Из энциклопедического словаря,

Изд. Брокгауза и Ефрона.

Т. 22. СПб., 1890

Елизавета Тюдор была величайшим из всех правителей Англии, и я постаралась рассказать о первых тридцати годах её царствования как можно точнее. Многие диалоги в этой книге и все приведённые в ней цитаты из писем подлинные; для большей связности повествования я соединила Северный мятеж с заговором Ридольфи и изменила обстоятельства, при которых он был раскрыт, а также сократила рассказ о длительных переговорах по поводу брака с Алансоном. Точная причина смерти Эми Дадли не известна никому; изучив дошедшие до нас немногочисленные косвенные свидетельства, я выдвинула собственную версию, но это всего лишь версия, подтвердить которую фактами невозможно. Однако принято считать, что в смерти Эми виновен Роберт Дадли. Это первая загадка в биографии Елизаветы Тюдор; вторая, и ещё более неразрешимая, — насколько далеко она зашла в физических связях с мужчинами. Каковы бы ни были психологические травмы, полученные ею в ужасном детстве, когда её домогался собственный отчим, полагаю, она осталась незамужней потому, что для неё властолюбие поистине было сильнее зова плоти. Беспощадная, циничная, одарённая блестящим умом, она остаётся одной из самых замечательных женщин в истории человечества. Я попыталась представить её, а также её родственницу и противницу, несчастную Марию, королеву Шотландскую, настолько правдиво и беспристрастно, насколько только могла.

Эвелин Энтони.

Лондон, 1960 г.

Стоял ноябрь, самый печальный из месяцев английской зимы, когда злобный ветер уже успел сорвать с деревьев последние жёлтые листья, а земля раскисла от дождей. До конца 1558 года оставалось лишь два месяца; то был год бедствий и смут, и этим он походил на всё царствование королевы Англии, которая ныне лежала больная в своём лондонском дворце.

Мария Тюдор правила уже шесть лет[1], и большинство её подданных надеялись, что её болезнь будет смертельной. Страна до предела обнищала, её разрывали на части религиозные междоусобицы, война с Францией не принесла ей ничего, кроме унижения и разгрома, а сама королева была больной фанатичкой, тело которой изнуряла водянка, а душу грызла безысходная тоска.

В тридцати милях от Лондона, в графстве Хертфордшир, сводная сестра королевы Марии Елизавета стояла у окна своей комнаты в усадьбе Хэтфилд, окидывая взглядом мокнущий под дождём парк и оголившиеся деревья. Этот вид был ей знаком едва ли не с рождения; в детстве она играла в этой самой комнате, а по этому парку каталась на своём первом пони. Хэтфилд был единственным местом, которое она могла назвать родным домом. У Елизаветы было очень мало привязанностей, и всё же она любила эту старую усадьбу из красного кирпича, с которой её связывали воспоминания о детстве. Долгие часы проводила она здесь в одиночестве, предпочитая лучше побыть наедине с собственными мыслями, чем оставаться в обществе женщин, которые прислуживали ей и доносили королеве Марии о каждом её шаге. Елизавета была не такой высокой, как казалась: иллюзию высокого роста создавали очень стройная фигура и безукоризненная осанка, а черты бледного лица поражали скорее своей необычностью, чем красотой в общепринятом смысле этого слова; нос с горбинкой, глаза прикрыты тяжёлыми веками. То были странные глаза — большие, блестящие и чёрные как агат. Елизавета унаследовала их от своей матери Анны Болейн[2], о красоте которой некогда шла очень дурная слава, но светлой кожей и огненно-рыжими волосами она напоминала своего отца — гиганта-деспота Генриха VIII[3]. Спускались ранние зимние сумерки, вышивать или читать стало уже невозможно; в доме стояла мёртвая тишина, а Елизавета стояла и пристально смотрела на струи дождя за окном.

С Хэтфилдом было связано столько событий прошлого, столько самых ранних её воспоминаний, смутных и путаных, принадлежало этому старому дому, где она появилась на свет, будучи наследницей английского трона. Когда она была двухлетней крошкой, к ней уже была приставлена многочисленная свита: слуги, пажи и фрейлины. Иногда здесь появлялась странная темноволосая женщина, от которой сильно пахло духами, — Елизавета знала, что это её мать; ещё в её памяти сохранилось воспоминание о светловолосом великане, таком тяжёлом, что под его шагами дрожал пол; он поднял её и поставил на окно. Когда она научилась сама взбираться на подоконник, все фрейлины и пажи вдруг куда-то исчезли, а её стали называть просто леди Елизаветой. Избалованная девочка стучала кулачками, недоумённо требуя объяснить, куда подевалась её челядь и почему те немногие, что остались, обращаются к ней по имени и без поклонов. Никто не был в силах объяснить ей, что она больше не принцесса, что её отец развёлся с матерью и своим указом объявил Елизавету незаконнорождённой.

Мать её больше не навещала, а когда гувернантка леди Брайан тихо сказала ей, что Анна Болейн умерла, Елизавета лишь непонимающе вытаращила на неё глаза. Для ребёнка слово «смерть» было лишено всякого смысла. От неуверенности девочка всё больше раздражалась, но чем больше вопросов она задавала, тем менее понятными были ответы. Лишь много лет спустя, когда она уже могла выглянуть из окна, не залезая на подоконник, служанка шёпотом рассказала ей, как именно умерла её мать-королева. Елизавета пронзительно вскрикнула, подбежала к умывальнику, и её стошнило. Долгое время по ночам она с криком ужаса просыпалась от кошмаров, в которых ей снился отец, стоящий с высоко поднятым окровавленным топором в руках.

Она помнила, как её сводная сестра Мария, старая дева двадцати двух лет, однажды пришла к ней посреди ночи, зажгла свечу и сидела у её постели, пока она не заснула. Мария не любила Елизавету, но её странные поступки озадачивали девочку; она дарила сестре подарки на Рождество и новый год и уверяла её, что отец — хороший, добрый человек и заслуживает любви своих детей, хотя и она и Елизавета знали правду о его делах.

А когда их отец наконец умер, Мария каждое утро ходила к мессе и молилась за упокой грешной души, наверняка оказавшейся в аду, — если, разумеется, у этого человека вообще была душа. Елизавете всегда было трудно понять Марию.

Затем Мария влюбилась в короля Испании Филиппа[4] и вышла за него замуж вопреки воле своего народа. И всё же, будучи замужней женщиной и королевой, чью власть никто не ставил под сомнение, она вряд ли знала о политике и страстях человеческих столько, сколько её сестра. Любовь рано пришла к Елизавете в образе громогласного красавца, который после смерти короля Генриха женился на её мачехе Екатерине Парр. Елизавета жила в их доме, и в тринадцать лет её полудетское тело стало предметом хитроумных домогательств лорд-адмирала, а незрелые чувства были опалены страстью — страстью опасной и роковой, ибо затеянная адмиралом интрига привела его на эшафот, а девочке, которую он использовал как орудие своих честолюбивых замыслов, пришлось опасаться за свою жизнь.

Лорд-адмирал не совратил её до конца; когда он овдовел, ей было пятнадцать лет, и он рассчитывал на ней жениться. Поэтому телом Елизавета оставалась девственницей, но её невинности пришёл конец, а казнь лорда адмирала и та опасность, которую ей пришлось пережить, едва не лишили её способности испытывать нормальные человеческие чувства. В несколько дней она стала взрослым человеком — преждевременное и ужасное превращение; она лгала своим обвинителям в глаза, она подавила свои чувства и вынесла смерть человека, которого любила, не пролив ни слезинки. Благодаря своей хитрости она сумела избежать всех расставленных ей ловушек. В пятнадцать лет она познала, сколь коварны мужчины и сколь жестоки могут быть родные; королём в то время был её брат Эдуард[5], но Эдуард подписал бы ей смертный приговор с той же лёгкостью, с какой он отправил на казнь адмирала, который был ему роднёй по крови и другом. Елизавета спаслась, но пережитое ею потрясение было столь сильным, что четыре года после этого её мучили болезни.

Когда она наконец поправилась, ей было девятнадцать и она отчаянно хотела жить, жить полной жизнью — а для этого ей был открыт лишь один путь. Она хотела пережить свою сестру Марию и унаследовать после неё престол.

И она уже знала то, что глупенькая простушка Мария Тюдор сумела познать лишь ценой собственного счастья и преданности своего народа — в сердце государя не должно быть места любви.

   — Госпожа!

Елизавета медленно обернулась. В дверях стояла её фрейлина Фрэнсис Холланд. В руках она держала свечу; колеблющееся на сильном сквозняке пламя освещало её взволнованное лицо.

   — В чём дело? Я как раз собиралась позвонить и позвать тебя; камин почти догорел, и мне нужен свет.

   — Госпожа, внизу, в Большом зале ждёт сэр Вильям Сесил. Он желает видеть вас по срочному делу.

   — Сесил? — Тонкие брови Елизаветы удивлённо поползли вверх. Вильям Сесил был секретарём Марии Тюдор, но в то же время это был её добрый друг. В течение злосчастных последних шести лет, когда любящая старшая сестра превратилась в ревнивую государыню, видевшую в Елизавете соперницу в борьбе за трон, Сесил несколько раз тайком помогал ей советами.

   — Могу я его просить, госпожа?

   — Нет, пока я не смогу принять его подобающим образом, а не как нищенка: в нетопленной тёмной комнате!

Попроси его подождать, а сама прикажи подбросить в камин дров, принести свечей и горячего питья. И поспеши!

Двадцать минут спустя вошедший Сесил увидел Елизавету безмятежно восседающей за вышивкой в кресле с высокой спинкой у пылающего камина. Она подняла на него глаза: бледное лицо с тонкими чертами было совершенно бесстрастным.

   — Какой приятный сюрприз, сэр Вильям. Простите, что не смогла принять вас сразу, но я не привыкла к посетителям. Я приказала подать горячего пунша. Ехать сюда из Лондона в такую погоду совсем невесело, и вы, должно быть, продрогли до костей.

   — Вы очень любезны, ваше высочество.

Сесил был худощав, его волосы рано поседели; проведя едва ли не всю жизнь за письменным столом, он сутулился. Он выглядел старше своих тридцати восьми лет, с тихим, почти лишённым интонаций голосом; ничто в его внешности не говорило о том, что это один из немногих людей, ум которых позволил им сохранить свои должности как в царствование протестанта Эдуарда VI, так и при Марии, вновь ставшей ревностно насаждать католичество. Елизавета бросила взгляд на входную дверь. Она была закрыта, но принцесса знала: за ней шпионят.

   — Насколько я понимаю, вы приехали с ведома королевы, сэр; прежде чем мы сможем продолжить наш разговор, вы должны меня в этом заверить.

   — Госпожа, королева не в состоянии чем-либо ведать. Я приехал сообщить вам, что она умирает.

   — Умирает? Что вы сказали?

   — Она назначила вас своей преемницей. Я приехал известить вас об этом прямо от неё. Ваше восшествие на трон Англии, госпожа, теперь вопрос дней, а возможно, и часов. Молю Бога, чтобы ваше царствование оказалось счастливее того, что ныне подходит к концу.

   — Как вы безрассудны, Сесил, — медленно проговорила Елизавета. — Мне кажется, она уже умерла...

   — Пока ещё нет. — На мгновение тусклые глаза Сесила блеснули, и Елизавета увидела вспыхнувший в них огонь ненависти. — Но это должно случиться с минуты на минуту, и все мы ждём не дождёмся этой минуты.

   — Садитесь, сэр, и умерьте ваш ныл. Не забывайте: она ваша государыня и моя сестра.

   — Она мне не государыня, — отрезал Сесил. — Я служил ей, потому что хотел жить и не хотел гореть на костре, подобно моим друзьям. Что же до ваших с ней кровных уз, госпожа, то она забыла о них настолько, что едва не лишила вас жизни.

Елизавета улыбнулась; то была циничная улыбка, которая придала её узкому лицу плутовское выражение.

   — У неё были веские причины желать от меня избавиться. Если бы я была на её месте и слышала своё имя из уст всех до одного мятежников, боюсь, я бы не ограничилась одними угрозами. Ладно, налейте нам обоим пунша и расскажите мне обо всём подробнее.

Слушая рассказ Сесила о болезни Марии, о том, как она впала в кому, что предвещало близкую смерть, Елизавета размышляла о Сесиле. Почему он всегда был её заступником? Какие надежды возлагал он на её возвышение, если действовал в расчёте на него даже тогда, когда такая возможность казалась делом отдалённейшего будущего? Если она действительно хочет довериться ему, — а именно таково было её намерение, — на этот вопрос нужно получить ответ.

   — Расскажите мне, — задала Елизавета неожиданный вопрос, — что сейчас делается при дворе?

   — Все готовятся приехать сюда, как только им оседлают коней, — ответил он.

   — Королева мертва или, точнее, умирает — да здравствует королева! Бедняжка Мария. Да не допустит Бог, чтобы я увидела, как крысы бегут с моего корабля ещё до того, как он пошёл ко дну!

   — Её не любят, — вполголоса произнёс Сесил. — А людей нельзя называть крысами за то, что они отдают предпочтение восходящему солнцу, а не заходящему.

   — И что же мне нужно сделать, чтобы меня полюбили, Сесил? Что я такое для вас и для всех, кто сейчас мчится сюда, чтобы показаться мне на глаза? А чем была для вас я все те годы, когда вы помогали мне и делали вид, что верно служите моей сестре?

   — Вы были в моих глазах единственной надеждой Англии, — произнёс Сесил. — Видя, какую твёрдость вы проявили, спасая свою жизнь, я считал вас единственной правительницей, которая сможет с такой же твёрдостью спасти государство — и не только его, но и протестантскую веру. Довольно с нас королевы-папистки, которая к тому же была наполовину испанкой и вышла замуж за человека, подобного Филиппу Испанскому, против воли своего народа.

   — Неужели, Сесил, вы начисто лишены жалости? А что, если я покажусь вам ещё менее приятной особой, чем моя сестра, — последуете ли вы за мной туда, куда я поведу, или будете изображать преданность мне и тайком подлащиваться к кому-нибудь другому?

Сесил покачал головой:

   — Я бы не смог так поступить, если бы даже и захотел. Кроме вашей кузины Марии Стюарт, других наследников престола нет, а она католичка. Ваша дорога — единственная, которая не ведёт в Рим.

   — Боже милостивый! — сухо проговорила Елизавета. — Вот уж не думала услышать из ваших уст шутку! Что ж, мне кажется, я вижу перед собой честного человека! Дайте руку, друг мой, и поклянитесь, что будете верно служить мне. Клянитесь, что всегда будете говорить мне правду, какой бы она ни была — приятной для меня или нет, клянитесь, что ваш совет никогда не будет продиктовал страхом. Клянитесь, что из всех своих подданных и советников я смогу положиться хотя бы на одного, и его имя Вильям Сесил.

Он преклонил перед нею колени — неловко, ибо не отличался изяществом манер, — и поднёс её руку к губам. На мгновение их глаза встретились, и, хотя её пристальный взгляд, казалось, проник в самые потаённые глубины его мыслей, он не дрогнул.

   — Клянусь.

   — Да будет так, — произнесла Елизавета. — Теперь вы мой, Сесил. Я ревнивая госпожа; если вы отступите от этой клятвы, я не оставлю вас в живых. С этого дня мы будем работать вместе, вы и я.

Им было суждено работать вместе, а клятве Сесила оставаться в силе почти четыре десятка лет.

Ранней весной 1559 года королева пребывала в Виндзоре. Благодаря ей старый серый замок совершенно преобразился и, утратив свою мрачность, стал полем разнообразной энергичной деятельности; здесь размещался королевский двор, место, где встречались самые талантливые, богатые и влиятельные люди во всём государстве. По дорогам из портов и столицы сюда стремился бесконечный поток придворных, ибо государыня вершила дела своего королевства всюду, где бы она ни пребывала, и лорды из государственного совета кочевали вслед за ней с места на место.

Атмосфера, царившая при дворе, была весёлой, но в то же время и деятельной. Женщина, которая его возглавляла, привносила в неё свою энергию и стремительность. Каждый день здесь появлялись новые люди и что-то происходило. То была жизнь, где каждый царедворец играл свою роль — от Сесила и советников королевы, которые едва поспевали за своей неутомимой госпожой, и до скромных поваров и буфетчиков, которым дважды в день приходилось кормить более пятисот человек. Елизавета вставала рано, посещала богослужение, которое не походило ни на католическую мессу, ни на простой молебен, который предпочитали более радикальные дворяне-протестанты, публично завтракала, давала аудиенции, вела обширную переписку, а затем обычно отправлялась на охоту, которая продолжалась дотемна.

Елизавета всегда обожала ездить верхом; теперь, когда в её распоряжении оказались лучшие верховые кони страны, она могла предаваться и другой своей страсти — охоте. Она была великолепным стрелком; как правило, ей удавалось поразить оленя стрелой прямо в сердце. Порой она разнообразила свой досуг соколиной охотой, а бывали дни, когда она в обществе некоторых избранных любителей верховой езды мчались по аллеям парка, пока лошади не выдыхались от бешеной скачки. Все знали, что у королевы беспокойный нрав; большую часть времени она проводила на ногах и в седле; по вечерам или в плохую погоду Елизавета танцевала или устраивала для своих придворных импровизированный маскарад. Однако работать она любила не меньше, чем развлекаться. Остроумцы, поэты, лучшие танцоры и музыканты всегда могли рассчитывать на место в кругу её приближённых, а фрейлины, которые прислуживали ей — графини Уорвик, Линдсей и Эссекс, леди Сидней и Дакр — были не менее одарённы и образованны, чем их госпожа. Елизавета не переносила зануд и фанатиков, люди с косным мышлением её раздражали. Острота языка, живость мысли и приятная наружность — таковы были качества, необходимые для того, чтобы привлечь её внимание, и Роберт Дадли был одарён этими качествами в избытке.

Первоначально королева увлеклась им вполне невинно. Ей правилось бывать с ним, эти встречи давали приятное разнообразие после общения с рассудительными и здравомыслящими людьми, в обществе которых она проводила половину своей жизни. Дадли был молод и пылок, он мог говорить с ней о детстве, воскрешая в памяти немногие сохранившиеся у неё счастливые воспоминания. Он никогда её не раздражал, ни в чём ей не перечил; хотя он всегда соглашался с тем, что она говорила, это не выглядело как угодничество, у них были одинаковые вкусы и одинаковое чувство юмора, не признававшее никаких авторитетов. Роберт так хорошо танцевал, что, когда она желала блеснуть своим талантом по этой части, лучшего партнёра было не найти; владел клавесином в достаточной степени, чтобы играть с ней в четыре руки. Их общение было настолько естественным и непринуждённым, что Елизавета не сумела осознать всю ложность основ, на которых оно было построено. Её положение было исключительным; она могла приказать любому, кому пожелает, развлекать себя, преклоняться перед собой, сопровождать себя, и никто не был вправе ей отказать. Лишь этой весной, когда её отношения с Дадли давно уже стали предметом всеобщих сплетен, Елизавета обнаружила, что сама не в силах отказать Роберту.

В тот вечер они вернулись в замок с охоты. День выдался замечательный — было холодно как раз настолько, чтобы бешеная скачка бодрила и доставляла удовольствие, — и, сменив охотничий костюм на платье из тёплого красного бархата, она вышла в Длинную галерею. Платье было ей к лицу; щёки, обычно бледные, разрумянились, чёрные глаза сверкали. Первым человеком, который, спешно переодевшись сам, подошёл к ней, был Роберт Дадли; чем бы она ни была занята и сколько бы ему ни приходилось ждать, он всегда приветствовал её первым. В галерее было много народу; придворные дамы сидели на подоконниках или толпились вокруг двух каминов, которые горели в обоих концах Длинной галереи. Их голоса сливались в негромкий гул, который смолк при её появлении.

Елизавета с улыбкой протянула Дадли руку:

— Отведи меня к окну, Роберт; я не хочу толкаться в толпе.

   — Я тоже, — не раздумывая, ответил он. — Какое редкое удовольствие побыть с тобой вдвоём, госпожа, хотя бы несколько минут.

Елизавета рассмеялась:

   — Ты всегда рядом со мной — тебе ещё не надоело такое однообразие? — Она села на широкий подоконник, разметав вокруг себя ярко-красные юбки; лучи заходящего солнца придавали её волосам медный оттенок.

Дадли преклонил колени на полу у её ног, отвечая ему, она смотрела ему в лицо и заметила в его глазах выражение, которого раньше ей не приходилось видеть. Они всегда смеялись, лучились энергией, от них не ускользало ничто вокруг; теперь, казалось, маска упала и на неё смотрела душа этого мужчины, страстная, отчаявшаяся, на что-то решившаяся.

   — Ты бы мне не надоела, доживи я хоть до ста лет, госпожа. Иногда я не могу понять, что для меня большая мука — видеть тебя каждый день и стремиться к тебе, ни на что не надеясь, или пытаться найти в себе мужество, чтобы навсегда тебя покинуть.

Елизавета напряглась, и её лицо стало медленно бледнеть.

   — Что ты сказал: навсегда меня покинуть?.. О чём ты? — повторила она. — Ты не можешь меня покинуть без моего разрешения!

   — Но как же я могу остаться?

   — Ради Бога, не мог бы ты перестать говорить загадками и выложить всё начистоту?! — Эта вспышка заставила его насторожиться, но и ободрила. Дадли был опытным любовником: такое выражение ему не раз приходилось видеть на лицах других женщин, когда он заговаривал о том, что ему нужно их покинуть...

   — Я не могу остаться здесь, — негромко произнёс Дадли, — потому что люблю тебя.

Внезапно она отвернулась; её выдавали только руки. Она сжала кулаки с такой силой, что перстни врезались в ладони.

   — Все подданные обязаны любить королеву, — каким-то неестественным тоном проговорила она. — Не говори глупостей.

   — Я люблю тебя как женщину, — ответил Дадли. — Скажи, что ты меня прощаешь, и позволь мне удалиться.

Елизавета медленно повернулась к нему лицом.

   — Я люблю тебя как женщину, — повторил он.

Он не позволил ей ускользнуть, отмёл предложенную уловку, которая давала ему возможность сохранить прежние отношения.

   — У вас есть жена, милорд, неужели вы о ней забыли?

   — Совершенно. С того момента, как я увидел тебя в Хэтфилде, она перестала для меня существовать.

Казалось, они скрестили шпаги и искусно фехтуют словами и чувствами, как противники, бьющиеся не на жизнь, а на смерть. Он отчаянно пытался достигнуть недостижимого, поставив на карту своё будущее, состояние, а возможно, и жизнь, а она знала: он понимает не только ценность награды, но и тяжесть наказания в том случае, если он неправильно её оценил.

   — Но если ты её забыл, какой смысл к ней возвращаться?

Её сердце так бешено билось, что она коснулась рукой груди, будто желая его успокоить; однако в мыслях, которые по быстроте не уступали её любимым ловчим соколам, Елизавета желала только одного: пусть он парирует этот выпад, если только сможет...

   — Мне нет смысла вообще куда-либо идти и что-либо делать, пока не исполнилось желание моего сердца, — ни минуты не раздумывая, ответил Дадли. — А поскольку это для меня невозможно, оставаясь при дворе, я только обесчещу своё имя. Я не способен скрывать свои чувства, госпожа. Не проси меня об этом, это свыше моих сил. И не проси меня остаться здесь, где я ежечасно вижу тебя, касаюсь твоей руки, как несколько минут назад. Я знаю одно: я отдал бы свою жизнь за то, чтобы заключить тебя в объятия.

   — Не только свою, но и мою. Я женщина, а королева, в отличие от короля, не вправе заводить любовников.

Спиной он заслонял её от толпившихся в галерее придворных; он взял её за руку — она была холодна, как лёд. Внезапно он припал губами к её ладони.

   — Пойдём со мной, — прошептал он. — Тебе ничего не грозит... Я знаю, чего ты боишься. Пойдём со мной, всего лишь на час...

   — Именно это мне уже говорил другой мужчина. — Елизавета выхватила руку, пытаясь преодолеть пронзившую её предательскую дрожь, которую вызвали у неё слова Дадли и которая испугала её так, что она чуть его не ударила. — Он поплатился за это головой, а я едва не взошла на эшафот вместе с ним. Поднимись с колен, глупец. — Она встала, и внезапно вокруг стало тихо: смех и разговоры смолкли, все вскочили на ноги. — Можете быть свободны, милорд.

Елизавета, минуя его, прошла на середину зала и поманила леди Уорвик. Обернувшись, она бросила Дадли через плечо:

   — Но только до вечера. Вчера я проиграла тебе в триктрак и хочу отыграться.

Июль оказался самым жарким месяцем за последние десять лет; на безоблачном голубом небе пылало медно-красное солнце. В некоторых местностях Англии стало не хватать воды. От засухи сгорал на корню урожай и погибал скот, в Лондоне свирепствовала чума. Богачи покинули свои огромные дома на окраинах столицы и укрылись от эпидемии в загородных поместьях, а королевский двор переехал из дворца на Уайтхолле в Хэмптонкорт.

В Хэмптоне столь многое напоминало об отце и матери Елизаветы, что некоторые полагали: она будет его избегать. Этот прекрасный дворец из красного кирпича был наполнен воспоминаниями о короле Генрихе и Анне Болейн, которую он привёз сюда после свадьбы; она ела, спала и играла на клавесине в тех самых покоях, в которых поселилась Елизавета, гуляла в парке у реки и наблюдала за рыцарскими поединками из той самой турнирной башенки, где теперь сидела её дочь, облечённая королевским саном.

Елизавета сидела со своими фрейлинами и вышивала, а перед глазами у неё был украшенный изящной резьбой каменный карниз — на нём был и вырезаны вензеля, в которых соединялись инициалы Анны Болейн и Генриха VIII. Когда-то обезумевший от любви король приказал украсить таким же орнаментом все портики и потолки во дворце, но позднее его стёрли и нарисовали взамен монограмму его следующей супруги, Джейн Сеймур. А в глубине парка был невысокий искусственный холм — так называемая Горка, стоя на которой однажды ясным солнечным днём, король Генрих ждал, когда пушки Тауэра возвестят о казни Анны Болейн. Лишь однажды Елизавета поднялась туда и взглянула на сверкающую внизу реку. Двое сопровождавших её придворных видели, что, несмотря на жару, королева дрожит. Не промолвив ни слова, она вернулась во дворец и с тех пор никогда больше не подходила к Горке.

Вечера она чаше всего проводила в Длинной галерее, где все окна были открыты прохладному ветерку с реки, а из них в сгущающиеся сумерки неслись голоса и звуки музыки.

Пятнадцатого июля было настолько душно, что королева не пожелала выйти из комнаты; она пила прохладительные напитки и обмахивалась веером, а разомлевшая от жары леди Уорвик читала ей вслух. Когда стало прохладнее, она поужинала в неофициальной обстановке — несмотря на множество блюд, которые всегда ставились перед ней, Елизавета была умеренна в еде — и, к радости своей свиты, решила выйти в Длинную галерею и провести вечер с придворными.

Елизавете было нелегко прислуживать; это признавала даже кроткая леди Дакр, хотя она уже и простила королеве полученную оплеуху. А сейчас Елизавета к тому же пребывала в постоянном напряжении и беспокойстве; будучи лишена возможности двигаться, она всегда начинала капризничать и сейчас ходила по своим покоям, требуя, чтобы её развлекли то чтением, то музыкой, то беседой. Хотя некоторые из придворных дам были на несколько лет старше её, они едва сдерживались. Елизавете наскучило общество женщин, и она не стеснялась это демонстрировать. Послушав некоторое время их щебет, она раздражалась и отрывисто приказывала замолчать. Это их злило, и они без труда находили объяснение тому, что им не удаётся развлечь её и сблизиться с нею; больше всего фрейлин Елизаветы сердило то, что она не желала заводить себе из их числа наперсниц. Она такая вспыльчивая и нетерпеливая потому, что желает иметь лорда Дадли при себе не только ночью, но и днём, сплетничали они. Её бедной челяди приходится расплачиваться за то, что она вынуждена соблюдать приличия — хотя, видит Бог, то, что она соблюдает, и приличиями-то назвать нельзя... Подобно большинству объяснений поведения людей, отчасти это было правдой. В разлуке с Робертом Елизавета скучала по нему; скучала, потому что не могла заняться ни государственными делами, ни охотой или чем-нибудь ещё, что её интересовало, а, подобно своему отцу и матери, она была не в силах терпеливо переносить скуку.

Она скучала по Роберту и в этот день, когда жара не позволяла ни пойти на прогулку, ни выйти на забитую народом галерею до вечера. Однако после ужина она облачилась в длинное платье из лёгкого белого шёлка, на лифе и рукавах которого сверкали матовые жемчужины, распустила волосы по плечам, а на лоб надела узкую диадему, усыпанную алмазами.

Когда она выходила на галерею, шедшие впереди герольды кричали: «Дорогу её королевскому величеству! Дорогу королеве!»

Ещё не появившись на галерее, она знала, что к ней сейчас проталкивается Роберт Дадли. Он всегда проталкивается вперёд, всегда желает быть на виду, подумалось ей, но она относилась к этим отлично ей известным чертам его характера снисходительно. Он честолюбив и изворотлив, но эти черты и определяют его личность; именно благодаря им у него острые глаза охотника, порывистые движения, неистощимая энергия; ему было присуще неутолимое желание брать от жизни всё, что она может дать, а добыча, которая слепит всех мужчин, — это она, Елизавета. Лишь Роберт, внук смекалистого стряпчего, в жилах которого нет и капли по-настоящему благородной крови, может осмелиться попытаться завоевать этот приз, опередив августейших соперников со всей Европы.

   — Госпожа, наконец-то! Это был не только самый жаркий день в году, но и самый длинный — из-за того, что здесь не было тебя!

Елизавета протянула ему руку для поцелуя и лукаво вонзила ногти в его пальцы из-за того, что он слишком долго удерживал её у своих губ. И тем не менее она улыбалась, её чёрные глаза сияли; скука, не дававшая ей покоя весь день, исчезла без следа. Если не считать лорд-адмирала, Дадли был единственным мужчиной, встречи с которым она заранее предвкушала с радостным волнением, а встречаясь, каждый раз смотрела на него будто новыми глазами. Её окружала толпа придворных, которые бормотали какие-то комплименты; полдюжины мужчин, задыхаясь в своих лучших костюмах из шёлка и бархата, пытались привлечь её внимание, но лишь Дадли удалось подладиться к её шагу и усадить возле открытого окна.

   — Боже праведный, Роберт, мне кажется, я побывала в одной из печек на моей кухне! А по твоему лицу пот льётся в три ручья, а воротник-то — хоть выжимай!

   — Ты всё такая же: выглядишь как богиня, а говоришь как конюх, — ухмыльнулся Дадли. — Впрочем, такой ты была всегда, моя обожаемая леди. Помнится, в детстве как-то раз меня выдрали так, что я целую неделю не мог сидеть, а всё потому, что с твоих уст слетели некие бранные слова, и мой отец решил, что ты подхватила их у меня!

   — Скорее всего, дело обстояло как раз наоборот, — рассмеялась Елизавета. — Ты всё вспоминаешь, каким я была сорванцом, а разве тебе не известно, что мой учитель называл меня самой образованной принцессой во всей Европе?

   — Ну да, ты ругаешься по-древнегречески лучше, чем большая часть твоих подданных говорит на родном языке, — ответил Дадли. — Никто не знает, чего от тебя можно ожидать, госпожа, и в этом отчасти и заключается твой шарм. Дала ли ты сегодня ещё одну оплеуху бедной Кэт Дакр?

   — Бедная Кэт Дакр теперь предана мне по гроб жизни, так что оплеуха, должно быть, пошла ей на пользу. Думаю, другие могут удостоиться того же, если не поостерегутся.

   — Надеюсь, я не в их числе?

   — Нет. — Елизавета откинулась назад и стала лениво обмахиваться веером. — Ты, мой Роберт, не в их числе. Только очень глупая женщина может ударить тебя, надеясь на то, что ты слишком джентльмен, чтобы отплатить ей той же монетой. Если мне, Боже упаси, придётся нанести тебе удар, он поневоле должен будет стать смертельным.

Он засмеялся, отнял у неё веер и начал её обмахивать:

   — Позволь мне дать тебе немного прохлады, госпожа, и насколько возможно оттянуть этот удар.

   — Сейчас остудишь, потом разгорячишь, — негромко проговорила она, пристально глядя на него. — Знаем мы вас, милорд Дадли. Будь осторожен; вокруг все следят за нами.

   — Знаю; и клянут меня на чём свет стоит, потому что не оказались на моём месте.

   — Как далеко ты готов зайти в своём безрассудстве? — внезапно спросила она. — Ты знаешь, что Сассекс пришёл ко мне и от имени государственного совета потребовал удалить тебя от двора?

На секунду веер в руках Дадли замер, а потом задвигался быстрее.

   — В связи с чем, госпожа?

   — В связи с тем, что ты навлекаешь на меня бесчестье, Роберт. Могу тебя заверить, он не стеснялся в выражениях.

   — Я тебя предупреждал: если я останусь с тобой, подобного не миновать, — ответил Дадли. — Тебе следовало отпустить меня, когда я просил об этом сам, а не ждать, пока меня выгонят твои советники.

   — Никто, — резко оборвала его Елизавета, — не выгонит тебя отсюда, кроме меня самой. Я велела милорду Сассексу попридержать язык и подучиться хорошим манерам, но он сказал ещё кое-что — полагаю, это и было истинной причиной его визита. Он сказал, что ты намерен оставить Эми. Это правда?

   — Да, — не колеблясь, ответил Дадли. — Если ты дашь мне разрешение, на следующей неделе я намерен отправиться в Норфолк.

   — И что же ты будешь делать, когда станешь холостяком? — Он положил веер ей на колени и оглянулся вокруг; галерея была забита народом.

   — Наедине я бы мог тебе объяснить, — ответил он, — но здесь за нами следит слишком много глаз. Не выйдешь ли ты со мной в парк, госпожа, — мне нужно столько тебе сказать...

   — Я могу взять с собой Кэт, — сказала Елизавета, — а когда мы отойдём от дворца подальше, я велю ей подождать.

По её знаку вперёд вышел герольд с жезлом, и по галерее снова пронеслось: «Дорогу её королевскому величеству! Дорогу!»

Елизавета двинулась вперёд между рядами мужчин и женщин, которые при её приближении кланялись и делали реверансы; время от времени она останавливалась, чтобы перекинуться словом с кем-то из них, а остальным улыбалась. Внезапно она остановилась возле Сассекса, который всё никак не мог забыть их стычки из-за Дадли, и протянула ему руку:

   — Милорд Дадли ведёт меня в парк подышать воздухом, — сказала она. — На лестнице я желала бы опереться на сильную руку мужчины из рода Сассексов. Прошу вас, милорд.

Это была особая честь; не обращая внимания на то, что по другую сторону от королевы стоит его враг, Сассекс поцеловал её руку и положил на свой рукав. Он провёл её до конца галереи, мимо часовых у выхода, и, спустившись по широкой дубовой лестнице, они оказались в Большом зале.

   — В последнее время я что-то мало вас вижу, — заметила Елизавета. — Вам не следует дуться на меня, забившись в угол, из-за того, что мы в чём-то не сошлись во мнениях, милорд. Я слишком вами дорожу, чтобы вы меня бросали.

От удовольствия, смешанного со смущением, Сассекс побагровел. Ему было не под силу понять, как женщина, которая несколько дней, а то и часов назад разила языком наповал, может несколькими словами излечить рану, которую сама нанесла, и при этом очень мило намекнуть, что её жертва сама во всём виновата.

   — Я полагал, вы не желаете меня видеть, — пробормотал он. — Я думал, ваше величество всё ещё на меня гневается.

   — Разве можно гневаться на друзей? — ответила Елизавета. — А мы с вами, милорд, дружим уже немало лет.

У выхода в сад она остановилась и обернулась к Сассексу:

   — Благодарю вас за поддержку. — Королева медленно улыбнулась ему, и он растроганно подумал, что ему ещё не доводилось видеть на женском лице более очаровательной улыбки. Она была наполнена симпатией и расположением, как будто он — единственный человек во всей Англии, которому Елизавета доверяет.

   — Всегда к вашим услугам, ваше величество. Отныне и до тех пор, пока эта рука не истлеет в могиле!

   — Знаю и благодарю за это Бога. — И бок о бок с Дадли она вышла в сад; за ними шла леди Дакр.

Они оставили леди Дакр сидеть на маленькой каменной скамеечке за живой изгородью из тиса, которая некогда служила оградой аптекарскому огороду кардинала Уолсея; леди Дакр посмотрела вслед королеве, чьё белое платье, рядом с которым сверкал золотым шитьём костюм Дадли, быстро расплылось в сгущавшейся темноте. Леди Дакр вздохнула: она знала, ждать придётся долго. Она недолюбливала лорда Дадли: он был на её вкус чересчур смуглым и выглядел слишком свирепо, а когда он смотрел на неё, в его сверкающих глазах мелькало нечто, весьма напоминающее презрение. Леди Дакр была кротким созданием; хотя она и боялась своей госпожи, но по-настоящему любила её и столь ревностно защищала её репутацию в кругу сплетниц-фрейлин, что это их удивляло. Королева была для неё воплощением мужества и самообладания — тех черт характера, которых, как знала леди Дакр, ей самой недостаёт. Возможно, такая сильная и уверенная в себе женщина, как королева, не страшится мужчин, подобно простым смертным. Возможно, она даже способна использовать их в своих интересах подобно тому, как они обычно используют женщин, не лишаясь при этом свободы и не теряя головы. Кэт Дакр всматривалась в полумрак летних сумерек до боли в глазах; должно быть, они ушли далеко — их голосов не слышно. Ну что ж, чем бы они там ни занимались, от неё, во всяком случае, ни Джейн Уорвик, ни леди Бедфорд ничего не узнают...

Между тем Елизавета и Дадли дошли до лужайки, тянувшейся вдоль берега реки. В тени вишнёвого дерева Роберт попытался её обнять. К его удивлению, она его оттолкнула; она была гораздо сильней, нежели казалась.

   — Мы пришли сюда поговорить, — напомнила она ему.

   — Мы и так только тем и занимаемся, что говорим, — нетерпеливо бросил Дадли. — Мы проживаем жизнь, как марионетки на сцене, кривляясь перед публикой. Видит Бог, мы редко остаёмся вдвоём, как сейчас... иди ко мне, дай мне несколько мгновений радости, умоляю!

Елизавета покачала головой и быстро отодвинулась к парапету, мимо которого текла вода; ему пришлось последовать за ней.

   — Что ты предпримешь, если Эми согласится на развод? — спросила она. — Скажи мне, Роберт.

Он встал рядом с ней и, опираясь на шершавый камень, осторожно обнял её одной рукой за плечи.

   — Я отправлюсь на завоевание единственной женщины, которая мне нужна, — ответил он. — Ты отлично знаешь, кто эта женщина.

   — Ты намерен жениться на мне, Роберт? — Она взглянула на него; в сумерках её лицо казалось ещё бледнее обычного, а глаза чернее, чем речная вода, что текла у самых их ног.

   — Да, и не успокоюсь, пока не женюсь.

   — Я не из тех женщин, кого можно завоевать интригой или силой. — Её голос стих до шёпота. — Не думай, что меня можно взять наскоком, Роберт, и не пытайся пробиться благодаря мне к власти. Должна предупредить тебя заранее: тот, кто получит меня, никогда не получит мой трон.

   — В этом нет нужды, — негромко ответил Дадли. — Я тебе уже говорил: я люблю тебя как женщину, а не как королеву.

Внезапно она повернулась и на этот раз пришла к нему в объятия; коснувшись рукой его щеки, она вглядывалась в его склонённое над ней лицо, будто пытаясь прочесть в его глазах ту же искренность, которая звучала в его голосе.

   — Неужели ты вправду любишь меня, Роберт? Только ради меня самой, а не ради того, что я могу тебе дать?

   — Больше жизни, — прошептал он, и в этот момент, когда до удачи, казалось, можно достать рукой, в его мозгу промелькнуло смутное подозрение, что он говорит правду. — Если бы я был свободен, а я обещаю, что буду свободен, вышла бы ты за меня замуж?

   — Не знаю. — Теперь она смотрела через его плечо на смутно мерцавшую в густеющих сумерках Темзу. — Не знаю, Роберт. Я боюсь замужества. Вот мы с тобой стоим здесь и говорим о любви, а тебе никогда не приходило в голову, кто, может быть, когда-то шептался и целовался на этом самом месте, точь-в-точь как мы с тобой сейчас?

   — Нет. — Дадли покачал головой. Он понятия не имел, что она имеет в виду.

   — Мой отец и мать. — Сказав это, она отступила назад, и что-то не позволило Роберту коснуться её.

   — Считалось, что он её любит, — хрипло проговорила она. — Чтобы жениться на ней, он перевернул Англию вверх дном, а не исполнилось мне и трёх лет, как он отрубил ей голову. Вот что такое для меня брак по любви, а может быть, и вообще любой брак — Бог его знает, Роберт. Я точно знаю, как мне поступать в любом случае жизни, мне известно, чего я желаю, кроме одного — того самого, что, как считают мужчины, для женщины такой пустяк. Ты просишь меня выйти за тебя замуж, а я не могу ответить.

   — Можешь, можешь, — принялся уговаривать её Дадли. — Отринь от себя призраков, что тебя преследуют, госпожа, а вместе с ними и твои страхи! Если хочешь, можешь жалеть свою мать, но, ради всего святого, не бери её себе в пример.

   — Мне не жалко моей матери, — перебила Елизавета; её взгляд был устремлён куда-то за реку, а бледное неподвижное лицо в свете только что взошедшей луны казалось высеченным из мрамора. — Она умерла как шлюха — вот и всё, что я о ней знаю. Мне не следовало об этом говорить, даже тебе. И ты больше этого никогда не услышишь. Тебе я тоже запрещаю говорить на эту тему.

   — Как пожелаешь, — поспешно ответил он. — Пусть мёртвые покоятся с миром, поговорим о живых. Ты веришь, что я тебя люблю?

   — Да. — Елизавета взглянула на него, и на её губах мелькнула почти мечтательная улыбка. — Я верю, что ты меня любишь, насколько ты вообще на это способен, мой Роберт.

   — И, зная это, ты не можешь ответить мне, дать мне какую-то надежду?

   — Как я могу что-то обещать, если у тебя уже есть жена?

   — Но я собираюсь развестись с Эми, — возразил Дадли. — Тебе это известно, любимая.

   — Когда ты будешь свободен, — сказала Елизавета, — тогда и наступит время тебе спрашивать, а мне решать. А теперь отведи меня во дворец, Роберт. Мы там слишком долго отсутствуем.

Проспав три часа беспокойным сном, перед рассветом Елизавета проснулась. Она отогнула угол полога; из соседних комнат доносился храп её фрейлин, а из-за открытого окна — первые птичьи песни. Она любила этот звук: тихое щебетание, перерастающее во вдохновенный гимн встающему солнцу. Это мирный звук, он полон счастья и неведения о том, что настающий день сулит встречу с врагом всех птиц — человеком, который выходит на охоту и снимает клобуки с голов смертоносных соколов и кречетов.

Елизавета никогда не охотилась с кречетами; это были любимые птицы её матери, на чьём гербе красовался белый кречет. «Она умерла как шлюха». Эти слова, сказанные неделю назад Роберту в Хэмптоне, не шли у неё из головы. С тех пор как она узнала правду о смерти матери и о том, в чём её обвиняли, она ни разу ни с кем не говорила об Анне Болейн. Она не желала ни говорить, ни даже думать о ней; нет смысла воскрешать прошлое, коль скоро из него был извлечён полезный урок. Нужно учиться на чужих ошибках и стараться не помнить, кто их совершил. Нужно знать, что любви мужчин нельзя верить.

Ей нельзя верить, ибо все женщины слабы; если она лишится своей независимости, вернуть её не стоит и надеяться. Роберт наверняка попытается подчинить её себе — едва она представила себе, что ей придётся кому-то подчиняться, вместо любви к нему она ощутила едва ли не ненависть. Она не хочет выходить за него замуж, но не хочет и потерять его; и вот, проведя ещё одну ночь почт!! без сна, она лежала в своей опочивальне в Виндзоре, проклиная его и себя, гадая, с чем он возвратится от своей жены, Эми Дадли. Эта дурочка и простушка никогда и ни в чём не возражала своему мужу. Она-то уж точно не сможет помешать Роберту; он вернётся ко двору, и всё придётся начинать сначала. Елизавета откинулась на подушки. У неё болела голова; она всегда болела, когда Елизавета волновалась. Она по-своему любила Роберта; любила, пожалуй, сильнее, чем могла в этом признаться себе сама. Он мог бы дать ей тепло, смех, близость, общение, которые необходимы для подлинного счастья. Пожалуй, он уже даёт ей всё это — настолько, насколько позволяют их необычные отношения. А ещё он даст ей детей, которые укрепят её трон.

«Женщина не может быть по-настоящему счастлива, если она не родила детей».

В её мозгу снова прозвучал бесстрастный голос Сесила, который произнёс эти слова, уговаривая её выйти замуж за испанского инфанта или кого-нибудь из немецких принцев-протестантов, которые к ней сватались. Услышать подобное из его уст было забавно; ей не под силу представить, чтобы Сесил с его скучной женой могли произвести на свет что-либо, кроме латинского трактата... Он тогда не понял её иронии; она показалась ему неженственной, ведь он любит свою семью, а она верит детям так же мало, как и мужчинам. Когда сыновья и дочери подрастут, они начнут завидовать друг другу и желать ей смерти, чтобы унаследовать трон. Роберт ей нужен не ради детей. Он ей нужен для неё самой, чтобы дать ей счастье. Но она не желает, чтобы Роберт был соправителем, а в глубине души ей понятно, что на меньшее он не согласится. Она не желает делить с кем бы то ни было свою единоличную власть; мужчина, взошедший на трон рядом с ней, из мужа превратится в соперника. Она знает, Сесил тоже этого не понимал, когда разглагольствовал о радостях семейной жизни с каким-то мужчиной, которого она даже не видела и который ей, возможно, даже не понравится. Он просил не за Роберта, за Роберта просит только сам Роберт... Сесил не понимает, что есть на свете человеческие существа, у которых властолюбие гораздо сильнее зова плоти, и она принадлежит к их числу.

Спальню затопили лучи взошедшего солнца. Королева взяла серебряный колокольчик и позвонила. Сейчас, должно быть, половина шестого; нужно разобрать и написать массу бумаг, а после утреннего богослужения будет заседание совета. Внезапно голова стала ясной, а сердце лёгким; мысль о делах мгновенно освежила её, и ей захотелось поскорее приняться за работу. Проблема брака и Роберта Дадли куда-то исчезла.

Вильям Сесил был в таком смятении, что едва мог работать. Его обычные аккуратность и невозмутимость изменили ему настолько, что он сделал две ошибки в инструкции английскому послу в Брюсселе, так что испорченный документ пришлось уничтожить и начать писать заново. Жаркая погода всегда плохо действовала на Сесила; летом он плохо спал даже при самых благоприятных обстоятельствах, а теперь поведение королевы стало настолько невыносимым, что ему, при всей непочтительности такой аналогии, невольно приходили на ум упомянутые в Евангелии свиньи, которые сами со всех ног мчались к морю, чтобы найти в нём свою погибель.

Елизавета пренебрегала самыми общепринятыми нормами поведения, которые должна соблюдать любая дорожащая своим добрым именем незамужняя женщина, и проводила целые часы, запёршись наедине с Робертом Дадли. Невероятно, но факт: как доносили соглядатаи Сесила, которые подглядывали за ними через дверные щели и дырочки в гобеленах, невероятные вольности, которые лорд Дадли позволял себе с королевой, в последний момент всегда пресекались. Елизавета по-прежнему сохраняла свою девственность, чего нельзя было сказать о её стыдливости, однако связь с Дадли губила её репутацию.

Когда Сесил упрекнул её в этом, она напрямик велела ему не совать нос не в свои дела; хотя он старался подбирать слова с чрезвычайной осторожностью и указывал прежде всего на вред, который наносит её доброму имени то, что он тактично именовал пренебрежением условностями. Он также намекнул, что сплетни, связывающие её имя с подданным, могут оскорбить многочисленных иностранных искателей её руки, тем более что этот подданный — человек не слишком благородного происхождения и уже женат.

В ответ Елизавета рассмеялась своему секретарю в лицо и заявила, что подданный, о котором идёт речь, для неё дороже мнения принцев, которых она в глаза не видела, и что если она может не обращать внимания на пересуды и кривотолки, то её секретарь и подавно. Дадли не стал её любовником. Сесил чуть было не ответил, что он не так уж далёк от этого, однако она сменила тему.

Впрочем, это было ещё полбеды. Поведение королевы шокировало Сесила, педантичный ум которого расценивал его как нелогичное и порочное, однако он жил в постоянном ужасе, что нескромное поведение королевы по ночам приведёт к тому, что этот негодяй либо подчинит её себе, либо женится на ней — именно это он, очевидно, и замышлял.

Кульминация в развитии событий наступила, когда Дадли отправился в Кумнор, ни от кого не тая, что его цель — получить у жены согласие на развод. Вернувшись, он увиливал от ответа на вопрос о том, чем кончилась его поездка, заявляя, что его жена больна и пока что он не смог поговорить с ней на эту тему. Сесил, как и все, кто знал подоплёку происходящего, предположил, что ему было отказано, и тут из уст в уста начал передаваться самый страшный из всех слухов: королева и Дадли якобы замышляют умертвить леди Дадли — то ли отравить, то ли подослать к ней убийцу. Об этом писали в своих донесениях все без исключения иностранные послы; напряжение вокруг королевского двора всё возрастало, и неумолимо приближался взрыв, который должен был сбросить Елизавету с трона. В глубине души Сесил рвал и метал, видя, что у его идола так скоро обнаружились ноги из самой что ни на есть обыкновенной глины. Он считал, что Елизавета выше обычных женских слабостей, что присущие её полу плотские искушения и эмоциональная неустойчивость ей чужды. Он видел её в Зале совета — умную, бесстрастную, дальновидную — и не мог себе представить, что она замышляет убийство простой захолустной помещицы, чтобы уложить к себе в постель своекорыстного подлеца и сделать его королём Англии.

И всё же Сесил не мог отрешиться от своих страхов, потому что королева не давала ему такой возможности. Как бы ни были они близки, когда решали государственные вопросы, это была единственная тема, на которую он не мог с нею говорить, а между тем именно эта тема в настоящее время была самой важной и самой опасной. В отчаянии он отшвырнул перо.

Трон под Елизаветой шатается; никакая сила не сможет её на нём удержать, если что-нибудь случится с Эми Дадли, а она вступит в брак с её мужем. В этом случае против неё поднимется весь народ, а шотландская королева, оскорблённая недавней английской интервенцией в свою страну, заявит при поддержке Франции о своих правах на английский трон. И тогда даже Филипп Испанский, при всей своей неприязни к французам, не встанет на защиту интересов женщины, которая содействовала совершению убийства, чтобы удовлетворить свою похоть.

   — Сэр Вильям!

   — Что такое?

В дверях стоял один из личных курьеров Сесила, с ног до головы покрытый пылью.

   — Я только что из Кумнора, сэр. Леди Дадли мертва. Сегодня утром её нашли под лестницей со сломанной шеей.

На закате солнца 14 августа 1561 года из гавани Кале вышла изящная галера; её вёсла медленно погружались в серое море, лёгкий ветерок щёлкал белыми вымпелами, а на мачте развевался штандарт с гербом Франции. То было французское судно, его корпус был выкрашен в ослепительно белую краску, а над золочёным полуютом натянут бархатный навес. Под этим навесом у самого борта стояла вдовствующая королева Франции и смотрела сквозь слёзы, как уходит вдаль берег страны, где прошло её детство и самые счастливые годы её жизни.

Марии Стюарт было восемнадцать лет, и ещё в детстве она стала королевой Шотландии — королевой дикой и бесплодной страны, где после смерти её отца началась долгая и жестокая междоусобная война. Чтобы обезопасить маленькую королеву, мать отправила её к себе на родину, во Францию, а сама осталась сражаться с мятежниками. Своей матери Мария почти не видела. У неё остались лишь воспоминания об очень высокой женщине властного вида, мужественной и решительной; её гордость и честолюбие были типичны для всего рода Гизов, к которому она принадлежала и который фактически правил Францией.

Во Франции Мария была очень счастлива; не по годам грациозная и обаятельная, она росла среди всеобщего восхищения и потворства всем её капризам. Из очаровательного ребёнка она выросла в прекрасную девушку, живую, находчивую, безгранично уверенную в себе. К чему ей было сомневаться в своих силах, если все вокруг твердили, что она восхитительна, а все зеркала подтверждали их правоту? Марию любили и баловали её дядья — принц-кардинал, канцлер, сам могущественный герцог де Гиз и десятки других богатых и влиятельных родственников. Мария жила в мире музыки и других удовольствий — охоты и танцев, обучаясь искусствам, которыми требовалось владеть принцессе, и без того одарённой природой и судьбой сверх всякой меры.

Когда она вышла замуж, её супругом стал будущий король Франции, и этот болезненный мальчик так же баловал её и потакал её прихотям, как до этого дядья. В отличие от большинства людей, Мария Стюарт от природы была добра. Ей было жаль мужа, который явно угасал от болезни и приближал свой конец, стараясь ездить верхом не хуже своей молодой супруги, танцевать и пировать до рассвета; превозмогать усталость ему помогала надежда когда-нибудь осуществить свой брак де-факто. Однако он взошёл на трон и менее чем через год умер, а его вдова по-прежнему оставалась девственницей. Она оплакивала его как товарища, почти брата, но познать его как мужа она так и не успела, а в глубине души и не желала. Доброта сочеталась в ней с безумной гордыней; она гордилась своим блестящим происхождением, гордилась своим здоровьем — ведь многие её ровесники были такими же слабенькими, как её бедный Франциск;.гордилась своей красотой и бесчисленным множеством друзей. Стоило ей чего-либо пожелать, и эти желания тут же исполнялись; она была воспитана в непоколебимом убеждении, что рождена повелевать королевствами и сердцами мужчин, но самое желанное для неё королевство пока что не давалось в руки. Мария Стюарт имела права на престол Англии, и это государство представлялось ей куда более достойным предметом желаний, нежели унаследованная от матери сырая и нищая Шотландия, которую она едва помнила.

Юный муж не раз обещал завоевать Англию и положить к её ногам в качестве доказательства своей любви к ней, которую он не мог доказать естественным способом. Мария мечтала о триумфальном въезде в Лондон во главе армии из французов и верных ей англичан-католиков. Гордая и самоуверенная, она говорила о Елизавете Тюдор с презрением; она и её друзья высмеивали эту самозванку, власть которой представлялась им столь непрочной. Ведя роскошную жизнь на почтительном расстоянии, во Франции, Мария помещала на свой штандарт английский герб и именовала себя королевой Англии. А потом Франциск внезапно умер. Из французской королевы Мария превратилась в обыкновенную вдову, а ненавидевшая её свекровь Екатерина Медичи[9] сумела так отравить ей жизнь при французском дворе, что она поневоле вспомнила о Шотландии. Пусть Шотландия ей неизвестна, но там, по крайней мере, она будет действительно королевой, а не мнимой величиной, как во Франции, где царствует её деверь Карл, а реальная власть принадлежит Екатерине Медичи. От природы Мария была мужественным человеком. Жизнь ещё ни разу не вынудила её чего-либо пугаться и не ставила перед ней проблем, которые не помогли бы с лёгкостью преодолеть её обаяние и авторитет её семьи.

После приготовлений, занявших почти месяц, она наконец отплыла, чтобы вступить во владение Шотландским королевством, которое в недавнем прошлом было опустошено междоусобной войной, а теперь к этому добавились религиозные распри.

Мария Стюарт была высока ростом — выше лорда Эглинтона, который носил сан епископа Оркнейского и был знаменитым мореходом, выше верховного лорд-адмирала Шотландии, лорда Босуэлла; оба они в этом плавании сопровождали свою королеву и сейчас, когда она прощалась с Францией, стояли рядом с ней на продуваемом всеми ветрами полуюте. Она была высокой, но очень стройной, даже хрупкой, а её тонкая кость больше подошла бы женщине гораздо ниже ростом; слёзы подчёркивали чрезвычайную бледность её лица. Это было необычное лицо с высоким лбом и длинным, породистым носом; из-под горностаевой шапочки выбивались вьющиеся тёмно-каштановые волосы, а раскосые глаза были карими. Её лицо было озорным и прекрасным; всё в ней было выразительным: от чувственного рта до жестов рук во время разговора. Эглинтон, который был больше пиратом, нежели священнослужителем, отметив про себя тот непреложный факт, что у шотландцев теперь самая красивая королева в Европе, погрузился в хмурые размышления: смогут ли они оценить это по достоинству? Трудно находиться рядом с таким необычайно женственным созданием, исполненным нежности и мальчишеского задора, и не почувствовать к нему влечения — если не как к королеве, то, по крайней мере, как к женщине. Однако лорду Эглинтону было трудно представить Марию правительницей, которая будет в полном одиночестве восседать на престоле, символизируя божественное право королей для той орды буйных разбойников, которая ждёт её во дворце Холируд. Её мать могла потягаться силой духа с любым из лордов с приграничных с Англией земель, но отец этой девушки был не столько королём, сколько поэтом и мечтателем, от которого Мария унаследовала породу и гордость, а также тот шаткий трон, на котором она теперь так стремилась восседать. Эглинтон искренне желал ей добра, но в душе он не верил в успех Марии на шотландском троне.

Босуэлл наблюдал за ней, стараясь делать это незаметно. Он был невысок ростом, но могучего телосложения, с кривыми ногами человека, большую часть жизни проводящего в седле; хотя ему было только двадцать три года, пиратские рейды, набеги на приграничные английские села и дебоширство создали ему вполне определённую и прочную репутацию. Во время последней войны он примкнул к партии королевы и оказал матери Марии столько услуг, что та доверяла ему безгранично. Мария же вызывала у Босуэлла и раздражение, и любопытство. Он свысока смотрел на женщин, тем более таких, которые пытаются править государством, и не испытывал никакой жалости к юной неопытной девочке, которую он вёз в Шотландию, самую нестабильную страну в Европе, где ей предстояло приручать дворянство, известное своим пристрастием к цареубийствам. Босуэлл был достаточно осведомлён об унижениях, которые пришлось испытать Марии при французском дворе, где теперь правила её свекровь Екатерина Медичи, чтобы понять, почему она с такой торопливостью покинула Францию и поспешила навстречу столь неопределённому будущему. Она обладала силой духа и красотой — поэтому он испытывал к ней интерес, но интерес этот, как он прекрасно понимал, был низменного свойства, и в основе его лежало себялюбие. Если Мария будет преуспевать, его дела также пойдут хорошо. Если она потерпит неудачу, ему несдобровать. Поэтому он — человек королевы. Он заметил, что Мария вытирает глаза; одна из её фрейлин — их было четверо, и все её тёзки — выбежала вперёд с изящным шёлковым платочком: никчёмной безделушкой, обшитой белым кружевом. Босуэлл снял с шеи белый льняной шарф и, не говоря ни слова, протянул его Марии Стюарт. Она приняла его; на мгновение их пальцы соприкоснулись.

— Благодарю вас, милорд.

Мария говорила по-английски с сильным французским акцентом; интересно, подумал про себя Босуэлл, как отнесутся к этому её подданные-горцы и придётся ли им по вкусу её мелодичный голос. Приятный голос; он куда лучше подходит для беседы в дамской гостиной или сладкозвучного дуэта под аккомпанемент клавесина, чем для жарких споров в Зале совета, где каждый стремится перекричать других. Ей будет не под силу кричать. Ей будет не под силу вообще заставить себя слушать — если, впрочем, им вообще удастся добраться до Шотландии. Для этого нужно сначала ускользнуть от английских кораблей, посланных Елизаветой Тюдор в Ла-Манш наперехват им.

Английская королева отказалась выдать своей двоюродной сестре охранную грамоту на право проезда в Шотландию, потому что Мария не утвердила Эдинбургский договор, заключённый с шотландскими лордами, поднявшими против неё мятеж. Ответ Марии Стюарт английскому послу Трокмортону очень удивил Босуэлла: она заявила, что отплывает в по праву принадлежащее ей королевство независимо от того, разрешает ей это Елизавета или нет. Если во время путешествия английской королеве удастся взять её в плен, тогда она сможет доставить ей удовольствие, став её жертвой. Этот ответ никак нельзя было назвать дипломатичным; услышав его, английский посол не на шутку растерялся, но такому сквернослову, как Босуэлл, её бестактность понравилась. У Марии была привычка высказывать напрямик всё, что накипело на душе, и при желании она могла выражаться очень язвительно. Поддавшись юношеской заносчивости, она как-то раз назвала свою свекровь дочерью менялы, и Екатерина Медичи отплатила ей за эту остроту сторицей, когда Мария овдовела. А год назад Мария отпустила шпильку насчёт Елизаветы, о чьей связи с лордом Робертом Дадли тогда говорила вся Европа:

— Королева Англии собирается выйти замуж за своего конюшего, который убил жену, чтобы освободить место.

Возможно, эти слова и были причиной того, что сейчас в Ла-Манше их поджидают английские корабли. Во Франции Марии Стюарт дорого обошлось её остроумие; в Шотландии, чьи лорды явно обделены чувством юмора, оно может ей обойтись ещё дороже. «Уж не дура ли она?» — подумал Босуэлл. Интересно, какова она будет в сравнении с той, другой королевой, своей кровной родственницей, которая по-прежнему прочно сидит на английском троне, и хотя не вышла замуж за своего фаворита Дадли, тем не менее сумела удержать его при себе и за три года царствования значительно укрепила свои позиции... Если Мария Стюарт похожа на неё, значит, он, Босуэлл, не просчитался...

Галера медленно вышла в открытое море, её паруса наполнил усиливающийся ветер. Юная королева со своими фрейлинами и тремя дядьями из благородного рода Гизов осталась на палубе. Эглинтон и Босуэлл, хотя и недолюбливали друг друга, в таком блестящем обществе тушевались, и между ними завязалась беседа. Они намеревались доплыть до Шотландии как можно скорее, но теперь этот план срывался: королева запретила хлестать галерных рабов бичом, чтобы они быстрее гребли.

Эта сентиментальность шотландцев чрезвычайно встревожила. Как заметил сыпавший ругательствами Эглинтон, из-за неё они вполне могли бы попасться в лапы англичанам, если бы Господь, который всегда покровительствует дуракам и младенцам, не послал густой туман над Ла-Маншем, позволивший им, сделав большой крюк, проскользнуть незамеченными и благополучно прибыть в Лейт 19-го числа того же месяца.

Стояла ранняя весна, и долины Хертфордшира сплошь покрылись зеленью. После необычайно морозной зимы установилась тёплая погода, дожди уже несколько дней как перестали, а на многих деревьях и живых изгородях набухли почки.

Из дворца на Уайтхолле королева отправилась в гости к своему кузену с материнской стороны лорду Хандсону в поместье, которое она сама ему выделила из коронных земель. Когда-то здесь были охотничьи угодья её отца; он с Анной Болейн часто приезжал сюда поохотиться на хертфордширских равнинах, и в детстве Елизавета тоже бывала здесь. Тогда тут стоял небольшой дом, а теперь его перестроили в роскошный особняк с огороженным живой изгородью из тиса великолепным ландшафтным парком: как и в Хэмптонкорте, в нём были декоративные горки, фонтаны, статуи, а также мощённые камнем дорожки для прогулок. Лорд Хандсон уже успел баснословно разбогатеть: в своём новом доме он предложил Елизавете анфиладу роскошных покоев с огромной кроватью под балдахином, изготовленной специально к её приезду и украшенной дорогими фламандскими гобеленами.

Королева любила ездить по стране; её не пугали ни скверные дороги, ни неудобства длительного путешествия с громыхающим позади длинным обозом. Дадли, будучи конюшим, организовывал эти поездки и отвечал за благополучное прибытие на место назначения её личной посуды, платьев, лошадей и слуг. Организовать переезд Елизаветы из Лондона в Хандсон, на расстояние в тридцать миль, было сложной и кропотливой операцией: примерно то же самое, что передислоцировать небольшую армию с обозом, однако благодаря организаторским способностям Дадли королева не боялась путешествовать и делала это чаще, чем любой из её предшественников. Особенно ей полюбился Хандсон; там была отличная охота, а кроме того, она была очень привязана к своему кузену. Это была привязанность особого свойства, такое же чувство она испытывала и к другим своим родственникам по материнской линии, семейству Кэрью. Они приходились роднёй Болейнам, хотя и дальней роднёй; это было всё, что осталось от её семьи, и благодаря сентиментальной причуде, столь неожиданной для такого рационального и самонадеянного человека, как Елизавета, они вошли в число её самых близких фаворитов.

В то утро она отправилась на охоту, взяв с собой, как обычно, Дадли и ещё с полсотни леди и джентльменов. Королева была бодра и отлично себя чувствовала, освободившись от докучливых заседаний государственного совета и аудиенций; сюда ей из Лондона пересылали только самые срочные депеши, и ни один курьер не беспокоил её уже три дня. Охота была удачной; королева на своём сером коне скакала впереди всех, и ей удалось завалить великолепного пятилетнего оленя, которого Хандсон приберегал специально к её приезду. Это было чудесное утро весёлых и непринуждённых забав, и охотники решили устроить пикник в буковой роще.

Туда уже прибыла повозка со слугами, которые привезли в корзинах пищу и столовые приборы, и королева устроилась обедать с Дадли и двумя своими фрейлинами в стороне от остальных. Она сидела на сваленных кучей подушках, рядом стояли наготове её виночерпий и мажордом. Перед ней была расстелена белая скатерть, на которой стояли пироги с курицей и жаворонками, несколько видов солёной рыбы, а также вино и эль. Она от души смеялась шуткам Дадли, а потом взяла вилкой засахаренный имбирь со своей тарелки и угостила его.

Елизавета откинулась назад, прислонившись к стволу дерева, и протянула руку Роберту. Он поцеловал её и удержал в своих руках, когда она попыталась её отнять.

В ответ она улыбнулась — то была лукавая, но довольная улыбка.

   — Нас ждёт очередной скандал, — сказала она, — но мне всё равно. Какой сегодня чудесный день! Знаешь, Роберт, у меня возникает желание быть не королевой, а просто женой какого-нибудь захолустного помещика — тогда я смогла бы так жить всю жизнь!

   — Такая жизнь была бы тебе по вкусу от силы несколько дней, — рассмеялся Дадли и прислонился к тому же дереву, что и она, так что их плечи соприкоснулись. — Но ты, госпожа, прирождённая королева, а королевам свойственно время от времени играть в скотниц. Только эти игры надолго не затягиваются. Знаю я тебя — не пройдёт и недели, как ты не будешь себе места находить и начнёшь раздражённо мечтать о том, чтобы к тебе, как старый жирный кот, неслышно подкрался Сесил с кучей каких-нибудь тревожных вестей из Шотландии или Франции.

   — Коты оттого так и опасны, что передвигаются неслышно. А Сесил — вовсе не жирный кот.

   — Но и не тигр, — парировал Роберт.

Он осмеивал Сесила потому, что знал: этого человека нужно опасаться. Ещё больше Роберт ненавидел секретаря королевы оттого, что ему ни разу не удалось настроить Елизавету против него. Королева назначила Дадли членом Тайного совета, отдала ему на откуп ввоз вин, благодаря чему он получал огромные доходы, он был допущен ко многим государственным тайнам, но между ним и Елизаветой оставался непреодолимый барьер — власть Вильяма Сесила.

   — Бывают и молчаливые тигры, — напомнила она. — Не все они шествуют по лесу с важным видом, как ты, мой Роберт, или рыкают, как старый Сассекс. Тигр — это, пожалуй, отличная характеристика для Сесила. Надо будет запомнить.

Она взяла конфету из золотой вазочки в виде галеры с фигуркой Купидона на носу. Эту вазочку она получила в подарок от Роберта к Новому году. Кроме неё, он тогда подарил ей дюжину чудесных рубиновых пуговиц и пару перчаток из мягкой, как бархат, испанской кожи, которые были от запястий до пальцев покрыты её вензелями, вышитыми жемчугом и алмазами.

Елизавета любила сласти; вазочка с ними всегда стояла у её кровати, на доске для триктрака или шахматном столике, даже возле её места в Зале совета. Это были фиалки, розы и мятные лепёшки в сахаре и марципане. В еде и питье королева была очень умеренна и отличалась довольно плебейскими вкусами — например, испанскому вину предпочитала грубый эль; но при этом на всё сладкое она была падка, как ребёнок. Некоторое время она наблюдала за Робертом; тень буковой листвы, которую шевелил лёгкий ветерок, испестрила землю вокруг них светлыми и тёмными пятнами.

   — Кстати, о тревожных вестях из Шотландии и Франции, — сказала она наконец. — У меня к тебе есть вопрос. Возможно, мне удастся возвысить тебя до того положения, которого ты так давно желал. Тебя это интересует?

Он молниеносно обернулся к ней и так сжал се руку, что она поморщилась:

   — Если ты имеешь в виду предмет всех моих надежд, — произнёс он, — если эго положение обозначает брак с тобой...

   — Ты всегда мечтал о браке с королевой, не так ли, Роберт? — весёлым тоном продолжила она. — Как насчёт того, чтобы наконец осуществить эту мечту?

   — О чём ты, госпожа? Есть лишь одна королева, о которой я всегда мечтал.

   — На мне ты жениться не можешь. — Елизавета отняла у него руку и выпрямилась. Их никто не слышал: королева отослала леди Ноллис и леди Уорвик подальше, а слуги ушли подкрепиться сами. — Мы, кажется, об этом договорились?

   — Нет, — ответил Роберт. — Я никогда с этим не соглашался и не соглашусь. Я только поумнел и молчу, если ты сама об этом не заговариваешь. Минуту назад, когда ты начала этот разговор, я решил, что ты переменила своё решение.

   — Я и в самом деле часто меняю свои решения, — согласилась Елизавета. — Считается, что переменчивость женщинам свойственна, и мне это бывает чертовски полезно. Но в этом вопросе я не переменюсь. Моё отвращение к браку с тобой, мой Роберт, так же сильно, как моя любовь к тебе, можешь не сомневаться ни в том, ни в другом. Но если ты хочешь взять в жёны королеву, как насчёт королевы Шотландии?

Она увидела, как на его лице появляется выражение удивления, переходящего в гнев.

   — Ты насмехаешься надо мной, — сказал он. — Прошу вас, не надо, ваше величество; для меня это больная тема, и я не могу ею шутить.

   — Напротив, я говорю вполне серьёзно. Моей кузине нужен муж; в отличие от меня, ей просто не терпится потерять свою независимость. Мне трудно представить кого-нибудь, кто бы смог сдерживать её амбиции и служить моим интересам лучше чем ты, если ты займёшь место её мужа. Что скажешь, Роберт? Если ты не можешь стать королём Англии, Шотландия — не такой уж и плохой утешительный приз, а что до её королевы, то, говорят, она очень красива.

Дадли издал злобный смешок:

   — Сомневаюсь, что она поблагодарит тебя за это предложение. Ты забыла: надо мной тяготеет подозрение в убийстве, я пользуюсь такой незавидной репутацией, что ты не желаешь выйти за меня замуж, а в глазах Марии Стюарт её вдобавок отягощает то, что я считаюсь твоим любовником. Я никогда не видел шотландскую королеву, но думаю, ей вряд ли придутся по вкусу объедки с твоего стола.

   — А по-моему, ей придётся по вкусу всё, что угодно, если это хоть на шаг приблизит её к английскому трону. Сядь, Роберт, и успокойся. Предположим, что этот вариант показался бы ей привлекательным; каков бы тогда был твой ответ?

   — Мой ответ, — холодно ответил он, — отрицательный. Тебе придётся найти другой способ избавиться от меня.

   — Но почему же? — настаивала она. — У тебя будет огромная власть, равные с ней права, а если ты сумеешь себя с ней поставить... слушай, Роберт, ты же сможешь стать королём!

   — Просто ты настолько лишила меня воли, что я предпочту сидеть возле тебя, как комнатная собачка, — ответил он. — Поищите другую кандидатуру, ваше величество, я не согласен оказать вам эту услугу.

   — Если бы ты действительно был лишён воли, Роберт, — ласково сказала она, — ты бы согласился на всё, что бы я ни предложила. И это было бы очень глупо, потому что я не намерена позволить тебе жениться на ней или на ком бы то ни было ещё. Но я могу тебя попросить некоторое время поиграть в жениха. Ты можешь сделать это для меня?

   — Поиграть? — Он уставился на неё, а потом вдруг пожал плечами. — Я не в силах тебя понять. Ты сама мне это предлагаешь, дразнишь меня, а потом заявляешь, что у меня всё равно не было выбора.

   — По зрелом размышлении ты мог бы понять, в чём дело. Но первый порыв всегда важнее взвешенного решения. Я рада, что ты отказался. Но я хочу, чтобы ты, как я уже сказала, поиграл эту роль. Я намерена предложить тебя Марии Стюарт в качестве жениха; во-первых, как ты правильно заметил, она будет оскорблена. Тогда я подслащу своё предложение множеством обещаний и в то же время встану горой против некоей другой особы в списке её женихов. Это всего лишь предположение, и жаль портить чудесный вечер разговором об интригах, но я не смогу осуществить свой план, если ты мне не поможешь.

   — А кто этот другой? — спросил Дадли, — И почему ты хочешь выдвинуть меня в качестве альтернативы ему?

   — Потому что это, может быть, единственный способ заставить её выбрать его. А кто он — пока что не важно.

   — Это задумка Сесила или твоя, госпожа? — Он помог ей встать, и она улыбнулась ему в лицо.

   — Сесилу о моих подлинных мотивах ничего не известно. Не льсти ему, этот план придуман целиком и полностью мной. Он подумает, что ты продолжаешь преследовать свои далеко идущие цели, а я напрасно тебе доверилась. Мне предстоит услышать немало предостережений: мол, если ты женишься на Марии Стюарт, твоим следующим шагом будет попытка вдвоём с ней свергнуть меня с престола. Ты должен быть к этому готов и всё вытерпеть. В ближайшие два месяца тебе предстоит многое сделать, но ты должен помнить о двух вещах. Ты не поедешь в Шотландию. И не удивляйся, если я притворюсь, будто отправляю тебя туда.

Когда охотники вернулись в Хандсон, Елизавета заявила, что она устала и нуждается в отдыхе. Прежде всего она осмотрела тушу огромного оленя, с которого лорд Хандсон обещал снять шкуру, а из головы набить для неё чучело. Затем она сменила запылённую амазонку на длинное платье из малиновой парчи, отороченное по вороту и манжетам собольим мехом, и маленький капюшон из чёрного бархата с такой же отделкой. Поскольку сальные свечи неприятно пахли, фрейлины зажгли восковые — ещё одно свидетельство того, какой роскошью её окружил кузен; затем королева отпустила свою прислугу и села за клавесин поиграть для собственного удовольствия. Когда ей требовалось подумать, она любила оставаться одна; зачастую она часами играла в пустой комнате и, казалось, была поглощена музыкой, а на самом деле её мысль работала над какой-то запутанной проблемой, распутывая нити и снова сплетая в такой узор, который был ей нужен.

Мария Стюарт отвергнет Роберта. Любая женщина, гордящаяся своей родословной и репутацией, восприняла бы такое предложение как грубое оскорбление, а ей известно от Рандольфа в Эдинбурге и Летингтона в Лондоне, что шотландская королева очень ревностно относится и к тому, и к другому. Подобно тому, как раньше Мария Стюарт пыталась представить себе Елизавету, теперь английская королева пыталась создать себе представление о своей сопернице, а её пальцы сновали по клавиатуре, рождая в безмолвии комнаты прекрасную мелодию галлиарды Херриота.

Мария выросла в роскоши, и жизнь в такой варварской стране, как Шотландия, должна была показаться избалованной и самонадеянной девице, которую приучили считать своё положение непоколебимо прочным, очень незавидной. Во Франции её всячески ограждали от реальности, её малейшее желание было законом для дядьёв и дурачка-мужа, и после этого она сумела три года пробыть номинальной правительницей над кучкой строптивых грубиянов и неряшливым, крикливым духовенством, не привыкшим уважать государей. Пока что она не сделала ни единого ошибочного шага, но чутьё настойчиво подсказывало Елизавете, что благодарить за это нужно её советников. Гизы мастерски владеют искусством дипломатии; они, разумеется, растолковали своей племяннице, как избегать опасностей, подстерегающих людей её пола и веры, а в Шотландии люди вроде Летингтона или незаконнорождённого сводного брата Муррея направляли её на трудный путь компромисса, когда неосведомлённость и страстная натура склоняли её помериться силами со своими дворянами и еретической церковью.

В отличие от Елизаветы, чьё детство было чередой потрясений и унижений, Мария не училась искусству политики на основе длительного опыта и собственных тяжёлых ошибок. Ей объяснили, как избегать ошибок, и в этом её слабость: единственный способ научиться этому — совершать их самому и извлекать уроки из их пагубных последствий. По натуре Мария Стюарт не была коварной; Елизавета угадала в полученных от неё письмах достаточно наивности, чтобы понять — интригует Мария из рук вон плохо и к тому же оставляет много свидетелей. Она честолюбива, горда и свято верит в средневековый догмат о божественности монархов; неизвестно, как сумела она сохранить эту веру, зная о череде убийств своих предков — королей Шотландии. Она, вероятно, считает, что её пол защищает от опасности, по Елизавете было хорошо известно, что это заблуждение; глядя в темнеющее окно, она вспомнила свою мать, которая, возможно, видела тот же самый ландшафт из окна стоявшего здесь раньше охотничьего домика, и презрительно улыбнулась.

Мария не была и злой в том смысле, который придавала этому слову Елизавета. Не была она и жестокой, в отличие от некоторых английских знатных дам, которые наказывали своих слуг бичеванием и клеймением за самые мелкие кражи. Когда у неё на глазах отрубили голову Шателяру, Мария упала в обморок. Однако это она приказала его казнить, и эпизод с поэтом внушил Елизавете уважение к ней более, чем что-либо — если, конечно, она убила его из политических соображений, а не оберегая какие-то глупые нравственные устои. У Марии нет любовников, женихов она рассматривает лишь с политической точки зрения, однако Рандольф сообщал, что она пользуется у мужчин большим успехом; даже неотёсанные лорды с приграничных земель выставляют себя на посмешище, неуклюже пытаясь быть с нею галантными.

Что же это за женщина — Мария Стюарт? Присущи ли ей рассудительность и проницательность, без которых ни одной женщине не стоит и надеяться управлять мужчинами? Удастся ли ей распознать в предложении Дадли в мужья что-либо, кроме очевидного промаха, и распознать скрытые мотивы этого шага? Увидит ли она, что за человек тот, кого ей предлагают в качестве альтернативы, прежде чем свяжет себя с ним из гордости и ошибочного представления, будто этим она сумеет насолить своей докучливой кузине?

Будет ли Мария в действительности столь своевольна и безрассудна, как полагала Елизавета, пустив в ход Генри Дарнли? Дарнли... пальцы Елизаветы взяли один из гармоничных аккордов Херриота, мелодичный и ясный, как журчание воды в ручье. В жилах Дарнли течёт королевская кровь, а его честолюбивую мать Елизавета ненавидит. Однако сам он — глупый, скверный от природы юноша, отличающийся пристрастием к пьянству и распутству, а к его положительным чертам можно отнести только изящество манер и красивую наружность. Такого человека она отшвырнула бы от себя пинком ещё во времена своего романа с лорд-адмиралом. В пятнадцать лет она бы поняла, что он собой представляет, с первого взгляда, но такой способностью она обладала всегда. При том, что она любила лорд-адмирала, в душе она всегда понимала, что это авантюрист, который в угоду своим амбициям готов растлить ребёнка. Также она понимает, каков на самом деле Роберт, хотя и полюбила его и любит до сих пор. Роберт отказался отправиться в Шотландию, потому что это предложение застало его врасплох; он привык быть ей верным, а застарелую привычку не меняют за несколько секунд. Однако если бы он поехал в Шотландию и получил молодую и красивую жену, высказанное Елизаветой в разговоре с ним предположение могло бы сбыться; Роберт любит её и предан ей, но и любовь, и преданность вряд ли помешали бы ему возглавить поход шотландцев против неё в качестве супруга шотландской королевы. Можно видеть людей такими, каковы они есть, и всё же любить их. Единственная надежда Елизаветы — что Мария не сможет раскусить Генри Дарнли в том случае, если тот прибудет в Шотландию, а в нужный момент Елизавета намеревалась его туда послать. Если она правильно распознала в нём труса и дурака, то такой человек в Шотландии долго не протянет; ни он, пи та, кто согласится стать его женой.

Все ошибки, которых избежала Мария, за неё сделает Дарнли — если только удастся хитростью вынудить её выйти за него замуж.

Звуки музыки доносились из комнаты Елизаветы в коридор, где её слушала собравшаяся домашняя челядь. Величественная мелодия галлиарды, шотландского придворного танца, подошла к финалу, и когда стихли последние аккорды, кто-то почтительно сказал, что её королевское величество играла как ангел.

Дальние родственники Генри Дарнли и Мария Стюарт впервые встретились 17 февраля в гостях у лорда Вемисса. Эта встреча произошла в неофициальной обстановке потому, что так желала шотландская королева: она не хотела связывать себя и бросать открытый вызов Елизавете до тех пор, пока не встретит юношу, о котором Летингтон отзывался с такой похвалой. Оба они нервничали: Дарнли было не по себе оттого, что на приёме присутствовал его отец, который задирал нос и вообще вёл себя так, будто уже стал тестем королевы. Мария суетилась и дважды сменила свой наряд, прежде чем осталась довольна. Движимая женским тщеславием, она твёрдо решила одержать победу, ведь Дарнли был первым из её женихов, который представлялся ей лично. До сих пор она была слишком занята политикой, чтобы обратить внимание на кого-либо из мужчин как женщина и увлечься; она не знала, что такое мужская любовь, если не считать печальных и неполноценных отношений с её мужем и злосчастного инцидента с Шателяром, который закончился на плахе. Она пришла на встречу с Дарнли одетая в одно из своих элегантных и строгих чёрных бархатных платьев, которые подчёркивали грацию её фигуры и изысканный цвет лица, а через плечо был перекинут шарф из алой шотландки царственного клана Стюартов, свисавший до пояса. Хотя Дарнли слышал о красоте Марии от Летингтона и своего отца, увиденное застало его врасплох. Увидев, как эта женщина приближается к нему по длинному, холодному залу в доме Вемисса, он застыл на месте, от волнения его красивое лицо раскраснелось. Он знал о женщинах более чем достаточно, однако ему ещё не приходилось встречать женщину со столь величественной поступью, как у этой королевы; он никогда ещё не видел такого лица, бледность которого гармонировала с оригинальным цветом волос, тёплых и блестящих, как буковые листья осенью, и таких сверкающих глаз, которые одновременно могли менять свой цвет. То была, безусловно, самая прекрасная и самая необычная женщина из всех, которых он повидал на своём веку.

Мария не ожидала, что он окажется таким высоким. Хотя ей говорили, что он хорош собой, она и представить себе не могла, какое воплощение юности и изящества встретит её в этот февральский день.

   — Добро пожаловать в наше королевство, милорд. Мы очень рады наконец с вами встретиться.

Дарнли низко склонился, целуя ей руку:

   — Радость испытываю прежде всего я, ваше величество. Простите великодушно моё замешательство; я ожидал встретить лишь королеву Шотландии, а встречаю королеву всех женщин.

Произнести этот галантный комплимент не составило для Дарнли никакого труда; он обучался светским манерам при дворе Елизаветы, где они были едва ли не самыми утончёнными в Европе. Он обращался к шотландской королеве так, как все английские царедворцы говорили со своей. Мария улыбнулась, и её глаза смягчились; казалось, в них засияло солнце, и из карих они стали голубовато-зелёными.

Она ожидала встретить молодого человека вроде тех, что окружали её в Шотландии — юношей, которые отличались только силой и решительностью, ни один из них не мог сравниться с этим редкостным красавцем, на лице которого было написано нескрываемое восхищение. Мария ещё ни разу в жизни не была влюблена. В двадцать четыре года она была вдовой и девственницей; несмотря на пройденную во Франции школу и серьёзный опыт последних бурных четырёх лет, она сохранила роковой романтизм своего отца. Не прошло и получаса с той минуты, как она увидела Дарнли, а она уже потеряла голову.

Через два дня он был официально представлен ко двору в Холируде, и обрадованному Леноксу стало ясно, что его сын вот-вот станет новым королём Шотландии. Другие, например Муррей и Рутвен, наблюдали за развитием романа королевы с подозрением и возмущением. По сути дела, это Мария Стюарт ухаживала за своим возлюбленным, а не наоборот. Её слепая страсть к Дарнли раздражала ревнивых шотландских лордов, которые не видели ничего достойного восхищения в его английских манерах и роскошных нарядах; их сыновья мужественнее, сильнее, в них куда больше шотландского, чем в этом долговязом бледном юнце с его притворством и жеманными выкрутасами. Также их раздражало то, что он оказался недурным наездником и атлетом; возбуждённый успехом и очевидными знаками внимания Марии, он пока что не нуждался для поднятия духа в пьянстве и дебоширстве. Он одержал такую лёгкую победу, что красота и обаяние добычи поначалу его ошеломили; он старался показать себя с лучшей стороны, особенно тем, кто так желал найти в нём какие-то недостатки, что касается Марии Стюарт, то ей он казался состоявшим из одних достоинств.

Но скоро ненасытная похоть внушила Дарнли мечты обладать ею физически, так что ни о чём другом он уже не мог думать, а невинность Марии возбудила в нём тщеславное желание пробудить в ней дремавшую ранее страсть. Скрывавшаяся за изысканной внешностью низость натуры сделала его одержимым идеей полностью подчинить себе свою кузину; в нём вспыхнули амбиции, которые, как он считал, могли воплотиться в жизнь лишь при отсутствии помех с чьей-либо стороны и её безоговорочном подчинении.

С нею он действовал умно, стараясь казаться на первых порах нежным и изысканным; он испытывал извращённое удовольствие от того, что поступал вопреки своим наклонностям до того времени, когда он будет вправе использовать её как заблагорассудится. Глядя на её безрассудную страсть к себе, он распускал хвост, как павлин. К тому времени, когда самоуверенность лишила его осторожности, Мария была уже настолько ослеплена любовью, что ничего не замечала.

В душе она всегда жила чувствами, хотя эти чувства сдерживались необходимостью и дисциплиной, которая всегда требовалась от принцессы королевских кровей. Люди, подобные Летингтону и её дядьям Гизам, были способны обуздывать её темперамент и смирять её гордость лишь до тех пор, пока её страсти спали. Теперь Дарнли их пробудил; она настаивала на том, чтобы брак между ними был заключён как можно скорее, и Рутвен отпускал ядовитые насмешки о её похотливости. И хотя со стороны Марии здесь наличествовала истинная любовь, отношения между ними начали носить всё более нескромный характер, что оскорбляло даже Летингтона, который любил королеву и возлагал на её брак такие надежды.

К лету далеко идущие амбиции Дарнли стали очевидны всем, кроме Марии. Он так раздулся от самомнения, что начал оскорблять её лордов, причём особое наслаждение ему доставляло задирать того, кто был к этому особенно чувствителен — лорда Джеймса, чья неприязнь к сестре ещё больше усилилась при виде заносчивости и притворства её будущего мужа. Он фамильярничал с её неприступными фрейлинами, чтобы насладиться зрелищем того, как они смущаются за госпожу.

Порой королева видела, как он, залпом осушив стакан вина, разваливается в кресле, а на его раскрасневшемся лице появляется какое-то неприятное выражение. Однако она извиняла это его юностью — ведь ему всего девятнадцать и он, видимо, тоскует по родине, а если у него немного закружилась голова, то винить в этом она должна себя, а не Дарнли.

Как только она почувствовала, что ей чинят препятствия, гордость заставила её настаивать на браке с упрямством, которым так славились Стюарты. Она нашла человека, которого любит и в жилах которого течёт королевская кровь, родовитость и воспитание делают его вполне достойным её руки. Те, кто пытались отговорить её от брака или очернить Дарнли в её глазах, казались ей людьми, которые пытаются помешать её счастью.

Первым среди её друзей жертвой этих подозрений пал Летингтон. Он теперь горько каялся в том, что привлёк внимание королевы к Дарнли, и в отчаянии едва не рвал на себе волосы, когда ему стало ясно: Мария неспособна распознать свою ошибку и исправить её, пока ещё есть возможность.

Даже если бы кто-нибудь из приверженцев реформистской церкви и был готов согласиться с этим браком, то Дарнли сам оттолкнул их от себя, даже самых терпимых, всячески выставляя напоказ своё католичество и подстрекая королеву последовать своему примеру. Как писал Елизавете английский посол Рандольф, лорд Дарнли нажил себе столько врагов, что Мария, возможно, ещё будет вынуждена отказаться от своих намерений, и в этот самый момент Елизавета приказала Дарнли и лорду Леноксу вернуться в Англию под страхом своей немилости.

Как будто лишь сейчас разгадав замысел Марин, Елизавета написала ей личное письмо, рассчитанное на то, чтобы вызвать раздражение даже у самого кроткого адресата; в нём она требовала у шотландской королевы воздержаться от вступления в брак со своим подданным без её на то разрешения и сообщала, что граф Лестер готов незамедлительно отправиться в Шотландию и представиться ей. В ответ Мария Стюарт провозгласила Дарнли королём Шотландии и обвенчалась с ним в часовне Холируда 29 июля. Не прошло и полугода, как чувства негодования, тревоги и ревности, которые тлели в сердце лорда Джеймса и его сторонников-протестантов — могущественного герцога Арджилла, графа Ротса, лордов Гленкерна и Бойда и многих других, благодаря поведению Дарнли вылились в открытый мятеж. После того как они утратили всякое влияние при дворе королевы Марии, им ничего не оставалось, как свергнуть своего врага силой и принудить королеву дать им гарантии терпимости к их вере, которые всегда были условием того, что она царствовала, а они оказывали ей поддержку.

При дворе их больше не принимали; их советы игнорировались, а новый король грозился конфисковать их земли. А королева, которая так искусно ими управляла в те времена, когда у её сводного брата было меньше оснований жаловаться на притеснения, теперь в беседе с ним, изобиловавшей взаимными обвинениями и упрёками, дала себе волю. Она никогда не любила Муррея, а теперь, когда он и его друзья вмешивались в её дела и порицали её мужа, сочла себя достаточно сильной, чтобы продемонстрировать ему свою неприязнь открыто. Во многом её горячность объяснялась тем, что у её брака по страстной любви появились пугающие, даже отталкивающие стороны, и она не решалась признаться в этом даже самой себе.

Расставаясь с лордом Джеймсом, она повелела ему повиноваться себе как государыне, заявив, что в противном случае будет считать себя свободной от обязанности относиться к нему как к брату. Следующей весной Джеймс вместе с Арджиллом и многими другими лордами-протестантами собрал войско и ответил на приказание Марии подчиниться отказом.

В ответ на это королева вернула из ссылки лорда Босуэлла и собрала армию, командовать которой поручила ему. Подстрекаемая Босуэллом, которому не терпелось отомстить за себя и Марии, и своим противникам, а также Дарнли, который в происходящем увидел посланный самим Богом предлог пуститься во все тяжкие по отношению и к королеве, и к стране, Мария объявила своего брата и его сторонников изменниками, провозгласила их вне закона и приказала своей армии вступить с ними в бой.

Как и предполагали все, включая Сесила, в конце концов Лестер и королева помирились. Елизавета выглядела настолько несчастной и с ней было так трудно работать, что её министры сами были вынуждены заступиться за Лестера. Прочитав его подобострастное письмо, она смягчилась и всё-таки, желая потешить своё самолюбие, оттягивала момент прощения, пока он не притворился больным и не стал молить королеву вернуть ему свою милость хотя бы перед смертью. Даже если Елизавета и понимала, что это обман, она не подала виду не только другим, но и себе и бросилась в Уонстед на помощь безутешному горемыке. Она нашла его сидящим в комнате в ночной рубашке, а личный врач упрашивал его что-нибудь съесть. Врачу и камердинеру было приказано удалиться. Никто не посмел улыбнуться, когда час спустя Лестер вышел из комнаты одетый и в отличном настроении и отправился с королевой кататься верхом в уонстедском парке.

Вернувшись к своим обязанностям при дворе, он был удивлён и даже потрясён, обнаружив, что за время его отсутствия в круг наиболее доверенных приближённых королевы проник некий молодой красавец и успел так прочно обосноваться, что Лестеру не удалось его вытеснить. Сэр Томас Хенидж был на несколько лет моложе Елизаветы, он был остроумен и любезен. В карты он играл хорошо, но не слишком, так что королева всегда выигрывала; кроме того, он был изящным танцором и искусным музыкантом. Этими искусствами он владел настолько хорошо, что вполне мог бы потягаться с самим Лестером; его присутствие на вечерних приёмах и охоте давало Лестеру возможность тайком юркнуть в постель к Летиции Эссекс всякий раз, когда ему удавалось ускользнуть от бдительного ока королевы. При этом он оправдывал свою неверность её заигрываниями с Хениджем. Он не знал, насколько далеко зашла их словесная любовная игра; мучимый ревностью, Лестер размышлял, существуют ли между королевой и его соперником те же интимные отношения, которые некогда составляли его исключительную прерогативу и после его возвращения не возобновились. Он ненавидел Хениджа и возненавидел Летицию, когда та принялась мучить его сплетнями о Елизавете и её новом фаворите. Его ссора с любовницей была такой же бурной, как и с королевой, но он вернулся к ней, потому что ещё ни одна женщина не давала ему таких лестных доказательств его мужского обаяния, а поскольку Елизавета продолжала демонстрировать свою холодность, такие доказательства требовались ему всё больше. Они с королевой примирились, но это был беспокойный мир, отравленный подозрениями, причём не только с его стороны, как он считал. Елизавета была с ним вспыльчива и раздражительна, она взрывалась, если он начинал проявлять хоть малейшие признаки самостоятельности, она была с ним нежна лишь до установленных ею самой пределов, а далее становилась холодной как лёд. Он чувствовал, что над его головой собирается ещё более страшная буря, чем та, которую он пережил, и понимал, что не в силах её предотвратить. Эта буря уже была готова разразиться, когда Елизавета решила навестить сестру Лестера Мэри Сидней. Она по-прежнему жила при дворе, но не занимала никакой официальной должности, так как, выхаживая свою госпожу, заразилась от неё оспой и, переболев, оказалась страшно обезображена.

Входя в комнату леди Сидней, Елизавета чувствовала себя совсем разбитой. Она ощутила внезапное желание отыскать кого-нибудь, кто наверняка встанет на защиту Роберта, кого-то, кому она может излить свою горечь и подозрения, будучи уверена, что его суждения будут почти беспристрастны, так как Мэри любит своего брата, но любит и свою королеву настолько, что следы этой любви навсегда останутся на её злополучном лице. И сейчас Елизавете было больно видеть, что болезнь сделала с красотой её фрейлины, уродство которой ещё больше подчёркивали большие, лучистые карие глаза.

   — Бедная моя Мэри... тебе не следует всё время сидеть взаперти; когда ещё кататься верхом, как не в такой чудесный солнечный день! Я немного побуду с тобой здесь, а потом приказываю тебе пойти и подышать воздухом.

Леди Сидней улыбнулась:

   — Мне и здесь хорошо, ваше величество, тем более что вы всегда находите время зайти ко мне со словами утешения. Да благословит вас Бог за вашу доброту. Даже мой собственный муж слишком занят, чтобы смотреть на моё нынешнее лицо больше часа, и я его за это не виню.

   — А я виню! — отрезала Елизавета и мысленно сделала заметку: нужно напомнить сэру Генри Сиднею, чтобы он не оставлял вниманием свою жену, если ему дорого его место при дворе. — Впрочем, сегодня я пришла к тебе за утешением, — добавила она, садясь в пододвинутое Мэри кресло.

   — Вашему величеству никогда не может потребоваться моё утешение, — мягко ответила леди Сидней. — Но вам известно: если бы понадобилось, я бы охотно пожертвовала ради вас своей жизнью.

   — Ты пожертвовала своей красотой, — медленно проговорила Елизавета. — Это для женщины гораздо ценнее жизни. Я в тебе очень нуждаюсь. Мне хотелось бы, чтобы ты ответила мне на один вопрос чистую правду, ничего не боясь. Ответишь?

   — Спрашивайте, госпожа.

Королева повернулась и взглянула на леди Сидней:

   — Изменяет ли мне Роберт с леди Эссекс?

Мэри Сидней ответила не сразу:

   — Почему вы меня об этом спрашиваете, госпожа?

   — Потому что ты единственная, о ком я твёрдо знаю: ты не ответишь «да» из ненависти к Роберту и «нет» из страха передо мной. Изменяет ли он мне?

   — Да, — негромко ответила леди Сидней. — Да, полагаю, что изменяет.

   — Так я и знала! — Елизавета вскочила и, сжав кулаки, вышла на середину комнаты. — А теперь я хочу задать тебе ещё один вопрос... нет, пожалуй, два. Почему он так поступил и, во имя Христа, как мне теперь поступить с ним?

   — Он так поступил, — ответила сестра Роберта, — потому, что вы дали ему для этого слишком благоприятные возможности. Роберт очень горд, госпожа, а когда дело касается вас — в особенности. Он всегда думал, что вы выйдете за него замуж; он часто говорил это и мне, а я в ответ просила его не быть дураком, но он меня не слушал. Он твердил, что вы его любите и когда-нибудь решитесь на брак с ним. Теперь он знает, что этому не бывать, так что, полагаю, он пал жертвой Летиции в минуту слабости и считает себя вправе изменять вам потому, что вы обманули его надежды. Я его не извиняю — видит Бог, я не одобряю неверности; а между тем одному Богу известно, сколько любовниц перебывало в постели у Генри с тех пор, как я заразилась оспой. Но вы спросили меня почему, и я сказала вам, что думаю, — сказала искренне, госпожа, а не для того, чтобы выгородить Роберта.

   — И что же мне делать? — спросила Елизавета. — Можешь ли ты сказать мне и это?

   — Нет. — Леди Сидней покачала головой. — Я могу сравнивать вас лишь с собой, госпожа, а это было бы просто смешно. Я знаю, какой несчастной стала бы я без Генри, хотя сейчас я вижу его совсем редко. Поэтому я выбрала меньшее из двух зол и принимаю его таким, каков он есть. То, что предпримете вы, госпожа, зависит от того, что значит для вас Роберт. И возможно ли для такого человека, как вы, госпожа, быть снисходительной, как обычная женщина, и смотреть, как я, на всё сквозь пальцы.

   — Что значит для меня Роберт? — медленно повторила Елизавета. — Если бы я могла на это ответить, я бы знала очень многое... Когда он был в Уонстеде, я была такая несчастная. У меня был Том Хенидж и ещё дюжина других, а моя жизнь была так заполнена работой, что не было времени даже выспаться как следует, но мне было тоскливо и одиноко. Когда мы ссоримся, я готова вырвать ему глаза, а ссоримся мы только тогда, когда он пытается на мне жениться или заставить меня сделать ещё что-нибудь, что, как мне точно известно, сделать нельзя, потому что это навлечёт на нас обоих беду. Он честолюбивый человек, твой брат. Если бы он имел основания претендовать на мою корону, я бы не дала за свою жизнь и фартинга.

   — Таков же был и наш отец, — сказала Мэри Сидней. — Он добивался власти так же, как некоторые добиваются женской любви; иногда мне кажется, это влечение сильнее. Роберт именно таков, как вы говорите, и даже больше; я его отлично знаю, и он весь в отца. И тот и другой при желании своим обаянием могли вскружить голову кому угодно, а между тем в угоду своим амбициям они бы не пощадили даже кровную родню. Другой мой брат, Гилдфорд, женился на королеве Англии, и ему отрубили голову за час до её казни. Кстати, я напоминала Роберту о его судьбе. Но Роберт никогда не будет для вас опасен, госпожа, — просто вы слишком сильны и умны для того, чтобы ему это позволить. Вы можете и дальше держать при себе Роберта и других ему подобных, это известно и вам, и ему. Он знает, что он вам не пара, и, может быть, это ещё одна причина того, почему ему нравится смотреть на себя глазами глупенькой потаскушки леди Эссекс.

   — Итак, ты мне советуешь смотреть на всё сквозь пальцы, — сказала наконец Елизавета.

   — Я вам советую действовать так, как вы сочтёте нужным, госпожа. Если без Роберта вы не можете быть счастливы, держите его при себе. В конце концов, мало кто из женщин любит святых и желает их. Если вы можете от него отказаться и не сожалеть об этом, так и сделайте. Только дайте мне слово, что не скажете ему о том, что говорили со мной на эту тему. Думаю, если бы он знал, как я ответила на первый заданный вами вопрос, он бы меня убил.

   — Он никогда об этом не узнает, — сказала Елизавета. — И боюсь, он никогда не будет знать, чем тебе обязан. Если бы я с тобой не поговорила, думаю, в конце концов я бы отправила его в Тауэр. А теперь я буду... смотреть на всё сквозь пальцы.

Сделав несколько быстрых шагов, королева подошла к леди Сидней и, положив ей руку на плечо, поцеловала в изъеденную оспой щёку.

   — Теперь я дважды в долгу перед тобой, милая моя Сидней. Благодарю тебя от всего сердца.

Стоял июнь 1567 года; залитые лучами жаркого солнца бугристые склоны Карберрийского холма поросли зацветающим утёсником, среди которого желтели яркие пятна цветущих кустов можжевельника. Мария Стюарт подняла руку и вытерла пот со лба. Уже почти час она сидела на коне, наблюдая за передвижением мятежных армий у подножия холма. Время от времени она замечала Босуэлла, который, проезжая сквозь редеющие шеренги их солдат, ругался, грозил, упрашивал. Мария наблюдала за происходящим со спокойствием человека, потерявшего всякую надежду. Болезненная, тупая апатия, в которой она пребывала уже несколько недель, приводила Босуэлла в ярость; как-то он злобно бросил ей, что скорее будет жить с любой подзаборной шлюхой, по крайней мере способной смеяться и вести себя как живая женщина, чем с ней, которая ходит как сомнамбула. Но чем больше кричал на неё Босуэлл, тем меньшего ему удавалось от неё добиться. Её дух был окончательно сломлен, и виной тому был этот человек, которого она считала своим единственным другом и в которого влюбилась, когда он увёз её из Холируда после смерти несчастного Давида Риччио.

Дарнли был прав, когда считал, что Мария намеревается выйти замуж за Босуэлла. Она столько перестрадала из-за безвольных мужчин, что сила и решительность её нового защитника внушили ей иллюзию, будто он настолько же надёжен, насколько все остальные — вероломны. Ей казалось, что присущие им обоим сила духа и мужество роднят их; она была так благодарна за убежище, которое он предоставил до рождения сына, что ей почудилось, будто она влюблена впервые в жизни. Она знала, что Босуэлл убил Дарнли, но ей было всё равно. Обуревавшая Марию Стюарт страсть сделала её безрассудной; в награду за верность она осыпала Босуэлла милостями и знаками своего расположения. Когда он явился на суд в Эдинбурге, зал которого был набит людьми его клана, она пропустила мимо ушей протесты его противников, считавших, что он вырвал у судей оправдание силой. Не прошло и месяца, как оказываемое Босуэллу покровительство лишило Марию Стюарт симпатий своего народа и дворян, и всё же остатки осторожности не позволяли ей вступить с ним в брак до тех пор, пока ропот не утихнет. Она доверяла Босуэллу, а он ей нет. В сопровождении отряда воинов он встретил её по дороге в Стирлинг, куда она ехала проведать сына, и проводил в свой замок Данбар под тем предлогом, что якобы желает защитить её, поскольку враги, возможно, замыслили её похищение. И в Данбаре, где Мария была полностью в его власти, в первую же ночь Босуэлл пришёл к ней в комнату, запер дверь и изнасиловал её.

Её дух сломило не только физическое унижение, но и душевное потрясение; своим поступком Босуэлл сумел добиться того, что было не под силу ни убийцам Риччио, ни Дарнли на протяжении всего её злосчастного брака с ним.

Но ей не удалось оправдать ожиданий Босуэлла. Прекрасная, величественная королева, брак с которой сулил стать исполнением всех его честолюбивых устремлений, наконец была вынуждена уступить его требованиям и обвенчаться с ним, но не потому, что она его любила — она его ненавидела и он видел эту ненависть в её воспалённых глазах, которые всегда уклонялись от его взгляда; не потому, что ему, как он рассчитывал, удалось пробудить её чувственность, хотя, добиваясь этого, он то ласкал её, то бил; Мария Стюарт вышла за Босуэлла замуж лишь потому, что после совершённого над нею насилия она забеременела. За это он ненавидел её не меньше, чем за её неопытность в любовных делах. Представ перед ним не как королева, а как женщина, Мария его сильно разочаровала. Проведя с нею несколько дней в Данбаре, он оставил её и стал утешаться с женой, с которой намеревался развестись. Он так поступил, желая оскорбить королеву, поскольку считал, что она обещала то, чего не могла исполнить; он не желал учитывать ни условий, в которых потребовал от неё исполнения этих обещаний, ни того, что до него её единственным мужчиной был пьяница и дегенерат. Как и предупреждали Марию Стюарт с самого начала враги Босуэлла, он оказался злобным и беспощадным зверем, однако если он и перестал желать её как женщину, его решимость обладать ею как королевой осталась прежней. Он её обесчестил, — объяснил он ей, пытаясь самыми грязными ругательствами возбудить в ней гнев или какое угодно чувство, лишь бы вывести её из состояния тупой покорности, — и она должна либо вступить с ним в брак, либо родить от него незаконнорождённого ребёнка, а значит — проститься с троном и сдаться на милость своего сводного братца. А ей хорошо известно, чего можно ожидать от этого человека.

Она дала своё согласие на брак таким голосом, что ему захотелось её ударить, и он торжественно привёз её в Эдинбург под конвоем воинов своего клана и погожим весенним утром обвенчался с ней.

На людях они делали вид, будто во всём согласны друг с другом; Мария Стюарт была настолько унижена и так плохо себя чувствовала, что, прояви Босуэлл к ней хоть какую-то видимость сострадания, она бы снова полюбила его, но этого не произошло. Он был груб и злобен; будучи безразличен к религии, он тем не менее заставил её обвенчаться но протестантскому обряду. В то же утро слышали, как она кричит, умоляя дать ей нож, чтобы убить себя. Тем не менее она была связана с ним узами брака, заключённого с тем, чтобы загладить совершённое им насилие; вокруг не было никого, на кого они могли бы положиться, а их характеры даже в такой отчаянный момент не позволяли им рассчитывать друг на друга. Босуэлл не мог простить Марию Стюарт за то, что она была ему живым укором; он был неспособен унизиться до признания, что погубил и её, и себя; она же не могла сблизиться с ним потому, что в её душе лишь одно чувство было сильнее страха перед ним — боязнь, что этот страх станет заметен их врагам. Муррей, Мортон, Линдсей и остальные видели, что Босуэлл поднялся на вершину власти благодаря браку с Марией Стюарт. Они убили Риччио из зависти к нему; они были готовы убить и Дарнли, но здесь их опередил Босуэлл. Теперь вместо тихони-секретаря и безвольного пьяницы им противостоял единственный человек, достаточно сильный, чтобы уничтожить их всех, если они промедлят.

И вот менее чем два месяца спустя Мария Стюарт ждала, когда её разбегающаяся армия вступит в бой с тремя четвертями шотландской знати. Надеяться на победу было бессмысленно; бессмысленно было вообще на что-либо надеяться. Её маленький сын находился в руках мятежников; они требовали, чтобы королева выдала им Босуэлла и поручила себя их покровительству. Их парламентёры уверяли, что ей не причинят вреда. Босуэлл настаивал на том, что нужно биться; к ним приехал французский посол, пытавшийся выполнить посредническую миссию; он убеждал её капитулировать, уверяя, что её положение безнадёжно и всем известно, что граф Босуэлл похитил её и принудил к браку силой. Единственный выход для неё — сдаться на милость своих дворян и поверить, что они, узнав в подробностях о том, как дурно с нею обращался Босуэлл, проникнутся к ней состраданием. Между тем Мария понимала: Босуэлл никогда не согласится с такими условиями и не сдастся безоружным на милость врагов.

Он был похож на затравленного, злобно рычащего дикого зверя. Он не боялся погибнуть в бою, но без обиняков заявил своей жене, что скорее убьёт и её, и себя, чем попадёт в руки лорда Джеймса и его сторонников. Её брат был во Франции; как всегда в таких случаях, он предпочёл, чтобы вместо него сражались другие. В том случае, если восставшие победят, он вернётся в Шотландию и торжественно заявит, что не виновен в произошедшем кровопролитии. Вся ответственность за произошедшее лежала на нём, он был организатором этого мятежа, теми головорезами, которых Мария видела у подножия холма, руководил его интеллект. И он обещал, что ей не причинят вреда. Возможно, он даже намеревался сдержать это обещание. В этом была её единственная надежда; она так плохо себя чувствовала, что едва держалась в седле. Если они вступят в бой, она погибнет — и она, и Босуэлл, и ребёнок, которого она носит, — и их гибель будет напрасной, их не объединяет ничто, даже воспоминания о взаимной любви. И вдруг Марии Стюарт расхотелось умирать. Она устала от крови, боли и смерти, а ведь ей всего лишь двадцать пять лет.

Она обернулась к одному из стоявших вокруг неё горцев и послала его за Босуэллом. Он явился не сразу, хмурый и вспотевший в тяжёлых доспехах.

   — Они зашли нам в тыл, — бросил он. — Все эти переговоры были всего лишь хитростью, чтобы выиграть время для усиления своих позиций. Я же тебе говорил, что этого французишку нужно послать куда подальше!

   — Мы не сможем победить, — медленно проговорила Мария Стюарт. — Солдаты дезертируют; наше войско становится всё меньше с каждым часом.

Босуэлл с ругательствами потащил меч из ножен, но она вдруг дотронулась до его руки.

   — Если они дадут тебе охранную грамоту, ты откажешься от этой битвы?

   — Что? — Прищурив от солнца глаза, он пристально вгляделся в неё. — Не говори вздор; им нужна моя голова, но чтобы её получить, им придётся сначала пробиться сюда. Я убью этого пса Мортона, даже если это будет последний удар, который мне удастся нанести на этом свете!

   — Если они тебя отпустят, — настаивала она дрожащим голосом, — я капитулирую. Им нужна прежде всего я. Дю Крок говорит, что мне не причинят вреда. Заклинаю тебя, умоляю, послушайся меня.

   — Слушаться тебя?! — Он горько рассмеялся. — Я вас долго слушался, ваше величество, и смотрите, к чему это привело!

   — Я не хочу, чтобы это привело к твоей смерти. Можешь винить во всём меня, если хочешь; видит Бог, я сама считаю себя виновной, но то, что свершилось, уже нельзя изменить. Когда-то, до всего этого, мы были друзьями; когда-то я тебя по-настоящему полюбила, и я ношу твоего ребёнка. Ради этого ребёнка я прошу тебя: беги!

Он взглянул на неё и на мгновение взял под локоть — не в злобе, а для того, чтобы она могла на него опереться. Он не верил, что она говорит правду: она готова капитулировать, если его отпустят. Даже в такую минуту этот до безумия гордый человек радовался тому, что, несмотря на всё, ему удалось се покорить, что она беспокоится о нём... Женщины всегда беспокоились о нём, как бы он с ними ни обращался. Все женщины, кроме королевы, связь с которой привела его к катастрофе, ибо когда дело дошло до испытания власти и силы, её титул оказался не более чем пустым звуком по сравнению с воинами и деньгами её брата и знати.

   — Позволь мне послать к ним парламентёра, — повторила она. — И если они гарантируют тебе жизнь, мы сложим оружие.

   — Откуда ты знаешь, что тебе ничего не грозит? — внезапно спросил Босуэлл и, устыдившись своей радости, отвернулся в сторону.

   — Они уже поручились за это своим словом. Джеймс не сможет его публично нарушить. Мне не причинят вреда.

День клонился к вечеру, когда мятежные лорды дали требуемые гарантии. Как сказал лорд Линдсей, после того, как королева окажется у них в руках, Босуэлла они всегда успеют поймать.

Солнце садилось, когда Мария Стюарт распрощалась с мужем; её лицо, залитое красными лучах заходящего солнца, было бледным как мел, а он застыл перед ней в неловкой позе; больше всего ему хотелось поскорее уйти, но его терзали чувства стыда, гнева и сожаления. По-своему он её любил — то была любовь, лишённая милосердия, большую роль в ней играли честолюбие и похоть. Он попытался выразить всё это, сказав, что хотел бы, чтобы всё было по-другому, и что он надеется: она простила ему то, что произошло в Данбаре.

   — Я хотел на тебе жениться, — пробормотал он, — и мне казалось, что если мы промедлим, тебя могут от этого отговорить. То, что я сделал, казалось мне единственным способом заставить тебя принять нужное решение. У нас в приграничье так поступают испокон веков.

   — Неправильно поступают, но я верю, что ты думал, будто делаешь то, что нужно, — устало проговорила она. — Нам сейчас ничего не осталось, кроме как простить друг друга. Я прощаю тебя от всего сердца.

   — Мы ещё можем биться, — сказал он, но её уже было не обмануть. Он хотел бежать, а Мария, узнав, что он готов бросить её на произвол судьбы, желала лишь одного — освободиться от него, пусть даже для этого нужно отдаться в руки Джеймса. Было трудно представить человека, настолько лишённого всех надежд и последних остатков мужества.

   — Прощай, — отрывисто произнёс он. — Я вернусь. Клянусь помочь тебе, если ты будешь нуждаться в помощи.

На глазах у неё он сел в седло и, пришпорив коня, поскакал вниз по склону холма, а она медленно поехала вперёд, к шеренгам мятежников.

Первое вооружённое восстание сторонников шотландской королевы произошло на севере Англии и было связано с заговором Норфолка. Среди населявших север страны католиков давно шло брожение; реформация прочно укоренилась в центральных и южных графствах Англии, но старая вера по-прежнему процветала в более отдалённой части королевства Елизаветы, где ей оказывали поддержку два вельможи, богатством и знатностью уступавшие только самому герцогу Норфолкскому. Графы Нортумберлендский и Вестморлендский были непоколебимыми католиками, а их влиятельность не позволяла правительству Сесила запугать их и вынудить отступиться от этой веры. Десять лёг они соблюдали с Елизаветой перемирие, но вот шотландскую границу пересекла беглянка, которую они считали законной королевой Англии. Очарование и красота Марии Стюарт, а также её общеизвестное благочестие подействовали на них как искра, попавшая в бочку с порохом. Однако их заговор был составлен весьма неуклюже, а Мария, полагавшая, что испанцы поддержат её вторжением из Нидерландов, совершила тем самым первую из своих многочисленных ошибок. Если Нортумберленд и Вестморленд действовали необдуманно, этого никак нельзя сказать о Филиппе Испанском; он согласился поддержать восстание, но только после того, как Марию Стюарт освободят из заточения, а Елизавету умертвят. Посредником в переговорах между ним и мятежниками выступил флорентийский банкир Ридольфи, который был в таких делах дилетантом и даже вообразить не мог, как чётко работает английская тайная полиция.

У мятежников было настолько смутное представление о характере Елизаветы и её советников, а также о настроениях большей части её подданных, что они полагали, будто вся страна с восторгом отнесётся к воцарению Марии Стюарт и восстановлению католической веры. Когда Норфолка арестовали, северные графы собрали своих сторонников, провозгласили Марию Стюарт английской королевой и двинулись в Татбери, чтобы освободить её. Елизавета узнала об этом от Сесила, находясь в Виндзоре; она созвала своих советников и поручила своему родственнику Хандсону командовать войском, которое было отправлено на север, навстречу мятежникам. Хантингдона и сэра Ральфа Садлейра послали в Татбери, чтобы перевести Марию Стюарт дальше на юг, в Уорвикшир; лорд-адмирал Клинтон был поставлен во главе третьей армии из Линкольншира, а граф Уорвик набрал войско из жителей своего графства и двинулся в Йорк на соединение с Хандсоном и Сассексом. Спокойное и мужественное поведение Елизаветы в этот решительный момент не позволило её советникам впасть в панику; в течение нескольких часов были выработаны меры по подавлению мятежа, составлены и распространены воззвания к народу, а всех слуг изменников, а также всех, кто поддерживал с ними какие-либо связи, арестовали и допросили. Сведения о том, насколько распространён был мятеж, и о степени причастности к нему Испании удалось получить у агента Ридольфи. Сесил уже давно держал под надзором все порты, и благодаря этой предусмотрительной мере флорентиец привлёк его внимание; он установил надзор над его слугой Бейли, который отправился в Нидерланды и был настолько неосторожен, что вернулся оттуда с документами, компрометировавшими его самого, его хозяина, Марию Стюарт, Норфолка и самого испанского короля. Бейли арестовали и отвезли в Тауэр. Однажды вечером, когда Елизавета со своими придворными дамами занималась вышиванием, Сесил оторвал её от этого занятия, чтобы показать протоколы допросов Бейли. Когда тот отказался признаться во всём сам, его подвергли пытке; вися на дыбе, он выдал ключ к шифру Ридольфи и имена тех, кто замешан в заговоре.

Пока королева и её советники искореняли заговор в Лондоне, армии, собранные на севере, чтобы её низложить, прошли через четыре графства, но им не удалось ни приобрести новых сторонников среди простых людей, ни освободить Марию Стюарт. Народного восстания, на которое надеялись мятежники, так и не произошло. Мятежные графы и их сподвижники, усталые, подавленные и деморализованные слухами о мощи войска, высланного навстречу им Елизаветой, проезжали через молчаливые села и города под неприязненными взглядами людей, которые выслушивали их воззвания и расходились. Большинство англичан сохранило верность Елизавете; им были безразличны и династические притязания Марии Стюарт, и реставрация религии, обряды которой уже почти двадцать лет не исполнялись. Народу не было известно о Марии почти ничего; знали только, что она принесла в Шотландию смуту и кровопролитие и в конечном счёте лишилась трона. Между тем преимущества правления Елизаветы — процветающая торговля, работа для всех и мир — были очевидны повсюду.

Народ не желал иметь дела с бунтовщиками, и в Тадкастере графы Нортумберлендский и Вестморлендский остановили свою редеющую армию и отдали приказ отступать. К январю мятежников прижали к шотландской границе, и проживавшие на приграничных землях сторонники Марии Стюарт предоставили им убежище. В том же месяце сводный брат Марии лорд Джеймс был убит человеком, сводившим с ним личные счёты, и отец Дарнли Ленокс стал регентом при своём внуке, младенце-короле Иакове. Между мятежными английскими графами, которых поддерживали шотландцы-католики, и новым шотландским правительством немедленно завязалась ожесточённая междоусобная борьба. Однако в Англии с мятежом было покончено. Оба его вождя бежали; шотландская королева находилась в Ковентри, её бдительно охраняли, и страже было приказано в случае попытки к бегству её убить; а Норфолка заключили в Тауэр.

Большинство мятежников удалось выследить и взять в плен; сотни исповедовавших католическую веру дворян и тысячи их приверженцев ожидали в тюрьмах решения королевы об их участи. Решение это было таково, что стало ясно: Елизавета действительно дочь своего отца.

Никто никогда не считал её жестокой; Сесил и Лестер, которым казалось, что они так хорошо её знают, были удивлены и поражены той мстительностью, с которой она отнеслась к своим врагам, когда они оказались в её власти. Сидя в Зале совета Уайтхоллского дворца, она, Елизавета, глядя в лицо своим советникам, среди мёртвой тишины сообщила, как она предполагает поступить с изменниками.

— Одиннадцать лет, — заявила она, — я царствовала милостиво. Не так давно я показывала некоторым из вас мои руки и хвалилась тем, что на них нет крови моих подданных. Теперь выяснилось, что некоторые из моих подданных не ценят оказываемой им милости; они предпочли мне мою кузину с её замаранной репутацией, которая к тому же показала себя как никуда не годная правительница. Более того: чтобы посадить её на моё место, они обратились за военной помощью к Испании. Благодаря тому, что большинство моего народа и вы, милорды, остались мне верны, их замысел потерпел неудачу. Теперь они должны поплатиться за это, как поплатились их отцы, когда они подняли мятеж против моего отца, короля Генриха.

Большинство из присутствующих хорошо помнили религиозное восстание, о котором она говорила, — то была последняя попытка спасти католическую веру от яростных гонений, которые обрушил на неё Генрих VIII. Они также не забыли и то, что, подавляя это восстание, король залил весь север Англии кровью.

Королева между тем продолжала говорить; её голос был искажён гневом, а чёрные глаза пылали яростью.

   — Никто из тех, кто обладает землёй или капиталом, не будет казнён. Они заплатят за свою жизнь всеми своими богатствами, до последнего пенни. Что же касается тех, кто за ними последовал, каждый десятый из них будет повешен.

Минуту все молчали, а затем вперёд вышел Хандсон.

   — Я желал бы довести до сведения вашего величества, — произнёс он, — что милорд Сассекс предложил поступить прямо противоположным образом. Он предлагает покарать тех, кто по своему положению и образованию должны были знать, что восставать против вас не следует, и проявить милость к их фермерам и солдатам. Это невежественные крестьяне, госпожа, которые лишь последовали за своими лендлордами. Будет ли справедливо повесить их — да ещё в таком количестве — а знати и дворянам позволить уйти восвояси?

   — Мы живём не в средние века, — возразила ему Елизавета. — Те, кого вы именуете невежественными крестьянами, должны понять, что они прежде всего мои подданные. Повесить их будет справедливо, так как, даровав им жизнь, мы от этого ничего не выиграем. Если они не желают быть верными мне из любви, милорд, я заставлю их хранить мне верность из страха. Сассекс, возможно, хороший полководец, но плохой юрист. Если мы казним землевладельцев, государство будет не вправе претендовать на их владения. А мне эти владения нужны. Они подняли этот мятеж, и, видит Бог, я постараюсь, чтобы они возместили мне причинённые убытки.

   — Касается ли ваше решение шотландской королевы, ваше величество? — решился наконец спросить Сесил. Для него было непостижимо то, что, приговорив к смерти сотни англичан, она даже не назвала истинную виновницу происшедшего.

Губы Елизаветы гневно сжались:

   — Она не моя подданная; её не связывает со мной ничто, кроме собственного чувства чести. Если вы опять заводите свою песню насчёт необходимости покарать шотландскую королеву, я отвечу вам раз и навсегда. Она будет помещена под более строгую охрану, но это и всё.

   — А Норфолк, госпожа?

Елизавета повернулась к Лестеру, задавшему этот вопрос. Он всегда ненавидел герцога Норфолкского. Теперь настал момент, когда он может отомстить человеку, который годами его оскорблял или смотрел на него как на пустое место.

   — Я заключила герцога в Тауэр за попытку вступить в брак без моего согласия; я пощадила его и оставила в живых, потому что он обещал никогда больше не писать шотландской королеве и не общаться с ней. Бумаги синьора Ридольфи свидетельствуют о том, что он нарушил своё слово и был причастен не только к этому восстанию, но и к заговору, целью которого было призвать испанцев вторгнуться в Англию и умертвить меня. Вам всё это известно, милорды. Норфолк предстанет перед судом по обвинению в измене; в том случае, если вы признаете его виновным — а я полагаю, что так и будет, — он будет казнён. По справедливости ему следует болтаться как собаке на виселице рядом со своими приспешниками. Вы удовлетворены, милорд Лестер?

В ответ Лестер вкрадчиво улыбнулся.

— Если это удовлетворяет вас, ваше величество, — сказал он.

Начало февраля 1579 года было снежным, и в парке, окружавшем тюрьму Марии Стюарт в Шеффилде, намело такие глубокие сугробы, что никто не мог посещать её в течение почти двенадцати дней. Поскольку в доме было очень холодно, покои шотландской королевы были увешаны гобеленами и драпировками, а Шрусбери переставил большую часть своей мебели в её апартаменты, устроив узницу по возможности с комфортом.

Мария Стюарт привязалась к графу Шрусбери; она даже радовалась, когда компанию ей составляла его жена, чью благосклонность удалось купить лестью и небольшими подарками. Графиня Шрусбери была необычайно волевой и энергичной женщиной, одержимой приобретательством; Мария про себя считала её ужасной брюзгой. Когда графиня была в хорошем расположении духа, она приходила к своей узнице и развлекала её последними сплетнями о Елизавете; Марии, которая столько лет боролась с этой изворотливой женщиной и ни разу не победила, каждое порочившее её слово доставляло истинное наслаждение.

Графиня Шрусбери рассказывала о страсти Елизаветы к нарядам и о безвкусных модах, которые она ввела; она потешалась над привычками королевы музицировать и танцевать, над её манерами за столом, а главное — над романами с придворными. Её отношения с Лестером давно перестали кого-либо шокировать; она уже не позволяла ему входить к себе в спальню и помогать одеваться, но зато запиралась вдвоём с сэром Кристофером Хэттоном, а чем они занимались наедине, не поворачивался язык рассказать даже у графини Шрусбери. Однако она преодолела свою нерешительность и рассмеялась, когда увидела, что шотландская королева покраснела.

   — А теперь, — сказала графиня, — она завела себе новую игрушку — мосье Симьера. Можете ли вы себе представить, ваше величество, насколько развратна эта женщина, если она вступила в предосудительные отношения с человеком, которого прислали для переговоров о её браке!

   — Не могу, — холодно сказала Мария. Она не могла себе представить, чтобы какая-либо женщина могла желать физических знаков внимания со стороны мужчины. Она задалась вопросом, не захотелось ли Елизавете поумерить свой извращённый аппетит, если бы её заперли в той комнате в главной башне замка Данбар, куда потом пришёл Босуэлл... На мгновение она закрыла глаза и попыталась отогнать это воспоминание. Босуэлл мёртв; в тюрьме он сошёл с ума и провёл последние годы жизни прикованным, как зверь, цепью к каменному столбу; он расхаживал взад и вперёд по собственным испражнениям, рвал руками своё тело и бредил вслух о прошлом. Вначале она любила его, а потом возненавидела такой же лютой ненавистью, какой, насколько ей было известно, ненавидел он её, и всё же, представляя себе, какие ужасные муки должен был он испытать в заточении, была рада, что смерть наконец избавила его от этих мук.

Сколько людей, которых она когда-то знала, уже мертвы: власть, вырванная у неё, принесла лишь смерть её брату Джеймсу, графу Леноксу, отцу Дарнли, а также лорду Мару, которого отравил его преемник Мортон. Она хорошо помнила Мортона: в ночь убийства Риччио он стоял рядом с ней, приставив к её груди пистолет — рыжие волосы и борода вместе с глазами, сверкающими ненавистью, делали его сущим воплощением дьявола. Сейчас он всё ещё шотландский регент; воспитывает её несчастного маленького сына в еретической вере и учит его злословить по поводу собственной матери. Мортон остался жив, но все остальные его приспешники поплатились за нанесённое ей оскорбление точно так же, как Босуэлл. Мария Стюарт кивнула в ответ леди Шрусбери; та рассказывала о том, как француз Симьер начал переговоры о браке английской королевы с герцогом Алансонским: стал вести себя так, будто он и есть её жених.

   — Он мал ростом и безобразен, но она настолько тщеславна, что не устоит перед лестью даже из уст обезьяны! Он ежедневно пишет ей любовные послания, посылает подарки, вздыхает и ходит перед ней на задних папках с утра до ночи. Господи, в Лондоне поговаривают, что если кто и способен склонить её к браку, то только этот французишка — он играет свою роль влюблённого и заговаривает ей зубы так искусно, что когда ей подсунут вместо него этого рябого Алансона, она и не заметит.

   — Думаю, это всё не более чем хитрость, — отозвалась Мария Стюарт. — Я не верю, что моя кузина вступит с кем бы то ни было в брак, она для этого слишком умна. И слишком стара, — добавила она. — В сорок пять ей уже нечего надеяться иметь детей, а это единственная причина, по которой она решилась бы выйти замуж. Таким способом она могла бы лишить меня наследства, но чересчур долго откладывала это на потом. Французов водят за нос, милая моя графиня, и, видит Бог, я им не раз об этом писала!

Графиню не интересовала политика, и ей было понятно, что Мария Стюарт желает перевести разговор с темы личной неразборчивости Елизаветы на её политические действия. Графиня Шрусбери не любила Марию Стюарт; она говорила с ней только потому, что возвышалась в собственных глазах, развлекая шотландскую королеву скандальными сплетнями и понося за глаза другую королеву, которую ненавидела, так как боялась.

Притом она испытывала жгучую ревность к женщине, которая была молода и всё ещё красива и способна вызвать некое подобие рыцарских чувств даже в её скучном муже. Графиня Шрусбери видела, что Мария Стюарт по всем признакам снова погружается в депрессию, в которой пребывала иногда по нескольку дней; если она опять расплачется и начнёт говорить о том, как утомительно ей влачить такое лишённое всяких надежд существование, графиня не намерена составлять ей компанию.

   — Позвольте мне вас оставить, ваше величество; мне нужно написать несколько писем.

   — Разумеется. — Мария сумела заставить себя улыбнуться ей. На самом деле её раздражала эта женщина, её громкий смех и отвратительная манера выражаться. Ей хотелось побыть одной. Графиня Шрусбери сделала реверанс и вышла.

В комнате стало очень тихо; вытянувшись перед камином, спал маленький спаниель, а до вышивания, над которым она работала уже несколько месяцев, было не дотянуться. Мария Стюарт слишком устала, чтобы встать и взять его, но не желала тревожить свою фрейлину Мэри Сетон, которая отдыхала в соседней комнате. Мэри была рядом со своей госпожой в течение всех этих изнурительных лет, делила с нею все тяготы и разочарования, всегда была готова утешить и подбодрить и даже быть ей нянькой, если она падала духом. Мужчины всегда только предавали Марию Стюарт и пользовались ей как вещью, но от женщин, подобных Мэри Сетон, она видела одну только самоотверженную преданность и любовь.

Скоро Пасха. Прошёл ещё один год, не такой тяжёлый, как предыдущие два, но и его она провела в бездействии. Её жилище было удобным, благодаря своему французскому приданому она не знала недостатка ни в чём, что можно было купить за деньги, тюремщики были с нею великодушны. У неё были женщины для услуг и секретарь, который вёл переписку, занимавшую большую часть её времени. Она читала, писала, вышивала, молилась, и её дни, следовавшие один за другим, складывались в месяцы и длинные, медленно текущие годы, а она жила лишь надеждой и тратила всю свою бившую ключом энергию на то, чтобы попытаться освободиться из заключения и снова вернуться к власти. Без этой цели она, вероятно, умерла бы или сошла с ума, как Босуэлл. Жить только прошлым, каким бы ужасным оно ни было, представлялось заманчивым, но удалось удержаться от того, чтобы окончательно погрузиться в своё прошлое, лишь потому, что она упрямо цеплялась за будущее. Ей ещё нет сорока, и она ещё жива. Франция ей не поможет, поскольку заинтересована в том брачном фарсе, который происходит сейчас в Лондоне; но остаётся ещё Испания. Мария Стюарт часто писала испанскому королю, призывая его исполнить вынесенный папой приговор Елизавете и прийти ей на выручку. Едва ли не вся её надежда была на Испанию, а кроме того, она уповала на сочувствие гонимых английских католиков. Кто-нибудь её спасёт; если пережитые ею бедствия сумели тронуть сердца шотландцев, если она смогла разжалобить Шрусбери и склонить на свою сторону английскую прислугу, которая теперь из кожи вон лезет, стараясь оказать ей какие-нибудь мелкие услуги, когда-нибудь найдётся достаточно смелый и сильный мужчина, который её освободит.

В дверь постучали, и она подняла голову.

Она разрешила войти, и дверь отворилась; на пороге стоял воспитанник графа Шрусбери, Энтони Бабингтон. Это был худенький, мягкосердечный юноша шестнадцати лет с белокурыми волосами и голубыми глазами, который всё время старался найти предлог, чтобы зайти в её покои. Мария Стюарт встретила его улыбкой.

   — Проходите, — сказала она. — Чем могу быть полезна, юный господин Бабингтон?

Очень многим он напоминал ей другого юношу — Вилли Дугласа; он так же на неё глядел и так же имел привычку вспыхивать, стоило ей с ним заговорить. Старый граф и безбородый мальчишка, страдающий от мук телячьей любви — таковы два её паладина.

   — Я пришёл узнать, не нужно ли вам чего-нибудь, ваше величество.

Бабингтоны были древним и богатым семейством, исповедовавшим католичество; богатства этого рода были так велики, что его не смогли разорить даже штрафы, наложенные за нежелание придерживаться государственной религии, а его члены были достаточно мудры, чтобы не соваться в политику.

   — Благодарю вас, мне ничего не нужно.

Энтони Бабингтон приблизился к шотландской королеве, надеясь, что она пригласит его сесть. Иногда она позволяла ему садиться рядом и расспрашивала о его жизни. Однажды он застал её в слезах и после этого провёл много ночей без сна, мечтая о том, как, будь он постарше, он заключил бы её в объятия, утешил и устроил бы её побег. Картины, которое являло ему воображение, были настолько реальны, что мальчик почти чувствовал, как бьёт ему в лицо ветер, когда он увозит Марию из Шеффилда навстречу армии, собранной им для её защиты. В этих грёзах Мария сидела позади него на крупе коня, обхватив его руками вокруг талии.

   — Если вы пожелаете, ваше величество, я мог бы выгулять вашу собачку.

Мария Стюарт улыбнулась и покачала головой:

   — Ей и здесь хорошо; на улице всё занесло снегом. Она может простудиться — как, впрочем, и вы. Но если вы хотите мне услужить, пододвиньте сюда мои пяльцы.

Она вдела в иглу новую нитку и протянула руку за шелками. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала, что рука Бабингтона дрожит.

   — Вы очень любезны, — нежно сказала она. — Я бы попросила вас составить мне компанию, но я знаю, что леди Шрусбери беспокоится, когда вы слишком долго у меня задерживаетесь. Вы ещё молоды, господин Бабингтон, и я не желаю навлекать на вас неприятности. В следующий раз, если захотите, вы сможете у меня немножко посидеть.

Он преклонил перед ней колено, и, повинуясь неосознанному порыву, Мария Стюарт протянула ему руку.

   — Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, ваше величество, если я могу чем-нибудь вам услужить — передать письмо, известие или всё, что угодно, вам нужно лишь попросить. Я ваш слуга до конца своих дней. И клянусь Богом, когда-нибудь я окажу вам настоящую услугу.

Она почувствовала, как её руки коснулись его тёплые неловкие губы, а затем он быстро повернулся и выбежал вон из комнаты.

Жан Симьер отпустил руку английской королевы. Всякий раз, целуя, он задерживал её у своих губ; он знал, как превратить почтительный жест в ласку. Взглянув Елизавете в лицо, он передал взглядом своё желание поцеловать ей не руку, а губы. Симьер был невысок ростом и не отличался красотой, но его неправильные черты лица и сверкающие чёрные глаза, как и весь облик, свидетельствовали о том, что ему не занимать мужественности и энергии. Он был остроумен и учтив, с изысканными манерами, но всё в его внешности говорило о том, что это человек необычайно страстного и безрассудного нрава. Его направили в Англию для того, чтобы убедить сомневающуюся женщину выйти замуж за его господина, герцога Алансонского, и он действовал так, будто сам добивался её руки.

Симьер приготовился увидеть сорокалетнюю старую деву, которая, несмотря на своё скандальное прошлое, делает вид, будто колеблется, как юная барышня, но не прошло и нескольких дней, как ему пришлось изменить и своё мнение о Елизавете, и свой подход. Английская королева оказалась человеком необыкновенным. Её нельзя было назвать красавицей, и всё же она была хороша; у неё был по-мужски острый ум, но с удивительно женственными чертами. Когда она смотрела на него, казалось, что она видит его насквозь, но ей безразлично, что он за человек. В течение своей последней аудиенции он всё время убеждал её, что Алансон безумно в неё влюблён, а в конце не постеснялся открыто заявить, что сам пал жертвой её чар.

В ответ Елизавета рассмеялась ему в лицо. Он понял, что никогда не забудет этот смех; насмешливый и в то же время кокетливый. Он начал против неё приступ, а она пригласила его попытаться одержать победу на его же собственных условиях.

   — Если бы вы были моим женихом, мосье Симьер, я бы считала, что мне угрожает страшная опасность.

   — Если бы я был вашим женихом, мадам, — возразил он, — вы бы вышли за меня замуж ещё два месяца назад.

Приём в Хэмптонкорте только что закончился, и они сидели рядом в Длинной галерее и смотрели, как придворные танцуют павану[11]. Елизавета в такт музыке обмахивалась веером из перьев. Её платье было белым, а туфли и нижняя юбка — из алого атласа; на ней было ожерелье из огромных рубинов и жемчужин, а диадема в её волосах была сплошь усыпана такими же камнями. На голове у неё был парик; её собственные волосы поседели и стали ломкими после того, как их столько лет завивали раскалёнными щипцами. Её губы были обведены красным, а тонкие брови подрисованы карандашом. В своей первой депеше Алансону Симьер отметил белизну её кожи и стройность фигуры, хотя на его вкус она была, пожалуй, слишком худа. Он часто задавался вопросом, правдивы ли старые сплетни о том, что она принимала в опочивальне графа Лестера в одном открытом пеньюаре. Ни наружностью, ни манерой разговаривать она не походила на распутницу, в ответ на его ухаживания в её глазах не появлялось ни любопытства, ни лицемерия. Если она и выйдет замуж за Алансона, что маловероятно, вполне может оказаться, что телом она всё ещё осталась девственницей, однако Симьеру было известно, что, отдаваясь мужчинам, такие женщины их просто пожирают. Жаль, думал он про себя, что он не жених, а всего лишь сват. Эта женщина не будет счастлива, если муж не подчинит её себе, а ему всегда удавалось подчинять себе женщин — за одним исключением. Этим исключением была его жена, в которую он влюбился, что само по себе было глупостью, но ещё большей глупостью было то, что он обращался с нею кротко и потворствовал всем капризам. Кончилось это тем, что жена изменила ему с его родным братом. Узнав об этом, Симьер подослал к брату убийц и отравил жену, после чего счёл, что его поруганная честь отомщена. Королеве Англии это было известно, однако в её глазах не было и тени удивления или отвращения, когда он говорил ей комплименты и ласкал её руку губами.

   — Вы не потанцуете со мной, ваше величество? — спросил он. Симьер видел, что за ним наблюдает граф Лестер, лицо которого ясно выражало ревность. Несколько минут назад он также пригласил королеву на танец, но получил отказ.

Елизавета взглянула на него и улыбнулась. Улыбка была насмешливой:

   — Значит, Симьер, вы хотите, чтобы мои придворные считали вас врагом? Если я приму ваше приглашение, я обижу всех тех, кому ранее отказала.

   — Если я способен преуспеть там, где они потерпели неудачу, пусть пеняют на себя. Им придётся меня терпеть, если они будут вынуждены свыкнуться с моим господином.

   — Это мне придётся с ним свыкаться, а я всю жизнь была чрезвычайно разборчива. Ладно, исполняйте вашу роль свата, но предупреждаю: я танцую только с теми, кто умеет это делать в совершенстве.

Это был ещё один вызов, и Симьер его с уверенностью принял. Они прошли в центр зала, и остальные танцующие разошлись по сторонам, чтобы посмотреть на них. Симьер был великолепным танцором; лёгкий и грациозный, он двигался, подобно фехтовальщику, и был благодарен своей партнёрше, поскольку среди всех, с кем ему довелось танцевать на своём веку, Елизавета оказалась самой искусной. Четверть часа они двигались в лад, исполняя замысловатые па и фигуры паваны, и всё это время в Длинной галерее не было слышно ни звука. Никто не смел ни заговорить, ни даже кашлянуть; слышался только шорох подошв танцующей пары по навощённому полу да печальная, величественная музыка, доносившаяся с хоров. Наконец королева склонилась перед своим кавалером в глубоком реверансе, а он преклонил перед нею колено и поцеловал руку.

Когда они встали, все придворные принялись им рукоплескать. Симьер повёл Елизавету к её креслу и обнаружил, что рядом с ним стоит граф Лестер.

   — «Медведь» выглядит затравленно, — шепнул француз Елизавете, имея в виду герб фаворита королевы. Он знал, что Лестер его ненавидит: авантюрист нюхом учуял авантюриста, и Лестер стал опасаться за своё положение.

   — У него ещё есть «узловатый посох», — напомнила Симьеру Елизавета. — Смотрите, как бы он вас им не ударил.

   — Мне его жаль, — улыбнулся Симьер. — Неудивительно, что он вас ревнует, ваше величество. Что он будет делать, когда у вас появится муж?

   — Только то, что я ему скажу. Это мудрая линия поведения, мосье Симьер.

   — Недостаточно мудрая; вы так и не вышли за него замуж.

   — За вашего хозяина пока тоже. Но если он танцует так же хорошо, как вы, это может показаться мне заманчивым.

   — Он танцует лучше меня, — заявил Симьер. — Во всех моих делах я не более чем его тень.

   — Если вы лишь тень, — ответила Елизавета, — упаси меня Бог от того, кто её отбрасывает!

Её забавляло видеть, как косится Роберт на этого француза; впрочем, не только Роберт, но и ещё полдюжины молодых мужчин, которые пользовались её расположением. Было до чрезвычайности приятно заставить их всех ревновать и наблюдать, как они пытаются состязаться с Симьером, расточая ей комплименты и знаки внимания. Этим вечером Елизавета отлично выглядела, и это было ей известно; также она знала, что танцует лучше своих фрейлин, среди которых многим едва исполнилось двадцать лет.

Она красилась, душилась и переодевалась по нескольку раз на дню; головные боли мучили её реже, чем когда бы то ни было, и она чувствовала себя энергичной как никогда; зрелище того, как за её внимание соревнуется столько мужчин, действовало на неё возбуждающе. Елизавету раздражали рассказы о том, как прекрасна её кузина Мария, в которую влюбляются все, кто её видит; даже отвратительная история о том, как её изнасиловал Босуэлл, с течением времени превратилась в легенду о романтической страсти. Из-за Марии Стюарт погибло столько мужчин, что её стали считать какой-то чародейкой, хотя на самом деле она была просто дурой, которая портила всё, к чему прикасалась. Из-за Елизаветы не умер ни один мужчина, кроме лорд-адмирала, но это было давно, и эту историю почти успели забыть. Мария Стюарт пережила трёх мужей и родила сына, и теперь, когда тело Елизаветы начало увядать, она вдруг обнаружила, что думает о своём одиночестве с непонятной обидой. Её уговаривали выйти замуж почти двадцать лет, но после того, как в начале её царствования Роберт потерпел на этом поприще неудачу, она не чувствовала даже слабого желания последовать этим назойливым советам до тех пор, пока не появился Жан де Симьер. Порой здравый рассудок возвращался к ней; тогда она сама посмеивалась над своей новой причудой и напоминала себе, что всё это сватовство — чисто политический манёвр, который должен завершиться ничем; это была борьба с инстинктом, который требовал удовлетворения, пока ещё не поздно. Скоро она уже не сможет рожать детей, скоро она будет не в состоянии предложить себя даже юноше вроде Алансона, чья мать готова женить его на ком угодно. Елизавета не боялась старости, потому что она всегда чувствовала себя молодой; ей никогда не требовались ни муж, ни дети — они понадобились ей лишь сейчас, когда ещё немного — и возможность иметь их ускользнёт от неё навсегда. Она была готова примириться с этим, но появился Симьер; если раньше её сватали призракам, то теперь её добивался решительный самец. Симьер был настолько же силён, насколько слаб был Роберт; он на собственном страшном опыте знал, что такое любовь и страсть; он отравил свою жену за измену, в то время как Роберт убил Эми из честолюбивых побуждений. И Симьер, и Лестер были охотниками, но когда Симьер заявлял, что приехал заманить львицу в западню, это было Елизавете больше по вкусу, чем слова Роберта, который сравнивал её с мифологическими богинями, а сам тайком бегал от неё в спальню графини Эссекс.

Если бы Симьер появился в Англии двадцать лет назад, если бы он был женихом, а не сватом, вся её жизнь могла бы пойти по-другому. В его глазах она видела, что можно быть женщиной и при этом сохранить корону, и впервые мысль о замужестве не вызывала у неё презрения или безразличия.

И вот теперь, когда эта мысль стала вызывать у неё неподдельное воодушевление, все те, кто спорили с ней и умоляли выйти замуж, искали способ отговорить её от этого. Её подданные роптали; они не доверяли французам и боялись, что в случае брака королевы с Алансоном в Англии вновь начнётся католическая реставрация; члены государственного совета, запинаясь, что-то бормотали о слабости её здоровья и о том, как опасно рожать детей в её возрасте. Многие годы они надоедали ей напоминаниями о необходимости вступить в брак; а теперь, когда она, казалось бы, была готова уступить их желаниям, они искали любые доводы, чтобы отговорить её от этого шага, не считаясь с тем, что этим они могут её унизить и разгневать. Автору памфлета, содержавшего осуждение брака королевы, по её личному приказу отрубили правую руку. Она выместила свою ярость и уязвлённую гордость на посмевшем оскорбить её простолюдине, потому что ничего не могла возразить раздражавшим её дворянам. Она слишком стара, её здоровье слишком хрупко, и никто уже не желал всерьёз рассматривать вопрос о её замужестве именно сейчас, когда она сама впервые решила подумать о нём. И никто не возражал на заседаниях совета и в неофициальной обстановке против её замужества более страстно, чем граф Лестер...

   — Её величество — самая искусная танцовщица в Европе, — заметил Симьер.

   — Несомненно, — откликнулся Роберт. — Но для танцев ей нужен кавалер под стать. Как я слышал, у вашего господина герцога ноги коротковаты.

Симьер сверкнул глазами, но его губы сложились в улыбку.

   — Для того, кто одарён столькими достоинствами, рост не имеет значения, милорд. И, независимо от телосложения, никто из людей не сможет сравниться с королевой — вы согласны?

   — Никто из французов — это точно, — отрезал Лестер. Он держал руку на усыпанной драгоценными камнями перевязи своей шпаги, чтобы удержаться от искушения ударить собеседника. Он был так разъярён, что его бросало в дрожь; к его гневу примешивались ревность и страх, образуя поистине адскую смесь. Лестер долго не принимал сватовство всерьёз; никто из тех, кто знал Елизавету, не предполагал, что оно даст какие-то осязаемые результаты, пока при дворе не появился этот авантюрист с бесстыжими глазами. Должно быть, он её околдовал; всегда такая расчётливая и хладнокровная, всегда бравшая у своих поклонников всё и не дававшая им взамен почти ничего, Елизавета прихорашивалась, красилась и хихикала, как легкомысленная девчонка, у которой завёлся тайный роман. За этот успех Лестер был готов его убить. Он уже подумывал, что Симьера, возможно, действительно придётся убить, пока он не выманил у королевы согласие на брак ещё до того, как она увидит своего жениха. Если она выйдет за Алансона, он лишится своей власти; при законном муже он будет ни к чему. Лестер бросил на Елизавету быстрый взгляд и увидел в её глазах враждебность.

   — Вы сегодня в ударе, ваше сиятельство, — внезапно сказала она. — Будьте любезны, пойдите и изощряйте ваше остроумие там, где мне его будет не слышно. Пойдёмте, мосье Симьер, ко мне в кабинет и посмотрим, умеете ли вы играть в карты так же хорошо, как танцевать.

Все окна в комнатах королевы были распахнуты настежь, однако стояла невыносимая духота; в парке всё засохло, его вымощенные булыжником дорожки и каменные скамейки были так раскалены, что к ним было не прикоснуться, и даже с реки не дул ветерок. На памяти Елизаветы это было самое жаркое лето. Едва в Лондоне стали заметны первые признаки приближения летних эпидемий, она покинула Уайтхолл, а затем переехала из Гринвича в Хэмптонкорт. Это была её любимая резиденция; она очень любила богато украшенные здания из красного кирпича, просторные дворы и высокие залы, из которых открывался замечательный вид на реку и парки. Особенно королева любила аптекарские огороды и часами просиживала там с придворными дамами за вышивкой в тенистой беседке, где сладко и пряно пахло лекарственными травами. В тот день жара сделала её слишком раздражительной, чтобы отправиться на прогулку; такая погода расстраивала ей нервы и портила сон, и тем не менее она упрямо не желала позволить себе или своим придворным одеться полегче. Она сидела у самого окна, зашнурованная в платье из фиолетового атласа; его лиф, сплошь расшитый бисером и аметистами, казался усталым плечам Елизаветы тяжёлым, как стальная кольчуга. Голова, прикрытая золотисто-каштановым париком, болела; свои собственные волосы, седые и редкие, она открывала только в спальне, перед сном, и изо всех сил скрывала признаки возраста под ещё более роскошными нарядами, разноцветными париками и слоем белил и румян, для нанесения которых требовалось около двух часов дважды в день.

Рядом с ней сидела леди Бедфорд, которая обмахивала её веером, от этого Елизавете стало ещё хуже, и вскоре она отрывисто приказала ей прекратить. Она кричала на своих фрейлин; когда они ошибались или выводили её из себя, била их по щекам. Они её боялись и ненавидели, а она ненавидела их, потому что они были молоды, а её старых прислужниц оставалось всё меньше. Леди Дакр не стало уже давно, а Мэри Сидней умерла от лихорадки лишь несколько месяцев назад. Теперь вокруг себя королева видела молодые, свежие лица; этих женщин она помнила ещё маленькими девочками. Они улыбались и хихикали, всё время напоминая ей об её ушедшей молодости и с завистью наблюдая, как вокруг неё толпятся молодые мужчины. Будучи сама девственницей, Елизавета постоянно упоминала в разговорах о том, как важно сохранять чистоту и непорочность; она проявляла недовольство при виде чужого флирта и приходила в ярость, когда при ней упоминали о чьём-либо браке. Никому не было позволено наслаждаться плотской любовью, в которой королева отказала себе, — она монополизировала время и внимание всех мужчин при дворе. Расставшись с Алансоном, она считала для себя личным оскорблением видеть чужое счастье, и её мучили подозрения, что она выглядит просто смешно.

Она была эгоистична, требовательна и чрезмерно ревнива; порой презирала себя за слабость и неспособность обойтись без лести, но казаться юной и желанной стало для неё жизненной необходимостью. Без этого она не могла стоять, не сгибаясь, на той вершине, на которую взошла, а сойти с неё в пятьдесят лет Елизавета не смогла бы, даже если бы и захотела.

Она взглянула на самую молодую и красивую из своих новых фрейлин, Элизабет Трокмортон:

   — Иди к клавесину и сыграй что-нибудь!

   — Слушаюсь, ваше величество. — Бесс Трокмортон сделала реверанс и села к инструменту; минуту поразмыслив, она стала играть деревенскую мелодию, которая, как ей было известно, нравилась королеве. Она играла хорошо, но не слишком: Маргарет Ноллис как-то справилась с пьесой, которая показалась самой Елизавете чересчур сложной, и с тех пор та не подпускала её к клавесину на пушечный выстрел.

Отвлёкшись под влиянием музыки от мыслей о своём одиночестве, Елизавета вспомнила о родственнике своей придворной дамы, красивом и обаятельном Николасе Трокмортоне, которого хотела приблизить к себе. Ей вспомнился день, когда к ней пришёл Уолсингем и показал документы, которые доказывали, что Трокмортон — католик, замышлявший убить её и провозгласить королевой Англии Марию Стюарт. Трокмортон умер страшной смертью, предназначенной изменникам, но при раскрытии его заговора обнаружилась неприятная истина: всё больше образованных молодых людей высокого происхождения обращаются в римскую веру и становятся приверженцами королевы-узницы Марии Стюарт.

Виной тому были проникавшие в Англию миссионеры-иезуиты и католические священники, число которых росло. Их фанатизм раздувал уже потухшее было пламя старой веры, и королеве поневоле приходилось тушить это пламя кровью. Сохранять жизнь шотландской королевы было труднее, чем когда-либо, поскольку государственный совет и парламент видели в её существовании постоянную угрозу и для Елизаветы, и для самих себя. Она заменила Шрусбери на сэра Ральфа Сэдлейра и наконец поручила неблагодарную задачу охраны самой опасной узницы в Европе сэру Эмиасу Паулету. Сама Елизавета недолюбливала Паулета: то был мрачный, суровый пуританин, приверженец Уолсингема, которого было трудно упрекнуть в избытке рыцарской учтивости. Этот неусыпный страж сделал условия содержания Марии Стюарт просто невыносимыми; с тех пор как был раскрыт заговор Трокмортона, ей приходилось писать все свои письма в его присутствии, после чего он их просматривал. Благодаря бдительности Паулета Мария оказалась отрезанной от своих друзей в Англии и Испании и, можно сказать, похороненной заживо; когда она обратилась за помощью к своему сыну Иакову, который именовал себя королём шотландским, её известили, что он попросил у Елизаветы гарантий, что его мать никогда не будет освобождена. Елизавета диву давалась, как может Мария Стюарт быть настолько глупа, чтобы вообразить себе иной ответ. Неужели она верила, что узы сыновней любви привязывают к ней Иакова, который не видел её с младенчества и которому его нынешнее место на тропе матери очень нравится?.. Иаков ставил превыше всего собственные интересы и меньше всего на свете желал, чтобы его знаменитая и наделавшая столько шуму матушка вышла на свободу и потребовала вернуть ей корону.

В каком же нереальном мире жила Марид Стюарт, если она хотела опереться на своего сына и впала в пароксизм ярости и горя, услышав, что он примкнул к се заклятым врагам? Если Елизавета и вынесла какой-то урок из более чем двадцатилетнего правления людьми, то он заключался в том, что всецело полагаться на них — это безумие. Друзья и родные, возлюбленные и дети — глупо привязываться к ним сердцем, если честолюбие так легко рвёт эти привязи.

Прищурив глаза, Елизавета глядела прямо перед собой. Она правит уже столько лет, но по-прежнему не может чувствовать себя спокойно; она уже старуха, не без усилия призналась она самой себе, но той борьбе за власть, которой посвятила себя, не видно конца. Она дала своим подданным мир; они живут лучше, чем когда-либо в истории Англии, и всё же она не может почивать на лаврах и быть уверенной в их благодарности. Они готовы следовать за химерами: за титулом Марии Стюарт, за верой, защитницей которой та себя объявила, хотя всем известно, что Мария борется за власть, а не за папство — самую большую химеру из всех, которая тем не менее обрекает людей, подобных Эдмунду Кемпиону, самим идти на казнь и вести за собой множество других. Таким людям мало хлеба, мира и благополучия, и они всегда оказываются лучше тех, кто этим довольствуется. Они храбрее и благороднее окружающих её прихлебателей, слагающих песни и пишущих стихи во славу её красоты, которой она не блистала даже в молодости.

В попытках свергнуть с трона лучшего монарха за всю историю Англии (а Елизавета без ложной скромности считала, что имеет полное право претендовать на это звание) не было ничего героического, это была чёрная неблагодарность: поэтому королева ненавидела и беспощадно карала заговорщиков. Больше всего ей была ненавистна Мария Стюарт. В то время как столько друзей Елизаветы умерло, её враг, несмотря на сырость, тяготы заключения и эпидемии, продолжал жить, служа путеводным маяком для всех изменников.

— Может быть, если её не станет, я наконец-то обрету покой.

   — Вы что-то сказали, ваше величество?

В размышления королевы вмешался голос леди Сазерленд, и она поняла, что, должно быть, думала вслух.

Она встала и щёлкнула пальцами, приказывая Элизабет Трокмортон прекратить игру.

   — Пошлите за лордом Бэрли и сэром Фрэнсисом Уолсингемом. Когда они придут, вы можете удалиться.

Бэрли и секретарь королевы сели у окна; премьер-министра по-прежнему мучила подагра, и он докучал королеве просьбами об отпуске, которые та пока что не сочла нужным удовлетворить. Она нуждалась в Бэрли; он был осторожен, уравновешен и мудр, а то в государственном совете появилось слишком много молодых людей с утопическими идеями вроде Уолсингема, которые начинают брать верх.

   — Какая жара; мне кажется, перед нами вот-вот появится дьявол! Бедный мой Бэрли, полагаю, когда я вас потревожила, вы опять спали?

   — Нет, ваше величество, для этого сейчас слишком жарко. Я всего лишь читал.

   — А вы, Уолсингем?

   — Работал, ваше величество. Жара мне нипочём.

   — Вам всё нипочём. Иногда я спрашиваю себя, человек ли вы?

Секретарь королевы вспыхнул. Всякий раз, когда у Елизаветы было плохое настроение, она вымещала это на нём. Его чувству собственного достоинства был нанесён непоправимый урон, когда он однажды резко возразил ей, а она в ответ сняла с ноги туфлю и бросила ему в лицо.

   — Что докладывает Паулет относительно шотландской королевы?

   — Его последний доклад государственному совету поступил на прошлой неделе и не содержал ничего нового. Её здоровье удовлетворительно, она непрерывно протестует против цензуры своих писем и бранит вас, ваше величество. Больше ничего достойного внимания.

   — У него нет новостей, — внезапно вмешался Уолсингем, — потому, что Марию Стюарт слишком строго охраняют. Когда мы тайно вскрывали её почту, нам было известно, какие интриги она плетёт против нас. Теперь она ничего не знает, и мы тоже.

   — Согласна, — сказала Елизавета. — Как вы правильно заметили, Мария Стюарт была нашим самым надёжным источником информации. Из-за усердия этого идиота Паулета этот источник начисто иссяк. Я полагаю, её дела для нас менее опасны, нежели её молчание.

   — Если Паулет смягчится, она может что-нибудь заподозрить, — сказал Бэрли. — Нам придётся организовать передачу её писем на волю без его ведома. Уолсингем, вы могли бы найти для этого способ.

   — Я всегда был против того, чтобы отрезать Марию Стюарт от внешнего мира, — напомнил секретарь. — Мы знаем, что она — заклятый враг королевы и не остановится ни перед каким преступлением против неё. Но чтобы совершить преступление, у неё должна быть для этого возможность, а чтобы покарать её, мы должны иметь доказательства.

   — На сей раз, — заметила Елизавета, — вы не опережаете события. Я сумела справиться с заговором Трокмортона; следующий убийца может оказаться посноровистее. Но если первой об этом узнает королева Мария, одновременно с ней о заговоре узнаем и мы. А если она в очередной раз вступит в сговор с моими врагами и это будет раскрыто, станет возможным покарать её но заслугам.

На минуту Бэрли и Уолсингем застыли, не в силах произнести ни слова. Почти двадцать лет Елизавету уговаривали убить Марию Стюарт, и было трудно поверить, что Елизавета выбрала этот душный тихий вечер для того, чтобы наконец решиться на это.

   — Если вы, ваше величество, хотите сказать, что готовы наконец послушать наших советов, мне хочется упасть на колени и возблагодарить Господа, — произнёс Бэрли.

   — Я ещё не знаю твёрдо, чего именно я хочу, — возразила Елизавета. — Просто мне надоело постоянно опасаться за свою жизнь из-за этой женщины. Мне надоело слышать, что она поносит меня, все эти годы спасавшую её от смерти, что она не может жить спокойно сама и не даёт мне. Но её забывайте, я пока ничего не обещала.

   — Ваше величество, умоляю вас, не нужно колебаний! — Вцепившись пальцами в колени, Уолсингем наклонился к ней; его светло-зелёные глаза сверкали от волнения. — Лишите её своей зашиты. Это змея, которую вы пригрели на своей груди! Неужели вы думаете, что она бы испытывала угрызения совести, если бы вы с ней поменялись местами? Вы были бы давно убиты рукой палача или подосланного убийцы — для неё это одно и то же. Дайте нам слово: если будет раскрыт ещё один заговор, она поплатится за участие в нём!

Елизавета смерила его взглядом; её лицо было непроницаемо. Если в её глазах и было какое-то выражение, то Уолсингему казалось, что это едва ли не выражение скуки.

   — Сперва раскройте этот заговор и найдите доказательства её вины. Затем я вам отвечу.

На этом аудиенция закончилась, и двое мужчин прошли длинной раскалённой галереей мимо придворных, которые сидели, беседуя, группами возле окон, а затем через кордегардию, где расположилась личная охрана королевы из пятидесяти наёмных гвардейцев. Первым заговорил Бэрли:

   — Какое сегодня число, сэр Фрэнсис?

   — Двадцать третье июля, милорд.

   — Запомните этот день, — вполголоса произнёс премьер-министр. — Я знаю королеву. Теперь Марии Стюарт конец...

За много сотен миль от Англии во дворце Эскуриал недалеко от Мадрида сидел Филипп II, король Испанский. Многие годы весь его досуг занимало строительство этого высокого угрюмого здания, в котором он даже предусмотрел для себя великолепную гробницу. Здание было тёмным и величественным, а из его окон открывался вид на столицу Испании, на пёстрые поля и апельсиновые рощи, сжигаемые беспощадным солнцем. Однако Филипп редко любовался этой панорамой. Солнце и яркие краски были ему не по вкусу; он украсил свои покой мрачными гобеленами и обставил тёмной мебелью и вот уже более сорока лет одевался в чёрный бархат.

В молодости он был красив, но производил впечатление сдержанного и холодного человека. Его редкие теперь волосы некогда были льняного цвета, а выпуклые глаза светло-голубые. То были тяжёлые глаза, холодный взгляд которых подчёркивала некрасиво выдающаяся вперёд нижняя губа. Сейчас Филиппу был шестьдесят один год, но его наружность и манера говорить были под стать древнему старцу. Его тело совсем высохло, так как образ жизни он вёл почти монашеский. Он очень мало пил и ел, много молился и присутствовал на всех богослужениях изо дня в день, почти не спал и работал так, что изматывал всех вокруг себя.

Было трудно поверить, что он испытал когда-либо в жизни сильное чувство или совершил хоть один поступок под влиянием страсти. Казалось, у него нет души: он ни разу в жизни не повысил голоса, его приказания всегда звучали как просьбы. Но тем не менее он похоронил трёх жён, а когда ему изменила любовница, он замуровал её в камере без окон, лишив солнца и свежего воздуха, пока она не умерла. Эта любовница и была ключом к разгадке тайны личности Филиппа. Жён ему выбирали другие; это были немолодая и некрасивая королева Мария Английская, которую он оставил, и она умерла в одиночестве, а также две французские принцессы, которых он особо не жаловал; однако Анну Эболи он выбрал сам для собственного удовольствия. Она была красива и отличалась пламенным темпераментом; в отрочестве она лишилась глаза, фехтуя со своим пажом. Она не отличалась крепостью нравственных устоев, религиозностью или смирением, но удовлетворяла неумеренную похоть и властолюбие, которые сжигали Филиппа, тлея под личиной вежливости и сдержанности, подобно глубоко скрытому пламени вулкана.

С ней он поступил с жестокостью отъявленного эгоиста. Он выбрал наказание для Анны, гениально угадав, что именно доставит наибольшие страдания этой неугомонной, деятельной женщине, страстно любившей жизнь. А затем, когда она умерла, он совершенно забыл о ней. Он поддерживал и поощрял инквизицию, первоначально созданную с целью очистить Испанию от мавританских и еврейских ересей, и превратил её в грозное орудие политической борьбы. Он в значительной степени изолировал испанскую церковь от влияния папы римского и, когда считал нужным, игнорировал вмешательство Ватикана в дела своего государства. Он был самый властолюбивый монарх во всём христианском мире, и из всех королей, которые когда-либо правили Испанией, его боялись больше всех. Вот уже почти тридцать лет он вынашивал план завоевания Англии. Он был терпелив, ибо время для него ничего не значило; он был склонен считать себя бессмертным, даже тогда, когда в одиночку посещал пустовавшую великолепную гробницу под Эскуриалом. Он ни на минуту не забывал об Англии: он не привык к тому, чтобы ему бросали вызов. В течение трёх лет неудачного брака с Марией Тюдор он сохранял свою всегдашнюю холодную учтивость; его чувства никогда не прорывались наружу, когда лондонская чернь свистела ему вслед и расклеивала на улицах грубые пасквили на его счёт. Он вежливо молчал, когда английские министры и духовные лица говорили между собой через его голову и не считались с его советами, и даже терпел такое немыслимое унижение, как необходимость просить у жены любую понадобившуюся ему мелочь. Он хранил спокойствие и терпение и старался почаще ускользать в Испанию и Нидерланды; однако его гордыне был нанесён непоправимый удар. Его ненависть к этой чуждой ему стране и её народу постепенно превратилась в навязчивую идею, а его желание отомстить Англии стало так велико, что он даже подумывал о том, чтобы жениться на своей свояченице Елизавете и попытаться овладеть этим государством через неё, однако она его отвергла, и в глубине души Филипп был этому рад. Он хотел развязать с Англией войну — не сейчас и не в ближайшем будущем, а когда-нибудь, когда он сможет разработать план этой войны во всех деталях, не отвлекаясь ни на что другое. Он был готов ждать, а между тем его тлеющая под спудом обида и ненависть обрела конкретное воплощение: непокорная, грубая, пренебрежительно относящейся к Испании и её всемогущему монарху Елизавета Тюдор.

Филипп не желал признавать за ней ум. Все годы, в течение которых её политика не давала ему возможности напасть на Англию, Филипп предпочитал считать успехи Елизаветы делом случая. Он не спешил. Он вполне мог подождать и ждал почти тридцать лет.

Теперь стол перед ним был завален географическими картами. Также на нём лежал целый ворох бумаг: сводки о количестве людей и оружия, провианта, запасённого на далёкое плавание, списки боевых кораблей... Он просматривал эти документы, делая пометки и сверяясь с лежащими перед ним морскими картами. Ему удалось собрать самый крупный морской флот в истории военного искусства, и этот флот отплыл бы годом раньше, вскоре после смерти шотландской королевы, если бы не пресловутый Дрейк[12], один из служащих Елизавете пиратов, который с небольшой эскадрой ворвался в порты Кадис и Ла-Корунья и потопил часть испанского флота прямо у причалов. Филиппу пришлось отсрочить исполнение своей мести, он приказал построить новые корабли взамен потопленных и перенёс дату отплытия на год. Теперь всё было готово. Ничто не беспокоило Филиппа, ничто не отвлекало его от единственной цели, к которой было устремлено всё его существо — обратить Англию в пепел, предать смерти её королеву и её советников-протестантов, а затем предъявить свои права наследства на то, что после этого останется. Единственное умное дело, которое Мария Стюарт сделала в жизни, — было её завещание, в котором она отказала ему права на английскую корону. Он сделал всё, что мог, чтобы ускорить её смерть, подстрекая от её имени английских заговорщиков и не давая им ни войск, ни денег, необходимых для успеха. До тех пор пока Мария была жива, он не мог объявить Англии войну; он не собирался подчинить себе эту страну лишь для того, чтобы передать её под власть королевы, которая была наполовину француженкой и неизбежно должна была служить интересам Франции. Захватив Англию, он не был намерен отдавать её кому бы то ни было, кроме разве что одной из своих дочерей. Подобно покорённой Вест-Индии, она станет частью Испанской империи и после надлежащего усмирения сможет стать частью приданого наследницы испанского престола... Филипп осмотрел свои корабли и возложил командование ими на герцога Медина-Сидония. Они стояли на якоре в испанских портах, возвышаясь над водой подобно плавучим замкам, их яркие вымпелы развевались на ветру, на палубах блестели ряды пушек. А в Нидерландах этих кораблей дожидалась тридцатитысячная опытная армия, готовая взойти на их борт.

Сжав в кулаки распухшие от подагры пальцы, король на минуту взглянул куда-то вверх; из-за катаракты на одном глазу ему было трудно читать длительное время. Иногда он спрашивал себя, как изменил возраст Елизавету. Подобно многим старикам, он был склонен представлять её такой, какой она была во время их последней встречи — очень стройной, прямой и довольно миловидной, хотя она была чересчур худа, а черты лица — слишком резки. Филиппу были по вкусу маленькие, пухленькие женщины с блестящими чёрными глазами и гладкими, пышными волосами. Он не мог себе представить Елизавету старой; в глубине души он и самого себя считал по-прежнему молодым.

Он позвонил в маленький серебряный колокольчик, и из ниши появился секретарь; возле короля всегда кто-нибудь дежурил круглые сутки. Иногда ночью он вставал с постели, чтобы продиктовать письмо. У него не было министров, способных самостоятельно принимать даже самое незначительное решение. Он любил власть, дорожил ею и не желал ею делиться с кем бы то ни было.

   — Запишите приказ капитанам Армады, — сказал Филипп. Секретарь сел за стоявший в кабинете маленький столик и застыл в ожидании.

   — Сообщите им, — отчётливо зазвучал его голос, — что король изучил карты приливов и одобряет предложенный маршрут. Он поручает успех их предприятия Всевышнему и приказывает им отплыть в Англию девятнадцатого мая. Когда вы закончите это письмо, я его подпишу. Немедленно отошлите его герцогу Медину-Сидонии.

Филипп внимательно прочёл письмо, а затем поставил в конце свою подпись — два слова: «Я, король». Затем он вышел из кабинета и медленно спустился в свою личную часовню. Здесь он преклонил колени в полутёмной молельне и стал молиться, дабы Бог благословил его начинание и даровал ему победу. Но он ни о чём не просил, ибо Филипп давно уже отождествлял свою волю с Божественным промыслом. Он был королём, и Бог никогда ещё его не подводил.

   1533 год

В Гриниче родилась будущая королева Англии Елизавета I Тюдор.

Эвелин Энтони (Evelyn Anthony), настоящее имя — Eve Stephens, родилась в 1928 г.

Автор ряда исторических и детективных романов. Широкую известность приобрели её романы об Анне Болейн, английских королевах Елизавете и Виктории, французской королеве Анне Австрийской и др. Книги Эвелин Энтони переведены на многие языки мира, неоднократно издавались в России. Исторический роман «Елизавета» печатается впервые.