— Дядюшка Гестар, скорее!

— Куда такая спешка, малыш?

— Все бегут на площадь. Все-все!

— Зачем?

Фестик, соседский мальчишка, остановился и в задумчивости почесал нос.

— Ну, наверное, там будет что-нибудь.

— Что-нибудь на площади бывает каждый день, но это не значит, что туда надо, то и дело мчать, сломя голову.

— Ну, дядя Гестар!.. — Фестик подпрыгивал от нетерпения и только что ногами не сучил. — Ведь опоздаем, все уже там.

— Не все, — Гестар был сама невозмутимость. — Нас там нет. И если надо, чтобы там были все, то без нас не начнут. Но ты, раз тебе невтерпёж, беги вперёд, а я пойду себе потихоньку или вовсе домой вернусь.

— Да ты что, дядя Гестар? Разве так можно? Нет такого закона, чтобы не ходить на площадь, когда базарный день объявлен, и все идут.

— Так и мы идём, — Гестар улыбнулся, — только потихонечку, не торопясь.

Старик и мальчик потихонечку двигались к городской площади, где в этот час по субботам начинался базар. Дядюшка Гестар, как и обещался, шагал не торопясь, а Фестик ужом кружился вокруг, но бежать вперёд не смел, ибо был приставлен соседями к старику для помощи и пригляда. Помощь, по совести говоря, была не обязательна, а вот пригляд требовался, поскольку Гестар не только смутительные речи произносил, но и в воровских делах пребывал в изрядном подозрении. Другой бы на его месте ходил опасно, а Гестар знай посмеивался: «Не пойман — не вор, а законы пишутся только для дураков. Или, наоборот, для дураков, как раз закон и не писан».

В таком кляузном деле не всякий крючкотвор разберётся, вот дядька и пользовался, смущая обывателей вольномыслием.

Под Фестиковы причитания и Гестаровы недозволенные речи пара добралась до торгового места, где и впрямь собрался весь город. Лавки были ещё заперты, народ бездельно топтался, ожидая, когда из приказной избы выйдут бирючи, чтобы объявить новые указы.

— Вот видишь, — Гестар говорил нарочито громко, чтобы все слышали, — и стоило бежмя бежать? Шли себе неспешно и доспели к сроку. Недаром сказано: «Поспешай медленно» и «Торопливость нужна только при ловле блох». Но и тут не всё так просто. Нет такого закона, чтобы блох жизни лишать, а безуказно живую тварь давить никак не можно. Всё в нашей жизни должно быть по закону. Это только гости заморские да забугорные живут в беззаконии словно неразумные твари. Но и у них закон есть, хоть и гниловатый. Называется он законом запрещающим. Это, вишь ли, что ихний закон запретит, то делать нельзя, а всё остальное допустимо вытворять по своему неразумному хотению. Тут всякому понятно, что такой закон никуда не годен, всякий сутяга его в свою пользу поворотить может. То ли дело наши установления да указы государевы. Иные толкуют, будто у нас законы разрешительные. А я так скажу, что бестолково толкуют. Наш закон не разрешительный, а повелительный. Что по закону нельзя, то всякому понятно, делать такое недопустимо. О чём закон умолчал, то и оно возбраняется, чтобы своеволия не было. Зато, о чём в законе указано, то изволь исполнять без рассуждений. Вот повелел законодатель, чтобы в субботний день обыватели на рынок ходили и покупки делали, так смотрите у меня, чтобы все до одного туточки были с кошёлками и деньгой. И кто не явится, тот вор и царский ослушник, — Гестар погрозил костлявым кулаком, вызывая начальственные громы на головы ослушников.

Народ растерянно молчал, не зная, как понимать Гестаровы слова. Вроде бы всё верно говорит словоохотливый дядёк, но чувствуется в его речах каверза, которую не сразу и ухватишь. Хитёр дядька Гестар и увёртлив, хотя, как говаривал сквалыга Ханок, лиса хитра, а шорнику на колок попала.

— А чтобы в брошенных домах хищения и иной шкоды не было, — разливался знаток повелительного закона, — велено, чтобы от каждой семьи кто-то дома оставался. Муж и жена — одна сатана, вот и получается, что они разом и на кухне и на рынке. А уж кто бобылём живёт, вроде меня грешного, тот должен поворачиваться: «одна нога здесь, другая — там». Опять же, хищник, что по чужим домам шарит, он не только хищник, но и вор, поскольку в этот час его на площади нет. И если вдуматься, кто более перед законом виновен: хищник или вор, то всякому ясно, что вор хуже. Хищник чужое добро похищает и посему виновен лишь перед одной семьёй, а вор посягает на самые государственные устои, а значит, и вина его тяжеле. Хищнику наш добрый закон велит руку рубить, а вору, по делам его, случается, и башку оттяпают…

Между тем, двустворчатые двери приказной избы распахнулись и появились бирючи, числом трое. На площади разом воцарилась тишина, даже дядька Гестар прекратил поучения. Прослушаешь, что объявят глашатаи, потом себя вини, мол, слыхом не слыхал. Незнание закона от плетей и начальственных скорпионов не освобождает; что ослушник, что отслышник — заплечных дел мастеру разницы нет. Тугое ухо согрешило, а отвечать спине.

— Слушай! — зычно проревел первый из бирючей.

— Указ! — рявкнул второй и тут же зачастил скороговоркой: — В дополнение к закону о правильной торговле съестными припасами в пределах державы нашей, к пункту две тыщи сто осьмнадцатому добавлен параграф двести шестой!

— Настоящим объявляем и до всеобщего сведения доводим, — завёл свою песню третий бирюч, — что нашему царскому величеству челом бил цесарской земли купчина Мартынка Пухлер, чтобы ему, Мартынке торговать в наших землях хлебенным товаром такого сорту, коего свои булочники делать не могут. Понеже мы, великий государь, всякой твари соболезнуем, то повелеваем Мартынке Пухлеру хлебенным своим товаром торговать невозбранно, а подданным нашим оный товар покупать.

Люди стояли, разинувши рты, не понимая, что указ уже прочитан нацело и должен исполняться в том неудобьсказуемом виде, как прочитан. Допреж указы о торговле съестным заканчивались словами: «подданным нашим товар покупать, смотря по достаткам и потребностям». А тут спасительная оговорка опущена, так что, хочешь, не хочешь, надо тебе или не надобно, есть деньги, или в твоём кошельке последний грошик плачет, а изволь Мартынкин товар покупать.

Иной в простоте может подумать, что случайно забыты последние слова, и не поздно ещё указ перебелить, но разумному человеку ясно, что случайно такие описки не делаются, и стоила она Пухлеру немалых денег. Простую бумагу можно отправить на смарку, а указ есть указ, что написано пером, не вырубишь топором, особливо, если и печать уже пришлёпнута.

Первым дядя Гестар опамятовался. Подошёл к Мартынке, что начал палатку раскрывать, спросил со всей вежестью:

— Добрый человек, что за хлебенный товар у тебя, какого наши булочники испекать не могут?

Мартынка чиниться не стал, отвечал русским диалектом, немецкий отложив про запас:

— У меня в продаже сухие крендельки. Не пряжены, не печёны, а высушены в вольном жару. Можно их попросту грызть, а можно в подсоленной воде отварить, и будут как галушки, но видом узорчаты.

— Так наши хлебопёки такое завсегда умеют. Вона, Лукьян солёную сушку из пресного теста вертит, на горячем пару отварит, крупной солью присыплет и в вольном жару высушит. К пиву так ли хорошо! И детишек побаловать, они солёненькое пуще сладкого любят. И чем твой товар превосходнее лукьяненского?

— У вашего Лукьяна сушки, простые или солёные — не суть важно, у меня же — крендельки. На их особую форму получен патент его королевского величества, каковой патент и в вашем государстве силу имеет. Посему никто не смеет такие крендельки лепить. А ваш государь приказал мою крендельную продукцию покупать, и увиливать от покупки вам никак не можно.

— И сколько же твоя сласть стоит?

— Четыре деньги.

— За фунт али за пуд?

— За штуку.

— Ты не крутенько загнул? Лукьян продаёт три сушки за полушку, а у тебя, хоть и без соли, а никак в двадцать четыре раза дороже.

— У Лукьяна соперников, а по нашему — конкурентов, полный базар, а я монополист и вправе любую цену заламывать.

— Ой, смотри, Мартынка, господь лихвы не любит.

— Я деньги в рост не пускаю, — отрезал Пухлер, — а ты демагогию бросай и деньги гони. Указ, небось, слышал. А не будешь платить, я живо хожалых позову.

Дядюшка Гестар с громким вздохом добыл из-за пазухи кисет, а из кисета медную полушку.

— Отсыпь на копейку пятаков.

— Сказано тебе: четыре деньги за штуку! — закричал купец.

— Больше нету, — смиренно отвечал дядя Гестар, — а на нет и суда нет.

— Армяк закладывай или что хошь, но чтобы деньги были! И смотри, к следующему базарному дню заранее четыре деньги готовь. А вы, что, так и будете стоять полоротые? Указ слыхали? Налетай, покупай, давай не стой — тряси мошной! Без моего кренделя никого с рынка не выпустят.

Базарные надзиратели, поставленные следить, чтобы всё было по закону, выстроились сплошной цепью, и вид их подтверждал купцовы слова. Один за другим люди начали подходить и выкладывать монеты в обмен на никчёмные крендельки. А уж какими словами честили они Пухлера и его пухлую маму, то знает душа и подоплёка. Вслух никто выразиться не посмел.

К полудню возле Мартыновой палатки оставалось полтора десятка человек: самых нищих или самых упрямых, которые продолжали надеяться неясно на что.

Пухлер окончил пересчитывать утреннюю выручку и поднял взгляд на неплательщиков.

— Что стоите столбом? Или несите деньги или пишите долговые расписки.

— Помилуйте, вашество…

— Миловать государь будет, а моё дело торговое. Товар — деньги и, обратно же, деньги. Ежели я миловать начну, то ни денег, ни товара не останется.

Речь иноземного купца была прервана громким криком:

— Кому похлёбки горяченькой, мясной-скусной, со сладкой репкой, с бобами, с белым корнем! Похлёбка густа, не пуста, ложка стоит!.. — баба-разносчица двигалась по рядам, выхваляя свой товар, постукивая половником по миске. Полуведёрный горшок с похлёбкой, укутанный в мешок из валяной шерсти, висел у торговки на шее. Торговля в этот день не шла, все — и покупатели, и продавцы досыта наелись заморских кренделей.

Ароматный пар коснулся Мартыновых ноздрей. Похлёбка и впрямь была мясной и горячей. Да и время клонилось к обеду.

— Эй, кормилица! — позвал Мартынка. — Почём твой дер зуппе?

— Кому как, — бойко отвечала разносчица, а тебе половник с верхом за один твой кренделёк. Мне ведь тоже вечером с рынка домой уходить придётся, а без твово кренделя сторожа не выпустят. Тебе как, в свою посуду али в мою? Ты поглянь, моя миска уёмистая.

Пухлер усмехнулся. Сделка была куда как выгодна.

— Давай в твою, я своей покуда не обзавёлся. Да смотри, со дна черпай, погуще.

— Не извольте беспокоиться, — торговка зачерпнула полный половник со дна, на поход добавила отвара сверху, с поклоном подала миску Пухлеру и приняла в плату узорчатый сухарик. — Кушай, батюшка, на здоровьице, да меня поминай.

Пухлер поднял голову от миски.

— Ты иди себе. За посудиной потом зайдёшь.

— Зайду, милостивец, зайду.

В эту минуту у палатки вновь объявился дядюшка Гестар. Он был без армяка, зато под мышкой держал толстую рукописную книгу.

— Хлеб да соль!

— Ем свой, а ты рядом постой, — огрызнулся Мартын. — Деньги принёс?

— А как же! Все четыре деньги и ни рублём меньше.

— Давай сюда.

— Погодь. Неспешно дело не опаздано. Пусть мои денежки лишнюю минуту мой карман погреют, а ты, покамест, отобедай. Похлёбка, чай, мясная?

— Тебе что за дело? Суббота день не постный, можно и скоромного.

— И, никак, с бобами?

— Ну, с бобами. А ты отвали на пол-аршина, не порть аппетиту.

Гестар и впрямь отшагнул назад и вдруг завопил пронзительно на весь базар:

— Слово и дело государево!

Хожалые, базарные надзиратели и прочий позорный люд, коего, во избежание беспорядков, немало толпилось вокруг крендельной палатки, разом кинулись на зов.

— Вот закон писаный, — кричал Гестар, вздымая свой манускрипт. — Именуется «Травник», повествует, что и как добрым людям ясти следует. — Гестар распахнул том в закладенном месте и принялся громко читать: — Бобы белые, ино турецкие за свою питательность чтутся превосходнее любого овоща. Бобы чёрные, напротив, не скоро ноительны и посему вредительнее всех овощей. Посему, кто хощет, обычая ради своего, чёрные бобы в брашну имать, пусть допреж отварит их в молоке, а там и яст.

— И что? — спросил кто-то.

— А то, что сей Мартынка Пухлый прилюдно чёрные бобы жрёт, в молоке не отваривши, и тем над законом воровски насмехается и добрым людям соблазн творит.

— Ты чо взбредил? — взревел Пухлер. — Какое ещё молоко, когда это мясная похлёбка?

— Маланья, отвечай, — гнул своё Гестар, — ты бобы, перед тем, как в горшок кинуть, в молоке варила?

— Да ни в жизть! Что я, бусурманка какая, молоко переводить?

— Баба похлёбку варила, с неё и спрос! — закричал Пухлер.

— Баба — дура, варит, как умеет, хоть с заячьи помётом, хоть с козьими катышами, хоть с твоими кренделями. Закон же говорит, как бобы есть должно, а не что в горшок бросать. Маланья, отвечай, как на духу, ты свою похлёбку ела?

— Что я, вовсе без понятия? Это же первое торговое правило: свой товар не есть. Кто своё есть начинает, мигом проторгуется. И никакого говна в похлёбку не клала, только снидомое.

— Вот видишь, а ты бобы ел! Вяжи его, хлопцы!

У каждого их служилых людей, что собрались вокруг, были родственники и свойственники, пострадавшие от кренделевой торговли, да и распухшая Мартынкина мошна так и просилась, чтобы распотрошить её и разделить по понятиям. Мигом наложили на приезжего негоцианта узы и повлекли на съезжую.

Народ вздохнул с облегчением.

— Он, вишь, иностранец, — пояснил дядя Гестар, — так что в застенке ему недолго маяться. Вышлют его домой, в Цесарскую землю. Но прежде спину как следует, батогами взлохматят. Поделом вору и мука, хочешь других законом придавливать, будь готов и сам под закон попасть.