<p>Максим Гуреев</p> <p>Саша</p>

Возненавидел эти скользкие, напоминающие чёрную речную гальку кнопки телефона, на которых уже не разобрать ни цифр, ни букв, ведь они стёрты частыми прикосновениями указательного пальца. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, потому что никуда нельзя дозвониться, вот и приходится барабанить по ним до умопомрачения.

– Не, туда не дозвониться! Надо самим ехать.

– Ты всё же ещё раз попробуй, а вдруг…

– Да что пробовать-то, – Егор в сердцах нажал кнопку повторного вызова, – видимо, у них с линией что-то…

Из глубины пластиковой коробки, перемотанной по краям изолентой, в очередной раз донеслись короткие гудки.

– Одевайся, поехали, – бросил трубку на диван и тут же вспомнил, как эта многострадальная трубка летала по квартире во время семейных скандалов, потому, собственно, и была забинтована синей изолентой. Неожиданно подумалось, а может, потому и не соединяет, что доломали, но тут же отвёл эту мысль, найдя её совершенно глупой, даже дурацкой. Конечно, не в этом дело, просто у них там на линии какие-то проблемы, в эту больницу вообще никогда нельзя дозвониться!

– Хорошо, поехали. – Придерживая огромный живот, Маша вышла в коридор и здесь села на табуретку, а Егор встал перед ней на колени, помог надеть сапоги, застегнул молнию.

Посмотрел снизу на лицо жены, показавшееся ему в свете висящей под потолком лампы без абажура исхудавшим и каким-то печальным. Она заметила его взгляд:

– Не волнуйся, – и улыбнулась.

Всякий раз вспоминая, как они познакомились, Егор улыбался так же, насупливая брови и едва раздвигая уголки рта.

А тогда, пять лет назад, всё произошло следующим образом.

Когда Егор возвращался из экспедиции, его попросили передать в Москву на кафедру посылку с образцами. На коробке, спелёнутой полиэтиленом, перманентным маркером был написан телефон и имя – Маша. Кто была эта Маша и почему именно ей надо было передать посылку, было совершенно непонятно, но, как известно, просьба друзей – закон, а потому по приезде, разумеется, позвонил. Голос незнакомки показался церемонным и даже строгим, впрочем, после протокольной части разговора даже и посмеялись, обнаружили общих знакомых и договорились встретиться после выходных на Ленгорах, рядом с клубной частью главного здания МГУ.

Однако буквально накануне встречи произошло немыслимое.

Егор, всю жизнь катавшийся на роликах, разбился – выбил зуб и прокусил губу. Уже вечером, после травмпункта, позвонил Маше и сообщил о происшедшем. Встречу, следовательно, решили перенести, потому что таким опухшим, как у бомжа, лицом, заплывшими глазами и ссадинами на носу напугать можно было кого угодно, что уж тут говорить о молодой незнакомке со строгим низким голосом.

Спустя неделю вновь созвонились, но выяснилось, что теперь Маша, посетив своих юных племянниц, подхватила ветрянку и теперь лежит вся перемазанная зелёнкой.

Таким образом встретились месяца через полтора.

Егор стоял у подножья лестницы, а Маша спускалась к нему, выйдя из клубной части. Он впервые увидел её, точнее, её лицо, что в горчичного оттенка свете чудовищных ампирных фонарей, украшавших портик циклопической высотки МГУ, казалось каким-то печальным и задумчивым. Однако, заметив Егора, она улыбнулась и сказала: «Место встречи изменить нельзя».

Как в кино…

А потом ходили в «Иллюзион», что на Котельнической, на Фассбиндера, и там в фойе был такой же свет – желтоватый, слабо заваренного чая, как в кабине лифта, которая проваливается на первый этаж панельной девятиэтажки где-нибудь на Тимирязевской или в Текстильщиках. Гремя, останавливается.

Двери, на одной из створок которых фломастером написано «Рыжова тварь», со скрипом разъехались в разные стороны.

Вышли во двор.

Егор запустил машину.

В мглистой темноте конца ноября площадку перед трансформаторной будкой, на которой все и парковались, освещала лишь пара окон, что как дырки мерцали в громаде тёмного панельного массива. Почему-то вспомнились слова из «Покровских ворот» – «спит любимый аквариум».

Хотя нет, не любимый, просто аквариум.

– Сейчас быстро доедем, на дорогах пусто. – Егор посмотрел на жену в зеркало заднего вида. Маша расположилась на заднем сиденье, глаза её были закрыты, и в ответ она только кивнула.

Добираться до роддома тут было неудобно: сначала надо было выехать на МКАД, а потом вновь вернуться в город через промзону. Из-за бесконечной длины бетонного забора здесь выбирались протыкающие ночное небо трубы теплоцентрали, а валивший из них густой слоистый пар, подсвеченный прожекторами, напоминал снег, который падал не сверху вниз, а снизу вверх.

Валил!

И не хватало только протяжного, вынимающего душу пароходного гудка, возвещающего об отплытии.

Егор, что и понятно, не любил этот район Москвы. И дело было даже не в том, что он родился и всю жизнь прожил на Белорусской, а в том, что здесь ему всё казалось бесконечно вымученным, придуманным, настойчиво заставляющим поверить в то, что так и следует жить изо дня в день, из года в год, перемещаясь от метро до дома, от красного кирпича здания школы до плешивого сквера, от детской площадки до поликлиники или магазина, построенного ещё в 70-х и до недавнего времени называвшегося «Диета». Конечно, можно было себя убедить в том, что это пространство не мертво, что оно тоже наполнено жизнью. Конечно, можно! Но вести эти бесконечные споры с собой, бесконечно упрашивать себя, уламывать и уверять себя было порой невыносимо утомительно. Ведь в конечном итоге в этом не было правды, но было признание того, что ты согласился с тем, во что не веришь.

Сюда, в бывшую квартиру Машиной бабушки – Нонны Ефимовны Розовской – учительницы французского в той самой красного кирпича школе с рельефами Ломоносова, Пушкина, Горького и Маяковского на фасаде, они перебрались в начале двухтысячных. Квартира к тому времени уже пустовала, бабушка умерла в 99-м, а сдавать её мать Маши категорически отказывалась.

Так и оказались здесь, у чёрта на рогах, в пяти минутах езды от МКАД.

Развернувшись на эстакаде, Егор вырулил на основное полотно, снова посмотрел на жену в зеркало заднего вида:

– Ты как? Сейчас быстро доедем…

– Всё хорошо, Егорушка, не волнуйся, всё хорошо. – Маша попыталась улыбнуться, и Егор впервые увидел, что она смогла это сделать.

МКАД пролетели незаметно. Вечно забитое из-за ремонта у правого поворота сужение было пустым и издалека напоминало сваленную в кучу новогоднюю иллюминацию, когда разные цвета, словно стараясь перекричать друг друга, мечутся, вспыхивают, гаснут и снова вспыхивают, выхватывая из темноты разрозненные предметы – мебель и дорожные знаки, пластмассовые отбойники и пустые бутылки, выключенный телевизор и бытовки путейских рабочих.

– Всё, уже почти приехали. – Егор специально не стал поднимать глаза на зеркало.

Миновав промзону, эти вечно курящиеся напоминающим вату паром трубы теплоцентрали, встали на первом за всю дорогу светофоре, от которого до роддома было ровно два квартала.

А потом произошло то, что произошло, и Егор не сразу всё понял и осознал.

Поддавив сзади, заниженный «бумер», кажется в кузове Е-46, абсолютно непонятно откуда взявшийся, резко перестроился и встал перед машиной Егора.

Загорелся зелёный.

«Бумер» продолжал стоять на месте, лишь на холостых оборотах поддавая газ, словно перебрасывая под капотом металлические болванки, переходя на утробный рёв, дёргаясь и хрипя.

– Ну и что дальше… – Егор моргнул дальним светом. Однако в ответ получил лишь надрывный рёв двигателя, и машина не двинулась.

Почему именно сейчас, именно здесь и именно с ними, едущими в роддом, до которого осталось от силы километра полтора, началось это представление? Вопрос, ответ на который просто не существовал. Хотя нет, на всякий вопрос всегда существует ответ! Другое дело, что искать его, когда ледяная, мерцающая, фиолетовая ярость, выбравшись откуда-то из потаённой глубины, где она таилась до поры, вошла в голову и ослепила, не было никакой возможности.

– Вот урод… – Егор сдал назад и, выскочив вперёд, поддал газу, но почти сразу получил в спину слепящий биксеноновый заряд пары подсвеченных диодными ресницами фар. «Бумер» взревел, попытался обойти справа, не удалось, тогда через сплошную вынырнул вперёд и дал по тормозам. Егор ударил по сигналу на руле, вильнул вправо, но Е-46 прижал его к тротуару и оттормозил.

Встали.

И конечно, эта остановка нарушила течение времени. Теперь всё виделось пристальней и отчётливей, как при замедленной кинопроекции.

Из распахнувшихся дверей вышли двое.

Один из них, здоровенный, дегенеративного вида мужик (непонятно, как он вообще поместился в этом спортивном купе), лениво закурил, облокотившись на крышу «бумера». Другой, сидевший на водительском месте, худой, лопоухий, странно улыбаясь, двинулся к машине Егора развинченной, подпрыгивающей, придурковатой лагерной походкой.

– Что им надо? – едва слышно простонала Маша.

– Сейчас поймём…

– Ну выходи, мил человечек, поговорим, – придурок развёл руками, в одной из которых Егор увидел пистолет, – иди-иди, не бойся, я тебя не съем.

Так уже было однажды, когда после первого курса поехали в экспедицию на Мезень. Тогда жили на окраине Лешуконского, километрах в пяти от которого вверх по течению была «химия», поселение досрочно освобождённых из Коряжемской колонии, тех, у кого не было своего дома, и возвращаться им было некуда. Иногда они приходили в Лешуконское посмотреть на студенток, «на московских девочек», как они говорили, чтобы «раздевать их взглядом». Егор хорошо запомнил одного из них, зэка, что назвался Мишей, он так же, как и сейчас этот лопоухий из «бумера», развёл руками, в одной из которых был нож, и почти пропел: «Иди-иди, не бойся, я тебе не съем».

– Это ты мне гудел?

– Тебе.

– Ты торопишься куда-то? – Придурок почти упёрся своим красным, как сосновый комель, лбом в лоб Егора, выдохнув при этом смесь какой-то коньячной кислятины.

– Жену в роддом везу.

Лопоухий резко откачнулся назад, неестественно, как-то по-птичьи вывернул голову к своему напарнику, показав при этом морщинистую, в рубцах шею и острый старческий кадык, заблажил, закатив глаза:

– Слышь, Горыныч, он, оказывается, свою бабу рожать везёт!

В ответ на это Горыныч издал какой-то нечленораздельный звук, более напомнивший отрыжку, сплюнул и усмехнулся.

Егор смотрел в упор на этого человека, неизвестно откуда взявшегося в ночной Москве и наслаждавшегося своей безнаказанностью. А ведь сейчас он, Егор, не мог сделать ровным счётом ничего, просто потому, что знал, что они должны доехать, просто доехать, точнее, он должен довезти жену, и потому он был абсолютно беззащитен, а лопоухий придурок с пистолетом в руке чувствовал это, как чувствует животное, что его жертва слаба и беспомощна.

– Запомни, я отдыхаю в своём городе, и никто не может мне гудеть. – Зэк вновь качнулся вперёд и, вонзив свой абсолютно неподвижный, оловянный из-под белёсых ресниц, сочащийся взгляд в ночную пустоту улицы, неуловимым движением, как бы даже и невзначай, невольно, наотмашь пистолетной рукояткой ударил Егора в лицо.

Время остановилось.

Металлический привкус вперемешку с ощущением кровяной вязи переплелись во рту и сковали нёбо, а белая вспышка внутри головы тут же провалилась в непроглядную темноту, что постепенно, вдох за вдохом ожила и проявилась уличными фонарями и светом включённых автомобильных фар. Лопоухое, худое, на птичьей дряблой шее, напоминающее исполосованный трещинами комель сушняка лицо вплыло в этот запредельный полумрак и ощерилось:

– Услышал меня?

Потом зэк заглянул в машину, где сидела Маша, и глухой скороговоркой наставил:

– Родишь пацана. Назовёшь Александром, как Пушкина…

Резко развернулся и двинулся к своей машине, на ходу пряча пистолет на поясе.

– Поехали, Горыныч!

Егор не помнил, как они добрались до роддома, как Машу тут же перехватили санитарки и повезли в глубь белых, выложенных кафелем коридоров, освещённых яркими прямоугольными светильниками.

А в голове только и билось одно слово «успел», повторялось бессчётное количество раз, а ещё эта голова раскалывалась от тупой, однообразной боли и гула, словно там внутри работал двигатель, надрываясь, перебрасывая металлические болванки, переходя на утробный рёв, дёргаясь и хрипя.

Нет, ярости – ледяной, мерцающей, фиолетовой, неизвестно какой ещё, больше не было. Видимо, она ушла и вновь затаилась до поры в только ей ведомой глубине, чтобы оттуда вслушиваться в происходящее и всматриваться в него.

Егор опёрся на рукомойник, открыл кран и так долго стоял, наблюдая за тем, как вода, скручиваясь в воронку, с характерным урчанием уходит в слив.

До упора выкрутил холодный кран, а потом взял да и поднял глаза на зеркало, чтобы увидеть там какого-то неизвестного человека с разбитым лицом, даже зачем-то попытался всмотреться в это лицо.

Нет! Незачем!

Сплюнул кровь и начал умываться, как тогда, когда перед первой встречей с Машей разбил лицо, катаясь на роликах, и так же умывал его, абсолютно не имея никакого желания его рассматривать.

– Ничего, до свадьбы заживёт! – раздалось над самым ухом.

Егор оглянулся, рядом с ним стоял молодой, его возраста, врач.

– Да я женат вообще-то.

– Это вы привезли женщину рожать?

– Я.

– Поздравляю, у вас дочь.

Егор почувствовал, как ком подкатил к его горлу, и он ничего не может с этим поделать, задохнулся, зачем-то стал тереть глаза, сопеть, шмыгать носом, захотелось закричать и заплакать одновременно, но он точно знал, что это никто не должен слышать и видеть. Захотелось целиком забраться под ледяную струю.

Произошло то, что и должно было произойти. Счастье, такое иллюзорное, порой выдуманное и несуществующее, вдруг стало явью, и надо было просто стать частью его тишины, стать им.

Нет, это не было страшно, немыслимо и невыполнимо, это было обыденно и естественно, когда вдруг хочется зарыдать или выругаться, удивиться и не испугаться быть смешным, беспомощным ли. Просто быть собой перед лицом чего-то таинственного и сокровенного.

Врач тронул его за плечо:

– Что у вас с лицом?

– Ударился… – ответ прозвучал наивно, но не нарочито наивно, а просто и глупо откуда-то из глубины сотрясений и выискивания нужных слов и фраз. Егор зачем-то при этом написал в воздухе рукой какую-то невразумительную загогулину – наивно, просто и глупо.

– Понятно, бывает… ну ничего, до свадьбы вашей дочери заживёт.

– А-а-а, с Машей и…

– …с дочкой, у вас дочка!

– …а у них всё хорошо?

– Отлично – почти три с половиной. Давайте я вас обработаю. Пойдёмте. – Врач вывел Егора из уборной и провёл в процедурную.

И время опять пошло – стрелки на больших, висящих над регистратурой часах тронулись и начали своё движение по кругу.

Егор вышел на улицу.

Подумал, что теперь полупрозрачным предрассветным сумеркам недолго осталось мерцать, ведь совсем скоро они растают, как ноябрьский снег, который идёт с утра, заметает тротуары, проезжую часть, клоками повисает на ветвях деревьев, и кажется, что уже наступила зима, но это не так, потому что к полудню он растает, ведь ещё не пришло его время.

Что было потом?

А потом Егор ехал один по пустому городу. Он специально открыл окна в машине, чтобы густой мокрый снег залетал в салон и оседал на сиденьях и торпеде, как в «Андрее Рублёве», в той сцене, когда в храме шёл снег.

Улыбнулся этому сравнению, ведь они с Машей в «Иллюзионе» не раз смотрели эту картину Тарковского, а потом шли пешком на Таганку, поднимались по Большому Ватину переулку и брели по Гончарной улице до Успенской церкви.

Теперь в кино они будут ходить втроём.

– Маша, Саша и я, – засмеялся Егор.

На единственном светофоре, что стоял на границе жилого квартала и промзоны, опять горел красный, и опять вокруг не было ни души. Зелёная фигурка пешехода суетливо-комично перебирала ногами под аккомпанемент зуммера, что отсчитывал секунды – пять, четыре, три, два, один – поехали.

И события минувшей ночи вдруг вновь со всей отчетливостью встали перед глазами, причём это были разрозненные, на первый взгляд никак не связанные между собой эпизоды.

Эпизод первый – яркий свет биксеноновых фар, подсвеченных диодными ресницами.

Эпизод второй – Маша с закрытыми глазами на заднем сиденье.

Эпизод третий – неестественно, как-то по-птичьи вывернутая голова на морщинистой, в рубцах шее и острый старческий кадык лопоухого зэка с пистолетом.

Эпизод четвёртый – стремительный провал в непроглядную тьму, что постепенно, вдох за вдохом оживает и проявляется уличными фонарями.

Эпизод пятый – трескучий голос, возвещающий: «Родишь пацана, назовёшь Александром, как Пушкина».

Неужели всё это было ещё несколько часов назад?

Бетонное ограждение теплоцентрали резко ушло вправо, и дорога повторила этот изгиб, растворившись в густой пелене мокрого тяжёлого снега, того, что, может быть, растает к полудню.

Егор остановился.

Ровно перед ним на обочине стоял Е-46.

– Конечно, было… – усмехнулся Егор. Включив дальний свет, он медленно подъехал к «бумеру» и почти упёрся в его задний бампер, – …у меня сегодня дочь родилась – Александра Егоровна, в честь моего отца Александра Ивановича, Саша, но ты, придурок, ничего этого не знаешь, хотя Пушкин хороший поэт.

Егор положил правую руку на сигнал на руле, улыбнулся, помедлил немного, чтобы ещё раз ощутить счастливую спокойную тишину внутри себя, и надавил на выпуклое изображение клаксона.

Вострубил.