. Пока прислуга сносила в комнату заказ, он сидел в общей трапезной, людей оглядывал. Осторожничал – не без того.

Писарь возник на пороге, оглядел зал. Андрей едва заметно кивнул и прошел в отдельную комнату. Писарь, немного помедлив, – за ним. Шагнув за порог, он увидел на столе закуски, и глаза его жадно заблестели. Понять его можно было – целый день за столом провел.

– Садись, Сафон, угощайся. Сейчас пиво принесут.

Сафон не заставил себя упрашивать, он уселся и набросился на еду – только кости у курицы трещали. В это время прислуга принесла жбан пенистого пива – Андрей сам разлил его по кружкам. Сафон свою осушил моментом, Андрей же только уполовинил: если совсем не пить, писарь насторожиться может.

Четверть часа за столом не разговаривали. Андрей не торопил Сафона, пусть насытится. Сытый человек добрее, уступчивей, не так подозрителен.

Наевшись, писарь отвалился от стола на спинку лавки.

– Ох, хорошо!

– Не без того. Принес?

Писарь воровато посмотрел на запертую дверь и вытащил из-за пазухи свернутую рулоном бумагу. Андрей взял рулон, развернул. Почерк у Сафона хороший, не соврал он, что чисто пишет. Но слова в предложениях слитно, без пропусков идут, как было тогда принято, и половины гласных букв нет – читается трудновато. А бумаг несколько.

– Ты мне сам вкратце расскажи, о чем тут. Я по-русски читаю плохо.

– Вот здесь, – писарь взял одну бумагу, – список послания к свейскому королю. А в этой, – писарь ткнул пальцем, – царь Иоанн просит за бояр русских, что в плену у басурман томятся, хочет, чтобы за выкуп отпустили.

В принципе, для Гермогена ничего интересного, о Великом Новгороде – ни слова. Но писарю Андрей дал деньги – надо же поддержать Сафона, заинтересовать материально. Не исключено, что в следующий раз он принесет что-то более ценное. К тому же через его руки, руки рядового писаря, совсем уж секретные бумаги явно не проходят. Но и по косвенным сведениям иногда можно правильные выводы сделать, если сведения из разных источников. Так из маленьких кусочков мозаики сложится целостная картина.

Расстались они почти друзьями. Сафон облобызал Андрея при расставании и едва не пустил пьяную слезу.

– Ну-ну, будет, все хорошо! – похлопал его по плечу Андрей.

– Благодетель! – Сафон был явно доволен и растроган деловой встречей.

– Встречаемся здесь же, через седмицу, – напомнил Андрей.

Дома он спрятал списки в тайное место. Когда будет действительно что-то ценное, все бумаги Егор в Новгород доставит.

Необходимость в поездке возникла быстрее, чем Андрей предполагал. Добравшись до лавки, он увидел у двери человека в одежде холопа.

– Не ты ли Вилли Кранц будешь? – Холоп низко поклонился Андрею.

– Он самый.

– Боярин Замойский просит ввечеру у него быть.

– Передай – обязательно буду.

Просто так боярин вызывать его не будет, стало быть – деньги надо взять. Вечер уже, скоро стемнеет, и надо поторопиться. Одно плохо – пивом от него сильно попахивает.

Андрей поднялся в жилые покои, взял кошель. В рукав кистень спрятал, а за отворот камзола – пистолет. Не боярина боялся, но ему еще обратно идти, а лихих людишек в Москве во все времена хватало.

Поскольку лошади и возка у него не было, Андрей отправился пешком. Дом боярина почти в центре, да и Немецкая слобода не на окраине, идти недалеко.

Видно, холоп-привратник уже извещен был, потому что калитка отворилась, едва Андрей постучал – он и сказать ничего не успел. По обличью холоп сразу определил в нем иноземца и провел в дом.

Боярин принял его в горнице.

– Здравствуйте, Григорий Степанович! – поприветствовал Андрей боярина.

– Вечер добрый, Вилли! Садись.

Андрей покосился на иконы в красном углу, но креститься не стал. Он же «немец», лютеранин, не пристало ему православным иконам поклоняться.

По традициям деловой разговор сразу не начинался. Сначала беседовали о погоде, о семье, о видах на урожай. Андрея такие разговоры тяготили и раздражали – лишняя трата времени. Боярин, видимо, временем не располагая, думал так же.

– Я помню наш разговор, Вилли, потому краток буду, время позднее. Федька Басманов, креста на нем нет, злоумышляет Новгороду. Уж не знаю – сам ли? Думаю, по указке Иоанновой, сам бы не решился.

– Сведения достоверные?

– За них ручаюсь. И еще: нескольких бояр и купцов новгородских подкупили, причем опричники, но под личиной Литвы. Теперь на вече они за Литву кричать будут.

– Ага, понял. Царю доложат, что Новгород под руку Литвы отойти хочет, вере православной изменить.

– Верно мыслишь. Тогда Новгород повоевать можно будет.

В принципе – ничего нового Андрей не услышал, только подтверждение получил.

– Очень важно – кто эти бояре и купцы? Я имею в виду – в Новгороде?

– Сложно с этим. Одну фамилию знаю – Щукин, купец. Случайно подслушал.

– Все?

– Все. Как будет что-то новое – извещу.

Андрей достал серебряный рубль и положил на стол.

– Более серьезные сведения будут – и деньги прибавятся.

– Хм, постараюсь.

– Только аккуратней, вроде как невзначай. Ты, боярин, живым мне больше нравишься.

Боярин засмеялся:

– Я себе тоже. Прощай!

Холоп, поджидавший в сенях, с поклоном проводил Андрея до ворот.

По дороге к дому Андрей неспешно размышлял. В принципе, даже одна фамилия стоила серебряного рубля, хотя на эти деньги хутор купить можно было. Но лиха беда начало. Боярин начал приносить пользу, и это главное. А деньги – они засасывают. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Надо Егора в Новгород посылать. Как не вовремя! Не хватает ему людей. Завтра Егор уедет, и придется самому в лавке стоять. А что за купец, если лавка закрытая стоять будет? Вопросы или любопытство ненужное возбуждаться станут.

Придя домой, Андрей позвал Егора. Тот уже спать собрался.

– Придется тебе, Егор, завтра в Новгород к Гермогену ехать, бумаги ему передать. А на словах скажешь: купец Щукин москвичами подкуплен, на вече за Литву кричать будет. И еще: пусть, кроме тебя, еще помощника мне даст, а лучше – двух. Вот ты сейчас на три-четыре седмицы уедешь, в лавке стоять надо – а кто с людьми встречаться будет? И еще задумка есть. Передай: одного пусть с тобой пришлют – для связи, а второй чтобы воин был, да людей мог в ватажку собрать, верховодить.

Егор выслушал Андрея внимательно, кивнул. Андрей достал кошель и отсчитал ему деньги на дорогу.

– Бумаги в чужие руки попасть не должны! – напомнил он ему.

– Костьми лягу, а не отдам! – клятвенно заверил его Егор.

– Ежели костьми ляжешь, бумаги на трупе найдут. Ты живым до Гермогена доберись.

Утром после скромного завтрака Егор попрощался и ушел. Хороший помощник Андрею попался – толковый, исполнительный. Таких бы еще пару – и легче было бы работать. Не в смысле – самому на печи лежать и руководить, а просто эффективней.

Андрей открыл лавку и встал за прилавок. Подходили покупатели, брали товар. Был бы он простым купцом – радовался бы: прибыль идет. Но деньги для него – дело десятое, его информация интересует. А ее могут дать только те, кто в Кремль вхож и в Александровскую слободу – куда ему доступа нет.

Так Андрей отстоял за прилавком неделю.

В конце недели, закрыв лавку пораньше, он пошел в трактир на встречу с Сафоном. Едва успел зайти, снять комнату и сделать заказ, как вошел писарь. Увидев пустой стол, он не смог скрыть своего разочарования.

– Все сейчас будет, – успокоил его Андрей, – садись.

В это время прислуга внесла в комнату пиво, пироги.

– Сей момент мясное подадим, доходит. – Половой исчез за дверью.

Сафон накинулся на пироги и пиво. Андрей тоже был голоден, из-за наплыва покупателей сегодня присесть в лавке не удалось.

Пока они ели рыбные пироги с сигом, запивая пивом, принесли гуся, фаршированного гречневой кашей, и чечевичную похлебку с куриными потрошками.

Пока гусь остывал, они съели похлебку и за гуся взялись уже не спеша, утолив первый голод. Сафон уплетал за обе щеки.

– Кормят здесь хорошо, – еле проговорил он с набитым ртом.

– Э, брат! Когда деньги есть, везде хорошо встречают и кормят, – намекнул ему на дело Андрей. Ведь не только есть Сафон сюда ходит!

Писарь отложил гусиное крылышко, вытер руки о полотенце, не спеша достал из рукава сложенную бумагу и торжественно протянул Андрею. Лицо у него было довольным.

– Ты в двух словах скажи, чего лыбишься? – не выдержал Андрей.

– Нет, ты сочти!

Пришлось Андрею читать.

Список оказался и впрямь интересным. Царь просил принять посольство в Швеции для переговоров – меди купить. А медь нужна только для колоколов и пушек. Конечно, ее используют и златокузнецы для дешевых поделок, но у них объемы крохотные по сравнению с государевыми – тут счет на тысячи пудов идет. Царь, хоть и богомольный, но вряд ли для церкви медь покупать будет. Для пушек та медь!

Правда, царь войну с Ливонией ведет, и пока с переменным успехом. А где война, там и потери, и не только людские. Пушки в негодность приходят, противник их захватывает – убыль идет. Но и для похода на любой город, Новгород в том числе, тоже пушки надобны.

Конечно, Андрей не мог припомнить, применял ли царь в Новгороде пушки. Сабли, пищали – это было. А большинство новгородцев погибнет в ледяной полынье. Не скоро это будет еще. Но Сафон его огорошил:

– Знаешь, для чего медь нужна?

– Для колоколов… Ну, али для пушек, – спокойно ответил Андрей.

– А вот и не угадал. Государь деньги печатать будет.

– Зачем ему столько?

– Медяки хождение только на Руси имеют, купцы иноземные берут серебром, реже – золотом.

– Ну! Не томи!

– Когда земли новые к Московии присоединяются, своего человека во главе ставят. А еще монеты в оборот пускают – единые деньги в государстве быть должны. Чтобы каждый лик государев каждый день перед собой зрел. С серебром, а уж тем более с золотом на торг не ходят.

Андрей сидел ошарашенный. Писарь преподнес ему урок – он-то о пушках думал. Ведь в самом деле: в Твери, в Пскове, в Новгороде до поры до времени свои деньги были, прозываемые в народе «новгородками» или «московками». Как же он про медяки-то не вспомнил? Самая распространенная монета, меди на изготовление много потребно. Ой, готовится царь к войне! Ну, не к войне, а к походу, но сути это не меняет.

За сведения, за урок он отдал писарю серебряный немецкий талер.

Сафон от радости едва в пляс не пустился. За список, за бумажонку, коих он каждый день стопами изводит, талер получил! Да за такие деньжищи он не один месяц трудится, не разгибая спины.

Все это Андрей вмиг понял. Попал писарь в капкан, сам теперь по своей воле от приработка не откажется.

Они доели гуся. Оба были довольны сегодняшней встречей.

– Вот ты немец, веры чужой, а как русского человека понимаешь! – заметил писарь.

– Все люди одинаковы, Сафон. Все хотят есть, пить, в одежду исправную одеваться. Семью создать, детей завести. Испокон века так.

При прощании они уговорились встретиться через неделю.

– Ты, Сафон, время и силы не распыляй, делай списки только важных писем – вот как сегодня, – напутствовал его Андрей. – И осторожность блюди, чтобы никто списков твоих не видел.

Андрей шел в лавку. Какая интересная информация! Он, конечно, насчет меди и монет сплоховал сегодня. Интересно, догадается ли Гермоген или приписку своей рукой сделать? И Егора нет, в лучшем случае через две недели явится. А бумага эта руки жжет, передача нужна, но регулярного сообщения пока нет.

Вечер уже, спать пора, завтра снова за прилавок. И уснуть невозможно, мысли разные в голову лезут. Как помешать Иоанну замыслы свои осуществить? Поход царя на Новгород состоится – из истории он это знал. Но, может быть, удастся смягчить удар, уменьшить страшные последствия? Опричников не так много у царя, две тысячи всего. Если в голом поле да против сильного врага – ничто! А вот против своих, да еще когда нападения не ждут, не сопротивляются в своих уделах – это сила. И ведь у каждого князя или служилого боярина свое ополчение есть – дружинники, бывшие холопы. Собрались бы вместе, боевой опыт и оружие объединили да разгромили бы опричное войско! Те только с саблями против деток малых и баб воевать горазды, а настоящего боя не выдержат.

Только нет того центра мозгового, той силы, что организовать сопротивление могла. Гермоген умен, но у него на уме только благо Великого Новгорода, а не Москвы. Не будет он за бояр московских радеть. А Русь тем временем кровью исходит, слабеет. Только врагам многочисленным это в радость. И как Иван этого не поймет?! Да, присоединил и утихомирил он ханства Казанское и Астраханское, но своим-то зачем кровь пускать? Или болезнь его, паранойя, мыслить трезво ему мешает?

Так полночи и прокрутился Андрей на своем ложе.

Утром один из покупателей спросил:

– А чего Егорки не видеть?

– Животом мается, прихворнул, – ответил Андрей первое, что пришло ему в голову.

– Либо съел чего-нибудь? И у тебя вид болезный…

– Нездоровится немного.

В трудах пролетела еще одна неделя. Незаметно подошла осень с ее дождями и непролазной грязью.

Вскоре вернулся Егор. Андрей полагал, что его не будет еще неделю, а он – вот он, да не один, двоих помощников с собой привел. Заявились они вечером, потемну, Андрей уже спать собирался.

Все устали с дороги, голодные, одежда грязная. Андрей покормил их всухомятку: ну не было в доме кухарки, а брать он опасался.

– Что-то быстро вы, не ждал.

– На лошадях добирались.

– А лошади где?

– В конюшне, на постоялом дворе оставили.

– Умно.

Один из вновь прибывших, Леонтий, выглядел как подросток. Небольшого роста, щуплый, в кости тонкий. Возраст выдавали только взгляд да морщины у глаз. Андрей сразу определил, что он будет связником – письма в Новгород возить.

Второй – Никифор. Лицо жесткое, взгляд суровый. Суховат, жилист, двигается порывисто. Этот – боец, как Андрей и хотел.

Когда все насытились, Андрей сказал:

– Вот что, други. Даю вам сутки отоспаться с дороги и отдохнуть. Трапезничать можете на постоялом дворе, сами видите – кухарки у меня нет, горяченьким угостить вас я не могу. А потом – за службу.

Вопросов никто не задавал. Видимо, Гермоген проинструктировал их должным образом.

Спать вновь прибывшие улеглись на лавках. Не роптали – к аскетичной жизни привыкли во Владычном полку.

Следующим вечером Андрей встретился с Сафоном, но ничего серьезного в принесенных бумагах не было.

Утром он остался наедине с Леонтием. Вручил ему бумаги, полученные от писаря, свое послание с припиской – по меди и предполагаемому изготовлению монет, снабдил Леонтия деньгами.

– Бери коня с конюшни и езжай в Новгород. Письма вручишь только Гермогену, ни один посторонний человек прикасаться к ним не должен. В случае опасности – уничтожь. Сожги, порви – да хоть съешь! Все ли понятно?

Леонтий кивнул, убрал бумаги за отворот кафтана и вышел.

Следующим Андрей беседовал с Никифором.

– Постараюсь объяснить тебе твою задачу. Не скрою, она трудная. У царя Иоанна есть старший брат – по крайней мере, ходят такие слухи. Первая жена Великого князя Василия Иоанновича, отца Иоанна, Соломония Сабурова, была бездетна. После многих лет брака она была насильно пострижена в монахини под именем Софьи и заключена в монастырь. Князь женился на Елене Глинской, которая потом родила ему двух сыновей – Иоанна и Георгия. В это же время Соломония в монастыре рожает сына, утверждая, что ребенок этот – от князя Василия. Об этом становится известно. Опасаясь наемных убийц, подосланных Еленой Глинской, Соломония объявила мальчика умершим – даже могилку показала. Только там в одежде мальчонки лежит кукла. Самого же наследника трона переправили к Крымскому хану, где он рос и воспитывался, и судьба его пока неизвестна.

– Занятно баешь, заслушался. Только ко мне это как относится?

– Впрямую. Иоанн боится этого наследника. Он ведь старший, и трон по праву ему принадлежать должен. Вот на этом и сыграем. Ты отправляешься под Одоев или Данков. Забирай обеих лошадей из конюшни. Денег для начала я тебе дам. Наберешь ватажку лихих людей – слухи распускать, что ты и есть царевич, сын князя Василия, престолонаследник законный. И людишкам своим говори, что как в силу войдешь, ватажку увеличив, на Москву двинешься, за престолом.

– Опять не пойму. Зачем мне людей собирать, слухи распространять? При чем тут Великий Новгород?

– Иоанн о законном наследнике знает, а тут и ты объявишься. Слухи до царя, пусть и не скоро, дойдут, обеспокоится он. А ну Дума боярская да митрополит твою сторону возьмут? Не до похода на Новгород ему будет. Внимание его ты отвлечешь, о себе постоянно думать заставишь. Не исключаю – войско пошлет, тебя и ватажку твою уничтожить. Заметь – не на Новгород войско, а на тебя.

– Понял теперь, прости, – выдохнул Никифор. – Сложно все как-то, запутанно. Да и ты хитер, такую комбинацию не всякий придумает.

– Ну, неизвестно еще, купится ли на нее Иоанн. Только ты пошуми там, в лесах не хоронись. Берлогу себе оборудуй, да не одну – чтобы было где тайно укрыться. Людишки в ватажке разные будут, кто-то на деньги позарится, продаст. Поэтому о Новгороде и обо мне должен знать только ты один.

– Это мы понимаем.

– Простых людей не трогай, в первую очередь – опричников местных обижай; купцов московских – так до царя их жалобы быстрей дойдут. Погуляй по харчевням, пошуми. Нельзя все тихо делать, царь обязательно узнать должен.

– Уж постараюсь!

– Лицо повязкой кожаной укрывай, чтобы потом не опознали. Если что-то важное узнаешь, сам приезжай с сообщением.

– Сделаю.

– Если удастся царя московского обмануть, он войско на тебя пошлет. Смотри сам по обстановке. Коли силы равными будут, бой прими. Помни, каждый убитый опричник – благо для Новгорода. У Иоанна в Александровской слободе всего тысяча двести кромешников на четыре приказа – Бронный, Сытный, Конюший и Постельничий. Да еще в особой опричнине сабель восемьсот, ну – охрана там, палачи, каратели, порученцы и прочая шваль. Так что сил у него немного, просто в одних руках они. А земские бояре да князья отпор дать боятся, хотя сил не меньше имеют.

– Почему так?

– Почитают его богоизбранным, а он власть узурпировал незаконно – вот вроде как ты. Придешь под Одоев, скажем, и объявишь себя царевичем.

– Что творится! – В голове у Никифора не укладывалось все то, что он услышал. – Не зря ты в Москве харчи проедаешь, ох, не зря! Не знает Иоанн о том, что нарыв гнойный на заднем месте у него зреет.

– Узнает скоро – от тебя многое зависит. И последнее: называй себя Кудеяром. Про твое настоящее имя теперь только я да Гермоген знаем. Понял?

– Все понял. Сложно как!

Андрей дал ему мешочек с деньгами:

– Ступай. Служи Святой Софии и Великому Новгороду.

Никифор поклонился и ушел.

Андрей попытался вспомнить – все ли сказал, не забыл ли чего важного? Главное сказал, а если какую-то мелочь и забыл, так Никифор не из глупых, сам сообразит.

Пусть и не сразу, но одной заботой, занозой постоянной у Иоанна больше станет. Пока Никифор до места доберется, базу обустроит, мужиков лихих соберет да действовать начнет – не один месяц пройдет. И сведения о нем не сразу до Иоанна дойдут. Сначала бояре и князья попытаются сами понять, что происходит. Разбойников, грабителей, воров, конокрадов и прочего отребья полно. Белым днем по дорогам не всегда проехать нормально можно – так же как и в городах по ночам. Ну, появилась еще одна шайка – так что такого? Но Никифор должен действовать жестко и очень активно, чтобы шайка его округу в страхе держала, чтобы одно имя его страх наводило. Тогда и поскачут в Москву посыльные, повезут жалобы на утеснения, просьбы к царю разбойника утихомирить, бо житья не дает. Вот тогда Иоанн задумается. С запада – Ливония, с юга – хан крымский, а под боком – еще и кандидат на трон. Непременно попытается войско, пусть и небольшое, послать. Вот только, как знал Андрей из истории, пленить или убить Кудеяра царскому войску не удалось.

Меж тем осень вошла в свои права, да и то – конец октября. Дождливая осень удалась, дождь, если не утром, то после обеда – обязательно. Прохладно, промозгло, на улицу выходить неохота.

– Егор, пора дрова покупать, печь на ночь топить. Похоже, надолго мы тут обосновались. Да и кухарку брать надо, как думаешь?

– Тако же. А насчет кухарки – есть у меня одна на примете.

– Это та девушка, что я едва ли не каждый день в лавке вижу?

Егор покраснел:

– Она самая.

– Поговори с ней. Русская?

– Москвичка.

– Сам знаешь, лишние глаза и уши в доме. Опасаюсь я.

– Она хорошая.

– Да ты не влюбился ли, часом? Оно, конечно, дело молодое, сердцу не прикажешь. Только открываться ей не смей – мало ли что.

– Так я поговорю?

– Дозволяю. Жалованье положим, как и всем в слободе. А мы хоть покушать нормально сможем. А то все дела – то купеческие, то тайные. За весь день иногда куска хлеба не съешь.

Через день в доме появилась кухарка. Звали ее Василиса. Скромная, работящая, из бедной семьи, она была в услужении у ремесленника из Немецкой слободы. Работала у него за гроши с утра до вечера.

У Андрея она теперь получала втрое больше. С утра она шла на торг, покупала продукты, готовила. А главное – на кухне были порядок и чистота. Насмотрелся уже Андрей трапезных, где с потолка в тарелки едокам падали тараканы и свисали нити паутины. К тому же и гостей теперь можно пригласить. Не повеселиться – по делу.

Знакомых Андрей заводил быстро, поскольку общителен был, больше слушал, сам говорил мало. А кому из собеседников это не понравится? Только ненужные знакомства он отсекал сразу. Дело – прежде всего.

Поскольку ему приходилось бывать в разных районах Москвы, Андрей стал чувствовать нехватку транспорта. Верховую езду он не любил, да и не по чину купеческому это было. Верхом по городу могли ездить бояре, князья и княжеские дети. Остальные на возках или в санях – по сезону.

Все повторялось, как в Переяславле. Только там город значительно меньше был, за полчаса пересечь можно было. А Москва огромная, пока из одного конца в другой доберешься, ноги собьешь.

Но не хотелось Андрею возок покупать, и не в деньгах было дело. Лошадь – это конюшня, корм, ездовой. И так в доме кухарка появилась, так еще и ездовой прибавится.

Однако хотел он того или нет, а все его передвижения были на виду. Но транспорт экономил время и силы, а для совсем уж тайных поездок можно было Егора брать.

Не хватало Андрею надежных людей, на которых во всем положиться можно. Но не просить же у Гермогена!

По мере роста знакомств рос объем информации, участились встречи с нужными людьми. И Андрей решился:

– Егор, коня я решил купить и сани.

– Давно пора. Купец, а пешком ходишь. Несолидно! Да и устаешь. Хоть и не говоришь, а я вижу.

– Ездового бы подобрать.

– А я на что?

– А в лавке кто торговать будет? Ты сам видишь – мне по делам постоянно отлучаться надо. Кто за прилавком стоять будет? А прикрытие нужно. Тем более что лавка еще и деньги приносит.

Денег у Гермогена Андрей не просил, крутился сам. А информаторам платить надо было, и немало. По мере увеличения нужных знакомств росли расходы. Приходилось время торговле уделять – закупать новые товары.

– У Василисы брат есть, его можно взять. Все лучше, когда родня.

– Поговори, пусть подойдет – я посмотрю на него.

Брат Василисы, Савва, Андрею понравился, и они уговорились о работе. Савва и на торг ходил – покупать лошадь, сбрую и сани. Андрею стало полегче: время экономилось, и одежда чистой была – грязновато на улицах московских было. Выпавший снег быстро превращался в грязную кашу из-за пепла, поднимавшегося из печных труб и тут же оседавшего, а также от лошадиного навоза.

В один из дней Андрей с Егором на облучке отправились в деревню Чертаново неподалеку от Москвы. Там у него проживал знакомый, из служилых бояр, понятное дело – земских.

Выехали утром. Светило солнце, держался легкий морозец, скрипел снег под полозьями. Снег в том году рано выпал – в начале ноября.

До деревеньки верст десять всего было. Андрей был в меховой шубе, меховой шапке – статус поддержать, да и сидеть в санях тепло. Совсем на русского купца был бы похож, если бы не бритое лицо. Егор же сидел на облучке в тулупе и с бородой. Как всегда при выезде за город, Андрей был при пистолетах и боевом ноже. Под шубой оружия не было видно.

По санному следу они приближались к перекрестку. К нему же, но с другой стороны, приближалось двое саней, весело звенели бубенцы.

Справа показались трое конных.

– Андрей, глянь, по-моему – опричники.

Хорошее настроение вмиг улетучилось. Андрей приподнялся. Точно, трое верховых гнали во весь опор, а за седлами виднелись метлы.

Встречные сани первыми подъехали к перекрестку, одновременно туда же подскакали и кромешники. Казалось бы – чего проще? Приостановись на секунду, пропусти. Опричники же взбеленились: как же – царевы слуги!

Сначала они начали стегать плетьми седоков в санях. Кто там сидел, за лошадьми видно не было.

Решив, что теплая одежда защищает от плетей, опричники не поленились: спрыгнув с коней, они выволокли седоков из саней, сорвали с них тулупы и зипуны. Стало видно: в санях сидел купец средней руки, а с ним – две женщины и подросток.

Опричники стали охаживать их плетками.

– Будешь, купчина, знать, как царевым слугам поперек дороги становиться!

И если бы дело кончилось только избиением. Но кромешники вошли в раж, безнаказанность и чувство собственной силы подвигли их вовсе на жестокость. От одежды несчастных уже висели лохмотья – ткань не выдержала ударов плетей, когда один из кромешников выхватил саблю и срубил купцу голову. Женщины и подросток, вероятно, купеческий сын, закричали от ужаса.

– Что же вы делаете, изверги? – вскричала одна из женщин.

– Андрей, похоже, добром для нас это не кончится. Кромешники их прикончат и за нас возьмутся.

Но Андрей и сам уже это понял.

– Лицо закрой.

С некоторых пор он всегда имел при себе кусок ткани – лицо закрыть, чтобы не опознали. Тем более лицо бритое, сразу понятно – иностранец, все следы в Немецкую слободу ведут.

Егор и Андрей закрыли лица повязками. Оба сбросили верхнюю одежду – шубу и тулуп: они только мешать будут. В шубе какая драка?

Андрей взял в каждую руку по пистолету, Егор вытащил из-под облучка топор, да не плотницкий, а боевой, на длинной рукояти, и оба кинулись к перекрестку.

Кромешники вначале не обратили на них никакого внимания, думали – стоят безропотно, парализованные страхом. С одной из женщин – той, которая помоложе, они совсем сорвали одежду и швырнули ее на тулуп, желая позабавиться. В последний момент, услышав скрип снега под ногами Андрея и Егора, они повернули головы. Только вот сделать ничего уже не успели.

Андрей выстрелил одному в грудь, Егор же вонзил в голову другого лезвие топора. Третий, сваливший женщину на тулуп, осознал, что истекают последние секунды его разгульной и жестокосердной жизни, и испугался. Самому куражиться и убивать беззащитных легко, а как свою смерть увидел, едва в штаны не наделал. На четвереньках он пополз по снегу, подвывая от ужаса. О сабле и ноже, висевшем на поясе в ножнах, он даже не вспомнил.

Егор догнал его и ударил топором в спину. Кромешник завизжал, как свинья на бойне, но продолжал ползти. Егор ударил его еще раз – по затылку, и опричник упал лицом в снег.

– Пошли отсюда, быстро.

Андрей и Егор вернулись к саням. От Москвы недалеко, дорога, хоть и пустынной казалась, а вполне кто-то появиться может.

Андрей надел шубу, Егор – тулуп.

– Поворачивай назад, в Москву! – приказал Андрей.

– А как же Чертаново?

– Быстрей!

Егор развернул сани и хлестнул коня.

– Егор, ты что, не понял, что в Чертаново нельзя? Опричники налетят, узнав об убийстве собратьев. Свидетели – кто добровольно, а кто и под пыткой сразу покажут, куда мы поехали. Только на боярина подозрения навлечем, и самих искать будут. Ты повязку-то сними – отъехали от перекрестка, а то встречных только пугать будем.

Они сняли повязки и через час въехали в столицу московскую. Встреча сорвалась. Боярин, к которому они ехали, сегодня же о столкновении на перекрестке узнает, подумает – испугался немец, назад повернул. А и пусть.

Подошла очередная встреча с Сафоном, писарем Посольского приказа. Важных, интересных копий на сей раз он не принес, однако за разговором обронил фразу, тотчас заинтересовавшую Андрея.

– Толмачей не хватает, грамотки не успеваем переводить.

– Да? – удивился Андрей. – А ну-ка, поподробнее…

Посольский приказ был основан в 1549 году, и первым дьяком, возглавлявшим его, был Иван Михайлович Висковатый. Это о нем английский купец Джером Гарсей после личной встречи, когда велись торговые переговоры, написал: «Тонкая и двуличная лиса, хитрейший скиф, какой когда-либо жил на свете». Сам приказ располагался в посольской избе, на территории Кремля, в семидесяти метрах от колокольни Ивана Великого.

С 1562 года Висковатого сменил дьяк Иван Васильев. Он уже назывался думным дьяком – за должность важную.

Иностранных посольств в Москве, так же как и московских в других странах, не было. Когда случалась необходимость, высылались послы, которым вручались подорожные и верительские грамоты. Главным руководством для посольств был «наказ», в котором обговаривалось все: подарки для принимающей стороны, темы, затрагиваемые при переговорах.

Посольства делились на ранги. Высшим было «великое посольство» во главе с Великим послом. Им был непременно боярин. Он имел право говорить от лица своего государя и подписывать соглашения.

Само такое посольство было довольно многочисленно – от двухсот до пятисот человек. Для подарков вручались «росписи» – кому из иностранцев, чего и сколько давать. В качестве подарков выступали меха горностая и соболя, «рыбий зуб» – так назывались моржовые клыки, ловчие птицы – соколы и ястребы; богато украшенное оружие.

Посольство вело «статейный список» – своего рода дневник, где описывалось все, что они видели: города, дороги, местные обычаи. В такие посольства обязательно включался царский соглядатай, который потом докладывал царю при личной аудиенции, кто из послов что говорил и как себя вел.

Послом пониже рангом был «посланник» – им назначались дьяки или старшие подьячие. И уже совсем простым был гонец – из младших подьячих или толмачей. Он только передавал в руки чужого государя отправленную грамоту.

Приказ возглавлял дьяк, имевший годовое жалованье 200–250 рублей. В приказе было три повытья – своего рода отделы. Два из них ведали сношениями с Европой, один – с Азией. Их возглавляли старшие подьячие с доходом до пятидесяти рублей в год. Простой подьячий, в зависимости от службы, имел от 5 до 50 рублей годового дохода. Имелись многочисленные писцы, толмачи с разных языков и золотописцы, расписывавшие грамоты золотом и красками.

Сафон рассказал Андрею о Посольском приказе. Немного сбивчиво, но Андрей суть понял, и в его голове сразу созрел план. Ведь он кучу языков знает, даже сам не представляет сколько.

– Хочу толмачом устроиться в Посольский приказ, – заявил он. Ведь тогда у него прямой доступ к переписи будет. Второго такого шанса уже не представится.

– Ты же немец! – изумился Сафон. От удивления он даже отставил в сторону кружку с пивом. – То есть – как есть чужеземец. Не можно!

– А кто знает, что я немец? Русским представлюсь.

– Толмач с немецкого уже есть, – парировал Сафон.

– Так я еще шесть языков знаю, – не отставал Андрей.

– А борода? – привел последний аргумент Сафон.

– Ты поговори, с кем положено, кто толмачами заведует. Дело, я полагаю, не быстрое. Я к тому времени бороду отращу, в одежды подобающие оденусь.

– Я ведь крест на верность государю целовал.

– Разве это измена – человечка знакомого на государеву службу устроить? Ты сколько жалованья получаешь?

– Один рубль. – Сафон помолчал и добавил: – В год.

– Ну вот. А я тебе золотой талер дам. На эти деньжищи ты можешь село купить или лавку с товаром, купцом стать.

Сафон колебался – Андрей по глазам видел. Тогда он привел последний довод:

– Ты поговори. Может, еще не возьмут меня, и у тебя совесть чиста будет.

– Поговорить можно, – вздохнул с облегчением писарь. – Ты только про бороду не забудь.

После расставания Андрей пошел домой. По случаю позднего времени в лавке не было никого – ни покупателей, ни Василисы. Андрей объяснил Егору ситуацию – отращивать бороду и одновременно быть на людях невозможно.

– Ты, Андрей, когда в город входить будешь, лицо тряпицей замотай. Кто поинтересуется, говори, что зубы заболели, щеку раздуло – у моего деда так было. Щеку разнесло – ужас! Даже глаз заплыл. Он и к бабке ходил – заговаривать. Так еще и яйцо горячее к щеке прикладывал.

– Попробовать можно. А завтра на торг пойдешь, только не сюда – в Немецкую слободу. Одежду – зипун, рубаху и штаны купить надо, в какой московиты ходят. И про сапоги не забудь. Я должен выглядеть как местный.

– У них говор немного не такой, акают.

– Знаю.

– Имя и фамилию надо подобрать, дом. А вдруг проверят?

Фамилию и имя Андрей решил оставить свои – Андрей Кижеватов. Звучит нормально. А сказаться рязанским офеней – пусть проверяют. В таком случае даже московского акцента изображать не надо.

Короче, весь вечер он придумывал себе «легенду». Решил не мудрить, если спросят – рассказать о своей переяславльской жизни. Хоть и век прошел, и изменилось многое. Но всех мелочей продумать нельзя. Хотя он и сомневался, что будут интересоваться подробностями.

Егор принес одежду, а Андрей сказал, что дом искать не надо.

– Ох, Андрей, в самое логово забираешься. Как бы голову не сложить.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – отшутился Андрей. – А у меня о другом голова болит. Представь: меня возьмут на службу. В лавке бывать днем я уже не смогу, на встречи с полезными людьми прийти будет нельзя. Я ведь для них немцем был, и вдруг – борода и одежда. Не поверят больше.

– Да, сложно с этим. Некоторые связи, откуда ценные сведения не поступают, оборвать можно. А как быть с тем же Замойским?

После удачной сделки с сукном Андрей с Замойским больше не встречался. То ли боярин не захотел больше сотрудничать, то ли сведений серьезных не было. Конечно, то, во что ввязывался Андрей, не чем иным, как авантюрой, причем опасной, назвать было нельзя.

Через две недели, как и уговаривались, Андрей встретился с Сафоном. Оделся он в одежды русские, бородка к тому времени курчавилась. А что короткая, так может – оправлял. Это не возбранялось у московских щеголей, не крестьянин от сохи, чай.

Андрей снял комнату, как и прежде, сделал заказ.

Сафон открыл дверь и, не узнав Андрея, сделал шаг назад.

Андрей окликнул его:

– Сафон, ты чего? Заходи!

Узнав голос Андрея, Сафон вошел и не смог скрыть своего удивления:

– Ну, скоморох! Ну, лицедей! Да тебя не узнать!

– На том стоим, – скромно ответил Андрей. – Поговорил?

– Обещал ведь! Поговорил со старшим подьячим у толмачей. Он бает – тебя увидеть надо, испытание учинить – так ли хорошо ты языки знаешь?

– Где и когда? Да ты садись, ешь, пей.

Сафон не заставил себя уговаривать. Он уселся, сам налил себе пива, отхлебнул.

– Ты Посольскую избу знаешь?

– А то!

Вход на территорию Кремля был свободным, только на лошадях туда въезжать не дозволялось. Один человек имел на это право – сам царь.

В Кремле Андрей бывал – и в это время, и в будущем, разглядывая Царь-пушку, которая не стреляла никогда, и Царь-колокол, который не звонил.

– Приходи завтра, лучше пополудни. С утра суета всегда.

– Вот и договорились. – Андрей положил на стол серебряный рубль.

Толмача, который к тому же знал несколько языков, найти непросто. Но и без Сафона, без разговора с ним, Андрей не узнал бы про освободившееся место.

Вечер они провели за разговорами. Сафон подсказывал, что можно говорить, а что нельзя. Расстались едва ли не по-братски.

Уже с утра Андрей стал волноваться. Вроде ничего страшного, если не возьмут, будет продолжать купечествовать – жил же до этого. Но возможностей на службе государевой было больше – для Великого Новгорода, для народа. Ведь чем больше узнавал и видел Андрей деяния кромешников, тем больше он их ненавидел, а вместе с ними – и породившего их царя Иоанна. Да и чего ждать от человека, в крови которого смешались гены темника Мамая и князя Дмитрия Донского? Не зря ведь в народе говорят, что в момент рождения Иоанна случилась буря страшная, предвещая будущие несчастья.

Немного за полдень он вышел из дома. Никаких саней, надо изображать из себя человека бедного. А спросят, откуда языки знает, – так плавал с купцами в разные страны, научился. Только какие языки назвать? Поскольку Новгород и Андрея интересовал, в основном, Запад, он решил сказать о немецком, английском, шведском и французском. Правда, Сафону-то он ляпнул про шесть языков. Если он подьячему про то проговорился, можно назвать татарский и фарси. С этими ханствами или странами отношения были переменчивы: то война, то замирения – вплоть до совместных союзнических действий.

Андрей подошел к Посольскому приказу и увидел, что на входе стоит стрелец.

– Не велено!

– Я к писарю Сафону.

– Стой здесь, позову.

Стрелец привел Сафона. Он старался выглядеть вальяжно – ну прямо дьяк.

– Пропусти, он к подьячему.

Сафон провел его к старшему по толмачам.

– Ага, говорил о тебе Сафон. Ты ступай, мы уж тут сами, – выпроводил тот писаря. – Как звать-то?

– Андрей.

– Какие языки знаешь?

Андрей перечислил.

– Надо же? – удивился подьячий. – Сейчас испытаем.

Для начала он заговорил с Андреем по-немецки. Андрей с ходу перевел. Подьячий залопотал по-английски – Андрей и тут не оплошал.

– А латынь или греческий разумеешь?

Не дожидаясь, когда с ним заговорят, Андрей сам заговорил на латинском.

– Ты гляди-ка, не врешь. И толмачишь чисто. Где научился?

– С купцами в заморские страны ходил, вот и научился.

– Да сколько же тебе лет?

– Уже двадцать семь.

Подьячий захохотал.

– Двадцать семь! Вьюнош совсем! У нас в толмачах мужи в возрасте. Приходи завтра, крест целовать будешь. Ты православный ли?

Андрей вытащил из-за отворота рубахи крест.

– Вот и славно. Жалованье для начала небольшое положим – рубль в год. А там видно будет. От старания, радения твоего и от языка все зависит.

Андрей откланялся. Домой он возвращался в приподнятом настроении. Теперь, коли на службу его берут, надо некоторые вопросы решить, и в первую очередь – жилье снять. Егор пусть здесь останется, он вполне сносно торгует. Ему самому тут опасно, опознать в новом обличье могут. А среди москвичей у него знакомых почти нет. Вернется из Новгорода Леонтий – надо будет его снова к Гермогену отправлять. Жалко парня, дорога – не сахар, но дело важнее.

– Егор, с завтрашнего дня я в Посольском приказе толмачом буду.

– Поздравляю.

– Я не о том. С утра на службу иду, и ты теперь один торговать будешь. Сними мне завтра угол или комнату недалеко от Ивановской площади. Сам понимаешь, теперь транспорта у меня не будет, пешком ходить придется – откуда у бедного толмача лошадь?

– Сделаю. У Василисы где-то там родня живет.

– Уж очень ты осведомлен о Василисе, – не удержался от колкого замечания Андрей.

Егор смутился.

На следующий день Андрей собрался на службу. Вчера он ножи с собой не брал, только поясом опоясался – и правильно сделал. На входе в посольство стрелец осмотрел его внимательно, но не обыскивал. А в общем зале, где писцы сидели, Андрей видел, что при них оружия нет. Конечно, в Посольском приказе иностранцы бывают, купцы, послы всех рангов. Их безопасность на принимающей стороне лежит – так же, как и жилье и питание.

У двери Посольского приказа стоял вчерашний стрелец. Он остановил было Андрея, но тот сказал, что он – вчерашний толмач, подьячего Грамотина человек.

Сам подьячий, Иван Тарасьевич, уже на месте был. Он придирчиво осмотрел Андрея.

– Ты следи, чтобы одежда чистая всегда была и не рваная, а сапоги чищены, чтобы перед иноземцами не зазорно было. Пойдем со мной.

Его повели к старшему подьячему, Василию Щелокову. В приказе служил еще его брат Андрей. Оба были бояре, и их кознями был смещен первый дьяк Посольского приказа Иван Висковатый.

Андрея обязали принести клятву: «Хранить государеву тайну, не красть казны, толмачить правду» и обязали целовать на том крест.

Клятву Андрей принес, крест поцеловал, вот только тайну хранить он не собирался. Нет, рассказывать государственные тайны на торгу он не будет, и казну красть не собирается, но Гермоген знать будет. Не на Москву опричную, залившую Русь кровью, он трудиться будет – на вольный Новгород.

Сначала его посадили переводить бумаги, и весь день он над ними корпел. Бумаг было много, но все второстепенные. Больше времени тратилось не на сам перевод, а на писание по-русски. По многолетней привычке хотелось писать по современным правилам, а приходилось – по-старославянски. Пару раз подходил Иван Тарасьевич, смотрел из-за плеча.

– Пишешь как курица лапой. С разговорной речи толмачишь с ходу, а с письмом неважно.

Андрей и сам это видел.

– Ничего, подучишься, Москва не сразу строилась. Завтра татары из Казани приедут, переводить будешь.

– Так они же не иноземцы, покорил Иоанн Васильевич Казань-то, – искренне изумился Андрей.

– Посланник торговый прибудет. Коли примучили их к миру, то и торговать надо. Они условия знать должны.

На следующий день к полудню в Посольскую избу вошли татары. Вошло их много, человек двадцать, все в цветастых халатах под шубами, на голове – лисьи малахаи.

Переговоры вел Андрей Щелоков. Кижеватов переводил бойко.

Когда татары, подписав документы, вышли, подьячий спросил:

– Новенький?

– Так и есть.

– Я татарский язык знаю. Ты хорошо толмачил, ни слова не упустил. И суть не исказил.

– Спасибо за доброе слово.

А на третий день и вовсе неожиданное случилось. Андрей трудился, переводя с английского торговые грамоты – послабления для купцов английских. Неожиданно поднялась суматоха. Он невольно оторвался от работы и увидел: из дверей в Посольскую избу вошел сам царь в окружении свиты.

Подьячие согнулись в дугу. Андрей тоже поднялся из-за стола и поклонился. Встреть он царя на улице и без свиты – не узнал бы. Одет Иоанн был в монашеский подрясник, на голове – черный клобук, в левой руке – посох, правда, непростой, каменьями самоцветными навершие украшено. Такое монаху не по карману будет.

Выглядел Иоанн высохшим, аскетичным, по коже – коричневые пятна, как у старика. Взгляд из-под насупленных бровей пронзительный, борода седая, как и волосы на голове, выбивающиеся из-под клобука.

Ни слова не молвив, Иоанн проследовал в комнату думного дьяка. За ним – многочисленная свита, все – опричники.

«Эх, сейчас бы пистолет! – с тоской подумал Андрей. – Один точный выстрел – и история Руси по-другому пошла!» Но история не знает сослагательного наклонения.

– Ты чего соляным столбом застыл? – спросил его толмач из-за соседнего стола. – Царя-батюшку в первый раз видишь?

– В первый. – Андрей сел.

– Коли в переговорах толмачить возьмут с послами иностранными, за плечом его стоять будешь – даже ближе, чем я от тебя.

– Неужто?

– На ушко Иоанну Васильевичу все говорить будешь. То честь великая, не каждому дозволено рядом стоять.

Андрей про себя сделал вывод. Стилет надо купить и носить его скрытно. Кинжал лезвие тонкое имеет, в одежде спрятать можно. Вот только успеет ли вытащить? Охрана из опричников и сегодня по сторонам глазами злобно зыркала, всех в злом умысле подозревая.

После службы Андрей пошел на постоялый двор – поесть, а потом направился на съемное жилье. Снял ему Егор комнату в доме белошвейки. Всем комната удобна: и в центре – два квартала от Кремля, и улицы мощены, и об отоплении заботиться не надо. Но дороговата – алтын в месяц. Так ведь центр, до службы четверть часа неспешным ходом.

Одно сейчас Андрея не устраивало – с Егором видеться редко будет. А при лавке – Леонтий. Если понадобился срочно – окончания службы ждать надо.

Прошла неделя, вторая. Пока к важным документам Андрея не подпускали, видимо, приглядывались.

Служба его закончилась внезапно. После трудового дня он вышел вместе с писарями на крыльцо. Мимо проходила группа иноземцев – лица бритые, одежды нерусские. Андрея окликнули:

– Вилли! Ты как здесь? И одежда на тебе, как у варваров!

Говорили на немецком и обращались явно к нему.

Андрей сделал непонимающее лицо:

– Ты ошибся, чужеземец, я не Вилли.

– Да как же! Лицо твое и голос!

– Не знаю такого.

Иноземец скривил губы и пробормотал:

– А как похож! Обознался я.

Разговор шел на немецком, но многие писари и прочий люд Посольской избы этот язык знали и владели – пусть и не в совершенстве. На торгу иностранцы в большинстве своем говорили на немецком, да и постоянное общение при встречах языку учило.

Большая часть стоящих на крыльце разговора не поняли, но один сразу насторожился – Андрей это увидел, почувствовал. И принесла же нелегкая этого немца в ненужный момент!

Андрей попрощался и направился на съемную квартиру. За воротами Спасской башни обернулся – писарь шел за ним. Может, случайность?

Из Кремля было три выхода – впрочем, как и теперь.

Андрей прошел квартал, свернул в переулок, причем не свой – проверить хотел. Писарь шел за ним. Вот привязался! Надо от «хвоста» избавляться.

Андрей прибавил шаг. Дощатый тротуар впереди был пуст, только позади маячила мужская фигура.

Андрей ухватился за верх забора, подтянулся и перепрыгнул. Хорошо хоть, не на дрова или брошенную утварь упал.

Он перебежал по двору к задам, где сходились дворы, еще раз перемахнул через забор, попав в хозяйство ремесленника – вот его мастерская рядом стоит. Бегом бросившись к калитке, он открыл ее и спокойно вышел.

Но куда идти? На съемной квартире вещей личных нет, значит – в лавку, к Егору. Там в спокойной обстановке все обдумать можно.

Андрей едва не застонал от досады. А ведь так все славно складывалось! Принесло же этого немца! Единственная ниточка к нему – Сафон, он разговаривал с подьячим.

Андрей добрался до лавки. Егор стоял за прилавком, любезничал с Василисой. Покупателей не было.

Андрей поднялся на второй этаж. Егор выпроводил Василису, запер дверь в лавку и поднялся к Андрею.

– Случилось что?

– Случилось. Немец меня узнал, окликнул. Я, конечно, отнекивался – обознался ты, купец. Но рядом писари, переплетчики были. Один, видимо, язык знал, разговор понял. Заподозрил что-то, за мной пошел. Я дворами от него ушел.

– Плохо. Нельзя тебе больше на службу.

– Сам так думаю.

– В Новгород отправишься?

– Сначала бороду сбрею, немецкое платье надену, потом думать буду.

Он побрился и переоделся – вопрос нескольких минут.

– Егор, я есть хочу.

– О, Василиса сегодня щи сварила и кашу пшенную, со шкварками. Объедение!

– Ставь на стол.

Андрей ел, даже не замечая вкуса, – голова была занята мыслями. Остаться здесь? Только лавку сменить? Или Егора оставить – его и не видел никто из посольских, а самому в Новгород уходить? Пожалуй, надо из Москвы выбираться. Описание, если разыскать кого-то надо, дают довольно точное, на заставах при дорогах остановить могут. А деваться некуда, суда не плавают – зима. На санях придется, зимой пешком далеко не уйдешь.

– Егор, лошадь и сани в порядке?

– В полном.

– Я завтра в Новгород еду, один. Ты в лавке остаешься. По приезде я с Гермогеном посоветуюсь, решим, что делать.

– Тебе виднее, – пожал плечами Егор.

Однако выбраться из Москвы ни на следующий день, ни в последующие за ним так и не удалось. Ночь перед выездом Андрей корил себя – не зря ли паникует? Пуганая ворона и куста боится – есть такая поговорка, и не на пустом месте она возникла.

Выехал Андрей со двора с тяжелым сердцем. Добравшись до первой заставы, что вела из города, и увидел там затор из саней. Он пригляделся: сани, в которых сидели молодые люди его возраста, досматривали. Женщин, детей, зрелых мужиков и стариков пропускали без досмотра.

Сердце Андрея екнуло – его ищут. Он повернул назад, выехал по городу к другой дороге, но там было то же самое. С тем он и вернулся домой. Удивленному Егору объяснил ситуацию, на что тот сказал.

– Сиди в лавке, не высовывайся. Долго искать не будут – неделю-две.

Сутки Андрей просидел безвылазно. За это время решил царю кровь попортить. По фильмам он помнил, что говорил Геббельс, главный нацистский идеолог. «Чем чудовищнее ложь, тем быстрее в нее поверят». Коли нельзя пока выбраться из города, он будет разлагать город изнутри, распуская про царя и его окружение нелепые слухи и предсказания.

Бед в правлении царя Иоанна и без слухов хватало. Несколько лет была засуха, неурожаи, усугубляемые бегством крестьян со своих земель. Да еще во многих землях бушевала моровая язва – чума. Эпидемия в 1563 году охватила Полоцк, в 1566 году снова в Полоцке, Старой Руссе, Озерище, Великих Луках и Смоленске, не говоря уж о селах и деревнях. Чума добралась до Можайска.

На дорогах были установлены заставы, которые не пускали в город приезжих. В городах, где появлялись больные, целые семьи запирали в домах. А если были умершие, сжигали дома и трупы. Причем по Руси шла бубонная чума – самый страшный ее вариант. Сначала появлялся жар и озноб, потом боль в груди, кровохарканье и быстрая смерть. В некоторых городах улицы были завалены трупами, из десятков тысяч горожан в живых оставались единицы.

Вот на этом и решил сыграть Андрей: чем хуже для врага, тем лучше для Новгорода. Он оделся в рубище, вымазал лицо сажей. Когда Егор увидел его, то отшатнулся в испуге.

– Господи Иисусе Христе! Напугал до смерти! Ты чего?

– Юродивым побуду, народ попугаю.

– Ох гляди, как бы тебе самому не досталось.

Но Андрей решил рискнуть – не сидеть же сложа руки.

Он прошел к ближайшей церкви и встал на паперти.

– Беда идет! – забормотал он. Потом громче: – Беда идет неминучая! За грехи и злодейства царя Ивана Господь шлет на народ его кару – глад и мор.

Вокруг Андрея стали собираться люди.

– Прелюбодействует царь, нарушает десять заповедей! Оттого болен тяжко, гноем исходит! Ох, опасайтесь, люди!

Потом начал бормотать невнятное.

Среди собравшихся вокруг него людей поднялся ропот.

– Это кто такой? – послышались голоса.

– Я вам правду говорю! Я Блаженный Михаил, мне видение было!

Из церкви вышли два священника, послушали его, да и вернулись обратно в храм.

Насчет прелюбодеяний Андрей не врал. Иоанн через несколько лет, когда уже он опричнину отменит, сам покается, письма покаянные писать будет, где признается, что больше тысячи девиц через его постель прошло.

Его слабостью воспользовались черноризцы. Один из них нанял за деньги куртизанку уличную и подложил ее Иоанну. Знал он, что та дурной болезнью больна. В те времена кроме чумы в Европе сифилис бушевал, привезенный из плавания моряками Христофора Колумба. Да и в Москве сия дурная болезнь уже встречалась. Вот только лечить ее не умели, потчевали и мазали болящих соединениями ртути.

Длительное употребление тяжелого металла привело Иоанна к хроническому отравлению, а в дальнейшем – и к смерти.

За день Андрей успел побывать в нескольких храмах, покричать на папертях и двух торгах. Везде его слушали внимательно.

На одном торге к нему направились стрельцы, желая пресечь разговоры. Нехотя шли. Они сами в земство входили, терпели притеснение опричников, однако же исполняли приказание начальника своего.

Народ сплотился, пытаясь помешать стрельцам, кто-то толкнул Андрея:

– Беги, чего стоишь?

Андрей нырнул в толпу и скрылся. А до Москвы уже слухи доходить стали о благородном разбойнике Кудеяре, что в Одоевских лесах обосновался, богатеньких грабит и опричникам спуску не дает. «А главное, – тут москвичи шепотом говорили, озираясь, – брат он старший Иоаннов. Право на трон имеет».

Кто-то верил, крестился:

– Хоть бы ирода этого с престола сбросил!

Другие – больше из боярских семей и служилого люда – ухмылялись.

Но слухи и до царя дошли, сильно его взволновав. Говаривала же как-то Иоанну матушка, что-де был у него старший брат, да сгинул от болезни в детстве. И хоть давно это было, да запомнил слова ее маленький тогда Иоанн, а сейчас вот припомнилось. Отмахнулся он от слуха вначале, а душу червь точит, хоть после смерти нескольких жен сердце каменное стало. Раньше Анастасия да Мария жестокий нрав его смягчали, потом некому стало. Козни любые придумывать стал, палача Малюту Скуратова ближайшим помощником сделал. Царствование начал успешно, Казань покорил и Астрахань. Только к концу его правления Русь обезлюдела, обескровилась, ремесла и торговля едва дышали. Долго еще после Иоанна Русь с колен подняться не могла. Упавшую власть поляки попытались присвоить, а закончилось все Великой Смутой.

Опричники смотрели на блаженных сквозь пальцы – чего юродивых трогать? Меж тем Андрей знал цену пропаганде. Он нанял нескольких нищих инвалидов, которые на папертях храмов вещали о чуме, уже бывшей в соседних городах, о голодных годах и о том, что царь под свою руку солеварни взял и потому соль вздорожала. А еще нанятые им людишки о Кудеяре слухи распространяли. Коли поблизости стрельцов или кромешников не было – громогласно, а иногда шепотком, на ушко богомольной старушке. Сам Андрей, одетый в рубище, только ходил среди блаженных, приглядывая, как они его деньги отрабатывали.

Понемногу вся Москва уже гудела от слухов, и, как это часто бывает, слухи видоизменялись, добавлялись подробности, множились прегрешения Иоанна.

И, видимо, царя эта ситуация обеспокоила. Опричники стали хватать юродивых. Отходив плетками, отпускали, предупредив, что в другой раз они так легко не отделаются.

А на Кудеяра, как и предполагал Андрей, Иоанн послал стрельцов – посылать опричников он побоялся. В Москве волнения – а ну как бунт вспыхнет? Земщина и бояре на царя обижены, могут и не встать на его защиту. «Вот пусть идут на разбойника», – решил царь. А наиболее преданные ему люди в Москве и Александровской слободе останутся.

Когда Андрей узнал, что стрельцы в поход собираются, он отрядил к Никифору, взявшему имя Кудеяра, Леонтия.

– Разыщи собрата своего да извести, что царь стрельцов на него посылает. Пусть завал на дороге устроят, стрельцов потреплют, насколько возможно, а потом – врассыпную, по избам. Сила стрелецкая, кулак мимо цели пройдут. Кто различит, крестьянин в избе на печи от трудов праведных отдыхает или человек Кудеяра?

С таким наказом Леонтий и уехал.

Вернулся он через месяц с лишним. Лицо у него было довольное.

После приветствия Андрей спросил:

– Ты чего такой довольный, прямо как кот, который до сметаны добрался?

– Так Никифора нашел. Ох и ватажку он собрал! Пять сотен, не меньше! Почитай, едва не полк.

– Леонтий, какой полк? Ты о чем? В большинстве своем мужики оружие держать в руках не могут! Прямого столкновения со стрельцами им не выдержать. Строй держать не могут, из команд знают только «Бей!» и «Хватай!». А главное – нет идеи, нет того стяга, под которым голову сложить не зазорно.

Леонтий вздохнул:

– Да, верно, с дисциплиной у них того… хромает.

– Ага, и причем на обе ноги. Никифор боец умелый и жесткий, но для того, чтобы создать единую воинскую команду, выучка должна быть: муштра, ежедневные упражнения. Ты же во Владычном полку был, знаешь все.

– Зато я тебе подарок от Никифора привез, – расплылся в улыбке Леонтий. – Я сейчас.

Он сбегал в лавку и принес прочный кожаный мешок, причем довольно тяжелый, судя по напряжению, с которым он его нес. С довольным видом поставил мешок на стол.

– А что там?

– Развяжи, посмотри.

Леонтий явно знал о содержимом, но говорить не хотел.

Андрей развязал тугие тесемки, и в глаза ударил блеск драгоценных камней, называемых «жуковиньями», золотых и серебряных изделий.

– Ты где это взял?

– Я же говорю – не мое! Никифор передал, награбленное. Понятное дело – себе оставил: войско свое кормить-поить, одевать-обувать надо. А все, что сверх, – тебе, на нужды.

– Не мне, на дело! Много тут?

– Поболе двух пудов будет.

– Когда же он собрать успел?

– Его самого и спросишь. Я человек маленький, твои слова ему передал, а от него к тебе – мешок.

– В Новгород везти надо, Гермогену. На деньги эти наемников для защиты города нанять можно – тех же немецких ландскнехтов.

Если все, что было в мешке, перевести на деньги, получалось очень много.

– Как же ты отважился такой груз везти? Опасно!

– Меня почти до Москвы трое его людей сопровождали по наказу Никифора. Только у стен Земляного города они назад повернули. Не мог же я с ними до лавки ехать…

– Разумно. Вот что, отдыхай до утра, а завтра в путь. Вместе в Новгород поедем. Заставы на дорогах есть?

– Стояла одна, но нас никто не тронул.

– Вот и славно. От греха подальше по этой же дороге из города выедем, а потом уже на Можайск, Ржев, Великие Луки. А там до Новгорода рукой подать.

– Крюк изрядный.

– Пробовал я выехать из Москвы на Торжок, потом по Вяземской дороге – не получилось. Заставы стоят, досматривают. То-то подарок Иоанну будет, коли мешок найдут.

Выехали утром на санях, Леонтий за ездового на облучке. На мешок с ценностями Андрей уселся, тулупом его прикрыв. Со стороны мешка не было видно.

Заставу свободно миновали – стрельцы что-то горячо между собой обсуждали: то ли невыплаченное за год жалованье, то ли предстоящий поход на Кудеяра. На первом же перекрестке направо повернули, на Можайск. Накатанный же путь вел к Коломне, к ярмарке.

Леонтий обернулся к Андрею, хихикнул.

– Представляешь, Никифор слухи среди своих распустил, что он сокровища свои попрятал в укромных местах; вроде как клады сделал и заговорил их. А клад-то – вот он, ты на нем сидишь.

– Может, и еще есть. А Никифор мудро поступил. Люди таких побаиваются и уважают.

– О! Никифор у них в авторитете! На него как на икону в ватажке молятся. И знаешь, удачлив он, потерь почти что нет. А люди это видят и сами к нему в ватажку идут. Кабы укрытие хорошее было, да не одно – вдвое-втрое ватажку увеличить можно.

– Подожди еще, неизвестно, сколько в ватажке человек останется после похода стрельцов.

– Выкрутится Никифор, у него в каждой деревне лазутчики. Все ему докладывают – кто приезжал, что вез.

– Молодец. Я про него Гермогену расскажу, да и тебя он выслушать захочет – из первых уст, так сказать.

Леонтий замолчал. Политика – дело тонкое. Он видел, как действует Никифор, сам возил послания от Андрея в Новгород. Не, его дело – исполнять. Он чувствовал, что Андрей в Москве, как представитель Гермогена, активно действовал.

– Умен ты, – после долгого молчания сказал Леонтий. – А я вот только саблей махать могу да поручения выполнять. Грамоты не хватает, умишком не вышел.

– Дурак себя дураком никогда не признает. Потому напраслину на себя не возводи, – отрезал Андрей. – Просто молод ты, опыта мало. Подожди немного, все придет, не хуже Никифора будешь.

– Ты думаешь? – Леонтий опять замолчал.

До вечера они одолели верст двадцать. Когда начало темнеть, заехали на постоялый двор: слишком ценный груз везли, чтобы им рисковать. Купцы для охраны значительно меньших по стоимости товаров нанимали несколько человек охраны или заводили свою. А их двое всего – пусть и прошедших подготовку во Владычном полку.

Ночевали в одной комнате, рядом с мешком, и утром, после сытного завтрака двинулись дальше.

Едва они отъехали несколько верст, как наперерез выскочили всадники. Андрей их сперва за боярина со свитой принял.

Однако всадники окружили сани. Все были при саблях, одеты добротно – тулупы овчинные, шапки заячьи, сапоги справные.

– Ага, попался, купчина московский!

– Да я и не купец вовсе, и не московит.

– Так с Москвы едешь!

– Бегу из проклятой.

Один верховой нагнулся над санями:

– Пустые сани-то, нет товара. Не врет!

– Нет товара – деньги есть.

До Андрея наконец дошло – разбойники. Только какие-то непохожие.

Вмешался Леонтий:

– Вы не из ватажки ли Кудеяровой?

– А хоть бы и так!

Леонтий из-за пазухи какую-то тряпицу достал, поднял ее в руке.

– Прощеньица просим!

Всадники сорвались с места и за несколько минут скрылись.

– Леонтий, что ты им показал?

– Никифор мне на прощание тряпицу с меткой дал, вроде пайцзы татарской, что в Орде была. Сказал, если его люди по ошибке остановят, показать.

– Ловко придумал Никифор. Неуж люди его? От Одоевских лесов далеко, верст сто будет.

– Он дозоры далеко высылает, сам хвастался. Разведают все, а при случае и пограбят.

– А мне что про тряпицу не сказал?

– Забыл уже, случая не было.

Дальше они ехали спокойно. До вечера – без остановок, поскольку зимний день короткий, а с темнотой свернули на постоялый двор. И лошадь поест и отдохнет, да и сами тоже. За четыре дня около ста верст прошли, как не более. Успокоились – Москва далеко позади осталась.

На ночевку остановились под Ржевом. Постоялый двор был на перекрестке дорог, большой – изба в два этажа, двор огромный, огороженный, конюшня десятка на три лошадей. С размахом хозяин строил, место бойкое.

Леонтий распряг лошадь, а сами во дворе остались. Прислуга корм лошадям задала, водички теплой ведро принесли.

Андрей мешок в комнату занес, дверь на ключ запер и в трапезную спустился. Только они за стол сели да заказ сделали, как во дворе раздался стук множества копыт и на постоялый двор ввалились опричники. Они скинули тулупы и остались в черных подрясниках. На груди кресты висят. Тьфу ты, прости господи! На поясах Андрей заметил висящие сабли. Лица опричников были красные от мороза, глаза наглые.

– Эй, хозяин, пива самого лучшего, и поесть.

Всего-то и было их пятеро, а шуму наделали!

Кромешники заняли стол в углу, ели-пили. А когда насытились, потребовали перевару.

Андрей и Леонтий поели и направились к лестнице, ведущей на второй этаж, когда один из опричников, сидевший на лавке с краю, подставил ногу. Леонтий споткнулся, но не упал. Кромешники заржали разом, что твои кони. Леонтий сжал кулаки, но Андрей дернул его за рукав:

– Остынь, спать идем.

Они прошли в свою комнату и улеглись спать, не раздеваясь, только сапоги скинули. А с первого этажа, из трапезной, уже горланили песни.

– Вот ведь не повезло, выспаться не дадут, – подосадовал Леонтий.

– Да уж!

Все-таки они уснули: устали от долгой дороги, в тепле сомлели. А проснулись от шума. Внизу, в трапезной, явно была драка – оттуда доносились крики и звуки ударов. Потом раздался вскрик, и все стихло.

– Тьфу на вас, угомонились, – проворчал Андрей.

Но это было только начало. Изрядно выпив и не встречая сопротивления, кромешники стали крушить внизу мебель, потом перешли на кухню. Грохот от переворачиваемых котлов и бьющихся горшков был способен разбудить мертвого.

Затем опричники поднялись на второй этаж. Удар, треск – у кого-то выбили дверь, и сразу – крики.

– Не успокоятся никак. Леонтий, обувайся. Да оружие готовь, добром это не кончится.

– У меня нож только, топор в санях остался.

Андрей выложил на стол оба пистолета, подсыпал на полку свежего пороха. Зима, порох под одеждой и отсыреть мог.

– Давай кровать к двери подвинем.

Они поднатужились. Кровать была тяжелой, прочной – из дуба сделана. Подвинув ее вплотную к двери, забаррикадировались.

Громкие шаги, шум и крики слышались все ближе. Кромешники решили наказать всех постояльцев за несуществующую вину.

Дошел черед и до комнаты Андрея. Один из опричников ударил в дверь ногой. Прочная дверь устояла, а деревянный запор – нет. Однако подпертая кроватью дверь не открывалась.

– Отпирай! – заорали из коридора.

Андрей с Леонтием спокойно ждали.

– Открывай, а то хуже будет! Все равно вам не удастся отсидеться!

К опричнику на помощь пришел другой, и оба стали бить в дверь плечами. После каждого удара кровать на пару пядей сдвигалась.

Когда щель стала пошире, в нее просунулась рука, пошарила, ища державшую дверь преграду. В коридоре было светло от светильников, а в комнате темно.

– Руку! – скомандовал Андрей.

Леонтий подбежал к двери и вонзил в кисть нож.

– А-а-а! – заорали за дверью и отдернули руку. – Он мне руку поранил!

К двум опричникам подбежал еще один.

– На государева слугу руку поднял, кровь пролил! Разбить ему башку!

– Заперлись они! – пожаловался раненый.

– Сейчас!

Несколько минут стояла тишина, ничего не происходило, но потом в дверь стали бить топором – только щепки в образовавшуюся щель летели. Вот уже лезвие топора насквозь проходит, а удары не прекращаются.

Через десяток минут в двери уже пробоина образовалась, и опричники по очереди остервенело били топором, расширяя ее.

Когда дыра стала достаточно велика, один из помощников сунул в нее руку с саблей и сделал несколько взмахов, потом просунул голову.

Мишень – лучше и не придумаешь.

Андрей поднял пистолет и выстрелил. Опричник рухнул, но зацепился подбородком за края пробоины и повис на ней.

– У него пищаль! – закричали в коридоре.

Можно подумать, другие выстрела не слышали.

– Саблю подбери, – посоветовал Андрей Леонтию, – все оружие будет.

Леонтий схватил с кровати саблю и встал сбоку от двери. Теперь он мог любому, кто неосторожно просунется в пробоину, снести башку. Сабля – не нож, она позволит врага на дистанции держать.

Андрей стал перезаряжать пистолет.

К их дверям собралась оставшаяся четверка. Кромешники стояли сбоку от двери, опасаясь нового выстрела – это они сообразили. Но рассуждали по-пьяному громко.

– Теперича обязательно стрелка убить надо, а лучше живым взять, помучить! – хрипло сказал один.

– Коли ты такой смелый, лезь в дыру.

Смелых не нашлось.

– Так и будем стоять? – спросил еще один кромешник.

– Думать надо.

– Может, утра подождем?

– Утром что, сил прибавится? Наши аж в Великих Луках, подмоги не жди.

– Да он один, неуж не одолеем?

– Обязаны просто!

Видно, головы кромешников после выпитого соображали плохо. Один стал топором расширять пробоину. Второй, раненный Леонтием в руку, подавал советы. Плохо, что других не было слышно.

– Леонтий, ты за дверью приглядывай.

Андрей приник лицом к слюдяному окну. Видно смутно, нет четкости – не стекло. Но он заметил рядом с избой шевеление. Про себя усмехнулся: «Тоже мне, умники, не придумали ничего лучшего, как штурмовать в окно. А рубка топором двери, выходит – отвлекающий маневр?»

Андрей взвел курок пистолета.

Через несколько минут за окном послышался шорох и возникла тень. Андрей выстрелил через слюду. Раздался вопль, и тело рухнуло вниз. Слюда от выстрела рассыпалась и выпала пластинками.

Андрей выглянул в окно. Вокруг тела, распростертого на снегу, хлопотал еще один кромешник, пытаясь перевернуть его на спину. Еще один готов!

Поняв, что замысел не удался, а внимание оборонявшегося в комнате занято окном, опричник из коридора попытался пролезть в расширившуюся дыру. Но здесь на страже был Леонтий. Едва показались руки и голова, как он ударил по руке саблей, отрубив ее по локоть. Опричник заорал благим матом и вырвался из двери назад в коридор. Из обрубка его руки хлестала кровь.

– Перетяни! – заорал он другому кромешнику.

– У меня рука не владеет, в крови.

Но они еще попытались поясным ремнем перетянуть руку, забыв об осторожности. Такой момент упустить было нельзя.

Андрей подскочил к двери, прицелился в того опричника, который был ранен ножом в кисть руки, и выстрелил из второго пистолета.

Коридор заполнился дымом, запахло порохом. Раздался звук упавшего на пол тела, потом он повторился.

Когда дым поднялся к потолку и частично рассеялся, стали видны три валявшихся на полу в коридоре тела.

Андрей кинулся к столу и стал заряжать пистолеты – ведь еще один кромешник жив. Он слышал выстрел и попытается узнать, что с его сотоварищами, а для этого ему придется подняться на второй этаж. Вот тут его и надо ущучить!

Но как Андрей ни торопился, десяток минут он все же потерял.

– Давай кровать отодвинем, надо последнего кромешника добить, – сказал он Леонтию.

Андрей сунул пистолеты за пояс. Взявшись за кровать, они отодвинули ее в сторону, освободив дверь.

– Я вниз пойду. Ты этих ножом или саблей добей, чтобы уж наверняка. Потом оружие их забери – и в конюшню, как бы последний кромешник ускакать не попытался.

– Понял.

У одного из лежащих было пулевое ранение в голову, полчерепа снесено, и он был мертв. А у двух других мог быть шок, и после того, как он пройдет, они вполне могут нож в спину всадить. Леонтий сам это понимал и потому ударил одного, а за ним и второго ножом в сердце.

Андрей же бежал по коридору к лестнице.

Скрипнула входная дверь, впустив последнего опричника и облако морозного пара. Они одновременно увидели друг друга. Андрей вскинул пистолет, нажал спуск. Черт! Оружие убогое, от момента, как на спуск нажмешь, и до выстрела едва ли не секунда проходит. Это в обычных условиях секунда – мелочь, ничто. А в бою секунда – едва ли не вечность, многое за нее произойти может.

Опричник успел юркнуть за входную дверь, и пуля только щепу от двери отколола.

Андрей ринулся вниз – надо было не дать врагу добежать до конюшни. Вскочит на любого коня, лошадиной грудью себе дорогу проложит.

Но кромешник побежал не вправо, к конюшне, а влево, где находились сараи и прочие хозяйственные постройки – баня, дровяник.

Андрей услышал скрип снега и рванул за врагом. На подмогу ему и Леонтий сейчас к конюшне спустится.

Однако опричник забежал в открытую дверь бани и заперся. Оконца в бане малюсенькие, голова едва пройдет, и залезть через них внутрь нереально. И стены у бани бревенчатые, толстые, да и дверь солидная. Можно, конечно, ее топором рубить, как сами опричники делали, но это долго и трудоемко, вспотеешь не раз.

Андрей заметался у бани. Как говорится – видит око, да зуб неймет. Окликнул Леонтия. Тот выглянул из-за угла постоялого двора.

– Звал?

– Опричник в бане, постереги.

Сам же побежал на постоялый двор – авось на глаза что-нибудь попадется, что на умную мысль натолкнет.

Вбежал в трапезную: лавки и столы перевернуты, посуда на полу валяется, черепки от горшков.

Андрей кинулся на кухню. Там лежали хозяин, двое половых и две кухарки – все были зарублены. На полу – кровища! Вот сволочи, женщин-то за что? Небось их дома малые дети ждут! Гнев так и закипел в сердце Андрея. Он повернул было назад, но остановился – что-то привлекло его внимание. Андрей обернулся. Печь огромная, стол разделочный, чугунки на полу… Что? Стоп, вот оно! Масло конопляное, под блины уж как хорошо. В миске большой стоит, желтизной отсвечивает. Коли в баню ворваться нельзя, сделаем так, что сам выбежит.

Андрей собрал тряпки, которыми вытирают столы, и опустил их в миску с маслом. Одну тряпку намотал на нож и поджег от углей. Пошел едкий дым.

Одной рукой Андрей подхватил миску, в другую взял нож с горящей тряпкой. Боком выбрался за дверь и бросился к бане.

– Ты что, баню поджечь решил? – встретил его вопросом Леонтий.

– Не, дымом его выкурю.

Он поставил миску на крыльцо, а нож с горящей тряпкой дал Леонтию.

– Подержи!

Сам локтем выбил слюдяное оконце. Схватив из миски тряпку, он поджег ее и бросил в оконце. За ней вторую, третью – и так до тех пор, пока тряпки не закончились.

Из оконца повалил дым. Опричник в бане стал надсадно кашлять.

– Нож верни, а сам саблю приготовь.

Андрей сбросил с лезвия горящую тряпку, вернул нож в ножны и достал из-за пояса пистолет. Они с Леонтием стояли довольно далеко от оконца, но даже здесь дым разъедал им глаза и першило в горле.

Дверь внезапно отворилась, и на крыльцо выбежал опричник. Глаза его были красными от дыма и слезились. Опричник держался за горло и широко открытым ртом хватал воздух.

Андрей поднял пистолет и выстрелил ему в грудь. Опричник рухнул на крыльцо. Из открытых дверей бани валил дым.

– Леонтий, этого добей, а потом тряпки из бани выкинь. Добротная баня, жаль будет, если сгорит.

Андрей вспомнил про убитого хозяина и прислугу. Не нужна больше хозяину баня – как и сам постоялый двор.

Меж тем надо было проверить, не остался ли кто в живых.

Андрей сунул пистолет за пояс, вытянул у опричника из ножен саблю и пошел на постоялый двор. Ну, на кухню идти нечего, там он уже был.

Подойдя к лестнице, Андрей уже занес ногу над ступенькой, как вдруг из-под лестницы раздался писк. Кот, что ли? Он заглянул под лестницу и увидел там девчонку лет четырнадцати.

– Вылезай!

Девчонка заплакала навзрыд.

– Не бойся, никто тебя не тронет, все обидчики мертвы. Ну погляди на меня – ужель я на кромешника похож?

Андрей протянул к ней правую руку с зажатой в ней саблей, но тут же спохватился:

– Ой, прости! – и протянул ей левую руку.

Девчонка боязливо взялась за его руку, но вылезла.

– Ты на кухню не ходи, там мертвые все и кровищи лужи. Не для девичьих глаз картина.

Девчонка кивнула.

– Давай я лучше столы поставлю.

Андрей положил саблю на стойку, поднял и поставил тяжелые, длинные столы.

– Я наверху посмотрю, а ты посуду битую собери и выброси.

Девчонка снова молча кивнула.

Андрей взял саблю и поднялся на второй этаж, где были номера.

Первая же дверь была сорвана с петель. Он заглянул в комнату – пусто. И во второй комнате, слева по ходу, дверь была выбита. На полу лежали два мужских трупа. М-да, переночевали ребята! И в следующей комнате убитый, и в другой – мужчина и женщина. Вот и их порубанная дверь. А дальше – две двери, обе целые. Андрей постучал.

– Выходите, кошмар закончился.

За дверью послышалось какое-то движение, шепоток, но открывать ее побоялись.

– Не бойтесь, кромешников Бог покарал, мертвы все. А я вниз пошел.

Андрей и в самом деле спустился, столкнувшись с Леонтием.

– Все сделал, как ты сказал, – тряпки выкинул, этого добил.

– Тише, девчонка тут.

Наверху лестницы осторожно, нерешительно появились двое мужчин.

– Давайте сюда – лавки на место ставить. Мы, что ли, за вас всю работу делать будем? – махнул им рукой Андрей.

– Там мертвые – в коридоре и номерах.

– Мертвых-то чего бояться? Живых опасаться надо. Сами на приключения напоролись, сколько душ без вины сгубили!

– А кто их?..

– Да вот мы вдвоем. – Андрей улыбнулся.

– Всех пятерых?

– А чего их жалеть? Если бы они до вас добрались – точно бы не пожалели. Да вы долго там стоять будете? А ну, марш помогать!

Понятно, люди были в шоке от происшедшего. Но в таком состоянии они лучше приказы понимают, чем просьбы, к тому же действия, труд быстрее вернет их в привычное русло.

Мужики стали спускаться вниз.

Вдруг из коридора донесся женский визг – кто-то наткнулся на трупы.

– Эй, кто там? Сюда идите, все спокойно.

На верхнюю площадку вышли молодая женщина и старуха. Визжала, наверное, барышня. Глаза у нее были испуганные, на пол-лица, да и само лицо бледное до синевы.

– Спускайся, сударыня, – учтиво поклонился ей Андрей и протянул руку.

Выжившие в мясорубке собрались в трапезной. После происшедшего кошмара спать уже никто не мог, всех колотило от пережитого ужаса.

– Ну что, Леонтий, поспать нам не дали.

– Может, поедем? – понимающе отозвался Леонтий.

– Так время-то едва за полночь перевалило. Пусть хоть лошадь отдохнет, а то завтра с ног валиться будет.

– Эвона! Мы других лошадей заберем. Опричникам они теперь не нужны.

– Оно так. Мужики, вы как здесь оказались?

– Проездом.

– Так и мы тоже.

– Вот что. Снесите убитых из кухни на двор и уложите в сарае. Потом опричников. Но их можно у ворот, как падаль, бросить.

Не хотели мужики, побаивались, но ослушаться Андрея не посмели.

– Девочка, тебя как звать?

– Таисия.

– Ты кем тут батрачила?

– Поломойкой.

– Живешь неподалеку?

– Деревня в двух верстах.

– Ну, сегодня тебе идти домой поздно. Как убитых с кухни унесут, воды на пол налей, чтобы кровь не запеклась, а то не ототрешь. У хозяина-то родня была?

– Жена и племянник.

– Теперь они хозяевами будут.

Девочка заплакала:

– Дядю Игната жалко. Он добрый был, не бил никогда и кормил.

Андрей только вздохнул. Пять тварей столько судеб людских разрушили! И за каждым убитым – семья, жены, детишки.

Мужики стащили трупы. Леонтий дернулся было им помочь, но Андрей остановил его:

– Сиди, мы свое дело сделали. Они отсиживались, думали – пронесет. Кабы не мы, следующими были бы они.

Так они и просидели до утра в трапезной при свечах.

Когда начало светать, Андрей зевнул:

– Отдохнуть не дали! Леонтий, иди, лошадь запрягай. И веревку возьми, мы к саням всех лошадей опричных привяжем.

Леонтий молча встал.

Андрей поднялся наверх, в номер, и забрал мешок с ценностями. Он так и лежал там – бесхозный, при открытых и разбитых дверях.

Когда Андрей уже взялся за ручку входных дверей, один из мужиков спросил:

– Как звать-то тебя?

– Зачем тебе?

– Знать, за кого свечу в храме ставить, кого за спасение благодарить.

– Андреем меня зовут, из Москвы я.

Москву Андрей назвал умышленно, чтобы со следа сбить, если кто-то в погоню пуститься захочет. Сомнительно, конечно, но все же…

Получился целый караван. Во дворе их лошадка стояла, запряженная в сани, а сзади пять верховых лошадей гуськом.

Ехали до ближайшего постоялого двора. Кушать там, где все залито кровью, ни Андрей, ни Леонтий не стали.

Позавтракав, они подешевле, за полцены, уступили хозяину лошадей. Такой караван только внимание лишнее привлечет. А так – хоть деньги на прокорм себе и лошади будут, все экономия.

Оставшийся до Великого Новгорода путь прошли спокойно. За три недели проделали весь путь от Москвы. Леонтий, как город вдали увидел, от избытка чувств просто заорал.

– Чего орешь? – Андрей улыбался.

– Так домой вернулись!

У кого дом, а у кого – просто место службы. Андрей не раз задумывался: а чего это он так рьяно Новгороду служит? Сам вроде рязанский, родни в Новгороде нет. После некоторых раздумий пришел к выводу, что он не столько Новгороду решил помогать, сколько со злом бороться. Даже не так – с беспределом. Как можно женщин и детей безвинных убивать, причем зачастую жестоко, по прихоти обезумевшего тирана?

Они въехали в город уже перед закрытием городских ворот. Леонтий без указаний направил лошадь на подворье.

– Я к Гермогену, если он на месте. Ты, как лошадь в конюшню поставишь, тоже подойди – вдруг он тебя послушать захочет?

Так и получилось. Гермоген на месте оказался, в своем кабинете – бумаги читал. Увидев Андрея, удивился:

– Ты как здесь?

– Из Москвы сбежал, себя спасал.

Андрей поставил на лавку кожаный мешок.

– Надеюсь, там не голова Иоанна или Скуратова? – указал на мешок Гермоген.

Андрей молча перенес мешок на стол, развязал горловину. Гермоген заглянул, и глаза его округлились:

– Неужто царскую казну ограбил?

– Я бы со всем удовольствием. Но это добыча Никифора.

– Рассказывай.

Андрей коротко, без подробностей рассказал, что он делал в Москве. Когда он дошел до своей службы в Посольском приказе, Гермоген от волнения даже привстал с кресла:

– Эх, какое место!

Уже спокойно он слушал о дальнейших действиях Андрея.

– Ужель блаженным вырядился?

– Было.

– Леонтия зови, пусть про Никифора расскажет. Это ты молодец, что про Кудеяра-разбойника придумал, про брата, на престол претендующего.

Леонтий ждал в коридоре, дремал стоя – долгая и дальняя дорога вымотала обоих.

Гермоген выслушал его повествование.

– Вот что: вижу – устали вы оба. Идите, отдохните, а завтра после заутрени – ко мне.

Никогда еще топчан в его келье не казался Андрею таким желанным. Безопасность и покой!

После заутрени и завтрака с монахами он вместе с Леонтием пошел к Гермогену. Тот сначала Леонтия выслушал, вопросы задавал. Удовлетворившись, отпустил парня.

– Хороший малый, но только исполнитель. А ты, Андрей, меня удивил. Придумки твои – ну очень неожиданные. Теперь давай поподробней, по каждому дню.

Он выслушал длинный монолог Андрея, потом долго расспрашивал о деталях.

– Знал, что умен ты и находчив, но ты превзошел все мои ожидания. Не ошибся я в тебе, молодец. Я обо всем архиепископу доложу, а пока отдыхай, заслужил. Понадобишься – позову.

Андрей вернулся в келью – отсыпаться. Тепло, уютно, никто не беспокоит. Поднимался только для того, чтобы в трапезную сходить – на обед и ужин.

Три дня Гермоген его не беспокоил. Андрей погулял по Новгороду, зашел на торг. Рядом с ним площадь, народ кучками собирается.

Андрей постоял, послушал. Говорили о разном – больше о хлебе насущном.

Через Москву шли торговые пути к Новгороду, через престольную шли в Новгород хлеб и соль – самые насущные для существования вещи. А в Московии, как и в других княжествах – Владимирском, Рязанском, – недород. На иноземных купцов надежды нет, они сами всегда из Руси хлеб – пшеницу, рожь, ячмень – везли. Однако и хлеб и соль поднялись в цене, вот и возмущался народ. Кто-то требовал под литовскую руку отойти, другие – Иоанну подчиниться.

Андрей обошел площадь, послушал, о чем говорит народ. Похоже, кипят страсти. Только непонятно – нужда народ на площадь вывела или подкупил кто? Потому, как обратил внимание Андрей, в каждой группе свои застрельщики-прикупы были. Может, случайность, горластые всегда найдутся. Но, зная ситуацию не понаслышке, он сомневался в стихийности сборищ.

Не успел Андрей на подворье вернуться, как его перехватил у кельи насельник, поклонился:

– Отец Гермоген тебя к себе призывает.

Гермоген был озабочен.

– Садись. Только вчера удалось поговорить с архиепископом Пименом. Занят святой отец, дел много. О твоих московских делах говорили. Не скрою, тревожат твои сведения, да и не только твои – из других источников тоже.

– Что про Москву говорить? Я по Новгороду гулял. Бурлит народ, хотят под Москву или Литву отойти. Да и то сказать – хлеба и соли не хватает, цены поднялись.

– Знаю. Уж больше полувека, как Марфа Борецкая почила в бозе, ан дело ее живет.

– Думаю, подстрекатели есть.

– Пустое, горлопаны народ смущают. Архиепископ Пимен благодарность тебе передает за ценности, соль и хлеб на них купим для бедствующих.

– Да это Никифора ценности, я привез только.

– Скромность не всегда украшает. Кабы не твоя задумка насчет Кудеяра, что бы Никифор делал? Он ведь муж деятельный, скучно ему в Новгороде было. А у тебя он дело по сердцу нашел, да и Новгороду польза. Егор-то сейчас один в лавке заправляет?

– Так и есть.

– Человека я туда подберу вместо тебя. Нельзя терять боярина Замойского, Сафона – они могут дать очень ценные сведения. Как человек готов будет, я вас сведу. Ты ему расскажешь, как и где их найти и сколько ты им платил. Есть один человек на замену в Москве, но тебе уступает. И умен, и находчив, однако выводы из полученных сведений не всегда правильные делает. Ну да это не каждому дано.

– А мне сейчас чем заниматься?

– У тебя тоже дело будет – по уровню твоему. Только попозже. А сейчас послушай, что народ говорит, присмотрись к крикунам: сами они глотку дерут или по чьей-то указке.

– Я с Леонтием послание передавал – как раз боярин Замойский про купца Щукина упоминал. Может, вокруг него походить?

– Не получится. Третьего дня купец утонул в Волхове. Несчастье-то какое! – Гермоген опустил глаза и перекрестился.

Андрей понял, что купец утонул не случайно.

– Может, поторопились? У купца связи были, людишки к нему ходили. Походить бы за ними, последить – куда, чего, откуда? Глядишь, других бы нашли. А сейчас концы обрубили, а гидра осталась.

– Разумно баешь. Попробовали мы, но только следак себя чем-то выдал, с перерезанным горлом его нашли – чтобы не сбежал или других не известил. Пришлось…

– Понял.

– Коли так – займись.

– А с медью что?

– Ты имеешь в виду – для Иоанна? Продали ему шведы медь, чтобы им пусто было.

– Плохо.

– Сам знаю. Мы своим купцам намекнули, они на медь цену подняли и стараются московским купцам не продавать. И пути торговые не перекроешь на Москву – оттуда хлеб и соль в город идут. Ладно, Андрей, действуй, даю тебе полную свободу. Нароешь чего – славно, а на нет и суда нет.

Андрей откланялся, вышел во двор и уселся на лавке. Сейчас, по зимнему времени, купцов иноземных почти нет, на санях они не ходят – далеко. А вот москвичи заезжают, свои товары продают, здешние покупают. Только все ли они купцы настоящие? Или, как и Андрей, торговлей лишь для вида занимаются?

С чего начать? Он решил сходить на площадь – там всегда народ толкался. Послушать, оценить, приглядеться.

Люди собирались отдельными кучками, явно по интересам. В одних больше про цены, хлеб да соль говорили, в других – в основном о политике. Вот они-то Андрея и интересовали, особенно те, где о Литве говорилось. Он постоял с полчаса, выслушал до конца главного горлопана, и, когда народ стал расходиться по своим делам, Андрей решил проследить за горластым новгородцем. Тот шел не оглядываясь, но Андрей на всякий случай не приближался.

Горлопан шел на Неревский конец – так называли один из районов города. Вот он свернул на одну из улиц, отворил калитку и зашел во двор, похоже, к себе домой.

Андрей дом запомнил и вернулся на площадь. А там уже и люди другие, и ораторы самозваные. Да, сильно Новгород от Москвы отличается. Там не принято вот так что-то обсуждать на площадях. Не зря Новгород со своими землями – республика, а Москва – деспотия. В Новгороде женщины имеют те же права, что и мужчины, могут на вече в городской совет избираться, сами дела вести – торговые, ремесленные, и грамоте почти все обучены. В Москве ничего этого и в помине нет. И голос на вече женщины тоже имеют. А главное – нет такого подобострастия к дворянству и служилым чиновникам, как в престольной: никто в пояс не кланяется и шапку не ломает.

Андрей снова пристроился к группе жителей. Выступающий призывал собрать вече и голосовать за присоединение к Литве. Но горожане освистали, затюкали выступающего и в знак протеста разошлись.

Оратор нисколько не смутился, присоединился к другой кучке, немного послушал и стал говорить сам. Громким голосом и жестикуляциями он завладел вниманием собравшихся и снова заговорил о Литве. Неужели свобода и независимость Новгородской республики так ему надоели?

Закончив свою речь, выступающий пошел с площади. Андрей – за ним. Ба, да он тоже идет на Неревский конец, сворачивает на уже знакомую улицу и заходит в тот самый дом, куда заходил первый горлопан.

Андрей в нервном возбуждении прошел мимо. Не случайность это! За самим домом последить надо, похоже, тут главарь обитает, мозговой центр провокаторов. И по методам работы напоминает его, Андрея, действия в последние дни пребывания в Москве.

Он возвращался на подворье уже вечером. В принципе, ему невероятно повезло. Первый день – и такая удача!

Следующим днем он нашел старшину улицы и вроде как невзначай, между разговором, выяснил, кому принадлежит дом. Владелец – златокузнец, живет давно, ни в чем предосудительном, вроде кутежей и драк, замечен не был. Ну да, как же, будет он привлекать к себе ненужное внимание! А ведь и Андрей в Москве вел себя тихо и благочинно под личиной немецкого купца.

Он вернулся на подворье, прошел к Гермогену.

– Дом нашел интересный, точнее, его владельца. На вечевой площади людишки разные горлопанят про Литву, а потом в дом заходят – либо за деньгами, либо за указаниями.

– Кто таков?

– Новгородец, златокузнец Матвей Кошкин.

– Не слыхал раньше.

– Последить за домом хочу. Угол в избе напротив снять или поблизости. И помощника бы мне – за людишками последить, что приходят.

– Разумно. Леонтий пока ничем не занят. Устроит?

– Вполне.

– Дерзай. И да поможет тебе Господь в твоих начинаниях!

Андрей откланялся. Время едва перевалило за полдень, и он направился на Неревский конец. Осмотрелся, определил дом, из которого видно будет. Наискосок немного, зато окна на улицу и справа. Хозяев бы только уговорить, да чтобы не болтливы оказались.

Он постучал в калитку.

На стук вышла далеко не молодая женщина.

– Чего тебе, милок?

– Угол снять хочу. Люди добрые подсказали, что у тебя можно.

– И-и-и, милок, люди что хочешь скажут. А семья велика ли?

– Не, я да брательник.

Женщина задумалась. Лишняя копейка никогда не помешает.

– Зайди, что мы на улице стоим.

Андрей зашел в избу, осмотрел три маленькие комнаты. Чистенько, но бедно, нужда чувствуется.

– Меня вот эта устраивает, – он указал на одну. – Сколько просишь?

– Медяху за седмицу, – женщина прижала пальцы ко рту. Самой, наверное, показалось много.

– Лады. Задаток даю. Так завтра с утречка придем.

– Так и сегодня можно…

– Мы с братом по ночам работаем, сторожами, – соврал Андрей.

– Как знаешь.

Утром Андрей и Леонтий уже сидели в комнате в доме хозяйки, оба смотрели в окна.

– Нет, так не пойдет, – сказал Андрей, – давай по очереди. Сначала я, потом – ты. Но если я покажу на кого-то, за ним пойдешь. Осторожно проследишь – где живет, как звать, чем занимается.

– Да что же, у него спрашивать?

– Где живет, сам увидишь. А потом с соседями разговор заведи, поинтересуйся между прочим, ненавязчиво. Потом разговор на другую тему переведи – вроде словоохотливый болтун.

– Понял. – Леонтий улегся на лавку.

До полудня никто не входил и не выходил из интересующего их дома. Потом, часам к четырем пополудни, как прорвало – один за другим пошли ходоки. Некоторые на тарантасах подъезжали, и, судя по одежде, – состоятельные люди. Ну да, златокузнец все-таки, товар свой продавать должен, видимость соблюдать. Но и другие заходили, значительно более скромно одеты. На покупателей золотых изделий посетители были вовсе не похожи и находились в избе недолго.

Двоих Андрей узнал – это как раз за ними он шел сюда после площади, на одного сразу Леонтию указал. Сам же наблюдал.

Через час Леонтий вернулся – он узнал адрес и фамилию человека, на которого ему указал Андрей. Уже хорошо. Потом таким же образом они отследили другого человека.

Златокузнец с размахом работал, и за неделю слежения им удалось целый список составить. Андрей на память не полагался, записывал все. Таким образом, они целую сеть горлопанов-смутьянов выявили, около трех десятков. Андрей списки в своей келье оставлял – ни к чему хозяйке случайно их увидеть. К тому же при себе – одна-две фамилии всего.

Пошла всего вторая неделя слежки, как все изменилось. На крыльцо с узлом за плечами сам хозяин вышел, с супружницей на крыльце расцеловался.

Так, ведь он уезжать куда-то собрался! Андрей заметался по комнате. И Леонтий следить отправился за новым визитером. Черт! Андрей, разбрызгивая чернила, торопливо написал Леонтию: «Я за хозяином, жди». И как назло, при себе никакого оружия нет, только боевой нож.

Кошкин направился на торг и стал разговаривать с крестьянами. Они в город на санях продукты привозили – молоко, масло, морковь, капусту квашеную, битую птицу.

«Ищет сани, что попутно поедут, – понял Андрей. – Все равно пустые, и кто-то подзаработать захочет, возьмет». Он подбежал к мужику в драном армяке, усевшемуся на передок саней.

– Подвези, заплачу.

– Куды?

– Не знаю.

– Пьяный, что ли? А ну отойди, а то кнута отведаешь!

– А тебе какая разница куда? Алтын даю.

Мужик сразу утих.

– Вон за тем поедем. – Андрей показал пальцем. – Только близко не подъезжай.

– Ты не разбойник ли, часом? – подозрительно уставился на него ездовой.

– Да разве я похож на разбойника? Полюбовник жены моей, хочу узнать, где живет.

Мужик хихикнул и жалостливо посмотрел на Андрея:

– Чего за ним следить? Бабу свою побей и выгони из избы в одной сорочке. Нечего мужа позорить!

– А как я докажу? Она же отнекиваться будет!

– Верно.

Кошкин меж тем уселся в сани, и они поехали к городским воротам.

– Трогай, а то упустим.

– Да ни в жисть!

Из города по дороге тянулась вереница саней – распродали крестьяне свой товар и домой возвращались.

Матвей не обернулся ни разу. Андрей поглядывал в его сторону периодически. Все время глаза пялить в спину нельзя, почувствует он взгляд.

Верст через пять сани с Матвеем повернули на перекрестке направо.

– Знаю, куда он путь держит, – обернулся к Андрею мужик. – Починок там, Елизовский, три избы всего.

Еще через версту сани въехали в починок – небольшую деревушку и остановились у крайней избы. Матвей соскочил с саней и отдал возчику деньги. Сани стали разворачиваться.

– Поворачивай, в Новгород езжай.

– Не было такого договора – назад вертаться!

– Я, по-твоему, пешком назад пойду? Медяху сверху накину, – Андрей протянул монеты. При их виде мужик махнул рукой, сгреб деньги и стал разворачивать сани.

В Новгород они вернулись быстрее. Мужик нахлестывал лошадь, желая дотемна вернуться домой. Он высадил Андрея у городских ворот.

– Милок, дальше сам! Мне еще десять верст ехать, а то лошадь запалю.

– И на том спасибо.

– А бабу – вожжами и гони.

Мужик уехал, а Андрей быстрым шагом направился к Гермогену. Златокузнец не просто так поехал. Или сведения важные добыл, а у него там посыльный, или случилось что-то. А может, Матвей – лишь передаточное звено? А руководитель, паук главный, в починке проживает?

Последнюю сотню метров до подворья Андрей уже бежал – лишь бы Гермоген спать не лег.

Он забежал во двор, вихрем пронесся по лестнице и постучал в знакомую дверь.

Гермоген предложил войти. На столе стояли два подсвечника, дававшие сносный свет.

– Что случилось? – Гермоген сразу понял, что неспроста Андрей заявился так поздно.

И Андрей коротко рассказал ему о Кошкине, который выехал в починок.

– Далеко? – сразу уяснил суть Гермоген.

– Верст пять, Елизово называется.

– Дай подумать.

В комнате повисла тишина.

– Пять человек из Владычного полка у меня под рукой есть. Ты верхами ездишь?

– Да, но не люблю, сложно у меня с лошадьми.

Гермоген улыбнулся:

– А ну как этого Кошкина схватим, а он в починок по личным делам заявился? Скажем, к родне, за салом, или полюбовница у него там? Пустышку вытянем.

– У меня целый список его людей, все на площади за Литву кричали.

– Это не преступление, у нас свободный город. На вече всякое кричат, и что из этого?

– Если у него при себе бумаг никаких не будет, попытать можно.

– Эдак мы далеко зайдем. Под пытками любой человек и себя и других оговорит.

– Так что же мы, ничего делать не будем?

– А если шпионских бумаг не будет, а людишки из твоего списка скажут, что за товаром к нему ходили, – что тогда? Он в Совет жаловаться будет, челобитные писать. Пимен с нас обоих голову снимет.

– Коли только разговаривать будем и бояться что-то сделать, с нас Иоанн голову снимет, когда придет!

– Остынь, не кипятись!

Гермоген дернул за шелковый витой шнур, который висел позади него. Через некоторое время в дверь постучали.

– Войди.

В комнату вошел один из воинов Владычного полка, поклонился.

– Здравствуй, отец Гермоген.

– Доброго здоровья, Фадей. Придется вам сегодня не поспать. Поступаешь в распоряжение Андрея со всеми людьми.

Воин кивнул. Чем-то он напоминал Никифора.

– Ступайте с Богом!

Андрей и Фадей вышли. В коридоре воин спросил:

– Что делать будем?

– В Елизово добираться надо, жучка одного потрясти.

– Это можно. Сопротивления не окажет?

– Не исключено.

– Верхами ездил?

– Приходилось. – Андрей вздохнул.

– Ладно, мы тебе лошадку посмирней подберем.

Они вышли во двор.

– Ты постой.

Через несколько минут с заднего двора выехали пять всадников. Один держал в поводу оседланную лошадь.

– Садись, Андрей.

Он неловко взобрался на лошадь. Всадники хихикнули, Фадей строго взглянул на них:

– Едем.

По пустынным улицам они добрались до городских ворот. У закрытых ворот стояла стража.

– Открывайте, Владычный полк.

Начальник караула посмотрел неодобрительно.

– Выпустим, но до утра, пока не рассветет, ворота больше не откроем.

– Поторгуйся еще!

Караульные приоткрыли одну створку, и всадники протиснулись поодиночке. А когда последний миновал ворота, рванули по дороге.

Луна освещала окрестности, но все равно было страшновато. Лошади буквально летели по санному пути. Все мысли Андрея были об одном – удержаться в седле, не упасть. Костей ведь не соберешь, да еще и опозоришься.

Через полчаса скачки Фадей поднял руку, и все остановились. Лошади пофыркивали, дышали шумно.

– Починок впереди. Что делать?

– Интересующий нас человек в крайней избе. Желательно захватить его без шума и живым. В избе он может быть не один.

– А сколько их?

– Не знаю.

– Вот задачка! Ладно, попробуем. Алексей, за лошадьми присмотришь. Кирилл, избенку обойди, на заднем дворе будь и не зевай. Остальные – за мной!

– А я? – спросил Андрей.

– У ворот будь, мы позовем.

Одежды на воинах Владычного полка были темными, и ночью, в темноте их видно плохо. Пара минут – и они как будто растворились.

Андрею стало интересно: как они собираются проникнуть в избу? Оконца маленькие, не пролезть. Он вытянул шею, стараясь через забор разглядеть, что происходит. Какая-то возня доносилась от входной двери, потом стук и шум уже изнутри избы.

На крыльцо вышел Фадей.

– Иди! Уже спеленали.

В избе уже успели зажечь свечу, и после ночной темени Андрею показалось даже светло в комнате.

Кошкин лежал на полу со связанными руками. На кровати за печью – хозяин, тоже связанный. Оба были ошеломлены неожиданным вторжением.

– Фадей, в избе еще кто-нибудь есть? – спросил Андрей.

– Вроде никого.

Фадей обошел небольшую избенку. Тут и смотреть-то было нечего. В центре – русская печь, вокруг – жилая комната, обстановка более чем скромная: обеденный стол, лавки, два сундука и хозяйская кровать.

– Эй, вы чего? – отойдя от шока, спросил Кошкин.

– Обыщите его и одежду, – распорядился Андрей.

На Кошкине было только исподнее, и спрятать бумаги, если они были, некуда. Прощупали одежду, все складки и полы, куда могли зашить нечто тайное. Пусто!

– Сапоги! – Андрей вспомнил, как сам прятал послание Гермогена в обувь.

Один из воинов осмотрел сапоги.

– Вроде нет ничего.

Кошкин запричитал:

– Да что же это делается? Из постели вытащили, связали, обыскали! Я буду жаловаться! До самого Пимена дойду!

Андрей поднял сапог и перевернул его голенищем вниз. Потом запустил внутрь руку. Нет ничего. Поднял второй сапог, засунув внутрь руку. А почему стелька отстает? Зацепив ее ногтями, он отодрал ее полностью и вытащил наружу.

Под стелькой была бумага. Андрей поднес сапог поближе к свече и осторожно вытянул бумагу, чтобы не разорвать ее невзначай.

– Кошкин, это что?

– Понятия не имею.

– Но сапог-то твой!

Андрей развернул бумагу. Попахивало от нее изрядно. Это был список из фамилий, напротив каждой фамилии стояла сумма.

– Кошкин, объясни, что за список?

– Должники мои, – буркнул тот.

Андрей пробежал список глазами. Да ведь тут половина тех, кто уже фигурирует в его списке, который он сам составлял по сведениям Леонтия. Но и неизвестные фамилии есть.

– Обыскивайте избу. Всю, вплоть до подвала и сарая с баней. Искать любые бумаги – и на стол.

Воины стали рыться в сундуках, полезли в подвал, но ни одного клочка бумаги не нашли, в избе не оказалось даже чернильницы и перьев. Странно. Тогда зачем Кошкин приехал сюда?

– Осмотрите сарай, баню, конюшню – все!

Воины вышли.

– Бесчинство творишь! – злорадно заявил Кошкин. – Я не тать, я честный златокузнец.

– Это мы еще проверим.

Воины искали долго, но не нашли ничего. Андрей был расстроен. То, что хранилось в сапоге, ни для кого доказательством вины Кошкина не является. Тоже невидаль – фамилии и суммы денег. Да у каждого купца такие списки есть – кому он должен и кто ему должен. Но ведь зачем-то Кошкин сюда приехал? Любовницы нет, стало быть – по делу. Неужели только для разговора? Но хозяин вовсе не похож на человека умного, на руководителя паучьей сети. Исполнитель, не больше.

Андрей решил проверить все сам. Воины приучены хватать, рубить, вязать в плен – приучены к активным действиям. Вот, не нашел же воин под стелькой сапога бумагу.

Андрей нашел масляный светильник, зажег его.

– Фадей, пусть один из твоих воинов побудет в избе – не давай им разговаривать. Остальные – за мной.

Андрей тщательно осмотрел содержимое сарая. Инструменты для нехитрой работы – вроде топоров, вил, лопат. У стены была сложена поленница дров.

– Фадей, поленницу разбирали?

– А зачем?

– Надо.

Фадей кивнул. Втроем они разобрали и вновь сложили дрова. Пусто. Стены из тонких жердей, ничего не спрячешь.

Они перешли к бане. Андрей не погнушался простучать стены. Бревна толстые и вполне могут скрывать тайник. Каждую половицу на полу попытался ножом подцепить – не поддавались. Он не погнушался в печь-каменку руку запустить, но только испачкался.

Андрей старался не показывать своего разочарования. К Гермогену ходил, воинов выпросил – и что?

Все вышли во двор. Андрей обратил внимание, что на задах, на отшибе стоял нужник.

– Его осматривали? Кто?

– Я, – отозвался один из воинов. – Стенки из горбыля, тонкие.

Вот незадача! Взгляд его упал на собачью конуру недалеко от ворот. Цепь от нее идет, ошейник на снегу валяется, но самого пса нет.

– Конуру осматривали?

– Ее-то чего смотреть?

Андрей же спросил из интереса – к конуре шли следы сапог. Если кто-то из воинов подходил, тогда понятно. Пусть хозяин у конуры был – пса покормить. Так ведь пса нет!

Андрей направился к конуре. Встав на четвереньки, он просунул внутрь светильник. На полу конуры лежали клочки собачьей шерсти, и больше ничего.

Поднявшись, Андрей потянул вверх односкатную крышу будки, и она совершенно неожиданно откинулась на петлях в сторону. Тут уж и воины, что поодаль стояли, подошли, интересно стало.

Под крышкой имелось второе дно, на котором лежали два свертка из рогожи.

– Похоже, это то, что мы искали!

Фадей обернулся к воинам:

– Почему конуру не досмотрели? Вот я вам задам!

Андрей взял в руки оба свертка.

– Крышку прикройте, светильник заберите – в избе разберемся.

В избе он уложил свертки на стол и краем глаза заметил, как дернулся Кошкин.

Развернув рогожу, Андрей увидел свернутые в трубочку бумаги. Он взял одну бумагу в руки, развернул:

«Получено Матвеем Кошкиным двадцать рублев серебром…»

Дальше он читать не стал – долговая расписка. Развернул вторую бумагу, вчитался. О, самое то!

«Федору Басманову Матвей Кошкин кланяется. За сим сообщить спешу, что людишек подлого сословия набрал…»

Дальше Андрей читать не стал – зря такие бумаги в конуру прятать не будут. Изобретателен Кошкин, в этом ему не откажешь. Кабы не следы на снегу, Андрей, как и воины, к конуре не подошел бы.

– Обоих в узилище надо доставить, завтра поговорим! – распорядился Андрей.

Фадей вышел во двор и залихватски свистнул.

Вскоре Алексей привел коней. Воины, не церемонясь особо, водрузили пленных поперек крупов лошадей.

– Едем!

Обратно к городу они уже так не гнали, для лошади двоих нести – нагрузка большая. К тому же светать только начало. Аккурат поспели к открытию городских ворот.

– Татей словили? – позевывая, спросил стражник.

– Хуже.

– Да? – удивился стражник. Для него непонятно было, кто может быть хуже татя.

На улицах по раннему времени народу было мало, но все-таки Фадей распорядился накинуть на головы захваченных лошадиные попоны.

Обоих поместили в камеру подворья – были такие в подвале для особых случаев. Стены, выходящей в коридор, где обычно двери, не было, вместо нее – решетка из толстых железных прутьев.

Андрею даже не по себе в подвале стало – уж больно зловещее место. Воздух затхлый, гарью пахнет от горящих факелов, что на стенах висят. В камере ни лавок, ни окон – только полусопревшая солома на полу.

Узникам развязали руки и разместили их по разным камерам.

С облегчением Андрей вышел во двор, прижимая к себе бумаги.

После суетной бессонной ночи голова была тяжелой, хотелось спать. Но дело – прежде всего.

Еще насельников и монахов не созывали к утренней службе, когда Андрей поднялся на второй этаж и постучал в дверь к Гермогену. Рано, конечно, может – он еще отдыхает.

Но Гермоген оказался на месте и выглядел бодро – как всегда. И когда он только отдыхает?

Андрей доложил ему о задержании Кошкина и хозяина избы, положил на стол свертки с бумагами:

– Задержать бы всех, кто в списке Кошкина.

– И что ты им предъявишь, какую вину? Они могут сказать, что брали у Кошкина в долг.

– Так узнают, что Кошкин в узилище, и разбегутся, как тараканы.

– А кто видел? Взяли вы его ночью, привезли на рассвете. Для семьи он в Елизово уехал, беспокоиться пока не будут.

– Тогда попытать его надо.

– Какой резвый! Бумаги я пока изучу, поговорю с Кошкиным. Если он человек разумный, поймет, что запираться не надо, улики – вот они.

– А если упрется?

– Тогда ката призовем. Пытки – последнее дело, под пытками любой человек и себя и ближних оговорит. Таким признаниям веры нет.

– И что же мне теперь делать? – растерялся Андрей. Он полагал, что Гермоген его поддержит, даст воинов – задержать всех крикунов и горлопанов, которые получали от Кошкина деньги. Его натуре были любезны действия быстрые, активные.

– Как что? Ты же ночь не спал. Иди завтракай, отдыхай. Как понадобишься – призову.

От Гермогена Андрей вышел немного обескураженный. Ладно, начальству видней.

Еще шла заутреня. Он постоял, помолился вместе со всеми, а потом направился в трапезную. Поел постной каши, поскольку шел Великий пост, и пошел в келью – спать. Отрубился мгновенно.

Проснулся Андрей от какого-то шума и криков снаружи, с улицы. Поднявшись, выглянул в окно.

У подворья стояла небольшая толпа, человек сто. Они шумели и что-то требовали, но через слюдяное окошко слышно было плохо.

Такое сборище у стен подворья Андрей видел впервые. Богомольцы на подворье ходили постоянно, но вели они себя тихо, поклоны били у надвратных икон, молились, а эти кричали.

Андрей вышел в коридор и столкнулся с идущим навстречу ему насельником.

– Что за народ, чего кричит? – спросил у него Андрей.

– Какого-то Кошкина требуют. А кто такой – не ведаю.

Хм, ведь никто не видел, как они Кошкина сюда привезли! Или кто-то из монахов проболтался по доброте душевной? Воины, что с ним были, не должны языки распускать – служба приучила. Неужто во Владычном полку или на подворье «крот» завелся? И кто он? Подкупленный монах или приверженец Иоаннов, специально затесавшийся на подворье? Вовсе не исключено. Слаб человек, не устоял перед соблазном денег или под давлением обстоятельств. Но теперь от Андрея ничего не зависело – дальнейшая судьба Кошкина зависела от решения Гермогена.

Андрей спустился во двор. Тут крики толпы просто оглушали.

У перехода с переднего двора на задний, хозяйственный, стояли воины Владычного полка, вся вчерашняя пятерка – при саблях, в шлемах и кольчугах. Однако на глаза толпе они не показывались – зачем попусту дразнить зверя в берлоге?

К кричащей толпе вышел Гермоген, поднял руки. Постепенно наступила тишина.

– Почто шумим, новгородцы? – спросил он.

Опять поднялся крик. Гермоген снова поднял руки. Шум стих.

– Пусть говорит один, самый уважаемый, кого вы уполномочите.

Вперед выступил осанистый мужик. Ранее среди крикунов Андрей его не видел – так же, как и среди приходящих в дом Кошкина.

– Люди видели, как Кошкина на подводе привезли – связанным, аки пленного басурманина. В чем вина его?

– И кто вам неправду сказал?

Все снова закричали, поднялся гам. Гермоген молчал, и шум стих.

– Тебя как звать? – обратился Гермоген к мужчине.

– Антип Нефедьев, сосед я Кошкина.

– Хорошо, берите еще двоих и сами посмотрите.

От толпы отделилась троица и пошла за Гермогеном – настоятель повел их в подвал, где располагалось узилище. Толпа затихла в ожидании.

Андрей не видел, что происходило в подвале, но через четверть часа тот же Антип со товарищи вышел сконфуженный и развел руками:

– Пусто в узилище, нет никого.

По толпе пронесся легкий ропот.

– Я бы хотел знать имя подстрекателя – кто вас взбаламутил, от дел оторвал, – спокойно сказал Гермоген.

В толпе переглядывались, но имя назвать не могли. Потихоньку люди стали расходиться, и вскоре толпа рассеялась.

Гермоген повернулся, увидел Андрея и кивнул ему – зайди, мол. Уже в своем кабинете спросил:

– Что думаешь?

– Кто-то из монахов продал. Ни я, ни воины не могли.

– Да, по всему выходит – кто-то сразу сообщил заинтересованным кругам. Стало быть, предатель есть.

– Из этого сразу второй вывод следует: Кошкин не главный. Кто-то выше его есть, кто организовал толпу. Кошкин, скорее всего, лицо второе, а может – и третье.

– Похоже на то.

– А куда он из подвала делся? Если бы он там оказался, толпа бы бесчинствовать начала.

– Тебе это знать ни к чему.

– Подозреваете?

– Нет. Просто меньше знаешь – лучше спишь. Иди отдыхай. Будет что интересное – скажу.

Отдых затянулся на неделю. Андрей уже подумал – не забыли ли про него? Ан нет, призвал его к себе Гермоген.

– Отдохнул?

– Еще как!

– Ну вот и славно. Сведения до меня дошли через осведомителей, что покушение на тебя готовят. Полагаю, без предателя не обошлось, кто-то должен был назвать им твое имя.

Андрей был удивлен. В свое время в Переяславле он уже пережил одно покушение.

– На время тебе, Андрей, из Новгорода исчезнуть надо. Все время в напряжении жить нельзя, не убережешься. И терять тебя не хочется, человек ты Новгороду полезный. Даже если в монастыре не выходя жить будешь, я гарантий твоей безопасности дать не могу.

– И на сколько мне исчезнуть?

– Полагаю, на полгода.

– Ого!

– За это время о тебе подзабудут. Место, где укрыться можешь, есть?

– Найду.

– Только помни: в Москву – ни шагу. Скуратов тебя и через год искать будет, как царев верный пес. Возьми деньги. – Гермоген протянул Андрею мешочек с монетами. Андрей поблагодарил, поклонился.

– Да хранит тебя Господь! – Гермоген осенил его крестным знамением.

Андрей вышел от настоятеля в полном смятении и прострации. Год назад ему казалось, что он нашел свое место в жизни, служит славному вольному городу в борьбе с тираном и деспотом, чувствует себя действительно нужным, что у него есть кров и пища. И сразу – полный крах!

Он зашел в келью, проверил и зарядил пистолеты, собрал в узелок скромные пожитки, усмехнулся. Не много он нажил честной службой!

С подворья вышел не оборачиваясь, спиной чувствуя взгляд, наверное, Гермогена. Видимо, и ему было жаль расставаться с ценным работником.

Поскольку дело шло к вечеру, переночевал Андрей на постоялом дворе. Его никто не гнал с подворья в ночь, но и оставаться там было для него сверх сил. Все вокруг – кельи, монахи – стало вдруг чужим. В трапезную он не пошел, лежал на топчане, раздумывая: куда податься, как зарабатывать на жизнь?

Поднявшись, Андрей взял мешочек, который дал ему Гермоген, и высыпал его содержимое на стол. Два рубля, и один из них – медяками. Негусто. Полгода на них не продержаться, если нет своего угла.

Присев за стол, он начал подбирать варианты. Москву отмел сразу – «засветился» он там изрядно. В Литву податься, по примеру Андрея Курбского? Ведь ни Новгороду, ни Москве он присяги не давал, стало быть, не изменит. Но что-то претила ему такая служба. Против своих, против тех же новгородцев или москвичей воевать заставят, иначе зачем он там нужен, в чужой стране? Про Крым и Казань Андрей даже не помышлял. В Переяславль податься, начать все с нуля? В голове мелькнула Тверь. Был он там – в гостях у дяди Аглаи вместе с купчихой Авдотьей. Предлагал ему тогда купец у него служить, корабль дать, жалованье хорошее положить обещал. Дай бог памяти – как же его звали? Точно, Прохор Захарович! И монахи-попутчики советовали к Аглае присмотреться – боголепна, мол. Зря не послушал.

Хотя, как писал немецкий наемник Генрих Штаден, служивший в опричном войске: «…опричники обшарили всю страну… на что Великий князь не давал им своего согласия. Они сами себе давали наказы, будто бы Великий князь указал убить того или другого из знати, или купца, если они только думали, что у того есть деньги. Многие рыскали тайком по стране, убивали по большим дорогам всякого, кто попадался навстречу».

Выходило – и богатым быть опасно, но и обида на Новгород глодала. Андрей не ожидал такого исхода, почти бесславного. Фактически изгнали, как преступника, только вины своей он не знал. Изгой! Как есть изгой, изгнанный. Точен русский язык!

Как он добирался до Твери – отдельная тема. Где на попутных санях, где пешком. А больше тревожило то, что днем санные пути под солнцем таяли, и снег превращался в кашу, застывая лишь ночью. Еще неделя – и дороги вовсе развезет. Лед на реках стал хрупким, временами звонко постреливал, и уже не всякие обозы рисковали спускаться на него. Хуже всего было надолго застрять в пути, на постоялом дворе – жизнь в распутицу замирала.

Но Андрею повезло: он добрался до цели, усталый и грязный. Идти в таком виде к купцу – ни хозяина, ни себя не уважать. Поэтому он заказал на постоялом дворе баню, купил на торгу новое исподнее, рубаху и портянки, почистил тулуп и порты. В общем, привел себя в порядок, насколько это было возможно. Даже к цирюльнику сходил – постригся, бороду оправил. В зеркало на себя посмотрел – как будто годков пять сбросил.

Немного волнуясь, он подошел к дому купца. Зрительная память у Андрея была хорошей и не подвела.

Он постучал в калитку. На стук вышел слуга, узнал Андрея:

– А, герой! Чего же исчез, не попрощавшись? Хозяин сокрушался.

– Не пропал я, вот он, здесь. Прохор Захарович дома?

– Где же ему быть? Распутица. Сейчас узнаю, примет ли?

После того как он ушел не попрощавшись, идти в этот дом было не совсем удобно. Но Андрей решил попытать счастья. Не примут – пересидит распутицу на постоялом дворе, все лучше, чем в какой-нибудь деревне, а потом – в Переяславль. Или еще куда-нибудь – да мало ли других городов русских? Ярославль, Владимир, Суздаль, Нижний… Была бы голова на плечах, а устроиться всегда можно. Только на новом месте приглядываться будут, проще со знакомыми новую жизнь начинать.

Вместе со слугой на крыльцо вышел и сам хозяин, оказывая тем самым гостю уважение. И, наверное, интересно стало. Предложил Андрею место, жалованье – а он возьми да исчезни.

– Доброго здоровьичка, Прохор Захарович!

– Рад видеть! Проходи! Каким ветром к нам занесло?

– Повидать захотелось, – отшутился Андрей.

– Это меня-то? Небось, про Аглаю вспомнил? Поздно, замуж она вышла.

– Неуж за Терентия?

– Откуда знаешь?

– Авдотья обмолвилась – лыс-де и стар, и борода седая… Зато богат!

– Во-во, в самую точку! Эх, парень, такую девку упустил! Красавица и умница!

– Что теперь об этом?

Хозяин кликнул прислугу:

– Гость у нас, угощение на стол.

– Сей момент!

Слуги стали уставлять стол кувшинами, мисками и кружками. Запахло съестным.

– Рассказывай, как жил? Тебя ведь год не было видно.

– Родители померли от моровой язвы, избу сожгли, – соврал Андрей.

– Ой, беда! И нас сия участь не миновала. В окрестных деревнях люди как мухи мерли. А где твой короб? Ты же вроде офеней был?

– В прошлом все.

– Вот давай за прошлое выпьем и больше вспоминать о нем не будем.

Они выпили яблочного сидра из кружек и принялись за щи.

Когда подкрепились немного, Прохор Захарович сказал:

– Я ведь, когда ты ушел внезапно, почувствовал, что не насовсем, что вернешься. Мое предложение в силе остается. Небось за тем и пришел? – И хитро улыбнулся.

– Да, – не стал лукавить Андрей.

– Вот и славно. Зря год потерял, мог бы себе избу купить за это время.

– Какие мои года, успею!

– Это ты зря. Годы пролетят – не заметишь, по себе знаю. Давай выпьем за твою новую жизнь.

Они чокнулись кружками, выпили. Андрей взялся за крылышко курицы.

– А невесту мы тебе в Твери найдем.

Андрей едва не поперхнулся. Да что все его женить хотят? При его нынешнем образе жизни какая семья? Ни кола ни двора – риск сплошной. Стабильной работы и дохода нет – какой из него глава семьи? А дети пойдут? И угла своего нет.

– Знаю, знаю, о чем думаешь! Угла своего нет, дела нет – не до семьи. Правильно думаешь, в нужном направлении. Сейчас, конечно, не сезон – ни на санях, ни на корабле, месячишко погодить придется. У меня поживешь. Дом просторный, места хватит. А там видно будет, куда тебя пристроить.

Больше они деловых разговоров не вели. Прохор Захарович о Новгороде расспрашивал, о своей семье рассказывал.

– Кромешники-то не беспокоят? – спросил Андрей.

Хозяин помрачнел – как туча на лицо набежала.

– Меня-то нет, а некоторые сгинули. Добро растащили. И не только бояре, люди видные, но и купцы.

Прохор наклонился к Андрею и прошептал:

– Побаиваюсь я.

– Оно правильно, – одобрил Андрей. – До Новгорода эта зараза не докатилась пока, но чую, и там будет.

– Только – тс-с-с!

Опричников боялись, а упоминание о Малюте Скуратове и вовсе приводило в ужас. Вообще-то звали его Малютой за малый рост, на самом деле он был Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Впервые он был упомянут в документах в 1567 году как сотник одного из полков. Карьере его способствовала опричнина. Был он крайне жесток, изобретателен в пытках, и сами опричники называли его «каменное сердце». Единственным достоинством его была собачья верность хозяину – Иоанну, и еще исполнительность. Хозяина он понимал с полуслова, с намека. Именно Скуратовым было создано своего рода политическое сыскное ведомство, переросшее в дальнейшем в «Приказ тайных дел» Алексея Михайловича. После смерти Малюты 1 января 1573 года его возглавил племянник Бельского, Богдан.

Палач Скуратов был редкостный. В подчинении его были десятки и сотни опричников, он сам любил попытать, казнить. Когда 25 июня 1570 года на Красную площадь для казни вывели 300 человек, Малюта не отказал себе в удовольствии начать казнь, отрезав для куража ухо у Ивана Висковатого, бывшего дьяка Посольского приказа.

А вот воеводой Скуратов был никаким. Имея чин дворцового воеводы, он возглавил царскую армию во время войны с Ливонией. Восьмидесятитысячная армия осадила замок Вейсенштейн, который обороняли всего 50 человек. Чтобы показать свою удаль и преданность царю, Малюта сам повел стрельцов на штурм и погиб в первом же для себя бою. В отместку Иоанн Грозный приказал сжечь пленных живьем.

Похоронили Малюту в Иосифо-Волоколамском монастыре.

Говорили: каков поп – таков и приход. Опричники в своей жестокости старались если не превзойти Малюту, то сравняться с ним.

Месяц Андрей просидел в Твери, отсыпался-отъедался на харчах купца. Город изучил вдоль и поперек – пригодится.

Тем временем лед с реки сошел, снег растаял, дороги подсыхать стали. Но судоходство еще не началось: река разлилась и несла всякий мусор, а главное – упавшие деревья. Столкнись судно с такой корягой – оно получит пробоину и уйдет под воду. И ладно, если бы только судно и товар – команды целиком гибли. Вода холодная, ноги сводило судорогами. А еще – многие просто не умели плавать. Кажется нелепым: человек в судовой команде, а плавает не лучше топора. Однако люди в воду лезть боялись, потому как верили – водяной на глубине живет, русалки под воду утянуть могут.

Конечно, реки тогда чистые были, рыбы полно, в том числе и сомы огромные водились. Вот они не только людей – иногда и небольших бычков, что на водопой приходили, под воду утаскивали. Народ же полагал – водяной балуется.

В один из дней Прохор Захарович спросил:

– Верхами ездишь ли?

– Приходилось.

– Тогда едем.

Слуги оседлали коней. Купец вскочил в седло лихо, видимо, опыт большой был. Кобыла под Андреем почуяла неопытного всадника и попыталась укусить его за колено. Но Андрей пнул ее в морду, и кобылка в дальнейшем вела себя смирно.

Они выехали из города.

– А куда мы едем? – поинтересовался Андрей.

– Судно смотреть, купить хочу. Сказали люди – лодья продается. Тут недалеко, верст десять.

Прохор пустил коня галопом, пришлось и Андрею ходу поддать.

Скакали молча. Тут не до разговоров – язык бы не прикусить да из седла не вылететь. Час всего добирались, но на ветру Андрей вспотел, как будто всю дорогу бежал.

Прохор уже бывал в селе и подъехал к дому владельца судна уверенно, легко спрыгнул с коня. Андрей же сполз осторожно.

Хозяин вышел навстречу, поздоровались.

– Смотреть судно будете?

– Обязательно. Как же, не глядя, корабль брать?

Лодья лежала на берегу на двух бревнах, пришвартованная к врытому в землю столбу. Переруби швартов – и она по бревнам съедет в воду.

Прохор не хуже заправского корабела облазил судно. Борта простучал, в трюм залез, снасти осмотрел.

Андрей тоже имел опыт плавания, хоть и небольшой. Он дотошно лазил по закоулкам лодьи, отыскивая дефекты. Ему на этом судне плавать. Проглядит гнилую доску обшивки – не на кого пенять будет.

– Судно не новое, три года ему, – ходил за ним по пятам владелец. – Однако дебелое, просмолить ноне успели. Ставь паруса и плыви.

– Хорошо, беру, – выдохнул после осмотра Прохор. – Завтра жди с деньгами.

– А команда есть?

– А как же? Скажите только, всех соберу.

– Тогда завтра встречаемся.

Обратно они ехали медленно, пустив лошадей шагом.

– Я про лодью эту еще зимой узнал, только брать не решался. Мне человек надежный был нужен, с опытом торговым. А тут ты подвернулся. Мыслю, на Новгород судно пустить, за товарами заморскими, – не спеша, рассудительно говорил Прохор.

О Господи! Андрей из Новгорода сбежал, а Прохор его туда снова посылает. Воистину – все дороги ведут в Рим! А собственно, чего он ожидал? Тверь стоит на важном торговом пути из Новгорода в Русь. Хотя купцы тверские торговали в Смоленске, Киеве, Витебске, Дорогобуже, Вязьме, Полоцке, Вильне и в других городах, а Афанасий Никитин до Индии добрался. Грунтовая дорога вилась вдоль реки Тверцы. Уже вдали показался Отрочь-монастырь, где через год, получив от заточенного здесь митрополита Филиппа отказ на благословление в поход на Новгород, царь приказал Малюте Скуратову убить непокорного, что тот и выполнил, задушив митрополита подушкой.

Сзади послышался нарастающий конский топот. Прохор и Андрей обернулись – их догоняли трое конных опричников. Черные одеяния и вороные лошади не оставляли сомнений. Не сговариваясь, оба подхлестнули коней. Скоро должен пойти Затверецкий посад. Хотя какая разница, разве кромешников когда-нибудь останавливали свидетели? Кони у опричников сытые, холеные, изъятые из конюшен боярских.

Расстояние между Андреем, Прохором и их преследователями неумолимо сокращалось. Прохор Захарович побледнел и в страхе постоянно оглядывался назад. А опричникам было весело, они покрикивали и лихо посвистывали.

Андрей вытянул из-за пояса пистолет. При выходе или выезде из дома он теперь не расставался с оружием.

Купец увидел его движение и замотал головой:

– Не надо, может, обойдется!

Ну да, обойдется! Даже если не обобрать решили, так зарубят походя.

Когда до опричников десяток метров остался, один из них прокричал:

– Остановитесь, псы поганые!

Андрей обернулся и вскинул пистолет. Тяжело попасть во всадника, сидя в седле скачущей лошади. Но он угадал момент и нажал на спуск. Раздался грохот выстрела, дым сразу отнесло ветром назад, а опричник откинулся на круп лошади. Готов!

Сотоварищи его взвыли от ярости, повыхватывали сабли и стали ругаться матерными словами.

Андрей вернул пистолет за пояс и достал другой. Взвел курок. Один из опричников решил, что противник теперь безоружен, и пришпорил коня. Сделав рывок, тот мордой почти поравнялся с развевающимся хвостом лошади Андрея. Ждать больше нельзя, еще чуть-чуть – и кромешник достанет его саблей.

Андрей вскинул пистолет и выстрелил в грудь опричнику. На такой короткой дистанции промахнуться было невозможно, и пуля выбила из седла преследователя. Он свалился с лошади, однако нога его застряла в стремени, и теперь он тащился за лошадью, которая продолжала скакать во весь опор, бился мертвой головой о кочки.

Третий опричник, видя бесславную смерть сотоварищей, откровенно струсил. Он натянул поводья, останавливая коня.

Андрей понял, что нельзя дать ему уйти. Он вернется в Тверь, где опричников полно. А найти затем Андрея – лишь вопрос времени.

– Скачи домой! – закричал он Прохору.

Натянув поводья, Андрей заставил коня остановиться, потом развернул его.

Опричник успел это сделать раньше и теперь нахлестывал лошадь. Вот только конь его споткнулся – он устал от гонки.

Опричник оглядывался, оценивая свою дистанцию до Андрея.

В один из таких моментов Андрей демонстративно вскинул пистолет. Оба они были разряжены, а на скаку зарядить их просто невозможно. Но откуда опричнику это знать? Они-то и второго выстрела не ожидали.

Кромешник нахлестывал коня. Теперь он двигался от Твери. Куда ведет дорога, Андрей не имел ни малейшего понятия. Вот же набрал Иоанн команду, один на один сражаться трусят! Только над безоружными да с численным превосходством изгаляться могут, тьфу!

Опричник повернул коня в сторону от реки. Однако он или повод резко дернул, или конь оступился, только лошадь со всадником упала набок. Конь попытался встать, однако Андрей был уже рядом.

Оглушенный падением опричник неловко встал, припадая на левую ногу, видимо, повредил при падении. Он выхватил из ножен саблю и закричал:

– Убью!

Андрей спрыгнул с лошади.

– А если мне повезет?

Опричник оглянулся по сторонам – нет ли где подмоги? Пусто кругом, почти на краю луга они одни. За Андреем – дорога, дальше – река.

Кромешник сразу узрел, что у Андрея сабли нет, и воспрял духом.

– Брось саблю, не то застрелю!

Опричник закричал и бросился на Андрея. Тому ничего не оставалось, как швырнуть пистолет в лицо нападающему. Кромешник не успел среагировать, и пистолет тяжелой рукоятью угодил ему в бровь, рассек ее и вызвал кровотечение. Само по себе оно не сильное и не опасное, но ему залило глаз.

Сам же Андрей рухнул на землю сразу после броска, и сабля просвистела выше. Из положения лежа Андрей вырвал из ножен боевой нож, но что такое нож против сабли?

Опричник развернулся, смахнул с лица кровь рукавом, но в итоге только размазал ее, став похожим на вурдалака. Лицо кромешника исказилось в злобной гримасе.

– А, гад ползучий! Вот я тебе!

Он сделал шаг вперед, выставив ногу, и занес саблю.

Андрей крутанулся и ударил опричника ножом в бедро. Но тот успел ударить, зацепив Андрея. Руку обожгло резкой болью, она онемела.

Но и опричник получил тяжелое ранение. После падения лошади он едва ли мог опираться на левую ногу, а теперь и по правой обильно струилась кровь – лезвие ножа задело крупный сосуд.

Андрей перекатился в сторону и вскочил.

Опричник тяжело дышал и не двигался. Ну да, с такими ногами, когда каждое движение причиняет нестерпимую боль, не побегаешь.

А у Андрея кровь течь перестала, хотя левая рука не слушалась.

– Ну, подходи! – закричал опричник.

– Ага, как же! Накося выкуси! – Андрей скрутил из пальцев кукиш. Мозг его лихорадочно работал. Кистень в рукаве его левой руки, на петле, и быстро его в правую руку не перебросишь, а нож – оружие короткое.

Опричник не сводил с него злобных глаз. Руки у него были целые, и он слегка помахивал саблей.

У Андрея оставалась надежда только на бросок ножа, но если он оплошает, промахнется – останется вовсе без оружия. Ничего другого в голову не приходило. Была бы схватка в селе, деревне – можно было бы жердь из забора вырвать, но кругом – луг.

Внезапно неожиданная мысль осенила Андрея – он решил обмануть кромешника. Он перевел взгляд на пространство за спиной опричника и крикнул:

– Бей!

Опричник обернулся, подставив ему спину, и Андрей швырнул нож, вложив в бросок всю свою силу. Нож по рукоять вошел под левую лопатку, и опричник рухнул на землю.

Андрей приблизился к опричнику и пнул его по ноге. Тот не шевельнулся. Да нет, с такими ранами не притворяются. Он вытащил из спины убитого нож, обтер о его одежду и вложил в ножны. Вот же гад, руку поранил!

Андрей стянул кафтан, закатал рукав рубахи. Но раны на руке уже не было, остался только розовый рубчик. Рукава кафтана и рубахи были рассечены и вымазаны кровью. Однако рука оставалась онемевшей, Андрей не чувствовал пальцев.

Он подобрал свой пистолет, сунул его за пояс и попробовал подойти к лошади. До нее-то и было два шага всего, но лошадь, отходя в сторону, косила на Андрея глазом. Он к ней, а она, проклятая скотина, от него! И клички лошади он не знает. Хоть бы кусок хлеба был – подманить. Он уже и свистел, и рукой помахивал, подзывая – все без толку.

Андрей плюнул со злости и направился к Твери. Лошадь сама дорогу найдет. Но лошадь, как в насмешку, пошла за ним.

Так они и шли по дороге – версту, не меньше. Со стороны посмотреть – смехота.

Все-таки дурная и своенравная скотина подпустила его к себе, когда Отрочь-монастырь уже близко был.

Андрей взобрался в седло и врезал плеткой по крупу лошади. А не фиг баловать!

Он въехал в город, прикрывая ладонью правой руки порез кафтана на левой.

Добравшись до дома Прохора Захаровича, он услышал доносившиеся оттуда суматоху и плач.

– Чего случилось-то? С Прохором Захаровичем плохо?

– А ты разве жив? – от удивления домочадцы округлили глаза.

– Жив, только рукав вот порезал.

Из горницы вышел купец – его трясло от пережитого. Заикаясь, он накинулся на Андрея:

– Ты зачем на кромешников напал?

– А разве они не за нами гнались?

– Да, может, они в город ехали по своим делам!

– Ну да, кричали: «Остановитесь, псы поганые!» Не нам разве?

– Не слыхал я, – отвел глаза в сторону Прохор.

«Трусоват купец», – решил про себя Андрей.

– С рукой что?

– Саблей порезали, руки не чую.

– А с кромешниками что? – с замиранием сердца спросил купец.

– Мертвее не бывают – все трое.

– Видаки есть? – Прохор даже как-то голову в плечи втянул.

– Голое поле и луг, не было никого. Коли сам не расскажешь, никто и знать не будет.

– Это хорошо. Эй, кто-нибудь!

Явился слуга.

– Дайте Андрею рубаху новую и кафтан. А старое немедля сжечь в печи.

Слуга поклонился и ушел.

– Лошадь цела?

– Что с ней будет? Едва поймал потом.

Вернулся слуга с одеждой. Когда Андрей переоделся, слуга тут же забрал порезанную рубаху и кафтан.

– Вот что, Андрей. Я не исключаю, что жизнью тебе обязан. Но у меня семья, пойми меня правильно.

Андрей понял.

– Когда уходить?

Прохор снова отвел глаза. Да, похоже, сейчас.

– Я только узелок свой с вещами возьму.

Прохор вздохнул облегченно.

Андрей поднялся в отведенную комнату, собрал узелок, где лежало запасное исподнее и рубаха, перезарядил пистолеты. Сунул мешочек с деньгами, данный Гермогеном, за ворот и спустился вниз.

– Держи! – Прохор отвел глаза. На ладони у него лежал тощий мешочек с монетами. Недорого же он оценил свою жизнь!

У Андрея сперва взыграла гордость, но потом он подумал: угла нет, знакомых – тоже, и взял. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Со двора Прохора Андрей вышел, не попрощавшись. Опять он как неприкаянный должен идти неведомо куда. Снова изгой!

И снова он направился на постоялый двор. А куда деваться, если вечер на носу?

Есть не хотелось, и Андрей улегся на постель. Что за полоса черная пошла? Из Новгорода попросили на время исчезнуть, спасая его жизнь. В Твери и себя и Прохора уберег – опять неладно! Когда опричники зарубили бы, поздно было бы что-то предпринимать. Или ждать новой неприятности по поговорке «Бог троицу любит?» Нет, надо подаваться в другие города, где он еще не бывал. Русь велика, и городов в ней много. Деньжата на первое время были.

Андрей поднялся и заглянул в мешочек, который дал ему Прохор. Ну жмот! Алтын медяками! А сам Прохор теперь, наверное, не один год от страха трястись будет. Скорее всего, до той поры, пока царь опричнину не отменит в 1572 году. Андрей злорадно ухмыльнулся, покрутился на жестком ложе и уснул.

Встав с первыми лучами солнца, он пошел на пристань. Обычно корабли, отправляющиеся в дальние странствия, отплывают пораньше.

Повезло сразу. На корабле уже швартовы отвязывали, когда Андрей подошел.

– До Нижнего не возьмете?

Почему он назвал именно этот город, а не Ярославль или Владимир, Андрей и сам не знал.

– Прыгай, коли деньжата водятся.

Между причалом и бортом корабля расстояние уже метр. Андрей прыгнул и приземлился на палубу.

– Две медяхи задаток и две – по прибытии, коли харчи наши, – сразу сказал кормчий.

– Держи.

От воды тянуло сыростью, было прохладно, и мысленно Андрей похвалил себя за то, что взял тулуп. Он кинул его на палубу на носу судна и улегся. Ночами и ранним утром было еще прохладно – конец апреля все-таки, но днем солнце уже пригревало.

Андрей поглядывал на берега. Вниз по Волге от Твери он еще не плавал, и ему было интересно. Река еще не вернулась в свое обычное русло и кое-где разлилась широко, подступая к прибрежным деревням. Было безветренно, парус не поднимался, но команда за весла не садилась, кораблик просто несло течением.

Торопиться Андрею было некуда, да и у корабелов это был первый поход после зимы. Движение на реке не было оживленным, за полдня попался только один встречный ушкуй, шедший под веслами.

Утром часа два ушло на костер, где варился кулеш, потом завтрак.

Они отчалили от берега часов в семь и вышли на стремнину, где течение быстрее. Кормчий был опытным и дело свое знал. Уже пошли ярославские земли.

Около полудня стало тепло, и Андрей даже впал в легкую дремоту.

Вдруг за кормой раздались крики. В унисон им, внезапно встревожившись, закричал кормчий:

– Всем на весла!

Команда бросилась к веслам. Андрей, хоть и не был членом команды, тоже вскочил и увидел: сзади на корабль надвигалась связка плотов. На первом из них, держась за огромное рулевое весло – им заправляли плот в повороты, – стояли два плотогона. Они-то и кричали за кормой, предупреждая об опасности.

За зиму строевой лес рубили и тянули хлысты к берегам рек. По весне вязали их пеньковыми канатами в плоты и по большой воде сплавляли. Упустишь воду – кое-где перекаты покажутся и отмели. Не пройдет плот, сядет плотно. Тогда или следующей большой воды жди, или руби канаты, вылавливай из воды бревна и вяжи плот снова. Мороки много. Однако же в степных местностях лес ценили высоко, и доходы покрывали риски.

Судно на веслах, добавивших ему ходу, стало уходить в сторону с фарватера. Кормчий почти лежал на рулевом весле, напрягая последние силы.

Андрей бросился к нему на помощь – он по себе знал, какой это тяжкий труд. Когда судно делает небольшой или плавный поворот, усилия требуются небольшие. Но при резком, как сейчас, маневре, усилия требовались изрядные, рулевое весло рвалось из рук.

И ведь ушли почти – секундочки, мига не хватило! Плот был тяжелый, несло его быстро, и управлялся он плохо. Крайними бревнами он ударил лодью в корму. Раздался треск, корму от удара подбросило, и Андрей вылетел за борт. Но упал он не в воду, а с размаху угодил спиной на бревна плота. Удар был очень сильным – даже дыхание перехватило.

Он лежал на плоту и чувствовал, как под ним, словно живые, шевелятся бревна. Плоту от удара – хоть бы что, он понесся дальше.

Когда Андрей пришел в себя, он приподнялся на локтях и посмотрел влево. Лодья, получив пробоину, набирала воду и уже начала крениться. С нее прыгали в воду уцелевшие после удара люди. Кто-то хватался за проходящие мимо бревна плота, пытаясь на них взобраться, но течение затаскивало людей под плот.

Другие бросились к берегу. Но только для того, чтобы Волгу переплыть – даже с середины, – надо плавать отлично.

Андрей сел на бревнах. С командой он не успел сойтись, подружиться, но людей было жаль. Вот одна голова скрылась под водой, другая… На плаву оставался еще один человек, но добрался он до берега или нет – осталось неизвестным. Плот вошел в поворот, и берег закрыл видимость.

Андрей встал, пытаясь сохранить равновесие. Бревна под ногами двигались ходуном, приходилось балансировать, чтобы нога не попала между бревнами – размозжит. Андрей удивился – как плотогонам удается весь световой день на бревнах устоять да еще и плотом управлять?

Плотогоны стояли впереди, метрах в пятидесяти от Андрея. Позади, на таком же расстоянии, виднелось нечто вроде шалаша из жердей.

Один из плотогонов обернулся и махнул рукой назад – иди, мол, к шалашу. Однако это сказать легко, а попробуй преодолеть эти метры.

С большими предосторожностями Андрей добрался до шалаша. Оказалось, поперек плота были скобами набиты жерди, а на них уже стоял шалаш – как укрытие от непогоды.

Андрей забрался внутрь – здесь было безопаснее. В углу шалаша лежали котел и провизия в мешках. Он уселся на бревна и задумался. Да что же ему так не везет? Черная полоса какая-то, как будто он несчастья к себе притягивает. И когда она закончится, один Бог ведает.

О том, чтобы остановить махину плота, нечего было и думать. На ночь плот причаливали к берегу и швартовали. В темноте гнать плот – чистой воды самоубийство. Только находясь на самом плоту, Андрей понял, каким мастерством и опытом надо обладать, чтобы доставить его к месту назначения в целости.

Жаль, тулупчик сгинул вместе с судном. Пистолеты, как на поясе висели, он их и не снимал, а деньги за пазухой в мешочке лежали. Тулуп – потеря невеликая, но только ночью без него зябко.

Плот шел почти до темноты. Редкие встречные суда, увидев его, сворачивали к берегу. И их лодья, ныне покоящаяся на дне, тоже бы отвернула, не догони ее плот сзади. Ведь когда плывешь, смотришь вперед по ходу движения.

На одном из плавных изгибов реки плот стал приближаться к берегу, причем к левому по течению реки. Плотогоны в поте лица работали веслами, потом взялись за жерди, упираясь ими в дно и тормозя плот. Скорость понемногу падала, бревна стали цеплять за дно и берег. Плот остановился.

Плотогоны стремглав кинулись на сушу и стали вязать швартовы, чтобы плот не унесло течением. Тогда – пиши пропало.

На другом конце плота еще двое плотогонов делали то же самое. И только потом они направились по берегу к центру плота, где стоял шалаш.

– Живой?

– Да я-то живой, а вот судно и команда сгинули. Жалко парней.

– А мы вам кричали, ажно голоса сорвали. Кормчий ваш поздно отворачивать стал. Отвык, видать, за зиму назад оборачиваться.

– Разве теперь узнаешь?

– Собирай дрова, костер разводить будем. Снедать пора, проголодались.

Андрей и еще двое плотогонов собрали валежник, срубили сухостоину и развели костер. Над ним на треноге повесили котел с водой.

– Ты откуда будешь?

– Тверской.

– А мы из Углича.

Они поели из котла. Одежду, промокшую от брызг снизу до пояса, плотогоны повесили сушиться вокруг костра, переодевшись в сухое. Спать улеглись в шалаше на плоту.

Намаявшись за день, плотогоны уснули мгновенно. Андрей же долго крутился на жердях. Плот под ним покачивался, бревна скрипели и терлись друг о друга. Было боязно – вдруг пеньковые канаты лопнут и плот рассыплется? Но после полуночи он уснул.

На рассвете его разбудили плотогоны:

– Кулеш готов, иди есть.

После еды старший плотогон спросил:

– Ты дальше с нами или сам, пешком? А то нам отправляться пора.

– Нет, я лучше сам – страшновато на плоту.

– Я так и думал. Тогда бывай!

– Удачи вам!

Плотогоны жердями оттолкнули плот от берега, и он медленно скрылся из виду.

Андрей остался на берегу один. Где он? Куда идти? Решил двигаться вдоль берега – все равно какая-то деревня покажется. От места столкновения они вчера отплыли довольно далеко, и он сейчас не мог вспомнить, были ли перед остановкой плота какие-либо населенные пункты?

Андрей шел не спеша – куда ему торопиться? Наслаждался чистым воздухом, какого в городе нет – там печные трубы дымят почти постоянно. Берега волжские красивые, листья на деревьях нежно-зеленые, как и трава-мурава под ногами. Птички в небе поют… Как и многие, выросшие в современном городе, Андрей не знал названий птиц, за исключением промысловых – уток, гусей, бекасов. Но те не поют.

На другом берегу показалась деревня. Он с сожалением поглядел на нее, потому как не перебраться. Видит око, да зуб неймет. Тем более ему было все равно, какая деревня, лишь бы узнать, где он и есть ли какой-нибудь город поблизости. Деревенским жителем он себя не видел, скучно ему там, он активно жить привык.

Еще через час неспешного хода показалось село – Андрей увидел колокольню. Он подошел к околице и увидел, как селянин пахал на лошади зелененькую делянку. Андрей уставился на деревянную соху. Почему-то он думал, что уже должны быть железные плуги, а соху он только в музее видел.

– Бог в помощь! – поприветствовал Андрей пахаря.

– Бог-то Бог, да и сам бы помог, – отозвался тот. Но лошадь остановил, пот со лба рукавом вытер.

– Не подскажешь ли, как деревня называется?

– Ивановка.

– Да таких Ивановок на Руси пруд пруди! Город поблизости есть?

– Как не быть? Калязин!

– А далеко ли до него?

– Пешком – день.

– А в верстах?

– Разве я их мерил?

Андрей поблагодарил пахаря и решил перепровериться в селе, потому как надо было решать – нанимать лошадь с повозкой или добираться пешком. У крестьян сейчас горячая пора – пахать, сеять. Каждый день на счету, могут и не поехать – разве только за большие деньги.

На единственной сельской улице он увидел постоялый двор и завернул туда. Заодно пообедать решил. Солнце уже в зените стоит, а попадется ли на пути еще харчевня – неизвестно.

Для начала он заказал обед, поел и только потом расспрашивать начал. Известное дело, хочешь разговорить купца или хозяина постоялого двора – купи у него что-нибудь. Здесь же по причине пустой трапезной хозяин был не против и поговорить.

Оказалось, что до Калязина проще всего добраться с рыбаками. По воде и ближе, и быстрее получится.

– Они еще затемно на лов выходят. А потом кто-то рыбу свежую в город везет, другие же ее солят либо коптят, потом дороже продадут. Поговори с ними, за мзду малую возьмут.

Андрей побрел в рыбацкую слободу и договорился с одним из рыбаков.

– Ты завтра с утра, едва солнце встанет, на берегу будь. Я как сети проверю, тебя заберу, – сказал рыбак.

Так и получилось. Правда, лодка, в которую сел Андрей, насквозь пропахла рыбой, и даже после прибытия в город он некоторое время ощущал, что от него пахнет рыбой. На берегу Волги он увидел каменные стены монастыря, за ними – церковь. Это был Калязинский Троицкий монастырь. «Зайду, – решил Андрей, – свечки угодникам поставлю, может – кончится черная полоса в моей жизни».

Он поставил свечи перед иконами, помолился. Показалось – легче на душе стало.

Около храма собиралась группа паломников в Сергиев Посад. Ему с ними было по пути, и он присоединился. Калязин – город старинный, но маленький, не развернешься, да и каждый человек на виду.

Пешком через Нерль они за неделю дошли до Сергиева Посада. И туда зашел с паломниками Андрей. Мощные каменные стены с бойницами. Не монастырь – крепость настоящая. А внутри церкви и храмы, звон колокольный. И здесь он помолился, приложился к мощам Сергия Радонежского. Быть в Сергиевом Посаде и не посетить Троице-Сергиеву лавру?

Он вышел из монастыря и несколько секунд постоял, раздумывая. К Сергиеву Посаду дороги вели со всех концов Руси, а главный тракт шел от Москвы. А может, в Переяславль податься? Паломников на Москву много идет, затесаться среди них, а первопрестольную обойти.

Андрей дошел почти до Москвы, но, выйдя к Яузе, решил плыть на корабле, тем более что и случай удобный подвернулся, на небольшой пристани лодья погрузку заканчивала.

За пару медяков его взяли до Переяславля.

Москву лодья прошла не останавливаясь, задержались только в Коломне на торгу на пару дней – купец товары подкупал для ярмарки в Нижнем.

И вот вдали показались знакомые берега. Андрей ощутил волнение – как давно он здесь не был!

Лодья подошла к причалу. Андрей перепрыгнул на бревенчатый настил, а лодья пошла дальше. Он огляделся, узнавая рыбачью слободу. Конечно, она изменилась, расстроилась, но расположение улиц было прежним.

Андрей уверенно поднялся в сам город. Отметил, что появилось много каменных домов. Конечно, пожары, время и жучки-древоточцы не пощадили деревянные постройки, но и они встречались.

Андрей решил посмотреть на свой дом, а также на дом Полины – все-таки он здесь жил, и было любопытно.

На месте своего дома он обнаружил каменный, и сначала подумал – память подвела, ошибся с местом. Постоял, осмотрелся: нет, вон колокольня видна, и изба соседская стоит – изменилась, конечно. Наличники резные на окнах появились, забор другой. Жаль!

По знакомому маршруту Андрей пошел к дому Полины. И чем ближе он подходил к нему, тем сильнее билось сердце, тем ярче были нахлынувшие воспоминания.

Дом стоял на месте, он был прежним – Андрей сразу его узнал. Забор и ворота другие, но дом тот же. Конечно, время его не пощадило, он как-то уменьшился, будто врос в землю; и бревна потемнели, сделались темно-серыми, едва не черными.

Из калитки выбежал пацаненок лет семи.

– Мальчик, кто в избе живет?

– Кижеватовы мы.

У Андрея перехватило горло. Это же его потомок! В висках застучало, сердце глухо заколотилось. Потом отпустило, стало немного легче.

– А как тебя звать? – сразу осипшим голосом спросил он.

– Андреем. И отец мой Андрей, и дед. Только он умер.

– Кто? Отец?

– Да нет, дедушка.

Андрей мысленно стал считать. Получалось, дедушка этого пацаненка – его сын, ведь он оставил Полину беременной и не знал, кто родился – девочка или мальчик. А потом – как обухом по голове. Ведь он рязанский, не его ли будущий прапра… дед, в общем, предок стоит перед ним? Рехнуться от таких мыслей можно! Выходит, мальчишка – его правнук и одновременно его далекий предок – для него будущего! Запутанно и сложно. Мозг просто не в состоянии понять и осмыслить такое.

– А ты почему спрашиваешь, дядька?

– Так родственник я твой! – улыбнулся ему Андрей.

– Правда?

– Богом клянусь!

– Тогда идем домой, мамка обрадуется.

– Идем, коли приглашаешь.

Зайти и познакомиться теперь уже точно с родственниками было интересно, только вот удобно ли? А не зайти – представится ли еще случай? Эх, кабы знать – подарков бы купил. А то в гости – и без подарков!

Малец уже открыл калитку, схватил его за руку и потащил за собой, не в силах сдержать восторг. И такое вдруг нежное чувство нахлынуло! Своего сына он не нянчил, не носил на руках, не сажал на шею, не учил уму-разуму… Он подхватил мальца, посадил себе на шею и услышал, как тот весело залился заразительным детским смехом.

– Папка так делает!

– Не боишься?

– Ни капельки!

Андрей поднялся на крыльцо и отметил про себя, что доски меняли – старые-то ступеньки он наизусть знал. Открыв дверь, он почти присел, согнув ноги, чтобы мальца не ушибить. Так и вошел в комнату под удивленным взглядом хозяйки. Она всплеснула руками:

– Ой, он шалун у нас, сними! Андрюшка, ты что же чужому человеку на шею взобрался?

– И вовсе он никакой не чужой, и вовсе он родня наша! Он сам мне сказал, вот!

Андрей снял мальца с шеи, поставил на пол.

– Здравствуй, хозяюшка!

– Здравствуй.

– Меня Андреем звать, тезки мы с ним. И фамилия Кижеватов. Причем не однофамильцы мы. Жил я когда-то в этом доме, давно, правда.

– А меня Пелагеей матушка назвала. Да ты садись! Андрюшка, не вертись под ногами!

Андрей уселся на лавку, положив рядом узел.

– Ты меня прости, Андрей, угощения не предлагаю. Не знала я, что придешь. Ты по мужу родня? Своих-то я знаю.

– По мужу.

– Так я за ним сейчас сбегаю!

– Не беспокойся. Часом раньше, часом позже… Чем он на жизнь зарабатывает?

– В лавке торгует.

– Так он купец? – обрадовался Андрей.

– Нет. Был купцом, да разорили. – Пелагея неожиданно заплакала. Андрей погладил ее по голове, успокаивая.

– Андрей, принеси маме водички.

Мальчуган сбегал на кухню и принес кружку с водой.

Пелагея отпила, выбивая зубами дробь о край кружки. Потом посидела, успокоилась немного и продолжила:

– Ему две лавки от отца достались, а тому от деда; да дом старый с конюшней. И сначала вроде все хорошо шло, а потом кромешники в лавку ворвались и весь товар выгребли. А он только шубы меховые привез, все деньги в них вложил – даже занимал. Лавки заемщику ушли, он теперь там приказчиком на жалованье.

– М-да!

Когда Андрей к дому Полины подходил, он искренне обрадовался, увидев его: стоит, не сгнил, не сгорел. А узнав, что в нем потомки его живут, почувствовал себя просто счастливым. Ведь далеко не каждому дано увидеть праправнука. А оказывается, горе в доме поселилось. Ну, пусть не горе – так все равно беда. Он пожалел, что раньше в Переяславль не заявился, глядишь – по-другому бы все могло пойти.

– Корабля-то у него нет?

– Телегами али санями товары возил. Всем в роду завещано было – на судах не ходить.

– А что так?

– Дед еще, когда жив был, говорил, что мать его рассказывала: муж ее на своем корабле по торговым делам ушел и сгинул.

– Да-да-да… И я об этом слышал.

– А ты кто ему, мужу моему, будешь?

Видимо, вопрос этот Пелагею волновал. О своих близких, да и дальних – до третьего-четвертого колена, родственниках – они знали. И попал бы Андрей впросак, если бы заранее свой ответ не продумал.

– Двоюродный брат отца, в Твери жил. Да беда случилась: изба сгорела со всем имуществом.

– А семья как же?

– Не обзавелся.

Пелагея посмотрела осуждающе:

– Ой, Андрей придет скоро, надо еду греть.

Она ушла на кухню и начала греметь горшками с посудой. Андрей же стал играть с мальчуганом и попутно выяснил, что тот уже умеет писать и считать.

На крыльце раздались шаги, и в избу вошел молодой мужчина, его ровесник.

– Гость у нас! Пелагея, а почему стол пустой?

– Я сейчас!

Вошедший подошел к Андрею, протянул ему руку:

– Андрей, – представился он.

– И я тоже. Родственник ваш по отцу, из Твери.

Тот удивился:

– Не говорил мне никто, что родня у нас там.

– Да я вас не обременю, повидался – и дальше пойду.

– Э нет, так не пойдет! Кто же гостя без угощения отпускает? Нехорошо.

Пелагея накрыла на стол. Скромным было угощение: щи пустые, пряженцы с рыбой да сыто. И пива не было – как и вина. Правда, приготовлено все было вкусно, с душой.

После еды разговоры пошли. Андрей больше расспрашивал, чем сам говорил.

Спать его уложили на лавку. Под голову он узел свой положил. От усталости и пережитого волнения уснул быстро.

А проснулся около полуночи. Из спальни, в которой они с Полиной столько счастливых часов и дней провели и которую его потомок сейчас со своей женой занимал, слышался тихий разговор:

– Тише ты, а то он услышит.

– Да он спит, только что храпел.

– Говорит, изба в Твери сгорела.

– Что-то не верю я ему. Почему ни дедушка, ни отец раньше ничего о нем не говорили?

– Откуда мне знать? Может, поссорились?

– Все равно дед бы сказал – есть, мол, такой сродственник.

– Вот и спроси у него завтра.

– А вдруг он не родня, а тать?

– Окстись, чего у нас красть?

– Это да.

Андрей прислушивался, боясь лишний раз пошевелиться. Однако разговор не продолжился, и он уснул. А когда проснулся, хозяин уже ушел на службу.

Позавтракал Андрей вчерашними пряженцами.

– Пелагея, не покажешь ли мне могилку дедушки?

– А чего же не показать?

Они собрались и пошли на городское кладбище. При Андрее знатных людей на кладбище при церквях хоронили, теперь же кладбище за городом было.

Они попетляли среди могил, и Пелагея остановилась:

– Вот его могила, а рядом – его матери.

Два холмика и скромные деревянные кресты с едва видимыми надписями.

– Пелагея, ты иди, у тебя дела. А я задержусь немного.

Пелагея сорвала с могил несколько травинок и ушла. Андрей же поклонился могилам:

– Простите, дорогие, что раньше не пришел!

Он упал на колени и обнял могилу сына:

– Прости, Андрюша, сынок, что сиротой тебя оставил. Не знал ты отцовской ласки! Но ты молодец, дело мое продолжил.

На коленях Андрей подполз к могиле Полины и застыл молча – слов не было. Упав на могилу, он зарыдал. Нехорошо, мужик все-таки, но сдержаться он не мог.

Когда слезы высохли, он едва слышно произнес:

– И ты прости меня, Полина. Тяжкая вдовья доля тебе выпала. Спасибо, что сына одна подняла. А все я – злата-серебра хотел заработать, не себе – семье, чтобы жили не хуже других. А вышло… Не к чужой бабе ушел – в плен попал, убили меня.

Могилы молчали. Андрей поднялся с земли и поклонился могилам родных людей. Сердце закололо. С кладбища шел как пьяный, нахлынули воспоминания о прежней жизни.

Он постоял у городских ворот, размышляя. С потомками жить в доме нельзя, сомневается в его родстве Андрей, да и обуза он им. Когда сюда добирался, его воспоминания тянули, даже любопытство. А теперь, когда он на кладбище побывал, потомков увидел, как камень с души свалился. И вдруг такая злоба накатила! И на себя, что сына не увидел, не вырастил, Полину недолюбил, недокохал. А больше – на Иоанна, на опричников его. Кровью же Русь залил, потомка его едва по миру не пустил. Остановить тирана надо, любым способом – вплоть до убийства. Он обернулся – не слышал ли кто? Ведь последние слова он вслух произнес. А что? Если все до мелочей продумать, вполне получиться может. Хоть и охрана у Иоанна есть, а не защитит его она. Охрана – она от нападения, когда злодей рядом – с ножом, саблей, пистолетом. Ручницу, аркебузу купить надо и выследить Иоанна не в Александровской слободе, а в Москве. Место выбрать, пути отхода. У царя дворец где-то на Никитской, в Кремле он не живет, когда из слободы приезжает. Вот и выбрать удачный момент. История ведь по-другому повернуться может.

– Чего на месте застыл как соляной столб? – прервал его размышления грубый голос.

На него с подозрением уставился городской стражник у городских ворот. Задумавшись, Андрей стоял на месте.

– Прости. – Андрей направился в город.

Подойдя к городской стене, он высыпал на ладонь монеты из мешочка. А ведь, пожалуй, на задуманное денег хватит – он решил пройти на торг и купить семье Андрея подарки.

Так и сделал. Мальчугану рубаху новую и ремень купил, Пелагее – платок головной. Немного поразмышлял, что самому Андрею купить. Решил дать денег: долг отдаст, а может – и лавку назад выкупит.

Решив так, он направился к ним домой.

Мальчуган встретил его радостно. А уж когда Андрей ему пояс и рубаху подарил, закричал от восторга и кинулся обновки матери показывать.

Пелагея, отряхивая от муки руки – видно, стряпала что-то, – зашла в комнату:

– Балуешь Андрюшку!

– И тебе подарок прими. А то я вчера с пустыми руками явился. Просто не знал, найду ли вас. – И Андрей протянул Пелагее платок.

Пелагея зарделась, накинула на голову плат и повернулась к зеркалу. Эх, женщины! Впрочем, Полина тоже так делала.

Они дождались возвращения хозяина, поужинали.

– Вот что, Андрей. Я завтра утром уйду. Не знаю, свидимся ли еще, и потому оставляю тебе деньги.

Не успел Андрей продолжить, как хозяин замахал руками:

– Нет-нет, не возьму, отдавать нечем.

– Я не в долг даю, насовсем – родня все-таки. – Андрей положил монеты на стол. – Если выполню все, что задумал, может, и вернусь. Ты пацана береги и Пелагею, они самое дорогое, что у тебя есть.

– Спасибо. Я ведь сомневался, что ты родня. А как Пелагея сказала, что ты на кладбище ходил, поверил. Чужой разве на погост пойдет?

– Не суди о человеке по первому впечатлению.

Утром они поднялись рано: хозяину на службу надо, Андрею – в Москву, у него теперь есть цель в жизни. И не данные для Гермогена собирать, в лавке торговать – серьезное дело, мужское. Шансов выполнить и живым остаться немного, но они есть. И даже если он голову сложит, так счет равным будет: один – один. А на меньшее он не согласен. Зато кровь на Руси литься перестанет, народ перестанет бояться жить. Выполнил Иоанн, что Господом предназначено, Казань взял и Астрахань, а теперь умереть должен!

Попутным кораблем Андрей добрался до Москвы. Миновал городские заставы, сойдя с корабля почти в центре, на Яузе-реке.

Для начала он устроился на постоялый двор. Потом пошел на торг, купил персидской хны и в бане выкрасил волосы на бороде. На голове красить не стал, потому как голову побрил, да и тафья на голове, волос не видно. Борода теперь вместо русой стала рыжей. Посмотрев на себя в зеркало, Андрей увидел, что он сильно изменился и узнать его не должны.

Прошелся по улицам, внимательно разглядывая дома. Между Моховой и Никитской нашелся дом – не дом, дворец не дворец, но жилье явно человека не бедного.

Он постучал в изукрашенную деревянной резьбой калитку.

На стук вышел опричник в черном одеянии:

– Чего тебе?

– Царю-батюшке челобитную подать хочу.

– Иди в Челобитный приказ, Иоанн Васильевич здесь не принимает.

– Благодарствую. – Андрей даже поклонился опричнику.

Поскольку солнце уже садилось, он направился на постоялый двор. Он и так сегодня точно узнал, где царь обитает по приезде в столицу. Знать бы еще когда! Только этого не знают самые приближенные люди. И не по причине недоверия. Иоанн приезжал в Москву по мере необходимости – послов принять, важные дела решить. Да и то послы частенько в Александровскую слободу ездили – там Иоанна можно было чаще застать, чем в Москве.

На следующий день Андрей стал приглядывать дома поблизости от царского: ему надо было снять угол, комнату, а то и весь дом, если цена приемлема, на длительный срок – месяц, два.

Но дом подходил не каждый. Надо было, чтобы он был высоким – не меньше двух этажей, и окна на царские покои выходили. Это важный момент, решающий для выбора места.

Дома-то были, только большей частью боярские да служилых, знатных людей. Не сдавали там углы или комнаты, прочь гнали, смеялись в лицо:

– В посады иди, там ищи. Тут самый центр, Кремль рядом. Да у тебя и денег-то таких не найдется снять. Экая образина!

Ну да, рыжих не любили, даже побаивались – вроде бы с нечистой силой они якшались. А Андрей думал, что снять комнату – самое легкое; ан не получалось.

Он нашел хозяина, который согласился сдать комнату, но она выходила окном в проулок, двора царского не было видно, да и далеко для гладкоствольного самопала, метров семьдесят-восемьдесят. Собственно, ручницы или аркебузы у него еще не было, вот снимет комнату – тогда и купить можно.

А почему, собственно, он комнату в доме снять хочет? Удобно там, спору нет. И жилье, и наблюдательный пункт, и позиция для стрельбы – все три удовольствия сразу. Но раз не получается, надо изворачиваться.

Он уже давно обратил внимание на колокольню церкви, которая через дом от дома Иоанна стояла, и даже попросился у звонаря забраться вместе с ним наверх – колокола посмотреть. А уж за веревку дернуть, разок в колокол ударить – так и вовсе счастье.

Звонарь, пожилой мужчина, степенно рассказывал о звонах – к заутрене, к обедне, к вечерней молитве. Андрей же головой по сторонам вертел.

Вид с колокольни открывался удивительный, пол-Москвы было видно, а двор царский – так вообще на ладони. Тоже далековато, с полсотни метров, но все же! И стены кремлевские почти рядом, и Москва-река. Вроде и невысока колокольня, не сравняться ей с Ивановской – Ивана Великого, что в Кремле, а выше крыш, до окраин видно.

Да, с колокольни можно сделать выстрел, но хранить оружие здесь нельзя. Да и как взобраться, если звонарь двери на ключ запирает? Дверь дубовая, ее не сломаешь, только тараном выбить. И замок двери под стать – серьезный, добротно сделан. Такие, кстати, в Калязине делали. Но одну интересную для себя вещь с колокольни Андрей заметил, не зря все-таки он поднимался со звонарем.

Один из домов глухой стеной в переулок выходил, а слуховое окно – аккурат на царский двор. Только как туда забраться по отвесной стене? «Кошку» забросить с веревки? Так загремит, хозяева всполошатся.

И чем больше изучал он окрестные дома, тем сильнее убеждался – нет нужного места, хоть тресни!

Андрей прошелся от царского дома до Кремля. Царь ведь будет добираться до Кремля, но спереди и сзади охрана конная едет, близко не подберешься – зарубят! А стрелять в занавешенное окно кареты бессмысленно, только промахнешься, Малюта потом лютовать будет.

Андрей измучился, нужного места для покушения он не находил. Яд отверг – на кухню у него доступа не было. Повара подкупить денег не хватит, да и гарантии нет, что повар не продаст его. К тому же готовые блюда во дворце пробует специальный человек. Взорвать? Бомбу сделать самому можно, начинив железную либо деревянную емкость порохом, но как привести ее в действие, как инициировать взрыв? Мины задействовали и в эти времена. Немецкие саперы пробили подкопы под стены Казани и взорвали их, проделав проходы при штурме Иоанном татарской столицы. Однако там использовали фитили. Горит фитиль долго, и время взрыва точно рассчитать нельзя. Фитиль хорош для цели неподвижной. Что толку от бомбы, если она грохнет после проезда царского экипажа? Подстроить несчастный случай с каретой тоже не получится – нет доступа в каретный сарай. Вот и остается выстрел. Конечно, лук был бы предпочтительнее: нет грохота выстрела, демаскирующего дыма, как у аркебузы, дальность выстрела дальше. Но! Для такой стрельбы нужна многолетняя тренировка, а Андрей из лука не стрелял никогда, расценивая его как сходящее со сцены истории боевое оружие. И скрытно носить его, как пистолеты, невозможно.

В Кремле Андрей уже побывал. Не во дворцах – в том же Теремном, но там охрана. Приглядывался к стенам, оказалось – стрельцы охрану несут. Он уже отчаялся почти, даже посочувствовал боярам, что в оппозиции к Иоанну были: непросто осуществить покушение. Конечно, им в чем-то проще, они могут подойти к нему почти вплотную, ударить кинжалом или выстрелить из пистолета. Но при любом исходе покушения для заговорщика это верная смерть, самоубийство. Да еще нужно помнить, что Иоанн злопамятен. Всю семью, даже родню дальнюю под корень изведет, замучив предварительно пытками. И потому не находилось героя среди бояр, не было камикадзе. Посудачить в горнице или в трапезной, планы несбыточные построить – это да, это – пожалуйста. Но свою жизнь на алтарь принести – увольте, пусть кто-то другой.

Андрей уже решил было, что невозможно исполнить задуманное. Но под лежачий камень вода не течет, и он на следующий день пошел пешком в Александровскую слободу, внимательно осматривая местность вокруг дороги. Если невозможно подобрать место в городе, он будет искать место для засады на пути следования Иоанна.

И он нашел удобное место: мостик небольшой недалеко от города, через один из малых притоков Москвы-реки – то ли узкой речки, то ли широкого ручья. Рядом рощица, причем густая, с поваленными кое-где деревьями, для засады – самое то. Но ведь он не знает, когда здесь проследует Иоанн! Не жить же ему в роще неделю, две, месяц?

В голове сразу возникла версия: подложить под мост пороховой заряд, и как кортеж покажется – мост взорвать. Хорошо бы вместе с царской каретой. Но это уже из области везения. И огнестрел наготове держать, если взрывной волной возок опрокинет: охрана опричная кинется царя спасать, вытащит из возка – вот тут самое время стрелять. Дистанция, конечно, предельная, полсотни метров, но хоть какой-то шанс. А вот у самого вероятность уцелеть невелика. После выстрела опричники на звук да на облако пороховое кинутся.

Поразмышляв на постоялом дворе, Андрей решил ограничиться взрывом. Получится удачно – хорошо, а нет – так покушение и повторить можно.

Для конспирации Андрей стал скупать порох в мешочках в разных оружейных лавках. Когда набралось изрядно, стал искать фитиль. Настоящего, который применяется при закладке мин саперными инженерами, в продаже не было, только на пушечных арсеналах, доступа к которым у него тоже не было. Так фитиль и самому сделать можно.

Андрей купил тонкую пеньковую веревку и стал экспериментировать – то в пороховой пыли ее измажет, то в селитре. Раз от разу получались разные результаты, нестабильно. Для опытов он брал отрезки фитиля одинаковой длины, сантиметров по десять. Но горели они с разной скоростью – секунды он отсчитывал сам. Не было еще секундомеров на часах, хотя сами часы были – на башнях.

Больше всего Андрея расстраивало то, что иногда фитиль вспыхивал сразу весь, целиком. Эдак подожжешь его, а отбежать от мины не успеешь. Но такого исхода он для себя не желал.

Однако по мере накопления опыта Андрей научился делать приемлемые фитили, которые горели равномерно, со скоростью пять сантиметров в секунду. Он подсчитал, что для того, чтобы убежать на безопасное расстояние, ему понадобится минимум полметра фитиля, а лучше – немного больше.

Он сделал метр, отрезал от него и поджег десятисантиметровый кусок – для контроля. Потом купил у бондаря на базаре новую бочку на четыре ведра. Крепкий был бочоночек, дубовый, клепаный, с обручами. Почти полдня ушло на то, чтобы высыпать в него порох через небольшое отверстие в днище.

Порох едва ли не доверху заполнил бочонок – Андрей слегка заткнул его пробкой. Забивать нельзя, пробку на месте подрыва еще вытаскивать придется – фитиль вставлять.

Андрей нанял биндюжника – так называли ездового с грузовой телегой, довез бочонок до моста, расплатился. Биндюжник удивился немного – ни деревни, ни села, а Андрей бочку сгружает. Чудит заказчик! Однако, взяв деньги, развернулся и уехал.

Андрей выждал, пока он скроется из глаз, затащил бочку под мост, пристроил повыше, под самый настил – подальше от воды; потом натаскал камней и подпер бочку. Теперь оставалось только фитиль вставить, поджечь его и уносить ноги.

На следующий день он занял место на небольшом пригорке. От него до моста двадцать метров, он успеет домчаться, если увидит царскую карету с охраной, и поджечь фитиль. Фитиль у него в кармане, заряженные пистолеты за поясом.

По дороге проезжали телеги и несколько карет, но все не то. Кареты были без охраны – царя ни в одной из них быть не может. Понятно, что кареты – привилегия богатых или высоких рангом царедворцев, но они ему были не нужны. Царь, только сам Иоанн – вот его цель!

Дорога огибала пригорок, и когда кто-то приближался, Андрей ложился на землю, чтобы его не заметили.

На следующий день он сменил наблюдательный пост – перебрался на другую сторону дороги. Там стояло одинокое дерево и три чахлых кустика. Ну так и он не слон, спрятаться от посторонних глаз вполне можно.

Ввиду близости Москвы никто из проезжающих разбойников не опасался и по сторонам не глядел. Да и зачем? В одну сторону – столица с городской стражей, в другую – Александровская слобода с опричниками. Если грабитель заведется, вмиг все окрестности прочешут и изловят.

На своем импровизированном посту Андрей сидел практически безвылазно, уходя на ночь поесть и выспаться. Хорошо, дождей не было. Вымокнуть он не боялся, но если огнепроводный шнур промокнет, все сорвется. Комары только донимали – речка близко. Они висели над ним зудящим облачком и безжалостно кусали. Приходилось отмахиваться и терпеть.

На десятый день показался конный конвой, за ним – карета. Екнуло сердце – вот он, царь!

Пригибаясь, Андрей побежал к берегу и вдоль, по урезу воды, – к мосту. Едва успел высечь огонь, запалив фитиль – много времени ушло, чтобы деревянную затычку из днища бочки вытащить. Ну а потом – ходу. Вначале вдоль берега бежал, а потом в рощице залег. Не приведи Господь, опричники его бег заметили – очень подозрительно!

Вот из-за пригорка конные показались – всего четверо, за ними карета. «Что-то конвой невелик, – обратил внимание Андрей, – у царя сопровождающих больше». В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Но и изменить что-либо было уже невозможно.

Конные въехали на мост, гулко застучали по бревнам подковы.

Карета только подъехала к настилу, как громко ахнуло, блеснуло пламя, все окуталось черным пороховым дымом. Во все стороны полетели бревна, комья земли, остатки тел всадников и лошадей. По рощице как ураган прошел. Дохнуло горячим воздухом, ломались ветки и во все стороны летели листья. Наверное, Андрей слишком близко лежал к месту взрыва.

Подходить, рассматривать и оценивать результаты своей работы он не стал – надо было как можно скорее уносить ноги. Взрыв слышали далеко, и через десяток минут могут примчаться опричники – узнать, что случилось.

Он побежал через рощу в сторону Москвы, потом выбрался на дорогу и пошел шагом. Андрей заставлял себя идти спокойно, хотя очень хотелось припустить со всех ног. Но бегущий человек привлекает внимание в первую очередь.

Так, борясь с собой, Андрей добрался до села. Один из прохожих, увидев его, спросил:

– Не знаешь, чего громыхнуло?

– Не ведаю, может, гром?

– А тучи где?

Прохожий приложил ко лбу ладонь, вглядываясь в небо, Андрей же двинулся дальше. Через час он уже входил в Москву. Плохо одному без помощников, без паспорта, сил и времени уходит много.

Вернувшись на постоялый двор и приведя себя в порядок, Андрей улегся спать. Устал очень за последние две недели, а теперь напряжение отпустило.

Он отменно выспался, утром с аппетитом позавтракал и отправился на торг. Неведомо какими путями, но все заслуживающие внимания новости в первую очередь появлялись там, а уже с торга разносились по городу покупателями и торговцами. Даже если царь остался в живых, все равно должны дойти слухи о покушении.

Однако слухов таких не было. Говорили о выросших ценах на соль, о войне с Ливонией, потому что с ратных полей пригнали пленных, о плохой воде в Неглинке, о пожаре в доме купца Мелентьева в Посадах.

Андрей терялся в догадках: почему он не слышит самой нужной для себя новости? Он же сам видел, как разорвало в клочья четырех всадников на мосту! Что с каретой стало, Андрей не видел, все дымом и пылью заволокло, но он сомневался, что она могла уцелеть. Хотя, когда рванула бочка с порохом, на настил успели заехать лишь лошади из упряжки.

Полдня он проболтался на торгу, подходя к кучкам беседующих людей, чтобы послушать, о чем идет речь. И только на следующий день узнал, что на дороге в Александровскую слободу случилось странное происшествие, при котором погибло четверо холопов. О холопах он и сам знал – но карета? Что с ее седоками? Неужели она была пустой и все его труды пропали даром?

Он направился в царев кабак у Каменного моста, что на Балчуге. Пить там хлебное вино – как называлась водка – дозволялось стрельцам, крестьянам, ремесленникам и посадским людям. От харчевен кабак отличался тем, что тут подавалась исключительно выпивка, без какой-либо еды и закусок. Зато права царили вольные – песни, драки. Царь Иоанн перенял сие новшество в покоренной им Казани, где сжег все кабаки.

В кабаке было шумно и многолюдно. За столами сидели и прилично одетые люди, и голь кабацкая, пропивавшая с себя одежду. Женщинам же, женам и матерям, запрещалось заходить в кабаки и уводить из злачного места своих близких – царю нужны были деньги в оскудевающую казну. За доходами следили строго, спрашивая с целовальников.

Андрей взял кружку пива и подсел к подвыпившей компании. В кабаке подавали хлебное вино, пиво, квас, вина и медовуху. Он послушал разговоры – пустое, пьяная болтовня. Пересел за другой стол. В кабаке, в отличие от харчевни, постоянных компаний не было. Кто-то быстро выпивал лафитник и уходил, другие проводили весь вечер, а то и день. Люди за столами менялись постоянно. И все-таки он нашел компанию, где вскользь говорили о взрыве. Очевидцев не было, но один из выпивавших был на месте.

– Мост как корова языком слизала, бревна – в щепу! И яма здоровенная на берегу.

– А что случилось-то? – попытался направить разговор в нужное русло Андрей.

– Да кто ж его знает? Мост взорвали по дороге в Александровскую слободу.

– Ох ты! А царь-то жив? – «ужаснулся» Андрей.

– Так не было там царя-батюшки. Карета на боку валялась, сам видел – вот те крест. Только не царская, кто-то из бояр или князей ехал. Говорят, цел, оглушило только.

– Ай-яй-яй! И кто же сотворил такое? – заинтересовался полупьяненький мастеровой с другого конца стола.

– Да кто ж его знает? Царь-то батюшка, говорят, в городе был.

Андрей чуть не застонал от досады. Вот что значит не иметь помощников! А одному за всем не уследить.

Расстроенный, он вернулся на постоялый двор. Весь вечер раздумывал, что можно еще предпринять. Со взрывом не получилось, стрелять невозможно – нет выгодной для стрельбы позиции. Отравить? Так пробовали уже другие, не получилось; да и человек специальный для пробы готовых кушаний есть при царском дворе.

Стоп! Андрей даже подскочил на лавке. Можно попробовать отравить! Через воду! Вода в Москве-реке качества невозможного, туда и стоки стекают, и стирают в ней, и скотина пьет. Потому московской водой пользуются люди бедные. Кто побогаче – покупают воду у водовозов. Есть такие, вместо телеги – бочка. И бояре московские, дворянство, купечество воду у водовозов берут. Бочка воды литров на 200–250 в полкопейки обходится. А водицу берут в Мытищах. Вкусна там вода, все проезжающие с собой в корчаге берут.

И на царский двор воду доставляют, только не водовозы городские, а холопы со двора. Во дворце царь или нет – воду возят ежедневно, потому как охрану и многочисленную челядь поить-кормить надо.

Андрей решил понаблюдать за двором – кто, когда, откуда возит? У каждого богатого дома обязательно два выезда есть. Один – парадный, через который хозяин, семейство и гости дорогие на передний двор прибывают. А есть еще задние ворота, которые ведут на задний, хозяйственный двор. Ворота и задний двор – для прислуги: сюда воду, продукты, дрова – да много чего доставляют. И через парадные ворота холопы ходить не имеют права.

С утра пораньше Андрей вышел на Никитскую, куда выходили ворота с заднего двора, и стал неспешно прохаживаться. Через какое-то время на задний двор потянулись телеги. Из-под накинутой рогожи виднелись овощи – капуста, лук, морковь, репа. Потом выехали водовозы. Да много – сразу семь телег. Оно и понятно: челяди много, и на приготовление пищи, на питье воды уходит тоже много. А еще пиво да сыто варить. И все воды требует.

Впереди обоза опричник верхом ехал – то ли с дороги зевак сгонял, то ли за водовозами приглядывал.

Обоз без остановок до Мытищ добрался, воду из небольшой реки в бочки ведрами залили.

Андрей из Москвы за обозом шел. На месте наблюдал издалека, как бочки водой наполняли. Ездовые передохнули сами, дали отдохнуть лошадям и двинулись обратно. Пока до Москвы, до царского дома добрались – уже вечер. Груз тяжелый, быстро лошадей не погонишь – расплескаться может. Вот весь день на один рейс и ушел.

Андрей и тут слабых мест, коими воспользоваться можно, не видел. Бочки все время на виду у ездовых, да еще опричник приглядывает. Как яд подсыпать? Отравы у него не было, ну да купить не очень сложно, в аптеках продается, которые иноземные люди держат. Но то для богатых. А народ попроще и победнее у знахарей и травников на торгу да на дому лечебные травы и снадобья берет. Но сначала надо определиться, возможно ли воду отравить? Если да, тогда яд покупать нужно.

Однако в ядах Андрей понимал плохо. Знал только из истории, что в останках Иоанна найдены были высокие концентрации ртути, водные растворы которой назывались сулемой, а также мышьяк. Существовали яды из трав – вроде цикуты, но как они действуют, он не знал, не химик.

Досадное упущение, пробел, но все знать невозможно.

Поздно ночью он прошел к заднему двору еще раз. У самого дома, во дворе прохаживались опричники из охраны. У дверей стояли стрельцы с факелами, а сам задний двор лежал в темноте. Да и что там холопам делать? От трудов праведных отдыхают.

Андрей взобрался на забор. Отсюда хорошо видно двор, и в случае опасности можно быстро спрыгнуть.

Радовало, что нет собак. Их считали нечистыми и в богатых дворах не заводили. Да и зачем, когда охрана есть?

Зрение адаптировалось к темноте, и Андрей стал различать предметы. Под забором нет ничего, и можно спрыгнуть, только осмотреться надо. Длинный ряд каретного сарая и конюшни. А перед ними – да, телеги с бочками! И если осторожно подобраться, то можно в пустые бочки насыпать отравы.

Андрей, держась руками, слез с забора на улицу. Нельзя шуметь, это насторожит охрану. Опричники полагают, что само грозное имя царя охраняет его дом. Как бы не так!

Утром он выспался по самое «не хочу» и направился в царев кабак, знакомое уже место. Рано утром сюда приходят опохмелиться пивом, а к полудню, в обед сюда собирается мастеровой народ. Пьют, но меру знают.

Андрей взял пива и пристроился за стол. Поддержал разговор «ни о чем», лишь бы вклиниться в компанию. Потом как бы невзначай посетовал:

– Крысы одолели, зерно в амбаре жрут – эдак лошадям скоро овса не останется.

– Тоже мне, закавыка! Сходи к Поганке, возьми мышиного зелья да потрави.

– Поганка – это кто?

– Да нешто я знаю? Кто-то знахаркой ее называет, другие – колдуньей.

– Дрянь какую-нибудь даст, она не поможет, а у меня каждый медяк на счету.

Насчет денег Андрей не очень преувеличивал. Деньги таяли с каждым днем, и он временами задумывался, а не подрядиться ли на какую-нибудь работу, деньжат сбить? Только тогда времени для исполнения задуманного не останется вовсе. А он по характеру был упрям и, поставив перед собой цель, обязательно старался ее достичь. Гермоген отправил его из Новгорода на полгода, и срок уже прошел, но Андрей хотел довести начатое до конца.

– Почему же дрянь? Бабка злая. Лишний раз заходить не хочется – глаз у нее недобрый. Но зелье дает отменное. Я о прошлом годе дома всех мышей вывел.

– Да? А где живет?

– Показать могу, коли пивом угостишь.

Андрей принес от стойки кружку пива. Незнакомец высосал ее не спеша, отер рукавом усы:

– Идем. Только не близко, – предупредил он.

Шагать пришлось на окраину.

Избенка у знахарки в землю вросла, накренилась на один бок. «Избушке бы еще ноги куриные – точь-в-точь изба Бабы-яги была бы», – подумал Андрей.

Новый знакомый постучал в дверь и, не дождавшись ответа, открыл ее. В нос ударил тошнотворный запах – смесь сушеных трав, какого-то гнилья и пара. Воздух был влажный, на печи в котелках булькало непонятно какое варево.

Из-за печи вышла бабка – точная копия Бабы-яги, только нос поменьше. Она стрельнула подслеповатыми глазами в сторону вошедших:

– Чего, касатики, надобно? Животами маетесь либо сила мужская иссякла?

– Ну, я пошел, – заторопился к выходу новый знакомец Андрея.

И впрямь, антураж в избе – для фильмов-страшилок: на веревках развешаны сушеные жабы и змеи, пучки трав и что-то непонятное.

– Мне знакомый сказал – мышиное зелье у тебя купить можно.

Старуха прищурила один глаз, другим же уставилась на Андрея:

– Мышей ли травить вздумал?

– Крыс – в амбаре хозяйничают.

– Врешь, поди. От тебя лошадью и печью не пахнет, нет у тебя хозяйства.

«Ну и бабка! Нюх у нее, как у пса!»

– А тебе какая разница, старая? Я деньги плачу, ты зелье даешь.

– А сколько зелья надо?

– Побольше.

– Никак подельников отравить хочешь? Хи-хи, – захихикала бабка.

– А хоть бы и так, – дерзко ответил Андрей.

– У, душегубец!

Андрею это все надоело, и он уж было надумал уйти. Зачем ему выслушивать домыслы жутковатой старухи?

– Ладно, дам тебе зелья, – вдруг смягчилась она. – Тебе как – чтобы побыстрее подействовало, или не сразу?

– Не сразу.

– Подозрения от себя отвести хочешь?

– Да хоть бы и так!

Старуха полезла за печь и достала малюсенький горшочек, перевязанный на горлышке грязной тряпицей.

– Бери. Несколько крупинок в кружку бросить надо. Вкус от этого не изменится. Подействует через седмицу.

Ага, Андрея это устраивало.

– Сколько с меня?

– Две копейки.

– Недорого чужую жизнь ценишь! – усмехнулся Андрей.

– Не я душегуб – на тебе грех будет! – отмахнулась старуха.

Андрей отдал ей медяки.

– А если не поможет?

– А ты допрежь на себе испробуй, – хихикнула старуха.

Да, юмор у нее своеобразный…

Выйдя от старухи, Андрей с облегчением вдохнул свежего воздуха. Вспомнил историю. Боярина Михаила Шемяку тоже пытался отравить повар по фамилии Поганка. Может, у старухи это не прозвище, как можно было подумать, а родовая фамилия?

До вечера было далеко, и Андрей постоял, раздумывая. Через несколько дней деньги иссякнут. Он решил сегодня же ночью подсыпать отравы в бочки к водовозам. А дальше? Дальше уходить надо в Великий Новгород. В Москве делать ему нечего, а на дорогу деньги можно взять у Егора, что в немецкой лавке торговать остался. В конце концов, он деньги потратил на покушение на Иоанна, врага Новгорода, а не на свои развлечения.

Андрей пошел на постоялый двор, спрятал в сундук «мышиное зелье» и прямиком направился в Немецкую, или, по-иному – Кукуеву слободу.

Вот и знакомый дом. Но чем ближе Андрей к нему подходил, тем сильнее охватывала его тревога. Двери заперты, ставни на окнах закрыты. А подошел ближе – так и слой пыли на крыльце разглядел. В лавку уже давно никто не заходил.

– Не подскажешь ли, лавка давно закрыта? – обратился он к прохожему.

– С весны, – отвечал тот. – Разорился хозяин и исчез.

Называется – разжился деньгами. Придется своими ножками до Новгорода топать. Правда, есть еще вариант: наняться на судно гребцом за харчи и перевоз.

Едва он отошел от лавки на сотню метров, как сердце невольно екнуло: навстречу шла Аглая. Он ее и узнал-то не сразу, скорее почувствовал.

Молодая женщина была все так же красива, и даже еще лучше стала, хотя, по мнению Андрея, куда уж лучше? Она была в новых нарядах и в сопровождении служанки.

Андрей бы и мимо прошел, сделав вид, что не узнал, да Аглая сама его окликнула:

– Андрей?

От неожиданности он остановился. Думал, с рыжей бородой и в суконном колпаке его не узнают.

– Ну конечно, Андрей, это ты! Дядюшка с оказией послание передал, пишет, что жил ты у него, да какая-то неприятность случилась. Жалеет он о происшедшем.

– Чего уж теперь! А ты расцвела, даже похорошела. Слышал я от дяди твоего – замуж ты вышла. Поздравляю!

На веселое лицо Аглаи набежала тень.

– Вышла – это правда. Зина, ты отойди.

Служанка прошла вперед с десяток шагов.

– Только поздравлять меня не с чем. Батюшка мне мужа подобрал – старого, лысого и седого. А не люб он мне.

– Это о нем матушка твоя говорила?

– О нем. А у него одни лавки да товары на уме, ласкового слова не услышишь. Да что это я все о себе да о себе! Ты как?

– По-прежнему офеней, – соврал Андрей. – На жизнь зарабатывать надо.

– Люб ты мне, – вырвалось у Аглаи. – Тут недалеко лавка была, купец немецкий торговал – ну вылитый ты.

– Похож, наверное. Я по-немецки и говорить-то не умею.

– Сердце девичье не обманешь, глаза у того купца твои были. Потому не верю я тебе. Однако нельзя мне долго на улице стоять. Зинка, служанка моя, мужу все докладывает, противная. Ты где живешь?

– Пока на постоялом дворе на Никитской.

– Это где крендель и кружка на вывеске?

– Именно.

– Говорил – неграмотный, едва читать умеешь, а сам про Александра Македонского читал и слова умные знаешь. До свидания.

– И тебе удачи!

Андрей пошел на постоялый двор. Нечасто, с большими перерывами он встречается с Аглаей. Как будто судьба постоянно сталкивает их. И ведь случайность! Еще утром он не знал, что пойдет в лавку на Немецкой слободе. Еще бы минута – и разминулся бы он с Аглаей, но не вышло. А впрочем, встреча эта ни к чему его не обязывает. Встретились и разошлись.

Он поел в трапезной пшенной каши, запил сытом – на мясные блюда денег уже не хватало. И хотя время было еще раннее, улегся спать, потому что ночь предстояла бессонная.

Однако, заснув пораньше, поднялся он часа в два, прихватив часть ночи. Одевшись, достал из сундука «мышиное зелье» от Поганки и вышел с постоялого двора.

На улице была непроглядная тьма. Он постоял, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, послушал – все ли в окрестностях спокойно. Где-то далеко на окраине перебрехивались псы.

Андрей направился к заднему двору царского дома, благо идти было не так далеко.

Вот и знакомый дом. Он прижался к нему, прислушался. Опричник из охраны мог рядом быть, полусонный по ночному времени. Обычно к утру охрана устает напряженно бдить, внимание рассеивается, и она не столько ходит по территории, сколько стоит. Стрельцы обычно на бердыши опирались, у опричников такой удобной подпорки не было.

Вроде было тихо. Андрей, стараясь не шуметь – в ночи каждый стук или даже шорох далеко слышны, – взобрался на забор. Посидел на нем, пытаясь определить, где караульные. Засек двоих, мерно прохаживающихся перед входом.

На руках Андрей соскользнул вниз и опустился на четвереньки – так он меньше заметен. Хоть и темно на улице, да и на нем одежда почти черная, а на фоне бревен каретного сарая движение может быть заметно.

Так он и продвигался на четвереньках к бочкам водовозов. А там – хочешь не хочешь, а вставать пришлось. И как Андрей за бочками ни укрывался, но голову все равно приходилось высовывать.

Едва дыша, он отодвинул деревянную крышку на бочке и сыпанул на дно бочки немного содержимого из корчажки. Плохо, что в темноте зелье между телегами поровну не распределишь. Поставив крышку на место, то же самое проделал с остальными бочками.

Где-то прокричал первый петух, стало быть – три часа.

Андрей на четвереньках двинулся к забору. Осмотрелся, подпрыгнул, уцепился пальцами за верх забора, подтянулся, помогая себе ногами, взобрался на самый верх и спрыгнул на землю. Уф! Дело сделано.

Пройдя квартал, он выбросил корчагу в сточную канаву – ни к чему иметь при себе улики.

Вернувшись на постоялый двор, Андрей вымыл руки и улегся досыпать с чувством исполненного долга. Теперь оставалось только ждать.

Он проснулся в полдень. Сейчас водовозы к реке в Мытищах только подъехали, а может – уже воду набирают. Интересно, они бочки ополаскивают? Вроде он не видел этого, водовозы сразу бочки заполняли, тем не менее какое-то беспокойство оставалось. Результаты его деятельности если и проявятся, так не раньше, чем через семь дней, а может, и поболее. Воду в царский двор доставят к вечеру, на кухню она попадет только на следующий день. Да и действие самого яда не быстрое. Ох, долго ждать! Сейчас бы в самый раз в Новгород уйти, денег почти нет. Но и уйти невозможно, не узнав результат. И что теперь делать? Отсыпаться? Андрею такая жизнь претила, он привык что-то делать, действовать. Может, кому-то безделье и по нраву, но только не ему. И вот это предчувствие вынужденного ничегонеделания омрачало настроение.

Однако он ошибался. В дверь постучали.

– Войдите!

Он ожидал увидеть прислугу постоялого двора – ведь знакомых у него в Москве нет. Однако вошел мужик, по виду – кучер, ездовой, за поясом кнут сложен.

– Ты, что ли, Андрей будешь?

– Я. – Андрей насторожился. В Переяславле после такого вопроса он получил удар стилетом в живот.

– Там это… – Мужик помялся. – Барыня в возке сидит.

– Не понял. Я-то здесь при чем?

– Дык она тебя позвать велела.

Час от часу не легче. Непонятно – что за барышня или барыня?

– Ладно, иду.

Кучер вышел. Андрей проверил пистолеты и сунул их за пояс. В рукав опустил грузик кистеня, петлю от него накинул на запястье. Проверил, легко ли выходит нож из ножен. Ежели это ловушка, он сумеет постоять за себя.

У двери обернулся: комната пустая, вещей нет, только узелок с запасным исподним.

Андрей вышел со двора. Довольно далеко от его ворот стоял возок – повозка на двух пассажиров.

Не торопясь, он подошел, готовый в любое мгновение выхватить пистолет, и встретился взглядом с Аглаей. Он удивился встрече, но тут же припомнил, что во время нечаянной встречи в Немецкой слободе Аглая расспрашивала, где он живет.

– Андрей, садись быстрее, мы и так уже долго стоим.

Аглая – не враг, почему бы не сесть?

Андрей уселся на мягкое сиденье, и возок тут же тронулся.

– Удивлен? – спросила Аглая.

– Да, не скрою – не ожидал тебя увидеть.

– Так ты не рад?

– Ну почему же?

– Радости от встречи на лице не вижу.

– Больно неожиданно.

– Хорошо, что по делам не ушел, в комнате оказался.

Возок дважды поворачивал, хотя при нем Аглая не называла адреса и не указывала, куда ехать. Наверное, кучер конечную цель поездки знал.

Через полчаса езды они остановились у двухэтажного каменного дома за забором.

Андрей спрыгнул, подал руку Аглае и увидел, как округлились ее глаза: не было принято в это время даме руку подавать. Мужчина всегда шел первым, а женщина следовала за ним. И слова «дама» не было, как и слова «женщина», – бабы и девки, вот и все. Нравы были суровыми, если не сказать – грубоватыми, обращались друг к другу на «ты», и разговор с дворянином и даже самим царем не был исключением. Галантности, изысканным манерам Россия научилась значительно позже.

Аглая сама открыла ключом калитку, а когда они вошли во двор, заперла. И замок на двери дома отперла сама.

– Это твой дом? – спросил Андрей.

– Да, батюшка как часть приданого дал.

Андрей приданое оценил – каменных домов в Москве было не так много. Стоил пиленый или тесаный камень дорого, хотя доставляли его из окрестностей Москвы.

Они вошли в дом, и Андрей удивился тишине, царившей в нем.

Дом был явно обжит, внутри чисто и даже пахнет съестным. Но слуг не было видно, и он понял, что все происходящее подстроено Аглаей.

– Как я мыслю, слуг нет? – попробовал он подтвердить свою догадку.

– Зачем они нам?

Аглая шла в трапезную. Распахнула дверь, и Андрей увидел, что в зале накрыт стол. В кувшинах вино, на серебряных тарелках – пироги и холодные закуски. Видно, не бедно Аглая живет. Сейчас такого уровня он обеспечить ей не смог бы. А впрочем – еще неизвестно. Все свои усилия Андрей направлял на дело, и займись он торговлей, стань купцом – еще неизвестно, каких успехов и высот он достиг бы.

– Садись! Пить-есть будем, гулять! – Аглая засмеялась.

– Подожди-ка! Ты ведь замужем, а я тогда зачем?

Андрей уже понял, что Аглая пытается устроить любовную встречу, эдакий романтический ужин, и, в принципе, ему ничего не мешало. Не женат, любимой женщины нет… но Аглая замужем. Муж узнает – ее вожжами отходит, а с Андреем разборки устроит. Ладно, если сам приедет – сил у Андрея отбить ему рога хватит. Но ведь голь кабацкую наймет!

Ввязываться в любовную авантюру с неизвестным исходом Андрею не хотелось. Аглая поняла это, и ее лицо исказилось.

– Ты думаешь – я по любви за него пошла? Как бы не так! Ты мне люб! Как увидела тебя, покой потеряла, во сне тебя вижу. А ты!.. – Голос Аглаи задрожал, сорвался, и она заплакала.

Андрей растерялся, он не знал, что ему делать. С женщинами так: начни успокаивать – вместо ручейков реки слез получишь.

Все-таки он обошел стол, подошел к Аглае и погладил ее по голове. Она прильнула к нему и заревела в голос. А выплакавшись, успокоилась и утерлась платком.

– Я некрасивая сейчас, не смотри на меня.

– Лучше умойся, а то веки опухнут.

Аглая вышла, а Андрей налил себе из кувшина вина и выпил. Вино было превосходное, фряжское! И не сказать, что он любитель выпить, но сейчас залпом опустошил кружку, потому что не знал, как себя вести.

Девушка, вернее, замужняя женщина, ему нравилась, не без этого. Он припомнил, что еще священник на подводе говорил ему – благолепна. Но как-то странно их сегодняшняя встреча началась, на похищение похоже. Или на любовное свидание куртизанки. Так и время не то, и нравы другие.

Вошла Аглая. Она уже успокоилась и, усевшись на стул, с обидой спросила:

– Что же ты меня замуж не взял? Все бы бросила, батюшку с матушкой не послушала бы – за тобой побежала!

– Посмотри на себя и на меня, Аглая. Ты купеческая дочь, богата, привыкла жить в достатке. А я тебе не ровня, офеня всего-навсего, и такого уровня жизни дать тебе не смогу.

– Да я бы коркой черствой сыта была, лишь бы с тобою рядом быть. Извелась вся!

Андрей растерялся. Аглая – чужая жена. Что ему делать? Любовником ее стать или украсть, увезти куда-нибудь? Вот только куда? У него ни денег, ни дома своего нет.

Аглая его раздумья восприняла по-своему:

– Я многого не прошу, понимаю, что венчана и что грех это. Приласкай только, чтобы сердечко так не болело.

Тут Андрея и вовсе оторопь взяла. Женщины в это время так откровенно себя не предлагали. Мужчина выбирал, а девушка либо соглашалась с выбором, либо отвергала. Но и ханжой он не был.

– А муж как же? Ведь спросит – где была?

– Муж по делам в Тверь уехал, сказал, две седмицы его не будет.

– Тогда давай поедим немного. Голоден я, с утра во рту крошки не было.

– Ешь, а я посмотрю.

Андрей поел холодного отварного мяса с хреном, заедая рыбным пирогом. Запил все это вином и почувствовал, как забурлила кровь, как прихлынула к лицу. Была не была! Все равно надо результатов отравления ждать, так лучше делать это в обществе красивой женщины, чем на постоялом дворе и без денег. Только вот Аглаю жалко, не любит она супруга.

Отдавалась молодая женщина жарко, неистово.

– Ребенка от тебя хочу! – шепнула она Андрею.

Его как током поразило. Еще свежи были воспоминания о Переяславле, о посещении кладбища, о встрече с потомками. Не такой судьбы он им хотел. Вот ведь – о Полине вспоминал, а о ребенке, им не виденном, ни разу. Он настолько эгоист или очерствел душой? Ведь его сын Андрей так и не увидел отца. И сейчас – вдруг Аглая забеременеет и родит?

– Аглая, а вдруг и в самом деле родишь?

– Счастливая буду.

– Ребенок на мужа похож не будет, подозрения возникнут.

– Да не нужна я ему вовсе, как и ребенок. Над деньгами он трясется, злато-серебро ему милей.

– Разве золото может быть привлекательней тебя? – Андрей прямо-таки накинулся на Аглаю. Он молодой мужчина, женщины у него давно не было, Аглая сама хочет – так чего время терять?

Два дня они почти не вылезали из постели. На третий день в калитку постучали.

– Ох, кто бы это мог быть? Только одна моя служанка знает, где я. Она мне прислуживала еще в девичестве.

Аглая оделась, накинула платок и вышла. Андрей на всякий случай тоже оделся и обулся.

Вернулась Аглая с расстроенным лицом:

– Андрей, милый, уезжать мне надо, батюшка меня ищет.

Как-то по-быстрому они попрощались. Аглая выпустила Андрея из дома, вышла сама и заперла дверь.

– Я тебя сама найду, будь на постоялом дворе.

Андрей направился на постоялый двор.

Хозяин встретил его с кислой физиономией:

– Оплата за комнату вчера закончилась. Хочешь дальше проживать – плати.

– Денег нет.

– Тогда забирай свой узелок и убирайся.

Половой вынес из подсобки узелок Андрея.

Ситуация – хуже не придумаешь. Крыши над головой нет, как нет и денег. Есть охота. В общем, бомж и голь перекатная. Аглаю бы как-то известить, да адреса он не знает. Расстались они впопыхах, он и спросить не успел. Наверняка подумает, что сбежал от нее. Не хотелось Андрею, чтобы она плохо о нем думала, не заслужила Аглая такого отношения.

Но деваться было некуда, и Андрей направился к причалам на Москве-реке. Он походил, поспрашивал кормчих, не нужен ли им гребец до Великого Новгорода? Но не везло ему: то судно не туда идет, а если им по пути, то гребец не нужен.

К вечеру Андрей уже подумывать стал, не пойти ли пешком. Конечно, это долго и утомительно, но и торопиться ему некуда. Повезло, когда он уже отчаялся: судно шло именно в Новгород, и гребец им был нужен.

Кормчий долго и с пристрастием расспрашивал Андрея: кто он, откуда, с кем плавал, видимо, боялся взять на борт татя. Команда на судне невелика, пять-шесть человек, и если один окажется лентяем или разбойником, то и судно и людей погубить можно. Потому Андрей не удивлялся дотошному допросу, стало быть, кормчий – человек серьезный, основательный.

– Хорошо, беру. За работу – мои харчи и перевоз.

– Согласен.

Работать пришлось много. Как назло, ветер был то встречный, то боковой. Два дня они не отходили от весел, и только на третий день подул попутный ветер.

С непривычки Андрей набил на ладонях кровавые мозоли. Гребцы-то уже привычные, кожа у них на ладонях плотная, жесткая, что твоя подошва.

Кормчий и в самом деле оказался толковым, не жадным, на питании не экономил. Кулеш и утром и вечером с мясом был и с салом, сытный.

Гребцы одного возраста с Андреем были, работящие. Андрей даже позавидовал кормчему – дельную команду он набрал. Андрей сам имел опыт плавания в купечестве и понимал, что от команды многое зависит.

Когда судно подошло к новгородскому причалу, кормчий сказал Андрею:

– Зря ты уходишь, парень. Приглядывался я к тебе. Не гребец ты, это видно, другого полета птица. Но в команду ты влился, от работы не отлыниваешь. Оставался бы ты… Чего тебе в Новгороде делать?

– К родне добирался, – соврал Андрей.

Неудобно было кормчему врать, хороший он мужик, но и правду сказать нельзя.

– Ну, смотри. Мы дня три-четыре стоять будем, разгрузка-погрузка. Если не срастется с родней, завсегда возьмем, коли возвертаться надумаешь.

– Спасибо на добром слове, – поклонился Андрей кормчему.

Сразу от причала Андрей направился к Гермогену. Прошло полгода, как они расстались, и обида на Гермогена поутихла; но осадок остался. Да и деваться Андрею было просто некуда – ни дома у него, ни денег, чтобы свое дело открыть.

Гермоген встретил его ласково, как будто и не расставались.

– Как жил, что делал?

Андрей не стал ему рассказывать про Тверь и Переяславль – это личное и к делу не относится. А вот про Москву подробно рассказал – и о взрыве моста, и об отравлении.

– Я же просил тебя в Москве не показываться! Вдруг схватили бы?

– Бороду хной перекрасил, рыжим стал – в зеркале сам себя не узнал. Уверен был, что и другие не узнают. Так ведь и обошлось.

– Жаль, что попытки убить Иоанна закончились бесславно, враг он Новгороду. Про унию слышал?

– Откуда?

– Литва с поляками объединилась. Видно, война в Ливонии совсем Литву доконала. Тяжело им Иоанну противостоять, вот и объединились, вместе легче отпор давать. Полагаю, Иоанн мирный договор подпишет.

– Новгороду-то что с того?

– Э, не узнаю тебя. Совсем мозги жиром заплыли. Руки Иоанн себе развяжет, за внутренних врагов возьмется, коим Новгород считает.

– Верно.

– Как настроение в Москве?

– Земщина в страхе, опричники бесчинствуют, ничего нового.

– Ладно, устал, поди, с дороги. Келья твоя пуста, иди отдыхай.

Андрей прошел по коридору и открыл дверь своей кельи. Чувство было такое, что он после долгого отсутствия вернулся к себе домой. Вытащив из-за пояса пистолеты, он положил их в сундук, туда же отправился скромный узелок с бельем. Помыться бы и поесть, потом отоспаться – и он готов к действиям.

День в монастыре был банный, и помыться Андрею удалось на славу: монахи в бане толк знали, это было одним из немногих удовольствий. Потом он поужинал в монастырской трапезной и отправился в келью – спать. В монастыре безопасно, можно не дергаться из-за каждого шороха.

На третий день Андрей во дворе встретил Егора. Они поздоровались, обнялись.

– Ты как тут? Я в Москве был, к тебе заходил, а лавка оказалась закрытой.

– Опыта торгового нет, помощников нет. Распродал я товар, что в лавке был, а дальше что делать? Связей, что ты навел, восстановить не удалось, пришлось вернуться. От Гермогена «фитиль» получил, не без этого. Теперь на подворье проживаю. А ты как?

– Пытался я на Иоанна покушение устроить, взорвать его хотел. Мост разрушил взрывом, а карета не его оказалась.

– Надо же! Эх, меня там не было. Плохо одному, когда помощников нет. По себе знаю, понял. Это как в бою – один в поле не воин.

Поскольку оба делом заняты не были, то пошли в харчевню при постоялом дворе. Выпили пива, поговорили. Угощал Егор, Андрей за душой не имел ни копейки.

– А ты знаешь, что Сафона, ну, знакомого твоего, из Посольского приказа выгнали, допрежь батогами побив?

– Нет.

– Он же тебя в приказ привел? Вот его и…

– Жалко.

– А еще без тебя два раза купчиха с дочкой приходили. Девица уж на выданье, тобой интересовалась. Я сказал – на родину, в неметчину уехал.

Андрей сразу понял, что речь шла об Аглае.

Сидели они в харчевне до позднего вечера.

Гермоген не вызывал Андрея еще неделю, а потом усадил за переводы. И Андрей переводил то с польского, то с уйгурского, однажды бумага даже на английском попалась. Вроде и занят, а удовлетворения нет. Работа бумажная, а он привык действовать.

Через месяц таких занятий он чуть волком не взвыл. Хотя, казалось бы, грех жаловаться: в тепле, под крышей, кормят, баня есть.

Но и в бумажной работе свои плюсы есть. Чем больше бумаг переводил Андрей, тем яснее становилась ему политика Новгорода и действия Иоанна. А когда поток информации нарастает, некоторые выводы поневоле напрашиваются. И причем, когда объем знаний достигает некоторой критической отметки, выводы порой бывают ошарашивающие.

Сегодня ночью Андрей даже не уснул. Вроде как архиепископ Пимен – радетель свободы Новгорода, для него Москва с Иоанном – враг, но и к Литве он прислониться не хочет. А выводы напрашиваются совсем уж обратные. После анализа некоторых фраз или предложений получалось: Пимен вовсе не против, чтобы Новгород под протекторат Великого княжества Литовского отошел. Странно… Хотел он выводами с Гермогеном поделиться, да повременить решил: вдруг выводы его неправильные, поспешные? И еще: Гермоген вполне мог быть в команде Пимена. Вернее, он служил Пимену, но ведь тот мог использовать его втемную. А может, Гермоген в курсе всего? Доложит Андрей о своих выводах и тем самым подпишет себе смертный приговор. Не любят сильные мира сего, чтобы об их тайнах другие знали.

Так Андрей и провертелся в кровати до утра. Посоветоваться бы с кем, да нельзя, нет у него таких друзей. С Егором, правда, он теперь часто виделся. Парень он хороший, исполнитель прекрасный, но умом не вышел. И даже если Андрей даст тому всю информацию, не факт, что последуют выводы.

Не выспавшись, Андрей за стол уселся хмурый.

– Ты не заболел, часом? – встревожился Гермоген.

– Голова болит.

– Конечно, все время с бумагами сидишь, как книжный червь. В твоем возрасте надо сабелькой вострой махать или за веслом сидеть.

Слова Гермогена прозвучали неожиданно для Андрея, никогда раньше он так не говорил.

– А я не против, надоело чужие каракули разбирать. Дай дело – исполню.

– О том же думаю.

Андрей обнадежился. Может, на самом деле задание даст? Ведь осень уже, еще немного – и дороги развезет, тогда из Новгорода уже не выберешься. Жди потом, когда морозы придут, снега наметет да реки льдом затянет. Только тогда на санях проедешь.

Неожиданно Андрей вспомнил, что у него ни осенней, ни зимней одежды нет, и в конце дня подошел к Гермогену – денег попросить. Гермоген денег дал, но у Андрея возникло стойкое ощущение, что ему их жалко. Усилием воли он попытался это ощущение погасить: а и пусть, дал же! И следующим же днем отправился на торг. А чего тянуть? Заморозит, задует – не в рубашке же ходить?

Денег, выданных Гермогеном, хватило на охабень с кушаком и новую рубаху. А покупать, наверное, следовало епанчу, потому как на следующий день его вызвал к себе Гермоген:

– Поедешь верхами в Тверь – передашь послание архиепископа нужному человеку и побудешь там толмачом.

– Надолго?

– Разве это имеет значение? Сколько потребуется. Полагаю, месяца два-три.

Гермоген объяснил, кого надо Андрею искать и как он выглядит. И даже, учтя московский опыт, дал запасной вариант. Эх, точно епанчу брать надо было! Сделанная из грубого сукна, утепленная, с разрезом сзади, она для верховой езды подошла бы лучше всего. Ведь возвращаться ему надо будет уже зимой.

Совершить поездку Андрею предстояло одному.

Он проверил пистолеты, нож, за отворот рубахи, поближе к телу, сунул послание архиепископа. С конюшни на подворье вывели оседланного коня.

– Лошадка спокойная, забот с ней знать не будешь, – наставлял его послушник.

Ох и не хотелось Андрею верхом ехать, да то не ему решать. Перекрестившись, он взобрался в седло и выехал с подворья, а затем – из города.

Ехал Андрей неспешно, поскольку конкретных сроков прибытия Гермоген не назвал. Ночевал на постоялых дворах, лошадка отъедалась там же, в конюшне.

Путешествие прошло спокойно, и через неделю он прибыл в Тверь. Знакомый город, и даже знакомые люди здесь есть – купец Прохор Захарович. Вот только желания встречаться с ним Андрей совершенно не испытывал. За небольшую, но верную службу он выгнал Андрея. Ну да Бог ему судья. А ноне Андрей не сам по себе, а на службе новгородской.

В город он въехал через Тьмацкие ворота и сразу направился к Свято-Екатерининскому монастырю, конечному пункту своего путешествия.

В монастыре Андрей нашел монаха Ферапонта, к которому и был послан. Обустроился в небольшой келье для послушников. Как понял в дальнейшем Андрей, иеромонах хоть и не занимал никакой должности в церковной иерархии, однако вес имел большой. Занимался он больше перепиской и тайными делами – вроде Гермогена в Новгороде.

Андрею приносили бумаги на латыни, уйгурском, польском и немецком языках. Он исправно переводил. Однако занятие его было скучным, в бумагах не содержалось чего-либо серьезного, и Андрей сделал вывод, что его отправили в ссылку. Не в прямом смысле – в кандалах в Сибирь, но от действительно важных дел удалили. И он еще больше укрепился во мнении, что в Новгороде он персона нон грата из-за двойной политики. Пимен или Гермоген, а скорее всего – оба, на людях говорят о свободе Новгорода, но на самом деле ведут закулисные дела по переходу Новгорода под патронаж Литвы. В княжестве Литовском сейчас и так непростая ситуация, только что закончились переговоры с поляками, образовалась уния. Поляки попытались подмять под себя Литву и установить свои порядки, потому им самим не до Новгорода. Припоздал Пимен с тайной дипломатией на несколько лет.

В этой ситуации Андрею было жаль только новгородцев. И Пимен, и Иоанн ведут свою игру, а пострадают в итоге только новгородцы – бояре, ремесленники, купцы.

Понемногу вступила в свои права зима. Выпал снег, ударили первые морозы. Ребятня с радостным визгом каталась на санках с горок.

В один из дней, прогуливаясь по городу, Андрей нос к носу столкнулся с Прохором Захаровичем. Отвернуть, перейти на другую сторону улицы уже было поздно. Купец же встрече обрадовался:

– Андрей, ты ли это? Бодр, весел, выглядишь хорошо!

– Твоими молитвами, Прохор Захарович!

– Обиделся на меня?

– Есть такое дело, да только ведь на обиженных воду возят.

– А ко мне недавно муж Аглаи приезжал, Терентий, хотим капиталы объединить, – похвастал Прохор.

– Бог вам в помощь. Тороплюсь я, по делам, – ответил Андрей.

Уважение к Прохору Андрей потерял и разговаривать с ним желания не было, купец это понял. Разошлись они прохладно, и снова потянулись для Андрея серые будни.

Еще летом 1569 года к царю Иоанну явился волынец Петр – не исключено, что подосланный Малютой Скуратовым, и заявил, что новгородцы хотят предаться Литве и Польше и что якобы уже грамота Пименом, архиепископом новгородским, подписана, а также множеством видных людей; и положена сия грамота в Софийском соборе, за иконой Богоматери.

Иоанн отправил в Новгород вместе с Петром своего доверенного человека, который грамоту нашел и привез царю. Ездил ли он на самом деле в Новгород или передал царю врученную ему Малютой грамоту – неизвестно. Вполне мог съездить и найти специально подброшенную грамоту. Любой находящийся в храме мог улучить момент и сунуть бумагу за икону.

Подписи на грамоте были, но, скорее всего, – искусно подделанные. Кто бы в здравом уме хранил столь серьезный документ за иконой, в храме, в общедоступном месте?

Но Иоанн поверил, а может, только сделал вид, что поверил. Ему нужен был повод для устранения новгородской вольницы, и повод удачно нашелся. В тот момент у Иоанна были варианты, которые он обдумывал: двинуть войска на Крым, покорить тамошних татар, как до того Казань, или разгромить Новгород и Псков и продолжить Ливонскую войну?

Царь выбрал второе. И уже в начале декабря 1569 года Иоанн с опричным войском выступил из Александровской слободы. Войско было многочисленно, а вот провизии для кромешников в обозах не везли. И они, как захватчики-чужеземцы, начали грабить свои же волости и города.

Первым попал Клин, тверской город. Разграбив его дочиста, убив многих бояр, боярских детей, людей торговых и служивых, уже обремененный обозами с трофеями, царь с войском двинулся на Тверь. Город уже почти век был под рукой великих московских князей, но Иоанна это не остановило. Грабежи и убийства продолжились.

Андрей узнал о приближении к Твери опричного войска от послушника. Тот был послан настоятелем монастыря на монастырские земли, узрел на дороге многочисленное опричное войско, обрубил постромки и, бросив сани, верхом на лошади примчался в монастырь.

Добра от опричников не ждали, поэтому встревожились. Андрей же, как услышал о войске, сразу решил:

«Вот оно, началось! И попытка отравить Иоанна также не удалась! Надо срочно ехать в Новгород, предупредить! Может быть, кто-то послушается, внемлет его словам, успеет уйти из города».

Он оседлал свою лошадку – застоялась она уже в монастырской конюшне – и предупредил Ферапонта о том, что уезжает.

– Не было о том в письме! – удивился Ферапонт.

– Через неделю тут одни трупы будут! Лавки разграбят, а монастырскую казну увезут. Уходить надо, спасаться!

– Господь не позволит! – твердо заявил монах.

– Ну-ну, твои слова да Богу в уши. Пожалеешь, что не послушал. – Андрей вскочил на коня и выехал из монастыря.

А «голова» опричного войска уже вползала в славный город Тверь.

Кромешники сразу кинулись по торговым рядам, по лавкам, жадно набивая переметные сумы чужим добром. Сопротивлявшихся же безжалостно рубили – царь дал им полную волю. Но это были простые кромешники. В монастыри же и церкви царь направил опричные сотни. Они забирали церковные и монастырские казны, снимали с икон дорогие оклады. Над городом стояли плач и стенания.

Но Андрей этого не видел – он гнал лошадь по санному пути, по льду рек. Ну, гнал – это преувеличение. Погонял плеткой, лошадка смирная, добавляла на некоторое время ход, потом снова переходя на шаг.

И все-таки в Новгород он прибыл вовремя. Жизнь здесь текла спокойная. По улицам ходили люди, шумел торг, на площадях веселили горожан скоморохи. И не верилось, что близился конец спокойствию и благоденствию, что очень скоро кончатся счастливые дни.

От городских ворот Андрей сразу направился на подворье Хутынского монастыря. Кинув поводья послушнику, коротко бросил:

– Отведи в стойло, расседлай, покорми.

А сам бросился по лестнице в кабинет Гермогена.

К его удовлетворению, монах оказался на месте. Увидев Андрея, он очень удивился:

– Ты же в Твери должен быть!

– Должен! Только в Твери ноне Иоанн с войском опричным бесчинствуют. Полагаю, на Новгород идет. Людей оповестить надо, пусть из города уходят. Ценности монастырские прятать надо!

– Погоди, – попытался остановить его Гермоген, – ты уж совсем не в себе, прямо какой-то конец света предрекаешь.

– В Твери монастыри грабят, лавки торговые разоряют, людей убивают. А Тверь, заметь, уж век почти под московской рукой. И то не жалеет, не бережет ее Иоанн. Что же тогда он с Новгородом вольным сотворит?

Видимо, озаботился Гермоген, поднялся со стула.

– Идем к архиепископу, надо Пимену из первых уст все услышать.

Вместе они пошли к Софийскому храму, главному в церковной иерархии храмов Новгорода.

Пимен только завершил службу. Он провел их в небольшую комнату.

– Говори, – толкнул локтем Андрея в бок Гермоген.

И Андрей рассказал о походе Грозного.

– Слишком велик и богат Новгород! Не верю, что Иоанн разорит его. Выйдем с хоругвями навстречу, повинимся, если виноваты в чем-то. Простит, смилостивится государь. Только о том – больше никому.

Аудиенция закончилась. Гермоген остался у Пимена, а Андрей вышел. Господи, ну неужели они не поняли, какая беда грозит городу? Иоанн никого не жалел, даже своих соратников и близких друзей. Вспомнить тех же Сильвестра, Адашева, Висковатого и многих других бояр и князей. Они тоже верили Иоанну.

Но Иоанн поступил хитрее. Большое войско не может быстро передвигаться, потому он выслал вперед передовой отряд кромешников, которому было велено установить на всех дорогах вокруг города крепкие заставы, чтобы ни один человек не мог покинуть Новгород. Случилось это уже второго января 1570 года. Большая часть опричников передового отряда бросилась в окрестные монастыри, взяв под охрану монастырские казны. Игуменов и монахов числом более пятисот свезли в Новгород и заковали в железа – до царского суда. Людей торговых, приказных, служилых повязали и отдали приставам, а жен и детей их держали под стражей. Город замер, затих в ожидании.

Восьмого января в Новгород прибыл сам царь с войском. А уже девятого января последовал первый приказ Иоанна: игуменов и монахов бить палками до смерти, а трупы их развезти по монастырям для погребения.

Ужас обуял горожан, когда они услышали крики монахов, забиваемых палками.

К вечеру телеги с грудами тел убитых потянулись из города. Улицы опустели, горожане заперлись в своих домах, как будто это могло их спасти.

А на следующий день начался царский суд. К царю приводили новгородцев, пытали их и жгли огнем. Потом волокли тела за санями и сбрасывали с моста в Волхов, прорубив полынью. Туда же бросали их жен и детей, предварительно связав. Вокруг полыньи стояли с рогатинами и копьями опричники. Тех, кто пытался выбраться из ледяной воды, они кололи копьями. Воды Волхова покраснели от крови.

Так продолжалось пять недель. За это время более трех с половиной тысяч новгородцев было казнено без вины. Кромешники не щадили никого: ни старых, ни малых, ни женщин.

По окончании неправедного суда Иоанн с опричниками начал ездить округ Новгорода по волостям, селам и монастырям, приказывая грабить их, жечь амбары, резать скот. Бояр и оказывающих сопротивление селян и посадских людей убивали.

Вернувшись в Новгород, царь приказал идти по торговым рядам и лавкам, улицам и домам, грабить их, а лавки и амбары разваливать, что опричники исполняли с ревностным усердием.

Когда город был дочиста ограблен и от него остались только руины, взгляды царя и опричников обратились к посадам. И только тринадцатого февраля царь приказал с каждой улицы выбрать по человеку из оставшихся в живых и держал перед ними речь, в которой всех милостиво простил и оставил вместо себя воеводу, князя Петра Даниловича Пронского. В этот же день Иоанн, сочтя Новгород достаточно наказанным, выехал с опричниками на Псков.

Владыку Пимена со многими священниками отослали в Александровскую слободу до распоряжения царя. В дальнейшем по возвращении царь помиловал Пимена, одного из немногих, но сослал его в монастырь, в Венев.

Андрей же, когда к его словам отнеслись без должного внимания, остановился на постоялом дворе. Одежда его была не монашеской, а на монастыри придется первый удар. Он решил предупредить хотя бы своих знакомых – того же Егора. Но тот и слушать его не захотел:

– Куда же я поеду без соизволения владыки или хотя бы Гермогена?

Так он и не уехал из Новгорода.

В дальнейшем Владычный полк, не оказавший опричникам никакого сопротивления, будет едва ли не полностью уничтожен. А ведь выступи они по приказу Пимена – и судьба города могла бы сложиться иначе. Не выдержать было бы опричникам в открытом бою напора новгородцев. А так – только головы бесславно сложили.

Андрей хотел выбраться из города и уходить во Псков, но за городскими воротами стояли заставы опричников. За себя он не боялся, ни дома, ни семьи у него в городе нет. Всего богатства – только одежда, да и та, которая на нем. Только когда Иоанн в город вошел да опричники по домам и лавкам шастать начали и грабить, пришлось с ними столкнуться.

Андрей тогда с площади к постоялому двору шел, закоулками. Вдруг сзади услышал стук копыт. Обернулся и увидел нескольких конных в черных одеждах. А через дом подросток у открытой калитки стоит, любопытно ему – что в городе творится?

Андрей определился мгновенно. Он рванулся к калитке, втолкнул паренька во двор, следом шмыгнул сам и запер калитку изнутри. Однако кромешники заметили его. Один перескочил прямо с лошади на забор и с него прыгнул во двор. С ходу выхватив саблю, он рубанул паренька, располосовав его едва ли не до пояса.

Воспользовавшись этой задержкой, Андрей успел выхватить пистолет из-под охабня и выстрелил прямо в ненавистную рожу. Опричник завалился на спину, а Андрей испугался. На звук выстрела другие опричники, что мимо проскакали, вернутся, а их четверо.

Однако кромешники выстрела либо не услышали, либо подумали, что их товарищ стреляет, и к избе не вернулись.

Андрей подпрыгнул, уцепился руками за забор и осмотрел улицу. Она была пустынна, все попрятались. Только лошадь опричника стояла у ворот.

«Вот он, выход!» – мгновенно сообразил Андрей. Он раздел опричника, стянул с него подрясник, надел его шапку, опоясался поясом с ножнами. Подобрав его саблю, отер ее об одежду опричника и сунул в ножны. Теперь его было не отличить от кромешника. Учитывая, что в Новгород их несколько тысяч пришло, знать друг друга в лицо они не могли. И Андрей решил использовать отпущенный ему судьбой шанс. Открыв калитку, он взобрался в седло и тронул поводья.

Он ехал смело, придав лицу нагловато-надменное выражение. Сейчас он не Андрей, а слуга государев. Он видел, как впереди прятались редкие прохожие, едва его узрев.

Проехал мимо постоялого двора, где он жил. Там оставался узелок с исподним, пули и порох для пистолетов – бог со всем этим, сейчас на кону его жизнь.

Проехав мимо нескольких пеших кромешников, Андрей добрался до городских ворот. Сидевшие у костра опричники мельком взглянули на него, но даже не поднялись. Так он и проехал мимо. А удалившись на пару сотен метров, остановил коня и обернулся в седле. Прощай, Господин Великий Новгород! Больше он сюда не вернется никогда. Пимена и Гермогена нет, предотвратить поход Иоанна, равно как и убить его, Андрею не удалось. Город долго будет влачить жалкое существование. Ход истории не изменишь, как ни старайся, слишком мелок человек против судьбы.

Дальше он гнал лошадь, не жалея, до самой темноты. И лишь когда не стало видно дороги, свернул к постоялому двору на перекрестке дорог.

– Что-нибудь поесть и комнату получше, – бросил он перепуганному хозяину. – Да, лошадь в стойло и корм задать.

– Будет исполнено, – поклонился хозяин.

Новгород был не очень далеко отсюда, и слухи о бесчинствах и жестокости опричного войска уже облетели все волости новгородской, и не только, земли.

На стол выставили, наверное, все, что было на кухне. Этого хватило бы на пятерых человек. Но Андрей поел мяса, жаренного на вертеле, рыбных пирогов и выпил кружку вина – хотелось согреться после зимней езды.

И только он улегся в постель, как в дверь постучали. Андрей взял в руки пистолет, прикрыл его одеялом:

– Войди!

С поклоном вошел хозяин, в руках он нес переметную суму.

– Негоже, господин хороший, суму в конюшне оставлять.

– Положи в угол, и пусть мне больше никто не мешает.

Поднявшись, Андрей закрыл за хозяином дверь на защелку. Поднес переметную суму, оказавшуюся неожиданно тяжелой, поближе к свече, открыл.

Вот блин! В суме были дорогие оклады с икон, золотые и серебряные, женские драгоценности, монеты разного достоинства и даже лисья шапка, рыжая и пушистая. Убитый Андреем опричник успел уже в Новгороде достаточно пограбить.

Андрей сначала решил не брать с собой суму – лошади тяжело, да и кровь многих людей новгородских на трофеях опричных. Но после некоторых раздумий изменил свое решение. Лучше он поедет в Переяславль и отдаст все это своим потомкам. Может быть, это спасет их, позволит выжить. Ведь если он сейчас жив и появился из будущего, значит, его предки выжили. И кто знает, не решающую ли роль сыграет в этом переметная сума?

Утром он позавтракал и распорядился оседлать коня. Вынес из постоялого двора переметную суму и перекинул через круп лошади. За постой и еду он не заплатил, как это делали опричники. Поступи он как добропорядочный постоялец – и у хозяина возникнут обоснованные подозрения. Брезгливо кивнув на прощание хозяину, он выехал со двора, услышав за спиной облегченный вздох.

Ехал Андрей не по Тверской дороге – там разорено все и опричники бесчинствуют. Он повернул на Великие Луки, а потом – на Ржев, направляясь южнее Москвы. Там положение опричников не так сильно, да и остерегались они в этих краях часто появляться, опасаясь набегов крымских татар. Те всегда налетали внезапно, грабили, убивали, уводили людей в полон, и все это делали очень быстро. Но сейчас зима, не время для набегов.

Чем дальше Андрей ехал, тем все больше убеждался: вражеская одежда, весь облик его – лошадь с метлой, черная униформа дают преимущества. Это как во вражеском тылу во вражеской же форме. Только он не в тылу врага, а в своей стране, пусть и измученной тираном.

От Ржева он направился на Можайск, потом на Коломну. А уж оттуда, по замерзшей Оке, по льду – к Переяславлю. В пути Андрей мерз, поскольку его сапоги не были приспособлены к длительным поездкам зимой, а валенок у него не было. Конечно, купить можно было, только валенки в стремена не лезут.

Опричников боялись даже разбойники. Был подо Ржевом случай, выскочили на дорогу трое оборванцев с дубинами, но как увидели вороного коня с метлой за седлом и одетого в черное всадника, тут же кинулись в лес. Так что некоторые преимущества у Андрея были.

На реке, когда он обгонял обозы, косились настороженно. И на постоялых дворах при его появлении замолкали, старались побыстрее закончить трапезу и скрыться в комнате.

Так он и добрался. Уже на последнем участке, перед подъемом к городу, он остановился, выкинул метлу, зашвырнул в кусты черный подрясник и такую же шапку, а надел свою. Ни к чему городскую стражу пугать, местных кромешников ввиду их малочисленности они в лицо знали.

Так Андрей и въехал в город как обычный житель. Правда, стражник на воротах обратил внимание:

– Продал бы ты коня, парень.

– Чем тебе этот не хорош? – не растерявшись, вопросом на вопрос ответил Андрей.

– Вороной, кромешники глаз положить могут. Отберут его у тебя, и ни копейки за него не получишь, а может, еще и саблей полоснут.

А ведь и правда. Андрей пожалел, что выбросил подрясник – пригодился бы потом. Но судьбу искушать не стал, сразу на торг отправился.

Коня он продал почти сразу, поскольку животина справная была, да и цену он просил небольшую.

Перекинув через плечо чересседельную сумку, Андрей направился к дому Полины. И хоть ее там давно уже не было, дом он называл именно так.

Встретили его там как дорогого гостя, как родственника ближнего. На торгу он успел купить Андрюшке леденец на палочке и, когда подарил, услышал радостный визг.

– Как тут у вас?

– Справляемся помаленьку. Лавку я себе купил, товару набрал. С долгами рассчитался.

– Славно.

На следующий день Андрей походил по городу, подкупил в оружейной лавке пороху и пуль к пистолету. Потом зашел в лавку родственника. Скудновато было на полках, с таким ассортиментом на ноги не встанешь.

Вечером у него состоялся разговор с младшим Андреем.

– Почему товара в лавке мало?

– Денег не хватает, – признался тот.

– Лошадь, сани у тебя есть?

– Нет, на корабле в Коломну по осени ходил.

– Судно, надо полагать, не твое?

– Откуда моему-то взяться? Да и богатым сейчас быть опасно, опричники бесчинствуют.

– А ты пока по-мелкому торгуй, чтобы на жизнь хватало. Погоди годок, распустит Иоанн опричников.

– Ой, не верится.

– Я тебе больше скажу. Следующим летом крымчаки с Девлет-Гиреем на Москву с набегом пойдут. Переяславль устоит, его татары стороной обойдут. А вот Москву крымчаки пожгут, с большими трофеями к себе вернутся. После них и разворачивайся.

– Откуда знаешь?

– На костях гадал, – отшутился Андрей.

– Так все равно денег нет.

– Я дам.

– Богатый у меня родственник! – криво усмехнулся потомок.

– Из родни теперь у меня одни вы остались. Вот и помогаю. Мне одному много ли надо?

Андрей взял переметную суму, выгреб из нее монеты – себе на жизнь, все остальное отдал потомку.

– Шапку лисью можешь носить, а не по нраву – продай, не то моль съест. Остальное припрячь, потом в дело пустишь.

Лицо потомка посветлело:

– Благодарствую.

– Не за что. Андрюшку сбереги, на путь истинный наставь, грамоте учи, чтобы человеком вырос, к делу приставь. Будет кому в старости тебя с женой кормить.

А через день, отдохнув, Андрей уходил. Если задержаться, в распутицу потом попадешь, застрянешь в какой-нибудь деревушке.

Потомок и жена его поклонились на прощание в пояс, и Андрей ответил им тем же. Кто знает, свидятся ли они еще?

Андрей вышел за город и пошел по санному пути. Дорога вывела его на лед, и вскорости его догнал санный обоз. Когда первые сани поравнялись с ним, Андрей спросил:

– Куда путь держите?

– В Нижний.

Андрею было все равно, куда ехать, лишь бы от Москвы подальше. Москва для него – город враждебный. И в Переяславле оставаться невмочь, все о Полине напоминает.

– Возьмете с собой?

– Ежели до Нижнего – пять копеек.

– Согласен.

– Садись на вторые сани.

Почему именно на вторые, Андрей понял, когда сел. Под рогожей лежали меха – товар объемный, но легкий. И лежать на грузе удобно, мягко.

Они ехали до вечера, остановившись на ночевку на постоялом дворе. Видимо, ездовые в Нижний Новгород ездили не первый раз, потому что уверенно свернули с реки на берег, а через десять минут показался постоялый двор.

Андрей отдал купцу задаток – все пять саней небольшого обоза принадлежали ему. Они поели горяченькой похлебки, съели мясную кулебяку и отправились в отведенные им комнаты на покой.

Андрей и сам не знал, зачем ему надо в Нижний. С таким же успехом можно было добираться до Ярославля, Владимира, Суздаля и множества других городов.

Второй и третий дни прошли спокойно, Андрей даже успел вздремнуть на мехах – не хуже, чем на пуховой перине. А вот на четвертый день пути берега показались ему какими-то знакомыми. Ба! Да здесь его судно укрывалось от бури, а чуть ниже по течению на них напала мордва. Неприятные воспоминания разбередили душу, и теперь он вертел головой влево и вправо.

– Ты чего ерзаешь? – заметил ездовой.

– Плавал я здесь когда-то, ровно в этом месте мордва напала. Корабль с грузом захватили, команду убили.

– Видать, давно это было. А по тебе не скажешь, молод. Почитай, годков двадцать уже, как мордву к миру примучили. Не слыхал я, чтобы она теперь нападала. Разбойники – да, так они всегда были. Трудом-то зарабатывать на жизнь не каждый хочет.

Конечно, он был тут летом, зимой местность выглядит по-другому. Так он и не смог определить место, куда завели его корабль и где он был в плену.

После полудня поднялся низовой ветер, мела поземка, заметая санный след, а часа через два обоз и вовсе встал.

Андрей соскочил с саней и подошел к первым саням, где сидел купец. Он и сам поднялся с саней, стоял у лошади.

– Не видно ни зги, куда ехать?

И в самом деле, вслед за поземкой пошел снег. Мелкий, колючий, его крутило ветром, и видимость во все стороны была от силы шагов десять-пятнадцать. Санный след занесло. Сплошная белая пелена – вверху, внизу, по сторонам. Хуже, чем в тумане, – там хоть под ногами что-то видно.

Андрей постоял с купцом – Агафоном его звали, посовещался.

– Надо, чтобы впереди кто-то шел, не дай бог – в промоину угодим. Тут недалече постоялый двор есть, только как его в такой круговерти угадаешь?

Говоря так, купец пристально смотрел на Андрея. Андрей его взгляд понял. Во всех санях по одному ездовому, кого вперед поставишь? Тем более что лошади от снега и мороза уже инеем обросли. Ездовые стали доставать попоны и заботливо укрывать ими лошадей.

– Ладно, я впереди пойду, а ты следом.

– Ага, ага, – закивал головой купец, довольный тем, что Андрей сам предложил то, о чем он стеснялся его попросить.

Андрей двинулся вперед, купец – за ним, метрах в десяти, держа под уздцы лошадь. А за их санями уже весь обоз тронулся. Стоять на реке – замерзнешь, костер развести на льду – опасно, да и дров нет.

Рукой Андрей прикрывался от бокового ветра. А он, как назло, то слева подует, то справа пригоршню колючего снега в лицо бросит.

Через час медленного движения Андрей замерз: руки-ноги окоченели, лицо уже не чувствовало ничего.

Слева по берегу показался колеблющийся огонь, потом послышались крики. Стало быть, не почудилось.

Андрей остановился, и тотчас к нему подошел купец:

– В этом месте постоялый двор должен быть, так он от берега сажен пятьсот.

– Я схожу посмотрю.

– Ждать будем.

Оказалось, непогода многих застала в пути. Предприимчивый хозяин, дабы путники мимо не проехали, в снежной свистопляске пути не разглядев, выслал на берег слуг. Они жгли факелы, кричали.

У Андрея камень с души свалился. Бегом он вернулся к обозу:

– Прислуга там с постоялого двора, факелы палит.

– О, молодец хозяин! – обрадовался купец. – Нам спасение, ему прибыль.

Обоз повернул на берег. Лошади, учуяв близкое жилье и отдых, шли бодро.

Во дворе ездовые рассупонили лошадей, завели в стойла, прислуга задала им корм и теплую воду. Несмотря на то что были одеты по-зимнему, все продрогли, поскольку ветер проникал под одежду, унося тепло.

Уже войдя в трапезную, путники поклонились хозяину.

– Спасибо, благодетель, за факелы на берегу. Кабы не они – блуждали бы мы еще, а то бы и насмерть замерзли.

– Не за что, православные. Каждую зиму как метель – факелы жгу. Не один обоз тем спасся.

Путники скинули тулупы. В трапезной было натоплено, и без тулупов можно было согреться быстрее. Прислуга принесла горячую похлебку, целый горшок. Ее разлили по мискам и вмиг выхлебали – голодный замерзает быстрее. Согревшись, уже не спеша принялись за гречневую кашу с мясом.

Наевшись, отправились спать. Ездовые – в людскую, на лавки. Купец снял себе комнату, как и Андрей. В комнатах тепло, даже жарко, за слюдяным оконцем ветер завывает, пригоршни снега в слюду швыряет.

Андрей разделся, нырнул в мягкую постель и сразу уснул.

Утром он проснулся как обычно. Ему показалось странным, что не слышно ничьих шагов, никто не ходит по коридору. В это время купцы уже трапезничают, чтобы выехать пораньше.

Андрей оделся и спустился вниз. Купец Агафон уже сидел с ездовыми за столом.

– Мог бы и еще поспать, коли желание есть. Пурга не прекращается, пережидать будем.

Пурга бушевала еще три дня, сугробы намело вровень с заборами. Прислуга несколько раз в день чистила крыльцо, чтобы не завалило входную дверь.

– Эка, что делается! Света белого не видно, все дороги замело, – сокрушались постояльцы.

Случайных путников на постоялом дворе не было, все люди обозные, торговые. Им время терять – что деньги. И деваться некуда.

Наконец стихло все, даже мороз отпустил. Два обоза с постоялого двора уже ушли, но Агафон с выездом не торопился, причем и ездовые не высказывали недовольства задержкой.

– А мы чего ждем? – спросил купца Андрей.

– Санные пути занесло, снега лошадям по брюхо. Если сейчас выйдем, лошадей без толку запалим. Пусть другие путь проторят, нам легче ехать будет, нагоним еще.

И еще день они просидели. А вот следующим утром выехали.

До реки добрались с трудом, хоть до них проехали два обоза. А на льду путь был уже накатан, движение оживленное – и спереди и сзади обозы видны. Пурга движение остановила, и теперь все старались наверстать упущенное.

До Нижнего добрались уже без злоключений. Андрей рассчитался с купцом – тому на Желтоводскую ярмарку надо было. Андрей же побрел на постоялый двор. Ему не надо было торопиться, да и чем себя занять, он не знал. От всего свободен – от дома, от работы, от обязанностей. Слава богу, деньги еще есть, и если не шиковать, месяца на три-четыре хватит.

Улегшись в комнате на постель, он сам себя спросил: «А почему именно Нижний Новгород? Только потому, что обоз сюда шел? Ведь его ничего с этим городом не связывает – ни в прошлом, ни сейчас. Надо крепко думать, чем на жизнь зарабатывать, даром никто кормить его не будет. Что он умеет? Торговать. Но для того, чтобы купцом стать, нужен начальный капитал. Еще он языками владеет – только что с того?»

Неожиданно ему пришла мысль. Надо на торгу толмачить, по крайней мере – попробовать. На ярмарку приезжают люди из многих мест и земель, русский язык не все хорошо знают, и хоть небольшую денежку, но заработать можно. Но с чего начать? Вывеску, объявление сделать? Не все читать умеют, особенно иноземцы. И он решил завтра отправиться на ярмарку, попытать счастья. А там видно будет.

Прямо с утра, после завтрака он отправился на ярмарку. Конечно, она была намного меньше, чем летом, – ведь со многих далеких земель добраться можно было только по воде, кораблем. Но и в урезанном виде ярмарка впечатляла своими размерами, многолюдством, шумом, изобилием товаров.

У сбитенщика Андрей поинтересовался сразу – где иноземцы торгуют?

– Вон там, почти на краю, – показал рукой сбитенщик.

Андрей направился туда. Мимо проходили офени с коробами на плече, расхваливая свой товар. И Андрей подумал – а чем он хуже? И тоже стал выкрикивать:

– Толмач! Кому нужен толмач?

Он почти дошел до рядов с иноземцами, когда его схватили сзади за рукав:

– Погоди маленько, что же ты так бежишь?

Андрей резко обернулся – было такое ощущение, что его как вора ловят. Однако перед ним стоял купец, причем не из последних: хорошая бобровая шуба и такая же шапка, на ногах – валенки с вышивкой по голенищу.

– Ты и впрямь толмач?

Андрей кивнул.

– Подмогни. Никак понять не могу, что татарин лопочет.

Они подошли к месту торговли татарина. У того товар из самого Синда – ткани шелковые, вышитые, расписные. Дорогой товар, но и купец, похоже, при деньгах.

Торговец, с виду раскосый и чернявый, оказался ногайцем. Андрей разговорился с ним, выяснил цену товара и перевел разговор купцу.

– О! Вот это беру – два тюка, – купец показал на выбранный им товар, – и вот этого один. А расцветка другая есть?

Купец выбрал товар, расплатился с ногайцем, и слуга его унес ткани.

– Где же ты так выучился по-ихнему?

– Жизнь научила.

– А еще какие языки знаешь?

– Ты скажи, какой тебе нужен?

– А я знаю? Они по-своему лопочут, попробуй разбери. Идем.

Они вернулись к ряду иноземных торговцев, до которого уже почти дошел Андрей.

– Вот у него спроси, почем шкурки?

Андрей расспросил вотяка, почем у него шкурки соболя и росомахи. Купец поторговался маленько и купил.

– Подвезло мне с тобой, языки ты знаешь. Здесь, на ярмарке, редко толмача сыщешь. Сколько я тебе должен?

– Две копейки.

Купец отсчитал медяки.

– Думаю, в Новгороде все на русском бают.

– Ты в Великий Новгород собрался?

– Ну да, я пскопской сам.

– Разве ты не слышал ничего?

– Ты о чем?

– Новгород походом Иоанн с кромешниками разорил подчистую. Думаю, торговли там долго не будет.

– Да ты что! – Купец схватил Андрея за рукав. – Не слыхал я ничего. А не брешешь? Перекрестись!

Андрей перекрестился.

– Я сам едва ноги оттуда унес. Людей новгородских резали, как овец, женок и детей в проруби топили, избы крушили.

Купец слушал, открыв рот.

– Ты, толмач, давно ли оттуда?

– Пятнадцать ден.

– Я уже месяц как в отъезде. Хорошо, что предупредил.

Он уже собрался уйти, как вдруг обернулся:

– Подожди, а Псков-то как?

– Не тронул его Иоанн.

Купец только крякнул.

Не успел Андрей порадоваться первому заработку, как его остановил ногаец:

– Мне торговать поможешь? Язык наш ты хорошо знаешь! В плену у нас был? – Он внимательно рассматривал левое ухо Андрея, ища на мочке дырку от колечка раба – так обозначали пленных.

– В плену я не был, – отговорился Андрей, – а помочь – помогу. Три копейки за день.

– Договорились, – не торгуясь, согласился ногаец.

Андрей понял, что поторопился, надо было цену выше назначать.

Он стоял рядом с ногайцем и периодически зазывал покупателей:

– А вот ткани из самого Синда! Нежнейший шелк расписной! Подходи, покупай, честной народ!

Товар пошел побойчее, и ногаец только руки потирал – то ли от холода, то ли от радости, что торговля пошла.

Вечером он отдал Андрею деньги.

– Хорошо кричишь, громко. Я за три дня товара меньше продал, чем за сегодня. Завтра с утра жду.

Андрей за день замерз, но его радовало, что он заработал пять копеек. За эти деньги на постоялом дворе два дня три раза в день поесть можно и комнату снимать.

На следующий день торговля сразу пошла бойко. Андрей громко расхваливал товар, а купец продавал. Андрей успевал и переводить, и рекламировать. К вечеру весь товар ногайца был продан.

– Ай, хорошо! Тебя мне сам Аллах послал! Где тебя найти?

– Ты же весь товар продал? – удивился Андрей.

– Э, родственники мои приедут, я сам не в последний раз сюда приехал. Ярмарка хорошая, бакшиш знатный. Держи! – ногаец отдал Андрею заработанное.

Андрей понял, что языком можно зарабатывать, тем более что на ярмарке торговый люд постоянно меняется. В городе на торгу одни и те же купцы и лавки, торговля в розницу. На ярмарке торговля оптом. Приехал купец, продал свои товары, купил чужие – и был таков. С одной стороны, это для него, Андрея, хорошо – клиенты все время есть, а с другой плохо: не все толмача знают, и надо о себе заявлять. Но спрос на перевод был, и каждый день несколько человек пользовались его услугами. Конечно, многие торговцы из чужих земель привозили своего толмача, знающего русский язык, кое-кто из купцов знал язык сам, но плохо. Акцент был сильный, понять тяжело, да и сам купец не все понимает.

А Андрей знал языков много, причем не только разговорный стиль, но и письмо, и это была его сильная сторона.

За месяц он заработал почти рубль – деньги солидные. Купец прогореть с товаром может, замерзнуть насмерть в снежном буране; корабль с грузом – разбиться, разбойники – дочиста обобрать, а быть толмачом – никакого риска. Товаров нет, голова о перевозке, сохранности и сбыте не болит. Одно плохо – на открытом воздухе все время. Холодно, иногда сыро, поесть в обед не всегда удается. Но за прошедший месяц его уже узнавать стали, сами искали на ярмарке, даже очереди иногда образовывались.

Одного только не учел Андрей – на время весенней, да и осенней распутицы ярмарка замирает, и ни на санях, ни на корабле до нее не добраться. Вот и сейчас: едва март подошел к концу, ярмарка скуднее и малолюднее стала, а с ней – и потребность в толмаче. А потом торговля и вовсе остановилась, пропали купцы.

Андрей же только во вкус вошел. Чтобы не тратить время, купил на заработанные переводом деньги лавчонку на городском торгу. Лавка скромная, но в ней – стол и две скамьи, а главное, чему он рад был, – небольшая печь.

Для начала Андрей повесил объявление о том, что может писать письма и составлять челобитные. Неграмотных было много, потребность в писце имелась, только и объявление его не все прочесть могли. Пришлось несколько дней, как на ярмарке, зазывалой быть, кричать от дверей.

Он купил бумагу, гусиных перьев и чернил. Почерк у него был неплохим, а как писать, он уже знал – изучил стиль чиновничьих бумаг, когда их переводил.

Каких только писем ему писать не приходилось! И чисто семейных, с перечислением приветов многочисленным родственникам, и любовных, с которыми парубки больше обращались. Он им даже стишки незамысловатые писал, приводя в полный восторг. А цена такого послания – копейка. Вроде мелочь, а к концу дня десяток-полтора набегало. Клиенты постоянные появились, да и Андрей собой доволен был: в тепле, дождь не мочит, ответственности никакой, знай себе пиши.

До Нижнего докатились слухи о расправе Иоанна над Великим Новгородом, повергнув жителей в ужас. Никто предположить не мог масштабов трагедии. У многих родственники там жили – ведь обосновали Нижний Новгород ушкуйники из Великого Новгорода. И в связи с этим у Андрея выстраивались очереди, каждый желал узнать – жива ли родня? Поскольку почты не существовало, передавали письма с оказией – с купцами на кораблях, с обозами. Только важные государственные люди могли посылать гонцов.

Андрей посмотрел-посмотрел на мучения людей, да и решил организовать свою, частную почту. Он продумывал все долго и тщательно. Во-первых, лошади нужны и конюшня – на это деньги уже были. Людей нанять на службу можно, любители попутешествовать всегда найдутся. Сумки под письма у кожевников заказать, чтобы не промокали под дождем и снегом. Конечно, регулярного сообщения наладить было невозможно, для начала – в пару городов, да и то на каждый по паре эдаких почтальонов иметь надо, тогда и почта приходить быстро будет. И еще: почтальоны грамотные нужны, а с этим загвоздка. Письмо мало доставить, его желательно прочитать, ведь получателями тоже неграмотные могут оказаться. И ответ сразу написать под диктовку получателя.

Сразу больших денег Андрей решил не вкладывать. На постоялом дворе он договорился об аренде стойла в конюшне. Решив не рисковать деньгами, он для начала купил всего одну лошадь.

И тут, в самый нужный момент, ему немного повезло. В его лавку явился небольшого росточка, но упитанный мужичок. Был он в подряснике, опоясанном веревкой, – то ли монах, то ли священник из храма. Только почему-то без головного убора.

– Вывеску твою прочитал, хозяин. Помощник тебе нужен?

– Нужен, коли писать умеешь.

– А ты проверь.

В это время в лавку вошла старушка.

– Письмецо бы мне, говорят – тут пишут.

– Садись, бабушка.

Андрей сразу решил проверить мужика – на попа-расстригу он похож.

– Садись, пиши. Говори, бабуля.

Бабулька начала диктовать, причем бойко.

Расстрига именем Григорий писал довольно быстро – чувствовался навык. А когда Андрей перечитал готовое письмо, оказалось, что еще и грамотно.

– Ну как? – поинтересовался расстрига, наблюдая за Андреем.

– Неплохо, – вынужден был признать он.

Они вручили бабушке письмо в обмен на копейку, и довольная старушка вышла.

– Предложение у меня к тебе. Курьером или гонцом – назови как хочешь. Лошадь даю – надо письма во Владимир возить, а там доставлять по адресам. Если ответ будет – написать и привезти.

– Всего-то? А как платить будешь?

– По работе и оплата. На поездку деньги дам, на прокорм и на постоялый двор – не в чистом же поле тебе ночевать.

– Устраивает. Когда ехать?

– Сначала письма во Владимир набрать надо, не с пустой же сумкой ехать.

Андрей заказал сумку для писем. За десять дней набрал с десяток писем, взяв с каждого письма по две копейки за доставку. Сумку с письмами расстриге вручил, с постоялого двора, где стойло арендовал, лошадь вывел.

– Ну, с Богом! Как вернешься – сразу ко мне.

Расстрига довольно ловко вскочил на лошадь и выехал со двора.

Григорий и в самом деле попом-расстригой оказался, от сана его отлучили за неумеренное пьянство. Однако он не вернулся ни через десять дней, ни через месяц.

Андрею было обидно. Деньги вложил, дело организовал – и все прахом пошло. Говорили после люди, что видели его на торгу в Суздале, письма людям писал в непотребном виде – в рваном и грязном подряснике, немытый и обросший. Ну да, лошадь продал, деньги пропил. Как был бомжом, так им и остался. Только вот охоту к организации почты он у Андрея отбил. Деньги для этого нужны, да поболее, чем у него были, а главное – помощники добросовестные. И не только в Нижнем. Для почты во многих городах свои люди потребны. Заехал курьер, письма сдал, другие получил.

Взвесил все Андрей и плюнул. Видно, не пришло еще время.

Только при Петре I, полтора века спустя, наладится почтовая служба. Насмотрится молодой русский царь на жизнь в Голландии и Англии, возьмет за образец, и только тогда что-то сдвинется. А пока…

Зарок себе Андрей дал – работать одному и полагаться только на себя. Хотел он людям новой услугой помочь, заработав притом, да не вышло. Не исключено, что, попадись вместо расстриги другой человек, добросовестный, история почты началась бы на Руси раньше.

Уже закончилась распутица, просохли дороги, потеплело. Лед с Волги и Оки давно сошел, деревья листочками покрылись. И, конечно же, оживилась ярмарка.

Теперь свой рабочий день Андрей строил по-иному. С утра он шел на ярмарку, а после обеда – в лавку на торгу. Хоть и говорят, что на двух стульях не усидишь, но пока получалось. Выматывался, не без того, но копейки в калиту исправно капали.

На ярмарке Андрея уже знали. Как встречались трудности в общении из-за языка, сразу за ним бежали. Были и другие толмачи на ярмарке, не без того. Но они знали один-два, редко три языка. Купцам еще и выяснять приходилось – переведет ли? А Андрей был безотказен, к кому бы из чужеземцев ни позвали – всем помогал. Толмачам из местных это не нравилось. И в один из дней они подстерегли его, когда он шел с ярмарки в город.

Четыре человека вышли навстречу, и, судя по взглядам, намерения их были явно недобрыми. Конечно, они не хотели убивать Андрея – напугать хотели, побить да вразумить. Только Андрей их не боялся: за поясом пистолеты, в рукаве – кистень. Однако убивать нападавших ему также не хотелось, это обязательно суд и разборки. Потому он сначала хотел все мирно уладить, поговорить.

Но толмачи кинулись в драку без разговоров. Одного Андрей ударил в грудь кистенем – не со всей силы, но чувствительно. У бедняги перехватило дыхание, он силился вздохнуть и не мог. Другого он ударил в колено ногой в подкованном сапоге, и ударил так, что тот упал и, невзвидя белого света, выл от боли. Оставшиеся двое заробели и нападать не стали, опасаясь за свое здоровье.

Андрей распахнул кафтан, чтобы толмачи увидели пистолеты.

– На первый раз я добрый, но если еще раз повторите – всех поубиваю! Понятно? Или перевести?

Толмачи закивали головами.

– Забирайте своих недобитых да увечных. Встанете поперек дороги – пеняйте на себя!

Андрей обошел валявшихся в пыли толмачей, походя пнув одного, кому, по его мнению, не слишком досталось. Толмач даже не дернулся, не попытался дать сдачи. Ну что ж, сами виноваты, первыми напали. И не пожалуешься, не поверит никто, что один на четверых напал. Андрей лишь сплюнул с досады.

А на следующий день, когда он толмачил купцу, переводя с чувашского, к нему подошел другой купец:

– Ты, что ли, Андрей-толмач?

– Он самый.

– А скажи-ка, в Османской империи на каком языке говорят?

– На турецком.

– Верно.

– Проверяешь?

– Вдруг не знаешь?

– Поразвлечься пришел или дело имеешь?

– Отойди в сторонку.

Чего не отойти, если человек просит?

Купец повертел головой по сторонам – не слышит ли кто – и, понизив голос, сказал:

– Корабль у меня, в туретчину хочу пойти.

– Это тебе через Днепр идти надо.

– Не, там сейчас порядка нет. Как объединилась Литва с поляками, так то бунты, то козаки на Хортице бесчинствуют, не хуже наших кромешников. Через переволок хочу, с Волги на Дон.

– Флаг тебе в руки. Только не пойму, я-то с какого края здесь?

– При чем здесь флаг? Так я о тебе говорю – ты же не только турецкий знаешь. Предлагаю тебе со мной идти. Поговорил я с торговыми людьми, толмачишь ты хорошо. Платить буду, как гребцу, харч за мой счет.

– Нет, – наотрез отказался Андрей, – к турецким берегам не пойду, не любят там христиан. Опасное плавание.

– Так и навар хороший будет!

– Это тебе.

– Верно. – Купец почесал затылок. – Вдвое против гребца заплачу!

– Да хоть втрое. Моря ты не ведаешь, в плен попасть можешь. Но ты хоть знаешь, за что рискуешь, а я и рубля не заработаю. Нет, купец, не соблазняй, ни за какие деньги не соглашусь.

– Жаль.

– Другого толмача возьми.

– Искал уже, но откуда здесь толмач с турецкого?

Андрей вежливо попрощался и отошел.

Ярмарка в Нижнем была огромной и тянулась на несколько верст. После покорения Иоанном Казани и свободного судоходства по Волге город стал воротами, главным перевалочным пунктом по торговле Руси и Востока. Здесь разгружались крупные суда, вроде насадов, на более мелкие, с небольшой осадкой, отсюда расходилась по Руси астраханская рыба, особенно осетр. На высоком левом берегу Волги для защиты города стоял каменный кремль, воздвигнутый архитектором Фрязиным. И третья часть гарнизона была иностранной – поляки, литвины, шведы, голландцы. Иностранная речь звучала везде – в городе, на ярмарке, на причалах, которые тянулись на версты. Так что работы Андрею хватало. Радовало, что приходилось много общаться с людьми, – это не в подвалах у Гермогена сидеть с пыльными бумагами. Вот только важного дела не было.

Да, Андрей зарабатывал себе на жизнь – даже удавалось копить деньги. Но после разгрома Великого Новгорода как будто стержень из него вынули. Вроде по инерции жил – ел, пил, спал, работал. Не было цели, к которой он бы стремился, ради которой можно было рискнуть. Не хватало активных действий, аналитической работы, опасности. Выражаясь по-современному, Андрею не хватало драйва, адреналина. Когда к нему привыкаешь, обычная жизнь кажется пресной. Не хватало ему и друзей, общения. С торга и ярмарки – на постоялый двор, ужин и постель. И завтра то же, что и вчера, и послезавтра…

То ли одиночество сказалось, то ли весна, но Андрей стал заглядываться на девушек – все-таки он молодой здоровый мужик. А за последний год только с Аглаей в Москве потешился немного. Да и то – замужняя она, не с руки, перспектив нет. Андрей даже немного тяготиться стал такой жизнью.

Как-то вечером он сидел в трапезной, выпил немного, прежнюю жизнь вспомнил. И неожиданно его потянуло спеть. Наверное, вино стало тому причиной. Начал он петь потихоньку, можно сказать, себе под нос. И не модный шлягер: такие слушать можно, а вот спеть за столом – нет. Почему-то запел «Землянку» военных лет – отец его иногда ее пел:

Шум в трапезной тут же смолк, едоки слушали песню с изумленными глазами – никогда, естественно, они такой раньше не слышали.

Когда Андрей допел, уже в голос, на несколько минут повисла тишина.

Слегка покачиваясь, к нему подошел подвыпивший купец:

– Славно поешь… И песня жалостливая, ажно слезу давит. Не слыхал я такую никогда. А еще что-нибудь можешь?

И Андрей затянул «Ой, мороз-мороз, не морозь меня». Пел он с чувством, проникновенно. Люди еду оставили, вокруг него столпились. А он глаза закрыл: не сфальшивить бы да слова не забыть. А когда закончил и ее, увидел вокруг себя тесный круг постояльцев. Смутился слегка – ведь не для публики пел, для себя. А народ расчувствовался: ни одну из песен никто из них никогда раньше не слышал. Стали они на стол монеты кидать.

У Андрея от смущения вспыхнули щеки. Он же не бродячий певец-менестрель, для души пел, не для заработка. А народ просит:

– Еще давай!

Андрей знал от начала до конца всего-то десятка полтора песен, только невозможно перед этими людьми Кипелова из «Арии» петь. И он затянул «Ой да не вечер, да не вечер». Народ после «Любо!» кричал, и снова монеты сыпались.

Нет, с этим кончать надо. Андрей сгреб со стола монеты – все же сам заработал. Да и не взять – людей обидишь. Он уже хотел подняться к себе в комнату, как у лестницы его перехватил хозяин заведения:

– Не знал, что ты так поешь. А чего же раньше молчал?

– Душа песни запросила.

– А может, по вечерам петь будешь? Тебе – копейка живая.

– А постоялому двору какая выгода?

– Пока ты пел, никто не ушел. А слухи пойдут – народ и вовсе повалит.

– Я подумаю, – уклонился от прямого ответа Андрей. И хозяина отказом обижать ему не хотелось, но и петь каждый день за деньги – тоже. Это уж когда настроение будет, душа песни попросит – тогда другое дело.

Ночью ему спалось удивительно хорошо, без сновидений, и проснулся он бодрым и в прекрасном настроении. Поскольку было воскресенье, направился в церковь на заутреню. Ведь давно не был, месяц, почитай. Святому Николаю-угоднику свечи поставил, помолился.

Служба закончилась, народ потянулся из храма. Пережидая у выхода основной поток людей, Андрей столкнулся с девушкой. Посмотрел в ее синие глаза и утонул в них. Влюбился сразу – таких глаз он еще ни у кого не встречал. Но ведь в толчее не познакомишься. И он решил идти за ней, узнать хотя бы, где она живет. Должно быть, недалеко. Церквей в городе много, и обычно на службу ходят из прилегающих к храму улиц.

Он зашагал за ней. Но, выйдя из церковного двора, девушка уселась в тарантас, кучер щелкнул кнутом, и экипаж тронулся с места.

Андрей заметался – ну хоть бы один извозчик был, даже на простой телеге. Но, как назло, никого. А за лошадью бежать – не угонишься.

Андрей направился на ярмарку. Он толмачил весь день, а из головы не выходила встреченная им девушка – зацепила она его. И хотя после Полины он давал зарок больше не связывать свою жизнь серьезными отношениями, но время и молодость брали свое.

Пролетела неделя. В следующее воскресенье он поднялся пораньше и пошел в храм. Встал так, чтобы вход виден был. Понемногу подходил народ, все были принаряжены на службу, да и где еще женщинам можно обновки свои показать?

Вот наконец показалась девушка. Андрей наклонился к уху мужика, стоявшего по соседству:

– Не знаешь, кто такая?

– Так дочка купца Скоробогатова.

Понятно, мужичок из местных, многих в лицо знает.

Андрей стал протискиваться к девушке поближе.

Началась служба. Андрей повторял за священником слова молитвы, крестился, бил поклоны, как все, но смотрел только на девушку.

Когда служба закончилась, народ направился к выходу.

Проходя мимо него, девушка тихо сказала:

– Дырки на спине гляделками прожег.

Андрею стало неудобно – неужели она почувствовала его взгляд?

– Подожди, краса ненаглядная. Как звать-то тебя?

– Дарья.

Народ оттеснил его от девушки. Расталкивать прихожан было невозможно – он не на торгу и не на ярмарке, а в храме.

Дарью он увидел, когда она садилась в тарантас. Вот дурень-то! И почему заранее с каким-либо извозчиком было не договориться, чтобы он его ждал? Но хотя бы имя и фамилию узнал. А уж где живет – можно узнать, чай, купцов с такой фамилией знать должны.

Только возникали два вопроса. Почему девушка одна на службу ездит, без батюшки и матушки? Обычно по выходным вся семья на службу ходила. И второй: даже если он узнает, где живет Дарья, – дальше что? Непрошеным, незнакомым гостем к ним в дом идти? Сочтут наглецом, выгонят взашей. Ну ладно, это можно попозже продумать.

На торгу он узнал, где живет купец.

– А зачем он тебе? Он уже три седмицы, как на корабле отплыл. Вроде к вотякам собирался, за шкурками, сейчас самое время зимний мех скупать. Подшерсток у него густой, сам мех теплый, и цена выше.

Тем не менее лавочник рассказал Андрею, где живет купец. Получалось, Андрей и адрес узнал, и понял, почему Дарья без батюшки на службу ездит.

После сидения в лавке и писанины Андрей пошел не на постоялый двор, а дом купца Скоробогатова искать. Прохожие на улице дом ему сразу указали. Не дом, не изба – хоромы! Терем настоящий. Наличники дверные и оконные узорами резными изукрашены, на крыше – конек. Дом в два этажа, как говорили – с поверхом. Забор серьезный, высокий. И чувствуется – богат купец и рачителен.

Андрей сразу приуныл. Похоже, шансов у него мало. Ведь он в сравнении с купцом – голодранец. Кто же отдаст дочь, и наверняка – любимую, за человека без дома, без своего дела? Будь он на месте купца, крепко бы подумал. Разумом он все прекрасно понимал, но сердцу приказать не мог.

В расстроенных чувствах Андрей вернулся на постоялый двор. И только сел ужинать, как у столика возник хозяин:

– Что решил, Андрей?

Вот же выбрал момент!

– Пока не надумал.

– Жаль. Вчерашняя публика уже спрашивала, будешь ли ты петь? Хорошо поешь, за душу твои песни берут. И песни новые, не слыхали мы таких раньше.

Весь вечер Андрей вертелся в постели, никак не мог уснуть – все Дарья из головы не выходила. И в церкви не остановилась, не поговорила – может, не понравился он ей? А впрочем, не кидаться же ему на шею? Девушка себе цену явно знает. Он же одет хоть и чисто, но скромно. Решил на торгу новую рубашку себе купить и ферязь – специально для походов в храм. Хотя бы в глазах Дарьи выглядеть прилично.

Следующим днем купил обновки, а после работы зашел к цирюльнику, постригся, бородку оправил.

Неделя пролетела в предвкушении встречи с девушкой.

В воскресенье он оделся в новые одежды, расчесался по моде, с пробором, бородку маслом умастил, чтобы блеск был. В зеркало посмотрев, изъянов не нашел, вроде даже помолодел на несколько лет.

Едва он зашел в храм, тут же встал сбоку от входа. Народ все больше к алтарю пристраивался, поближе к священнику.

Наконец появилась Дарья. Заметив его, она задержалась на секунду и, оглядев Андрея, кивнула. Андрей легкий поклон отбил. Интересно, какие у нее волосы? Третий раз он ее встречает, а волосы все время под платком. Но в церковь женщины с покрытой головой ходят.

Служба закончилась, и народ потянулся к выходу.

Дарья обернулась – перед ней стоял Андрей.

– Меня Андреем звать, – решился он заговорить.

– Ага, толмач на ярмарке, – улыбнулась она. – Видела я тебя, когда с батюшкой на ярмарке была.

– Встретиться бы, поговорить, – попросил Андрей.

– Вот вернется батюшка, с ним и поговоришь. Он у меня строгий, дозволит – встретимся.

Твердо сказала, без кокетства извечного женского. Видимо, уважает отца, как и должно быть. И ушла.

Андрей за ней не пошел. Зачем? Она сейчас сядет в тарантас и уедет. Только неизвестно, когда ее батюшка вернется – через месяц, через три? Купеческое дело непредсказуемо.

Что-то подсказывало Андрею, что не глянется он купцу. Не урод, но беден. Нет, о Дарье надо забыть, выкинуть ее из головы, не по Сеньке шапка.

Кое-как отработал он на письмах – на жизнь-то надо зарабатывать. Практически Дарья мягко дала ему понять, что другую ему поискать надо.

Неделю Андрей ходил подавленный, механически записывал на бумаге все, что диктовали ему клиенты, не вдумываясь в смысл. Он измучился, похудел, аппетит пропал, но все же решил выбросить Дарью из сердца. По всему выходит, не ровня он ей.

В субботу снова напился, песни пел в трапезной. На этот раз разошелся, до полуночи горланил. И удивительное дело – народ не расходился.

Когда закончил, сгреб мелочь и поднялся к себе.

Утром проснулся поздно, от выпитого трещала голова. Солнце уже высоко стояло. «Проспал службу, – подосадовал на себя Андрей, – а впрочем – оно и к лучшему. Дарью не встречу, сердце лишний раз бередить не буду».

Он оделся и спустился в трапезную – пивом поправиться или рассолом. Вчера вино пил, на вкус приятное, настроение поднимает, но за вечер в одиночку кувшин опустошил.

Хозяин, как увидел его, тут же поднес кружку капустного рассола.

– Пей! До дна пей, помогает, по себе знаю.

Андрей жадно выпил – во рту было сухо.

– Я вчера себя прилично вел?

– О! Песни пел – отродясь таких никто не слыхал. Только слов непонятных много. А посетители в полном восторге. Кланяться тебе велели, уж больно быстро ты потом ушел.

– Поздно было, да и выпил изрядно. Дай горяченького поесть.

– А вот шулюмчик бараний есть, в самый раз будет.

Андрей похлебал горячего шулюма, обгрыз мясо с бараньих косточек. В голове полегчало. И он решил сегодня не идти ни на торг, ни на ярмарку, а устроить себе день отдыха. Имеет право, он не холоп, а свободный человек. Да и с момента своего прибытия в Нижний он ни одного дня отдыха не имел.

Он снова поднялся к себе в комнату и улегся. Понемногу задремал и не слышал, как в коридоре послышались шаги. Они были тяжелыми, мужскими – так ходит хозяин заведения. Раздался стук в дверь.

– Входи, не заперто.

Дверь отворилась, и на пороге комнаты появился хозяин. Да не один – из-за его плеча выглядывала… Дарья.

Андрей глаза потер руками, настолько невероятным казалось то, что он увидел. Что ей тут делать? И как она его нашла? Он ведь не говорил ей, где живет.

Он вскочил с постели, и хозяин только руками развел:

– Гостья к тебе, Андрей. Я уж говорил ей, что болеешь, а она заладила – пропусти да проведи. Ты уж извиняй…

Хозяин бочком протиснулся из комнаты.

– Проходи, садись.

Дарья уселась на лавку, брезгливо потянула носом. Черт! В комнате наверняка перегаром пахнет.

Андрей подошел к окну и распахнул створку. В комнату ворвался свежий волжский воздух.

– Это ты так болеешь? Даже на службу не пришел.

– Смысла не вижу. А на службу я в другую церковь ходил, – соврал Андрей.

Дарья усмехнулась:

– Из-за меня?

И сразу:

– Я к тебе по другому поводу. Беда у меня.

Какая у нее беда может быть? Брошку потеряла?

– В полдень ко мне домой человек явился, из судовой команды. Сказал, что на лодке добрался, в одиночку. Батюшка и другие члены судовой команды в плену.

– У кого?

– Кабы знать! То ли вотяки, то ли черемисы, то ли югры. Трофим языка не знает.

– Трофим – это кто?

– Что на лодке приплыл.

– Он сбежал?

– Говорит, когда команду связывали, он в кусты отходил, по нужде. Тем и спасся.

– Он какое-то послание привез или требование выкупа? Сколько просят за команду и судно?

– Трофим сбежал, – опять принялась втолковывать ему Дарья. – Он из-за кустов видел, как их в глубь леса повели.

Дарья вдруг заплакала.

– Подожди плакать. Ты к воеводе городскому или еще кому ходила?

– Не-ет, – захлебывалась слезами Дарья, – я сразу о тебе подумала.

– Я же твоего отца в глаза не видел. И потом – я не воин. Мне что, войско собрать и с войной на черемисов идти? Так у меня денег на наемников нет.

Батюшка ее, конечно, влип по самое некуда.

– А наместник царский?

– Да разве к нему пробьешься? – голос у Дарьи сразу стал каким-то потухшим.

Она вытерла платочком слезы, поднялась.

– Сидеть! – приказал Андрей.

Девушка от неожиданности села – такой жесткости она от него не ожидала.

– Ты думаешь, я схвачу саблю, которой у меня нет, и побегу твоего батюшку выручать? Такие дела на раз-два не делаются. Надо корабль или большую лодку нанимать, людей охочих. Да не пьяниц и дебоширов, а тех, кто оружие в руках держать умеет. Плохо подготовимся – и батюшку твоего не спасем, и сами погибнем. Ты такого исхода хочешь?

Дарья покачала головой.

– Вот что. Где этот твой Трофим?

– Дома у нас с матушкой. Я просто растерялась, не знала, что делать.

– Идем к тебе, надо с ним поговорить. Место вызнать, где это случилось, а лучше всего – его с собой взять. Пусть хоть реку покажет, место, иначе до белых мух искать будем.

Дарья вскочила, в глазах появилась надежда.

Андрей накинул кафтан, опоясался.

– Идем!

У постоялого двора стоял тарантас с кучером на облучке.

Они быстро домчались до дома Скоробогатовых.

Трофим находился на кухне, ел сарацинскую кашу. Прислуга же отхаживала супружницу купца. Дарья, как только узнала, что матушке плохо, тотчас побежала в ее спальню.

Андрей же уселся напротив Трофима.

– Внятно и четко расскажи, что произошло.

– Живот у меня прихватило. – Трофим оторвался от тарелки с кашей, облизал ложку. – Я в кусты побег – мы на стоянке еще были, ночевали там. Вдруг слышу шум, крики. Выходить из кустов поостерегся – мало ли? Вижу только, местные повязали наших и с собой повели.

– Все целы были?

– Вроде все.

– Где это произошло?

– Мы по Вятке вверх поднимались. Купец-то был уже в этих краях о прошлом годе, а я нет. Он говорил, селение у них – дай бог памяти… Вот, вспомнил! Вотское! Так и называется.

– Так вы до селения добрались?

– Нет же. Купец вечером сказал – день идти осталось. А утром напали.

– Как выглядели нападавшие?

– Обыкновенно, как люди.

– Я не о том. Как одеты были? Какое оружие?

– Оружие не разглядел – вроде дубинки. А одеты по-нашему. Штаны только белые, ей-богу, не вру.

– Жить пока у купца будешь, в людской. Я судно найду и команду. С нами поплывешь, место покажешь.

Трофим рухнул на колени:

– Да ни в жисть! Страху натерпелся, оголодал.

– На истощенного ты не похож. Погоди-ка, Дарья сказала – ты на лодке приплыл?

– Ага. Как они ушли, я вниз по течению пошел и почти сразу на лодку-долбленку наткнулся. Думаю, это их лодка была. И весло в ней лежало. Я – в лодку. Так и добрался.

Похоже, что Трофим не врал. Трусоват – это правда, но не врун.

Андрей повернулся – в дверном проеме стояла Дарья.

– Я все слышала. Наша прислуга приглядит за ним, чтобы не ушел. Так ты надумал помочь?

– Попробую, но не ручаюсь. Деньги будут нужны – корабль нанять и людей набрать.

– Деньги будут.

– Тогда я пошел.

Андрею удалось нанять небольшую лодью с тремя членами судовой команды – он сказал им, что надо идти на Вятку, за мехами к вотякам. Трех охочих людей он искал дольше. Пьяницы, трусы и люди, не умеющие обращаться с оружием, ему были не нужны.

В поисках прошел день и другой. Неожиданно помог один из знакомых купцов:

– Ты чего бегаешь, лица на тебе нет?

– Люди нужны боевитые.

– На ярмарке охочих людей не сыщешь, иди на торг. Там в углу, где лошадей продают, охотники ватажку собирают.

Андрей отправился на торг. Не очень он рассчитывал, но искать где-то надо. Судовая команда малочисленна, да и не бойцы они.

К своему удивлению, охотников он нашел сразу – даже четверых. Объяснил им задачу.

К его удивлению, непонимающих среди охочих людей не нашлось. Более того, в глазах людей, стоящих перед ним, он явственно прочитал уразумение и поддержку:

– Богоугодное дело – человека из плена вызволить. У вотяков он?

– Похоже, но не ручаюсь, может, у черемисов. Проводник есть. И человек в плену не один – четверо их.

– Сколько платишь?

– Если удачно получится, по рублю.

– Э, нет. А вдруг их в живых нет?

– Я еще в деле вас не видел, может, от вотяков бегом бежать будете. За что тогда платить?

– Верно. Харчи за тобой.

Провизия уже была на судне, и Андрей только кивнул.

– Когда выходим?

– Чего время тянуть? Завтра утром на городском причале встречаемся, у спуска.

– Будем. Только задаток давай.

– На судне дам.

Андрей опасался, что охочие люди исчезнут вместе с задатком. Он же помнил, как исчез с его лошадью поп-расстрига, и дважды наступать на одни и те же грабли ему не хотелось.

Утром до причала его довезла на тарантасе Дарья и вручила деньги. Андрей не ожидал от девушки такой решительности, упорства и настойчивости. Наверное, она любила своего батюшку и хотела выручить его из беды.

На прощание Дарья, стоя у борта, перекрестила судно. До поцелуя дело не дошло, слишком мало они знали друг друга. Однако в глубине души Андрей надеялся на продолжение знакомства.

Судно отчалило, поскольку все уже были на борту.

– Не любит она тебя, – неожиданно заявил старший ватажки охотников, Павел, наблюдавший с палубы картину проводов.

– Почему?

– Хоть бы обняла, поцеловала – не на один день уходишь.

Андрей вручил охотникам задаток.

Вниз по течению да под парусом лодья бежала ходко, и за три дня они добрались до устья Камы. И тут, как назло, подул встречный ветер. Пришлось и гребцам и охотникам поочередно сидеть на веслах. Но никто не роптал, потому как деньги надо было отрабатывать. Один только Трофим сидел на носу и смотрел на берега.

Через пару дней они добрались до устья Вятки и повернули с Камы налево. Широки русские реки, полноводны, рыбы обильно. Ветер был попутный, и, освободившись от гребли, мужики стали рыбачить.

– Все приварок к столу будет.

Чем дальше они шли, тем напряженнее был Трофим. На берегах вместо степных татарских пейзажей появились леса – сначала небольшие рощицы, а потом и вовсе чаща. Иногда команда видела людей, выходивших из леса. Увидев судно, они быстро скрывались из виду. У Андрея возникло подозрение, что за судном наблюдают и даже сопровождают его.

Вотяки – прежнее название удмуртов. Обретались они на юго-востоке Вятской губернии и по берегам Камы. После присоединения Вятского края с центром в Хлынове к Москве они были освобождены от многих податей и налогов, которые раньше платили татарам. Хотя проживали они среди русских и перенимали у них многое – строение изб, детали одежды, но довольно долго не принимали христианства, оставаясь язычниками. Сложения они были хилого, неторопливы, но охотники искусные. Волосы и глаза имели светлые, нос небольшой, глаза узкие, зубы крепкие и белые, подбородок острый. Кожа была желтоватая, а волосы на лице редкие и рыжие. Как есть инородцы финского племени, даже язык схож, правда, назывался вотским.

Через неделю плавания по Вятке Трофим забеспокоился.

– Ты чего? – спросил его Андрей

– Где-то недалеко уже, места узнаю. По левому берегу бухточка маленькая быть должна, судно купца как раз там на ночевку пристало.

Однако сначала показалась деревня – даже починок на правом берегу.

Андрей велел пристать к берегу. Надо было встретиться с местными жителями, узнать – что и как? Коли недалеко от этих мест купца с командой в плен взяли, здесь об этом знать должны.

Однако оказалось, что это не починок, а азбар Аркуль, и проживали в нем зыряне – был такой немногочисленный народ.

Андрей со старшим из охотников направился к селению, но при их приближении народ попрятался в лесу.

Избы оставили у Андрея странное впечатление: они до половины ушли в землю, прямо изба-землянка. Андрей подумал, что для суровых зим – самое то, в пургу и мороз такое жилье тепло лучше сохраняет.

Они нашли в поселении только одного старика, сидевшего на пеньке у избы.

Андрей подошел, поздоровался на татарском языке, потому в этих краях татарский все народности знали – не один век они были данниками татарскими.

Старик поднялся навстречу Андрею, опираясь на клюку, и подслеповато, прищурив глаза, всмотрелся.

– И тебе добрый день, путник. Что-то я понять не могу, татарин ты или русский?

– Русский.

– То-то я вижу, одежда на тебе московская, однако по-татарски чисто говоришь.

– Откуда про одежду московскую знаешь?

– Купцы иногда заезжают, видел.

– Скажи своим, я с миром пришел. Видишь, оружия нет.

Андрей лукавил – оба пистолета были за поясом, но они были прикрыты кафтаном. Однако сабли на поясе, бердыша или сулицы и в самом деле не было.

Старик кивнул и что-то прокричал на зырянском.

Андрей его понял, но вида не подал – пусть думает, что он языка их не знает.

Из леса осторожно и нерешительно стали выходить женщины, старики и дети. Мужчин не было, видно – затаились, и наверняка с оружием, выжидали, чем кончится неожиданный визит.

Андрей достал из-за пазухи заранее купленные бусы – недорогие, из цветного стекла – и подарил старику. Подарок при встрече – это как мирный договор. Кто пришел со злым умыслом, подарков не подносит.

Старик бусы осмотрел, погладил. Судя по одежде, он не был вождем, и зыряне оставили его, потому что он был стар, а таких обычно не трогают. Зато намерения пришельцев становятся понятны.

– С чем пожаловал, гость?

– Судно в этих местах пропало с людьми, их ищу. Может, слышал случайно что-нибудь? Если можешь, помоги.

Старик махнул клюкой, подавая знак.

Из леса вышел мужчина. Он был зрелого возраста, в чистых одеждах, на груди – ожерелье из медвежьих клыков и когтей. Явно вождь или старейшина племени. Подошел не спеша, с чувством собственного достоинства.

Андрей отвесил ему легкий поклон. Голова не отвалится, а уважение к старейшине проявит.

Вождь повернул голову в сторону – видят ли его люди, какое уважение к нему проявил гость? Важно кивнув, он повел рукой, повелевая следовать за ним, и пошел первым. Андрей и Павел направились за ним.

В центре поселения, около кострища, стояли две длинные лавки. Вождь сел на одну, Андрей с Павлом – на другую, напротив. В отдалении остановились жители, сопровождавшие их. М-да, для вождя тоже надо было приготовить подарок.

Андрей снял с пояса мешочек, в котором лежали кремень, кресало и трут – все для розжига огня, и преподнес мешочек вождю. Тот принял подарок и тут же заглянул в мешочек. Андрей видел, как довольно блеснули его глаза.

– Как здоровье? Плодовиты ли твои женщины, тучны ли твои стада? – соблюдая традиции, на татарском языке поинтересовался вождь.

– Да, все хорошо. А в твоем селении хорош ли урожай?

– Были дожди, и урожай должен быть хорошим.

Андрей счел, что обмен любезностями закончен:

– Мы ищем корабль и его команду – они пропали в этих местах. Может быть, великий вождь что-нибудь слышал об этом?

Андрей решил не скупиться на лесть, назвав вождя великим. И попал в точку – вождь довольно улыбнулся.

– Слышал. Мои охотники даже видели чужих.

– Где они? Где корабль?

– У вотяков, недалеко отсюда. На другом берегу, выше по течению стоит их азбар. А перед ним – варшуды, их идолы. Мимо не проплывешь, корабль пришельцев так и стоит у берега.

– А люди с корабля? Где они?

– Видимо, в вотяков вселился злой дух Кереметя, потому что одного пленника они принесли в жертву своему верховному божеству Инмурту.

– А остальные живы?

– Десять дней назад все были живы.

– Не поможешь ли их освободить? Я готов заплатить выкуп.

– Не обижайся, не могу. Их кузо – человек злой.

– Кузо – это кто?

– Их старейшина, главный в азбаре.

– Разве ему не нужны деньги?

– Пф! Человеческая жертва ихнему божеству важнее. А теперь у него много пленников, и он может приносить жертвы к каждому празднику.

Проклятое язычество! Что значит быть жертвой, Андрей знал по себе.

– Ну хорошо! А если ты дашь своих воинов, чтобы освободить пленников? Я заплачу серебром. Ведь тебе нужны деньги: купить ножи охотникам племени, украшения и ткани – женщинам.

При упоминании о деньгах глаза вождя жадно блеснули. Но он справился с собой – все-таки не зря был вождем.

– Не могу. Ты пришел и уйдешь, а мне здесь жить, и ссориться с соседями не с руки – вотяки обид не прощают. Их в Вотском больше, они могут потом напасть.

– Вотское – это их азбар?

– Ты правильно понял.

– Ладно. Не можешь дать воинов – дай проводника! Он тайно проведет нас к месту, где вотяки держат пленников, и уйдет. Мы попробуем сами освободить их, и на ваше племя подозрения не упадут.

Вождь прикрыл глаза, раздумывая.

– Сколько вас?

– Десятеро.

Андрей включил в это число и судовую команду. Втягивать их в боевые действия он не собирался – не было такого уговора, но зачем знать об этом вождю племени?

Вождь засмеялся:

– В Вотском мужчин три десятка. Каждый из них – охотник, метко стреляет из лука, хорошо разбирает следы на земле. Они вас перебьют. Твой корабль только подплывать будет, а кузо уже узнает о чужаках, дозорные его известят.

– А если мы высадимся подальше, по лесу пройдем? Я войну начинать не хочу, мы выкрадем пленных и уплывем. А ты ни при чем будешь. Придут вотяки разбираться – все на нас вали.

Вождь задумался. Ему не хотелось терять деньги, которые сами шли в руки, но и отношения с вотяками портить – себе дороже выйдет.

– Ладно, пришелец, дам я тебе проводника. Очень опытный охотник, все тайные тропы знает. Он вас проведет и покажет кенос, где пленные сидят. А потом не взыщи, уйдет. Но если вас обнаружат и его убьют или в плен возьмут, вражда большая будет.

– Кенос – это что?

– Изба без окон. В нем вотяки зерно хранят, шкурки животных.

– А, понял – амбар. Нам бы тогда время не терять.

Вождь повернулся к жителям:

– Аршак, иди сюда.

На зов вождя подбежал мужчина лет тридцати пяти. Телосложение у него было как у подростка, однако на лице – жиденькая бороденка. На поясе нож, через плечо – лук и колчан со стрелами.

– Пришельцев скрытно проведешь в Вотское, покажешь издали кенос, где пленные сидят, и уходи сразу. Будут они воевать или уйдут – это их дело, ты не ввязывайся. Помни, ты должен вернуться сюда живым. Если попадешь в плен или тебя убьют – быть вражде и большой крови. Ты все понял? – спросил вождь на зырянском языке, полагая, что Андрей ничего не понимает.

Охотник кивнул:

– Я все выполню, ата.

Андрей хмыкнул. На татарском языке «ата» означает «отец».

Вождь выразительно посмотрел на Андрея. Тот понял и полез в калиту. Выгреб оттуда пригоршню медяков и ссыпал их в подставленную ладонь вождя.

– Ступайте, и пусть вам сопутствует удача! – напутствовал их вождь.

Андрей, Павел и Аршак направились к судну.

– Аршак, твое дело указывать нам путь, пусть не самый короткий, зато безопасный. Чем меньше нас видят, тем лучше. Ты понял? – спросил Андрей на татарском.

– Понял. Для начала нужно перебраться на другой берег.

Андрей приказал отчаливать и пристать к противоположному берегу. Вятка – не Волга, ширина реки раза в три меньше.

Судно перегнали на веслах. Немного пройдя вперед, они нашли укромное место. В Вятку впадал ручей, и судно загнали прямо туда. С обеих сторон и сверху его укрывали кроны деревьев. С воды судно не было заметно, а с берега – только вблизи.

– Выгружайтесь, идем.

Андрей приказал судовой команде на берег не сходить, не шуметь и костер не разводить – дым от костра мог их выдать.

– Если не вернемся через три дня, можете уходить, – завершил он свое наставление.

– А деньги? – заволновались члены судовой команды. – Мы ведь только задаток получили…

– В Нижнем у Скоробогатовой получите – она меня провожать приходила. Ну а если я вернусь, сам деньги отдам.

Все четверо охотников, взяв оружие, выгрузились, и маленькая колонна тронулась в путь. Впереди двигался проводник Аршак, за ним шел Андрей, потом – охотники. Шли молча, соблюдая тишину. Аршак двигался беззвучно, не наступая на ветки.

Через полчаса хода он остановился и поднял руку. Цепочка людей мгновенно прекратила движение.

Аршак наклонился, поднял с земли замаскированную в траве веревочную петлю и отвел ее в сторону. Это была первая, но не единственная ловушка. Наступи в петлю неосторожно, она захлестнется на ноге и вздернет человека или животное вверх, на дерево.

Для Андрея и охотников это был урок. Конечно, русские охотники применяли силки и капканы, но не для людей.

Еще через какое-то время Аршак опять поднял руку и сошел с едва заметной тропинки в сторону. Он показал Андрею почти незаметную бечевку над самой землей:

– Заденешь ее и умрешь. Смотри, – он показал рукой вверх.

Над веревочкой висел кусок бревна с вбитыми в него заостренными деревянными зубьями. «Ага, – сообразил Андрей, – веревочка – как спусковой рычаг. Зацепил ногой неосторожно – и тебя просто расплющит бревном. Серьезно оборудовали вотяки подходы к своей деревне! Не зная всех этих хитрых ловушек, потеряешь людей, не дойдя до их логова».

Тропинка вилась вдоль берега, и иногда сквозь деревья была видна речная вода.

Они вышли к берегу, и Аршак жестом показал – лечь!

Улеглись тут же на землю. Аршак же, прячась за деревья, ушел вперед, и причем так ловко, что Андрей удивился. Только что рядом стоял, и вот его уже нет, и ни одна веточка не шелохнулась.

Вскоре Аршак вернулся:

– Рядом стоит корабль пришельцев. Самих вотяков не видно.

– Я поглядеть на судно хочу, – сказал Андрей.

– Идем.

Охотники остались на месте, а зырянин провел Андрея к кораблю. Если бы не он, то Андрей просто прошел бы мимо. На корабль вотяки набросали веток, и с десяти шагов его можно было принять за разросшиеся кусты на берегу, но никак не за судно.

Андрей взобрался на борт. Не поднимаясь, чтобы со стороны не было видно, он прополз на четвереньках по палубе от носа до кормы.

Судно было цело, даже гребные и рулевое весло были на месте. Паруса только не видно, скорее всего, вотяки унесли его.

Подняв крышку трюмного люка, Андрей заглянул в него. Трюм был пуст, товаров не было. Но обрадовало то, что в нем не было воды. Значит, корпус прочен, не поврежден. Очень хорошо! В случае погони судно можно будет использовать.

Прикрыв люк, Андрей на руках спустился с борта. Осмотрелся по сторонам, запоминая местность, – ведь обратно придется идти без проводника.

Аршак уже махал ему рукой, показывая, что надо идти. В самом деле, день клонился к вечеру, еще часа два-три – и начнет темнеть.

Возвращаясь, они едва не угодили еще в одну ловушку. Аршак остановился и показал вперед. Но сколько ни смотрел Андрей, ни веревок, ни чего другого он не увидел.

Зырянин подобрал ветку, смел ею листья, и Андрей увидел под ними ямы, прикрытые тонкими жердями. В дно ям были вкопаны острые деревянные копья с локоть, как не больше, длиной. Наступи на листья – и умрешь в такой яме в мучениях. По спине пробежали мурашки. Ну до чего изобретательны вотяки!

Они шли еще какое-то время, потом ветерок принес запах дыма. Дальше они уж и вовсе двигались осторожно, медленно.

Вышли к опушке.

Аршак прошептал Андрею на ухо:

– Азбар впереди. Видишь, кенос на краю стоит? Там пленники. По крайней мере, десять дней назад там были. Ну – все, я свое дело сделал, дальше сами решайте. Удачи! – Аршак бесшумно исчез.

Андрей показал рукой: всем лечь. Потом указал пальцем на Павла. Вроде о жестах они не договаривались, но охотники язык жестов понимали.

Павел подполз к Андрею на четвереньках, и Андрей показал ему кенос:

– Понаблюдать надо, вдруг охрана? – прошептал ему Павел.

Около часа все охотники изучали местность, пути подхода и отхода. Плохо, что были видны только тыловая и боковая стены, дверь же в кеносе была обращена к поселению.

То, что дверь заперта, сомнений ни у кого не вызывало, но есть ли охрана? Вопрос существенный. Если охрана из охотников, то подобраться незаметно сложно, тревогу поднимут.

По селению ходили люди, причем азбар был довольно многолюдный. Около сотни жителей, а то и больше – попробуй сосчитать это броуновское движение. У вотячек кафтаны синие, короткие, на мужиках – светло-серые. Детвора мешала, иногда подбегая совсем близко к опушке – приходилось головы в траву прятать.

Начало темнеть. Время уходило, но никакого плана в голове Андрея пока не возникло.

– Что думаешь? – спросил он Павла.

– Ночью можно к этому амбару подобраться.

– А если охрана?

– Из лука снять.

– В темноте?

– Тогда не знаю. Что скажешь, то и сделаем.

Ну да, им-то что? Освободят пленных – хорошо, не получится – не их проблема, а Андрея. Но пока охотников упрекнуть было не в чем.

С наступлением темноты в центре деревни вспыхнул костер. Вокруг него прыгали какие-то фигуры. Пляски у них там, что ли?

Андрей смотрел на полыхающие языки пламени, на фигурки людей, скачущих вокруг костра, и постепенно в его голове стал складываться план.

Он вместе с Павлом выдвигается к амбару. Если есть охрана, они попробуют снять их ножами. При обнаружении их вотяки, конечно, поднимут тревогу, но трое охотников, оставшихся на опушке, начнут стрелять горящими стрелами по соломенным крышам. И лучше начать с дальних изб, тогда внимание жителей переключится на пожар – ведь надо будет спасать добро, детей.

Андрей поделился планом с Павлом.

– Вроде складно баешь, только вот пакли нет, – прокомментировал тот. – А наконечники без пакли гореть не будут. Можно сухой мох поискать, да только темно уже.

– Пробуйте.

Охотники расползлись по опушке и стали шуршать в темноте, как мыши. Потом вернулись. Добыча была невелика, но на три стрелы хватит. Сухой мох горит не так ярко, как пакля, он тлеет и дымит, но солому поджечь вполне способен.

Андрей сказал охотникам:

– Если непредвиденное что-то случится, Павел два раза филином ухнет – тогда пускайте стрелы. Ежели погоню за нами увидите – стреляйте по вотякам. А коли нам удастся с людьми вернуться, всем к кораблю бежать, да не к нашему, а к купеческому, что ветками закидан, – на нем по воде удастся оторваться. Что непонятно?

Вопросов не было, и Андрей кивнул Павлу – пора!

Десятка два метров они шли в темноте, потом опустились на землю и дальше продвигались уже ползком.

Со стороны поселения доносились радостные крики, виднелись отблески костра.

Вскоре в полумраке темным пятном возник амбар. Андрей жестом показал Павлу – обходи справа, сам же пополз влево и осторожно выглянул из-за угла. Черт! У дверей амбара сидел страж – в темноте был виден его светлый кафтан. Смутно виднелся дверной проем – прямо посередине стены. Лучше бы он в стороне был!

По времени Павел уже должен был быть за другим углом, и надо было как-то внимание стража отвлечь.

Андрей нащупал камешек и швырнул его подальше, в сторону селения. Страж поднял голову, и в этот момент из-за угла к нему метнулась тень – Павел! Стражник попытался вскочить, но Павел был уже рядом. Он взмахнул ножом раз и другой, и страж завалился на спину.

Андрей рванулся к Павлу, дернул дверь амбара – заперта! Замка не было видно, да и кто в селении, где все свои, будет красть? Андрей пошарил рукой, нашел защелку, отодвинул и открыл дверь.

В амбаре стояла тишина. Неужели пленных отсюда увели? Нет, вроде шорох какой-то.

– Скоробогатов, ты здесь? – тихонько спросил Андрей, почти не надеясь услышать утвердительный ответ.

– Кто меня спрашивает?

Уф! У Андрея как будто камень с души свалился!

– Я из Нижнего. Дочкой твоей, Дарьей, на выручку послан.

В сарае сразу заговорили, несмотря на то что темнота была полная, не видно ни зги.

– Тихо! По одному выходим – и за мной, – скомандовал Андрей.

Судовая команда стала выбираться из кеноса. Андрей считал:

– Один, два… пять. Все?

– Одного вотяки убили, еще один неизвестно куда делся.

– Трофим?

– Он самый.

– Так он на лодке до Нижнего добрался, дочери твоей о твоем пленении сообщил. Ладно, потом говорить будем.

Андрей направился к близкому лесу, за ним – бывшие пленники. Замыкал шествие Павел.

Когда они уже изрядно отошли, Андрей спохватился – надо было убитого в кенос затащить и закрыть дверь. Не видно стража – так, может, по нужде отлучился?

Они не успели добраться до леса, как со стороны кеноса раздался крик. Убитого обнаружили! Как не вовремя, еще бы полчаса форы! Пока темнота укрывала их, но местность была незнакомой, а вотяки лес знают как свои пять пальцев.

Андрей рванулся вперед – теперь надо было отвлечь вотяков.

– Пускайте стрелы, жгите крыши! – крикнул он находящимся на опушке охотникам. Те, чиркнув кремнем о кресало, выбили искру. Малиновым глазком затлел сухой мох.

Вж! – ушла первая стрела. За ней последовала вторая.

В первые минуты ничего не происходило. Потом в селении поднялась тревога – забегали и закричали люди. Вот вспыхнула крыша одной избы – видимо, вторая стрела не достигла цели.

Тренькнула тетива в руках третьего охотника, и третья стрела полетела к селению.

– Чего медлил? – прошипел Андрей.

– Куда стрелять, в темноту? Как загорелось, цель увидел.

Огнем стала заниматься крыша второго дома.

– Жертвоприношения любите? Получайте Огненного Пса! Павел, иди первым, за ним судовая команда, замыкают шествие охотники.

Уговаривать никого не пришлось – попасть снова в узилище с ужасным концом в финале никто не хотел.

Андрей шел вторым, и его догнал купец:

– Раздай всем оружие, – попросил, нет, скорее даже потребовал он.

– Держи, – Андрей вытащил из ножен нож и отдал его купцу. – Больше оружия нет, не взыщи.

Павел сбавил ход, потом остановился, сломал ветку и взял ее в руку:

– Где-то здесь должна быть медвежья яма, – пояснил он.

Теперь он делал шаг, останавливался и шарил по земле веткой.

– Оп! – Он едва не свалился в яму, ветка спасла ему жизнь. «Да как же он запомнил, где эта яма?» – изумился про себя Андрей. Ведь в темноте не то что ямы – никаких примет не видно. Или он по времени рассчитал?

Яму обошли стороной.

– Откуда про ловушки знаешь? – спросил купец.

– Нас сюда проводник вел, за деньги, – пояснил Андрей. – Он и указал.

– Мог бы ему вдвое дать, пусть бы и назад провел.

– Кабы можно было! Потом расскажу. Нам бы до твоего корабля добраться.

– Неужели он цел?

– Скоро сам увидишь.

Охотники, шедшие позади, о погоне не предупреждали. Зато все видели за деревьями отблески огня, все больше и больше удалявшиеся – это горел азбар Вотский.

Андрей почти успокоился – ведь самое трудное, как он считал, уже позади: пленники на свободе, до корабля рукой подать.

Но вотяки оказались хитрее, чем ожидали беглецы. Обнаружив убитого соплеменника и исчезновение пленных, они отправили погоню, правда, только несколько человек, поскольку считали, что беглецов немного и они без оружия. К тому же мужчины были нужны в азбаре – заливать водой огонь и спасать общинное добро. И потом, погоня шла не по следам беглецов. Злой кузо, старейшина, резонно предположил, что беглецы будут бежать к своему кораблю. Вот он и отправил шестерых воинов наперерез. Беглецы ждали погоню сзади, а она уже ожидала их появления у судна – слишком хорошо вотяки знали лес, все тропы. Они опередили беглецов совсем чуть-чуть, на четверть часа.

По мере возможности Павел и Андрей шли тихо. Не всегда это у них получалось, но старались. А судовая команда шла шумно. То на корнях деревьев спотыкались, ругаясь вполголоса, то падали. Андрей то и дело шикал на них, потом сказал купцу:

– Утихомирь своих: как стадо баранов к водопою ломятся, слышно за версту.

Начало сереть, наступал рассвет. До судна, по прикидкам Андрея, было не более получаса хода.

И в этот момент свистнула стрела, и один из членов судовой команды упал. Охотники сразу оценили опасность и бросились к стволам деревьев – укрыться.

Андрей упал, перекатился набок и, выхватив пистолет, взвел курок. Судовики же топтались на месте.

– Ложись! – закричал Андрей. Чего уж таиться, коли обнаружены.

Не все исполнили его команду быстро.

Из-за деревьев вылетело короткое охотничье копьецо и ударило в спину речнику. Тот рухнул ничком.

Черт! Где противник, сколько их?

Щелчок тетивы, и из кустов раздался вопль. Это один из охотников, Савва, узрел врага и решил выстрелить. Для вотяков это было неприятным сюрпризом, они не ожидали, что у беглецов есть оружие.

Пока речники топтались, вотяки сумели их обойти с фланга и тыла. Теперь, хотя они и залегли, возможности отступить, уйти в сторону у них не было. И вотяки решились на штурм, на открытый бой.

В ближнем бою лук – оружие бесполезное. Вотяки кинулись из-за деревьев, потрясая топорами на длинных рукоятках, похожими на боевые.

На Андрея бежал невысокий вотяк – он принял бы его за подростка, если бы не борода.

Андрей вскинул пистолет и выстрелил набегающему врагу в грудь.

Звук выстрела разорвал тишину леса. Вспышка и грохот, клубы дыма как будто парализовали наступавших.

Оцепенение длилось мгновение, но охотник Зосима успел им воспользоваться – буквально с пяти метров он пронзил стрелой вотяка.

Потеряв двух человек убитыми, вотяки отступили и кинулись в лес.

Наступила тишина, только ветер покачивал ветки деревьев.

Теперь вотяки знали, что беглецы имеют оружие и могут дать отпор. Знали также, что они не одни – к бывшим пленникам подоспела помощь.

Охотники осторожно поднялись с земли, стараясь находиться под защитой деревьев.

Неожиданно Зосима резко обернулся и выстрелил из лука.

Раздался крик и, ломая ветки, с дерева на землю упал вотяк. Из глаза у него торчало оперение стрелы. Видимо, он взобрался на дерево, горя желанием стрелять из лука сверху, но какой-то шорох или неосторожное движение выдали его, и Зосима не подвел своих спутников, спасши кому-то из них жизнь.

Андрей показал большой палец:

– Молодец! Как сибиряк – белку в глаз.

Однако стоять на месте тоже было нельзя: к вотякам могла подойти помощь, и тогда к кораблю уже не пробиться, все полягут.

– Павел, помаленьку-потихоньку – вперед!

Павел, держа наготове лук с наложенной на тетиву стрелой, пошел вперед. Он умело перебегал от дерева к кусту и вперед.

Речники поглядывали вправо. Там лес, оттуда опасность грозит.

Слева, в десяти шагах уже была река.

Вотяков осталось только трое, они перебежали к стоянке судна. Зачем бегать за беглецами, когда они сами придут к ним?

А Павел выбрал другую тактику. Он чувствовал, что судно рядом, как и враги. Увидев густые кусты, он пускал туда стрелу – запаса стрел в колчане должно было хватить до судна. А там борта защитят от стрел, лишь бы от берега отчалить.

Одна стрела Павла все же нашла цель: щелчок тетивы – и вскрик.

Андрей сразу поднял голову и увидел: метрах в двадцати от него на дереве сидел вотяк и целился в него из лука. Он резко бросился в сторону, и вовремя – стрела только руку обожгла. Тут же раздался щелчок тетивы, и стрелявший в него вотяк замертво свалился с дерева – это выстрелил Спиридон. Как он чужого лучника узрел, непонятно. Наверное, на звук тетивы стрелял.

Между деревьями мелькнула тень. Андрей вскинул пистолет и выстрелил. Мимо! Пуля только кору с дерева сорвала. Знать бы им, что это – последний оставшийся в живых из отряженной за ними погони… Но беглецы этого не знали и продвигались медленно. Павел стрел не жалел, и к моменту, когда они вышли к судну, колчан его опустел.

Купец с судовой командой бросились к своей посудине, забыв об опасности. Быстро сбросили в воду ветки. Купец одному из своих нож бросил:

– Режь швартовы!

Пока команда занималась кораблем, охотники стояли на страже. Но нет, все было тихо.

Андрей с берега перепрыгнул на борт.

– Вот отродье! Парус унесли! – купец был зол.

– На веслах пойдем, да и по течению плыть будем. Павел, по одному – на борт.

Тем временем были перерезаны концы на корме и на носу. Охотники перебрались на корабль и, взяв в руки весла, оттолкнулись от берега. Судно стало отходить, течение подхватило его.

Двое из судовой команды и двое охотников уселись на весла – каждому хотелось как можно дальше и как можно быстрее убраться из этих мест. Работали до седьмого пота, пока их не сменили два других охотника и Андрей. Сам Скоробогатов стоял за рулевым веслом, и на его лице явственно была видна улыбка. Как же – сам спасся, половина речников с ним, судно вернул. Конечно, без товара и денег остался, ну так это – дело наживное.

Оставшийся в живых вотяк не побежал за помощью в азбар – он подал сигнал. Развел костер и, когда он разгорелся, подбросил еловых веток. Повалил густой белый дым.

Вотяк снял с себя кафтан, растянул его на руках над костром и, то убирая его, то снова держа над костром, он подавал сигнал тревоги, требуя помощи. Дым от костра шел не сплошняком, а с перерывами.

Павел сразу обратил на это внимание. Он периодически оглядывался назад и, увидев дым, встревожился:

– Андрей, вотяк сигнал своим подает дымом. Смотри!

Дым шел с равными промежутками. Точно, сигнал, ведь в обычных условиях дым от костра идет ровным столбом. Стало быть, успокаиваться и расслабляться нельзя, вотяки организуют погоню. А может, встретив своего воина, испугаются потерь? Ведь пятерых воинов своего рода они уже потеряли. Для небольшого селения это много. Но ведь предупреждал его вождь в зырянской деревне – злой кузо у вотяков. Нет, не убоится он потерь, преисполнится желанием отомстить чужакам.

Андрей подошел к купцу, стоявшему на корме у рулевого колеса:

– Полагаю, вотяки попытаются нас перехватить. Прижимай поближе к берегу, тут недалеко арендованное нами судно стоит.

На корабле, да по течению и под веслами – не пешком идти, каждую минуту ожидая коварной ловушки, а безопаснее и быстрее.

Уже через полчаса они были у ручья. Даже проскочили немного, охотники углядели, шум подняли. Потому они вернулись назад и пришвартовались у берега.

– Так быстро? – удивились члены судовой команды. – Знать, поход легким был…

– Это вы потом скажете, когда до Нижнего доберемся. А сейчас быстро собирайтесь – и в путь. Вотяки погоню снаряжают.

– Э, пока они доберутся…

В этот момент купец увидел Трофима:

– Иди сюда, на прежнее судно. Дай я тебя обниму!

Трофим обрадовался, увидев купца. В душе он побаивался, что тот взбучку ему даст – ведь Трофим оторвался от команды. Правда, отлучка та купцу и двум речникам жизнь спасла.

Он перебрался к купцу – купеческое судно было значительно крупнее арендованного. Купец обнял Трофима, несколько раз похлопал его по плечам, по спине.

Андрей решил прервать радостную встречу:

– Времени нет. Понимаю, радость встречи и все такое… Но погоня за спиной, надо о судах думать.

Купец перебрался на арендованную лодью и стал просить у кормчего запасной парус. Их лодья крупнее, и парус по площади должен быть больше, но лучше идти под таким, чем все время быть на веслах.

Кормчий только руками развел:

– У меня парус как раз запасной стоит, основной-то порвали месяц тому назад. До Казани бы добраться, там купим.

Купец и кормчий после переговоров решили пришвартовать оба судна бортами друг к другу, стянув с носа и кормы пеньковыми веревками. По течению один небольшой парус скорости прибавит, а когда вверх по Волге пойдут, поможет до Казани добраться.

Так они и сделали. Подогнали малую лодью к борту купеческой и стянули их швартовами. Получилось нечто неуклюжее, неповоротливое, похожее на катамаран. Но сейчас главное – уйти от вотяков подальше. Насколько мог заметить купец, лошадей у вотяков не было.

Как только оба судна были скреплены, Андрей скомандовал:

– Поднять парус, всем на весла – отплываем!

Андрей хоть и моложе купца был, и судна своего не имел, но в походе командовал. Предводитель, вожак, атаман – он должен быть один. Андрей командовал, затевая поход на вотяков, при освобождении пленных и при их возвращении на корабль. Он решил и дальше предводительствовать, до Нижнего. И пусть купец не обижается, хотя ему такое положение нравиться не должно. Как говорится, коней на переправе не меняют. Да и людей у купца, считая перешедшего на его судно Трофима, всего трое.

Суда тронулись в путь. Течение, парус и усилия гребцов живо подгоняли спарку. Охотники же наблюдали за правым берегом. По левому промелькнула вдали зырянская деревня, откуда был их проводник.

Река начала плавно поворачивать, делая изгиб перед входящим в Вятку притоком Немды. И почти сразу в правый борт малой лодьи вонзилась стрела, и сидящие в лодье увидели на правом берегу вотяков, воинственно размахивавших луками и сулицами.

Только потом Андрей понял, в чем суть происходящего. В отличие от них, вотяки прекрасно знали местность, русло реки. Суда плыли, делая большой полукруг, а вотяки шли по лесу напрямую, по тропам. Вот только от берега до судов далеко, практически на пределе полета стрелы.

Вотяки пустили еще пару стрел, убедились в бесполезности своих стараний и теперь, не скрываясь, шли по берегу.

Положение судовых команд было предпочтительней. Они плыли, а вотяки тратили время и силы на ходьбу. Но ведь настанет вечер, плыть, не зная фарватера, опасно, и на ночь необходимо будет пристать к берегу. На это обстоятельство и рассчитывали вотяки – ведь команду купца они захватили именно на стоянке. Поэтому, пока плыли, решили не останавливаться нигде.

С малой лодьи достали сухари, сало и поделились с беглецами. Скромная еда была съедена с аппетитом и до последней крошки – есть хотелось и речникам, и охотникам.

Купец и кормчий старались держаться посреди реки, не приближаясь к берегам. Но вотяки не отставали. Теперь они не кричали и не размахивали оружием, экономя силы.

– Да что они, двужильные? – удивился купец. – Уж верст двадцать отмахали, не меньше, а туземцы не отстают.

– Рано или поздно отстанут. Им есть-пить надо, отдыхать. Не сегодня, так завтра оторвемся, – высказался Павел.

Однако ниже по течению реки стало понятно, чего дожидались вотяки. Перед слиянием с рекой Кильмезь Вятка делала резкий поворот. Течением стало прибивать суда к правому берегу, и вотяки тут же стали обстреливать суда из луков. Стрелы впивались в мачты, борта, палубу. Все находившиеся на судах попадали ниц, укрываясь от стрел.

Только купец и кормчий малой лодьи вцепились в рулевые весла – у них не было иного выбора. Брось они весло – и суда подойдут близко к берегу, а то и уткнутся в него. Лицо купца побагровело от натуги. Два судна весили много, хотя и были пустыми, и удержать их на стремнине требовало значительных усилий.

Поняв это, Андрей бросился на помощь купцу. Вдвоем они навалились на весло, и лодьи стали отклоняться к середине реки. Несколько стрел на излете ударили в борт, остальные стали падать в воду.

Вотяки разочарованно взвыли и дальше, за поворот, уже не пошли. Они выкрикивали что-то явно обидное, только слышно было плохо.

Так и ушли от них.

На ночь путники не останавливались, только спустили парус и выставили на каждой лодье по впередсмотрящему. Однако на следующую ночь все – таки пристали к берегу. Путь проделан немалый, и не могут вотяки за ними пешком угнаться; тем более земли пошли для них чужие. Развели костер, сварили кулеш и впервые за несколько дней поели горяченького. Ночью по двое дежурили охотники, днем они отсыпались.

На слиянии Вятки и Камы суда развернуло течением, поставив поперек движения. Кое-как они выправились. Однако опыт учли. Перед впадением Камы в Волгу отвязали швартовы, рассоединив суда, перебросили конец с одного судна на другое – вроде буксира.

Ох и широка Волга, ох и полноводна! Андрей залюбовался водной гладью.

Зато гребцам пришлось туго. Ветра не было, парус обвис и был подтянут, зарифлен. Пока до Казани дошли, изрядно вымотались. Но у казанского причала встали.

Купец с Андреем отправились на торг – был такой недалеко от причала. На нем продавалось все, что было нужно корабелам: весла разных размеров, пеньковая веревка различной длины и толщины, доски для ремонта обшивки, медные гвозди, парусина, провизия. Вот только сала не было.

Они долго торговались за парусину для паруса. Денег у Андрея было в обрез, даже не хватило немного. У купца же денег не было вовсе. И все-таки они сговорились, купили.

Когда уже несли на корабль свернутую рулоном парусину, купец неожиданно спросил Андрея:

– Ты кряшен?

– Это еще кто? – удивился незнакомому слову Андрей.

– Ну… крещеный татарин…

– Как есть русский! – фыркнул Андрей.

– А говоришь по-ихнему лихо и торгуешься, как восточный человек.

– Так я толмач.

– Не знал, прости. И еще я за тобой заметил: хватка у тебя, как у купца.

– Был когда-то купцом, и лодья своя была. К мордве в плен попал – ни корабля, ни товаров. Вот как ты. Только давно это было.

Полдня вся команда сидела и шила парус. Купить парусину – полдела. Надо ее по размеру подогнать, поперечину в уже готовом парусе закрепить, чтобы поднимать и опускать можно было.

Работали длинными толстыми иголками и дратвой – как у сапожников. На реке влажность, да и под дождем парус нередко бывает. Обычные нитки гниют быстро, а сученая дратва держится долго.

Уже вечером приладили парус, подняли для пробы. Все работало, и потому решили утром отплывать.

Утром поели всухомятку – свежими лепешками и конской колбасой, купленными у татар. Теперь впереди только Волга, около трехсот верст пути. Если повезет и ветер будет попутным, через неделю они причалят в Нижнем.

Кораблики шли каждый сам по себе, без буксировочного конца.

Андрей подолгу сидел на корме, рядом с купцом, разговоры долгие вел с Ефремом Титовичем. Собеседник он был интересный, имел свое мнение, свой взгляд на события на Руси, на Иоанна, на кромешников.

– Они как черви в ране. Посмотришь – ажно тошнит. А ведь пользу приносят, гнилое мясо съедают.

– Ты что же, бояр да торговый люд гнилым мясом считаешь?

– Не всех, но некоторых – вполне.

– Да они не мясо гнилое, а кость, на которой государство держится, – кипятился Андрей.

Замолчали. Пережив каждый в душе несогласие другого, заговорили о торговле. Купец затрагивал самые разные темы – о ценах на товар, о городах и ярмарках, где бывал Андрей. Он понял, что Ефрем Титович исподволь проверяет его – на самом ли деле он путешествовал?

Неожиданно купец спросил:

– Дарью-то откуда знаешь?

– В церкви увидел, захотелось познакомиться.

– Не говорила она мне о тебе.

– Так это уже после твоего отъезда случилось.

– Она у меня девка хорошая, не балованная. Смотри мне! Обидишь, ноги вырву.

Андрей засмеялся:

– Обидишь такую, как же! Это она поход устроила – тебя выручать.

– А ты?

– Судно нанял, охотников нашел.

– Стало быть, освобождению своему я дочери обязан, – задумчиво произнес купец.

– А то!

Андрей не стал упоминать о том, что организовать поход мало. Он и охотники жизнью рисковали, идя на вотякские земли. Умный сам поймет.

Только после разговора этого что-то в их отношениях изменилось. Андрей почувствовал, что купец как-то пристально стал наблюдать за ним, вроде как оценивать.

Движение судов по Волге было довольно оживленным. Или впереди, или сзади, но суда были видны постоянно, большей частью торговые. Рыбацкие – те помельче, а военные и вовсе редко попадались.

До Нижнего добрались быстрее, чем думали, за шесть дней. Погода сопутствовала попутным ветром. Настроение у всех с каждой пройденной верстой повышалось. Временами, чтобы размяться, гребцы на весла садились – все быстрее до города доберутся.

Вот и колокольни церквей на высоком берегу показались.

Солнце уже садилось. Пока ошвартовались у причала, оно и вовсе скрылось за горизонтом. Быстро стемнело. На их глазах закрыли городские ворота. Теперь до утра ждать надо.

Однако купца, охотников да судовую команду сжигало вполне понятное желание – как можно скорее оказаться дома после долгого похода. Купец повелел всем в полдень собраться у судна для расчета, поскольку выплачен был только задаток, а последние деньги Андрей потратил на покупку парусины и еды в Казани.

Спали они плохо, ворочались на досках палубы, вздыхали. Один Андрей спал глубоким сном – ему-то куда торопиться? Его никто не ждет, даже на постоялом дворе. Скромные пожитки он в свою лавку на торгу перенес и дверь на замок запер.

К открытию городских ворот все уже были на ногах. Умывшись, отправились к городским стенам. Там уже было настоящее столпотворение. Крестьяне с подводами – овощи на торг привезли, рыбаки, торговый люд. Как только открыли ворота, все устремились в город.

Войдя в город, речники и охотники разбрелись по своим улицам.

Андрей отправился на постоялый двор – снял комнату и заказал баню. Больше всего он хотел по-человечески помыться, исподнее пропотевшее сменить да разносолов поесть. Кулеш из корабельного котла – еда сытная, но когда его каждый день ешь, приедается. Хотелось жареной курицы, квашеной капусты, пива.

Пока топилась баня, Андрей сходил в лавку на торгу – благо недалеко, узелок с пожитками забрал. В нем и деньги его хранились.

Все получилось, как он хотел: и помылся, и попарился, и поел вкусно. А там и пора к причалу идти подошла.

Вышел Андрей вроде заблаговременно, а явился последним. Еще на подходе к причалу Андрей увидел знакомую повозку. Сердце его взволнованно забилось, и он ускорил шаг.

Однако купец приехал один. На нем был новый кафтан, под ним – рубаха шелковая бирюзовая, расчесан и пострижен. По виду купца чувствовалось – у него праздник, лицо светилось довольством.

Команда судовая и охотники уже расходиться стали, получив расчет. Андрей же только подошел. Купец обнял его:

– Я уж думал – не придешь!

– Сказано же было – в полдень.

Солнце стояло в зените, и фигура Андрея практически совсем не отбрасывала тени.

– Спасибо тебе от меня и моей семьи за старания твои. Держи! – с этими словами Ефрем Титович сунул Андрею в руку монету. Потом не спеша уселся на сиденье возка:

– Трогай!

Кучер щелкнул кнутом, и возок, подпрыгивая на неровной земле, поехал к городу.

Андрей разжал пальцы: на ладони лежал алтын. Да, недорого труды Андрея и свою жизнь оценил купец. Такие деньги Андрей за два дня на ярмарке и торгу зарабатывал.

Не скупой – откровенно жадный на деньги оказался купец. Андрей в душе укорил себя, что ввязался в авантюру. Месяц ушел на спасательную экспедицию, за это время он бы не меньше рубля заработал – а то и поболе. Ну, купец, удивил!

Андрей направился в город. Сегодня он позволит себе отдых, заслужил. А завтра с утра – на ярмарку, надо на жизнь зарабатывать.

Он посидел в трапезной, попил пива с копченой белорыбицей, поел кулебяк с капустой с пылу с жару. Хорошо! Лепо! Он расчувствовался, расслабился и запел на радость публике.

– О! Узнаю прежнего Андрея! – Хозяин заведения поставил перед ним кувшин пива за свой счет.

В этот вечер Андрей засиделся допоздна.

Утром он поднялся рано, как привык в свой обычный рабочий день, и отправился на ярмарку толмачить. Слух о возвращении Андрея уже разнесся по ярмарке, по торговым гостям, и конкуренты-толмачи, увидев его, сделали кислые физиономии, скривились. Но не каждый день корабль с купцом и частью команды из плена возвращается, и потому едва ли не каждый второй купец хлопал его по плечу и поздравлял с удачным возвращением. Один из купцов не скрыл своего удовлетворения:

– А чего же ты на ярмарку вернулся? Небось богатым стал, можно свое дело открыть, а то и судно купить!

Андрей вытащил из кармана руку, разжал кулак, и глазам изумленного купца предстал лежащий на ладони алтын.

– Чего ты мне алтыном перед носом вертишь? – все еще не понял его купец. – Я что, не видел его никогда?

– А это плата купца Скоробогатова за мой поход.

– Не может быть! – изумился купец. – Я за иные походы гребцам столько плачу. И заметь, безо всякого риска. Ой, что делается!

К полудню вся ярмарка стараниями купца уже знала, как «щедро» заплатил Ефрем Титович за свое спасение. Андрея подбадривали, но смотрели сочувствующе. Ему это быстро надоело, и он пошел в свою лавку, решив, что посидит там в одиночестве да послания людям попишет – без охов и ахов. И, увидев открытые двери, народ пошел в лавку.

До вечера, почти до темноты писал Андрей. В трудах и заботах первый рабочий день пролетел быстро. Только вернувшись на постоялый двор и почувствовав ароматные запахи съестного из кухни, он вспомнил, что ничего еще сегодня не ел. Маковой росинки во рту не было.

Он поел, посидел в трапезной, слушая городские новости, а потом пошел в свою комнату – спать. Все шло как всегда, по накатанной колее: постоялый двор, ярмарка, торг, опять постоялый двор.

Утром Андрей открыл окно – проветрить комнату. У ворот послышался топот копыт, перестук колес, потом все смолкло.

Он механически посмотрел за окно: внизу стоял знакомый возок, в нем сидела Дарья.

В это время в дверь постучали.

– Открыто, входи! – отозвался Андрей. Он ожидал увидеть прислугу или хозяина, а вошел…

Андрей остолбенел от удивления – перед ним стоял он сам! Андрей протер руками глаза. Да нет, это не было видением. Кафтан и рубаха такие же, как на нем, а главное – лицо его, как в отражении зеркала. Такие же глаза, такая же бородка…

Андрей хотел что-то спросить, но голос пропал. Он отхлебнул из кувшина, стоящего на столе, глоток воды, прокашлялся:

– Ты кто?

– Неужели не узнал? – Лицо гостя выразило удивление. – Я – это ты!

В руке двойника Андрей увидел свой сотовый телефон. Ну да, какие сейчас в Нижнем Новгороде, в XVI веке, сотовые телефоны… Почему-то именно эта маленькая деталь сразу убедила его, что перед ним не просто очень похожий на него человек, а он сам.

Двойник спросил:

– А что же это ты не радуешься? Давай хотя бы обнимемся… – Он сделал пару шагов вперед и обнял Андрея.

В коридоре уже стучали каблучки Дарьи.

В голове у Андрея вспыхнул белый свет, как током пронзило все тело.

Очнулся он в своей рязанской квартире перед старинным зеркалом. Немного придя в себя, всмотрелся в свое отражение. Нет, не галлюцинация это была. В зеркале отражался он сам, собственной персоной – в кафтане, косоворотке и сапогах. Неожиданно отражение подмигнуло ему, и Андрей потряс головой. Показалось или слеза навернулась?