Эта книга – о нашем ближайшем будущем. О будущем, которое, хочется надеяться, никогда не наступит, но выглядит до ужаса реальным. О России, в которой случился свой Майдан и под аплодисменты «общечеловеков» к власти пришли настоящие демократы, для которых слово «патриотизм» – пустой звук. А против них поднялись те, для кого этот звук вовсе не пустой. Итак, Россия, год 2017…
Version 1.0 – Создание документа – Padma
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Афанасьев А., 2016
© ООО «Издательство „Эксмо“», 2016
О чем эта книга…
Эта книга (точнее, серия книг о разных гранях одной и той же проблемы) задумывалась и пишется мной как произведение очень объемное по смыслам и охвату, я бы даже сказал – всеобъемлющее. Толчком к написанию этого послужил Евромайдан. И последовавшие за ним события – мирная, даже сонная, страна всего за полгода скатилась в гражданскую войну. В такую гражданскую войну, в которой не просматривается даже сколь-либо мизерный шанс на примирение. Многие думают, что в России такое невозможно. Увы, возможно, и я хочу показать, как именно это может произойти…
Как-то раз я слышал такое выражение от старого картежника: садясь за стол играть, ты должен за десять минут определить, за чей счет идет игра. Если ты этого сделать не можешь – значит, она идет за твой счет. Здесь, в этой книге, я хочу показать и рассказать, как делаются майданы и как можно в очередной раз развалить страну, даже не спросив об этом ее граждан. Помните, как в 1991-м на референдуме более семидесяти процентов голосовавших высказались за сохранение СССР – и где теперь СССР? Я хочу показать механизмы запуска центробежных сил в стране. Я хочу показать, как ослабление управленческой вертикали перерастает в полномасштабный политический кризис. Я хочу показать, откуда берутся изменники Родины, предатели и убийцы, чем они руководствуются, как появляются люди, сознательно работающие на обострение обстановки в стране. Я хочу показать, как политический и экономический кризис уходит вглубь и начинает разъедать социальные связи как кислота. Я хочу показать, как, руководствуясь благими намерениями, желая изменить что-то к лучшему, люди открывают врата ада.
Люди! Не голосуйте сердцем, сохраняйте здоровый рассудок. Цените то, что есть, и не ищите врагов друг в друге, кто бы какой национальности, религии или политических взглядов ни был! Не ведитесь на громкие лозунги! И будьте бдительны.
Автор предупреждает, что все события и персонажи в книге вымышлены и не имеют прототипов в реальной жизни. Совпадения имен и названий – случайны.
Приятного чтения…
С чего все началось…
Знаете, герой фильма «Солнечный удар», снятого Никитой Михалковым, тоже задавал себе этот вопрос. Задавал, сидя в лагере для пленных русских офицеров, – он ожидал отправки за границу и не знал, что большевики приготовили ему и остальным тысячам русских офицеров, сидящих в лагере, нечто иное…
С чего все началось…
Начну с первого яркого воспоминания, когда я понял, что жизнь выбивается из привычной колеи. Было это два года назад, летом…
В одном из городов России, не большом и не маленьком, за тысячи километров от зоны боевых действий, украинская беженка просила милостыню.
У нее был плакатик и какие-то документы на нее и на ее больного ребенка, документы украинские. Мешая русские и украинские слова, она рассказывала, как ФМС не дает ей гражданство. Русские фашисты, ватаны и запутинцы, кто отворачивался, кто лез в карман за бумажником. Последних было ощутимо больше, чем первых, – люди часто с подозрением относятся к нищим, мол, на бутылку не хватает. Но тут давали многие, понимая, что действительно – надо.
Я тоже остановился. Положил деньги, пошел дальше, стараясь стереть это из памяти… и вдруг услышал, что она нам желает. Не здоровья, как обычно желают нищие. Солнышка она нам желала (сонечка, как она говорила) и мирного неба над головой…
В тот момент я понял… нутром ощутил – что будет беда…
А год назад у меня было застолье… мы сидели, несколько человек… просто сидели за столом. В моей новой квартире я собрал стол по какому-то поводу. Ни о какой политике речи не было, но намечались выборы в Думу… Речь зашла о том, кто за кого будет голосовать… просто кто-то кого-то спросил, и начали обсуждать. Дошло до меня, голосовать я намеревался за «Единую Россию», и тут… когда мне надо было отвечать, я вдруг понял, что не могу ответить прямо и спокойно на этот вопрос. На автомате отшутился – мол, не решил еще – и потом поймал себя на мысли, что что-то не то.
Почему – не то? Да потому, что мой выбор – это мой, блин… выбор, и я как хочу, так и голосую. Считаю необходимым голосовать за «Единую Россию» – так и голосую за нее, а почему сказать-то об этом не могу? Почему я на подсознании посчитал, что говорить об этом нельзя, чтобы не разрушить атмосферу за столом?
В конце концов, почему за оппозиционные партии голосовать – нормально, и говорить об этом – нормально, а за партию власти – голосовать нельзя? Или можно, но впотаек? Это речь о «Единой России» – или в принципе в России власть поддерживать стыдно, а быть в оппозиции – наоборот, почетно? Это нормально? Нет, это ненормально. А что делать, если оппозиционная партия победит на выборах и станет властью? За нее тоже станет голосовать постыдно – сразу или через какое-то время?
А как тогда вообще должна сменяться власть? И как она должна взаимодействовать с народом, если народ, по крайней мере думающая его часть, – априори в оппозиции ко всему, что предложит власть? Почему у нас нет нормальной общественной дискуссии относительно тех или иных шагов и действий – а есть какая-то подростковая непокора? Как будто в нас гормоны играют и мы воспринимаем в штыки все, что говорят нам родители.
Это нормально, нет?
Что касается меня самого, то я обычный человек. В США я был бы WASP, белый англосаксонский протестант, основа общества. Я не англосакс, обычный русский. Православный, точнее, крещеный – в церковь почти не хожу, но в Бога верю и стараюсь жить по десяти заповедям. Работаю, занимаюсь делами – частный предприниматель. Собственник – есть и квартира, и машина, и загородный дом… в общем, не бедный и не богатый. Любитель оружия – стрелять умею неплохо, и оружия у меня дома в достатке и неплохого. Пишу книги… это мое хобби, которое превратилось в нечто большее… сам не знаю во что.
Семьи у меня пока нет. Отношения есть, а семья не складывается. Сам не знаю почему. Возможно, потому что я самовлюбленный идиот и эгоцентрист. Возможно, потому что я помню девчонку, с которой встречался еще в пору моей юности, и с тех пор всех остальных сравниваю с ней. И сравнение они проигрывают…
В общем, в тот день у меня были дела в Перми, а потом мне надо было в Москву лететь. Я примерно прикинул: махану в Пермь на машине, потом оставлю ее у друга на стоянке, рядом с его машиной, махну в Москву самолетом, потом самолетом же и вернусь в Пермь. Машину я недавно обновил по случаю – «Мерседес» G-класса, но ему десять лет, так что взял недорого. А машина крепкая, лет пять-семь точно отъездит, ничего не сделается…
Про то, что делается в стране, я… знал, конечно, а кто не знает. Напряженка, конечно, была – все относительно выровнялось, но не до конца. Цена на нефть колебалась в пределах семидесяти-девяноста долларов, постепенно выходя к верхнему пределу. Дело было в том, что американцы со своей технологией сланцевой нефти – как только цены проходили семьдесят пять-восемьдесят – начинали бурить, качать и обваливали рынок. Вся суть сланцевой технологии заключалась в ее гибкости – это не фонтанирующая скважина, которую не заткнешь, не погубив. Цены растут – буришь и качаешь. Цены падают – высасываешь то, что есть, и дальше не буришь. Я интересуюсь этими технологиями, говорил со специалистами – они говорили, что сланец в смысле запасов – это бомба замедленного действия, потому что исчерпывается месторождение очень быстро и где-то в первой половине двадцатых годов стоит ждать обвального падения сланцевой добычи в США и такого же резкого роста цен на нефть. Но это ожидалось в двадцатые, а жить надо было прямо сейчас.
В общем-то, этот уровень цен позволял нам существовать весьма сносно, не как в тучные годы, конечно, но сносно. Тем более что за последний год цена ниже восьмидесяти пяти не ходила, говорили, что это преддверие прорыва уровня девяносто и выхода на сто пятнадцать – сто двадцать. Но своих проблем добавляли санкции. В Украине – тлела война. Заключенное в Минске перемирие действовало, прерываясь взрывами и перестрелками по всему юго-востоку Украины. Нас обвиняли в поддержке терроризма, и, в общем-то, правильно обвиняли, но нам ничего другого не оставалось. Были, конечно, и трезвые головы, говорившие, что Украина – это капкан, в который попала вся Европа, и добром это не кончится… но их голос тонул в гвалте политологов, военных, журналистов и прочая, прочая, прочая. Не думаю, что в Европе все были настроены против России – но медийное пространство было против нас почти полностью.
Что же касается нашего внутреннего пространства – недовольство было. А как ему не быть, когда приходится затянуть пояса. Тем не менее – какого-то краха, обвала не было, рубль стабилизировался в районе пятидесяти пяти за доллар, смотрел ниже. Экономика работала. Постепенно росли зарплаты. Но вот недовольство все-таки было, и базировалось оно на кем-то вброшенной мысли, что корень наших проблем – в теперешней власти. Точнее, даже не в теперешней власти, а в ее конкретных персонажах, которые вызывают у Запада аллергию одним своим видом. Убрать их – и дело пойдет на лад. Договоримся с Европой, снимут санкции, будет все как раньше…
Я-то понимал, что как раньше уже не будет. И другие – у кого голова на плечах – это понимали. Шито-крыто – не сделаешь, трупов слишком много. А с другой стороны, убитые, попавшие в застенки, запытанные, расстрелянные люди, которые дрались и умирали за право быть самими собой – русскими! Такое тоже не прощается…
Нет, назад не отвертеть. Мы убивали друг друга. Нас теперь боятся, мы подтвердили самые худшие из опасений. Мы продолжаем сражаться – взрывы гремят по всей Украине. Мы ничуть не изменились, мы какими были, такими и остались, все это понимают. Санкции на нас не подействовали, из санкций осталось только одно – прекратить покупать у нас нефть и газ, при этом цена разом взлетит до ста пятидесяти, у нас вот-вот вступит в строй газопровод в Китай, а Европа – уйдет на дно, в рецессию. Мы сами вычеркнули из списка все возможные решения проблемы, кроме большой войны.
Что касается меня лично, то деньги я, конечно, посылал. Но не более. Донбасс и его дело поддерживал – но ехать туда как-то в голову не приходило. У меня тут свои дела – хотя я лично знал тех, кто поехал…
Прошли выборы. Сюрпризом которых стали даже не результаты партии власти, а провал объединенной оппозиции, на которую открыто делали ставки и Запад, и многие люди в Москве. Их процент – меньше десяти – был насмешкой, совершенно несоразмерным тем деньгам, которые в них были вложены, и тем медийным персонам, которые были под это дело подписаны. Было понятно, что хоть в Думу они проходят, никакого реального веса они там иметь не будут. Также стало ясно, что выборы президента они проиграют вне зависимости от того, кого они выставят единым кандидатом (если договорятся до единого). При поддержке менее десяти процентов – рассчитывать не на что.
Тогда в столице начался Майдан.
Это, конечно, не называлось Майданом, это называлось «Евроманежкой» и, конечно же, было направлено против фальсификации результатов выборов. Говорить о фальсификациях было смешно… сколько им там скинули? Два, три процента – ну, даже пять. И что? Все равно – что с двумя, что с тремя, что с пятью ничего не изменится – выборы они проиграли. Майдан – тоже был не такой, как в Киеве, – довольно мирный, власти Москвы почему-то отнеслись к нему лояльно… возможно, потому что опасности не видели. Рядом, на Красной, шумел Антимайдан, часть, конечно, собрали по разнарядке, но часть горожан пришла сама. Между Манежкой и Антимайданом были сплошные цепи ОМОНа и Нацгвардии. Больше всего – власти опасались не Манежки, а столкновения Манежки и Антимайдана. Драки в городе, судя по сообщениям с Интернета, происходили регулярно, но ничего серьезного…
На этом фоне я приехал в Пермь, порешал свои дела, сходил, посмотрел помещение, которое было нужно, – потом мы с другом на моей машине поехали в аэропорт. Он отгонит ее обратно и поставит, я на него доверенность оформил.
И вот сижу я в аэропорту, жду задерживающегося рейса – и вдруг на телеэкране экстренный выпуск новостей. Народ начал к экранам подтягиваться, я следом.
Драка в Химках, массовая, по-видимому, между сторонниками и противниками Майдана, переросшая в массовые беспорядки. Пока ничего не известно, но, по неофициальным данным, несколько погибших…
Приехали…
Драки были и до этого – но до той поры все ограничивалось драками между националистами и приезжими. И погибших не было…
Пошли другие новости… стали расходиться по местам, но впечатление осталось… скверное. Тут объявили посадку, и я пошел на выход…
Самолет из Перми садился в Шереметьево – один. Было вьюжно, снежно… нехорошо, короче. Но мне не привыкать…
Вещей со мной было немного, пошел искать такси. На аэроэкспрессе дешевле – но мне прямо в город надо, и сегодня же я уеду обратно. Надо деньги передать и документы забрать – все…
Контора, где работал мой друг Вадик, располагалась недалеко от Арбата, там еще представительство афганской авиакомпании «Ариана» рядом. Секретарем у него работала красивая девочка Анечка, родом из Киева, под которую я привычно, на автомате так, подбивал клинья. Пока ни на что не рассчитывая – на что рассчитывать, если я в Москве одна нога тут – другая там. Но если девушке купить красивый букет и сделать пару комплиментов – от меня не убудет. А потом – может, и пригодится…
Назвал таксисту адрес. В машине – обычной «Дэу» – было тепло, на салонном зеркале заднего вида висела георгиевская ленточка. Уже в аэропорту я почувствовал неладное… какое-то напряжение, разлитое в воздухе…
– Что у вас тут, спокойно? – обратился я к водителю.
– Да ни фига не спокойно!
Водитель остро глянул на меня через зеркальце, видимо, решил, что я заслуживаю доверия. На неполживого не похож, это верно.
– П…ры эти бесятся, дороги перекрывают. Блин, прибить бы их, и дело с концом.
Водила еще раз глянул на меня.
– А ты – че?
– Я – по делам…
Машину я отпустил на Арбате. Пройдусь пешком…
Вышел… температура где-то три-пять градусов минус, для Москвы это нормально зимой, это у нас на Урале – оттепель. Народ идет… вроде все нормально, но в то же время – ненормально. Огромные глыбы грязного снега… его что – не вывозят? Раньше – вывозили. Народ тоже… видно, что на взводе.
Оп-па…
Вон там какой-то торговый объект – витрины фанерой заделаны. Значит, стекла били. Это еще хуже.
Заметил цветочный киоск, свернул. Власти Москвы, идиоты, одно время боролись с уличной торговлей, так цветов не купить было. Чего там цветы – в пылу начальственного рвения начали закрывать точки фаст-фуда. Сейчас кое-что снова начали открывать… но ломать – не строить. Придурки конченые.
– Вот этот. Сколько?
– Семьсот.
Я протянул тысячу.
– Не надо сдачи…
– Спасибо… дай бог здоровья…
Старушка, торгующая цветами, перекрестила меня. Может, это и помогло…
Вадик снимал офис в одном институте… который уже давно основной доход получал от сдачи площадей в аренду. Привычно прошел вахтера – меня тут уже знали, точка прикормленная, – постучался в дверь без таблички. Кому надо, тот знает…
– Анют…
– Ой, Александр Иванович…
Смущается. Мило.
– Какой я тебе Александр Иванович, Анют. Держи.
– Спасибо…
Анюта засуетилась, а я начал высматривать моего старого друга… мы из одного города, в одном дворе росли. Потом вместе перебрались в Москву, но я так и вернулся в родной город, а он тут остался.
Почему я не прижился в Москве? Кто я тут? Никто, муравей, таракашка. Это в своем городе, не самом малом, кстати, я – величина. А тут – я никого не знаю, меня никто не знает. Это первое. Второе – я примерно прикинул, что хоть доходы тут и больше, но все это сжирается расходами… плюс гемор с пробками, в которых стоишь иногда часами… писать здесь тоже плохо получается. Короче говоря, я решил, что на фиг мне все это надо, – и вернулся обратно. Не знаю насколько, но пока обратно не тянет, только по делам езжу. Не приняла меня Москва. И я ее – не принял.
– Ань, а Вадик где?
Судя по смущению, я заподозрил недоброе.
– Александр Иванович, он… на Манежке…
Сказать, что я о… был сильно удивлен – это значит ничего не сказать. Вадик – на Манежке. Это – трындец.
Он ведь мне не просто друг. Мы – уральские. В одном дворе росли. По одним улицам гоняли. По одним стройкам лазали. За один двор дрались. Помню, со стройки натырили утеплителя – белого, это называлось «колбаса», арматуры и сделали шпаги. «Три мушкетера» посмотрели – и ну на шпагах фехтовать. Выбить такой глаз – запросто. Но что-то не выбили. И в армии мы почти что вместе были, и потом друг друга держались. Представить, что Вадос на этой Манежке, я не мог.
Поверить не могу.
– Ань, ты серьезно? Я же с ним созванивался.
– Он иногда появляется. Вам он документы оставил, вот.
Я открыл пакет, проверил – все нормально, все в порядке. Если не считать того, что у моего дружбана с головой не в порядке.
– А деньги?
– Ой, а он не говорил.
Достал телефон, набрал номер. И я, и Вадос к телефонам относимся с недоверием, но тут другая тема. Ответил он мне сразу, фоном – знакомый шум толпы и какие-то крики в мегафон. Зашибись.
– Вадос…
– Сань, привет.
– Ты где?
– На площади! Ты прилетел?
– Ага.
– Документы забери, я у Ани оставил.
– Все, забрал уже. Вадос, а бабки – кому?
– Ну, оставь в конторе…
Нет, он точно двинулся.
– Вадос, ты в уме?
Друг мой помолчал несколько секунд. Фоном – все тот же шум и крики. Они что там – все ипанулись совсем?
– Ладно, подгребай. Посидим, поговорим.
– Где – посидим?
– Доберешься, звякни. Я тебя найду.
Обрыв линии. Стараясь собрать мысли в кучу, я отключил телефон. Здорово. Просто здорово…
– Ань. Тут у вас что вообще происходит, а? Тут все здоровые?
И тут… Анька внезапно и навзрыд заплакала…
Заварить чай – для меня не проблема. В конце концов, один живу.
Бросил в две кружки по два пакетика «Липтона», заварил кипятком. Поставил на поднос… подождем, пока остынет. Анька плакала.
– Анна… ты чего?
– Александр Иванович… я боюсь.
– Ну чего ты…
Я подсел рядом, обнял ее – и она прижалась ко мне. Так мы и сидели… не знаю сколько, чай остыл почти. Никто не заходил… к Вадосу лишние люди не ходят.
– Ань… пей чай и успокойся. Ну, чего ты? Чего ты так испугалась?
– Страшно…
– Чего – страшно?
– У нас тоже… так начиналось…
Здорово. Я отпил чай… действительно, остыл.
– Ань. С Вадосом что вообще делается? Он что – того?
– Не знаю. Вадим Сергеевич, он какой-то не такой стал. Ходил, в метро листовки раздавал. Говорил, что скоро все изменится, лучше будет. У нас… тоже так говорили…
Анька – из семьи беженцев. Уехали из Киева, буквально с тем, что успели похватать. Правосеки положили глаз на квартиру, отца отвезли к нотариусу, зверски избили. Отец, кстати, профессор. Почему именно на эту квартиру? Да нипочему! Дело для Киева обычное, насилие там правит бал. До последнего времени Киев был городом русскоязычным, а теперь… не знаю, что там.
– Он вообще на работу ходит?
– Как началось… не появляется почти. Только иногда приходит…
Здорово. Вадос, кстати, тут женился, супруга – дочь очень высокого человека. Поэтому я, кстати, не сомневаюсь, что у Вадоса с Анькой ничего нет. Да и было бы, он бы мне сказал уже… мы, считай, как братья – тем более что ни у того, ни у другого родных братьев нет.
– Так, Ань. Ты держись… а я ему мозги сейчас на место вставлю.
Понимая, что девчонка одна в огромной и явно на грани чего-то нехорошего Москве, я достал визитку, черканул все номера телефонов и почту, в том числе левый ящик, адрес которого знали очень немногие.
– Вот. Звони, если что. Деньги есть?
– Да… Вадим Сергеевич зарплату выдал.
– Ну, тогда держись. Тут пропускная система, ничего не будет…
– Ой, подождите. Я вам свой телефон дам…
Мда… Так я еще телефончик у девушки не получал.
Спустился в метро. То же самое – ощущение какого-то напряга, есть полиция. Но не видно, что документы проверяют. У многих на верхней одежде прикреплены ленточки. В них я разобрался быстро: у тех, кто в оппозиции, – в цвет флага, бело-сине-красный, у тех, кто против, – георгиевская ленточка. Умно, гады, умно. Один в один украинский вариант: когда мятежники поют гимн своей страны, потом громят, а потом опять поют – они кто? Сразу и не разберешься, то ли патриоты, то ли преступники. И как быть с теми, кто идет под флагом своей страны, – тоже непонятно. Этакая… подмена понятий.
В вагоне метро напряг ощущается еще явственнее. Людей с флагами и георгиевскими ленточками примерно поровну, и они стараются не смотреть друг на друга, не задевать друг друга и так далее. Вежливость какая-то подчеркнутая – чувствуется, что один инцидент – и понеслась душа в рай. Мне было от этого не по себе, как в клетку с тиграми попал. На войне я бывал, но на войне дело привычное… есть враг, есть оружие. А тут – что делать?
Вышел – аж на «Китай-городе», предположив, что «Охотный Ряд», «Театральная», «Площадь Революции» могут быть перекрыты. «Китай-город» был открыт, но, выйдя на улицу, я просто ошалел от количества ОМОНа и Нацгвардии. Там рядом – Старая площадь, на Старой площади я тоже бывал, там всегда дежурили одна-две машины ГИБДД. Сейчас – не протиснуться от ОМОНа, НГ, стоят серые, в милицейских цветах «покемоны»[1] Движение – в час по чайной ложке.
Шум мегафонов доносится и сюда, создавая тяжелую, нервозную атмосферу.
Пошел прочь, смотря себе под ноги, закрылся, короче, так я менее заметен. На ходу набрал номер.
– Вадос?
– Ага. Ты где?
– На «Китай-городе» вышел. Тут пипец. Дальше – куда?
Вадос рассмеялся.
– Не ходи никуда. Я сейчас подскочу.
Голос веселый. А вот мне почему-то невесело. И дело не в бабках, которые при мне, и не в документах. А в том, что я не узнаю Вадоса…
Вадос появился через полчаса – веселый, в красной куртке-дутике. Появился быстро – непохоже, что Евроманежка блокирована наглухо. Я как раз нашел место в кафушке на первом этаже, заказал кофе. Кафушка была в обычном для Москвы старом доме, четыре, кажется, этажа – наполовину под землей. Полуподвальный этаж, как говорят…
– Салам! – весело воскликнул он, присаживаясь за стол. – Ты как?
Я молча смотрел на него. У него было покрасневшее от мороза лицо и веселые, совсем не подходящие к ситуации глаза. Ему уже несли кофе, даже без заказа…
– Нормально. А ты?
Вадос засмеялся, хлебнул кофе.
– Супер, Сань, супер…
Он меня никогда так не называл. И этот тон… какой-то насмешливо-покровительственный, что ли?
– Не вижу, чтобы супер было.
– Чего это? Ты мусоров боишься, что ли?
И Вадим захохотал.
– Чего смешного?
Мне вдруг показалось, что он под какой-то дурью. Неадекватное поведение.
– Вадос… ты в себе?
– В себе, Сань, в себе…
Вадос наклонился вперед.
– Очень даже в себе, Саш, – ответил он обычным своим голосом, – ты думаешь, я во все это верю, что ли?
– А что – нет?
– Да ни фига…
Вадос понизил голос.
– Врубайся, брат. Сколько лет Пу у власти?
– И что с того?
– А с того, что все уже решено. Пу уходит.
– Это ты с чего взял?
– С того. Я все-таки тут вращаюсь…
Глаза Вадоса блестели…
– Вопрос уже решен. Без этого никак. Знаешь, какие люди в это вписались? И Дымов со Сбера, и…
Вадос назвал еще несколько имен. Все – первой величины. Он что – чокнутый?!
– Вадос. А то, что Дымов вписался, – это ты от него узнал? Или тебе по секрету всему свету шепнули?
– Тема верная…
– Ты видел, сколько оппозиция на выборах получила? Ты за что стоишь?
– Да пофиг на оппов. Дело реальное, с ЕС договорились. Амеры не знают, но им ничего не остается. А Европе – вместе с нами жить, они понимают…
– Вадос, въезжай! Какая Европа?!
– Сань. Иногда надо рискнуть. Не один я рискую. Мне сказали – верняк. Я на Манежке – не последний человек в Самообороне сейчас. Ты видел, как в Киеве все провернули? Кто был никем, тот станет всем. В один день причем. Люди за сутки полканами становились, генералами – а то и министрами. Мне уже в ментовке знаешь какой пост пообещали?
Мне хотелось двинуть моего старого друга в морду. Или встряхнуть и заорать: «Ты чего несешь, е…! Какая ментовка, какая самооборона?! Ты охренел совсем, какая, в дупу, ментовка?» Но вместо этого я сказал:
– Вадос, ты себя услышь, друг. Ты чего несешь? На Украине гражданская война началась!
– Это потому что они мудаки были. У них свои терки с донецкими там… вот и началось. У нас такого не будет… ну с кем нам тереть? А дело верное, кто сейчас рискнет, тот в дамках будет. Сечешь?
Я понял – бесполезно.
– Вадос, ты дурак. Осел безмозглый, ты себя слышишь?
– Я, кстати, с украми говорил, у нас они тоже есть. Им тоже это на фиг не надо… надоело все. Они мира хотят. Ты тоже, если хочешь… у меня голос есть, сразу десятником поставлю, потом сотником станешь…
Я встал.
– Мудак. – Припечатал.
Вадос криво усмехнулся.
– Как знаешь. Мое дело – предложить…
– Слушать не хочу. Деньги забери…
И в этот момент на улице раздались приглушенные хлопки… в которых я опознал выстрелы…
Как звучат выстрелы, я хорошо знал…
У каждого человека должно быть хобби, и я обзавелся таковым. Сначала мое хобби было писать книги, начал с небольшого рассказа, потоми пошло… пошло… и так стало второй профессией. Вторым хобби была стрельба, у меня в доме стояло аж три сейфа, и все они были полны. Стрелял я много, нередко тратя большие деньги на прицел Eotech или пятидиапазонный лазер от «Зенита». Ну и сами стволы были… приличными, большая часть собрана по заказу или отлажена в оружейной мастерской.
Что так стреляет – я знал. Двенадцатый «Вепрь» или «Сайга» с подавителем. Законодательство оружейное у нас не совсем умное, и такую вещь, как штурмовой «Вепрь-12» с коротким стволом, можно купить сразу, пройдя довольно несложные процедуры, а вот однозарядную винтовку двадцать второго калибра надо ждать три года. И то дело, раньше ждали пять. Купил на черном рынке подавитель и барабан на двадцать пять патронов – и вот у вас в руках оружие, на ближней дистанции опаснее автомата и, в отличие от нареза, неидентифицируемое. То есть привязать картечь и даже пулю к гладкостволу – сложно, а картечь почти невозможно. Подавители были сейчас у многих вепреводов, они проходили как ДТК – дульные тормоза – компенсаторы. И вот именно их я и услышал.
Бросил взгляд назад… не видно, где выход. Если какой-то козел сюда заскочит – то всех нас положит.
И тут Вадос, матерясь и опрокинув чей-то стол, ринулся на выход. Совсем с дуба рухнул, блин…
– Вадос!
Бросил сумку на плечо, ломанулся за ним.
– Вадос, стой!
Вадос выскочил первым, я следом. Увидел, как мимо идет старая белая «Нива» с поднятой вверх дверью багажника… из нее и стреляли. Впереди, там, где стояли вованы на защите Старой площади, было какое-то движение, неуклюже разворачивался «покемон».
– Вадос, стоять!
Вадим будто не слышал меня – развернулся в сторону уходящей «Нивы», и тут, в оглушительной (или мне кажется) тишине, он с размаху упал на брусчатку… звук был такой, как будто бы упал большой мешок…
– Вадос, блин!
Я в этот момент находился на ступенях, ведущих вниз, в полуподвальное кафе, – меня почти не было видно, ни внучкам[2], ни с той стороны, куда ушла «Нива». Вадос был рядом, я схватил его за ногу и затащил внутрь, на ступеньки. С первого взгляда понял – худо дело. Попытался зажать рану… куда там. Пульса уже почти не было, у меня все руки были в крови…
Вадос, Вадос…
В чем я был сто пудов уверен – стреляли не из гладкого. АКМ, СКС, а скорее всего – СВД. Я все-таки охочусь, видел раны и от нареза, и от гладкого.
Вадос, блин…
Внучки были совсем рядом – они бежали по круто уходящей вверх улице – и на моих глазах так же упал с размаху сначала один, потом – другой. Полетела, покатилась вниз разбитая каска, я видел кровавое облачко там, где только что была голова. Ревя мотором, пер по улице бронированный «покемон».
Ломанулся назад. какая-то телка, увидев меня, страшно, почти на ультразвуке завизжала.
Схватил официантку, заорал в лицо:
– Где выход?! Убью!
В сумке, которую я нес Вадосу, было двести штук. Двести тысяч долларов наличными. Плата за кое-какие услуги…
Руки я вымыл, как смог, в грязном снегу, перед этим пробежав сколько-то. Даже тут были слышны отдаленные хлопки… то ли фейерверки, то ли выстрелы.
Так, спокойно.
На руках оставалась какая-то розовая слизь, я никак не мог ее смыть. Грязный, со льдинками снег мерзко царапал руки. В принципе меня можно было брать сразу, что первый ментовский патруль и сделает…
Достал из сумки чистый листок бумаги… я всегда носил несколько. Вытерся, как смог… достал еще один.
Успокойся…
В супермаркете – первой попавшейся на пути «Пятерочке» – купил большую бутылку воды, батон белого хлеба, упаковку салфеток и три дой-пака с жирным майонезом. Когда расплачивался, кассирша на меня не обратила никакого внимания… и то хорошо. Сумку с двумястами тысячами долларов я оставил в ячейке, но ее никто не спер.
Поймал себя на мысли, что у мясной витрины меня стало подташнивать…
Когда выходил – осколком стекла по нервам резанул вой сирен. По дороге пронеслись одна за другой несколько «Скорых» с включенными мигалками и сиренами, они направлялись в центр города…
В одном из дворов я привел себя в порядок, использовав салфетки и часть воды, после чего откусил хлеба и затолкал в себя полпакета жирного майонеза. В горах, во время выходов, люди целыми днями питаются этим майонезом. Тошнило, но я держал себя в руках.
Что, блин, теперь делать?
Интересно, авиарейсы отменены или нет? Понятно, что начался майдан – по-настоящему начался. Вадоса убил снайпер, не пуля одного из внучков – он стоял лицом к уходящей машине и… да чего там – я сам видел, как застрелили двоих бойцов Нацгвардии… это не шутки. Я сильно сомневаюсь, что наша власть такая же размазня, как Янык, и, значит, будет большая кровь. И кровь – спровоцированная.
Твари… какие все-таки твари… гниды конченые. И как только Вадос с ними связался. У него что, мозги отшибло… должность ему предложили в МВД…
Второй вариант – на вокзал. Тут относительно недалеко, можно пехом дойти, на Ярославский. Я дорогу знаю.
Решил все-таки в аэропорт. Хрен с ним, поймаю такси – и…
Рейсы пока не отменили, аэропорт не закрыли.
Бросалось в глаза большое количество корреспондентов, их можно было определить по аппаратуре, они ругались с таможенниками. Все экраны в зале были включены на Первый, передавали экстренное сообщение. В центре столицы провокации, есть убитые и раненые, была попытка теракта на Старой площади, пресеченная. какой-то эксперт говорил о возможности введения в стране чрезвычайного положения.
Мне – пофиг, мне улететь дайте…
Улетел.
В Перми приземлялся уже ночью, друг – Иван его зовут – встречал меня. Глаза – с пятирублевую монету…
– Видел, не?..
– Вань… чего я должен был видеть?
– Телик включи…
У меня в машине был телик, автомобильный, я включил. От увиденного в осадок просто выпал. Зарево на полнеба, драки… палками, арматурой мочат, мочат не по-детски. Не похоже вообще ни на что – где полиция, где Национальная гвардия… тут все в одной куче.
Как я понял из сбивчивого комментария, ведущая, видимо, тоже была в шоке от происходящего – ближе к ночи сторонники Антимайдана прорвали кордоны полиции и Национальной гвардии (я так подозреваю, гвардейцы не особо и сопротивлялись) и атаковали сторонников демократии на Манежке. Там – помимо обычной московской хомоты[3] – кого только не было: там и приехавшие в поддержку украинцы, и какая-то подозрительная самооборона, и белорусы из «Хартии-97», и футбольные фанаты, и часть националистов, которые раскололись после украинских событий. Их атаковали собранные правительством отряды молодогвардейцев, националисты, рокеры… в общем, лоялисты всех родов и видов. Полиция и гвардия – после дневной провокации – судя по всему, вмешиваться не торопилась…
Изображение было неровным, прыгающим. Было видно, что летят и плескают огнем на людей бутылки… в общем, трудно описать словами, что там было видно.
Я как-то отстраненно подумал: сотка трупов завтра, не меньше. Я в свое время беду в Одессе предсказал – как днем стали сообщать о столкновениях, подумал – худо дело, будут трупы. Вспомнил распад Югославии и знаменитый матч ненависти в Загребе. Утром – как помню, выходной был – встал – точно. Несколько десятков человек сожгли…
И тут – плохо дело будет…
Чувствую – плохо…
– Переночуешь у меня?
– Вань. Мне домой надо…
В свой родной Уральск я прибыл, маханув из Перми, уже глубокой ночью, пробыв в дороге часов пять. Припарковал машину во дворе родного дома… сна не было ни в одном глазу, я, конечно, энергетика хапнул полторы банки, чтобы за рулем не заснуть, – но дело было не в этом.
Привычная дверь… лифт, едва тащащийся наверх… еще дверь.
Привычная темень длинного коридора, дверь в темную… стиралка на ходу мешается…
Дом… милый дом.
Итак… я был дома.
В это было сложно поверить – но я был дома.
Первым делом я прошел не на кухню. Бросил сумку, прошел в спальню – там стоит один из сейфов, их у меня два. Отомкнул дверцу… все было на месте… сталь и черный пластик автоматических винтовок, сине-красные пачки с патронами. Все было на месте, и всего было столько, что прямо сейчас можно устроить небольшую Курскую дугу…
Так, стоп.
Вот так вот крыша и съезжает. А потом – оказывается, что ты прямой последователь юриста Виноградова…[4]
Оставив в покое стволы, я прошел на кухню. Но перед этим я вытащил из креплений и бросил на кровать автоматический «Вепрь-15»…
Что бы ни случилось дальше – теперь меня просто так не возьмут. Я, блин, уральский. И в бараний рог согну кого угодно…
Прошел на кухню, поставил на огонь чайник, сел за стол. Чайник у меня простой, старый, его надо на газу кипятить. Чай тоже предпочитаю по-простому заваривать, никаких пакетиков. От пакетиков вкус какой-то синтетический…
Пока закипало – тщательно, с мылом, вымыл руки.
Бежать?
Смысл? На меня ничего нет, я в лучшем случае свидетель. Правда, свидетель такого, что не приведи господь.
Как-то холодно, отстраненно подумал: начинается… Вот и за нами пришли…
Чайник вскипел. Сыпанул чая, заварил…
Что делать? Я почему-то ни разу не сомневался уже тогда – кончится худо. И надо быть готовым ко всему.
Пока чай настаивался – вышел в коридор, поднял сумку, вжикнул молнией. Деньги были на месте – двести штук, двадцать пачек стодолларовых. Учитывая, что товар за них я привез, а Вадосу деньги были не нужны, получается, деньги теперь мои…
Куда их девать?
Так я и стоял какое-то время в коридоре с сумкой. Потом вернулся на кухню, налил чая, глотнул… и вот тут меня вывернуло. Вывернуло капитально, я едва успел добежать до раковины. Так и стоял, держась за край кухонного гарнитура, – а меня рвало и рвало какой-то слизью…
Проблевался, простите, потом кое-как привел себя в порядок, смыл это все, прополоскал рот. Сел на табуретку – и сидел, думал… только потом хоть убей, не вспомню, о чем. Потом прошел на лоджию… несмотря на то что у меня не видовой пентхаус – этаж высокий и вид с балкона просто шикарный.
Город спокойно спал, горели в ночи одинокие окна… и никто не знал, что в страну пришла беда… и в наш город тоже пришла беда.
Немного лучше стало… по крайней мере не тошнило – и мне пришла в голову еще одна мысль: будет война. Настоящая, большая война. Которая затронет всех нас, затронет и мой родной город.
Мы ведь непуганые… непоротые. В моем городе последний раз война была в восемнадцатом году, да и то ненастоящая, гражданская. А настоящей войны и настоящего врага не было… я даже не знаю, сколько лет не было. И мы не одни такие – подавляющая часть территории России не знает, что такое война, уже сотни лет. Выросли люди, для которых война – это пустой звук, отсутствие войны – само собой разумеющееся. То, что не представляет ценности, потому что это так и должно быть. Страх перед войной атрофировался в поколениях. Вот и Вадос, с которым мы выросли в одном дворе, когда связался с этой Манежкой… он не подумал, что может быть война. Даже после той войны, в которой он участвовал. Он не подумал, что война может прийти в Москву – и он сам открывает ей двери. И словил башкой пулю – одним из первых…
Война…
Город лежал передо мной… трамваи уже не ходили. И город – некому было защитить, кроме нас самих.
А защищать – придется…
С этой мыслью я вернулся в комнату, оставив дверь на лоджию открытой. Поставил компьютер грузиться…
Первый же информационный сайт, на который я зашел, сообщил, что на Манежке больше ста погибших. Текст статьи был откровенно истерическим.
Понятное дело, теперь вся либеральная тусовка на рога встанет…
Сна по-прежнему не было ни в одном глазу. Смысла даже ложиться нет, ворочаться… не засну. А потому я прошел в спальню, достал из сейфа «Моссберг» и зарядил его картечью, поставил у шкафа. Потом начал набивать патронами автоматные…
В одной из армейских палаток, стоявших на Манежке, сидели министр иностранных дел и премьер-министр России и, обжигаясь, глотали кофе, держа одноразовые стаканчики закоченевшими руками…
Хотите сказать, такого не может быть? Министр иностранных дел и премьер-министр должны пить кофе в Белом доме, или в Кремле, или на Старой площади, но никак не в прорезиненной армейской палатке на шестьдесят мест? Что такого не может быть, потому что мы не проиграли войну, у нас есть нормальная власть, и она обитает не в палатках на морозе, а в Кремле и тому подобных присутственных местах…
Увы… войну мы проиграли, хотя даже не заметили этого.
И министр иностранных дел, и премьер-министр были не настоящими, а из теневого правительства, созданного Координационным советом оппозиции, главным легальным органом, организовавшим это стояние на зимней Манежке. Конечно, за координационным советом стояли другие, и весьма конкретные, непубличные люди и организации – но сам координационный совет должен был в будущем стать заготовкой для правительства новой России. Обновленной России. Европейской России. Такой России, которую видели и о которой мечтали собравшиеся здесь, на Манежке, люди…
Людей было немного. Оппозиция регулярно заявляла о тридцати тысячах человек, но по факту основной костяк составляли пять-семь тысяч человек, находившихся на площади постоянно. Еще столько же приходили время от времени, в основном по выходным. Среди постоянно находящихся тут протестующих немалую часть составляли граждане Украины, также были и белорусы из «Хартии-97». Русские в основном представляли собой либо часть националистического движения, которая после начала событий на Украине переметнулась на украинскую сторону, либо студентов, из числа самых отмороженных.
Оппозиционеры, митингувальники и протестувальники возвели из чего придется баррикады, установили сцену с дорогой аппаратурой и палатки, они всячески пытались копировать украинский Майдан, но получалось копировать откровенно плохо. Любой, кто был на украинском Майдане в 2014 году и теперь смотрел на Манежку, сразу видел разницу.
Во-первых, отношение к людям и сам состав тех, кто собирался здесь и кто был здесь. В Киеве на Майдан приходили все, и стар и млад, как говорится, были женщины. Здесь женщин практически не было, стариков – тоже, в основном молодежь и мужчины среднего возраста. Почти не было студентов – в отличие от Киева, занятий в вузах никто не отменял, и студенты если и приходили, то только по выходным.
Пропускная система тут тоже была – но работала она много жестче, чем в Киеве. Если в Киеве через весь Майдан можно было пройти, то через Манежку – просто так, не по делу, пройти было нельзя. Если в Киеве на Майдане было дело, что и кормили, и лечили бомжей, то тут бомжей отправляли пинком – подальше. Питание, лекарства и все необходимое для Манежки в основном завозилось централизованно, москвичи тоже что-то привозили, но немного. Намного меньше, чем в Киеве. Манежка и Москва в основном были чужими друг другу, и это чувствовалось…
Активных наступательных действий Манежка не предпринимала. Возможно, потому что совсем недалеко, на Красной площади, бушевал и бесновался Антимайдан численностью никак не меньше, чем Манежка. Здесь палаток было меньше, антимайдановцы были устроены куда лучше, и спали они в теплых помещениях, кто-то даже говорил – в Кремле. Но они были опасны, не менее опасны, чем сама Манежка. Белоленточно настроенные корреспонденты развлекались тем, что брали интервью и делали групповые фото участников Антимайдана, делая акцент на азиатских лицах и говоря о том, что Антимайдан носит проплаченный и заказной характер. Это, конечно, было так, но не в большей степени, чем сама Манежка. На Антимайдане было немало людей, которым никто и ничего не платил. Некоторые из них были украинцами, которые помнили, что произошло в их стране, и не хотели повторения. Интервью с одним таким украинцем, уже получившим российское гражданство, показал Первый канал.
Но вернемся в палатку к коротающим время двум государственным мужам. Говорили они, как водится, о судьбе России, а конкретно – о Крыме.
– Гарик, ты приди в себя, – сказал министр иностранных дел, грея руки о почти полный стаканчик с кофе, – Крым отдавать нельзя, несмотря ни на что. Ты же понимаешь, нам нужно хотя бы минимальное общественное согласие. Отдадим – нас же потом прямо в Кремле вздернут.
– Сань, – ответил будущий премьер, – так не получится. Ты хочешь все поменять, ничего при этом не меняя. Крым надо будет отдать. С переходным периодом… не знаю как – но отдать. Это – ворованное. А с ворованным в Европу не принимают.
– Турцию приняли… – с сомнением сказал будущий глава МИД. – А у них сам знаешь, какие проблемы с турецким Кипром.
– Турцию не приняли.
– Но в НАТО же приняли. И никаких санкций против Турции нет. Думаю, конкретно по Крыму договориться можно будет. Проведем референдум, там то, се. У ЕС, как и у США, аллергия на Пу. Не будет Пу – это само по себе положение облегчит.
– Неправильно рассуждаешь.
– В чем?
– Почему в девяносто первом не удалось? Ты никогда не задумывался?
– …
– Потому что тогда тоже решили на поводу у народа пойти. А надо было через колено ломать, как в Польше. Создать институт люстрации, начать уголовное преследование коммунистов, запретить компартию. Одного посадили – публично, как положено, не таясь, – сто затихарились. Но сажать надо было!
– Гарик, тогда бы все уже через год на осине висели.
– Не висели бы! Ты кого боишься? Эту быдлятину, что через дорогу? Да они первые будут хлопать за безвизовый въезд и то, что через какое-то время будут деньги нормальные, а не деревянные. Если что – США помогут, Европа поможет, – введут персональные санкции, арестуют счета тех, кто возбухать будет. Может, и войска введут.
– Ага. Ввели в Украину…
– Россия – не Украина! Ставки больше, это все понимают! Я уже говорил кое с кем. Все это понимают. И готовы рисковать. В разумных, конечно, пределах.
– В разумных? Гарик, а на хрена нам с ходу так восстанавливать против себя большую часть населения страны? Ты прекрасно знаешь, какое мнение по Крыму. С хохлами этим Крымом мы все равно не замиримся, им Крыма мало будет, они репарации потребуют. А здесь мы против себя автоматом полстраны настроим.
– Сань, ты не врубаешься? Если надо заплатить репарации, значит, заплатим. Вопрос – с кем мы. На чьей мы стороне. И нашим и вашим в этот раз не получится. Надо определяться. Крым – это вопрос такой, он сразу позволит определить, кто с нами, а кто против нас. Кто против нас – тот сразу возбухнет. И можно будет действовать.
– Как – действовать?
– Там посмотрим. Главное – разом сжечь все мосты. Показать Западу, что мы решительно изменились…
Будущий премьер понизил голос:
– Я тебе больше скажу. Я был в Вашингтоне, на симпозиуме, потом пригласили на деловой завтрак в Госдеп. Там – тоже не дураки сидят. Мне конкретно дали гарантии. Если мы продемонстрируем добрую волю и обеспечим управляемость – никто нас щемить не будет. Наоборот, есть мнение, что в этом случае весь постсоветский регион и часть Ближнего Востока постепенно отдают нам.
– Это – как?
– А так. Врагам никто не отдаст, это понятно. Но если мы продемонстрируем, что мы не враги… В Госдепе недовольны происходящим на постсоветском пространстве. Особенно Украиной. Вложенные бабки пошли впустую, четкой ориентации добиться так и не удалось, а моральные издержки от публичной поддержки такого режима превышают все возможные пределы. Короче, если мы продемонстрируем, что мы лучше контролируем ситуацию, то Украину передают в управление нам, деньги пойдут через нас, указания – тоже. По Грузии – пока такого решения нет, но по Украине – оно уже созрело. Дело за нами.
– Украина… – с сомнением протянул министр иностранных дел, – они там как с цепи сорвались. Контролировать их невозможно. Тем более – нам. Они же нас ненавидят…
– Какая разница, ненавидят… МВФ придушит – завтра они к нам приползут на коленях, будут ж… целовать. Против Америки они не пойдут…
Разговор прервало появление в палатке нескольких людей в одинаковом камуфляже и масках. Маски на Манежке нельзя было носить никому, кроме самооборонцев…
Вообще, интересные люди были эти самооборонцы. Они были разные… была, например, сотня, которая использовалась, когда надо было дать картинку для интервью или что-то в этом роде. Там были только москвичи, умеренной степени быковатости. Ну и… из Подмосковья. Главное – более-менее нормальный язык и нормальная русская ряха. Были сотни, набранные из гастарбайтеров, из людей, присланных этническими мафиями. Наконец, были сотни, которые появились как бы из ниоткуда, в них была железная дисциплина, и их можно было опознать по ношению масок – они почти их не снимали. В этих сотнях команды отдавались на русском, но иногда проскакивали и другие языки. Украинский, белорусский, литовский, грузинский…
Эти сотни были опорой, силовым каркасом Манежки, и их по сравнению с киевским Евромайданом было много… непропорционально много по сравнению с численным составом обычных протестующих. Жили они в палатках, не армейских старых на шестьдесят душ – а нормальных, утепленных…
– Выходим, – сказал старший из самооборонцев в глухой черной маске.
– Что происходит?
– Нужно идти. Прямо сейчас.
– Почему?
– Жора передал привет.
Эти слова для министра иностранных дел и премьер-министра России оказались решающими, они встали.
– У меня вещи в палатке…
– Жора сказал – нет времени.
Жору на самом деле звали Джордж, и он был представителем Фонда развития демократии и гласности, со штаб-квартирой в Вашингтоне, округ Колумбия. Он давал деньги на протесты и более того – каждый день он сбрасывал на оговоренные телефоны части базы данных. Соединив их вместе, они получали что-то вроде разведывательной сводки, из которой узнавали, что собираются предпринять против них в Кремле. Распечатки переговоров, иная информация. Все это передавалось раз в день, куски баз данных сшивались специальной программой, и если хоть одной части не было – базы также не было.
Это держало их вместе…
– Хорошо.
Министр иностранных дел поежился. У него не было зимней шапки на голове, а на улице мороз, и вряд ли уместно сейчас идти за шапкой…
Боевики самообороны профессионально взяли их в кольцо и повели. Они шли мимо палаток, мимо охапок дров и мешков с углем из супермаркетов, мимо газовых баллонов, мимо мешков с макаронами и крупами, мимо выглядывающих из палаток пузатых емкостей с питьевой водой – их держали в палатках, чтобы не полопались. Шли быстро. Кто-то узнавал их, кричали «Слава России!», и они машинально отвечали в ответ. Народу на Манежке в зимний ночной час было совсем немного, Москва – не Киев, тут зимой не помайданишь. Они даже предлагали перенести Манежку на лето, доказывали, что так придет больше народа, – но американцы были непреклонны. Или сейчас – или никогда. В смысле – денег не будет, и организовывайте все сами. Как хотите.
О том, что к лету должен был быть готов первый пусковой комплекс газо– и нефтепровода в Китай и намечалось после больших проволочек подписание соглашения о крупном железнодорожном строительстве, – они не знали. А если бы и знали – не остановились бы. Дело свободы – важнее всего.
Пошли баррикады. Москва – город старый, в центре тесный, перекрыть его баррикадами довольно просто. К тому же – в отличие от Киева – рядом река. Потому все время они набирали в Москве-реке воду, сделали даже специальные емкости – утром она уже застывала, и вот был готов ледяной блок, который засыпали снегом, получая основу для баррикады.
На баррикадах дежурила ночная смена. Пацаны в основном. У них тут было неплохо – костры, и всем выдали дорогую утепленку натовского стандарта. Они стояли со своими палками, с обычными и лыжными, с палицами, с цепями. У многих – под полой травмат или мощная пневматика, многие покупали простейшую «МР512» и делали обрез. На близком расстоянии, да без защитных средств при попадании по месту получалось тяжелое ранение.
Но все это были «цветочки». Войска второго эшелона, дозорные. Настоящая сила либо отсыпается в палатках, либо дежурит у Исторического музея – там, отделенная ментовской стеной, ждет другая сила. Антимайдан. До сих пор им так и не удалось встретиться в бою по-настоящему, не считая драк в пригороде. Но они готовы. Их ударные части – это опытные профессионалы, прошедшие огонь и воду. Бронежилет на голое тело, поверх свитер, на руках и ногах у кого-то кевларовый комплект, у кого-то алюминиевые щитки. На голове шлемы, у многих такие, что «ПМ» выдержат. Они все работают спаянными группами, у них даже оружие разное. У кого-то тяжелое дробящее – палица, они работают с большим и малым щитами, как римские легионеры. У кого-то – легкие щитки и длинные копья с длинным и острым шипом на конце – такое оружие нужно, чтобы ударить с безопасного расстояния зазевавшегося противника в пах, в колено, в то место, которое не закрыто броней, повредить, вызвать сильное кровотечение и вывести из строя. Кто-то – профессиональные метатели коктейлей, у них и праща есть. Кто-то работает под гражданских, среди таких есть даже женщины. Их оружие – обычно заточка или длинное шило, их задача – прикинувшись гражданским, подойти поближе, ткнуть заточкой в незащищенную часть тела. Некоторые специализировались на растаскивании «черепахи», ментовского строя. У них тоже были длинные палки, но на конце вместе с пикой или ножом – большой крюк, которым можно цеплять за щит или за ноги. Главное – вырвать щит или вывести из равновесия, уронить, потащить… если товарищи начнут спасать упавшего – то строй сразу развалится. А они – будут спасать, потому что знают, что будет с теми, кто попадет в плен…
Они даже видели казачьи шашки, и черные сабли, и самурайские мечи – от Cold Steel. В условиях, когда холодное оружие признали устаревшим – если оно внезапно появлялось у одной из сторон, а у другой его не было, – то оно могло быть предельно эффективным. Что стоит палка или нож против заточенной как бритва казацкой шашки или абордажной сабли, которой можно в секунду отрубить человеку конечность?
Но сейчас все эти воины в основном отсыпались.
– Пароль?
– Витебск на сегодня.
– Проходите…
Кто-то заметил уходящих:
– Слава России!
В следующую секунду… со стороны Исторического музея раздался какой-то непонятный, долгий, разбойный посвист. Министр иностранных дел оглянулся и увидел нечто. Это было похоже на огненный шар… отсюда он виднелся размером больше футбольного мяча… удивительно, но он медленно-медленно летел над Историческим музеем, выше стен Кремля и потом начал медленно падать… в скопление палаток Самообороны.
– Пошли!
Они побежали. Около баррикад никто не ставил машин, как минимум – могли слить бензин. Улица была пустынная как никогда, даже наряда милиции не было видно. Оконные проемы – все закрыты деревянными и металлическими щитами…
– Свин, забирай нас! – крикнул один из самооборонцев в телефон.
Они бежали… проулок осветил свет фар, на них надвигался микроавтобус… и вдруг непонятно откуда выхлестнули враги. Как из-под земли… может, из проулка или еще откуда. Главное – их было человек десять, не меньше, и они были готовы к бою. На одном из них, самом здоровом, был старый шлем «Алтын» с забралом, который и автоматная пуля не всякая возьмет, бронежилет топорщился почами с магазинами. В руках «Вепрь-12» – страшное оружие на такой дистанции.
– Вон они!
– Бей!
С обеих сторон хлестнули выстрелы. Самооборонцы открыли огонь из непонятно откуда взявшихся пистолетов, и им градом картечи ответили ружья…
То, что происходило дальше, министр иностранных дел теневого правительства помнил смутно…
Ночь… но совсем не такая, как обычно. Обычная ночь – это свет окон и неона ночных клубов, уют своей собственной, привычной машины, запах женских духов и привычное предвкушение. А тут – темный, мерзлый переулок, размытые краски, все цвета серого и черного – и вспышки. С обеих сторон – вспышки.
Водитель выручил их – поставил банковский бусик между ними и стреляющими. Из стреляющих трое уже лежали, но и у них были раненые…
– Сюда!
Господи… он не понимал, что с ним, не понимал как… Его тащили и кантовали, как мешок с картошкой…
– Гони! Гони!
В бусе было тесно и темно. Но тут – не стреляли.
– Все целы?
– Я ранен…
– Терпи, сейчас перевяжемся.
– Сразу стрелять стали – видели?
– Москали, сволочи.
– Хлопцы, куда ехать-то? Из города?
– Не. На стоянку. Сдадим этих…
– А сами?
– Гуртовой скажет.
– А где гуртовой-то?
– Тебя не касается. Слава Украине.
– Героям слава…
Тем временем на Манежке противостояние между Манежкой и Красной площадью вступило в завершающую фазу…
То, что видели спасающиеся с Евроманежки ее организаторы, на самом деле была огромная емкость с горючей смесью, которую развели в одном из институтов неравнодушные студенты. Смесь эта по своим свойствам напоминала напалм, но горела куда лучше, чем смесь бензина, керосина и полистироловых шариков (или тертого мыла), как на Майдане. И перевозить ее было значительно безопаснее.
Вторым компонентом, которого не хватало для адской бойни, была катапульта. Катапульта мощная, сваренная в мастерской одного мотоклуба. В ее состав входили автомобильные рессоры – как упругий элемент и две автомобильные лебедки – для натягивания. Катапульта работала следующим образом: две лебедки, работая одновременно, сгибали упругие автомобильные рессоры, после чего оператор катапульты «запирал» ее, набрасывая толстенную цепь на крюк в мощной раме катапульты. После чего в чашу вкладывалась большая емкость с зажигательной смесью, оператор рывком троса отпирал замок катапульты – крюк был поворачивающимся. Рессора разгибалась, и адская смесь летела в сторону врага. Эту катапульту еще не успели испробовать как следует, но на вид она выглядела мощно.
– Не получается! – крикнул оператор, пытаясь тросом освободить замок катапульты.
– Слабак! – протолкался вперед один из создателей, байкер. – Дай…
Поднатужился – а потом рванул. Раз, другой… И вдруг катапульта с хлестким, лязгающим звуком освободилась, и емкость со смесью полетела вверх.
– Йоу!
– Слава России!
– Следующую давай!
Зарядили следующую. И выпустили – эта попала прямо на выбегающих из палатки людей. И еще зарядили. Летит высоко – катапульта оказалась мощнее, чем предполагали ее создатели, она позволяла забрасывать полезный груз выше здания Исторического музея.
Евроманежка заорала, застучала, просыпаясь, – и ответом вскипел Антимайдан. Сразу две шеренги бойцов – у всех холодняк, ножи, дубины, мечи и шашки, у многих травматы, у кого-то под полой и настоящий пистолет, боевой или переделанная под мелкашку дрянь. И между ними – только шеренга бойцов ОМОНа. Полетели уже самодельные гранаты в обе стороны.
А потом ОМОН вдруг прогнулся, отступил – и впервые за все время противостояния две готовые убивать толпы оказались друг напротив друга.
И – началось побоище…
Утром я все-таки забылся тяжелым, нехорошим сном.
Проснулся около двенадцати, что для меня было совершенно нехарактерно – я встаю в шесть утра без будильника даже в выходные. Автомат лежал рядом с кроватью, ружье – у шкафа, сейф открыт… зашибись. Первым делом ломанулся к компу, выключить я его, конечно же, забыл. Компьютер загудел, пробуждаясь к жизни… засветился экран – я был на том же самом новостном сайте. Заголовок, бросавшийся в глаза, был страшен: более пятисот человек погибло в Москве во время бойни на Манежке…
Ну, вот и здравствуй, пушистый северный зверек.
Ожидал ли я такого? А чего еще ждать? Это как в Украине – только у нас линия разлома несколько другая. У них – Восток и Запад. У нас – четырнадцать процентов и восемьдесят шесть. Либералы и совки. Или, как я прочитал в одной статье по итогам президентских выборов, некачественное большинство.
Демократия, однако…
Я пробегал глазами статьи… истерически обвиняли друг друга, хватались за голову… как так получилось… как так получилось… Тут же с ходу начали мериться трупами… а вы нашего убили… а вы вот – нашего, нет, вы больше убили… нет вы. Как детский сад… Господи, детский сад. Кому только жалуются – где воспитатель?..
Да какой там, на хрен, воспитатель…
Все заголовки газет на ИноСМИ – только об этом. Употребляется термин massacre – бойня. Сравнивают со сталинизмом… хотя я бы сравнил с другим… с Варфоломеевской ночью в Париже, много веков назад. Да и чего сейчас сравнивать.
Жаль ли мне их? Можете считать меня кем угодно, но – нет. Потому что все – виноваты. Одни – настолько упились собственной ненавистью к тем восьмидесяти шести процентам, которые их кормят, обувают, одевают, учат, лечат, что вообще потеряли берега. И теперь какой смысл вопрошать – за что? Когда стебались во всех СМИ, когда исходили ядом в твоем «Твиттере» и «ЖЖ» – вы ведь, блин, против своих это все говорили. Вспомнилось… в Украине, в девятом или в десятом году произошла авария на шахте, погибли люди, и кто-то из бандеровцев написал: «Кротам кротячья смерть». Вот она – линия разлома. А у нас не меньше яда, не меньше ненависти было? Просто деление – не территориальное, не национальное – а по отношению к власти. Пацаки и чатлане. Как в «Кин-дза-дза!». И чего теперь удивляться, что даже после такого есть люди, которые радуются… мало им вломили, мало их пожгли, надо еще. А вы, те, кто сейчас сидит, поджав хвост, но строчит в «Твиттере», – хоть одно доброе слово людям сказали по жизни?
Но те, кто жгли… патриоты хреновы…
Я сам патриот, но вас бы расстрелял, честно. Что вы творите? Что вы, блин, творите? То, что вы сделали, – это патриотизм? Или это бантустан, только не черный, а белый? Африка, блин!
Вы же страну погубили своей дикостью. Нашу страну, про любовь к которой вы взахлеб орете. Теперь Россия лет на пятьдесят – это страна, в которой на Манежке…
Вам пофиг? Мне не пофиг! И людям не пофиг! Жить в дикарском бантустане – это не мое, под каким бы соусом это ни подавалось. Хоть патриотическим, хоть каким… зверье – оно и есть зверье, свое оно или чужое. А вы… вот увидите, как это все еще извратят. Как этим воспользуются. Будете локти кусать, да поздно будет…
Так вот я и сидел, и думал. А потом просто выключил комп, чтобы больше не видеть всего этого…
Не видеть, не слышать… не понимать.
Что будет… а вот увидите, что будет. И самое плохое, что один человек – я, например, – и даже тысяча человек не смогут ничего с этим поделать.
Или могут? Может, с этим не смогут, а с последствиями.
Я – один. И я в масштабах страны – никто. Букашка-таракашка. Изменить ход истории мне не под силу, и я это отлично понимаю. Но у меня есть свободный день и двести тысяч долларов первоначального капитала. Для чего-то же эти деньги мне остались. И я знаю, что они от меня не уйдут…
Бог…
Я снова включил компьютер, открыл Excel. Подумав, начал составлять таблицу.
В храме я не был уже больше года.
Я пришел пополудни… у нас в городе есть несколько храмов… конечно, не так много, как в том же Владимире… но есть. Я ходил – когда ходил – в старую церковь, которая работала еще во времена СССР… главный собор нашего города тогда еще не был построен, а еще один собор – был кинотеатром…
Несмотря на позднее по церковным меркам время, людей было достаточно, и я понимал почему. Люди ставили свечи… я купил несколько, поставил… и почувствовал, как от тепла свечей и молитв понемногу отогревается душа…
За Вадоса поставил свечку. Он не такой уж плохой человек был… просто в Москве он изменился. Повелся… и вот к чему это привело…
Пусть земля тебе будет пухом, Вадос. Я не знаю, кто конкретно в тебя стрелял и столкнет ли меня жизнь с теми, кто в тебя стрелял, – но что-то мне подсказывает, что столкнет. И останусь я в живых или нет – но песка в шестеренки я им сыпану столько, сколько смогу. И тем самым отомщу за тебя. А если не хватит – надеюсь, сыпанут и другие. И когда они поймут, что обломались, как обломались многие до них, когда они дерьмо жрать будут, – вот тогда твоя смерть, Вадос, будет отмщена.
Поставил свечку за тех, кто погиб там. За всех, не разбирая. И за бойца Национальной гвардии, смерть которого я видел. И за дуру-тетку, которая во что-то верила и пошла на митинг, чтобы там быть убитой. И за рокера, сгоревшего от коктейля Молотова, которых на Манежке, судя по записи, было достаточно.
Нет смысла разбирать, потому что все они – на одной стороне. Они все до одного погибли за кровавый спектакль, цель которого – власть в России. То же самое было и на Майдане… только там обошлось несколькими десятками смертей… а тут потребовалось несколько сотен. Но и Россия – не Украина. Здесь климат иной. Положили несколько сотен – застрелили, сожгли, забили палками… а если потребуется, то и несколько тысяч, и несколько десятков тысяч положат и не поморщатся. Ставки высоки.
Но я, если получится, отомщу и за вас.
Потом я спросил у убирающей свечки старушки, где можно поставить свечку за удачу в делах, – и поставил туда все оставшиеся. Господи… тебе виднее, прав я или нет в том, что я задумал. Но если я прав, если ты – все еще с нами, все еще с нашей страной… то помоги мне чем сможешь. Очень тебя прошу…
А я сейчас помолюсь.
Текст молитвы был напечатан на табличке, рядом с иконой. Прочитав ее, я развернулся и пошел прочь…
А ваш Ницше все так же мертв…
Да, вот так вот…
Второй акт всего этого… фекалий, простите, начался вчера, когда неожиданно объявили об отставке президента, правительства и создании Правительства национального спасения…
Правительство национального спасения – это, чтобы вы знали, лебедь рак и щука. То есть представители всех партий… с явным уклоном к либералам, как наиболее пострадавшей стороне. Любому дураку, кто руководил или командовал хоть кем-то кроме собственной жены, понятно, какой это бред. Правительство – это команда, рабочая группа, и из представителей разных партий и разных политических взглядов она состоять просто не может. Потому что будет неработоспособной.
Это я понял еще тогда, когда объявили о создании Комиссии национального примирения. Я не понимаю, о каком, к чертям, примирении может идти речь? Когда совершается преступление – его расследуют или примирение объявляют? Преступника судят или за стол переговоров с ним садятся? Совершено преступление – тяжкое, массовое, с многочисленными жертвами. Его надо расследовать, устанавливать виновных, разыскивать их, задерживать и отдавать под суд. И под судом должны сидеть не только те, кто напал на Манежку, но и обязательно тот снайпер, который застрелил Вадоса и двух бойцов Национальной гвардии на моих глазах. И те, кто организовал это кровавое представление, после которого смена власти стала просто неизбежной, на девяносто девять процентов. Обязательно надо устанавливать и режиссеров этого кровавого спектакля, и мотивы, и тех, кто первым крикнул «бей!» и пошел на прорыв цепей ОМОНа. И привлекать их к ответственности. По закону. За совершенные ими преступления.
Что же касается примирения – то лично я ни с кем не ссорился. У меня есть свои политические взгляды и свои интересы, которые не изменились ни на йоту. И я не считаю нужным их менять вне зависимости от того, что произошло. А произошедшее вчера я рассматриваю как государственный переворот. Ни и. о. президента, ни Правительство национального спасения мною не избирались, я за них не голосовал. И я не вижу ни малейшего смысла в том, чтобы они правили Россией хоть день.
И.о. президента – должны были проголосовать сегодня через Госдуму, как единственный легитимный орган власти, оставшийся в России, – и я слушал радио, направляясь на стрельбище. Когда объявили кандидатуры, я насторожился. А когда с первого круга голосования прошла одна из них, мне только и осталось, что съехать с дороги и где-нибудь встать. Я встал на стоянке рядом с придорожным кафе – это было на самой границе городской черты, справа были новостройки, а слева – парк и зоопарк, мимо которых я проехал.
Зоопарк…
Миша Бельский. Молодой и активный лидер оппозиции, которого признавали не все либералы, потому что он отличался (на словах) националистическими взглядами. Один раз за эти взгляды его даже исключили из либерально-демократической партии…
Уже то, как за него быстро проголосовали, показывало – вот оно! Это и есть промежуточный финал того, старт чему был дан несколько месяцев назад на Манежке. Значит, делалось все ради Миши…
Нет, я вовсе не думаю, что Миша все это затеял… он не более чем пешка, которая прошла через все шахматное поле и стала ферзем. Меня больше интересуют шахматисты…
Я ехал на стрельбище. Оно расположено за городом, довольно удобное – хотя и далековато. На стрельбище я бываю часто, пользуюсь членской карточкой IPSC. Стреляю, но в турнирах особо не участвую и стреляю не на спортивный результат. Скорее отрабатываю кое-какие приемы, пристреливаю снайперское оружие (а оно у меня все в той или иной мере снайперское), опробую новую снарягу…
Народ на стрельбище уже был. Я выложил винтовки – «Сайгу-308», «Вепрь-12» и огражданенный на ЗИД и потом сильно переделанный мной «АКС-74», начал вешать снаряжение. Снаряжение у меня тоже в основном боевое. Например, у людей обычные пояса для IPSC с пластиковыми держателями для магазинов – почами, а у меня – плейт-кэрриеры военного типа, да еще и с вставленными туда плитами.
Впрочем, не один я так стреляю…
Рубеж для нареза был свободен, магазины я набил заранее – у меня их много, и я набиваю их заранее, дома, чтобы тут время не терять. Взял триста восьмые, рассовал – часть по поясу, часть – по разгрузке, они, кстати, неплохо в подсумки двенадцатого калибра уходят. Взял винтовку, включил прицел, пошел на огневой…
Расстреляв взятые с собой патроны, я посмотрел на часы: нужный мне человек, который обычно точен как штык, на сей раз опаздывал. А мне он нужен. И именно сейчас – когда надо начинать решать. Когда практически все, что должно быть куплено, куплено и спрятано. И даже в случае моего ареста это мало что изменит. Если я, конечно, не начну говорить. А я не начну.
Сергей Васильевич, один из местных ветеранов-афганцев, написал даже книгу про Афганистан, вышедшую, правда, только в местном издательстве. Но она у меня есть. Связан с кем-то в Казани и Москве. И еще я точно знаю, что от него собирали в городе помощь для Донбасса и он сам отправил туда несколько добровольцев. То есть с кем-то он точно связан. И потому я держался в его поле зрения, но знакомство было шапочным, и я его не развивал.
Он, как и все, приехал пострелять, но я перехватил его на стоянке, когда он закрывал машину. Машина у него, как и у меня, старый джип, но у него «Паджеро».
– Сергей Васильевич…
– Александр…
Вот что мне нравится на стрельбище – это его атмосфера. Наверное, везде по-разному, но у нас люди всегда доброжелательны друг к другу. Начинаешь верить в мантру американских владельцев оружия: вооруженный человек – вежливый человек.
– День добрый.
– Добрый. Тебе чего?
– Поговорить бы…
Сергей Васильевич показал на свою сумку.
– Срочно поговорить надо…
– Слышали, что происходит?
Мы сидели в машине, на стоянке. В его машине, не в моей. «Радио Дача» передавало какую-то несерьезную попсу.
– В смысле? Где происходит?
– В Москве.
– А чего там происходит?
– Бельского выбрали. Думаете, нормально?
– Чего мне думать…
Он был меня старше, Горин – такая была у него фамилия. Старше и мудрее. И имел все основания мне не доверять. Как и я не имел оснований доверять ему. Потому что ФСБ местная не дремлет. И если человек занимается таким стремным делом, как отправка людей на Донбасс, а обратно может и оружие идти, если он закупает военное снаряжение, бронежилеты, то ФСБ просто не может не присмотреться – и правильно сделает, что присмотрится. И один из способов сделать так, чтобы от тебя отстали, – дать расписочку.
Но и я – один в поле не воин. И я не могу давать объявы – не хочет ли кто записаться в бандформирование. То, что оно прорусское, сути не играет. Власть опасается такого. И прорусского, как мне кажется, еще больше, чем всего остального…
Надо решаться…
– Сергей Васильевич… съездите со мной?
– Это куда?
– На гараж. Показать кое-что надо.
– …
– Не пожалеете.
Горин посмотрел на стрельбище, откуда гремели выстрелы… потом открыл дверцу и сплюнул.
– Где у тебя гараж?
– Да тут. Я на своей поеду…
Гараж – точнее, один из гаражей – был у меня на другом конце города. Но проехали мы до него быстро – просквозили по Холмогорова, вышли на Удмуртскую, плавно переходящую в Воткинское шоссе. Тут пробок практически никогда не было, улицы широкие, это тебе не старый центр города…
Заехали в кооператив, прокатились почти пустыми улицами. Гаражи – это наследие девяностых, тогда многие считали нормальным держать машину за городом, пользовались ею только время от времени, ремонтировали ее сами, кто-то покупал гараж ради ямы, чтобы хранить продукты с собственного огорода, мужики целые дни проводили в гараже, некоторые даже второй этаж надстраивали. Теперь машиной пользуются каждый день, держат ее во дворе, ремонтируют в сервисе при автосалоне, а продукты не выращивают, а покупают в супермаркете. Так что огромные гаражные кооперативы, настроенные вокруг города, стояли полупустыми, и только в некоторых, особо удачно расположенных, гаражи стоили дорого, особенно блоки по два-три гаража рядом, чтобы использовать их под склад или открыть небольшой бизнес типа производства стенных блоков. Но у меня гараж был именно здесь, в непрестижном месте и в глубине комплекса…
Замок открылся хорошо, я его графитовой смазкой смазал, второй – тоже. Я включил свет, показал рукой – заходите. Горин заглянул, осмотрелся, только потом зашел. Товар стоял на поддонах из-под кирпича, часть у меня была, часть я насобирал по округе. Отдельно – готовые броники, запакованные в черные сумки, в основном – «Кора-Кулон» пятого класса, ростовского производства. Довелось мне тут прихватить партию по дешевке. Отдельно – бронеплиты, они стоят совсем дешево, а пошить при необходимости чехол на броник – ни разу не проблема. Все я упаковал как смог – законсервировал. Если что… все это будет востребовано, чехол можно за сутки пошить, какой надо, надо там – со стропами МОЛЛЕ или еще с чем. Еще дальше – лежит тюк с бундесверовской формой, нервущейся, несносимой, это мне оптом привезли, прямо так – тюком. Тоже – дешево и сердито, самый дешевый и качественный вариант с гортексом.
Горин потрогал бронежилет, пробежался пальцами по стопке – пересчитал. Присвистнул. Посмотрел дальше.
– Это ты магазин открыл?
– Нет. На случай пушистого северного зверька. И не для себя – для людей. Тех, у кого будут одинаковые со мной взгляды.
– …
– Есть тема для разговора?
Мы остановились тут, неподалеку. На горке, как тут говорили. Здесь на остановках еще сохранились ларьки, и в одном из них мы купили пару пива. Пиво не самое лучшее, не живое, пастеризованное – но в данном случае пиво выступает только как средство социализации…
И все-таки – скверное пиво…
Мы стояли у моего «Гелендвагена», прикрывшись им от дороги. С нашей стороны – там поворот, и дальше – громадная ТЭЦ, работающая на город, через дорогу – гаражи и дальше коттеджный поселок. Тут одно время у моей семьи восемь соток было, но застраивать не стали, продали. Тогда под огороды покупали, время было несытое. А какой огород… бывшее колхозное поле, перемешанное в пыль тяжелыми тракторами, пустая, слеживающаяся как камень земля, все соки из нее выжаты…
Мимо нас пролетали тяжелые фуры, обдавая пылью и упругими волнами воздуха, на скорости проскакивали легковушки. Там дальше, через два холма, пост ГИБДД, там скорость сбросят. А пока – жали на полную…
– Тебе зачем это надо? – спросил Горин, прихлебывая из горла пиво.
Я помню распад СССР… я тогда чего – сопляком совсем был. Гормоны играют, все мысли – только о слабом поле. Как-то не впечаталось в голову что-то… плохое об этом времени… рок неизбежности. А страна рухнула. Вот рухнула, и все, блин. Как-то незаметно. Это потом соображаловка пришла, что сделали; да поздно уже. И до сих пор нам аукается…
– Вы помните, какой тут движ был в девяностых?
Горин кивнул.
– Помню.
Движ действительно был знатный. Планировали создать в республике собственный конституционный суд. Это меньше чем на два миллиона жителей! Вопрос разделения полномочий между республикой и федеральным центром доходил уже до настоящего Конституционного суда РФ. А рядом…
– Мудаков найдется много желающих – повторить. Согласитесь – по сравнению с СССР принципиально ничего не изменилось. Все то же самое – рыхлый федеральный центр и готовые протогосударственные образования, заготовки независимых государств – со всеми своими органами власти. Достаточно декрет написать, провозгласить – и еще пятнадцать-двадцать новых государств готовы. Все вместе только тогда, когда все хорошо. Как только проблемы, все сразу захотят выплывать поодиночке – мол, мы и сами с усами. Хватит кормить Центр. Народ с тех пор ни разу не поумнел.
Горин хмыкнул.
– А ты поумнел?
– Мне умнеть не надо, Сергей Васильевич. Я – с ходу врубаюсь. Тот движняк, что есть сейчас в Москве, он полюбасу нормально не кончится. Бельского протолкнули не просто так – выборы бы он не выиграл никогда. И дербанить – опять есть чего… много чего нажили. СССР рухнул в том числе и потому, что слишком много ничьего было – подходи, бери. Сейчас то же самое. Слишком много всего государственного – только воруй. Все местные элиты схватят свой кусок и начнут его грызть. Потом, через пару лет, когда станет понятно, что опять всех кинули и Запад вовсе не собирается нам помогать, встанет извечный русский вопрос: «кто виноват?». И местные элиты, чтобы не стать виноватыми сами, переведут стрелки на русских. Вот они! Они виноваты! Это они – гоблины с имперским мышлением! Ату их! Давайте, блин, изучать языки – удмуртский, татарский, башкирский, марийский и иже с ними. Давайте изобретать историю, как нас русские несколько сотен лет назад поработили и в черном теле держали, как рабов. А теперь мы свободные! Мы – нация! Слава нации! Смерть врагам!
– Тише… – поморщился Горин. Последние слова я прокричал.
– А что не так? Все – так. Мы тут до сих пор живем как у Христа за пазухой, всем плевать, кто ты – русский, удмурт, татарин, еврей, армянин. В центре города мечеть выстроили – и ничего, все нормально. А будет по-другому – в глотку друг другу вцепимся. Это сейчас: что такое «БМВ»? Боевая машина вотяка. Все ржут. Всем смешно, никто ничего не думает, не чухает. А тут не ржать – тут резать будем друг друга. Ножами. Москалей на ножи. Как в Украине. Мы ведь тоже тут русские – значит, москали. Потом – и АТО начнется. По городу из «Градов» отработают… да чего там говорить… Народ не поумнел ни фига. Власть – тоже не поумнела, как показывают последние события. Но мне хочется думать, что в этот раз хоть что-то будет по-другому. Хоть кто-то – не примет то, что там наверху решили, а встанет и скажет – нет, ни фига. Ни фига не будет так, как вы решили. Только через мой труп. Или через ваш.
Горин пристально смотрел на меня.
– Здесь – Россия, Сергей Васильевич. И я собираюсь сделать все, чтобы так оно и осталось. Навсегда. Мне не хочется думать, что как только весь этот движ начнется, никто не встанет. Тогда не встали – не стало СССР. Приходится думать – а на фиг он был нужен людям, если никто за него не встал? А сейчас? Опять не встанем? А тогда на фига нужна Россия?..
Вечером я разложил всю снарягу по местам, выпил чаю. Затем вставил в переходник небольшую телефонную карточку памяти, на которой я храню все свои записи. Так карточка хранится в моей электронной книге, а нужные файлы замаскированы под книги. Если не знать, где конкретно искать, то, скорее всего, и не найдешь, тем более что сначала там действительно книжный текст идет.
Двести тысяч долларов – сумма немалая, но к сегодняшнему дню она исчерпана больше чем на две трети. Из них я ни одного доллара не потратил на себя. Так, менял потихоньку. И покупал, покупал, покупал…
В Интернете, в Екатеринбурге, нашел магазин, там мне по оптовой цене пошили сотню горок – хорошо пошили, качественно. Там же я прикупил сотню ботинок ОМОН самых ходовых размеров.
Автоматные разгрузки – я брал белорусские. Они дешевле, чем 6ш112, а мне не до жиру – быть бы живу. Где мог – покупал бронежилеты и шлемы, и того и другого набралось чуть больше пятидесяти. Броники я покупал старые, несмотря на то что у меня самого новый, с керамическими плитами – для других целей хватит и обычного «антикалашникова» из девяностых годов – пусть он тяжелый, но «калаш» держит, а самое главное – стоит недорого. Мне же надо постоянно помнить, что ресурсы у меня ограниченны, и на те деньги, которые стоит новый бронежилет, я смогу прикупить пяток старых. Отдельно плиты я тоже прикупал – тем более что стоили они совсем недорого…
Купил транспорт. Несколько «УАЗов», «буханок» и «козликов», подержанных. Все это я перегнал и спрятал в нужном месте, подремонтировал и законсервировал. Через Интернет скупал запасные магазины к автоматам – с автоматами запасных магазинов чаще всего не бывает, иногда и вовсе у тебя на руках оказывается автомат и один магазин – а от количества снаряженных и готовых к бою магазинов зависит огневая мощь бойца. Купил несколько прицелов «ПСО» и «ПУ 3,5» – самых простых, какие только нашел. Но – армейского стандарта.
Через оружейные магазины я покупал патроны. Пятерку и семерку, гражданские, самые дешевые. То есть – пять и сорок пять и семь и шестьдесят два. Покупал сколько мог, чтобы ко мне не возникло подозрений, показывал членскую карточку IPSC, говорил, что покупаю оптом на всех. Мне верили. В «Метро» я купил такую штуку, называется «вакуумный упаковщик для продуктов», полупрофессиональный. Я брал по десятку пачек патронов и тех и других, запаивал в вакууме и прятал, закапывал в землю. Координаты нычки брал по GPS-навигатору. Так потихоньку деньги и уходили.
Остальное покупал по мелочи. Несколько туристических наборов. Дешевые фляги. Несколько навигаторов.
Короче говоря, я покупал все, что нужно, чтобы в нужный момент вооружить и обмундировать примерно под сотку бойцов, а если получится – то и больше. Чтобы, как только наступит час, у нас в городе появилось подразделение, готовое ко всему.
И даже не против власти. Потому что а где она, власть? Вот то, что сегодня произошло, это не захват власти? Я за Мишу не голосовал. И не проголосовал бы никогда. Думаю, что и другие бы не проголосовали, и Миша это отлично понимает. Его предел – процентов двадцать в лучшем случае. Но президентский пост – занял. Значит, виновен. Как виновны и те, кто его туда поставил. Со всеми разберемся.
Для себя я тоже кое-что купил, но на свои деньги, с этим я строго, наверное, чтобы не сглазить. Купил новый тканевый пакет (мягкая броня) на свой «Оспри» и кое-что из снаряги. Новый прицел на мою любимую «Сайгу-308» – она может работать и как тяжелая штурмовая винтовка, и как городская снайперка. Еще кое-что на «Тикку» и на «Вепрь-15», о чем лучше говорить только шепотом. Ну, вы поняли, да? Пристрелял с этим.
В одном из тиров города у меня лежал «глок», спортивный. Думаю, пригодится на случай чего. Если начнется, то пистолет будет кстати. Хотя особо я с пистолетом не тренировался, работал с винтовкой и дробовиком. Не верю я в пистолеты…
Внес нужные записи, задумался. Интересно, сразу начнется или чуть погодя? Запас прочности у нас есть, конечно, но, думаю, что те, кто все это затеял, хотят результатов немедленно. Потому что дело плохо. В Европе – рецессия, и они никак не могут из нее выбраться. На Украине – ситуация стабильно тяжелая и, несмотря на все усилия, продолжает ухудшаться, что дискредитирует саму европейскую идею и тянет из ЕС деньги. Гремят взрывы, гибнут люди, разворовываются деньги. В США – тоже не сказать чтобы хорошо, им жизненно важно решить хоть один конфликт из тех многих, в какие они ввязались. И не только решить, но и решить с прибылью для себя. Значит, они тоже будут настаивать на том, чтобы раздербанить Россию как можно быстрее. Как в свое время раздербанили СССР.
Оделся, повесил на пояс кобуру с «тэтэшником» – травматом, вышел в сгущающиеся летние сумерки…
Уральск – город уникальный, в том смысле, что тут есть застройка, по качеству и размаху вполне соответствующая каким-нибудь восточноевропейским столицам, и есть уголки, которые похожи на СССР конца шестидесятых… они все еще остались, и до них можно было дойти за пять минут пешком. Я сам живу в таком уникальном районе, тут построены приличные многоэтажки, но пройти немного – и вот ты в сонном царстве. Двух, трех и четырехэтажные дома, каменные, но в которых на крышах еще видны дымоходы печей. Дворики с голой землей и старыми, брошенными машинами. Магазинчики, типично сельские, с крыльцом и двумя большими окнами по обе стороны, какие-то базы, которые принадлежат сейчас непонятно кому и торгуют неизвестно чем. Узкие проходы, проезды…
Старые, раскидистые деревья, а посмотришь вверх – вон, на холме – шестнадцатиэтажка сверкает стеклопакетами окон и еще строятся. Попадая в такие районы, проваливаешься во времени лет на шестьдесят-семьдесят…
Я дошел до нужного мне места – тут, на неогороженной площадке, стояли машины. Мои два «уазика», старый-престарый «Форд Эскорт» и не менее старый-престарый «Плимут», американский, бордовый, с наклейкой LA Connection – фирмой, которая продала его в Россию в лихие девяностые. Было темно, во дворе трехэтажки гудела компания – на меня они не обратили внимания и правильно сделали, я как-то раз поучил их вежливости. Я стукнул в дверь, она открылась, меня осветили фонариком. За спиной мастера я заметил старый шестисотый «мерс», тоже родом из девяностых…
– Прут здесь?
– Ага. Зайдешь?
– Подожду.
Через какое-то время, вытирая руки ветошью, выбрался Прут. Механик от бога, старые машины чинит только так. Мне «мерс» мой шаманит, с этого и началась наша дружба.
– Здорово.
– Привет…
С Прутом я знаком давно, познакомились тогда, когда я искал сервис для своего «мерса». Фирменного от «Мерседеса» у нас в городе нет – да и не нужен мне фирменный, машина-то старая. Вот, познакомился по наводке с Прутом. «Плимут», кстати, это его, он его за копейки купил и называет «плинтус». Но почему-то почти на нем не ездит. Этакий сапожник без сапог.
– Посидим?
– Ага, давай.
Про меня Прут знает, но далеко не все. Он знает мои взгляды и убеждения, знает, что я купил две машины. Но про запасы – не знает. Считает меня простым выживальщиком, который сам за себя. И правильно считает. Мне тоже не надо – чтобы по секрету всему свету.
Залезли в «Плимут»… машинка американская, а места тут немного, совсем не по-американски. Впрочем, она и сама по себе небольшая…
– Про Москву слышал? – спросил я.
– Болтали че-то по радио.
– Думаю, скоро уже. Ты с пацанами поговорил?
– Поговорил.
– И?
– Конкретно настроены шестнадцать. Еще одиннадцать – ни да ни нет.
В сервис – а он хороший и недорогой – часто приезжали чиниться таксисты. А таксисты – народ конкретный. Каста в основном – ушлые мужики, конкретные, палец дашь – всю руку отхватят. Как зарабатывать – знают, все на машинах, мобильные, случ чего – в любое место подскочат. Я в свое время поговорил с Прутом, а Прут уже начал обрабатывать таксеров…
– Хорошо. Сколько у тебя розовых?
– Две пока.
Розовые – это разрешения на покупку одной единицы нарезного оружия. На гладкое – они такого… изумрудного цвета, зеленые…
Я отсчитал пять тысяч. Рублей.
– Иди, получи еще три. Сразу на все. Как получишь, я тебе дам денег. Купишь…
Про себя подумал, что надо взять два «Вепря» и «Тигр». «Вепри» – под 7,62 и 5,45, конверсионные автоматы. У меня у самого есть и один, и другой. Особенно хорош 5,45, мне его выбирали на заводе – он новый совсем, с какого-то длительного хранения. Семьдесят девятый год, самое начало производства, тогда халтуры, какая есть сейчас, и близко не было, а стволы алмазом нарезали – глубоко и по-честному. «Тигр» – конверсионный вариант «СВД»… нет, лучше «Вепрь» взять. «Вепрь-123» в калибре 7,62 × 54 с тяжелым стволом, считай, та же снайперская винтовка. Менее подозрительно, чем если три ствола разом взять и все три – явно боевые образцы. И, кроме того, «Вепрь» лучше по качеству, там качество ровное, а у «Тигров» оно скачет. У меня был «Тигр» до того, как я «Сако» купил, он отобранный, выбивал где-то тридцать пять-тридцать семь на сто метров серией по пять. Но это уникальная, отобранная и доработанная машина. А так – в магазинах попадаются и такие, у которых кучность больше сотки на той же дистанции… до ста пятидесяти доходит… 5МОА для снайперской винтовки – это даже не смешно.
– Ты не выяснял потихоньку, у кого чего есть?
– При случае – выяснял, конечно. Разрешения есть у пятерых, это только то, что спросил.
Отлично…
– А чего… – спросил Прут, – думаешь, будет? Мне Бельский нравится. Молодой… и вроде как за нас.
– А за нас – это как, Вова? – я спросил Прута, назвав его по имени.
– Говорил, что русских щемят, это неправильно. На митингах выступал.
– На митингах – это хорошо. Только ты пойми одну вещь – важно не то, что человек на митинге говорит, на митинге я и сам глотку могу драть. Но не хочу. А вот я про него другое знаю. То он за каких-то белоленточных пикетирует, а потом объясняет, почему он вынужден так поступить. Это как называется? Это называется «лицемерие», Прут. И показывает, что человек гнилой изнутри. Всем понравиться хочет. Это – первое. А вот тебе второе – задачка для ума. Где этот Бельский работал? И кем? Ну?
– А фиг его знает.
– Вот и смотри. Ты – работаешь. Я – работаю. У всех у нас есть заработанные деньги. И рабочее время. Конечно, мы все левачим время от времени, но по жизни мы работаем. Так вот – где работал Бельский? Не знаешь? А я проверял. Через Интернет, конечно, но проверял. Так вот – последние пять лет он не работал нигде. При этом жил в Москве, имел машину, квартиру, у жены тоже машина – так откуда бабло? Пять лет – срок немалый.
Прут не нашел что ответить.
– Вот то-то и оно. Профессиональный революционер. И задумайся – ты бы стал просто так человеку бабки платить из месяца в месяц? Нет. Если только этот человек тебе не нужен. А зачем он тебе нужен? И как он будет отрабатывать это бабло? Каким местом? А?
Возвращаясь, я подумал о том, что не сказал Пруту. Просто он не поймет. Так далеко он не заглядывает.
Опасность Бельского еще и в том, что у него образ националиста. И при этом он свой среди интеллигенции, что как минимум подозрительно, потому что, кроме него, нет никого из известных националистов, которые были бы приняты в круг интеллигенции. Значит, он либо не настоящий националист, либо не настоящий интеллигент. Либо и то и другое разом. Несколько лет назад связка интеллигентов и националистов опрокинула Украину. У нас – я это чувствую – если дать Бельскому развернуться, будет все то же самое. Снесут. Причем снесут Россию именно под лозунгами защиты русских. Эту опасность надо понимать и признавать.
Как снесли Украину? Выделились сами, и ментально, и политически, и нашли в своей стране внутреннего врага – Донбасс. Ситуация эта несколько лет зрела, но потом все-таки разрешилась гражданской войной. У нас есть свой «Донбасс» – это Кавказ. Почти калька – один в один. Внутренний враг, не такие, кавказские гопники, ЛКН – лица кавказской национальности, теперь и исламисты. Конфликт между Кавказом и всей остальной Россией тлеет уже лет тридцать как минимум! Как в Украине донбасским квартиры не сдают – так у нас не сдают кавказцам. А там ведь разные люди есть, и это надо понимать. Я сам националист – но мой национализм выражается в том, что я люблю Россию и русских. И не хочу сознательно устроить бойню и бросить на нее свой народ.
А вот Бельский – как интеллигент – чувствую, хочет. Своеобразная у него любовь к народу, как и у всех интеллигентов. Такая, которая позволяет бросить людей в топку войны просто ради торжества своих влажных фантазий и несбыточных мечтаний.
И слить Россию могут по тому же сценарию, что слили Украину. Первым дестабилизируют Кавказ – сознательно дестабилизируют, изнутри. Потом – сознательно сольют все попытки мирного урегулирования и устроят КТО, или АТО, или чего там еще. Пообещают помочь – и ни хрена не помогут. По тихой – помогут другой стороне. На Кавказ ринутся джихадисты со всего Ближнего Востока, и кое-кто этому очень поспособствует. Война – на сей раз не в Чечне, а со всем Кавказом – затянет нас в воронку, как АТО затянула в воронку Украину, – и начнут отделяться уже другие национальные республики вне Кавказа. А зачем им давать деньги на войну, посылать туда на смерть своих детей и вообще подчиняться все более безумному Кремлю? А потом, почуяв кровь, на нас бросится шакалье – украинцы, грузины, прибалты… может быть, и поляки с румынами. И будут рвать…
Да… хватит кормить Кавказ. Лозунг, на котором Бельский и иже с ним могут выехать в Москве, заручиться поддержкой. А потом он нас убьет.
Дай Бог, чтобы я ошибался.
Приняли меня, в общем-то, буднично. Как только вышел из подъезда – так и приняли. Без маски-шоу…
Вот тебе и Сергей Васильевич Горин…
Привезли меня не в республиканское МВД, в центре, а в одно из районных, на окраине. Окраина, в общем, это еще поискать надо такую окраину. Тут лет двадцать назад граница города проходила – больница, несколько общаг, заводские корпуса, глубокий овраг. Это все по одну сторону дороги, по другую – пяти и девятиэтажки, частью – хрущевки, частью – более свежие «ленинградки», кирпич. А теперь тут несколько торговых центров и застройка – свежая, несколько жилых комплексов возвели – по шестнадцать, по двадцать этажей. И следом – провели улицу и начали ее застраивать. Так что это еще вопрос – окраина или…
Провели через дежурку, там, в коридоре, старая такая скамья стоит – массивная, советских еще времен, крашенная столько раз, что краска составляет значительную часть веса этой скамьи. Посадили, пристегнули наручником. Бить не били – сейчас везде камеры стоят, все записывается, за избиение задержанного можно реально из органов вылететь – это я знаю, у меня однокашник в органах работает…
Сижу. Жду. Пару алкоголиков мимо провели – этих сразу в обезьянник, на ногах не стоят. Даже отсюда слышится нудный и резкий фальцет какой-то старушки, которая, как я понял, жаловалась на соседа.
Жесть…
Что касается меня… то я чел хитрый, ломом подпоясанный, и вменить мне что-то вряд ли возможно. Дело в том, что и бронежилеты, и форма – совершенно законный товар, который я могу хранить совершенно свободно и в любом количестве. И у меня нет никакого оружия, кроме легального и официально зарегистрированного. И патроны, которые я покупаю, – они все законные, покупаются на законно хранимое мной оружие. И прицелы, если их найдут, никто не мешает мне хранить хоть сколько прицелов. И патроны – законом не лимитировано, какое количество патронов я могу хранить.
А самое главное – есть у меня козырь. Я вполне официально зарегистрировал на себя юридическое лицо, с кодами по ОКВЭД на оптовую и розничную торговлю, сдаю нулевую отчетность и даже заказал делать интернет-сайт. Так что весь мой запас бронежилетов и формы имеет и другое объяснение: создаю интернет-магазин и собираюсь торговать всем этим. Все, чем я располагаю, еще раз подчеркиваю, – полностью законно. Почему до сих пор не открыл? Ну, там, не урегулировал кое-какие вопросы. С логистикой, например. В любом случае есть правдоподобное объяснение, и дальше – я как бы могу и не объяснять. Как я люблю повторять – быть дураком не противозаконно…
Сидим… ждем…
Есть ли у меня претензии к Горину? Да нет, никаких нет. Каждый крутится как может. Только вот… противно все это. Даже не противно – а противненько. Вот – точное слово. Противненько. Человек кажется таким пузырем… мыльным… красивым, большим, разноцветным, переливающимся. А потом – ткнешь пальцем, и нет ничего, только руки в чем-то липком и противном. Вот так и тут.
Не верь. Не бойся. Не проси.
В дежурку прошли менты – несколько человек, с дежурства, прошли тяжело, шумно. Один недоуменно покосился на меня – на обычного клиента полиции я не был похож, трезвый и прилично одет. Таких можно было увидеть в ОБЭПе, как у нас говорят – в «бизнес-центре „Байкал“», потому что именно там квартирует ныне ОБЭП – но не здесь.
Наконец, спустились и по мою душу.
– Поднимайся, пошли.
В этом РОВД я был двадцать шесть лет назад…
Тогда произошла совершенно идиотская история. У нас был гараж… тогда у многих были гаражи за городом, никто не понимал самого идиотизма ситуации – держать машину в нескольких километрах от дома. И когда убирали снег, то снегом выдавило воротину. Получилось так, что можно просунуть руку и открыть гараж изнутри. Так кто-то и сделал – внутри стоял новенький, даже без номеров мотоцикл. Был и сплыл. Тогда-то я и побывал здесь. Пытались меня раскрутить на то, что это я угнал мотоцикл, разбил и где-то бросил. Ну, чтобы уголовное дело не возбуждать, сами понимаете. Висяки никому не нужны.
С тех пор, конечно, многое изменилось – и я поумнел, и милиция стала полицией, и вон – вместо печатных машинок – «Крафтвеи»[5], вместо ситчика на окнах – жалюзи. Суть только не изменилась.
– Фамилия, имя, отчество…
Привычно заполняем протокол допроса – не раз делал это на Ленина. Или объяснения… наверное, объяснения, раз у меня нет ни адвоката, ни постановления о признании меня подозреваемым. Интересно, а дело есть?
– Работаете?
– Частный предприниматель.
– С какого года?
– С две тысячи четвертого.
Частный предприниматель – удобная конструкция, поскольку позволяет заниматься всем чем угодно. Насколько я знаю, во многих странах Запада такого понятия – «частный предприниматель» – нет, надо открывать юридическое лицо. А еще говорят, что у нас препятствия для бизнеса…
– Чем занимаетесь?
– В смысле?
– Что предпринимаете?
– Консультации.
Тоже очень общее понятие. Понимай как хочешь.
– На протяжении длительного времени вы заказываете военное оборудование и снаряжение. Вы это подтверждаете?
– Я заказываю военную форму, бронежилеты и разгрузки. Обувь.
– То есть подтверждаете?
– Я дал ответ.
– Хорошо. С какой целью вы заказываете военную форму, бронежилеты и разгрузки?
– С целью перепродажи.
– Перепродажи кому?
– Покупателям. По Интернету.
– Поясните.
– Я собираюсь открыть электронный магазин и торговать амуницией.
– Уже открыли?
– Нет, готовлюсь.
– Но закупаете уже сейчас.
– Да.
– Почему?
– Цены растут. Деньги обесцениваются. Инфляция.
Дознаватель нервно колотил по клавишам.
– Вы являетесь владельцем гражданского оружия?
– Да.
– Какого именно?
– Три гладкого, шесть нарезного, один по коллекционной лицензии. Три газовых пистолета, два – ограниченного поражения.
– Зачем вам столько оружия?
– Имею право.
– Это не ответ.
– Почему? Ответ.
Дознаватель вбил ответ.
– Вы покупаете патроны?
– Да.
– С какими целями?
– Чтобы стрелять.
Следователь посмотрел что-то в своем планшете.
– За этот год вы закупили почти две тысячи только винтовочных патронов.
– У меня две винтовки.
– И вы из них стреляете?
– Да.
– То есть вы сделали две тысячи выстрелов из своих винтовок?
– Я член Конфедерации практической стрельбы. Если хочешь побеждать в матчах, надо много стрелять. Две тысячи – столько можно расстрелять за день интенсивной тренировки.
– Я вам не верю.
– Ну… возможно, я немного приукрасил. Но семьсот-восемьсот за день – реально.
– А автоматные боеприпасы. Вы их тоже покупаете?
– Да.
– И тоже стреляете?
– Да. Это запрещено?
Дознаватель повертел ручку в пальцах. Это один из тех вопросов, которые больше всего не любят менты. «Это запрещено?»
– В отношении вас есть информация.
– Какая?
– Я не могу раскрывать. Но вы должны понимать какая.
– Я ничего не должен.
Молчание. Молчаливая дуэль взглядов. Он понимает, что меня не так-то просто расколоть – наверное, ознакомился с моим делом. И понимает, что если что-то пойдет не так – руководство его не прикроет, сделает крайним. Вот, кстати, в этом – а не в каких-то мифических законах, которые надо принять и все будет зашибись, – и заключается одна из проблем полиции и корень ее беззубости. Ни один сотрудник не сомневается в том, что руководство, случись чего, не только не будет его прикрывать, но и сделает его крайним, обвинит во всех грехах. А должно быть совсем не так – за сотрудников отвечает руководство.
– У нас есть данные, что вы входите в группу, которая создана с целью поддержки незаконных вооруженных формирований.
– Каких именно?
– Новороссии.
Это с каких это пор ополченцы Новороссии стали незаконным вооруженным формированием? Постыдился бы. С тех пор как Бельский у власти? Уже успели зафиксировать прогиб?
Козлы.
– Это не так.
– В таком случае зачем вы покупаете столько патронов?
– Для тренировок.
Следователь достал несколько фотокарточек.
– Вам знакомы эти люди?
Я посмотрел. Ну, в общем…
– Да.
– При каких обстоятельствах вы познакомились?
– На стрельбище.
– То есть они тоже стрелки?
– Члены IPSC, – поправил я.
Ох, и корежит же нашу родную российскую полицию сам тот факт, что есть люди с оружием и что они – простые граждане, им неподконтрольные. Просто крышу срывает. Если бы наше общество было безоружным, если бы по примеру той же Великобритании запретили все и вся – был бы тут праздник. И это при том, что инцидентов с гражданским оружием у нас намного меньше, чем в тех же США.
Вспоминается высказывание одного деятеля. Обычный человек не может владеть оружием, потому что владение им не отвечает интересам государства. Как-то так… по памяти привожу. Знаете, чьи слова? Генрих Гиммлер!
Они бы запретили. Пролоббировали бы все и вся… как они еще в начале девяностых вернули со второго на первое чтение законопроект, предусматривавший гражданский короткоствол. Это было тогда, когда Дума отнюдь не была послушной – и все-таки вернули, доказали, пролоббировали. Вот только они же держат оружейную торговлю, там полно отставных ментов. И потому им приходится извиваться… придумали ОООП – огнестрельное оружие ограниченного поражения, резиноплюи. И продают его нам – по цене неплохого ствола в Штатах. Балансируют между жадностью и страхом.
Козлы.
– Члены IPSC…
– Они стреляют с вами…
– На том же стрельбище.
– Вы можете называть их друзьями?
– В какой-то мере.
– То есть?
– Детей я с ними крестить не буду.
– Они также помогают Новороссии?
Придурок.
– Я ничего не знаю о Новороссии.
– Вы встречались с ними за пределами стрельбища?
– Да.
– С какими целями?
– Попить пиво. Половить рыбу.
– Что вас с ними связывает? – дознаватель явно злился.
– Пиво. И рыба. Еще стрельбище.
В дверь постучали.
– Не сейчас!
Придурки… вот же придурки. Надо было меня в прокуратуру везти. Игра на уровне провинциального театра.
Без стука зашел Горин. Огляделся…
– Догадался?
Я пожал плечами.
– А чего ж нет? Дознаватель – а вопросы задает как прокурорский следак. Я все-таки ментовские порядки знаю.
– Ну, извини. Это – Сергей. Сергей – Александр.
Криво усмехнулись друг другу.
– Обнимитесь, – потребовал Горин, – так у нас принято…
Обнялись. От мента пахло дешевым одеколоном… честный, видно, взяток не берет. Никогда не забуду, как сидел в кабинете подполковника, замначальника ОБЭПа. И чем от него пахло.
– Дальше что? – спросил я.
– Я отзвоню.
С того идиотизма, как меня приняли, прошла неделя. С того момента, как, заскрипев, начало проворачиваться колесо русской истории, – времени прошло больше.
За это время худшие мои предположения начали сбываться и оправдываться. Из Европы, из США – в больших количествах начали возвращаться эмигранты по политическим мотивам. Об этом я узнавал по Интернету, по новостной ленте. Каждое возвращение такого вот «невозвращенца» пиарилось как возвращение как минимум Солженицына. Хотя Нобелевскую премию за время скитаний никто из них не получил.
Вернулась скандально известная светская львица, дочь не менее известного человека, считающегося одним из отцов демократии. Так – милая девушка, если бы не несколько случаев, когда она выражалась на публике нецензурно, – так и вообще все хорошо было бы. Никто ее особо не преследовал, просто она решила уехать и какое-то время жила в Европе. А вот сейчас почему-то решила вернуться…
Вернулся человек, претендующий на звание «отца российской демократии», – притом что на эту должность были и другие претенденты. Он публично отказался от идеи баллотироваться на высший государственный пост России, едва ступил на русскую землю, – возможно, потому что за его плечами было десять лет отсидки. Но все понимали, что вернулся он не просто так и на какие-то роли претендовать будет. Главный вопрос, которым задавалась вся столичная политтусовка, – сколько у этого человека денег? Предполагалось, что немало – все-таки он в свое время считался самым богатым человеком России, и не может быть, чтобы у него конфисковали все. Вернувшись, этот человек провел в Москве несколько встреч и тут же вылетел в Киев. Что само по себе показательно…
Вернулся еще один человек, некогда владелец одного из крупнейших медиахолдингов страны. Он уже пытался вернуться и даже купил телекомпанию в Украине – но поссорился со своим партнером по бизнесу по причине того, что дорого продавал контент собственной компании – навыки воровства у выходцев из девяностых были в крови, они готовы были обворовать сами себя – просто из любви к искусству. На третий день после того, как этот человек вернулся в Россию, на него произошло покушение. Он остался жив – но счел за необходимость снова уехать в безопасную Европу.
Это были только знаковые возвращенцы – а сколько было незнаковых. Они прилетали, шумно здоровались, начинали писать, шуметь, гудеть… и весь этот гул в Интернете, в прессе не вызывал ничего, кроме головной боли. Некоторые выспренно называли это «глотком свежего воздуха свободы» – но у меня это вызывало ассоциации с засорившимся унитазом и хлынувшими через край фекальными водами.
Помните, фильм был такой – «Черный квадрат». «Это не говно, Сашенька. Это фекальные воды…»
Что касается меня – то у меня уже все было в валюте – частью доллары, частью евро, частью – британские фунты. И не спешите меня осуждать. Все это деньги мои, не ворованные, и терять их я не собираюсь. Вот так вот.
Рано утром я погрузил в машину комплект снаряги, оружие, боеприпасы и тронул из города…
Пострелять у нас в Уральске можно в нескольких местах, вопрос в цене. Несомненным лидером в вопросе цены является музейный комплекс имени М. Т. Калашникова – там, в подвале, есть тир, цена одного выстрела больше тысячи рублей. В противоположной ценовой нише – многочисленные карьеры, куда выезжают «на бабахинг». Это вообще-то противозаконно, но… Не знаю почему – но в Аризоне действует такое правило: стрелять можно в любом месте штата, только как минимум за полторы мили от любого жилья и принимая разумные меры предосторожности. А у нас семнадцать миллионов квадратных километров, и пострелять негде. Лучше всего тем, кто член IPSC – для членов стрельбище бесплатно, но я ехал в другое место – в воинскую часть, расположенную по той же дороге, что и стрельбище IPSC. Крайний раз я там был, когда нас вывозили на стрельбы… еще давным-давно. Стрельбище там было хорошим, но всего до трехсот метров…
На подъезде я отзвонил Горину и сообщил о своем прибытии. Тот встретил меня на КПП, его машину, видимо, знали – мою даже досматривать не стали, пустили так…
В воинской части все осталось так же, как и тогда. Деревянные навесы, справа – что-то вроде сторожки для руководителя стрельб. Мишенная обстановка – неподвижные мишени на пятьдесят, на сто и на двести и подвижные – на триста и триста пятьдесят. Кстати, на триста метров по подвижным тут отрабатывают снайперы, это «снайпингом» считается. На сотке метров стоит корпус вросшего по оси в землю старого БТР. Сосны вокруг, массивный земляной вал – помню, подняли красный флаг, нас пустили на стрельбище типа мишени проверить. Ох, много мы там цветного металла-то набрали. Кто-то даже хвастался, что целые патроны нашел. Хотя, скорее всего, вранье…
Теперь – проще, все стоит каких-то денег. У навеса стоят машины, ни одной дешевле тридцатки на вид нет. Одна знакомая – вон тот «Дискавери».
Ага… а вон и он…
– Ленар! Ага, старый черт… где пропадал?
– Братан…
Ленар – местный татарин. Тут есть такое место – Татар-базар. Это место, где селятся татары… вообще, сам город, который до революции не имел статуса города, а был «заводом», начинался на землях, которые казна купила у местного татарского мурзы. На берегу пруда построили железоделательный и оружейный заводы, от них и начал разрастаться город. А татары продолжали тут жить, и их слобода постепенно стала районом города под названием «Татар-базар», в основном тут малоэтажная застройка. С татарами всегда жили мирно, никаких проблем не было – у них там мечеть своя была, в ней молились – центральную снесли при советской власти. Потом – когда восстановили снесенный главный христианский храм города – татары обратились с просьбой разрешить им восстановить и свою мечеть на прежнем месте; разрешение дали, и мечеть восстановили, и никто свиные головы на месте строительства не закапывал. Татары здесь были двуязычными с детства, свободно владели и русским, и татарским. От татар в республике пошли некоторые особенности – например, на праздники многие заказывают не торт, а мясной пирог, одним из любимых является чак-чак – медовое лакомство, что-то вроде кукурузных палочек в меду. От Ленара я знал, что казанские пытались в свое время мутить воду, и пацаны с Татар-базара, сами татары, ходили на вокзал с цепями и палками встречать казанскую электричку. Сам Ленар начинал водителем, но быстро взял в лизинг китайский грузовик, потом еще два и посадил родственников – а теперь у него было восемь, по-моему, и не китайских, и ездил он на представительском «БМВ» за сотню тысяч долларов…
А вот что касается оружия – это я ему в свое время посоветовал купить…
Остальных я не знал, но по виду мне понравилось. Не неонацистская шпана, не отморозки, не отставное бесштанное офицерье – мужики. Солидные мужики. Я бы сказал – кулаки. Мой прадед был кулаком, имел лесные угодья и лесом на Нижегородской бирже торговал. И если кто и остановит падение России в пропасть – то вот такие вот кулаки. Те, кому есть что терять и у кого в руках оружие.
Почему именно кулаки? Объясню. В девяносто первом в СССР сколько было товарищей офицеров? Больше миллиона, наверное. И что? Хоть кто-то что-то сделал? Да ничего! Хоть и присягу давали. А хотите, скажу, почему всем так пофиг было? А потому что никто ничего ЛИЧНО на тот момент не терял. Даже вся та московская чиновная братия, она тоже ничего не теряла – она вся автоматически пересела из союзных кресел в российские, благо до 1991 года у России кресел не было совсем никаких, и после падения Союза они как раз и понадобились. Да, потом, при гайдаровской реформе и чубайсовской прихватизации, потеряли. Все и много. Но уже – поздно было.
И народ – на что он купился? А на речи он купился! На речи, на сладкие речи и обещания, на мечты о каком-то лучшем и более справедливом будущем. То есть на пустышку, фуфло. И так могли купиться только голоштанные. Кому терять нечего. А вот тому же Ленару, у которого грузовики и в Татарстане, и в Курганской области работают, – от развала много есть чего терять. И мне есть чего. И остальным, судя по всему, тоже есть чего.
И вот когда ты понимаешь, что тебе есть что терять и потеряешь ты много, – вот тогда тебя на эксперименты не тянет. А руки – сами к глотке экспериментаторов тянутся…
И если мы не выдюжим – ничего не поможет. Ничего.
– Как сам?
– Работаем потихоньку.
– С банками проблем нет? А то могу помочь.
– Да пока нет.
– Ну, пошли, постреляем…
Постреляли. Народ – богатый, у одного аж «FN SCAR 17»[6], я так в жизни бы не стал шиковать. Конечно, стреляли с места, это не IPSC, судить трудно – но субъективно я не ниже второго места, что радует. Оттуда через весь город рванули на дачу, закрепить знакомство. Дача оказалась аж на Каме, то есть – километров пятьдесят из города. Исходя из чего я сделал «обнадеживающий» вывод: если стороны друг друга не устроят, то мне светит утонуть при купании. Хотя не знаю… стволы-то все при мне, и я в тайнике еще несколько снаряженных магазинов припрятал, на случ чего. Помните, стишок такой был:
Это про зайца и льва, весь не привожу, ибо нецензурно. Но что-то у нас вся жизнь стала – нецензурной…
Дача была хороша – я даже знал, чья она. Строил один депутат тире владелец строительной компании. Потом строительная компания лопнула, он еще пытался как-то барахтаться, но одно дело – недоплатить государству, и совсем другое – недоплатить поставщикам стройматериалов. Они не государство, за свои деньги спрашивают конкретно. Я знаю, потому что отдыхал тут не раз, приезжал – строителям мои услуги часто требуются. Как попала эта дача к ее нынешнему хозяину – не знаю. Может, за долги…
Крутой склон, к нему лепится уступами дача. Ландшафтный дизайн сделан, лестница – спуск к воде мрамором отделана. У воды – все по высшему разряду: мостки, дом для переодевания и отдыха, с выходом оттуда прямо в воду, большой ангар – там катер и два гидроцикла. Отдельно выстроена баня с предбанником и бассейном, от нее – отдельный же выход к воде. Вообще, сам дом небольшой, метров двести там всего, – а вот рядом с ним понастроено и в ландшафтный дизайн вложено… до черта.
Был шашлык. Пошли в баню… может, просто попариться, а может, чтобы подслушки не было, в бане ни один жучок не выдержит. Попарились… попрыгали в Каму, потом – вернулись, еще попарились. Потом – сели в зале, там стол – человек на двадцать, вениками пахнет. А отделан – вы не поверите – настоящим кедром…
– Саня… – сказал Горин, постучав пустой кружкой по столу, – интересным человеком оказался. Тихушником, но человеком интересным. И испытание он прошел без вопросов.
Молчат. Смотрят. Как минимум у двоих – следы серьезных пулевых ранений. Еще двое – явно сводили татуировки…
– Сейчас вопрос в том, берем ли мы его в компанию. Правила вы знаете, каждый дает ответ сам. Но перед тем, как вы вопрос дадите, вам надо познакомиться поближе. Конечно, за день такие вопросы не решаются… но времени лишнего нет, сами знаете. Потому – если есть вопросы, задавайте…
– Служил где и когда? – спросил один из тех, кого я не знал. Из девятерых собравшихся я лично знал троих, не считая Горина, Ленара и двоих, с которыми сталкивался по бизнесу.
– Следующий вопрос.
– То есть? – отреагировал Горин.
– То и есть, – сказал я, – мое прошлое – это мое прошлое. Что смогли пробить – то пробили. Что не смогли – я вам карты открывать не собираюсь. Если не смогли пробить – вам этого знать и не надо. Прошлое – оно и есть прошлое, так?
Молчат. За спиной стена, так что если что…
– Вопрос в том, можем ли мы тебе доверять, – сказал Ленар, желая разрядить ситуацию.
– Ленар, мы с тобой с какого года знакомы?
– С первого… кажется.
– Считай, почти шестнадцать лет. Кто я такой по жизни – ты знаешь. Чем занимаюсь – тоже. Как к кидалову отношусь – знаешь. Болтливость… если бы я болтал, то уже сидел бы. Если у вас тут что-то типа масонской ложи – то я пойду, пожалуй.
– Да ты не кипятись, – сказал Горин, – в конце концов, сам ко мне подошел, тебя никто не звал…
– Не звал, – подтвердил я, – но душу наизнанку я выворачивать не собираюсь, исподним трясти – тоже. К вам я подошел, потому что знал – вы на Донбасс и снарягу отправляли, и людей, и даже оружие. Времена настают такие, что один в поле не воин. Если я ошибся – то лучше на этом и закончим, пока все далеко не зашло. За пиво благодарю, сколько стоит – отдам.
– А как себе времена видишь? – спросил Горин.
– Какие времена?
– Нынешние. Они тебя устраивают?
– Нет. Меня много чего в жизни не устраивает. Но вопрос в другом. В стране произошел ползучий государственный переворот. Можно сколько угодно трындеть про национальное согласие и все такое, но лично для меня это все – слова, и не более того. Во главе страны человек, которого никто не выбирал, – раз. И не выбрал бы никогда – два. Третье – Запад чуть до мяса ладоши не сбил – это три. Я может, в чем-то и туплю, но рассуждаю так: мы никогда друзьями не были и не будем. Если они так рады, значит, их выгода! А не наша! Четыре – скоро начнется дербан. Дербан всего – должностей, лакомых кусков, возможно, страны. Просто потому, что прошло двадцать с лихуем лет, и мы нажили слишком много, зажирели. Вон много ли лет прошло с тех пор, как каждую осень стояли на шести сотках пятой точкой кверху и копали картошку? А жили на участке – в дощатом скворечнике, если еще он был. Хотите, скажу, как у меня было? На участке – только раскорчеванном – нет ни хрена. Все эти кочевряги спихнули в один угол – и начали раскапывать остальное. По целине. До участка – три километра пешкарусом от автобуса. Принесем с города пожрать, воды в полторашках – кипяченой. Расстелем куртку, поедим. Потом – опять за лопату. И от работы, от службы – никто никого не освобождал тогда. Только от зарплаты, которую по полгода не платили. А в армии из офицерских столовых домой носили пожрать – если в офицерских столовых было. Давно ли было, спрашиваю? А теперь – среднему классу предлагают загородные домики по два-три ляма в ипотеку. И до этого дома они добираются на иномарке, пусть не пойми какой – но иномарке.
Я оглядел собравшихся.
– Чесать языком можно много. Можно долго распрягаться насчет того, что оскотинились там, вещизм и тому подобное. Только те, кто так говорит, – сами, мягко говоря, не бедствуют. И вот – начинается передел. По кому он ударит? Как показывает опыт Украины, по всем. Украину до костей обглодали – но там и мяса-то было с гулькин… А вот у нас – мяса много. И я четко вижу, что нас пытаются отправить на скотобойню.
Я не за бабки, не подумайте. По крайней мере, не за свои. Меня просто бесит такая ерунда, что как только Россия начинает жить относительно нормально – ее гонят на бойню. Посмотрите. Семнадцатый год. Пипец полный. При Сталине отстроились – а про него можно много говорить, – но то, что отстроились, факт, – и чуть только отстроились – сорок первый. После такой войны – сколько надо восстанавливать? И чего говорить, о каком благосостоянии идет речь, если полстраны – в руинах. Хорошо, отстроились. И только отстроились – девяносто первый. Развалили страну, взяли дешево, на справедливость. Хорошо, все девяностые кое-как пережили, в нулевые отстроились, отъелись – и что, опять? Опять на бойню?! Те же рожи, те же стоны, те же прогоны? А если меня не устраивает? А если я не хочу? Не хочу ни национального согласия, ни примирения, ни покаяния, ни расследования убийства Немцова, ни расследований, кто сколько стырил? О’кей, сыздил, было дело. Только вот почему-то при вашем правлении люди на огородах раком стояли, а при правлении партии жуликов и воров отдыхали как белые люди, в своих домах. Не все, конечно. Но и не единицы. И иномарки – не единичные, и дома загородные тоже не единичные. Это все в реале. А вы что обещаете? Гражданское общество? А не пошли бы вы на…! Снятие санкций Западом? А вот вы сначала снимите, а мы посмотрим. Расследование Евроманежки? А мне плевать на Евроманежку, ясно?
Горин с непроницаемым видом слушал. Остальные смотрели кто нейтрально, кто одобрительно.
– …и такой, как я, не один. Подозреваю даже, что большинство. Только нас слушать не желают. Просто где-то там наверху порешали, и надо жить по-другому. Я не хочу по-другому? А тебя никто не спрашивает. Так вот – спросят! Придется спросить. Я на бойню не пойду и смотреть, как на нее страну тащат, больше не буду! Одна у нас она! Общая! И твоя, и твоя, и твоя, и твоя. И моя – тоже. Другой нам никто не даст! Опустят ниже плинтуса и оберут до нитки. Один раз уже отсиделись – все в курсе, что вышло. В этот раз – если придется кого в землю закопать, – рука не дрогнет. В одиночку не хочу, но если нам не по пути – тогда извиняйте. А если по пути – тогда вот вам моя рука. Вот и все…
Все молчали.
– Куркуль… – наконец сказал Горин.
– Ага. Дедовское это у меня. И прадедовское. Только знаете что. И дед, и прадед – страну не про…ли. И я вам вот что скажу. Каждому из нас сейчас есть что терять. Что было на Украине – видели все. Было ваше – стало наше. Я сам русский и свой народ знаю. Менты козырнут и будут служить новым властям. Военные тоже… не надо кривиться, будут! В украинской армии сколько русских было – кто на нашу сторону перешел? Хоть один? А?
– Ну… были, – сказал Горин.
– Единицы. А большинство – по городам «Градами» фигачило, и ничего. Артиллеристы, Сталин дал приказ, твою мать. Одесса, блин… Чего там по интернетам говорили после второго мая – Одесса нехорошо молчит? Так она и до сих пор, блин… молчит. У кого совесть осталась – те на Донбасс служить уехали, но таких очень немного. А остальные так и молчат, три года уже молчат. В тряпочку. И это при том, что купить ствол, легальный, заметьте, и послать всех на хрен, что Беню, что Мишу, что еще кого – не проблема что там, что там. Но почему-то мало кто покупает – верно? А в городе лимон населения, вышибить всю эту бандеровскую сволоту можно на раз.
Тут – то же самое будет. Потому что это мы. Не факт, что плохие, просто мы – это мы. Про интелей говорить не буду – да? Их позиция известна с Перестройки. Работяги – я вас умоляю. Мы не сделали скандала – нам вождя недоставало. Вот и остается, что планируемая продразверстка бьет по нам. Только по нам. Тем, у кого что-то есть. Тем, у кого есть что грабить. Нам есть что терять. Значит, нам и действовать надо. Некому больше.
– Что ты хочешь строить? – спросил Горин.
– В смысле?
– Ну… империю или СССР восстанавливать?
– Я не знаю, – честно ответил я, – да, по-моему, этот вопрос и не главный. Я в одной книжке читал – про успех. Если ты хочешь добиться успеха в делах – ты в первую очередь должен решить не то, что надо делать. А то, что надо перестать делать. И самое главное – то, что надо перестать делать немедленно. Так вот – мне кажется, первое, что надо перестать делать, – это реформировать. Нефиг ремонтировать то, что не сломалось. Мы с восемьдесят пятого года реформируем – одну страну потеряли, вот-вот вторую потеряем. Как говорят, ремонт нельзя закончить, его можно только остановить. Вот я и хочу остановить тех, кто подступил к нам с очередным ремонтом…
Не знаю, выступление мое понравилось или нет, – но я выговорился. Впервые за очень долгое время.
Вы это тоже слышали… можете судить, я не против. Я понимаю, что неполиткорректно и во многом оскорбительно. Только вот… а что у вас есть в загашнике на случай прихода пушистого северного зверька? У меня вот много чего есть, и не только для себя, но и для других людей. А у вас ничего, но вы осуждаете.
Ну-ну. Кто-то должен и осуждать.
– Сань…
Ленар сел рядом, в руке у него была бутылка пива без этикетки.
– Пиво?
– Ага, живое. Тут заводик есть.
– Чего – в Каму меня спихнешь?
– Чего?
– Ну… говорят, в КГБ, если кого-то надо было убрать, это поручали лучшему другу. Последняя проверка на вшивость.
– Ты охренел?
Мне вдруг стало стыдно:
– Ленар… извини, бабай.
– Нет, ты реально охренел.
– Не бери в голову. Не в твою сторону.
– Ага, не бери все в голову, бери все в рот.
Обиделся…
– Ленар… извини, дружище. Реально извини… навалилось тут. Проверка эта… нервы на взводе… видишь, что делается. И здесь, и в стране.
– Проехали… – буркнул Ленар, глотнул пива. Мы сидели и смотрели на Каму… летний закат на Каме дивно хорош. Кстати, мало кто знает, что при слиянии Волги и Камы водосброс Камы больше, чем Волги, и потому по правилам главная река страны должна бы называться Кама, а не Волга…
Кама недвижно лежала средь берегов, стремя свои воды вдаль, на юг. Одинокий водный лыжник выписывал кренделя на воде, водомеркой гоняясь за катером. В последнее время на берегу Камы понастроили домиков и дач, и теперь в сгущающемся сумраке угольками светились огни окон и костров. С того берега доносилась музыка.
Я ведь не просто так это начал. Корни мои – в центре России, но вырос и живу я здесь. Эта земля мне такая же родная, как и русское Нечерноземье. И это – русская земля, в том нет никаких сомнений. Здесь жили и живут особенные люди, в чем-то крепче сибиряков. Татарин если рогом упрется – трактором не сдвинешь, но и русские тут немного другие. Здесь Урал. Край заводов. Сто лет назад тут такое творилось! Из моего родного города большевиков турнули так, что пыль пошла. Многих тут же и порешили. Посланный на усмирение латыш Азиньш отсюда еле ноги унес. Колчак считал выходцев из моего родного города лучшими солдатами, они шли с ним до конца. В девяностые здесь тоже отличились, я это хорошо помню – среди урок город заслужил очень недобрую славу. Одного за одним замочили четверых воров в законе. Какое-то время смотрящего в городе не было вообще, потому что никто не хотел идти. Была тут у нас одна тачила… желтый «Лотус Эсприт»… экзотика! По дороге на Пермь взорвали вместе с хозяином. Веселые времена были…
Да и ожидаются не лучше.
– Ленар… Сам-то как?
– А как думаешь? – огрызнулся он.
Немного отойдя, заговорил:
– То, что ты сказал… не знаю, как остальные, но я за тебя, сто процентов. Про эти реформы – ты как из головы моей вынул.
– А чего? Может, будет Татарстан незалежный, а?
– Шутишь? Мне, блин, эта незалежность ни шла, ни ехала. У меня брат двоюродный в Казани, недавно звонит – сам офигевает. Местные бабаи, говорит, собрали тайный сход и говорят: больше денег в Москву перечислять не будем, все налоги будем оставлять себе и заживем. Потому что на армию не будем тратить – вокруг Россия. Вот это – как?
Я скрипнул зубами.
– Умный.
– Ага, блин. Только он что-то не задумался о том, как людям работать. И он не один такой, самодуров хватает. Я недавно на отсыпку дороги на тендер заявился. Там, у себя… Выиграл, все по-чесноку, явился. Там сидит такой кабан, в тюбетейке, говорит – десять процентов. Я ему такой – чего? Я конкурс выиграл! А он мне – десять процентов, или ни одного акта не подпишу, по судам пыль замучаешься глотать. Я ему – мы ж с тобой оба татары, ты чего? А он мне – какой ты татарин, ты по-русски говоришь, значит, русский выродок. Я не знаю, как сдержался, ему прямо в кабинете в морду не заехал… И вот этот вот кабан, который в жизни руками рубля не заработал, будет мне говорить, татарин я или нет?! Да мне на… это не нужно! В… мне это не сдалось! – Ленар помолчал и продолжил: – Сейчас он никто. Так, пыль. Мелкий ворюга, боящийся свое кресло потерять и на нары приземлиться. А вот будет незалежность, – это слово, как и я, Ленар сказал на украинский манер, – будет незалежность, так он еще разгуляется. Тут не десять процентов будет, тут все пятьдесят. И знаешь, что самое хреновое, – за ним пойдут! Пойдут, блин. Я по своим мужикам сужу – из тридцатника больше половины пойдет. Двадцать пойдет, не меньше. Потому что против, но не знают, против чего. Охота начальству каку сделать. А что потом делать – тоже не знают, кроме как натворить делов и разойтись по домам…
– А что – намечается что-то?
– А сам как думаешь?
Да уж…
Ждал всего. Жизнь сейчас такая, что никому доверять нельзя… никому совершенно, и пионерские костры в пятой точке давно отыграли. Но не произошло ничего…
У нас контора в центре города, приличное такое, в последние годы советской власти построенное здание. Утром – только припарковал машину, стоящий неподалеку «БМВ» взревел каким-то музыкальным клаксоном. Пригляделся, посмотрел номера – Ленар.
Надо по сторонам смотреть…
В машине играла музыка, легкая. На руках Ленара черные перчатки с отрезанными пальцами – но не стрелковые, водительские. Он – водила. И не просто водила – а мастер, у него отец водитель, он за руль лет с семи сел. Это я – как беременная каракатица езжу, мне до Ленара – как до…
Понятно, в общем.
– Чего?
– Довожу до тебя решение общества…
Музыку он не глушил.
– Ты принят. Единогласно.
Я выдохнул.
– Принят – куда? Что там у вас – я так и не знаю.
– Куда-куда… – раздраженно сказал Ленар, – на кудыкину гору. Потом – сам поймешь. Значит, по правилам у нас каждый новичок принимается с испытательным сроком полгода, за ним закрепляется старший, который за него отвечает. Твой старший – я, и я за тебя отвечаю.
Не так плохо.
– Ясно. Еще чего?
– На выходные есть планы?
– Никаких.
– Подъезжай в субботу часов в шесть. Где я живу – знаешь.
– Знаю. Чего с собой брать?
– То же, что и в прошлый раз.
– Ясно. Буду.
– Тогда давай. Мне работать надо, тебе тоже.
– Ленар?
– А?
– А чего почитать дашь? Ну, устав там, литературу какую…
Ленар сказал несколько слов на татарском, как я подозреваю, не совсем пристойных…
– Какие на фиг книги? Какой устав? Нет у нас устава, просто смотри по сторонам и въезжай. И готовься. Ко всему, блин.
…
И последнее. Дорогие россияне, [с тех пор, как я позволил Луне светить мне в спину (Шерлок Холмс)], с тех пор, как вы проглотили то, что ваши дети стали смотреть «Букиных» и т. п., вы должны ожидать, что и за вами придут. ИХ не остановят многочисленные провалы, ОНИ отряхнутся от любых неудач. Но как бульдог, вцепившийся в горло Белого Клыка, ОНИ будут методично, пользуясь любой возможностью, передвигаться к артерии. ОНИ будут прощупывать ваши рефлексы, ОНИ будут незаметно навязывать вам новые. У нас долгое время «три тушки» совершенно позорно и безответно волали «Вставай, Україно!». Над ними не стебался только ленивый. А зря. Это просто была маскировка (как сейчас вас успокаивает отсутствие массовой реакции на убийство Немцова). Реально и неожиданно для многих сработали рефлексы, отработанные:
1) на трагедии с Оксаной Макар в 2012 году (за полтора года до Майдана);
2) уже на новом витке – врадиевское дело;
и когда случилась «подстава» с «избиением младенцев» 29 ноября 2013 года, рефлекс сработал у сотен тысяч.
Тут надо заметить, что непоправимое случилось не тогда, когда 1 декабря 2013 года «воодушевленные» толпы прошлись по Киеву. Знакомые, ходившие еще при Союзе на первомайские и ноябрьские демонстрации, описывали свои ощущения похоже. Мир раскололся на темную и светлую стороны, когда эти люди не захотели знать, что ими воспользовались несколько десятков радикалов для захвата административных зданий (помните – КМДА и Дом профсоюзов захватили патриоты, а под Администрацией Президента не вышло, хоть Найем прискакал туда заранее, потому что там действовали, по словам Порошенко, титушки). Когда «мирні кияни» не захотели осудить садизм в прямом эфире в отношении оцепления, которое «парализовали» кадрами «избиения детей» и которым была запрещена активная защита, ведь это было так приятно и привычно – обвинять «кровавый „Беркут“», хоть он и простоял три месяца со связанными крыльями, «не замечать» чего могли себе позволить только те, над чьими рефлексами хорошо поработали. И можете не сомневаться, дорогие россияне, над вашими рефлексами работают. Да, вам повезло, начали не с вас. Поэтому к подобным примитивным методикам, сработавшим в Украине, у вас – иммунитет. Кроме того, вас не поймать на зависти и жадности, это не те ваши черты, за которые может зацепиться «козлоногий». Глеб Жеглов говорил о трех головах дракона – хитрости (трусости), жадности и предательстве. И что если одна прикусит человека, то две другие доедят его дотла. Я бы проапгрейдил перечень голов. Но полезнее будет, если это сделают сами россияне. Просто знайте, что если у вас есть недостойные черты характера, ими воспользуются, на них сыграют. И пусть уровень этой игры будет выше того, на который, к великому стыду, повелись мои соотечественники, ОНИ также будут играть на ваших недостатках, чувствах и рефлексах. При этом выбирается уровень достаточного покрытия, за умными фразами не гонятся, действуя по принципу «чем проще – тем надежнее и правдоподобнее». Хотя обязателен элемент «комплимента». В 2004-м хомячки повелись на интернет-атаку, когда основная масса еще черпала информацию из телевизора. Оказалось достаточным внедрить единственный 5-й канал Порошенко, способный «вратькактимошенко», чтобы отмыться от грязи было невозможно. Дальше, после порога перколяции, все работает автоматически. Как будут действовать в России, пока не знаю (а когда узнаю – поздно будет). Но то, что убийство Немцова – это еще не «Оксана Макар», но уже «Георгий Гонгадзе», я чувствую. Только после вашей «Врадиевки» пути назад не будет. Вы и сами не заметите, как ваши рефлексы начнут работать против вас.
Это может выглядеть чисто гипотетически как: «Человечество гибнет без доступа к ресурсам, что это за первобытное-животное „столбление“ границ? Мы все – жители планеты Земля, ее недра принадлежат всем нам по праву рождения на этой планете! Малочисленные россияне недостойно удерживают контроль над огромной территорией и ресурсами! Человечество переросло эти феодальные пережитки. В условиях мирового кризиса, чтобы не случилась глобальная катастрофа, необходимо оптимизировать распределение ресурсов». Вот только людям, которые придут внедрять «мировую справедливость», в обычной жизни вы бы и тапочки стеречь не доверили. Мы в Украине уже убедились в этом воочию (причем два раза, в 2004-м и 2014-м, но выводов не сделали).
Люди, будьте бдительны!
Политика…
Слово, которое у нас не произносится без матерного подтекста.
Политика – это мерзость. Политика – это грязь. Политика – это серийный кидняк народа. Политика – это взятки, все политики – это взяточники. Политика – это бессмысленная говорильня и кривляние в телевизоре. Политика – это реформы, которые задумываются к лучшему, а получаются как всегда. Реформы, которые никогда не заканчиваются, как плохо продуманный ремонт в квартире. Политика – это…
Ну что – закошмарил я вас?
И вы, наверное, даже со всем согласны, верно?
На самом деле политика – это мы. Мы имеем ровно тех политиков, которых заслужили и которых соглашаемся терпеть. И да, задам вам один вопрос: если все честные люди держатся от политики подальше, то откуда же тогда в политике возьмется честность?
Политика начинается с самого низа. Задам вам вопрос: вы ведь, наверное, в многоквартирном доме живете? Давно были на собрании жильцов? О чем там говорили? Что решили и как исполнили? И с каким чувством вы туда шли? Наверное, как на каторгу? И вообще, как у вас проходят собрания жильцов и многие ли на них ходят?
Ну а откуда же тогда у нас взяться нормальной политике? Ведь политика – оформление совместных действий в масштабах целой страны, она отражение общества, а мы не только в целом в обществе, мы в отдельно взятом подъезде договориться не можем. Или еще один эксперимент: поручите кому‑то в подъезде собирать деньги на капитальный ремонт. И возьмите за обязанность эти деньги сдавать каждый месяц. И посмотрите – сколько человек не будет сдавать. Как вы будете выбивать с них эти деньги? И не украдет ли у вас их тот, кому вы поручите их хранить?
Вот вам и политика.
На Западе политика совсем другая. Налоги не работодатель за вас перечисляет, а вы сами в конце года должны их подсчитать, взять и ручками государству отнести. В американских городах шерифа избирают точно так же, как и мэра, он нанимает себе помощников за счет местного сбора, который вводит местное самоуправление, – иногда шерифа оплачивают богатые жители города, иногда все вместе. А если денег мало – то жители города могут помочь офису шерифа: во многих офисах шерифа часть должностей занимается бесплатно работающими помощниками, которые работают ради того, чтобы в городе был порядок. И вот тогда, заплатив реальные, живые деньги, американцы с полным правом требуют от шерифа порядка в своем городе или графстве.
Точно так же часть школ в США – муниципальные. То есть они содержатся за счет налогов, которые взимает муниципалитет, и от того, сколько ты платишь, зависит то, какие учителя и в каком здании будут учить твоего сына. Конечно, есть самые разные школы – есть, например, те, которые содержатся за счет духовных миссий, там образование бесплатное. Но большая часть – именно муниципальные школы.
Почитайте один из последних романов Ли Чайлда – «Джек Ричер, или 61 час». Там мимоходом рассказывается про то, что нам не понять: как муниципальный округ боролся за то, чтобы именно у них разместили тюрьму. Понимаете – не мэр боролся, а все они боролись, вся община, все люди. За свое будущее, за рабочие места, за поступления в бюджет.
В Европе примеры бывают разные, но есть пример… возьмем Норвегию. Там вся территория страны поделена между местными общинами. И каждая община распоряжается теми налогами, которые платит на ее территории бизнес. Даже нефтяные скважины – и те располагаются на территории общин, и нефтяные компании платят прежде всего общинам.
А мы? Мы вообще очень любим требовать, нам вечно кто‑то должен. И особенно любим требовать от государства. А вопрос – когда мы платили налоги? И какие?
Ах, от налогов мы уклонились. Или даже не знаем, когда их платили, – за нас работодатель их перечислил? Но от государства мы продолжаем требовать. И то и это, и можно без хлеба. И ничего не заплатив.
Супер!
И еще мы обожаем жаловаться. И просто на лавочке, и вообще. Я знаю человека – он открыл бизнес в селе, и селяне пожаловались на него за то, что он затапливает их огороды сточными водами. Причем их подбили пожаловаться конкуренты, заслав активиста, который кого уговорил, кому сунул тысячу. И то, что этот человек создал пятьдесят рабочих мест, – на это всем наплевать, потому что рабочие места – они с неба должны сыпаться, потому что у нас социальное государство, а тысяча – вот она. Зелененькая.
Нет, я не обеляю себя. Я тоже грешен. Хотя бы потому, что в политику идти не хочу, принципиально. Чтобы еще раз не обманываться в людях. Но я, по крайней мере, ничего не требую, если не заплатил за это.
Ладно, хорош уже нравоучений, верно?
Наверное, вы меня спросите, а в какую партию вступать? В какую партию вступил бы лично я? Отвечаю – ни в какую. В партию не надо вступать. Партию надо создавать. Или партийное отделение – так будет умнее…
На сей раз я летел в Москву прямо из Уральска, прямые рейсы есть, правда, с большими проблемами. Дело в том, что у нас и аэропорт и авиакомпания оказались в руках одного собственника – то есть государства. И аэропорт оказался закрыт для всех сторонних авиакомпаний, а авиапарк оказался самым старым среди всех российских авиакомпаний. И цена на билеты… сами понимаете. Можно летать из Перми, можно – из Бегишева, это в Татарии, и многие летают оттуда, потому что самолеты лучше, а билеты дешевле, иногда – в разы. Хотели купить новые самолеты в лизинг – но так и не купили. А мне – некогда было ехать до Бегишева и пришлось лететь на «Як‑42». Впечатления от полета…
Сами понимаете…
Из аэропорта поехал аэроэкспрессом. В поезде говорили об Украине, о Беларуси, о Екатеринбурге, о…
Да о многом говорили, благо было о чем поговорить. Раньше – ехали молча или говорили о делах, о семье. Теперь – по‑другому. Не знаю, хорошо ли это…
В офисе Национально‑демократической партии России меня сначала принял один из региональных организаторов, потом отвел выше – до начальника управления по работе с регионами. Ющук Константин Борисович его звали.
Давайте по порядку.
Добрался до места я нормально – распечатал карту из «Гугла», да и заблудиться было непросто – нацдемы целое здание снимали, как я выяснил в Интернете, до них тут банк площади снимал, да обанкротился. Современное офисное здание, причем с охраной. Закрытая и хорошо охраняемая автомобильная стоянка, на ней – около пятидесяти автомобилей. Средняя ценовая категория – в среднем дешевле, чем у крупного банка, но откровенных тазиков[1] – нет. В помещениях сделан евроремонт, я даже в туалет попросился, чтобы посмотреть, – туалет тоже отлично сделан, и чистый, никаких курилок. Понятно, что офис представительский, но все же…
Ющук принял меня радушно, вышел из‑за стола. Приказал принести кофе, провел в уголок для неформальных встреч – кресла, журнальный столик…
– Вы бизнесмен? – спросил он первым делом.
– Начинающий.
– И как я понимаю, вы представляете группу лиц?
– Да.
– В основном из бизнес‑среды?
– Да.
Красивая девушка в мини принесла нам кофе. Расставляя чашки, словно ненароком прижалась к моему плечу. Это, интересно, что? Приработок, или договоренность с руководством, или просто шэбэ, как сейчас говорят?
Ладно, проверим…
Потом.
– Это хорошо… – сказал Ющук.
Я молча ждал.
– В Уральске у нас отделения нет, то есть вы его и можете создать. Сами понимаете, регион у вас маленький, поэтому в федеральный список нашей партии вы не попадете… по крайней мере сразу, дальше – будем смотреть по результатам. Но региональный вы вполне можете сформировать и пройти в местный парламент… как он у вас называется?
– Госсовет.
– Интересно… как в Дагестане.
– У нас долгие демократические традиции.
– Да‑да… А как там вообще у вас с политикой, расскажите?
Я пожал плечами.
– Во многом выжженная земля. У нас больше двадцати лет был один и тот же глава республики. Сначала фрондировал, цеплялся с федеральным центром, даже Конституционный суд разбирался в соответствии наших законов федеральным. Потом – присмирел. Но сейчас… сами понимаете, разброс и шатание. У нас очень жесткое противостояние между столицей и всей остальной республикой. На всех выборах получалось так, что Зайцев проигрывал Уральск, но набирал под семьдесят процентов в провинции и за счет этого проходил. То есть – сами понимаете…
– Да, интересно. Какие партии еще существуют?
– Коммунисты – ничего особенного, они просто существуют и по инерции набирают сколько‑то. Справедливороссы – то же самое. Довольно активны ЛДПР, но их активность – это местная заслуга, у нас активное местное отделение, тоже из бизнеса. В остальном…
– Интересно… – Ющук что‑то пометил себе в блокноте, – а чем обусловлено такое жесткое противостояние столицы и остальной республики?
– Политикой в основном. Зайцев ничего не сделал для столицы как промышленного центра и все девяностые конфликтовал с ее мэром. В то же время он очень активно поддерживал сельское хозяйство, понимая, что именно там его будут поддерживать раз за разом на выборах. Строил больницы, детские сады, бассейны, школы. Была такая практика – проводились различные конкурсы в районах – по надоям, например. Победитель мог выбирать, какой объект ему построят в селе, что нужно – школа, детсад, еще что‑то. У нас очень необычная республика. Положительный прирост населения с увеличением доли русских в общей численности населения. Республика национальная, но русских – больше половины. В общем, можно сказать, оплот русского влияния на Урале и в Поволжье – притом что республика, повторяю, национальная. И не забывайте – Уральск до сих пор был и остается мощнейшим промышленным центром Урала и Поволжья и, что еще важнее, крупнейший центр по производству стрелковки в России. Два завода по производству стрелкового оружия – первый и второй по мощности в России. Это если не считать частной сборки Китая – они тоже на неплохие объемы выходят. Получается, три. Мощное производство снаряжения всех типов. И уже два патронных завода…
– Понятно. А народ что думает?
– Народ что думает? Да про курс доллара и что пожрать. Задолбало, если честно уже. И народ, и лично меня.
– Вы нашу программу читали?
– Читал…
– Что вам больше всего понравилось? Почему вы выбрали нас?
Интересный вопрос.
– Делового много. Не дельного, а именно делового. Плюс патриотизм – хотя этим сейчас грешат почти все.
– Грешат?
– Говорить о патриотизме, но ничего не делать – это грешить.
Ющук задумался.
– Два момента. Первый – наш главный спонсор и, можно сказать, идеолог партии – Святослав Леонидович Баринов. Его состояние «Форбсом» оценивается в полтора миллиарда долларов, на самом деле оно намного больше, но дело не в этом. Я… скажем так, допущен во внутренний круг партии и говорить обо всем не могу, но кое‑что вы знать и понимать должны. Идет грызня за власть. В зависимости от результатов этой грызни Баринов – и не только Баринов, но и мы все – либо не потеряем, либо потеряем. Заметьте, речь не идет о том, чтобы заработать или где‑то отжать чужое. Речь идет о том, чтобы не потерять… Ни для кого не секрет, что в мире есть большое количество свободных денег. И гораздо меньше возможностей для их вложения. Возможности вложить их в реальный, действующий и приносящий доход бизнес. Вы знакомы с биржевой торговлей?
– Да.
– Тогда вам должно быть известно, что соотношение Р/Е[2] в России лучшее среди всех стран БРИКС, а со странами Западной Европы и США – оно часто отличается на порядки. В США считается нормальным вкладывать деньги в компанию с Р/Е, равным двадцати‑тридцати, а в случае с интернет‑бизнесом это число доходит до ста. В то же время у нас гранды рынка, ликвидные фишки порой торгуются с коэффициентом 2–3. Но еще важнее то, что в России есть огромное количество прибыльных, приносящих доход бизнесов, которые не имеют публичной оценки и не выставлены на биржу. Это Эльдорадо двадцать первого века. Дестабилизировать ситуацию в стране, поставить прозападное и готовое открыть страну для ее скупки иностранными инвесторами, потом прийти с долларами и евро, напечатанными вчера на Монетном дворе, и скупить все реально приносящие прибыль активы. Кто не будет продавать – у тех отобрать. Такое уже было однажды – в начале девяностых, но тогда был детский сад по сравнению с тем, что будет теперь. Тогда не было Интернета и ушедшей в Интернет биржевой торговли, не было перевода денег за доли секунды в любую страну мира, наконец, не было таких активов, какие есть сейчас в России. Мы не так мало сделали за последние четверть века, мы немало вложили в себя, и сейчас у нас есть активы как на сырьевке, так и в потребе, за которые любой иностранный инвестор продаст родную мать. Есть развитая банковская система, которая кредитует реальный сектор, а не спекуляции, и у которой уровень просрочки все еще много ниже, чем на Западе. Отобрать это все – мечта как минимум последних десяти лет. У кого отберут подобру, кто не будет отдавать – отберут по закону. Вам известно, что произошло в Польше?
– Нет.
– После того как они вступили в ЕС, у них оказался десяток долларовых миллиардеров, которые могли не только закрыть польскую экономику, но и посостязаться за активы в более развитых странах. С каждым из них поговорили. Пан такой‑то, вот распечатки с суммами денег, которые вы год от года выводили за рубеж, вот номера счетов, вот списки вашей недвижимости. Одно из двух – либо вы отдаете свои активы и большую часть денег, соглашаетесь на реприватизацию. Тогда мы вам оставим сколько‑то, чтобы и вы, и ваши дети, и ваши внуки не испытывали нужды. Либо пойдете под суд, и тогда мы отберем все и вас посадят в тюрьму. Кстати, а вы в курсе, что по такого рода делам презумпции невиновности не существует? Как? Ну, у нас такие правила в ЕС. Вот то же самое будет у нас. Если мы это не остановим и не позволим разграбить страну. Перефразируя одного известного политика, суверенная демократия – это не самая лучшая система власти, но это лучшее, что у нас есть.
Небольшой вам совет. Не стройте далеко идущих планов. Сначала попробуйте пройти в районные советы в каких‑нибудь районах – это нужно сделать всем, хоть какая‑то депутатская корочка должна быть у каждого из вас. Лишней не будет, да и посмотрите, как делаются дела. Дальше выставьте кого‑то из вас, кто пофотогеничнее и язык хорошо подвешен, в этот ваш Госсовет – тоже в сельской местности. Потом организуйте своих – друзья, друзья друзей, работники – все берут открепы[3], и всех везете в тот район, голосовать. Если вы проведете на выборах в Госсовет хотя бы одного своего человека – вам плюс. Нет – значит, мы, ребята, в вас сильно разочаруемся. Ясно?
– Ясно, – я усмехнулся, – познания у вас.
– Без знаний сейчас никуда. Вот вам моя визитка. Если будут проблемы – ко мне, по текущим вопросам – Сергей Леонидович, он ваш блок регионов курирует. Сейчас – идете к нему, договариваетесь по текучке, потом он вас отвезет… в другое место, договоритесь о силовой поддержке. Силовая поддержка у нас есть, причем своя, так что ничего не бойтесь. Кроме ЧОПов, есть связи и среди действующих силовиков. Если давить будут – вам надо просто сообщить нам, и как можно скорее. Не скрывать – потом только хуже будет.
– Понял.
– Присматривайтесь к тем, кто покинул «Единую Россию». Договаривайтесь. Берите под свое крыло. Если нужны деньги – сообщайте. Надо кого‑то в Москву вывезти поговорить – тоже не проблема. Это тоже показатель вашей работы.
– Ясно.
– Тогда все… И да… еще к безопасникам зайдите, отметьтесь. Этажом ниже, с ними тоже надо контакт поддерживать. Они расскажут, что да как. Своих на произвол судьбы мы не бросаем.
Мы пожали друг другу руки.
На выходе я небрежно и незаметно бросил на стол девушки в мини‑юбке свою визитную карточку…
– Я в душ…
– Давай…
Полина расчетливо‑грациозно встала с кровати, виляя бедрами, пошла в душ, даже не накинув ничего на себя…
Я дотянулся до штанов, достал бумажник, а из него – пятьсот долларов. Положил на столик, услышал шум воды…
Если вы мне сейчас что‑то будете говорить про мораль – я вас просто пошлю. Вопрос не в морали – всякий труд должен был оплачен, а Полина потрудилась на славу, даже я поверил. Искренне и с фантазией. К тому же жизнь в Москве дорогая, особенно для одинокой девушки, и никакую возможность упускать нельзя.
Да и мне человек внутри структуры будет не лишним…
Полина вернулась – так же, в неглиже, даже полотенце на себя не накинула. Бросила быстрый взгляд на столик.
– Нормально?
– Ммм…
– Подожди, не убегай.
Она села на кровать, начала шалить своими острыми коготками.
– Знаешь… – задумчиво сказала она, – мне понравилось. Я бы и просто так с тобой пошла…
– Москва – город дорогой. Это просто подарок – тебе.
– Спасибо…
– Подожди. Подожди. Ты учишься?
– Да…
– И на кого?
– На юриста.
– Не хотел бы я в таком случае быть судьей. О каких законах можно думать…
– Спасибо…
– Расскажи мне кое о чем. Расскажешь?
– Смотря о чем…
– Ты Баринова видела?
– Пару раз. Издалека. Он почти не приезжает к нам. Когда приезжал – нас всех загоняли в кабинеты, даже двери запирали на этажах.
Москва, Москва… как много в этом слове для сердца русского слилось. Что‑то я начал забывать тебя… какая ты есть и какие тут повадки. У нас в провинции все‑таки еще все намного проще, патриархальнее… по‑домашнему.
– Мы уральское отделение партии создаем.
– Здорово…
– Знаешь Уральск?
– Ну… это на Волге где‑то.
– На Каме. Неважно. А твой шеф – он чем занимается?
– Про шефа я говорить не буду…
Я погладил ее… все‑таки супердевчонка. Интересно, откуда она.
– Не хочешь – не говори. Я для чего спрашиваю: хочу понять, не прогадали ли мы. Партий сейчас много, сама понимаешь.
Полина задумалась… потом обошла кровать, легла рядом.
– Нет. Думаю, не прогадали.
– Почему?
Маленький совет: если вы раскручиваете человека, не задавайте вопросы в лоб. Помогите ему поделиться с вами своим опытом – он есть у каждого. Мир равнодушен и жесток. И всем на всех наплевать. Прояви к человеку капельку интереса, особенно в таком городе, как Москва, и ты удивишься, как он к тебе потянется.
Конечно, варианты разные бывают. Но…
– В партии люди серьезные, – уже серьезным, неигривым тоном сказала она, – ментов много у нас бывает, эфэсбэшников. Иногда мне кажется, что мы и есть «Единая Россия», только какой‑то запасной аэродром. Из мэрии много бывает людей. Я знаю девочку, у нее проблемы были… с черными. Она пожаловалась – один из них пропал, а остальные десятой дорогой обходят. У нас силовая крыша серьезная. Знаешь?
Еще бы не знать. У меня теперь даже личный номер есть – сто восемнадцатый. А еще – мне продемонстрировали выписку из моего личного дела с данными, носящими секретный характер. Серьезно работают.
– Да. Даже бывал там.
Полина вдруг серьезным тоном сказала:
– Ты меня шлюхой считаешь, да?
– Нет.
– Просто у меня никого нет в этом городе. А с моей внешностью… сам понимаешь. В нормальном районе квартиру не снимешь…
Понимаю. К сожалению, понимаю. Беспредела в Москве хватает. Причем с лихвой. Начиная от таджикских гастеров, которые сильны только стаей и жестоки – беспредельно, и заканчивая отморозками с юга. И прибавить к этому общую обстановку беспредела в столице, когда, почуяв слабость власти, на поверхность поднялась всякая мразь. Такую девушку, как Полина, могут просто затащить в машину, и окажется она где‑нибудь в турецком борделе. К сожалению, это так. И это возможно только потому, что всем и на все плевать. Если кого‑то будут затаскивать в машину – девять из десяти пройдут мимо, связываться не будут.
– Откуда ты?
– Из Харькова…
Ясно…
– А этот район – нормальный?
– Ну… всяко лучше, чем мой. Метро рядом…
– Сколько платишь за квартиру?
– Сорок, – непонимающе сказала Полина, – мы с подругами снимаем. Если на шестерых разделить – то нормально будет.
– Будешь платить пять мне. Вот за эту квартиру.
Молчание. Потом она поднялась на локте, заглянула мне в глаза.
– Ты что – шутишь?
– Нет. Это моя квартира. Не съемная, на одну ночь, а моя. Я одно время жил здесь и работал. Потом решил, что мне в этом городе делать нечего.
Это и в самом деле была моя квартира. Я купил ее еще в давние времена, подвернулась подешевле. Однушка, тесная – но в тесноте, да не в обиде, – мне она была нужна только для того, чтобы, придя, бросить куда‑то свои кости, приготовить яичницу на кухне и принять душ. С тех пор как я уехал из Москвы – я тут почти не появлялся.
Но она – была.
– Деньги будешь скидывать мне на счет, я номер дам. Ну и… без кутежей, хорошо? Я время от времени приезжать буду.
– Ты… серьезно?
– Я не умею шутить. Почти…
Я встал и отправился в душ сам. Когда вернулся, Полина, одетая кое‑как, уже хватала сумочку.
– Ты куда?
– Пусти… Да пусти ты…
– Не пущу.
Она еще какое‑то время вырывалась – потом утихла.
– Полин, – сказал я, – в этом мире существуют не только подонки. Есть и нормальные люди, и их большинство.
Она вдруг задрожала и… заплакала.
Зачем я это сделал? Ну, по разным причинам. Первая – я все‑таки должен понимать, что происходит в структуре. Вторая – квартира и в самом деле стоит пустой. Третья…
Глобальный вопрос – для чего я все это делаю? Точнее – для кого?
Нет ответа? Вот… и у меня нет.
А должен быть.
Ну и… вспомнил я одно мудрое и горькое изречение, прочитанное то ли в одной из статей, то ли в одной из книг. Зло сегодня так сильно, что тебе его не остановить. Что будет – то и будет, и если можешь, просто помоги тем, кто рядом с тобой, чем можешь.
И тебе зачтется…
Уральск, Россия20 сентября 2017 года
Мы не можем похвастаться мудростью глаз
И умелыми жестами рук,
Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять.
Сигареты в руках, чай на столе – так замыкается круг,
И вдруг нам становится страшно что‑то менять…
Группа «Кино»
Вот и прошло лето. Лето новых хлопот и старых разочарований. И лето, когда у каждого из нас было острое ощущение конца…
Кто мы были? Мы были не военные – если и военные, то отставные, нашедшие себя в бизнесе. Если мы хотели победить – мы делали так, как привыкли, и это правильно. Мы просто начали делать то, что лучше умели.
У нас уже был ЧОП, частное охранное предприятие. Юридическое лицо со специальными уставными задачами. ЧОП позволял покупать оружие, в том числе короткоствольное, и содержать лицензированных охранников. Но я пошел еще дальше.
Я организовал тир. Учитывая то, что теперь у меня в полицейской разрешиловке были неплохие связи, я начал договариваться и открывать тирный бизнес. Один – в помещениях бывшего ДОСААФа, там и в самом деле был тир, но потом, на протяжении двух десятилетий, там был склад для кавказцев с рынка. И это при том, что данный тир воспитал немало чемпионов Европы, и даже мира, по‑моему, были. Я привел тир в порядок, поставил там сейфы – дело пошло. Еще один тир я организовал тоже в здании бывшего тира в одном из уездных райцентров, третий – в подвальном помещении одного бывшего крупного завода. Там пришлось вложиться – но оно того стоило. Там был раньше завод – а теперь не было, остались корпуса, и стало возможно организовать целую стрелковую галерею с мишенями на разной высоте. Нюанс был в том, что тир также был юридическим лицом со специальными уставными задачами, но в отличие от «Иж‑71», пукалок для лицензированных охранников, он позволял приобретать и хранить боевые пистолеты.
Их я и приобретал. В основном – «ТТ» и «ПМ». Стоили они недорого и пользовались спросом – пацаны заходили ко мне почувствовать себя настоящими братками и пострелять из «ТТ». Цены я держал демократичные. Кроме того, демократичной у меня была цена и на сейфы, и я не навязывал стрелкам продажу патронов по заоблачным ценам. Можно было договориться со мной, вложить деньги, я покупал на эти деньги ствол на юридическое лицо и хранил у себя в сейфе – то есть не дома в сейфе, а в тире. Ты платил какую‑то сумму за аренду сейфа в год, но очень небольшую, по надобности приходил и стрелял. Услуга не новая – но до меня клубы драли три цены за сейф и еще навязывали покупку пистолетных патронов по заоблачным ценам и запрещали приходить со своими. У меня цены на сейфы были демократичными, кроме того, я не брал деньги с каждого пистолета: арендовал сейф и храни там хоть два, хоть три – цена за один сейф. И я не запрещал приходить со своими патронами. Многие стрелки, пистолетчики, специально выправляют лицензию на карабин под пистолетный патрон, чтобы покупать патроны в магазине, а не втридорога в тире. В некоторых тирах это было нельзя, у меня – можно. Как я зарабатывал, спрашиваете? Ну, во‑первых, тут дело не только в деньгах было. Во‑вторых, зарабатывал за счет объема, а не за счет наценки, как и зарабатывают в нормальных странах – в США, например, в Германии. Это у нас наценят двести‑триста процентов и думают: а почему покупателей нет? Всем денег сразу и много хочется. Это болезнь наша, не знаю только – болезнь роста или просто… болезнь.
Я тоже присматривался – к тем, кто ходит в тир. К тому, что они говорят. К пацанам – кто ходит и зачем. Кто‑то просто попонтоваться. А кто‑то – серьезный, таких сразу видно. Сделаешь такому скидку, потом поговоришь по душам…
Сам я купил еще один пистолет – бразильский «Таурус» сорок пятого калибра, это тот же «Кольт 1911», но дешевый. так‑то он мой – но я его выложил в тир, постреляйте, типа, из американской легенды. Уже окупился. Сам пистолет – большой, неуклюжий, но в руке сидит плотно, отдача неожиданно мягкая для такого калибра, и главное – он точный. Как по руке сделан, несмотря на то что это массовое оружие. Купил я его, кстати, тут же, в Уральске, у нас здесь импортер бразильского оружия есть. Надо вот еще прикупить. И патронов.
Второе, что сделал я – точнее, мы с Ленаром, – открыли фирму такси.
Фирма – тоже с двойным дном. Я знал, как делается бизнес на такси, и потому предложил его открыть. Бизнес на такси делится на две части. Есть операторы – это у которых раскрученные и разрекламированные телефоны такси, они берут процент с водителей, и они же почти всю прибыль вкладывают в рекламу. И есть владельцы машин. Иногда владельцами машин становятся сами таксисты, но так бывает далеко не всегда. Проще, когда автопарк большой… десять машин… или двадцать, причем однотипных. Идешь в лизинговую фирму, берешь десяток одинаковых машин в лизинг. Теперь главное – надо найти водителя. Это большая проблема. С водителя ты берешь определенную сумму в день, которую он должен выплатить, все, что сверху, – его. Если он не выплачивает тебе как владельцу машины, то ты его «блокируешь» – то есть звонишь в фирму‑оператора и говоришь, что такому‑то больше заказов не направлять. Получается, водитель, если не рассчитался с тобой за аренду машины, сидит без работы, а долг капает. Твои риски – водитель может машину разбить, попытаться угнать и разобрать на запчасти, поцарапать, сломать, попасть на ней в ДТП. Страховые компании давно не страхуют такси, даже разговора об этом нет – тут же от ворот поворот. В страховых договорах внесен пункт, согласно которому страховка не действует, если машина использовалась в качестве такси. Раньше с этим было проще – водитель, как только попадал в ДТП, первым делом скидывал шашки. Таксометров, кстати, в такси больше нет – смартфон со специальной программой, по нему приходят заказы, на нем же рассчитывается километраж и сумма, программа для такси, кстати, разработана у нас, в Уральске, и пользуется спросом по всей России. Теперь на кузове легального такси должны быть шашки… наклеивают специальную пленку, чтобы потом ободрать при перепродаже машины – но в ДТП это не поможет, тот факт, что ты таксист, уже не скроешь. Если водила остался тебе должен, владельцы такси поступают по‑разному. Обычно водилы – люди… лихие, скажем так, и владельцы машин либо заставляют их брать деньги в долг в одной из многочисленных ростовщических контор с деньгами под один процент в день, либо заставляют брать потребительский кредит, либо заставляют покупать дорогую бытовую технику на себя в кредит и забирают ее себе. У меня был знакомый владелец двадцати четырех машин, он гордился тем, что ни в квартире, ни в коттедже у него не было ни одной вещи, за которую бы он заплатил: все вещи – это вещи, которые для него купили таксисты‑должники.
У меня не было и мысли открывать фирму‑оператора – да и смысл, им самим скоро конец с тех пор, как появилось приложение TapTaxi, позволяющее вызывать такси напрямую. Вместо этого мы с Ленаром открыли фирму, семьдесят процентов ему, тридцать – мне, пошли в лизинговую компанию, где его и меня хорошо знали, и взяли в лизинг десять «Лада Ларгус». Машина как машина, неубиваемая, семь человек запросто поместится, по проходимости – почти как паркетный джип. На них мы начали искать водил, но не просто искать. Нам нужны были наши люди – то есть те, которые разделяют наши убеждения. Тем самым мы убивали целую кучу зайцев. Мы получали малорисковый и прибыльный бизнес, потому что в деле сдачи машин в аренду под такси главное – найти хороших, честных водителей, и если ты их нашел – то твой бизнес не может не процветать. Мы могли притянуть к себе наших людей работой и деньгами, потому что разговоры под пивко или на стрельбище – это одно, а когда ты даешь человеку реальную работу – это совсем другое. Мы получали моторизованный резерв, который может и следить за кем надо, и перевозить что надо и куда надо, и обеспечить переброску наших людей с оружием в любой конец города и республики в случае чего… поняли, в общем, задумку. И, кроме того, это тебе не двести штук, пусть и долларов, которые ты урвал один раз, и все. Это постоянный поток денег, которые ты можешь тратить на дело…
Первый же месяц дал нам плюсом почти полмиллиона рублей. Легально, без вопросов и с учетом того, что у нас только семь машин на ходу, на три машины мы еще ищем людей. Тут главное – не ошибиться.
Кадры решают все. Чьи слова?
С деньгами сразу стало попроще. Нет, я и до этого не бедствовал, но таких доходов у меня не было.
Впрочем, там вкладывать и вкладывать еще…
Было кое‑что, что нравилось мне и давало… не знаю, надежду какую‑то давало, наверное. Обычно все разговоры о спасении России чем заканчиваются? Известно чем. Водка кончилась, разошлись и забыли. А тут у нас были деньги, были дела, были обязательства, вокруг нас были люди, и мы могли позволить себе уже более‑менее солидные траты. Вот случись чего – попробуй‑ка на свои деньги снаряди и вооружи несколько хотя бы десятков бойцов. Притом что они работу никакую не делают, только на боевых. Государство? А много ли оно помогло, государство, что в семнадцатом, что в девяносто первом? А в Украине – государство убивать стало граждан своих. «Градами» – да по хатам. Ну‑ка, прикиньте‑прикиньте. Ага… вот вам и итог всех ваших диванных мечтаний.
А мы могли.
Что же касается обстановки в стране – то она медленно, но верно катилась под горку.
К пропасти…
Бизнес продавал активы и выводил средства… бизнес не обманешь ни в ту, ни в другую сторону, он чувствует как возможность заработать, так и нестабильность. Народец тоже – как только получал зарплату, тут же бежал к обменнику. Правительство говорило о том, что все будет хорошо, что уже снята часть санкций и вот‑вот санкции будут сняты окончательно, что впереди нас ждет экономический рай. Народ слушал и бежал к обменнику.
Кстати… объясните мне, тупому уральскому пацану. Что такого хорошего в этих прямых иностранных инвестициях и почему мы их должны привлекать? Деньги – это мусор, вон, их печатают – одно количественное смягчение за другим. А вот бизнес как инструмент по зарабатыванию денег – его просто так не напечатаешь, его надо создавать, это не каждый может. И что хорошего, что иностранцы его купят? Может, стоит поощрять как раз наших инвесторов и бизнесменов?
Цена на нефть шла вверх и уже приближалась к ста долларам за баррель, правда, толка от этого как‑то не было. Почему – непонятно. Вроде как и кредитов не успели нахватать, и ЗВР еще были – но ощущения подъема не было.
В страну начали возвращаться люди, процесс этот шел полным ходом. Возвращались как те, кто выехал за границу, правда, в основном это были «несогласные», так и те, кто выходил на свободу, отсидев пятнадцать‑двадцать лет по тяжким и особо тяжким статьям. Разгром банд, криминальных группировок, контролировавших целые города, в основном происходил в конце девяностых – начале нулевых, и те, кто сел тогда, выходили как раз сейчас. В новую, неспокойную страну.
В стране как‑то разом стало много политики, все как будто долго молчали и сейчас не могли выговориться. Создали телеканал, специально для трансляций заседаний Государственной думы. Постоянно выступали какие‑то политики – если раньше выступали эксперты, политологи, аналитики, то теперь так и писали – политик. Говорили много и обо всем – не знаю, у кого как, а у меня уже вяли уши от выступлений…
Почему‑то планировали изменить Конституцию – все говорили «никогда больше», хотя что «никогда больше» – я так и не понял. Никогда больше не жить нам спокойно? Говорили о борьбе с коррупцией – беспроигрышная тема, хотя, на мой взгляд, сама по себе борьба с коррупцией бизнес‑климат не улучшает.
Ну и… в регионах был цирк с конями. Я за себя‑то не беспокоился… беспокоили Татарстан, Башкортостан. Мы‑то тут как‑нибудь…
Переживем…
В этот вечер я, как обычно, покончил с делами. Подбил дебет‑кредит. Сел в машину и поехал в тир. Погода была хорошая… бывают у нас тут такие дни летом, ни жарко, ни холодно – а в самый раз, такое мягкое тепло. Вообще… тут у нас намного теплее, чем раньше, когда я был маленький, у меня есть фотография, где я с мамой на демонстрации по случаю 7 ноября в шубе и на фоне сугробов – а теперь бывает, что первое декабря, а снег еще не лег, а летом такая же жара, как в Крыму. Припарковал машину около тира, прошел, проверил документы, потом встал на дорожку и быстро выпустил в цель сто патронов, по пятьдесят из «ТТ» и из «ПМ». Есть такое правило… разница между профессионалом и непрофессионалом – это десять тысяч повторений чего угодно. Обговорил насчет закупки новых патронов и пометил съездить в «СпецТехПром» – это у нас тут фирма такая, занимается отверточной сборкой оружия, и, по слухам, там готова первая партия пистолетов‑пулеметов – на ствольной коробке старых «АКМ» – но под патрон «7,62ТТ» и магазин от пистолета‑пулемета Шпагина, довольно распространенный. Давно, кстати, надо было сделать, для городского боя самое то. Постреляю, заодно поговорю о покупке еще одной партии пистолетов.
Поехал домой. Тут недалеко, пробки не московские – левый поворот на Карла Маркса и по трассе – вперед и только вперед, потом во дворы, там дорога обычно свободная – десять минут, и ты на месте. Припарковал машину, огляделся… у нас не совсем хорошо: двор очень узкий, и кажется, что тупик – но на самом деле с другой стороны проход есть, не сквозной, правда. И забор – по рост человека, маханешь – и в производственном дворе одной конторы, свободном до усрачки, пробежал – и дальше старые сталинские дома. Конечно, неплохо было бы, если бы разрешили боевые пистолеты для самообороны. Но – увы.
Кстати, почти сразу после того, как избрали новый состав Думы, появилась инициативная группа, которая начала продвигать новый проект закона «Об оружии», народный. Ага, как же. И это стало для меня одним из признаков того, что новая власть есть продолжение старой – просто намного слабее и несамостоятельнее.
Подъезд, лифт. Лифт у нас не КОНЕ, но кое‑как работает, скрипит. У меня так‑то стоят потайные камеры… тьфу, проболтался. Ладно. Четыре камеры. Одна сечет двор, три – обстановку внутри подъезда и в доме. Так что меня тоже не так‑то просто взять.
Остывший кофе латте ждал меня с утра, в микроволновку – пару замороженной шаурмы с курицей – вот весь мой ужин. Привык уже. Надо работать…
Сел за компьютер. Я вообще много работаю, мой рабочий день начинается примерно в семь ноль‑ноль и заканчивается в двадцать тридцать, иногда в двадцать один час – то есть ничего, кроме работы, у меня в жизни и нет почти. И даже в выходные – я пару‑тройку часов работаю. Пробежался по новостям, дальше – проверил почту, ответил где надо. Пока все идет по плану…
Когда шаурма уже была съедена, а кофе – выпит, раздался звонок в дверь. Нудный. Настойчивый.
Мне это не понравилось. Я никогда не принимаю гостей дома и никому никогда не даю ключи. Редкие гостьи тоже не задерживаются. И с соседями у меня не такие отношения, чтобы кто‑то просил у меня соль.
Тогда – кто?
В прихожей у меня шкафчик с кодовым замком. Я набрал код, бросил взгляд – все на месте, «Моссберг 590» и бурский ремень через плечо, пятьдесят патронов в нем. Посмотрел в глазок…
И понял, что что‑то произошло.
На пороге стоял Ленар. От него не пахло – но он был не в себе, и я сразу заметил ключи от машины в руке – он нервно крутил ими.
– Чего, Ленар? – спросил я.
– Выпить есть?
Я отступил в сторону.
– Проходи.
Выпить у меня было. Сам я практически не пил, но бар держал…
Большой стакан водки Ленар выхлебал быстро, давясь. Просипел:
– Дай еще.
– Тебе за руль.
– Дай…
Я налил еще, но только полстакана. Демонстративно закрыл бутылку.
– Сволочи все какие…
– Кто?
– Эти… гады казанские.
Ясно – родственники Алсу. Ленар женился не на местной, его женой стала казанская татарка Алсу из небогатой, но очень интеллигентной и уважаемой семьи. Этот брак чем‑то напоминал браки между американскими миллионерами и представителями обнищавшей, разбитой Первой мировой Европы. Ленар – парень, сделавший себя сам, с большими деньгами, но сам водила, и отец тоже водила. А Алсу – окончила Казанский универ, свободно владеет арабским, турецким, – но с деньгами у нее и у ее семьи…
И хоть они татары – но татары очень разные…
– Что произошло?
– Да поругались мы. Послал я их – и за руль.
Удивительного мало. Как отнеслись родители к браку дочки – понятно. Но, скорее всего, деньги брать не стремались, это за одним столом сидеть стремались. Интеллигенция, что русская, что татарская, она одинакова. Хотя… какая русская, какая татарская – советская это интеллигенция еще. Выжила… как плесень.
– Что они тебе сказали? – я говорил с Ленаром не столько чтобы узнать, сколько чтобы он выговорился… так легче будет, а то еще в запой свалится…
– Сидим… сначала про книги, как обычно, потом начали трындеть, как их зажимают, про свободу… Теща книгу выпустила – мало заплатили, потому что татарская. Потом – доча их, сестра Алсу, Лейсан, начала выступать – мол, ездила с этнографической экспедицией в Агрыз, там татары совсем обрусели. Начали про это – мол, татары родной язык забывают. Я слушал это – потом психанул, встаю, говорю: вы, блин, вы татарский по шесть часов в неделю в русских школах ввели – вам мало? А то, что сами татары татарский забывают, и то, что ваши книги не покупают, – так знаете, плохому танцору вечно что‑то мешает. Ваши книги за госсчет печатают, как раньше Ленина, и вам деньги платят – продалось, не продалось, – а вам мало?! Эти чего‑то начали про справедливость, про то, что татары триста лет угнетены – я им ответил… блин, ответил: а вы сильно ли справедливые? В Татарстане русских половина – а министров русских сколько? А на фиг вы заставляете русских детей татарский учить? Где ваша справедливость?! Вы, вот вы лично, хоть рубль сами, своим трудом хоть раз в жизни заработали? Нет?! Ну и учить нас нехрен! Так они на меня… Короче, из‑за стола вышел… и ноги моей больше там не будет. Сволочи…
Да… Сволочи.
Больше всего… знаете, что меня больше всего удивляет в такой ситуации? А она не первая. Лицемерие и цинизм. Это все видно очень хорошо на примере Грузии и Украины. Грузия – это мини‑СССР, кого там только не было – и осетины, и аджарцы, и сваны, и мингрелы, и абхазы. И что? Как они горячо, искренне, выстраданно говорили про независимость, как они боролись за нее! И когда они ее получили – не в результате войны, заметьте, – они тут же начали подавлять сепаратистов. Абхазов, осетин. Помните, что такое Мхедриони? Это уголовники, освобожденные из мест заключения и под командованием вора в законе Джабы Иоселиани брошенные на усмирение Осетии и Абхазии. И усмиряли они – ножами и пулями. А вот если бы Центр освободил уголовников из мордовских зон и бросил их резать тбилисцев – вы бы как к этому отнеслись, грузины?
А Украина? Все один к одному. Вы получили огромную территорию без войны, получили жемчужину – Крым, получили возможность мирно, без единого выстрела отделиться и строить собственное, национальное государство. И что? Вы хоть на минуту были благодарны за это? Да ни хрена! А как вы все сбесились, когда Крым ушел, а Донбасс потребовал сначала даже не самоопределения, а просто федерализации. Что вы с ними сделали, незалежные? Вы на них войной пошли! Вы же их возненавидели, причем искренне возненавидели, ублюдки вы конченые! Как вам независимость дали, без капли крови, просто дали, вместе со всем тем добром, что было на территории. Вам напомнить, гады, как другие независимость получали? Как получал независимость Вьетнам? Как получал его Египет? Судан? Кения? Кипр? А с вами по‑хорошему обошлись. Нате. Живите. Пользуйтесь. Стройте свой справедливый и богатый мир, если нам не удалось построить такой общий.
И что? Что вы сделали? Хорошо зажили?
А самое главное – вы, у… и, когда у вас у самих начинаются проблемы, так же искренне, выстраданно, горячо говорите о необходимости единства страны. О неделимости Украины, Грузии. О Родине и о любви к ней. О необходимости уничтожать сепаров, изводить их под корень. Как‑то сразу забывается, как двадцать лет назад с вами поступили совсем по‑другому. Никто не начал бомбить Тбилиси, никто не бросил танки на Киев, никто не начал расстреливать, преследовать, хватать журналистов, сажать на семь лет за «бытовой сепаратизм[4]».
Только знаете что? А вот хрен вам! Мы ошибку усвоили. Второй раз – не повторим.
– Успокойся… Ленар, не психуй.
– Сань, да я не психую. Это я не психую…
Ленар опять взялся за бутылку.
– Мне налей.
Ленар взял с полки стакан, плеснул и мне, подвинул по столу. Но я не стал пить, отодвинул бокал в сторону.
– Теперь послушай меня. Я не буду говорить тебе разную фигню типа того, что нет плохих народов, а есть плохие люди. Плохие народы, к сожалению, есть, но татары к ним не относятся. Дело тут в другом. Есть люди, которые сделали себя сами. Сами заработали на свою машину, свою квартиру, свой дом, свой образ жизни. И заработают еще, даже если лишить их всего. И есть другие люди. Те, кто за свою жизнь не заработал ни рубля своими руками и своими мозгами, – они просто где‑то пристроились и получали зарплату. Мы с тобой люди деловые, нам не надо объяснять, что зарабатывать деньги и получать зарплату – это очень разные вещи. Есть такие, как тот ублюдок чиновник, – без должности он никто, кусок дерьма. Есть такие, как родители твоей жены, – они пишут на татарском только потому, что если напишут на русском или английском – никто читать не будет. Вот в чем разница между нами. А не в том, что одни русские, а другие татары. И если мы говорим о справедливости в обществе – то это должно быть такое общество, в котором легко зарабатывать деньги и трудно получать зарплату. И если к тебе деньги идут – то не потому что ты татарин и пишешь на татарском или кабинет занимаешь, а потому что то, что ты делаешь, нужно и интересно другим людям. Настолько, что они готовы платить за это.
Ленар долго думал, потом стукнул стаканом по столу.
– Сань. Ты в президенты идти не хочешь?
– Нет.
– А я бы за тебя проголосовал. Вот проголосовал бы.
– Ленар, ну ты думай, какой из меня президент? Ты же знаешь, чем я занимаюсь.
– Да фигня, чем ты занимаешься. Таких вот в Кремле нет – страну и просрали.
– Пока не просрали.
– Просрали, – упрямо сказал Ленар.
– Прикуси язык.
– А что, нет! – вдруг истерически крикнул Ленар. – Что себе врать?! Даже я, блин, простой водила от руля, чувствую, что года через два тут будет вторая Украина! Второй Донецк! И не только я чувствую! Все чувствуют! Все видят! Глазами! Ушами! Ж…й!
Ленар схватил стакан, который налил мне, и выжрал залпом…
Выпитое и усталость сделали свое дело… я оттащил Ленара в гостиную и уложил на диване… пусть отдохнет, потом домой надо будет отвезти. Сам прошел в темную комнату – там, на нижних полках, несколько больших сумок. Это все мое. От спортивного снаряжения – ремни, почи – и до армейского – бронежилет «Оспри», еще один, «Мотороловский», в полном комплекте, включая защиту рук и ног, «6Ш112», нагрудники, под гладкое, под нарезное. Часть защиты самодельная, часть – изготовлена по индивидуальному наказу. Например, при моем росте мне маловат бронежилет, потому я заказал еще и пояс – для защиты низа живота. С виду обычный стрелковый пояс – но на нем помещается четыре сдвоенных поча под «Вепрь» или «АКМ», сбросник, админка – а еще он сделан как бы двухслойным. И в промежутке между первым и вторым слоем – шесть кармашков, куда можно вставить шесть отдельно купленных мною бронепластинок. Не знаю отчего – но держат СВД. К каждой я скотчем примотал амортизирующий слой – банальный утеплитель.
Поможет ли это все?
Нет.
Война, подобная той, что произошла на Украине, – это уже проигрыш. Оттого, что мы перебьем друг друга, выиграют те, кто не участвовал.
Как и в Первой, и во Второй мировой – больше всего выиграла та страна, которая меньше всего участвовала. Соединенные Штаты Америки. Вот и сейчас так же будет. А самое главное, непонятно, как все остановить. Можно и оружием – но дальше‑то что?
И знаете, что самое поганое? Идеологи – которые мутят воду, – они‑то на войну не идут. Они сначала мутят воду, а потом предоставляют разбираться со всем тем, кто имел несчастье им поверить. А если все идет не так – они садятся на самолет, уезжают в страну победившей демократии и там начинают нарезать круги, создают правительство в изгнании или комитет угнетенных народов…
Ммм… своими бы руками задавил. Вот именно этих. Это меньшинство. Выдумывающих лозунги. Целеполагающих. Подливающих масло в огонь.
Зазвонил сотовый. Я взял.
– Алло.
– Саша…
Ага…
– Это… Алсу. Ленар у тебя?
Я посмотрел в сторону гостиной.
– У меня.
– Я приеду…
Алсу ездила на большом джипе – на нем раньше сам Ленар ездил, потом отдал ей. Она позвонила снизу, через домофон, поднялась. Невысокая, худенькая, изящная, темноглазая, со стрижкой каре – она чем‑то напоминала какую‑то французскую актрису. Забыл имя. Девочка из хорошей семьи.
Я включил свет. Раздеваясь, она многозначительно хмыкнула.
– Все один?
– Увы.
– А чего так?
– Мордой лица, наверное, не вышел.
Определить, где Ленар, было несложно – по богатырскому храпу, но она не пошла в гостиную. Пошла на кухню, где я не успел убрать бутылку со стола…
– Здорово…
Я промолчал. Она повернулась ко мне.
– Можно задать вопрос?
– Хоть два.
– Чем вы занимаетесь?
– В смысле?
– Ты понял.
Но меня так просто было не провести… я в свое время в управленческих поединках по Тарасову участвовал и даже вице‑чемпионом республики стал. И приемы манипулирования людьми и контрманипуляций изучал.
– Не понял.
– Что вы задумали?
– Пока что я задумал помочь тебе довести мужа до машины.
– Хватит. Я не дура! Я же вижу, что вы что‑то делаете!
– Ты про это? – Я кивнул на бутылку.
Алсу раздраженно махнула рукой, бутылка полетела на пол. Хорошо, не разбилась.
– Ты знаешь, я посмотрела почту Ленара, – она нервно усмехнулась, – думала, бабы пишут…
Я был спокоен – по почте мы открытым текстом ничего не обсуждали.
– Неужели мальчики пишут?
– Нет. Пишут интернет‑магазины. Что заказ на сто боевых комплектов «6Ш112»[5] требует времени для выполнения. А еще бронежилеты. Или вы со стрельбища не вылезаете! А он домой три автомата принес. Думаете, я дура? Не понимаю, что вы готовитесь тут войну устроить и из‑за этого все покупаете…
– Алсу, мы просто реконструкторы.
– Реконструкторы чего?
– Просто реконструкторы. Времен первой войны в Чечне, понимаешь?
– Ага…
Она изучающе смотрела на меня… потом – что‑то поняла и сменила тон.
– Можешь мне пообещать?
– Смотря что.
– Что не втянешь его ни во что противозаконное. У него есть семья… только вы все время об этом забываете.
– Алсу, у тебя муж – взрослый мужик, так‑то… Я могу пообещать тебе только одно – что пригляжу за ним. Он мой друг. И могу пообещать, что если будет что‑то опасное – то я буду там же, где и он.
Она посмотрела на бутылку. Потом – на меня.
– Что он рассказывал?
– Ничего, – соврал я, – просто сказал, что полаялся с тобой и с родственниками. Потом молча бухать стал.
– Много выпил?
– Все, что в бутылке. Я не пил.
Она устало вздохнула.
– Машину можно пока тут оставить? Завтра заберем.
– Да нет проблем…
Заснуть сразу не удалось. Вышел на балкон – и смотрел на луну. Хотелось выть…
Утром первым делом в «таксишный» офис, дальше – по моему основному делу, там тоже завал. Когда работаешь ты и когда работают помощники – большая разница. Ленар утром не вышел, видать, здорово набрался вчера. Или с женой поругался… не знаю я, какие у них отношения, но знаю, что домой он никогда не спешит.
Впрочем, чужая душа – потемки…
Оттуда – в ЧОП, там тоже свои дела есть… вот чем мне нравится Уральск – он компактный, не то что Москва, Пермь или Уфа. В последнее время начал разрастаться, но почти все дела делаются в центре, который географически далеко уже не центр, с тех пор как стали автозавод достраивать. Закончил с делами, поехал посмотреть те самые автоматы под «7,62ТТ». Автоматы действительно были, пострелял. Сразу же и замечания появились – смысла делать такое по длине «АКМ» нет. А вот если сделать чуть длиннее «АКСУ», добрав длины за счет длинного пламегасителя болгарского типа, – вот тогда получится настоящая бомба. Для защиты дома, для дороги, для охоты на дичь типа волка или лисы – лучшего и не надо…
Поехал в тир – и тут посреди дороги ко мне на смартфон пришло сообщение.
О том, что кто‑то пытается взломать дверь моей квартиры…
Я вывел на экран картинку с веб‑камеры и какое‑то время мрачно наблюдал за маски‑шоу у моей двери. Дверь заказная, сталь два миллиметра и два израильских замка «Гардиан» – но в данном случае это не поможет, если наша власть куда‑то хочет зайти, она зайдет.
Ладно…
Раз так…
Устроители маски‑шоу даже не подозревали, как близко я был.
Я прокатился знакомым до боли маршрутом – но, уходя с Карла Маркса, пропустил свой поворот. Проехал дальше и повернул в обратную сторону. «Гелендваген» закачался на рытвинах и ухабах… все‑таки наш город еще глубоко провинциальный, и в самом центре можно встретить сталинские двухэтажки и вот такие вот совершенно колоритные базы. При СССР, годов до восьмидесятых, это было элитным жильем, наверное.
Перед тем как выехать на площадку, остановил машину прямо посреди дороги – тут одна машина в полчаса проезжает. Пошел глянуть. Если даже заметят – тут и с собаками не поймают, через дорогу и линию домов начинается глубокий овраг с речкой и лес…
Но никого не было.
Постучал в дверь, открыли. Пахнуло бензином, маслом, обжитым людьми пространством. Надрывался телевизор.
– Прут здесь?
– Ага. Щас.
Пошел обратно, когда выехал на площадку на своем «гелике» – тут уже был Прут.
– На ремонт поставь…
Прут деловито забрался за руль, послушал двигатель.
– Нормально все.
– Не совсем. Маски‑шоу у меня. Прямо сейчас.
Прут присвистнул.
– Кто стуканул, я не знаю. Но – выясню. Машину загони пока.
– Ага.
– У тебя дома что‑то левое есть?
– Ну…
– Убери. И хорошо убери.
Прут кивнул.
– Покурим?
Мы забрались в его машину. Прут закурил.
– Весело, командир.
– Чего?
– Веселуха, говорю.
– Ага. Она самая.
– Власть патриотов щемит. Новая – а повадки старые.
– А ты на что‑то другое рассчитывал?
– Не. Противно просто…
Сам гадаю… как разорвать эту порочную связь и при этом все не развалить. И не знаю как.
Принципиальное отличие России от Европы и США, то самое, которое не дает нам в полной мере стать частью западного мира, – это принцип построения власти. На Западе власть строится снизу. Она исторически так строилась, люди собирались в общины, ремесленники – в какие‑то цеха, объединения, потом они складывались в еще более крупные общины, приглашали людей для своей защиты. Так складывалась власть в США. В Европе были феодалы, но именно феодалы были опорой королевской власти, и власть так же делегировалась снизу, король не мог не учитывать интересы феодалов, а феодалы в свою очередь не могли не учитывать интересы общин, потому что общины и корпорации ремесленников давали деньги. Был еще один столп – сильные и независимые религиозные общины, войны в Европе – это войны, прежде всего, не за землю, а за религию. А у нас каким‑то образом сложилась прослойка чиновников, даже не прослойка в смысле касты, где должность передается по наследству, а прослойка в виде класса какого‑то… и этот класс правит страной, и на него ни у кого нет никакого влияния. В девяносто первом класс получилось потеснить, но не скинуть, потому что больше управлять было и некому, все, что у нас было, – это класс управленцев, которые пересели из кресел в союзных министерствах в кресла в российских, и все продолжилось, как было. И сейчас тот, кто думает, что сможет честными (относительно) выборами в Думу что‑то изменить, он ошибается. Потому что этот класс чиновников никуда не делся. И, что самое страшное, он рекрутирует новых людей и мутирует, приспосабливаясь к обстоятельствам. Новые люди, приходя, перенимают все привычки старых, причем очень и очень быстро.
И главная такая привычка – государство давит инициативу. Везде. Во всем. Под предлогом «как бы чего не вышло». Просто потому, что так спокойнее. Для нашего государства не нужен деятельный, активный человек, способный отстаивать свои интересы. Что в бизнесе, что в жизни. И это неизменно, взять тот же закон об оружии. Против него ополчилась такая партия, как… «Яблоко»! Демократы…
Потому же мы и на Украине проиграли! Года не прошло – а живое, зарождающееся партизанское движение втиснули в бюрократические рамки. Кому‑то дали должность. Кого‑то просто и нагло убили. И в итоге получилось, что государство с четырехмиллионным населением, сформировавшееся год назад, – противостоит государству с сорокамиллионным населением, сформировавшемуся двадцать четыре года назад. Итог противостояния надо говорить?
Самое смешное… точно так же плюются в своих «фейсбучегах» и «твиттерах» украинские патриоты. Их точно так же прижали, причем даже круче. Кто‑то лег в зоне АТО – думаете, им один миллион гривен по страховке выплатили, как кое‑кто обещал? Ага, щазззз. Кто‑то купился и продался и сейчас сидит в прокуратуре и СБУ, шьет дела своим бывшим соратникам. Кого‑то застрелили при задержании. Кто‑то сидит.
Но самое главное – на Украине вновь самодостаточная власть и самодостаточное государство, которое правит, никого‑никого не спрашивая. Гражданам остается только спилкуватися на державной мове, кушать побольше шоколада «Рошен» от нервов, ходить на выборы и быть счастливыми.
И все…
– Прут?
– Аюшки.
– Мне самому противно. Но мы что‑нибудь придумаем. Обязательно… Машину дашь? На время. Я отзвоню, где ее оставлю…
Горин работал всего лишь охранником в одной из структур… электрогенерации, скажем так. Работа – не бей лежачего, дает сколько‑то денег, чтобы прокормиться, никто не лезет в душу, и очень удобный график – целые дни свободные. Я знал начальника службы безопасности этой генерации, предлагал Горину поговорить насчет того, чтобы его хоть начальником смены назначили. Тот наотрез отказался.
На непривычном, старом «Опеле» я подъехал к зданию, где нес охрану Горин, когда уже совсем стемнело. Горин оказался на месте, читал газету. Увидев меня, поднялся.
– Что?
Я запустил на смартфоне ролик с маски‑шоу. Карту я из смартфона вынул, нечего дразнить гусей…
Горин молча просмотрел.
– Кого подозреваешь?
– Не знаю. Я ничего не делал.
– Хорошо. Жди здесь.
– Я отойду, покурю.
Вышел – тут же нырнул во двор соседней четырехэтажки. Застройка тут совсем старая, еще с трубами для печей. Ранние хрущевки. На первом этаже – «Магнит», а так – обычное дело, какая‑то компашка у подъезда, разбитные девицы и бульбулятор. Это самодельный кальян из бутылки‑полторашки…
В случае чего уйду в деревянные дома, тут есть.
Присмотрелся к пацанам с бульбулятором… в чем‑то им везет. Никаких головняков, ничего их не интересует. Окончат ПТУ, пойдут работать – даже если совсем ума нет, можно работать охранником или сотрудником предотвращения потерь в магазине. Смешно слушать, как говорят, что у нас людей не хватает для дальнейшего развития экономики. А это вот – кто? Интересно, сколько всего в России охранников? Миллион? Больше?
И вот что с этими пацанами делать?
Знаете, что самое плохое? Вот этот контингент – готовое топливо для большого пожара. Вы думаете, им какое‑то дело есть до России? Да им плевать! Страна плевала на них – а они плюют на страну. Я ведь по сути бизнер, бизнесмен теперь – и в среде бизнеров же вращаюсь. Все, кого ни спроси, жалуются на воровство персонала. Некоторые психуют. Некоторые просто закрывают глаза на определенный процент потерь. А вот случись сейчас война, или, не приведи господь, оккупация, или какая‑то большая трагедия. Что вот эти пацаны будут делать? Мародерствовать? Будут. В армию их призвать – они и в армии мародерствовать будут. Отжимать машины, квартиры в зоне, подобной АТО? Будут! В полицаи вступить? Вступят! Расстреливать? И расстреливать будут, поверьте мне. Будут. Не все – но будут. Когда мы говорим про фашизм на Украине – нам стоило бы посмотреть и на себя. На Украине фашизм? Да, он там есть. Откуда он взялся? А вот из таких дворов. Вот такие вот пацаны с бульбулятором, они пошли в армию (ВСУ, как она называется), в добровольческие батальоны, взяли в руки оружие и стали грабить и убивать. Потому что их никто не учил, что так делать нельзя. Потому что война для них – бродилка от первого лица, а пороть их – в жизни не пороли, и как бывает больно – они не знают. Примерить на себя боль и страх другого человека они не могут в принципе – тоже не учили. В Германии фашизм из таких же дворов взялся, из самых низов. Думаете, у нас таких нет? До хрена!
Пацаны заметили, что я проявляю к ним какой‑то интерес, но подходить побоялись. И правильно.
Выглянул на улицу – маски‑шоу вроде нет. Можно идти.
Горин был краток и конкретен.
– Дела на тебя нет.
– А что это тогда?
– Видимо, заява какая‑то пришла, вот отрабатывают. У тебя есть что‑то дома?
Я прислонился к стене, вспоминая.
– Да как сказать. Незаконного ничего нет. Тот факт, что у меня три или четыре бронежилета, ничего не значит, верно, я и десять имею право держать, так?
– Команда будет – тебе и это в вину поставят.
– Да я знаю.
– Короче, вот.
Горин протянул мне ключи.
– От моего садового товарищества. Посидишь пока там, потом посмотрим. Адрес записывай.
– Я запомню…
Садовое товарищество было совсем рядом с городом. Настолько рядом, что виднелись его огни…
Дом Горина был обычным, двухэтажным, но без изысков, на втором этаже, например, была не веранда, а обычный чердак. Но добротный дом – не фанера, а брус. Участочек небольшой, зреют ягоды на кустах. Народа на участках немного, хоть и лето, но будний день.
Я обошел дом… потом аккуратно закрыл его, вышел, осмотрелся. Ага, соседний – нет никого. Прошел по протоптанной дорожке меж грядок, начал шарить. Минут через десять в старом башмаке нашел ключ…
Ночь я провел в соседнем доме. Но маски‑шоу так и не приехали – потому я переселился в дом Горина, точнее – в баню, и следующую ночь провел уже там…
Три дня я скрывался, на четвертый за мной заехал Горин на своем пепелаце. Судя по тому, как он общался с соседями, – день этот был выходной, – у соседей он пользовался уважением…
– Сергей Васильевич? – спросил его я, когда мы шли по трассе, по кольцевой, обходя город.
– А?
– Почему мы проиграли на Донбассе?..
– Зачем тебе это?
– Просто интересно.
Горин не отвечал, потом вдруг бросил:
– Не сейчас. Потом – расскажу.
Мы встретились в доме на Каме… том самом, где меня и принимали в общество. Вообще, расскажи мне кто‑то, что это будет… еще год назад, не поверил бы. Все‑таки приземленные мы стали. Ну, какие тайные общества, ради бога. ОПГ – да, вот ОПГ есть. А тайные общества, да еще с политическими целями…
Или сохранить Россию – не политическая цель, а какая‑то другая?
– Значит, так… – сказал Горин.
Мы сидели за столом, в нетопленой бане. На столе – ничего не было.
– На одного из нас написали заявление в ФСБ. В заяве написали о том, что он собирает террористическую организацию и накапливает оружие для подрывных и террористических действий. Не думаю, что надо объяснять, что это все значит.
Молчание.
– Информацией мог обладать только кто‑то из нас. Я никому не сообщал о произошедшем, чтобы не разводить панику раньше времени, но сегодня утром мне удалось получить копию заявления. И я ее прочитал.
Горин помолчал.
– Заявитель – Галямова Алсу Ришатовна…
Гадина…
Вот ведь… не просчитал… ох, не просчитал. Не уловил всей опасности момента. Надо было ей врать, обещать что угодно… что угодно. Как алкоголик – обещает жене больше ни капли в рот. Бабы на это ведутся. А я что сделал?
Вот тебе и манипуляции. Не просчитал… никак я не просчитал, что она пойдет в ФСБ и напишет заяву. А должен был. Она ведь думала, что это я Ленара втянул, хотя это не так. А самка, защищающая свое логово, готова на все.
Не просчитал…
Все молча смотрели на Ленара.
– Братва… – сказал я, – это я виноват.
Гробовая тишина.
– Объяснись, – потребовал Горин.
– Ленар, когда ты вернулся из Казани и заснул у меня на диване, приезжала Алсу – забрать тебя. Мы на кухне поговорили… она требовала от меня объяснений, что мы делаем, и требовала, чтобы мы прекратили. Была на психе. Я не понял, чем пахнет, неправильно построил разговор. Не проинтуичил… не подумал, чем может кончиться. Ты в это время на диване в гостиной спал, потом мы тебя вниз свели. Ты совсем никакой был. Ты ведь не знал, верно, она тебе ничего не сказала…
– Сволочь, – сказал Ленар по‑русски и добавил еще по‑татарски: – Убью…
Напряжение было такое, что казалось – звенит комар.
– Перерыв десять минут, – объявил Горин, – перекурим…
Вышли на воздух, на причал. Я не курил. А вот Ленар – курил. Стоял на отшибе, жадно глотая дым.
– Ты не виноват, – сказал я.
– Шутишь, что ли? – с горечью в голосе сказал Ленар.
– Не шучу.
– …Гадина… нет, все‑таки правильно мне говорили – не будет ничего хорошего. Надо жену брать из тех, кто рядом рос…
– Ленар… Одну вещь мне пообещай.
– Какую?
– Что пальцем ее не тронешь.
– Ты дурак… – задумчиво сказал он.
– Нет. Я не хочу до конца жизни знать, что разрушил семью друга и его жизнь.
– Да какую семью, Сань…
– Пообещай.
Ленар через силу кивнул.
– Хорошо. Обещаю. Но в дом я больше ни ногой. На квартире поживу… потом новый построю… нет.
Как и все люди с деньгами, Ленар жил в загородном доме, но в городе имел небольшую квартиру, чтобы каждый день до дома не ездить, а оставаться на ночь в городе.
– Она мать твоих детей.
– Нет, Сань, и не проси. Она моя жена. Основа моей семьи. Она всегда на моей стороне должна быть. Слушаться должна. А она что сделала? Нож в спину? Нет… я ей теперь даже по мелочам доверять не смогу. Помнить все это буду. Кто один раз предал – тот и второй раз предаст. Нет…
В общем‑то, он прав.
– А дети как?
– А что – дети? Дети останутся детьми. Все равно – деньги мне давать. Буду видеть. Посмотрю, как она на жизнь заработает.
– А если другого мужика найдет?
Ленар подумал, качнул головой.
– Пофиг. Пусть что хочет, то и делает. Хоть на панель идет. Умерла она для меня, нет ее больше.
Все!
Если бы все было так просто.
– Решили между собой?
Под требовательным взглядом Горина мы с Ленаром встали и обнялись.
– Хорошо, что решили, – Горин перевел взгляд на Ленара, – без беспредела.
– Тоже решили, – кивнул Ленар, – я пообещал. Пальцем не трону. Слово. Но из семьи уйду. Я со змеей жить не хочу.
– Твое дело. Но вы оба засветились.
– Ленар нет, – сказал я.
– Будет уходить, она и на него накатает заяву, – сказал Горин, – раз уже начала.
Ленар ничего не ответил, только скрипнул зубами.
– Так… по тебе. Все, что у тебя есть лишнего, перевезешь в другое место или продашь кому‑то из наших, так? Все лишнее.
– Без вопросов.
– Так, теперь ты, – Горин посмотрел на меня, – чисто замять не получится. У нас новый начальник ФСБ, ориентирован как раз на такие дела. Твое дело идет как литерное[6], замять чисто не получится. Придется уехать. Хотя бы на время.
Я кивнул. Собственно, хоть я родился и вырос в Уральске – почему‑то я никогда не считал этот город до конца своей малой родиной. Хотя дал он мне многое… если не все.
– Есть куда уехать?
Я кивнул.
– В Подмосковье к родственникам.
Подмосковье…
Я сам, наверное, потому и не воспринимал Уральск как родной дом до конца, потому что у меня было Подмосковье. Мой род – оттуда. Мои корни – там.
Мое родное село находится в конце районной дороги, от райцентра тридцать километров. Там есть церковь, которой не меньше трех сотен лет, и там был дом, где жили мой дед и моя бабка – сейчас этого дома уже нет, снесли. Но там, за горкой, – лес, который идет до соседней области и в котором я не раз собирал грибы.
Есть и другое село, в котором я проводил каждое лето до шестнадцати лет. Оно ближе к райцентру, и стоит оно на большом холме, а центр его – это огромный, полукруглый вал, на котором растут деревья, а под ним – пруд. В этом пруду я ловил ротанов удочкой, и только взрослым уже узнал, что этот вал – то, что осталось от городища двенадцатого‑тринадцатого веков. Это земля, которая помнит еще Рюриковичей и их дружины.
Да… мне есть куда уехать…
– Хорошо, – сказал Горин, – это отдельно организуем. Следующий вопрос…
Выезжать из Уральска было не так‑то просто, и аэропорт и вокзалы, железнодорожный и оба автобусных, наверняка находились под наблюдением, но с этим проблем не было. Совсем рядом с Уральском, так близко, что туда таксисты ездили, находился Агрыз. Татарский городок, там крупный железнодорожный стыковочный узел, по грузообороту он входил в десятку крупнейших в России. Оттуда можно отправиться куда угодно, и иногда в Уральске на поезд не садятся, а едут машиной или автобусом до Агрыза и садятся там…
Паспорт мне выдали новый, «взамен утерянного», деньги у меня были на карточках и на счетах, домой я даже не заезжал – за квартирой следили. Еще две ночи переночевал на участке Горина, потом он заехал за мной, и мы выехали в направлении Агрыза. Раньше на выезде большой пост ГАИ стоял, но теперь – и его нет, только камеры, фиксирующие скорость…
Ехали молча… тут недалеко совсем. Потом Горин спросил:
– Ты зачем Донбассом интересовался?
– Просто интересно… почему мы проиграли. Урок на будущее…
– Проиграли… – усмехнулся Горин… – да, мы проиграли. У меня ведь теперь два дня рождения после Донбасса. Знаешь?
– Нет…
Информация к размышлениюДокумент подлинный
С чего начинают предатели?
С поганых куплетов в ЖЖ.
Назвавшие Родину гадиной
И гордые этим в душе.
А может, они не предатели?
Им Родина просто не мать.
Она для них тряпка помойная,
Чтоб грязь об нее вытирать.
С чего начинают предатели?
С майдана в своей голове,
С болотных и сахарных шабашей,
Со свастики на рукаве.
Так, может, они не предатели?
И некого им предавать:
У них ни народа, ни Родины,
Лишь Эго отец их и мать.
С чего начинают предатели?
С того, что признать не хотят,
Что жизнью своею обязаны
Могилам советских солдат.
Но, может, они не предатели?
И как они могут предать
Европу, что шла к ним под свастикой
От «русского быдла» спасать?
А чем же кончают предатели?
Веревкою с крепким узлом,
Глазами, налитыми ужасом,
И свесившимся языком.
Пусть знают Бандеры и Власовы,
Пусть помнят наследники их,
Возмездие неотвратимое
И мертвых найдет, и живых!
Автор неизвестен
Второй день рожденияНедалекое прошлоеПограничная зона, граница с Луганской областьюФильтрационный лагерь (филька) 20 августа 20… года
Фильтрационный лагерь, или филька, наскоро созданный в бывшем помещении коровника, давно заброшенном и ненужном за неимением коров, день за днем жил своей нехитрой и содержательной жизнью. Утром – шныри разнесли баланду. Потом – с Изварино доставили еще несколько подозрительных. Особо не разбираясь, запихали в общую камеру. Здесь вообще не любили разбираться. Поводом для расстрела мог послужить косой взгляд, неосторожное слово, незнание гимна или названий произведений Тараса Шевченко. Смерть, уже собравшая обильный урожай на этой земле, решила напоследок еще раз продемонстрировать свою силу и всевластие…
Его держали отдельно, в яме. вообще‑то это была бывшая копанка, наполовину развалившаяся. Использовать ямы для содержания пленников айдаровцам подсказали чеченские боевики – они тоже тут были. Его содержали отдельно, потому что точно знали, что он русский, и подозревали, что агент ФСБ.
Первое было верным. Второе – нет.
Из полузаваленного ствола тянуло метаном и, кажется, трупным запахом – возможно, кто‑то разрабатывал эту нелегальную шахту и погиб, отравившись метаном или попав под обвал. Никто не стал его доставать, копанку просто бросили, и все. От недостатка воздуха он находился в полуобморочном состоянии и ждал, что умрет. Но смерть все никак не приходила и не приходила…
Кормили его последний раз два дня назад. Как сказал комендант лагеря, нечего харч на кацапов переводить – все равно подохнет.
Он лежал на боку, не чувствуя холода, исходящего от земли. От недостатка кислорода он видел видения… картины были неправдоподобно четкие, яркие. Картины Донецкой степи… с рукотворными пирамидами терриконов, с многочисленными карьерами, с поселками и перелесками, с виселицами нелегальных подъемников – они использовались для подъема угля из так называемых дырок и действительно походили на виселицы…
Он нашел здесь совсем не то, что искал, и за короткое время его взгляд на жизнь полностью изменился. Он не считал, что они проиграли из‑за подлости российских властей или слива властей местных… то, что они проиграли, было закономерно и заслуженно. Они приехали защищать русский мир… и он приехал защищать русский мир – а надо было бороться совсем за другое.
В этой нищей и потерявшей надежду степи, среди остановленных шахт и нелегальных копанок, где добыча ведется как в Африке… нет, наверное, даже в Африке так добыча уже не ведется, – они не смогли зажечь тот костер, из которого разгорелось бы пламя. Они не смогли сказать то, что заставило бы задуматься даже людей на той стороне фронта – таких же нищих, бесправных, мобилизованных, обворованных. Они всего лишь скопировали их идеологию: вы боретесь за украинцев, а мы – за русских. И проиграли.
Он теперь понимал, почему в начале двадцатых так страшно проиграли белогвардейцы. Почему не осталось и следа от атаманов и их многочисленных армий, почему сгинули без следа Директория и ЗУНР. Потому что только большевики несли за своих плечах правду, настоящую, нужную людям правду, и воевать против них было грехом. Потом в эту правду перестали верить, ее опошлили и опустили, и опустились сами, начали «хапать до сэбэ» и дохапались до того, что хапать уже было нечего. Потому правда вновь становится актуальной… и ничего не делает ее такой актуальной, как голод и лишения.
Нет никакой разницы между русскими и украинцами. Весь этот край грабил, в общем‑то, русский, сын президента. Именно он контролировал схемы по нелегальной добыче угля, именно он финансировал всю цепочку. И деньги он получал дважды. Первый раз – когда уголь с копанок смешивался с добытым на шахтах, а потом еще и с пустой породой, и на все на это получалась дотация из государственного бюджета. Второй раз – когда он получал и осваивал деньги на закрытие нерентабельных шахт. Объявленные нерентабельными шахты закрывались, стволы заваливались, после чего на место закрытой шахты приходили черные копальщики, вскрывали ствол и начинали работать уже нелегально – без страховок, без мер безопасности, без больничных и отпусков. Обычно все это крышевали сотрудники правоохранительных органов, и вот что удивительно – большинство из них было русскими и все были местными, никто из них не появился с Марса или Венеры. И все они нещадно эксплуатировали земляков, часто даже не платили зарплату, а если кто‑то погибал – его обычно так и бросали в шахте.
И правда заключается в том, что нет разницы между русским и украинцем, а есть разница между грабителем и ограбленным, и договориться им невозможно никак. И если с обеих сторон фронта хорошо подумать головой на тему, кому принадлежит Донбасс, то можно прийти к выводу: он принадлежит тем, кто живет здесь, и никому другому. И право слово, есть более важные дела, чем оспаривать принадлежность этого куска земли. Потому что враг у обоих – общий, и он за спиной.
Он теперь понимал, почему так мало помогала Россия… точнее, правительство России почему так мало помогало и помогало только избранным. Они тоже боялись. Потому что Россия – та же Украина, только нравы мягче в силу большого количества денег. Когда денег больше – проще купить, а не убить.
Жаль, что не удастся донести эту истину… как маленький огонек, заботливо сохраняемый чашей рук.
Хотя… многие ушли. И, наверное, не забудут этих уроков политэкономии… под бомбами и пулями, в обстановке предательства и вражды.
Надо было понимать, что, когда они начали торговать углем с Украиной и производить паленую водку на заводе «Луга‑Нова» – они потеряли последний шанс. Последний.
Жаль…
Тем временем к расположенной на окраине деревни фильке подъехали два внедорожника. Оба – «Тойота Ленд‑Крузер», солидно по любым меркам. У айдаровцев тоже были иномарки – но это были в основном пикапы «Мицубиши», закупленные спонсорами.
Из головной машины вышел человек в хорошем камуфляже и черных очках, стрелковых. Поправил на груди автомат – короткий «калаш», сильно переделанный, с использованием компонентов Barton и бесшумный.
Стоявший неподалеку от изб и смоливший цигарку с коноплей айдаровец щелкнул предохранителем и направился к приехавшим.
– Хто такі? Проїзд забороненый! – строго сказал он.
Офицер достал карточку.
– СБУ. Поклич старшого.
Старший в это время вместе с приближенными бойцами устроил бордельеро. Из брошенного и реквизированного для нужд АТО дома он выбежал, набрасывая подтяжки – штаны от формы не держались.
– Слава Украине.
– Героям слава, – спокойно ответил эсбэушник, – мы за русским. Который эфэсбэшник. Русский у вас?
– А куда он денется, – ухмыльнулся комендант, – здесь. В яме сидит. В копанке. Забирать, что ли, будете?
– Если опознаем.
– А, ну пошли…
У копанки пахло мертвечиной. Эсбэушник поморщился.
– Он что, умер?
– Може й так. Кацапи взагалі дохнуть як мухи, – ответил комендант и искренне, радостно засмеялся.
Тем временем охранники откатили стоящую на крышке тракторную телегу, один из них присел на корточки перед лазом.
– Эй! Колорад! Вилазь давай!.. Вилазь! Комусь сказано?
Но дыра в земле мертво молчала.
– Куди веде ця нора? – спросил эсбэушник, перейдя почему‑то на украинский. – Він міг піти низом?
– Та ні, – комендант лагеря вытер вспотевший лоб. – Бути такого не може. Там метану багато, там кілька шахтарів загинуло. Бути не може.
Эсбэушник показательно молчал.
– Петро! Біжи, знайди, хто працював на копанках. Швидко! Треба лізти в цю нору.
– А що сказати?
– Скажи, що відпустимо! Біжи, що ти стоїш!
Телохранитель, тяжко топая ногами, побежал к бывшему коровнику.
– Погано тут у вас? – сочувственно спросил эсбэушник.
– Та ні, жити можна. Тут межа поруч, російські прикордонники, ОБСЄ. Вони стріляти не ризикують. Це далі бєспрєдєл починається.
– За нам стріляли, коли ми їхали.
– Днем безпечно, це в ночі починається. Треба всіх кацапів звідси виселити.
Эсбэушник на это ничего не ответил.
– А як у вас в Києві, що чути?
– Ми з Харкова.
– А, зрозуміло. Кажуть, там знову вибухи були.
– Працюємо… – сказал эсбэушник.
Охранник приволок троих местных, которых забрали за бытовой сепаратизм (при обыске нашли символику ЛНР и России), и объяснил им, что надо делать. Те стояли, смотрели в землю, потом один буркнул:
– Страховку надо. Трос.
– Яка страховка, лізь! Він там недалеко!
Айдаровец передернул затвор автомата.
Русский посмотрел на автомат, сплюнул. Коротко переговорил с двумя остальными, начал скидывать немудреную одежонку…
Пленный был там, но к нему пришлось спускать трос и вытаскивать. Когда тело показалось из‑под земли, комендант, бывший львовский мент, от которого избавились коллеги, выпихнув в зону АТО, взмахнул руками:
– Він мертвий? Мати божа.
– Да нет… – русский, местный подпольный копаль‑горняк, привычно уложил пленного для реанимации, – живой…
Русский пленный действительно оказался живой, и его запихнули в багажник одной из «Тойот». Эсбэушник пожал коменданту руку.
– Дякую за сотрудничество…
– Немае за шо…
Подошел и один из айдаровцев, спросил по‑русски:
– Извините, вы с Харькова?
– Да, а что?
– Мне в Харьков надо… попуток нету… – Он засуетился, доставая что‑то из подсумка. – Вот… увольнительная.
Эсбэушник даже не посмотрел на бумагу.
– Давай ко мне в машину. Назад садись, довезем.
– Ага, дякую…
Эсбэушник забрался на переднее сиденье, привычно передвинул вверх предохранитель автомата…
– Музыку можно? – спросил устраивающийся сзади айдаровец. – У меня флешка есть.
– А что на флешке?
– Разное. «Сокира Перуна» в основном.
– Давай, послушаем…
Два внедорожника от фильки сразу же свернули на окружные дороги – ездить по ним было умно, потому что на головных машины часто обстреливали.
Ехали быстро, настолько, насколько позволяла подсыпанная щебнем дорога. Играла музыка – айдаровец кайфовал под знакомый рваный ритм…
Потом головная «Тойота» стала притормаживать, мигая заляпанными грязью стоп‑сигналами…
– Шо робытся?
– Ниче. Поссать надо.
– А…
Эсбэушники вышли, главный среди них огляделся во все стороны, потом коротко приказал:
– Мыкола. Доставай ватника…
Вышедший со всеми айдаровец заулыбался – он мгновенно просек, что происходит. Непонятно только, зачем эту вату сюда было везти… придется тут яму копать. Кончили бы там же и на скотомогильнике закопали, там экскаватором яма выкопана. Первый раз, что ли?
– Шановни паны, – сказал молодой айдаровец, – а можно, я с вами… встану? Дуже ватников ненавижу…
Эсбэушник оценивающе посмотрел на него.
– Не вопрос. Вставай сюда.
Айдаровец, понятливо улыбаясь, встал, и тут эсбэушник достал из‑за пояса «ТТ» и совершенно обыденно выстрелил айдаровцу в голову. Тот рухнул на дорогу, как мешок с костями…
Эсбэушник равнодушно сплюнул и, достав платок, начал протирать пистолет. Еще двое вывели пленного и поставили перед ним. Эсбэушник улыбался – улыбкой неискренней и тусклой.
– Значит, так, дядя. Вон в ту сторону строго идешь, не сворачивая, примерно пять километров. Там – поселок Урало‑Кавказ[7]. Контрабандистов полно, они переведут тебя на ту сторону. Деньги есть?..
Эсбэушник достал тонкую пачку долларов, бросил пленному. Пачка упала на землю в грязь…
– На. Вернешь при случае…
Двое эсбэушников отпустили пленного. Пачка лежала на земле. Двое мужчин смотрели друг другу в глаза. Потом русский оглянулся на подтекающий труп.
– Что? – спросил он. – Кишка тонка в лицо стрелять?
Эсбэушник не обиделся, он вообще был человеком необидчивым.
– Чудак ты, дядя. Бери бабки и отваливай, пока я добрый. Как перейдешь, фейсам привет передавай. Скажи – люди добро помнят.
Русский с трудом нагнулся. Подобрал деньги.
– Ты че? – хрипло спросил он. – Тоже в плену побывал?
– Нет. Бог миловал.
– А чего тогда?
– Чего? А ты не думал, дядя, о такой простой вещи: если не будет таких террористов, как ты, кого же мы тогда будем ловить. А?
Русский смотрел в глаза украинского эсбэушника – и не видел в них ни гнева, ни раскаяния, ни ненависти. Просто – скуку.
И еще – какое‑то всезнание… злую мудрость… какая бывает у человека, испробовавшего все грехи до единого.
– С этой войны не только мы – с этой войны дети наши будут кормиться, если не внуки. И на фига нам, скажи, портить отношения с вашими эфэсбэшниками, если мы и сами такие же. А? Мы им понемногу помогаем. Они – нам. И все с одного корыта кормимся. Мы тебя отпустили, кто‑то из наших влетит – они его отпустят.
Эсбэушник нетерпеливо махнул рукой:
– Давай‑давай, дядя. Не задерживай. Нам еще тут картину маслом рисовать. Давай…
Русский поднял деньги. Не спеша пошел в степь. Трое сотрудников СБУ проводили его взглядами, потом один вынес «ППШ».
– Ну, чего?
– Давай. Только не по кузову, по стеклам. Кузовщина дорого стоит.
– Без сопливых…
Над степью раздался треск автоматной очереди.
Агрыз, Россия24 сентября 2017 года
– Вот такой вот у меня… второй день рождения был, Саня… – подвел итог Горин.
Я молчал, сидя в машине перед небольшим агрызским вокзалом. А что тут сказать?
– Повезло…
– Мне‑то да, – невесело сказал Горин, – а вот остальным… Беженцам. Тем, кто погиб. Старухам, которые с голоду подохли. Знаешь… у меня как пелена с глаз упала. Блин, они ведь везде. Везде одни и те же. Ворон ворону глаз не выклюет.
– А что вы хотите? Все – из одной альма‑матер. Из КГБ.
– Да этот молодой был. Какое КГБ? А договорился, получается, влет. Ему пофиг на свою страну, Сань, понимаешь? Он дал присягу – и тут же спустил ее в помойку. И остальные – тоже. Понимаешь… они даже не задумываются перед тем, как украсть или предать. Для них понятия «свои» не существует в природе. Есть я сам, и есть мои бабки. Ну, может быть, начальник. И все! Остальное – пофиг!
– Зачем вы мне это говорите, Сергей Васильевич?
– Затем, что ты честный. И ты должен понимать одну вещь. С нами что‑то не так. Со всеми с нами. У нас не крыша протекает, у нас фундамент напрочь гнилой. Напрочь. С фундамента все идет, мы не лечим болезнь, мы лечим симптомы. Пытаемся что‑то изменить, ничего, по сути, не меняя. Потом удивляемся – ах, ох. Откуда на Украине фашизм…
– А что надо изменить?
– У людей веры нет, Саня. А должна быть. Без веры получаются не люди, а отморозки… им что предать, что украсть, что убить. Воруют все и у всех. Предают, как… Короче, вера нужна. Большая.
Я подумал, что Горин заговаривается.
– Я много думал об этом. Есть два пути. Первый – восстанавливать Российскую империю. И верить в бога. Второй – восстанавливать СССР. И верить в то, что будет коммунизм. Первое… я тоже сначала думал, что будет первое, – ан нет. Ничего не получится. Церковь у нас – такая же гниль. Люди хоть и ходят в церковь, но искренне, по‑настоящему верующих – немного. А главное – в этом случае нет понимания того, что надо делать. Вот прямо сейчас и каждому из нас – что делать… А второй путь – это восстанавливать СССР. Ничего не хочешь сказать?
А что тут сказать…
Я и сам думал об этом. И пришел к очень неутешительному выводу: бессмысленно. СССР не восстановить.
СССР создавался совершенно другими людьми, мы сегодняшние от наших прадедов отличаемся кардинально, это два разных народа. Они жили в селе, мы живем в городах, где не знают даже, как зовут соседа снизу. Они жили общиной – мы живем сами по себе… мы крайние индивидуалисты и каждый день встаем на бой – всех со всеми. Как там пел Цой… весь мир идет на меня войной? Во! Он это точно уловил и выразил всего несколькими словами. При таком обществе нет и не может быть ни коммунизма, ни социализма. Его и не было. Социализм ограничивался демонстрациями и партбилетом, который получали для продвижения по партийной линии. А так – все потихоньку тырили все, до чего доберутся руки. И сейчас – с этим не лучше, а хуже. Если раньше еще какие‑то зачатки совести давали о себе знать – мол, у себя тыришь, то сейчас – тырят у хозяина, то есть как бы восстанавливают справедливость. Но ключевое слово тут – не «справедливость», а «тырят».
И пытаться восстановить СССР – это только делать хуже. Сейчас по крайней мере у всего есть хозяин, и у него – кровный интерес сохранять свое имущество, давать по рукам тем, кто его прицелился тырить, и как‑то развиваться, что‑то строить, делать какой‑то полезный продукт – развиваться, в общем. А если провести «экспроприацию экспроприаторов», то все равно этим как‑то придется управлять – и появятся директора, которым завод не принадлежит, и потому его не жалко и развивать не надо – а надо хапать и тырить. Что притырил – то и твое, а остальное не твое. И это будет везде, на всех уровнях, со всей «народной собственностью». И никто с этим не справится, ни ОБХСС, ни ОБЭП, ни НКВД, если его восстановить. Потому что в ОБХСС и НКВД придется набирать тех людей, которые есть сейчас, других взять – неоткуда. И те, кто с досадой говорит: «Сталина на вас нету!», забывают одну простую и непреложную истину. Сталин мертв, и его не воскресить.
– Я сам думал об этом, Сергей Васильевич. СССР не восстановить. Народ не тот. Обстановка не та. Все не то. СССР мертв. И он умер задолго до девяносто первого года.
Горин скривился, как от зубной боли.
– Да все я знаю… думаешь, я сам об этом не думал? Я – охранник, мне надо объяснять, как люди тырят? Но есть два момента, которые надо понимать. Первый – мы сейчас слабы. И на нас готовы кинуться все и порвать. Потому что чувствуют нашу слабость и не боятся. Наш единственный путь сейчас – это угрожать ядерным оружием. А если не побоятся – может, придется и применить. Это один путь. Второй – СССР. СССР не надо было угрожать, все его и так боялись – самого этого слова, самой истории. Это первое. Второе – мы на пороге развала. И не надо мне говорить, что у нас однородная страна и русские везде, кроме Кавказа, в большинстве. Это я и так знаю. Решает не большинство, решает активное меньшинство. Сейчас активное меньшинство – это националисты, они определяют повестку дня, они громче всех орут и навязывают всем свое мнение – где словом, а где и силком. А мы? Что мы можем сказать? Что мы можем им противопоставить? Вот они орут: «Отделимся от России и будем жить лучше!»
А мы что? Будем говорить про закон, про Конституцию? Да срали они на это!
– Урок Украины – думаете, впрок не пошел?
– Нет. Не пошел. Ни фига не пошел, Саня, уроки вообще никогда впрок не идут. Ты сам это говорил. Они все же попытаются. Придется давить. где‑то ОМОНом, а где‑то, я чувствую, и танками. Будут новые горячие точки. И если хоть где‑то мы применим танки, поверь, даже если победим, то ненадолго. Как сейчас на Донбассе будет. Украина хоть и едына, да сами патриоты плюются от такого единства. В Донбассе, в Луганске, на Харьковщине – живут совершенно чужие Украине люди. Они живут в стране, как в чужой квартире, – ничего не жаль. И все это понимают, только уперлись рогом. И что делать – не знают. Если мы применим оружие против кого‑то, кто живет здесь, на нашей земле, то все будет кончено. Край. Они все равно отделятся, вопрос – когда. А пока не отделятся – будут вредить. Это как после развода в одной квартире жить – лучше уж разменять, хоть на гостинки, хоть на что.
Не знаю, Саня. Как ни думал – а другого ответа, кроме СССР, не придумал. И знаешь, что еще…
Я ведь по Донбассу покатался. Ты знаешь, до чего там довели людей? Знаешь, что такое копанки? Это дыра в земле, иногда это заброшенная шахта, иногда с нуля копают, у многих копанка прямо в огороде есть. Работают, добывают уголь чуть ли не кайлом, поднимают… есть такая штука… что‑то вроде ворот, на них шкив. Местные виселицей зовут. Там либо мотор, либо приводной вал от трактора используют. Этим вот поднимают на поверхность уголь. Эти копанки – в них вскрывают верхние пласты угля, они самые легкие, но при СССР их разрабатывать было нельзя – иначе воды не будет, все грунтовые воды вниз уйдут, и еще шахты затопят, настоящие, – а воды не будет. Теперь всем все пофиг, лишь бы деньги были. Вот, разрабатывают – а что делать, иной‑то работы нет. Где‑то карьеры копают – весь уголь вынули, карьер оставили… там, на Донбассе – можно хоть где стрелковые поля открывать, лучше места нет. И пыль – там пыльные бури от вскрытых карьеров, скоро как пустыня будет. Но всем плевать. Все это крышевали и крышуют менты, есть такса – платят от каждой виселицы. Людей на деньги кидают, зарплату не платят – даже те гроши, что они там на копанках заработали. И ты думаешь что? Сильно изменилось что‑то с тех пор, как мы туда пришли, как создали ДНР, ЛНР? Ни фига! Менты сначала прихоронились, потом вернулись. Копанки работали только так. Гуманитарку дербанили и в отжатых магазинах продавали. Угольком торговали с Украиной, контрабанда – вот те нате, только через новую границу. Вот люди посмотрели на это на все, посмотрели и решили: а на фиг нам это все? Зачем менять шило на мыло? Вот и проиграли. Мы просто им ничего нового не предложили. А какой смысл умирать за то, чтобы работать на того же барина?
Горин посмотрел на часы.
– Короче, Сань. Думай головой. Я тебе адреса‑телефоны дал, в Москве устроишься. Насчет того, что я тебе сказал, – я сказал, а ты послушал. Дальше сам соображай. Давай… сейчас набчелнинский подойдет, у него стоянка короткая…[8]
Я кивнул.
– Благодарю за все. Не прощаемся.
– Надеюсь…
Вышел из машины. Горин резко газанул, разворачиваясь. Я проводил его взглядом.
Вокзал в Агрызе – своеобразный, он стоит на обрыве, площадь – внизу, и чтобы подняться наверх, к платформам, – надо по лестнице идти, длинной. Эта лестница была передо мной – как лестница куда‑то вверх…
Сам не знаю куда. Но вверх.
Свистнул электровоз. Мне пора…
Югославянск, Россия30 сентября 2017 года
Замість тепла – хижа імла, замість надій – дим!
Замість вірити в себе ми віримо снам,
Наші права – це порожні слова, для тих, хто керує всім,
Та не довго чекати залишилось нам.
Украинизированная версия песни «Перемен!» Группа «Кино»
Примерно в это же самое время зафрахтованный у «Аэрофлота» «Суперджет» готовился совершить посадку в новом, только что открытом аэропорту Югославянска…
Самолет был зафрахтован фирмой «М‑Трейдинг» – кстати, согласно полуофициальному циркуляру ФНС, налоговой службы, – наличие в названии юридических лиц приставок типа «‑м» или цифровых типа «‑2000» есть один из признаков, свидетельствующих о недобросовестном характере операций этой фирмы. Но в данном случае все было законно. Данная фирма была зарегистрирована примерно год назад и за этот год нарастила обороты с нуля до двух с половиной миллиардов рублей, занимаясь преимущественно экспортом‑импортом продуктов питания. Возможно, это было потому, что принадлежащие этой фирме грузы таможились в течение суток по минимальным возможным ставкам, а грузы старых, уважаемых, с историей импортеров – стояли сутками, иногда и неделями. Возможно, потому что таможенные инспекторы упорно закрывали глаза на то, что, по крайней мере, часть продуктов ввозилась этой фирмой из стран санкционного списка. Впрочем, о тесной связи Национально‑демократической партии России и Государственного таможенного комитета знали в Москве даже бродячие собаки.
Партия национал‑демократов была зарегистрирована несколько лет назад, но до недавних пор была ничем не примечательной мелкой партейкой, которую зарегистрировали в расчете на будущее, возможно, даже на продажу – чтобы застолбить красиво звучащий бренд, и потому что партии стало регистрировать намного проще, чем до этого. Год назад в партии полностью сменилось руководство и политический совет. И в него вошли очень серьезные фигуры, в том числе депутаты Государственной думы и отставные офицеры спецслужб и силовых ведомств.
Истинным хозяином партии был Святослав Леонидович Баринов. Еврей по матери, его состояние достигало полутора миллиардов долларов, но при этом он нигде не светился и не обладал никакими статусными предприятиями и объектами. Сферами его интересов были сельскохозяйственные земли, земли под застройку, малоэтажное строительство, торговля продуктами питания и производство… у него также было несколько миноритарных пакетов в крупных компаниях. Сейчас он летел в Ростов‑на‑Дону с целью камерно договориться с некоторыми миллиардерами Юга о вложении денег в партию и вообще – в политику. В отличие от некоторых других партийных хозяев Баринов не просто купил проект и нанял политтехнологов – он сам занимался партийными делами, и потому дела у партии шли хорошо и все политологи гарантировали ей прохождение в обновленную Думу. Место давали от третьего до пятого‑шестого.
Вторым по значимости человеком партии был Олег Иванович Кухарцев. Он был действующим полковником ФСБ, официально возглавлял службу безопасности одного из оборонных предприятий в средней полосе России, эта должность позволяла занимать ее действующему, а не отставному офицеру. Реально же Кухарцев был темной личностью, на работе почти не появлялся, и никто не задавал по этому поводу никаких вопросов. Если бы вам довелось поговорить с Кухарцевым по душам – что было почти невозможно, потому что полковник был неразговорчив, – то вы узнали бы, что за плечами полковника и Дагестан, и Чечня, и Украина, и одна среднеазиатская республика, где он два года проработал консультантом, помогал ставить разведку. Оттуда он, кстати, привез очень необычный трофей – два килограмма золота в слитке. Но где это золото теперь – знал только сам полковник.
Третьим по влиянию был депутат Государственной думы двух созывов Петр Иванович Куликов, он же – лицо партии. Начинал он в «Яблоке», но быстро понял, что эта оппозиция будет вечной, и перешел в партию власти. В партии власти он поначалу отметился несколькими сумбурными и вызывающими законопроектами, которые привлекли к нему внимание, пусть и негативное, потом – оседлал украинско‑патриотическую тему. На этой теме он проехал до самого конца, получил определенный рейтинг, выбился из серой массы депутатов – и потом технично соскочил. В нацдемах он оказался довольно случайно – но прижился, и потом политтехнологи партии выбрали его паровозом – лицом партии, первым номером предвыборного списка. Именно он должен был выступать на митинге, но сейчас он сидел в головной части салона вместе с политтехнологами. Баринов и Кухарцев – хозяева – сидели сзади, и Куликов даже не думал к ним обращаться. И правильно делал.
Такова была повторно рождающаяся в России демократия. Если в обычных странах бизнес конвертировал свои деньги в политическую, публичную власть, то в России в публичную политическую власть конвертировалась власть непубличная, в основном силовая и контролирующая те или иные сегменты бизнеса. Все это напоминало конец восьмидесятых: лев готовится к прыжку. Мафия, деловики – собирались конвертировать накопленные теневые капиталы в политическую власть и влияние. Но мало кто помнил, чем все это закончилось: к двухтысячному году на Олимпе не было практически ни одного «хозяина жизни» восьмидесятых…
Баринов просматривал биржевую информацию на своем мобильном. Кухарцев жал эспандер, он это всегда делал, когда нервничал. До Ростова было еще минут пятнадцать…
– Ты уверен, что этот твой…
– Билоконь, Святослав Леонидович…
– Билоконь. Что он вхож?
– Он вхож. При должности. В Украине все проще…
– Да ну…
– Проще, Святослав Леонидович…
Миллиардер нехорошо, цинично усмехнулся.
– Лучше некуда. Вопросы, которые ты ставишь, – доля в активах на Донбассе и в Луганске в случае, если мы работаем…
– В обмен на?
– В обмен на то, что мы им даем дышать! – выругался Баринов. – Им доступ на наши рынки открывается – мало? Все равно их барахло больше никому и на… не нужно.
– Они будут говорить про деньги.
– Какие деньги?
– Репарации, наверное. За Крым там…
– Ага. Хрен им, а не репарации.
Баринов задумался.
– Хотя нет, обожди. Они какой процент возьмут?
– В смысле, Святослав Леонидович?
Баринов вздохнул.
– В прямом, Олег, в прямом. Включай мозги. Допустим, мы им кидаем ярд из госбюджета – сколько обратно нам вернется?
Кухарцев присвистнул.
– Ну, вы голова, Святослав Леонидович…
– Во! – Баринов поднял палец и обычным тоном добавил: – Чечены сколько брали?
– Двадцать обычно.
– Тогда торгуйся с десяти, если что, поднимешь до пятнадцати. Хохлам этого хватит… не чеченцы. Обломаются.
– Понял.
Про себя Кухарцев тоскливо подумал, что никогда ему на самый верх не выбраться, хозяином не стать. Ну, банчит он наркотой… точнее, обеспечивает часть транзита афганского героина из Средней Азии в страны ЕС, – сколько он имеет? В год три‑четыре ляма получается. И при этом – он таким сроком рискует! А если на его участке дороги будут проблемы – его либо на бабки поставят, либо вырежут и его. А Баринов с ходу придумал, как целый арбуз зеленый прикарманить, и не один. И не надо ни спать вполглаза, ни договариваться о левых рейсах, ни проплачивать. Просто кинул из бюджета арбуз – через несколько дней девятьсот лямов на счета упали. О – размах!
И ведь сделает…
Сволочь, сделает, пока ты будешь ж… на наркотранзите рисковать. И где справедливость?
– Слава России! Мы сегодня здесь собрались для того, чтобы показать, что в России есть народ. Многонациональный народ. Мы разные, нас много, нас – огромная страна, которая сложилась по воле истории и по воле наших народов. Мы заплатили кровью за наше единство. И мы не позволим его развалить. Чего мы хотим? Мы хотим народную демократию. Мы хотим свободы слова. Мы хотим, чтобы люди не боялись коррупционеров, не боялись произвола силовых структур. Мы хотим свободную сильную страну. Мы хотим, чтобы президент нашей страны был ответственен перед народом. И так и будет. И сегодня мы говорим, что пусть победит тот, кто самый сильный, у кого самая внятная программа. Но это наш выбор, это наша страна, это наша свобода…[9]
Среди тех, кто слушал восходящую звезду российской политики, был ничем не приметный человек… единственное, что привлекало внимание, – это наголо выбритая голова да время от времени ходящие по скулам желваки. Слушал он молча…
Заметив на себе нехороший, пристальный взгляд, он не стал рисковать. Выбрался из жиденькой толпы митинга, побрел в сторону Дона. Обычный работяга, такой как все, одетый не дорого и не дешево. Если бы его обыскали – ничего бы не нашли, кроме странной металлической палочки в кармане – обрезка арматуры. Палка как палка – законом не запрещена. Палка как палка – для тех, кто не знает слова «явара»[10].
Богатяновку – район, существовавший с позапрошлого века, припортовый район шпаны, – уже давно снесли, деревянные двухэтажки, обшитые потемневшим от времени тесом, сменили зеркальные стрелы элитного жилья. Дон, видовые квартиры. Но он помнил Богатяновку еще другой, любил гулять по ней – она напоминала ему прибрежный район в Днепропетровске, Днепре, где он родился. Дон напоминал ему Днепр… казачья река… казачий город… да люди другие. От ненависти начинало тяжко бухать сердце и руки сжимались в кулаки. Но он держал себя в руках…
Пробежав по проулку, он перелез забор стройки – этот путь он присмотрел заранее. Охранник заметил, но связываться не решился. И правильно сделал…
На противоположной стороне стройки он забрался в небольшую «Газель» с двойной кабиной. В кузове были тюки с изолоном.
– Шо робытся? – спросил водитель.
– Нет. Нет… ничего.
– Все заложили?
– Так. Все як вчили.
– Никто не видел?
– Ні. Нікого.
– Хорошо…
Человек с наголо бритой головой помолчал.
– Товар отримаєте у Бійця. Завтра. П’ятсот.
– Добре.
– Робіть якісно. Я перевірю.
– Так.
Ничего не отвечая, человек вышел из «Газели», хлопнул дверью…
Сзади завозился еще один, он спал, тяжело дыша и отфыркиваясь.
– Скільки часу? – хриплым голосом спросил он.
– Година вже!
Человек закашлялся.
– От, це я задрых…
– Тобі б тільки спати.
– Голова болить…
– Пити меньше треба…
– Та не пив я…
Водитель знал, что его напарник, может, и в самом деле не пил. А может, и пил. Водкой он спасался от болей, которые время от времени наваливались на него. Боли, а также нарушение режима бодрствования и сна – все это последствия тяжелой контузии, которую его напарник «отримал» в Донецком аэропорту…
– Сідай за кермо. У нас ще два об’єкти.
– Зараз…
Когда напарник сел за руль, водитель, устроившийся сзади, буднично сказал:
– Голова тут був.
– Чого? Вин тут?
– Так.
Напарник нервно стукнул кулаком по рулю.
– Що йому було треба? Що він говорив?
– Казав, щоб робили якісно. Він перевірить.
– Сволота…
– Він же твій керивник колишній…
Ничего не ответив, напарник тронул машину с места…
Конечно, в российской политике настоящие дела решались не на митинге. Настоящие дела, как водилось еще с партийных времен, решались в баньке, в приватной обстановке…
Сейчас банька представляла собой сорокаметровую дизельную яхту океанского класса, которую губернатору любезно для встречи предоставил один из местных олигархов, чье состояние перевалило за один миллиард долларов. Девиц привезли из местного университета, с этим сейчас тоже было проще: тысяча евро в день – и все решено. Это вам не СССР… Распаренный после сауны губер любил пересказывать мужикам одну историю, как один из его преемников, тогда еще первый секретарь обкома партии, устроил скандал и отказался трахать привезенную ему девицу, потому что, как выяснил, она не состояла ни в партии, ни в комсомоле. В результате пришлось гнать машину в город, потом обратно и принимать даму в комсомол прямо на месте и в… неглиже. Кстати, это походило на анекдот, но это было правдой. Сейчас проблемы были несколько другого свойства… люди губернатора схалтурили при подготовке визита, и уже на борту яхты выяснилось, что один из московских гостей предпочитает молодых людей и быть пассивом, а второму и вовсе нравятся маленькие мальчики. Интеллигенция, понимаешь, пришла во власть. Пришлось спускать на воду скоростной катер и гнать машину… проблему решили только к вечеру. Некоторые гости из местных также были не в восторге: выходцы они были из весьма конкретной братвы, и столоваться за одним столом с «петухами» им было как‑то не в жилу. Но постепенно все договорились обо всем, братва смягчила свои требования, когда лишних девиц отдали им… в общем, постепенно все устаканилось…
За доступ к телу возможных руководителей обновленной России местным бизнерам пришлось раскошелиться – сумма начиналась от шести нулей, и раскошеливаться теперь приходилось не по разу, потому что в России была демократия, и кто победит на выборах и попадет в правительство – впервые за много лет было непонятно. Бизнеры скрипели зубами, но платили. В США было так же, но там платили один раз – либо демократам, либо республиканцам. В России платить приходилось не два раза, а больше, потому что партий было больше, а бизнесмены не могли быть демократами или республиканцами – они просто хотели выжить и должны были платить всем сразу. Если кому‑то не заплатил, а он победил, – нет сомнений, что в следующие несколько лет победитель тебе это припомнит, и не раз. В свою очередь для политиков предвыборная кампания была чем‑то вроде гастрольного чеса для артистов – надо было собирать деньги на реальную предвыборную кампанию и, может быть, что‑то еще и заработать.
Вот такая вот была… демократия русского разлива. Партий было много, а партийные программы – почти под копирку, и бизнерам приходилось платить всем, чтобы выжить. Было плохо – и не было никакой надежды на то, что в будущем будут лучше…
– Границу бы это… немножко приоткрыть, Святослав Леонидович… – просительно сказал один из олигархов по фамилии Пискун, – таможня дышать не дает.
– Ага! – вскинулся Абрамян, армянин. – Нет, вы его послушайте только! Я станок купил, завод строил, людей нанимал – а он границу открой ему, а! Отечественный производитель поддерживать надо, а!
– Ты когда последний раз налоги платил, ара?! – не остался в долгу Пискун. – С тех пор, как в Петровске начальником налоговой армяна поставили? Наверное, ни разу, да?
– Зачем так говоришь, а?
– Ты в чужом кармане деньги не считай!
– Я в своем, дорогой, считаю!
– Тихо! – пристрожил губернатор и сам ищуще посмотрел на неторопливо дожевывающего кровяную колбасу Баринова. Тоскливо подумал… не уважает его Святослав Леонидович, ох, не уважает. У москвичей все, у кого нет миллиарда, могут идти… туда, в общем. А у него чего… он два года на области. Вот один его предшественник, двадцать лет на области сидевший, – вот у того да. Чьи это поля? Маркиза Карабаса…
Баринов дожевал колбасу, глянул на собравшихся.
– Вопрос, – сказал он, – не так ставите. Одному – открыть границу. Другому – закрыть границу. Все это мелочи… пыль. Если мы хотим что‑то значить – хватит нам в пыли возиться, вопрос надо глобально ставить… Вопрос стоит так: кто главный? Вот есть чиновники. Кто такие чиновники? Гниды!
Губернатор слушал вместе со всеми.
– Сидит вот такой вот… жучок‑паучок. Небо коптит. Штаны просиживает. И за свою жизнь он рубля не заработал. И если так говорить, ему, в общем, и пофиг, как он работает, лишь бы на месте своем до пенсии досидеть. По сравнению с нами он – тьфу! Но он при должности. И он при системе. Система его защитит, потому что выживание одного – это выживание всех. И мы от себя кусок отрываем, ему платим, так?
Молчание.
– Ну, так, Святослав‑джан, – осмелился армянин.
– Так. И это еще хорошо, если он в министерстве. А если он мент? Или эфэсбэшник? Тогда вы перед каким‑то, блин, капитаном на цырлах должны ходить. И ходите, так? Так. И возникает вопрос: а на фига нам тогда деньги? Вот на фига нам тогда деньги, если мы перед капитанишкой на цырлах должны ходить? Если мы ему в рожу плюнуть не можем и послать в ларек за сигаретами, а? Кто он такой?
– Святослав Леонидович, – сказал один из бизнесменов, – так у вас у самого много…
– Чего – много? Людей в погонах много? Ну, говорите?
– Ну… да.
– Верно. Но – маленькая поправочка. Эти люди – мною куплены. Захочу – перепродам. Захочу – с солью на обед схаваю…
Баринов улыбнулся, показав белые фарфоровые зубы.
– Но это сейчас. Пока они силу опять не почувствовали. Сейчас для нас – пан или пропал… Короче, первое. Республика – президентско‑парламентская. Обязательно с сильной Думой – это чтобы Первый, кто бы он ни был, опять столько власти захавать не мог. Второе – все силовые министерства передаются под контроль Думы в целом и губернаторов – на местах.
Губернатор кивнул.
– Хорошо говорите, Святослав Леонидович, – сказал он, – очень правильно. А то – как начали ментов из центра назначать, так они обнаглели, никакого разговора с ними нет. В кабинет – пинком в дверь заходят.
– Значит, поставил себя так! – резко сказал Баринов. – Ко мне не заходят! Дальше. Все, что сможем сделать в центре, – мы сделаем. Теперь – что на местах. Тут все зависит от вас…
Баринов осмотрел собравшихся.
– Наша ошибка в том, что мы все на самотек пустили. Что менты, что ФСБ – каста сама в себе. Сами работают. Сами на пенсию уходят. Сами ЧОПы себе наоткрывали. Сами делами рулят. Оружием там торгуют… все дела. Кто знает, как дела с оружейной торговлей обстоят? Никто. А я выяснял. Наценки такие, что рехнуться можно. И разрешилова куча. Если бы у нас так машины продавали, все бы до сих пор на «Жигулях» ездили. Значит, что будет делаться. От нас – мы резко ужесточаем требования по лицензированным ЧОПам. При открытии – не меньше ста человек персонала, причем на зарплате, здание в собственности, и не меньше десяти лимонов уставной фонд.
Баринов осмотрел собравшихся.
– Кто скажет, для чего это делается?..
– Чтобы ментов прижать?
– Чтобы ЧОПы открывали вы! – резко сказал Баринов. – Кто за вас думать будет, я? Включайте мозги уже. Надо, чтобы всем рулило бабло, чтобы бабло было на первом месте. Будет перелицензирование, мы сделаем все, чтобы все старые ЧОПы завалить. Кого‑то посадим… команда будет дана через прокуратуру. Дальше – все зависит от вас. Скупаете старые ЧОПы или открываете новые… в складчину или как – по фигу, главное, чтобы менты и эфэсбэшники у вас с руки питались. И понимали – будешь возбухать, на пенсии без работы останешься… попрошайничать будешь. Или на огороде картоху копать. Будешь с людьми отношения поддерживать – на выходе теплое место тебя ждет, с солидным окладом. Дошло?
– Голова, Святослав‑джан…
– Я‑то голова. А вы – руки. Если опять зажмете, решите, что на фиг, упустите момент – так и будете под дверями трястись и думать, возьмет или не возьмет. Мы главными должны быть! Мы, а не они…
– А если возбухнут? – осторожно сказал губернатор.
– Кто возбухнет – посадим. Их слабость в чем – в законе! По закону – один другого только так посадит… это мы сядем и договоримся. То, что я сказал, это общий контур. В каждом регионе будет по‑своему. Оседлаете ситуацию – будете на коне. Нет – я каждому из вас зад подтирать не буду, ясно?
Молчание. Мерный плеск воды в борт и потрясающе красивый закат, окрасивший воду в цвет крови…
– Мы им кислород перекрывать будем, но на местах все будет зависеть от вас. Держитесь вместе. И работайте…
– Святослав Леонидович, а как полномочия для регионов? – осмелился губернатор.
– Самостийности захотел? – весело осведомился Баринов.
– Что вы, боже упаси, – ужаснулся губернатор, – у нас тут до сих пор самостийность хохляцкая… икается.
– Про самостийность и не думай. Держали в узде и будем держать. Кто хорошо себя покажет – переведем на Москву… Еще вопросы?..
– Святослав Леонидович, а с возвратом НДС как? – задал вопрос другой миллиардер. – У меня экспорт…
– Решим…
Национально‑демократическая партия России, хоть и решительно открещивалась от советского политического наследия, но строилась по тем же лекалам, что и ВКП(б). У нее были собственные охранные отряды, легализованные как ЧОПы «Легион‑М» и «Дружина»[11], а также собственная служба безопасности. Последнюю возглавлял действующий – на минуточку! – полковник ФСБ Олег Кухарцев, которого никто не увольнял из Московского управления ФСБ и который числился начальником отдела в Управлении по защите конституционного строя УФСБ по г. Москва и Московской области. В качестве главы силового блока нацдемов он отвечал за охрану лидеров партии, партийной кассы и митингов. А также за решение тех проблем, за которые не брался никто другой…
В том числе и тех, которые светят солидными статьями и немалыми сроками.
Сохраняющаяся должность в Москве и неплохие связи здесь, на местах, позволили ему получить со стоянки заложенного транспорта одного из местных банков два «Ленд‑Крузера», которые принадлежали какой‑то разорившейся фирме. На них, с восемью бойцами, сертифицированными охранниками, у которых было право ношения огнестрельного оружия, – они ровно в назначенное время подъехали к месту стрелки – каменному знаку, обозначающему начало района, в котором и был областной центр…
На горизонте разворошенными угольями гас закат, с востока неудержимо наступала тьма. Это было то время дня, когда можно было увидеть границу между днем и ночью, между светом и тьмой. Степной лисицей метался ветер, шевелил кроны деревьев…
Почти сразу же, как приехали они, рядом тормознули машины другой стороны – старый «Паджеро», «Нива» и бусик «Фольксваген». У украинцев было на одну машину больше… может, и не на одну. Но сами машины были бедными, у нас в таких даже в кризис не ездят. Поизжились братья хохлы…
Полковник Кухарцев щелкнул по микрофону, прикрепленному на воротнике.
– Девятка, слышишь меня?
– Плюс, – отозвался эфир, – вижу три.
Конечно же, у полковника Кухарцева были свои снайперы, у них был собственный транспорт – большой фургон «Хендай», и сейчас они были где‑то там, позади, лежали на крыше фургона, готовые стрелять…
– Подтверждаю три…
– Сместитесь влево…
Полковник передвинулся.
– Двое работают по нам, третий – по сцене.
– Принято.
Это значило – двое снайперов прикрывают непосредственно встречу, третий – ведет наблюдение за местностью на предмет снайперских групп противника. Порядок работы оговаривался заранее, кодовым словом на открытие огня было слово полковника «облом». Как только в эфире проходило это слово – снайперы начинали работать.
– Начинаем.
По два человека двинулись от каждой стороны навстречу друг другу. Это не считая двух пленных, тащащих завернутый в пленку труп, которые опасливо шли следом за русскими, чувствуя спиной прицелы автоматов и пистолетов. Они уже не были людьми – лишь разменной монетой в этой большой и жестокой игре.
Трое шли и с украинской стороны.
Впрочем, если так судить, то людей здесь не было вовсе. Монетами в этой игре можно было считать всех, только достоинства разного. Кто гривенник, а кто алтын.
Купцы же – были отсюда далеко…
За несколько минут до этого
Из большого микроавтобуса «Хендай» пинками вытолкали двоих в гражданском с мешками на голове. Поставили на колени. Потом вытолкали замотанный в стретч‑пленку подтекающий труп…
Один из автоматчиков прошелся, сорвал мешки.
– Ну че? Слава Украине?! Ща пойдем в поле, яму копать! Казак, лопаты неси, да!
Автоматчик прошелся рядом со стоящими на коленях людьми.
– Че, зассали? Отбой тревоги, хохлы. Менять вас привезли, да. Если ваши беспонтовщики приедут – поменяем. Нет – расстреляем тут на… и все…
Автоматчик присел на корточки.
– Че молчишь? Че молчишь, гнида?!
Пинок опрокинул пленника на спину.
– Никогда мы не будем братьями, да?! А на… мне такие братья нужны голозадые, да? Ща вот поменяем вас, поедете домой, к бабам своим. Или бабы уже у нас, на Тверской працюют, а?
Из темноты вынырнул черный внедорожник…
– Дикий! Что тут происходит?!
– Воспитательную работу веду, товарищ подполковник.
– Отставить, блин… Этих – на обмен.
– Есть… – неохотно сказал автоматчик.
– Без беспредела тут, ферштейн? А то сами в яме окажетесь. И рылом по сторонам водите, ясно? У хохлов тоже спецы есть.
– Понял.
– Все, расход! Пять минут!
Внедорожник сдал назад, автоматчик сплюнул.
– Без беспредела… посидел бы под Дебальцево, посмотрел бы. Так, ладно. Жук. Двухсотого упакуй – сами потащат. Семен, ищи позицию…
Полковник взял с собой телохранителя, со стороны же украинцев на встречу пришли двое. Одного из них полковник Кухарцев хорошо знал, это был полковник СБУ Украины Билоконь, занимавший за время своей карьеры разные должности, но при этом всегда остававшийся у власти и у кормушки. Второго Кухарцев знал лишь шапочно – этот тоже теперь «полковник», правда, не СБУ, а милиции. Полковником он стал сразу, без прохождения каких‑то иных ступенек карьеры, потому что создал добровольческий батальон. Звали его Денисом Крыгой.
– Слава Украине! – сказал Крыга, когда они сблизились за несколько шагов.
Билоконь промолчал. Обмениваемые пленные – это были даже не пленные, просто заложники, взятые с обеих сторон, – просквозили мимо, стараясь не отсвечивать и понимая, что их жизнь сейчас на волоске. Кухарцев выдержал несколько секунд, потом заговорил тихо, размеренно и внушительно:
– Если ты понты приехал колотить, юноша, то я сейчас повернусь. И уйду.
Билоконь что‑то резко сказал на суржике. Крыга не менее резко ответил.
– Старший я, – сказал Билоконь, – со мной и говори. Что надо?
– За жизнь поговорить.
– За жизнь по телефону можно поговорить.
– Не телефонный разговор.
– Тогда говори.
– Вопрос, Сергей. Мы идем на выборы. По выборам решено конкретно – мы занимаем первое место и формируем правительство. Это уже без вопросов. Вопрос в другом – как будем ваш вопрос решать?
– А что решать? Мы уже договорились – нет?
Договоренность, действительно, была. Одна тайная, другая – явная. Согласно тайной договоренности, Россия сдает Донбасс и Луганск, обеспечивая их переход под украинскую власть в течение нескольких лет, и дает десять миллиардов репараций. Процесс этот не был завершен, и денег пока не ушло ни доллара. В свою очередь, Украина отказывается от Крыма. Официальная договоренность предусматривала децентрализацию и прочую бодягу, про деньги там не было ни слова. Запад это соглашение устраивало не до конца, но они сняли часть санкций и пообещали полностью снять санкции по выполнении договоренностей.
– Ты меня не понял. Вы договаривались не с нами.
– Не с вами? А ты что – круче Бельского?
– Круче… Ну, смотри сюда…
Кухарцев сделал неопределенное движение рукой – и на камуфляжке украинцев загорелись красные точки лазерных прицелов.
– Ты что, охренел? – резко сказал Крыга, с большим трудом подавив желание бежать.
– Так не договаривались, Олег, – сказал Билоконь.
– Отбой, – точки лазеров погасли, – речь не про договоренность. Ты спросил – я ответил. Чтобы у твоего друга понты лишние убрались. Но это не моя тема, это будут старшие базарить. Твои и мои. Я просто тебе передаю мнение по этой теме – нас расклад не устраивает, мы его будем менять. По крайней мере, по части денег.
– А что с деньгами?
– А то, что их возвращать надо будет. Или ты думал, тебе кто‑то десять лярдов просто так подарит? Лохов нет! Про процент можно говорить – но схема только такая.
Билоконь подавил злобу.
– Это не мой уровень.
– Я и не сомневался. Просто передай кому наверх. Десять процентов вам за труды. Если по проценту договоримся – мы вам и пятьдесят лярдов дадим, не жалко. Нет – копайте картошку. Теперь по факту. Я слышал, ты сейчас с поляками в близких?
– Есть немного.
– Есть тема. Герыч, афганский, три девятки. На границе будет стоить сорок штук за килограмм, оптом.
– На какой границе?
– На твоей.
Билоконь прищелкнул языком.
– Дорого.
– В розницу за сто, я тебе даю сорок – дорого?!
– Мне через всю страну везти. С начальством делиться. Поляки тоже кусок захотят.
– Разбодяжишь.
– Вот чего не хочу, так это бодяжить. Насыпать, пересыпать. Ты лучше сам разбодяжь и мне цену дай.
– Сколько?
– Скажем, двадцать.
– Двадцать пять.
– По рукам.
Оба офицера спецслужб кивнули, отмечая договоренность.
– Теперь. Вы хохлов у нас доите, собираете деньги – а где наша доля? Где наша доляшка на Донбассе, в Луганске?
Билоконь развел руками.
– Какая доля, Олег? Я смотрю, вы совсем плохими стали, на ходу подметки рвете…
– Наша. Доля, – раздельно проговорил Кухарцев, – со всего, что у нас делается, нам в карман должна падать доля. С баб. С гастеров. С торговли. Со всего. Бесплатного ничего нет, бесплатно только жена дает. Да и то не всегда.
Крыга хотел что‑то сказать, но промолчал по‑умному.
– Дорогой, ты сначала выборы выиграй, потом потрем на эту тему.
Кухарцев кивнул.
– Сейчас я с тебя ничего не требую. Но потом надо будет платить. Нет – проблем всю хохлоту назад выслать нет никаких. Что у тебя будет – знаешь. Двадцать процентов. Вопрос не обсуждается.
Билоконь промолчал.
– И еще. Кто из ваших с Беней контачит?
– Не я.
– Неважно. Передай – на нашей поляне им делать нечего. По крайней мере, без нашего разрешения. Хоть одно сало возбухнет после выборов – пеняйте на себя.
– А ты себя не переоцениваешь, Олег?
Билоконь ждал после этого любой реакции… но только не такой, какая последовала. Кухарцев улыбнулся. Искренне.
– Если только трохи. А так… Сереж, вам под поляками не надоело еще? Ты сейчас – кто? По факту на побегушках, как и был. А посмотри на меня. Я – сам себе хозяин, сам зарабатываю. В ЕС – вам и то кислород перекроют, будете на всякие комиссии мутные ходить, колоться и каяться, а то и сядете. Оно тебе надо? Короче, думай. А надумаешь, скажи…
Кухарцев наклонился вперед.
– Хорошо думай, Сережа. Если ты как чмо себя ведешь, кто тебя уважать будет. Не будь чмом – и люди к тебе потянутся…
– Блин, этого москалюгу надо… – раздраженно сказал полковник Крыга, как только они садились в бусик.
– Заткнись, блин! – заорал Билоконь. – Завали!
Крыга замолчал. Во время Евромайдана – он был намного смелее и бесстрашно шел со своей сотней на дубинки и пули «Беркута». Но это тогда… а сейчас, когда есть и хата и машина… а самое главное, есть понимание, что чего стоит – терять это неохота. Тот же Билоконь… у него, наверное, лямов десять по счетам распихано. Ему до такого еще… учиться и учиться…
Хотя… русский его чмом в лицо называет, а он на него траванул. Это как?
– Поехали…
Машины тронулись. Билоконь – натыкал номер телефона:
– Яцек? Встретиться надо… Нет, плохо. Там не только нацики. Там ФСБ. Ломом подпоясанные. Неважно… при встрече объясню. Отбой.
Киев, Украина1 октября 2017 годаБандеровщина
http://sofya1444.livejournal.com
– Понял, как тебя взяли?
– Как‑как… Прибыли на место, у меня там родственники. Решили там и остановиться… все лучше, чем в гостинице или квартиру снимать. Там же и приняли, часа не прошло.
Возняк сочувственно цыкнул зубом.
– Це погано. Похоже, за всеми нашими там следят…
– Какое следят! – Кутового прорвало. – Мой кум ментам нас и слил! Только мы пришли, он вышел на площадку и позвонил!.. Когда нас выводили… – Кутового начало потряхивать, – весь двор собрался… если бы не менты, они бы нас там разорвали. А кум мой – мне в лицо плюнул, сказал: гнида ты, чтобы ты там со всей Краиной провалился…
– Окацапился…
– Какое окацапился! Ты понимаешь, что, блин, происходит?! Мы готовы уже родных на ремни резать, скоро брат на брата пойдет, в глотку вцепится, душить будет! Мой кум всегда байдужим был, ему до политики было…
– А мы еще говорим… Кубань це Украина, все казачьи земли повинны бути украинскими. Тем более что там украинцев полно. Да там нас голыми руками рвать готовы, зубами грызть. Там не Донбасс, там страшнее будет. Кровью захлебнемся…
– Успокойся. Выпей…
– Кровью захлебнемся… брат, как же так… как же так… что же мы творим?..
Про себя капитан СБУ Возняк подумал, что дальше расспрашивать нет смысла… и так понятно, что в рапорте писать. Психологически сломлен, к дальнейшей работе не годен…
Владимир, Россия25 сентября 2017 года
Во Владимир я прибыл питерским поездом. Он останавливается как раз во Владимире. Есть еще один вариант – московским, и остановка в Муроме, я обычно так и делал – но в этот раз поехал через Владимир…
Железнодорожный и автовокзал там находятся почти в одном и том же месте – на высокой горе, автовокзал – выше вокзала, и оттуда открывается потрясающий вид на поля и перелески… это самая Русь, отсюда она начиналась. А вот сам город мне не нравился раньше и вряд ли понравится теперь. Несмотря на обилие церквей, то тут, то там видны приметы бедности… обшарпанные здания, ямы на дорогах. Сто семьдесят километров от Москвы, и все, кто мог, давно укатили туда, автобусы до Москвы отходят отсюда каждый час. А те, кто здесь остается… Бог им в помощь, как говорится…
Туда, куда мне было нужно, автобус ходил всего лишь дважды в день. Вздохнув, я отправился искать частника…
Ополье…
Было время – это был центр страны, опора державы… еще были видны кое‑где огромные земляные валы, которые уже никто не помнит, кто насыпал и что было в них. Старики передают из уст в уста подробности давным‑давно кипевших здесь битв. Помню… когда я жил здесь у родственников летом… меня привлекало одно место… это был почти круг диаметром меньше километра, огромный, высотой не менее десяти метров насыпной вал и пруд – тоже полукругом. На валу росли деревья, он был таким старым, что казался творением природы, а не человеческих рук. В пруду хорошо ловились пескари, а так – здесь плавали утки, время от времени стирали белье. Никто и никогда не задумывался о том, откуда взялся этот пруд и этот вал, почему он такой странной, полукруглой формы. Лишь потом, уже будучи взрослым и интересуясь историей, я понял, что этот вал – часть некогда мощного укрепления, поставленного здесь еще в те времена, когда на Москву ходили татары и крымчаки. Вот поэтому он такой странной, полукруглой формы…
Машину я остановил на дороге, не заезжая в село. Колокольня – такая же, как и сорок лет назад, – высилась посреди тополей.
– Сколько? – кашлянув, спросил я.
Когда машина, развернувшись, укатила, оставив меня наедине с моей сумкой и моим прошлым, – я не пошел в село. Просто присел рядом с автобусной остановкой, прямо на землю. Закрыл глаза…
Я открыл глаза – и сразу не понял, где я. Околица, тополя, гнилой зуб старой, заброшенной колокольни – все, что осталось от некогда большого храма. Снесли, чтобы не загораживал дорогу. Низенькая цепочка разноцветных крыш. Все, как и много лет назад.
Потом понял – нет.
Не получилось…
Не вышло…
Билетов нет…
В кассе вокзала билет попрошу…
Может, впервые за тысячу лет
Дайте до детства плацкартный билет.
Тихо кассирша ответит: «Билетов нет…»
Встал, отряхнулся. Посмотрел на часы, достал телефон. Телефон у меня спутниковый, Thyraya, он работает как сотовый, но если нет покрытия – автоматически переходит на спутник. Очень удобная вещь.
Ответили после третьего гудка.
– На связи…
– Сто восемнадцатый прибыл.
– Принято.
Гудки.
В деревне мне, городскому жителю, обживаться было не привыкать. Все‑таки – в детстве все каникулы провел здесь, в деревне…
Деревня умирала. Помню еще те времена, когда она была живой, веселой. Трактора и комбайны, мужики постоянно ремонтировали их, а я часто ошивался в мастерской и видел, как это делали. Помню, вечером выходили встречать частное стадо… коров было больше сотни, еще овцы… коровы тяжелые, каждая – как баржа, идут медленно. А овцы – их много, постоянно какой‑нибудь нет или убежала, их бегали, разыскивали по всей деревне. Идешь за коровой, берешь корочку хлеба, подсоленную, корова, тяжело вздыхая, ткнется тебе в ладонь, возьмет угощение шершавым, как наждак, языком. Под частное стадо всегда выделяли плохие места, плохие пастбища, поэтому я всегда загонял корову в сад… это бывший барский сад, там еще кинотеатр колхозный был и клуб, там все время было много травы и еще мать‑мачеха – она от кашля помогает, я ее собирал. Иногда по часу сидишь, корова пасется, комары достают. Потом – гонишь домой…
Конечно, и попивали. И жили по‑разному – у кого и изба крепкая… да какая изба – дом настоящий, несколько комнат, телевизор, кухня, ковры – для того, кто вырос в тесной хрущевке, тут рай земной. Машина есть, скотина – корова обязательно, а если корова, то и теленок, пара‑тройка свинок, куры, гуси, иногда еще что‑то типа кроликов или пчел. А у некоторых – и коровы‑то нет, и живут бедно‑бедно, попивают. Но последнее – не пропивали, да и то – давали работу, вызывали на партсобрания, как‑то прорабатывали. А теперь… Не стало колхоза – и не стало ни посыпки, ни сена, ни трактора за дровами съездить, ни делянки, чтобы самим вырубить. Все, точка! И живность вдруг стало держать не так и выгодно, если покупать зерно и комбикорма по тем ценам, какие есть. И дрова дорогие…
Вот и начала вымирать деревня. Часть домов скупили москвичи, привлеченные дешевизной: здесь от Москвы далеко, поэтому недвижка относительно дешевая. Некоторые дома так и стоят, некоторые – пялятся на мир совершенно неуместными тут пластиковыми стеклопакетами. И коров почти не стало, даже пастуха и то нанять дорого. Раньше, помню, сам корову вел из колхозного стада, их покупали еще телочками по себестоимости, придирчиво выбирали лучшую. А теперь – и корова денег стоит.
И нет больше почти никого из тех, кто меня еще помнил. Чужие люди…
Не знаю…
В конце второй недели купил дом. Не в своей деревне, в соседней. Соседняя – это семь километров по давно не ремонтированной дороге. Там тоже когда‑то жили мои родственники, помню, как ездили собирать вишню и копать картошку. Потом продали этот дом, а купил я другой, получше, в четыре окна. Продавали с Владимира, кто‑то у них умер тут, и дом был больше не нужен. Даже по меркам Уральска потратился я скромно, тут у нас разве что садоогород за такие деньги купишь, а здесь вот – дом.
Купил на всякий случай машину, довольно старую «Ниву». Тоже очень недорого и… пусть будет.
Когда возвращался к родственникам, увидел рядом со старой колокольней «Лендровер» с московскими номерами. Инстинктивно схватился за пистолет. Потом узнал, что тут какие‑то французы ездят, хотят туристический центр строить. Раньше тут без туристов был колхоз‑миллионер, а теперь вот – туристы нужны, чтобы выживать. Что‑то в этом есть очень… неправильное, я бы так сказал. Не должно так быть, не должны люди жить за счет туристов, трудом должны жить. Я понимаю, это очень по‑европейски, выживать за счет туристов, так в Европе целые города выживают, особенно с тех пор, как в Европе появились авиакомпании‑дискаунтеры и возникло целое паломничество в Восточную Европу за дешевыми секс‑услугами. Но Мы‑то тут совсем по‑другому много столетий жили. И почему сейчас мы должны жить как в Европе?
Лучше бы им тут не отсвечивать. Или мне…
Вечером зашел на форум, через который должны были поддерживать связь. Там для меня было сообщение. Меня ждали в Москве…
Москва, Россия9 октября 2017 года
В Москву я поехал на автобусе…
Свою «Ниву» оставил в райцентре под окнами у родственников, надеюсь, не угонят. Купил билет. Места здесь сильно не туристические, поэтому автобусов мало. До Москвы отсюда автобусом я ездил только один раз, еще в отрочестве. Это был «Икарус‑255», остаток былой имперской мощи. Сейчас, увы, это был какой‑то китайский «аквариум на колесах». В сиденьях что‑то скрипело, и неистребимо пахло дешевой пластмассой…
В Москву ехала молодежь, обоего пола, с рюкзачками, ехали мужики – наниматься. В родных местах работа, конечно, есть, да платят мало, в Москве охранником больше заработаешь. Я отметил про себя, что выделяюсь на общем фоне: для работяги слишком хорошо одет, для туриста – туристы в одиночку на автобусах не ездят. Надо иметь в виду – нельзя выделяться…
Пока ехал, видел дальние антенны космической связи вдалеке, на холме. Это недалеко от Москвы…
Автовокзал был шумным, грязным, торговым. Селяне – тут же, не отходя далеко, продавали какую‑то снедь, менялы перемещались в толпе приезжих, надрывно бубнили: «Доллары, евро, золото». Новая власть, конечно, добилась национального согласия, но лишь в определенных вопросах, таких как неприязнь к рублю, снова ставшему «деревянным», и любовь к твердой валюте. Если судить по курсам, нарисованным на рукописных табличках, – доллар меняли уже по девяносто, евро – по восемьдесят два.
Дорого. Но в официальном обменнике выходит дороже, там налог берут. Не получается как‑то у нас «национальное согласие».
Тут же – карманники шуруют.
Выбрался из толчеи базара‑вокзала, пошел как мышь на сыр на знакомую красную букву «М». По пути попался плакатик, интересный такой плакатик, я задержался, посмотрел. Формата небольшого, но такая печать очень дорогая, она как бы двухсторонняя. С одной стороны посмотришь – рожа Бельского, с другой – сам Борис Николаевич Ельцин, он же ЕБН, правивший нашей многострадальной страной все девяностые годы. Интересно… интересно – это кто на такое раскошелился?
В метро было тихо и внешне все спокойно – совсем не так, как год назад, когда я попал под самый замес «Евроманежки». Бросается только в глаза, что у многих или значки, или шарфы, или просто приколотые к одежде ленточки в трехцветный флаг. И большое количество политической рекламы, листки наклеены один поверх другого. Такого раньше не было…
Вспомнилось – и тут же странно защипало в носу. С чего бы это…
Больше года прошло с так называемой «Кровавой Манежки» и год – с даты тихого государственного переворота, передавшего власть в руки так называемого Правительства национального спасения и авантюриста Миши Бельского, который в доску свой и для либеральной интеллигенции, и для правой оппозиции – по крайней мере, он сам так считает. Весь этот год прошел в крикливых и брехливых дискуссиях на тему того, как жить дальше. Ответ: просто жить – не принимался, все за что‑то каялись, говорили, что так дальше жить нельзя, что нужны кардинальные перемены.
А перемены действительно были. И первой из них – очень показательной – стало согласие России выплатить присужденные каким‑то там третейским судом пятьдесят миллиардов долларов в пользу акционеров ЮКОСа. С процентами. Само по себе это показывало, кто главный бенефициар происходящего в России «национального примирения», кто вкладывал деньги в «Евроманежку» и в расчете на какие дивиденды. Как громогласно заявил Бельский – процесс этих выплат должен показать всему миру, что Россия – цивилизованная страна, что она решительно порывает со своим прошлым и что права инвесторов у нас отныне будут защищены по самое не балуй. Инвесторы, однако, это не оценили – иностранных инвестиций в Россию приходило все меньше и меньше, а отток капитала был все больше и больше. Наученные горьким опытом украинского национального примирения, все, у кого хоть что‑то было, бросились переводить это в твердые валюты и вкладывать за рубежом во все, во что только можно. Благо российские СМИ освещали украинские события очень подробно и народ знал, что бывает, когда у правительства возникает нехватка в деньгах, особенно для выплат внешним кредиторам. Народ у нас ушлый, его на мякине не проведешь!
Пока что выплат толком и не было, график выплат вяло согласовывали, Бельский – идиот конченый – под натиском народного возмущения теперь пытался добиться списания части долга или хотя бы большой рассрочки по его выплате, – но кровь уже попала в воду и акулы были рядом. Сам факт предстоящих выплат таких огромных средств снова дестабилизировал валютный рынок, и курс резвым козликом запрыгнул выше прежнего, а в судах Европы и США готовилось несколько новых исков против России. Иностранное право я немного знал, хотя бы по книгам Гришема, и подозревал, что одним этим иском и выплатами по нему дело не закончится – на нас накинутся и будут доить, пока есть что доить. Но Бельский, видимо, не читал ни Гришема, ни других авторов, типа Макиавелли.
Зато и это подавалось как реальное достижение: в Россию вернулась настоящая политика. Правда, пришедшие к власти никем не выбранные люди демонстрировали всем своим видом явную неготовность идти на выборы, ну просто очень не хотели на них идти и постоянно говорили о том, что перед выборами надо провести люстрацию, чтобы не допустить реванша. Но европейское сообщество сначала просто намекало, а потом уже четко дало понять: без выборов никак, ребята, надо выборы.
И они, под самый конец, демонстрируя свою неохоту, – все же пошли на выборы…
Выборы…
Знаете, я не против выборов как таковых. Я против фарса, подаваемого под соусом выборов. А он неизбежен, когда политические партии – все политические партии – не имеют никакой связи с народом. Когда нет нормальных первичек, а есть какая‑то формальность, чтобы зарегистрировали, партии должны иметь общероссийское представительство. Когда в партию не входят никакие отраслевые объединения, группы по интересам, у которых свои вполне приземленные нужды, – а вместо этого в партию входят либо чиновники, либо оппозиционеры, мечтающие стать чиновниками. И все они продают себя, как проститутки на панели, всеми силами пытаясь объяснить избирателям, почему их программа лучше программы соседа, притом что они одинаковые.
Эти выборы отличались двумя нововведениями, причем оба были очень опасными. Первое – разрешили идти блоками. Второе – разрешили региональные партии и группы, то есть отменили требование закона, согласно которому идущая на выборы партия должна была иметь отделения в большинстве субъектов Российской Федерации. Теперь достаточно было в одном.
Все это привело к тому, что почувствовавшие ослабление центра региональные бароны начали сколачивать в своем регионе «партийки» под себя, для представительства своих, региональных интересов. Москвичи же развернули охоту на эти региональные политические силы, сколачивая из них предвыборные блоки. Были предвыборные блоки, в которые входили по три‑четыре десятка различных политических сил, и часть из них была регионалами. За регионалами охотились все еще и потому, что регионалы были неплохими источниками предвыборных денег, у каждого губернатора всегда были какие‑то свои неподотчетные фонды, какие‑то свои бизнесмены, которым можно просто приказать перевести туда‑то такую‑то сумму денег. Понятно, что регионалы в ответ требовали каких‑то привилегий для себя, сейчас или в будущем. И процесс этот шел абсолютно неподконтрольно и непонятно ни центральной власти, ни избирателям. Московские и питерские политиканы перелетали из региона в регион, выступали на митингах, все это восторженно подавалось как реальная демократия. А на самом деле шел жесткий, закулисный политический торг, в котором ни одну из сторон ничего не сдерживало. Ни мораль, ни закон, ни ответственность перед избирателями…
Бельский моментально проявил свою истинную сущность, подтвердив одно существующее уже веками правило: в России власть берут не для того, чтобы потом ее отдавать. Критик существующей… точнее, существовавшей власти, став и. о., он моментально начал предпринимать меры к тому, чтобы утвердиться у власти и стать пожизненным… учитывая его относительную молодость, это могло оказаться надолго. Начал подгребать под себя силовые структуры, преследовать оппонентов… при гробовом молчании Запада, таком же, как это было при Ельцине. Только Запад ничего не решал, джинн был уже выпущен из бутылки, стабильность нарушена, и все словно по какому‑то невидимому сигналу поняли: можно.
Так что весело было сейчас в Москве. Очень весело…
Спустился в метро. Доехал до Кольцевой, пересел на другую линию. До встречи еще часа два, и можно покататься на метро, попересаживаться, уходя от наблюдения. А можно заглянуть в места своей молодости… которые у меня в Москве ассоциировались только с одним местом…
«Комсомольская». Крупнейшая станция Москвы. Я поднялся наверх и вышел рядом с Ярославским вокзалом… Ярославский да Казанский, родные вокзалы, сколько раз я на них прибывал и сколько раз с них уезжал. Казанский… выход в город сбоку, громадный купол над путями, вездесущие голуби. Пирожки, киоски с прессой. Здесь продавали такую прессу, которой не было в Уральске, а я еще тот любитель чтения, потому всегда выделял время, чтобы обойти киоски. Потом подойдет поезд… уральский подавали на один из первых четырех перронов – и вот ты идешь с сумками мимо длинной змеи поезда, который увезет тебя в родной город. Уральский отправляется поздно, потемну либо вот‑вот стемнеет. А вот поезд на Москву… раньше он лучше ходил, раньше он в шесть утра в Москву прибывал, можно было за три часа добраться в любой конец Москвы и с самого утра переделать все дела. Именно потому немало деловых в Москву из Уральска не самолетом летали, а поездом ездили. А вот сейчас все намного хуже – он прибывает чуть ли не в десять утра…
Ярославский – намного проще, там нет таких залов, как в Казанском, и нет такого громадного купола, делающего его похожим на Львовский, к примеру, вокзал еще австро‑венгерской постройки, на вокзал Паддингтон в Лондоне – но все равно Ярославский – тоже родной. Там рядом с ним есть такой пятачок, на нем всегда были торговые ряды, рынок. И, выходя с него, можно было пройтись по Краснопрудной, хоть немного влиться в ритм жизни Москвы – города, в который я хотел переехать, да так и не переехал…
И, может быть, правильно…
У Ярославского я потом покупал диски с программами, не совсем легальными, да ладно уж вам. Потом придурки из мэрии начали бороться с неорганизованной торговлей и вместе с водой, как водится, выплеснули и ребенка. А вот теперь опять, опять начали торговать. Как по волшебству восстали из небытия торговые ряды с дешевыми китайскими телефонами, телевизорами в машину и бумбоксами, со штанами «Абибас», с ножами всех родов и видов, с фонариками. Тут же торговали левыми симками, предлагали прописку, разрешение на временное пребывание, статус беженца… тут же и книгами, газетами, журналами торговали, и шаурмой с пирожками и ядовитого цвета водой из бутылок. И… странно, но я почувствовал себя лучше. Как будто вернулся на много лет назад… когда таких головняков не было… не было, например, легальных такси, шашки купил и таксуй. Не все плохо было в те времена, это потом чиновная плесень, которая не сеет, не пашет, не строит, облепила все и вся, уж точно зная, как правильно и как надо. А это русскому человеку поперек горла, ему свобода нужна. Но и порядок нужен не меньше. Проблема в том, как найти грань между порядком и свободой. Вопрос, на который русские не могут найти ответа вот уже многие сотни лет…
Вышел на площадь, которая теперь официально называлась «трех вокзалов», покрутился там, потом по пешеходному перебежал на другую сторону улицы, к Ленинградскому и Казанскому. Похоже, что за мной никто не следил. Можно и дальше – на «Комсомольскую» вниз…
Сижу на диванчике, жду приема. В приемной Полинка и еще несколько ждущих приема людей, я не смотрю на нее, а она на меня, и мы пытаемся делать вид, что не знакомы друг с другом. А пока, чтобы время зря не терять, поговорим немного о политике. Точнее, о политике в России. И о ее отличии от политики в США, которые считают себя эталоном демократии.
Я, наверное, плохо представляю американскую политику, по крайней мере я никогда не был ни американским избирателем, ни американским волонтером, ни тем более американским кандидатом куда‑то. Все мои познания об американской демократии исчерпываются просмотром роликов из YouTube и великолепного американского многосезонного телесериала «Карточный домик» (House of cards). Американские политики в этом сериале представлены не с самой лучшей стороны, но если смотреть сериал внимательно – то замечаешь одно ключевое отличие наших политиков от политиков из‑за океана. Когда настают выборы – американские политики пашут как сумасшедшие. Они приезжают в самые небольшие городки и встречаются там с избирателями. Они много шутят и много улыбаются. Они разъезжают по городам и пожимают руки. Они проводят телевизионные шоу, где говорят о том, что волнует людей, и стараются всем понравиться.
В России политика выглядит по‑другому.
На носу внеочередные перевыборы Думы, а потом будут и президентские выборы – Миша Бельский выторговал себе еще полгода власти, как чувствует, что его не переизберут, а в Кремле еще хочется побыть, хочется. Наши главные конкуренты – это общественное движение «Россия – Новая свобода», объединившее множество партий и сил, ранее пребывавших на либеральном поле… это тот же СПС, Союз правых сил, только ребрендированный и немного сменивший риторику. Так вот – как только я вступил в партию, меня сразу включили в региональное отделение, выяснили, где я живу, дали баллон клея и кучу наглядной агитации. И при следующем визите в Москву я обязан зайти в отдел пропаганды нацдемов и отчитаться, где и как я распространил наглядную агитацию. То есть не просто словами, а снять на мобильный телефон или фотоаппарат, где я ее наклеил. А вот НС, или носы, как их многие уже зовут (носы у многих в политсовете там действительно… впечатляющие), – ни разу не видел, ни одного плаката там, где я расклеивал свои. Как они ведут свою предвыборную агитацию? А очень просто. Часть – телевизионная реклама, откупают время – деньги у них есть, хотя и не сказать что много. А часть – через агитацию по «Эху Москвы» (в народе «Эхо Мацы») и митинги, на которых одни и те же ораторы в который уже раз сливаются со своими слушателями в трогательном единении. Им не нужно ничего нового, они не борются за избирателей, им достаточно тех семидесяти процентов, какие у них есть. С ними у них есть взаимопонимание, а со всеми остальными – они его и не пытаются найти.
Если вам нечего делать – сходите, посмотрите на эти митинги или на YouTube скачайте. Послушайте «Эхо Москвы» или возобновленный «Взгляд». Обратите внимание на то, какое взаимопонимание между ораторами и слушателями: то, что для других надо объяснять, они проскакивают не задумываясь, они живут на одной волне.
И все бы ничего, если бы не одно «но». Если бы они, с семьюдесятью процентами избирателей, не претендовали на то, чтобы определять повестку дня в стране. А они – собираются и этого даже не скрывают.
И ничем хорошим это не закончится…
– Александр Иванович, прошу вас…
Ну, вот. Это меня…
– Давненько вас не видел…
Ющук улыбался… впрочем, он всегда улыбался.
– День добрый… Константин Борисович.
– Решили к нам перебраться, поближе…
– Да вот…
– Ваши, кстати, неплохо идут…
Я со смущенным видом пожал плечами.
– Они не такие уж и мои…
– Ваши друзья. Я слышал, у вас неприятности по месту жительства.
– Есть немного.
– Желание заниматься политикой не отбило?
– Нет.
Ющук моментально стал серьезным.
– Вот и отлично. Дело по вам мы остановим… через прокуратуру. Если получится – закроем совсем.
– Благодарю.
– Не за что. У нас как раз потребность возникла. По Владимиру от нас идет Бобенков Сергей Иванович. Слышали когда‑нибудь?
– Нет.
– «Громада‑М». Застройщик.
– Не слышал.
– Ему нужны помощники в предвыборную кампанию. Те, кто знает, что к чему, может пахать двадцать пять часов в сутки, кто может организовывать людей и не ищет оправданий ни себе, ни другим. Ну и… понимающие, что к чему, не боящиеся действовать силой – короче, политические бойцы. В случае победы – корочка помощника депутата и полная защита от преследований гарантирована. Плюс если мы возьмем Владимир, то Бобенков, вполне вероятно, в следующем предвыборном цикле пойдет по партийным спискам, и нам нужен будет кандидат. Владимир – регион с сильным влиянием коммунистов. Кто вырвет его из рук коммунистов – будет иметь право первой ночи.
– Отлично.
– Я звоню?
– Звоните…
– Кто такой Ющук?
Полина пожала плечами. Мы сидели в ресторане, на берегу Москвы‑реки, но далеко от центра, и ели дары моря.
– Не знаю…
– Бизнесмен или политик?
– Бизнесмен скорее. Я так поняла, что у него был какой‑то бизнес, но он прогорел в восьмом…
И он затаил злобу. Вообще… я хоть почти и не бываю в Москве, но все, что тут происходит, понимаю. В девяностых и нулевых до кризиса уровень жизни в Москве кратно отличался от того, что было в регионах. И на этом на всем бурно выросли различные обслуживающие бизнесы. Начиная от ресторанчиков, в которые ходят просто так (ни в одном другом городе России в ресторан просто так не ходят, поход в ресторан – это событие), и заканчивая различными рекламными агентствами, дилерами, адвайзерами, мерчандайзерами. Чего говорить, если тогда еще не была развита дилерская сеть и за большинством машин ездили в Москву, а не покупали их в родном городе.
А вот после кризиса ноль восьмого Москва так и не восстановилась. Крупнейшие работодатели начали постепенно выводить из Москвы наиболее трудозатратные функции в регионы, где стоимость рабочей силы была минимальной. Началась экономия на всем, уже так и не восстановится строительный рынок – застройщики также пошли в регионы. Стоимость рабочей силы в Москве в основном обуславливалась стоимостью жилья – а она была такой, что москвич мог сдавать свою квартиру в хрущобе и на эти деньги круглый год жить на Гоа. И после ноль восьмого стоимость жилья осталась прежней, а вот доходы – уже не те. И полетели бизнесы всех этих мерчандайзеров‑адвайзеров, начали закрываться ресторанчики, фитнесы, солярии, потеряли работу тренеры по йоге и пилатесу и прочей ерунде. Всплыло дело Леши Кабанова – типичного «креатифф‑класса», который убил и расчленил собственную жену[12]. И сейчас уже понятно, что правительство прозевало тот самый момент, когда Москва оказалась переполнена на вид богатыми, а по сути нищими и полунищими людьми, которым, в общем‑то, нечего терять. Ведь богатство определяется не тем, сколько у тебя денег в абсолютной величине, а тем, хватает ли их тебе на жизнь. В Москве на жизнь не хватает очень многим…
– А чем он сейчас занимается?
– По‑моему, готовится к внеочередным парламентским выборам.
Я кивнул.
– Мне карточку помощника депутата обещали. В перспективе и депутатство.
– Здорово.
– Хочешь быть женой депутата?
Полина вытерла губы салфеткой. Как‑то странно посмотрела на меня.
– Саша… Кто ты?
– В смысле?
– В прямом. Ты ведь не депутат.
Я пожал плечами.
– Пока – нет. Вполне возможно, буду.
– Нет, я не об этом. Ты можешь и быть депутатом, но ты не депутат.
– А кто же я, – я сделал страшное лицо, – инопланетянин?
– Нет. Не шути, я серьезно. За твоими шуточками, за твоим спокойствием скрывается что‑то.
– Поясни.
– Ну, мы… в общем, мы каждый день что‑то делаем, ходим на работу, пытаемся как‑то пробиться… ложимся под кого‑то, за деньги, шмотки или даже по любви. Но все это так… мелко. Сиюминутно. А ты… мне иногда кажется, что ты видишь будущее…
В тарелке ничего не оставалось. Я махнул рукой официанту.
– Счет, пожалуйста.
Во дворе Полина взяла меня за руку.
– Подожди. Ты разозлился?
Женщины…
Мне иногда кажется, что это они – инопланетянки. Абсолютная наивность в одном может сочетаться с такой глубиной в другом, что… страшно становится.
– Нет.
– Точно?
– Как я могу злиться, если ты права…
Она пожала плечами… было прохладно. Только что прошел дождь.
– Я… не знаю… – заговорила она… – я иногда думаю… что вот все это… это как будто взаймы. Наша эта жизнь – с машинами, с дорогими курортами, со свадьбами на пятьсот человек – она как будто взаймы. Потому что… нет ничего за этим, пустота. Как будто мы все договорились… считать то, что ничего не стоит, стоящим очень много. А потом кто‑то придет и отнимет все это рано или поздно. В наказание за наши грехи…
– Ты верующая?
– Да… меня крестила бабушка… Ее уже нет в живых. Она умерла…
– Полин… я примерно представляю, что будет. Я попробую помочь… тебе и всем, кому смогу. Если хочешь знать, что делать, мой тебе совет. Паспорт у тебя есть. Получи разрешение и купи оружие. Ружье и травматический пистолет. И смирись с мыслью, что рано или поздно тебе придется выстрелить в человека.
Она вцепилась в меня.
– Сегодня никуда не отпущу.
В обратный путь я ехал поездом, через Владимир. Мне надо было на Иваново, а нормального, прямого поезда больше не ходило – со времен падения СССР. Назывался этот поезд «Красная Талка» и в девяностые накрылся медным тазом.
С Бобенковым Сергеем Ивановичем мы встретились в кафе «Онегинъ» в бизнес‑центре «Планета», одном из немногих приличных бизнес‑центров в городе. Бобенков прибыл на «Инфинити», даже без водителя. На вид – лет пятьдесят, держит себя в форме, подвижный…
– Бобенков. Можно Сергей.
– Александр.
– Костя насчет вас звонил?
– Да…
– О себе расскажите.
Я начал рассказывать, через минуту Бобенков оборвал меня:
– Достаточно, понял.
Нам принесли заказанное – я есть не спешил.
– Вы говорили про то, что занимались бизнесом. Каким?
– Безопасность, юридические услуги, связанные с… открытием и ликвидацией фирм и прочего, так чтобы все было чисто. Тиры, служба такси.
– Отлично. Службу такси здесь организовать сможете?
– Да.
– Я вас познакомлю с человеком, который занимается лизингом. Он даст вам лизинг на машины по приемлемой ставке. Автомобили – дело отличное, на них можно разместить рекламу, разъездной транспорт всегда под рукой. Зарплата вам какая нужна?
Я пожал плечами.
– Да в принципе я не бедный человек. За зарплату не работаю.
– Отлично, мне нравится. Доля – треть пойдет?
– Да. Если не придется вкладывать.
– Не придется. Плюс – работа в штабе. Выдержите?
– Не впервой.
– Тогда – времени на устройство дел сколько надо?
– Трое суток.
– Хорошо. – Бобенков бросил на стол визитную карточку, черкнул прямо на ней пару слов. – Адрес тут. Покажете охране, проводят…
В райцентре вышел за полночь, переночевал у родственников. Утром домой спешить не стал, заехал на стройбазу. Заказал балконную дверь с пластиковым остеклением, два небольших окна, некоторое количество рубероида, шифера, половой доски, материала для пропитки досок от гниения. Лопату, мешки. Оплатил, часть заказанного забрал сразу же, за частью надо будет приехать – не влезло в машину.
Проехал родную деревню, кладбище на горке, на котором лежали в том числе и родные мне люди, на сельской дороге ушел налево. Дорога – еще старая, колхозная – шла полем, впереди были перелески… переходящие в лес. Никогда не знал, где этот лес заканчивается… как‑то не представляю географически…
Я знал, куда еду, но на полпути остановил машину, вышел. Жарко‑то как… к грозе… вон, и правда тучи собираются. И тихо. Я уже отвык в городе от такой тишины. А тут – если машина по дороге не едет, то тишина практически полная. И видно все с горки. Поля… леса вдали. Речка там, за спиной, вдалеке – ее почти не видно, но это Нерль. Недалеко от ее истока…
Тишина…
За мой спиной была моя родная деревня, с городом, погибшим в двенадцатом веке во время набега татар, – он погиб весь, целиком, остались только крепостные насыпные валы, к которым и тулилась деревня. Последний татарский набег здесь был в тысяча четыреста восьмом году. Но после этого здесь не было войны. Сюда не ходили поляки, не дошли Наполеон и Гитлер. Здесь и во время Гражданской войны не было особых сражений.
Здесь уже шестьсот лет был мир.
Так что не надо говорить, блин, про Европу, про то, что мы не Европа и живем мы – неправильно. Правильно мы живем! В Европе не найти места, где шесть веков был мир. Где бы не схватывались из‑за проезжей дороги, из‑за теткиного дома на косогоре, не шли бы друг на друга армии и ватаги князей, графов и королей. Где бы не свирепствовали религиозные войны и реформации, не вырезали людей только за то, что они неправильно молятся, не отправляли бы их на костер. Нет такого места в Европе… и вряд ли где‑то на европейском континенте есть такое место, где люди шесть веков жили без войны.
А ведь в России, в Сибири есть места, где войны не было вообще никогда, за всю писаную человеческую историю.
Для тех, кто живет в других местах, это чудо, благодать божья. Поинтересуйтесь европейской историей… да что там историей. Спросите пакистанского или йеменского крестьянина, хочет ли он жить на земле, где шестьсот лет – мир. На земле, которая щедро благодарит тебя за труд, на которой вот так вот стоишь и смотришь. И понимаешь, что все это вокруг – твое, куда бы глаз ни посмотрел. И нет в небе американского беспилотника, который решает, жить тебе или умереть. Спросите его, если встретите, хочет ли он жить так. Спросите – и уверен, он упадет на колени…
Мы живем неправильно, так нам говорят политологи и политиканы. Мы отдалились от Европы, мы погрязли в азиатчине, мы выпали из течения времени. Это все говорится по телевидению всякими медийными, бородатыми, очкастыми, усатыми, умными, неравнодушными… подонками. Говорится с пылом, с жаром, с осознанием собственной правоты. Расписывается, как мы будем хорошо жить, когда приобщимся к европейским ценностям, и как плохо мы жили без них. Но никакие слова не могут опровергнуть одну простую истину – здесь шестьсот лет не было войны. Здесь шестьсот лет не было врага.
Для меня это важнее всего. А для них – нет. Они даже всерьез рассуждают о «пересборке России снизу» – это примерно то же, что и замена СССР на СНГ. Но прямо они это не скажут, потому что за «прямо» в лучшем случае прилетит в морду. Но меня‑то не проведешь, я весь этот эзопов язык отлично понимаю. Пересборка снизу – это значит разбить, а потом попытаться собрать заново. Если получится. А если нет – они разведут руками и с невинным видом скажут: «Ну, не получилось. Ну, извините, мы думали, будет по‑другому».
И даже не поймут, за что их будут ненавидеть. «Дикари‑с…» Пожмут плечами и будут жить дальше.
Но мне не нужны такие эксперименты. Мне нужно еще шестьсот лет без войны. И мне плевать, сколько медийных, неравнодушных и умных придется положить в землю ради этого. Сколько надо – столько и положу. Ради шестисот лет мира – цена, поверьте, небольшая…
Да… гроза скоро будет.
Сел в машину… догнал до леса… лес в основном березовый, с орешником. Я его хорошо знаю… в детстве гонял сюда за орехами…
Когда пробирался по лесовозной дороге – она ведет прямо к моему новому селу и новому дому, – прямо над головой громыхнул гром, разразился короткий и яростный ливень. Я остановил машину и молча сидел, смотря, как потоки воды заливают ветровое стекло…
Летние ливни столь же коротки, сколь и яростны, и этот закончился через десять минут. Когда ливень закончился – я вышел из машины, мокрая трава тотчас промочила мне ноги. С деревьев капало, вдалеке погромыхивал гром – но солнце уже пробивалось через кроны берез, пытаясь лучами нащупать меня…
Место это было мне знакомое – тут я нашел саперную лопатку. Не знаю, кто оставил, и хотел даже выбросить – думал, она сломанная, с лезвием назад. Потом она у моих родственников долго «жила»…
Ага. Здесь. Подходящая полянка…
Шагами перемерил, записал в блокнот результаты измерений. Прошелся, лопатой наметил контуры, прикинул так, чтобы отходов от доски было меньше…
Как копать схрон – это можно в Сети, в YouTube найти видео. Правда, оно от чеченских боевиков – но боевики есть боевики, а схрон есть схрон. Мне надо человек на шестнадцать, обязательно чтобы можно было тут зимовать, с печкой. Шестнадцать человек – обычный состав разведывательно‑диверсионной группы специального назначения.
По выходным и буду копать.
Если в этом году успею – то второй схрон выкопаю дальше. Там, в конце дороги, километров за двадцать – село, из которого происходит мой род, называть его я не буду. Там тоже лес, знакомый, мы в него за грибами ездили. Там – тоже потихоньку отрою. Тоже человек на шестнадцать… там можно базу побольше сделать, лес большой…
Надо еще круп купить. Оптом. Щи да каша – пища наша. Хотя нет, лучше – макарон. Крупа может прогоркнуть…
Вот так вот… господа депутаты…
Юрьев‑Польский – МоскваРоссия17 мая 2018 года
Выборы.
Нет, не так. Выборы, блин.
Нормально, спокойно – про выборы говорить невозможно. Это полный пипец. Некий гибрид марафона и гопака на граблях. После выборов надо в отпуск уезжать… недели на три. И вне зависимости от результата.
Что представляют из себя выборы – любого уровня. Первое – ты должен найти деньги. Как можно больше. Второе – легализовать их, потому что с выборов тебя могут снять по любому поводу, даже такому, который кажется совсем пустяковым. Третье – распечатать агитационные материалы и расклеить их. Или заказать баннеры и развесить их по городам. Плюсом к этому ты должен попытаться уничтожить агитационные материалы конкурентов и не допустить, чтобы уничтожили твои. Это делается с помощью отрядов гопников, которым платят из черной кассы и которые прочесывают город… бывает, доходят до того, что почтовые ящики с чужой агитацией поджигают. Далее – выступления. У всех – программы типа «за все плохое против всего хорошего»… тьфу, блин, – крыша уже едет, наоборот, за все хорошее и против всего плохого. Люди на программы редко смотрят, потому что их обманывали и обманывали десятки раз, и они не верят никому. Главное – арендовать хорошие места для встреч с избирателями, привлечь туда людей (мы решили просто – ставим ларьки и торгуем по сниженным ценам или без наценки вовсе) и попытаться все‑таки до кого‑то достучаться. Потом надеяться, что за время до дня голосования народ не забудет и вообще придет на выборы.
А вообще – народ у нас на удивление аполитичный, и большая его часть – из тех, кто вообще утруждает себя ходьбой на выборы, – принимает решение в самый последний момент, часто перед избирательной урной.
Почему так печально? Ну, я уже говорил как‑то. В США – каждый, кто идет на выборы, четко осознает те изменения, которые он хочет получить, когда голосует. Например, тот, кто голосует за республиканцев, хочет снижения налогов и большей свободы в экономике, тот, кто за демократов. уважения к меньшинствам, легализации набившихся в страну мигрантов… что‑то в этом роде. А на местном уровне – голос на выборах может означать очень большую разницу в местных налогах. Теперь скажите – когда вы идете на выборы, вы можете точно сказать, за что и против чего вы голосуете, и главное – измерить это в деньгах? Например, я хочу, чтобы мои налоги уменьшились на пятьдесят тысяч в год. Нет? Не можете? Не можете. Потому на постсоветском пространстве голос избирателя так и дешев – кило сахара или гречки.
Но круче всего – и страшнее всего – бывает, когда какому‑то политикану удается действительно всколыхнуть народ и народ начинает верить. Верить и бороться. Вот тогда происходит то, что получило устойчивое название «майдан». А страшно это потому, что в большинстве случаев такой политик – пустышка. И не более того.
Украина прошла через это дважды. Один раз был как фарс, другой – как трагедия.
Я работал в команде Бобенкова – наверху, там несколько человек всего было, остальные – рядовые исполнители. Работали по правилам, установленным в любом нормальном бизнесе: меньше бумаг, больше дела, и человек принимается на работу не когда он нужен, а когда без него не обойтись. Так что немного нас было. И помимо прочего – Сергей (а мы по именам только были) и своим бизнесом успевал заниматься, выборам он уделял отнюдь не все время, которое у него было.
И в какой‑то момент я понял, что рано или поздно мы победим. И не только во Владимире – а в России в целом.
Знаете почему? Я ведь человек прохаванный. Много чем занимался, много чего видел. В любой структуре, особенно государственной, только вникаешь – и видишь море всякого дерьма… это как неубранная комната. Тот ворует, этот самодур, этот ни хрена не делает, до пенсии досиживает, тут деньги налево пускают. Этот дурдом – он всегда вокруг нас, мы как‑то с ним смиряемся и живем с ним. Терпим самодурство, глупость, расточительство, сопим в две дырочки – не понимая, что вот это вот все по мелочам – собирается в огромный ком в масштабах всей страны. В огромную кучу грязи. На которую не хочется смотреть, от которой хочется уехать и видя которую понимаешь, что ничего не меняется и не изменится. И это все годами… с этим живут, в это врастают, когда начинают свой трудовой путь, и с этим уходят на пенсию. С этим мирятся, как с плохой погодой.
Так вот, я тоже повидал всякого… дерьма. И на государевой службе, и на гражданке. Говорят, что на гражданке лучше, нет дубового самодурства… отнюдь не так. Меньше, конечно, потому что сама суть зарабатывания денег препятствует этому самодурству. Но – тоже есть. Потому что это зависит от людей.
Так вот, там, где был Бобенков, – этого не было. Совсем.
Что бы я ни видел – это было сделано правильно. Ни одного лишнего человека. Ни одного лишнего действия. Бобенков никогда не пытался рулить профессионалами – он понимал, что сам профессионалом не является, и требовал только одного – результата. Есть результат – молодец. Нет – как минимум денег не получишь. А если ты не даешь результат раз за разом – то…
У Сергея была жена и двое детей, но он никак не привлекал их к бизнесу. У жены были какие‑то… магазины, что ли, и она их сдавала в аренду. Дети учились. Ни на одном уровне – столько, сколько я мог видеть, – не допускалось кумовство.
И я постепенно начинал верить. Я вообще не люблю во что‑либо верить… просто больно раз за разом ошибаться. Но тут я постепенно начал верить. В то, что прорвемся…
Для встречи с избирателями в Юрьев‑Польском районе я договорился об аренде сцены в ДК «Россия» – крупнейшем ДК города Юрьев‑Польский. Нам чинили препятствия по всей области – но тут сыграло роль то, что я почти что местный.
Против Бобенкова играли практически все участники предвыборной гонки, в том числе выставленный от губернатора беспроигрышный персонаж – директор крупной областной больницы. А Юрьев‑Польский – город сложный, но мне решительно понравилось, как вел себя и как выступил Бобенков. На самом деле понравилось.
Ведь что такое Юрьев‑Польский? Это районный центр не самой богатой области Центральной России, история в несколько сотен лет – и? И ничего. Богатейшие земли, черноземный клин – но при этом сельское хозяйство в завале. Два крупных промышленных предприятия – «Промсвязь» и ткацкая фабрика. И то и другое как‑то держалось, особенно «Промсвязь», но сейчас этого было недостаточно. В последнее время прибавилось молочное производство – они получили несколько контрактов от крупных торговых сетей и поставляли продукцию в Москву. Москва… Слишком далеко от Москвы, чтобы тут были дачи, – но при этом слишком близко, чтобы здесь оставалась талантливая молодежь. Короче, не мрак, как в Иваново, но ничего особо хорошего…
Люди собрались. Не полный зал – но пришли. И что сделал Бобенков? Он не стал особо заигрывать, он сказал прямо: «Я бизнесмен. Я никогда ничего не брал от государства – но я создал своими руками две тысячи рабочих мест. Две тысячи человек имеют работу. И если где‑то не хватает работы или не хватает хорошо оплачиваемой работы, то там слишком мало бизнеса и слишком много государства».
И основная проблема в том, что мы не выпускаем того, что нужно всему миру. Завод «Промсвязь» выпускает электрооборудование, оно действительно нужно – но оно не нужно всему миру. Ткацкая фабрика выпускает ткани – но они нужны только Владимирской области, центральному региону, но не нужны всему миру.
Что нужно всему миру? Первое – это туризм. Один из проектов, которые он пообещал развивать, – это туризм. Юрьев‑Польский – один из наименее известных и раскрученных городов Золотого кольца, притом что здесь есть образцы еще домонгольского русского зодчества и русского украшения домов. Построить гостиницы, пустить туристические поезда – когда туристы переезжают со станции на станцию и не останавливаются в гостиницах, а их пристанищем является поезд. А что касается того бизнеса, который здесь уже есть… комплектующие всегда стоят меньше, чем конечный товар. Например, работает мощная фабрика по изготовлению тканей – но нет дизайнеров, нет изготовления вещей на заказ для Москвы, нет тканей с этнографическим рисунком, хотя Юрьев‑Польский – как раз то место, где это уместнее всего. Нет ателье, нет никакой связи с расположенной неподалеку Москвой. Есть мебельные ткани – но нет самой мебели, и это при том, что в районе достаточно и рабочих рук, и леса…
И если сами юрьевчане не начнут использовать то, что у них есть, то ничего и не будет. Государство может помочь и поможет, в частности, созданием зон развития и снижением там некоторых тарифов… не налогов, а именно тарифов, например тарифов на подключение к энергосетям, платы за негативное воздействие на природную среду, компенсация процентов по кредитам[13]. Но основное – люди должны сделать сами…
И если мало работы, даже главная улица города в ухабах и в городе нет ни одного нормального автобуса, то это потому, что в городской казне нет денег. А нет денег потому, что нет бизнеса. А нет бизнеса потому, что никто не занимается бизнесом, а кто все‑таки рискует – тот буржуй, верно? А дорогу должно проложить государство за те деньги, которые берутся из тумбочки…
У нас люди не привыкли так думать, тем более в таком небольшом и депрессивном городе, как Юрьев‑Польский. Но сейчас я – а я сидел в первых рядах – видел, что многие задумались. Реально, а не для галочки.
Уже хорошо…
Говорил Бобенков и о себе. О том, что он из такого же нищего городка. Как в Москве одновременно работал и учился, экономил на всем, как организовывал первую строительную бригаду. Сказал о том, что главный дефицит в стране – это не деньги. Это люди. Люди, готовые организовать, возглавить, повести за собой. И не разворовать, не растащить, добиться чего‑то реального…
И когда Бобенков закончил свое выступление – его не выпускали больше часа. Спрашивали, задавали вопросы. И не о том, когда залатают дыры на дороге…
После выступления Бобенков подошел ко мне. Сказал, что хотел бы посмотреть те места, в которых я вырос…
Уже стемнело, когда мы выехали на гору… гору за самым Юрьевом, дальше идет спуск и долгая‑долгая дорога, и села по обе стороны. Когда‑то тут были колхозы‑миллионеры. Теперь тут многие едва сводили концы с концами.
Черная долина, освещенная последними лучами заходящего солнца, стелилась перед нами. Горели редкие огоньки.
– Я вот думаю… – задумчиво сказал Бобенков, – что мы много должны этим людям. Очень много должны…
Я молчал – а что тут говорить?
– Зайди к Голавлеву. Посмотрите, какие заказы можно разместить здесь. Пока предвыборные, а там посмотрим. Скажи – я приказал.
Голавлев был замом по экономике и финансам.
– Понял.
Бобенков еще какое‑то время смотрел вдаль, потом он стукнул по капоту кулаком и пошел за руль…
Нелегкая это работа – из болота тащить бегемота…
Крайний раз я столько копал… нет, даже не когда копали картошку, здесь картошки все сажали море, и проходила колхозная картофелекопалка, потом ее только выбирали. Крайний раз я копал… да, мне десять лет тогда было. И надо было выкопать яму для, простите, содержимого выгребной ямы.
Но это была небольшая, хотя и глубокая яма. А тут…
Верх дерна я аккуратно подрубил, вынул пластами и оттащил в сторону – пригодится. Копал осторожно, чтобы не повредить большие корни – сухое дерево само по себе признак того, что что‑то не то, хотя его можно и на дрова срубить. Вынутую землю – за исключением того количества, что мне нужно, – я вывозил на машине в мешках и по дороге домой сваливал на проезжую часть лесовозной дороги, заваливал промоины. И то дело.
Но теперь яма, кажется, готова. Яма большая, примерно восемь метров на десять. Все нужное я уже завез домой, следующий шаг – буду делать каркас и выкладывать дно и стены изолоном. Затем каркас уже буду обшивать доской, потом – крыша и внутренняя отделка. Внутри – сделаю что‑то вроде полатей, поставлю балконную дверь – с пластиком. И будет у меня настоящий схрон.
Блин, отдышаться бы…
С трудом – а работаю я всегда до упаду – дотащил мешок до багажника, забросил. Бросил в машину лопату, вытер руки предвыборными агитационными листовками Национально‑демократической партии России. Вчера я забрал в местной типографии часть отпечатанного тиража. Тут просто печатать дешево – как оказалось, дешевле, чем во Владимире. Полдня ездил по окрестностям и расклеивал их, а позавчера – ночью, потемну – расклеивал в райцентре, чувствуя себя каким‑то… большевиком‑подпольщиком, что ли. Но делать нечего, если вступил в партию, если являешься доверенным лицом кандидата – будь добр, соответствуй.
Не сказать, что мне это не нравилось, – просто муторно очень. Но, наверное, правильно…
Привычно выбросив по дороге землю, я поехал в деревню. Заехал, только чтобы переодеться и опрокинуть на себя в бане два ведра почти холодной воды – вчера топил. Одним из преимуществ купленной мною фазенды был сад с вишнями. Старыми, плодоносящими вишнями, которые в сезон гнутся под тяжестью кистей крупных, багровых ягод.
И только тот, кто пробовал такие ягоды – не сок, а именно такие ягоды, с куста, – только тот меня поймет…
Надо ехать…
Выборы – тяжкий труд, это одновременно и работа, и игра. Но результат… результат окупает все.
Ночь подсчета голосов мы провели на участках, в качестве доверенных лиц и членов комиссий. Утром во Владимир я привез тридцать восемь процентов голосов – в первом туре и при двенадцати кандидатах это огромный отрыв. Там же, во Владимире, я узнал, что Бобенков избран депутатом Государственной думы по одномандатному округу, а национальные демократы неожиданно для всех заняли не третье‑пятое место, а второе, причем в опасной близости от властной коалиции «Демократического выбора России». Более того, расклад голосов при выборах в Думу таков, что ДВР теперь не сможет сама сформировать правящую коалицию, не идя на серьезные уступки, а и. о. президента Бельский оказывается в политической изоляции.
К вечеру основные европейские структуры заявили о том, что выборы в России соответствуют основным демократическим нормам, а миллиардер, финансист и меценат Хорошевский заявил о том, что в России отчетливо проявились признаки антидемократической реакции.
Видимо, чувствовал, что его кандидату, после всего, после провала на парламентских выборах, после побоища геев в Москве, после довольно прохладного приема России в международном сообществе – осталось недолго. Выборы он не пройдет.
МоскваРоссия27 мая 2018 года
Вот и настало время переезжать в Москву. Хотел я или не хотел…
Собственно, для меня переезд – не такое и сложное дело, я уже оторвался от корней. Но переезд в Москву… это конкретный… не буду даже говорить, что это. Кто водил автомобиль в Москве – тот меня поймет…
На улаживание дел ушло две недели. Служба такси, треть в которой была зарегистрирована на меня и которую я практически уже создал (если знать как, иметь знакомства в лизинге – то проще простого), – моя доля была выкуплена кем‑то, связанным с партией, плюс мне заплатили как доверенному лицу кандидата, как доверенному лицу партии и подъемные. На эти деньги я купил неплохую двухкомнатную квартиру в пределах МКАД по специальной цене – из‑за кризиса стояли в продаже много квартир, владельцам которых нужны были деньги, – и эти очень специфические цены знали риелторы. Я даже не удивился, когда ко мне «подкатился» однопартиец, представился риелтором Лешей и сказал, что у него для меня есть предложение, от которого я не смогу отказаться…
Бобенков тоже переезжал в Москву, но у него уже была квартира в пределах Садового кольца. Может, даже служебную квартиру брать не будет…
Что происходит? Я уже прикинул – партия национальных демократов – строится как организация мафиозного типа. То есть свои помогают своим. Если ты в ней – то ты покупаешь у своих, продаешь своим, помогаешь своим чем можешь. Это не так плохо, это лучше, чем вялотекущая социальная война всех против всех. Вопрос только в том, какие цели ставит для себя Баринов…
Ющук уходил наверх – он был помощником Куликова, и теперь он ни много ни мало претендовал на пост организатора фракции в Государственной думе. Организатор фракции – это тот, кто держит в сейфе карточки для голосования, разруливает конфликты, договаривается с другими фракциями и партиями.
В общем, второй после лидера фракции в Думе человек.
Мы с ним встретились на партийном мероприятии, которое было устроено в честь победы, сняли целый ДК, пригласили Полину Гагарину, еще артистов, хватило только ума баб не приглашать – корреспонденты так и шмыгали. Настроение было… ну, победное настроение, что там говорить. Да и было основание – второе место было для нас однозначной победой. Поддали все, Куликов вообще на ногах не стоял (у него были проблемы с алкоголем, это я потом узнал). Я тоже поддал, что со мной бывает крайне редко…
Ющук был веселым, но в руках себя держал.
– Как, Сань! Чего не радуешься?!
– Да я радуюсь…
Ющук похлопал меня по плечу.
– На мое место другой человек идет. Но я тебя запомнил. Осмотрюсь на новом месте… тебя найду. Ок?
– Ок…
Это теперь новая мода была – говорить «ок» вместо «о’кей»…
Баринова на мероприятии не было.
УральскРоссия18 июня 2018 года
В Уральск я махнул кружным путем.
Проблема в том, что у нас при приватизации и аэропорт, и самолеты достались одному собственнику – «УралАвиа», на сто процентов принадлежащей государству. И вот тут интересы компании вошли в противоречие с общими интересами города и республики. Дело в том, что не было денег на обновление авиапарка – и он постепенно стал самым старым в России. Но была возможность не пускать в аэропорт чужаков на более современных машинах. И вот – человек, желающий вылететь в Уральск, оказывался перед выбором. Либо втридорога до Уральска на старом советском «Як» или «Ту», либо – на «Аэробусе», «АТР» или «СуперДжете» – до аэропорта Бегишево в Набережных Челнах. Новенького, недавно реконструированного и завоевавшего в две тысячи четырнадцатом звание лучшего аэропорта стран СНГ 2014 года. Оттуда ходят автобусы, которые доставляют пассажиров прямо в центр Уральска…
И вот уже в аэропорту я понял, что что‑то не то…
Аэропорт – старого типа, там самолеты не к рукавам причаливают, по старинке подгоняют трап, в автобус – и до аэропорта. И вот когда я выходил из автобуса, я заметил рядом с аэропортом не только вооруженных ментов, но и БТР какой‑то странной конструкции, похожий на южноафриканский «Ратель». А в аэропорту я заметил, что очередь движется как‑то странно и часть людей отводят куда‑то в сторону.
Предъявил паспорт, девица в форме посмотрела, показала – в сторону.
– В чем дело?
– Простая проверка.
Особой вежливости в ее голосе не было.
Так я оказался в компании примерно человек двадцати – и в нашем полку постоянно прибывало. И нас охранял полицейский.
– Совсем офигели… – процедил сидевший рядом человек в неплохом костюме и с сумкой для ноутбука.
– А что происходит? – спросил я.
– А че, не видишь? Татарстан отделяется. Самостийники, блин.
Здорово…
– Цель вашего визита в Республику Татарстан?
– Проездом, до Уральска.
Мент с сомнением перелистывал мой паспорт…
Так ничего и не найдя в моем паспорте, мент выписал какой‑то квиточек.
– На таможне отдадите. Следующий…
Ну. Я же говорил – отпустят.
Микроавтобус был тот же самый – «Фиат Дукато», только проезд стал дороже в полтора раза. Водитель собрал с нас эти квитки и сказал, что на таможне все схвачено. Заодно и выругал эту таможню последними словами. Сел за руль, завел двигатель.
Поворот. Выезд на трассу. Темно… ртутный свет энергосберегающих фонарей щедро льется на ровную, без изъянов дорогу, подсвечивает плакаты. На горизонте заревом горят Набережные Челны – город, возникший на пустом месте, по воле советского руководства, затеявшего здесь строительство гигантского автомобильного завода, крупнейшего в СССР и одного из крупнейших в мире. Он существовал и до сих пор, несмотря на кризис, работал, выпуская самую разную технику, в том числе бронетранспортеры и даже колесные БМП. Еще дальше – Елабуга, тоже город, но несостоявшийся. Здесь должен был быть построен второй АвтоВаз, огромный автозавод, по размерам еще больше ВАЗа, который должен был выпускать до восьмисот тысяч автомобилей в год, и тем самым планировалось полностью решить проблему дефицита автомобилей в СССР в двенадцатой пятилетке. Известно даже было, какую модель автомобиля тут будут выпускать – «Фиат Панда», в том числе и полноприводную – самое то для села и мелких городов. Увы… Горбач, гнида пятнистая, постарался, страну запорол. Но все равно Елабуга в последнее время работала, там пусть и не было такого размаха, но делали «Фиаты», «Форды», тракторы «Беларусь» по лицензии собирали, еще что‑то. А дальше – Нефтекамск с его гигантской нефтепереработкой.
Большим упрощением ситуации является предположение, что во всем виноваты только татарские элиты, возжелавшие стать президентами, министрами, тусоваться в ООН, в ОБСЕ, быть послами в Вашингтоне, Лондоне, Париже (и естественно, вся эта роскошь за счет налогов, что взимают с народа). Не все так просто. Не знаю, как и почему так происходит, но народы, что украинский, что татарский, что какой еще, находясь в составе единого государства, начинают чувствовать себя какими‑то уязвленными. Вдруг понятие «старший брат» становится унизительным. И начинает хотеться создать что‑то маленькое, но свое, где уже мы будем старшими братьями. И начинается… флаг… собственная история… таможня… День независимости. Появляется какое‑то коллективное воодушевление, что, мол, вот отделимся и станем жить лучше. И упаси бог попытаться обломать этот общенародный кайф… а по‑другому его и просто не назовешь. Именно общенародный кайф, приход, как у наркомана. И если ты вдруг появишься и напомнишь, что со всех сторон – Россия, и что такая мощная промышленность, какая есть в Татарстане, нужна только по‑настоящему огромной стране, и что пол‑республики русских и с ними как‑то потом придется уживаться, и что на содержание многочисленных органов власти надо будет отстегивать немалые деньги… упаси бог в момент общенародного воодушевления встать и сказать все это. Тебя и заклюют, и заплюют, и забьют. Это все мы уже проходили… право же, не стоит забывать. Девяностый и девяносто первый год, громадная страна – и полумиллионные митинги в Москве. Полумиллионные! И это по самой скромной оценке. Целые площади, забитые людьми, – и попробуй только слово против скажи. И это ведь в Москве – не в Киеве, не в Алма‑Ате, не в Ташкенте, не в Минске – в Москве! Самые крупные и многочисленные митинги были в Москве. Нигде, кроме Прибалтики, общественно значимые силы не боролись за выход из СССР, во всех других республиках это были маргиналы. И именно в Москве прорывалось наружу то самое истерическое воодушевление, та самая инфантильная надежда на лучшее, на то, что через год‑два будет лучше, что Запад поможет. И немногочисленные голоса тех, кто призывал остановиться и подумать, тонули в этом гвалте. Их называли красно‑коричневыми, врагами перестройки, врагами демократии, агрессивно‑послушным большинством. И травили, не давали слова сказать – до тех пор, пока не развалили страну.
Думаете, здесь по‑другому будет?
Да как же…
«Таможня» на границе представляла собой почти что бутафорию. Заняли пост ГИБДД, который за несколько лет до этого освободили, чтобы «взятки не брали». Одна очередь была общей, по второй наш водитель прошел в «зеленый коридор» вместе с фурами, лихо притормозил у строительной бытовки, над которой развевался красно‑зеленый татарский флаг. Водила нырнул в будку, появился минуты через три. Рванули – шлагбаум открылся сразу…
Вот и вся таможня.
Это на самом деле кусок. И кусок конкретный. Тот, кто поставил этот шлагбаум и эту будку, – встроился в цепочку. Деньги идут по цепочке, понимаете? От конечного покупателя – и выше, выше. На каждом этапе кто‑то откусывает кусочек. Производитель, конечно, заинтересован в том, чтобы этих кусочков было как можно меньше, потому что каждый кусочек – это им недополученные деньги. Потому рыночная экономика и эффективна – есть конкретный, деньгами заинтересованный в ее эффективности субъект.
И весь нормальный мир как раз сокращает цепочки, уменьшает число посредников. Помните, кстати, в перестройку и после – сколько всяких посредников вдруг появилось – как прыщи на пятой точке вскочили… простите.
А вот у нас по‑другому. Это в Европе снимают таможни и создают единые шенгенские зоны – а у нас их ставят. И вот эти вот самостийники включились в цепочку, претендуют на свой кусочек, и не объедешь их иначе как по полю. Наверное, объезд по полям есть уже. А потом – как с Украиной – поставят стену, и объезда не будет. И будут претендовать уже не на кусочек, а на кусок, потому что не обойти их и не объехать. И этот кусок пойдет наверх, уменьшаясь в размерах, откусит от него каждый, от лейтенантика – начальника таможенного поста и до генерала с большими погонами. И начнут таможенные лейтенантики строить трехэтажные коттеджи, как в Украине.
А все потому, что догадались трассу перекрыть и поставить шлагбаум.
А кто в результате всего этого проиграет? Да мы же и проиграем…
На въезде в Уральск тоже был большой, раньше покинутый гаишниками пост, а теперь – милиция там была. Кстати, Уральск расположен на самой границе Татарстана, до Агрыза, стратегически важной станции, таксисты гоняют, доставляя «за три счетчика» тех из пассажиров, которые в Уральске на поезд опоздали. Так что Уральск от этой самостийности все равно в стороне не останется. В свое время в Уральске на горе стоял огромный храм (его восстановили, но меньшего размера) – так вот, в погожие дни из Агрыза были видны купола этого храма и их золотой блеск…
Менты тут тормозили выборочно, нас не тормознули.
Высадился в знакомом до боли центре, сел на трамвайчик. Не знаю… в Москве тошно мне почему‑то – а здесь все свое. Во Владимире не тошно – а в Москве почему‑то тошно…
Дверь стояла закрытой, я сунул ключ, опасаясь, что не подойдет, но нет… подошел. Знакомый коридор и шкаф… справа кухня.
Я защелкнул замок обратно, прошел и сел на диван, не зажигая свет. Потом – как тогда… в тот день – прошел в соседнюю комнату, подошел к окну. Ночной город жил, тяжко дышал, не мог заснуть…
Крыши домов дрожат
под тяжестью дней,
небесный пастух
пасет облака.
Город стреляет в ночь
дробью огней,
но ночь сильней,
ее власть велика.
Тем, кто ложится
спать, ‑
Спокойного сна.
Спокойная ночь.
Тем, кто ложится
спать, ‑
Спокойного сна.
Спокойная ночь.
Я ждал это время,
и вот это время
пришло.
Те, кто молчал,
перестали молчать.
Те, кому нечего ждать,
садятся
в седло,
их не догнать, уже
не догнать…[14]
Я это время не ждал – я бы и жил так, как жил. Правильно мыслят китайцы, самое страшное их проклятье – «чтоб тебе жить в эпоху перемен». Но время пришло. И просто сидеть и смотреть на то, что происходит, я не собирался…
Горина на том месте, где он раньше работал, не было.
Я немного подождал, а потом поехал в то место, где был офис такси, и выяснил, работает ли созданная нами служба такси. Мне сказали, что работает, и дали адрес. Я купил в близлежащем «Магните» печенье и молоко и устроился на своем наблюдательном пункте.
Ленар появился через два часа, машину он сменил – теперь у него был «Рендж Ровер»… с тех пор, как в городе открыли салон «Ягуар Рендж Ровер», этих машин в городе стало ощутимо больше. Раньше были очень популярны ку‑седьмые[15].
Подождал немного, набрал номер – с левой симки. Трубу Ленар не сменил.
– Алло?
– Девятьсот тридцать первая машина твоя?
– Кто это?
– Ее сейчас на эвакуаторе увозят…
Ленар сунулся в окно, и я помахал ему рукой…
В Уральске было такое кафе популярное за городом – «У лося». Не знаю, откуда такое название, там раньше лося не было, теперь поставили – деревянного такого. Лоси там и в самом деле появляются – там лес, и они иногда в город забегают. Место это было популярным еще в лихие девяностые, потом туда почти все свадьбы начали заруливать – стало популярным сфотографироваться с лосем.
Туда уехали и мы – правда, я из машины не выходил. Взяли навынос шашлыка – да и остановились чуть дальше. Там садово‑огородные товарищества – машин много идет…
– Горин где? – первым делом спросил я.
– На Донбассе, – вздохнул Ленар.
– На Донбассе?
– Где‑то там, короче.
– А на ф…?
– Это ты его спроси. Начинается опять… похоже. Ты‑то сам как?
Я продемонстрировал удостоверение помощника депутата Госдумы.
– Козырно, – Ленар продемонстрировал свое.
– Ты в Гордуме?
– Ага. Леха и Виталик – в Госсовет пробились. Ты откуда шел?
– От Владимира. Бобенков – слышал?
– Да слыхать. Что скажешь?
– Дельный мужик.
– Дельный‑то дельный…
Я насторожился.
– Но?
– В Москве как были – нам неофициально посоветовали с ним осторожнее.
– Кто посоветовал? Ющук?
– Не. Еврей какой‑то. Он там вместо него сейчас. Ты не заходил, что ли?
– Нет.
– Смотри. Если ты с Бобенковым в близких – получается, лучше тебе объявиться…
Получается, я что‑то не знал. Но разговор был не об этом, и я сменил тему.
– Сам‑то как?
– Как, – невесело усмехнулся Ленар, – каком кверху, вот как. Видел, что делается?
– Видел. В Бегишево таможню поставили. И на трассе тоже.
– Сволочи, – выругался Ленар, – сволочи конченые.
– Это вообще как понимать?
– А ты не слышал – в Москве представительство расстреляли.
– Что‑то слышал… – Я занимался выборами, а когда реально занимаешься каким‑то делом, то тебе, получается, реально ни до чего. Кроме того, я новости по телевизору в последний раз несколько лет назад смотрел.
– Ну, вот. Ты что‑то слышал. А в Казани это сочли объявлением войны.
– Постой. Ты мне, что ли, предъявляешь?
– Да никому я не предъявляю… – Ленар еще раз выругался, – дети там…
– То есть как?
– Так. Алсу уехала и детей увезла… – Ленар сплюнул, – надо было ждать… гадина. Взяла машину. Детей забрала из школы. И рванула. В Казань.
Ясно…
– А ты чего?
– А ничего. Детям, оказывается, будет лучше там. Тесть возглавил какую‑то организацию… громче всех там орут.
– На развод‑то подал?
– Да подал. Только вот как думаешь, сейчас будут этот вопрос решать, а?
Я зло усмехнулся.
– Знаешь… не ты первый. В девяносто первом бабы, дряни, с мужьями разводились, указывали в качестве причины «не могу жить с коммунистом». Вот и мы с тобой сейчас – коммунисты получается. За убеждения свои, блин, страдаем.
Достал телефон, набрал номер. Прикинул – время еще детское.
– Да… – Фоном была музыка.
– Константин Борисович, не отвлекаю?
– Нет, говори.
– Помощь нужна. В Татарии есть у нас кто?
Тир был динамовский в центре Уральска. Стадион «Динамо» у нас в городе расположен очень интересно, он как бы образует единый комплекс и со зданием центрального аппарата МВД, и со зданием республиканского УФСБ. Когда‑то давно была команда «Динамо», которая играла на этом стадионе, но она развалилась в начале нулевых, и стадион, приличный, кстати, остался бесхозным. Сотрудники запросто могут ходить и тренироваться, плавать в недавно полностью перестроенном бассейне, но главное: стадион может запросто использоваться для посадки вертолета типа «Ми‑8». Интересно, есть ли какие‑то планы, связанные с этим?
Впрочем, о чем это я? Есть, конечно…
– Стрелок готов?
Я передернул затвор – на «М4» он сзади, снял с предохранителя.
– Готов.
– Огонь!
Начал бить одиночными… «М4» оставляла приятное впечатление, не лягалась, отдача очень мягкая, почти как у мелкашки. Пластик… наверное, на оригинальной версии он получше, но если стрелять в перчатках – все равно.
Первый магазин выбил одиночными, потом – один за другим еще четыре, очередями. Последний – одной длинной очередью.
Ни одной задержки. А еще – Китай…
– Стрельбу закончил!
– Разрядить, показать!
Магазин – долой, затвор – назад.
– Осмотрено, на предохранитель…
На электротяге подплыла мишень. Ее центра – просто не было…
– Норм…
– «Эм Пи пять» возьми. Отличная машинка.
«Эм Пи пять». Самый известный пистолет‑пулемет в мире, это первый пистолет‑пулемет послевоенного типа, с полусвободным затвором. Если стреляешь из того же «ППШ» или «МР40»[16] – свободный затвор перед выстрелом срывается и идет вперед, оружие дергается. У «МР5» при выстреле затвор закрыт, как у автомата. Поэтому он очень точный. Его производит, по‑моему, больше десятка стран – сама Германия, Малайзия, Нигерия, Судан, Пакистан, Турция, Китай, еще кто‑то. У меня в руках была китайская версия. Пластик на ощупь дешевый – но немецкую конструкцию сложно чем‑то испортить. На крышке ствольной коробки переходник и дешевый, вологодский прицел – а более дорогого и не надо, отдачи тут нет почти…
Пострелял из него, в быстром темпе выбил два магазина – ожидаемо точно. Затем отложил оружие и взялся за «Вепрь»…
Зачем я все это рассказываю? А затем, что время такое. Знаете… в одной книге вычитал – хватит уже говорить, уже мочить надо. Вот оно. Уже мочить надо. В девяносто первом решили разойтись по‑хорошему, и что?
На границе второй Украины я жить не буду. Точка.
Чем хорош тир? Тем, что там невозможно организовать прослушивание. От грохота выстрелов не выдержат слухачи и сойдет с ума аппаратура…
Два депутата городской думы, два депутата Госсовета, два помощника депутатов Госсовета и один помощник депутата Госдумы – вот такими наличными силами мы собрались для того, чтобы решить, как спасти Россию. А спасать ее уже было нужно…
– Движуха уже идет… – спокойным, безэмоциональным голосом рассказывал Виталий, – заходит татарский бизнес. С ними заходят отморозки, набчелнинские и казанские в основном. Вахи, хотя есть и просто бандюки. Работают просто – приходят и говорят: сюда заходят татарские деньги. И ты – либо продаешь им бизнес по дешевке, либо у тебя будут неприятности. Шпана – отмороженная вконец, могут машину, дом поджечь, в магазин или заправку бутылку с бензином бросить…
Я про себя подумал: «Ослабели». По меркам девяностых – это так, шалости. У нас в городе завалили четверых воров в законе. Соваться сюда опасались что казанские – их прямо у вокзала выцепляли и начинали бить, что самарские. Однажды самарские – они занимались поставками комплектующих на автозавод – приехали разбираться по деньгам. Сунули кого‑то рожей в корзину для бумаг – и рванули на Пермь, потому что оставаться в городе даже час было опасно. Но не успели – их как раз на пермской трассе и догнали. Еще гонял тут у нас желтый «Лотус Эсприт», тачка приметная – кому‑то из воров принадлежала. Тоже расстреляли из автоматов на пермской трассе. Одно время у нас в городе не было смотрящего от уголовников – никто не шел. Уральск курировал смотрящий по Перми, в городе не появляясь…
Потом мы отошли от всего этого. И стали слабыми. Я иногда смотрю на Украину и думаю: а как лучше? Вот Украина – там сохранились бандюки, олигархи, как у нас в девяностых. И вроде это плохо. Но в критический момент именно они определили ситуацию в Харькове и Днепропетровске. Власть колебалась, милиция ни во что не вмешивалась – а они не колебались. И вмешались. Можно сколько угодно проклинать их за то, что они сотворили, а они сотворили тяжкие преступления, за которые рано или поздно придется держать ответ, – но вот именно в тот момент они спасли Украину. Не факт, что Украина долго просуществует, но то, что она существует до сих пор, – это их заслуга. Их и крайне правых. Нам нельзя их прощать, нельзя перестать ненавидеть, но понять – надо.
А у нас есть те, кто готов убивать за Россию? Потому что те, кто готовы убивать за то, чтобы России не было, – есть. Я это точно знаю…
– …на рынке уже собирают закят и джизью. Вот такие вот дела, котаны…
Все смотрели на меня. Правильно, я же из Москвы. Вроде как – представитель власти. Хотя какой, к черту, власти – нет больше власти…
– У нас стволов на руках сколько? Примерно? Сто наберется? Ну?
– Наберется.
– А чего тормозим? В городе три оружейных производства – одно сборочное и два полного цикла. На Дерябина, на Телегина – сдают офисы. На Карла Маркса, на Промышленной – тоже. Снимаем там офисы, в угрожаемый период заводим людей. На Телегина – там вообще с заднего двора прямой выход на оружейку. Они сто пудов пойдут грабить, им надо будет оружие. Если в критической ситуации договоримся – деньгами, как угодно – и займем оружейки первыми, город будет наш. Соображаете?
Вижу – не совсем. Трудно. Трудно, имея деньги, какой‑то бизнес налаженный, какой‑то статус в обществе, взять и захватить оружейный завод, раздать оружие своим сторонникам, организовать то, что на языке закона называется «незаконное вооруженное формирование». Трудно шагнуть за грань, понимая, что возврата назад не будет – пан или пропал. Трудно – но… надо. Потому что когда к тебе вломится бодрый такой здоровячок с бородой, без усов, щелкнет предохранителем, лязгнет затвором и сообщит, что ему понравилась твоя квартира или твой дом и он тут теперь будет жить, – будет уже поздно. Они в таких ситуациях не сомневаются – и склады оружейные захватят, и оружейный завод, и полицию разгромят, и армейские части блокируют, и все, что надо, сделают. Если надо – баб, детей перед собой пустят, но пройдут, добьются своего. Они как пчелиный рой, как муравейник. Они такие. А мы – нет. Мы государственники. Нам надо перешагнуть через себя, чтобы понять, что государство – это не что‑то отвлеченное, это мы все, и конкретно от тебя зависит, какая власть будет в твоем городе и будет ли вообще.
– Мужики, я знаю, что говорю. Или мы их – или они нас, нас в угол прижали. Я сейчас с Бобенковым работаю. Я за него готов подписаться – он не гнилой, настоящий. Послушайте сейчас меня…
Поверили или нет – я не знаю. Но я сказал как смог. По крайней мере, сказал честно.
Зачем? Затем, что меня чуйка никогда не подводит. Надо собирать сторонников. Иначе сомнут…
На улице Ленар достал из машины папку с документами. Я посмотрел – все в норме, заверено нотариусом. Свидетельства о браке, свидетельства о рождении детей.
– Собирали, когда на Мальдивы ездили… – сказал Ленар и отвернулся.
Ющук мне перезвонил. Контакт в Казани дал.
– Братан, слышишь? Я отзвоню из Казани. Покажу все это человеку, он скажет – можно что‑то сделать или нет. Я тоже на него посмотрю. Можно доверять – нельзя. Понял?
– Понял. – Ленар повернулся, твердо сказал: – Должен буду.
– Пока рано.
– Нет, не рано.
– Тогда можешь сразу и отдать. Проследи сам, чтобы тут все пучком было. И когда придет время решать – ни перед чем не останавливайся.
– Обещаю.
– Мы не за чужое, брат. За свое. За землю для наших детей. Дальше уже отступать некуда. Не то что Волга – уже Кама за спиной. Некуда больше нам отступать… И еще одно…
Казань, РоссияАметьевская магистральСпецоперация22 мая 2018 года
Электрички до Казани еще ходили нормально…
Обычный для меня путь, обычная электричка с Уральска – идущая на первый путь Казанского вокзала.
Что меня ждет там?..
Я вышел не на конечной – конечно, вокзал перекрыт в первую очередь, это особо угрожаемое направление. Крайняя перед вокзалом остановка – метро «Аметьево», это уже Казань, и с высоченной платформы видно метро, здесь оно проходит над дорогой, по закрытому путепроводу, тут же находится остановка. Остановочный комплекс красиво отделан голубым, цвета неба стеклом, по трассе идут машины, а на холмах высятся новостройки…
Если даже будут проверять – при мне ничего нет. Почти. Из оружия – травмат с разрешением, который я везу с Уральска, небольшой нож, который ни один самый подозрительный мент не признает холодным оружием – я его и ношу, потому что маленький и удобный. Телефон, еще небольшая эвент‑камера[17], но вообще сложно понять, что это такое. В случае чего – скажу, что это видеорегистратор…
Небольшая сумка на плече, но там только необходимое. Деньги – не много и не мало, как раз для дороги. Сколько‑то на карточках…
Электричка, протяжно свистнув, отправилась дальше, я огляделся по сторонам, стараясь не выделяться. Усиленный режим – но явно людей не хватило, все стянуты в центр. Вон стоит ментовская машина, «Фиат» – их в Набережных Челнах собирают, потому здесь и закупают «Фиаты» вместо «Фордов», как по всей России. Проверять не проверяют, просто смотрят.
Выделяться не надо…
Заметил бабку, торгует семечками, орехами, сигаретами. Явно здесь постоянно и что‑то видала. Семечки я не люблю, сигареты не курю – но контакт устанавливать надо…
– Вот эти – с солью?
– Эти с солью, эти без.
Я про арахис. Единственное, что на меня тут глядит.
– Почем?
– Восемьдесят.
Я присвистнул.
– Не дорого?
– Так жизнь дорожает…
Да уж…
– Один.
Пока бабка высыпала мне арахис в кулек, негромко спросил – по‑русски говорит чисто и явно понимает, что к чему:
– Мать, спокойно здесь?
И уже по тому, как она бросила взгляд на платформу, где милиционер, стало понятно – нет, ни черта не спокойно.
– Да как спокойно. Можно сказать, и спокойно. Пока…
Я кивнул, принимая арахис.
– Понял, мать…
Пока спускался вниз… в голове тоскливо тянулись мысли… ну как же так? Ну как же, блин, так? Пример Украины перед глазами. Республика, где коренного и некоренного населения – пятьдесят на пятьдесят. При этом – коренное занимает все места в республике. Спору нет, татары – прирожденные бизнесмены, это у них не отнять, они и в нашей республике много чего значат. Но в политике… если народ разделился пятьдесят на пятьдесят, то и представительство во власти должно быть примерно таким же, верно? А почему не так?
Принудительно в школах учили татарский – все, в том числе и русские. По опыту Украины это первый путь к беде! Нет, не заметили. Плевать. А потом – все как обычно. Помнится… в каком‑то исследовании американцы, что ли, установили: чтобы толпа действовала как единое целое, в ней должно быть как минимум семь процентов «активных агентов» – то есть тех, кто заражен некой идеей и активно ее продвигает. Остальные пойдут следом, даже не думая. Думаете, тут нет семи процентов? Есть, как не есть. И не факт, что все татары с ними согласны, не факт даже, что большинство – их никто спрашивать не будет. Семь процентов – решат за всех остальных. Я‑то прекрасно помню, как в магазине на Татар‑базаре попытался разменять крупную купюру – продавщица сказала, что не разменяет, и прошипела что‑то недоброе (догадываюсь что), а бабушка в ларьке, тоже татарка, разменяла. Я упомянул, что тут никто не меняет, – она кое‑что хорошее про своих сказала. Тут так же будет. Ситуация четверть века зрела…
В другом ларьке купил местный стартовый комплект «Мегафона» – симкой другого региона пользоваться не стоит. Спустился вниз, достал телефон, вставил новую сим‑карту. Номер я помнил.
– Салам.
– Салам. Кто говорит?
– Александр. Анвар, это ты?
– Да, кто говорит?
– Александр… я от Константина Борисовича. Помнишь еще такого? Он просил напомнить, как вы играли еще вместе. На велосипедах катались.
– Понял. Ты в городе?
– Да. Можешь забрать?
– Да. Где ты?
– Остановка метро «Аметьево». Подъедешь – отзвони, я подойду.
– Понял. Подъеду в течение часа. У тебя все нормально?
– Все в порядке, друг. Жду…
Контакт установлен…
Посмотрел на телефон… там есть значок, замочек такой – он в обычном состоянии закрыт, а сейчас – разомкнут. Это значит – введен режим контртеррористической операции, по требованию местного ФСБ операторы сотовой связи сняли защиту со своих сетей, идет массовое прослушивание. Но из нашего разговора нельзя понять ничего…
В ожидании своего контакта я ушел со станции… только дурак будет ждать здесь. Метро «Аметьево» построено рядом с дорожной многоуровневой развязкой, со станции электричек идет переход на станцию метро. У меня за спиной слева – коттеджи и частная застройка, справа через дорогу – район недавно построенных многоэтажек, передо мной слева – тоже многоэтажки, а справа, через дорогу, как бы впадина идет, и там здоровенная стоянка для машин и еще дилерский центр, «БМВ», кажется. И еще дальше – стадион, но не «Казань‑арена», это, видимо, старый домашний стадион «Рубина», не знаю, кто тут сейчас играет…
Со станции метро ничего не видно, она целиком закрыта стеклом. Я прошел станцию, спустился вниз – там стоянка машин и автобусная обстановка, по правую руку раньше был зеленый газон, а теперь – тут стихийный рынок… как в начале девяностых. Лучше места, чтобы спрятаться, нет.
Значит – спрячемся здесь…
Первое, что бросилось в глаза при входе на рынок, – это машина братвы. «Лада Веста», белая, с черной крышей, тонированными стеклами, стоит на обочине. Бухают колонки, выдавая на сотке с лишним децибел так называемый «мусульманский рэп». Рэповая музыка, и под нее речитативом – всего лишь один куплет.
Аллах над нами,
земля под ногами,
ножи в кармане,
вперед, мусульмане!
Знакомый песняк, я его уже слышал – но в тысяче километров отсюда. В Дагестане. Есть еще один вариант: «Аллах над нами, земля под нами, а кто не с нами, тот под ногами!» Наглая и открытая демонстрация вседозволенности, фактически возвращение девяностых, но уже на несколько другом уровне. Еще два года назад такого и представить себе было нельзя…
Ого, а вон и братва. Рассекает… питон такой – под два метра, кучерявая борода, усов, естественно, нет, штаны подвернуты до середины голени – чтобы шайтаны не цеплялись. Сами штаны больше похожи на шаровары, это не брюки и не треники. В руках тащит несколько бутылок пива…
Криминальный джихад…
Джихад, основанный на симбиозе криминала и религиозной войны. Его можно видеть в Дагестане, там‑то я с ним познакомился вплотную. Из дагестанского подполья – девять десятых это чистый криминал. И зарабатывают они просто – пишут флешки. Способов заработка на самом деле три. Первый – пишут флешку с требованием разовой выплаты крупной суммы денег. Второй – приходят в магазин и говорят владельцу: «Плати закят. Ты не мусульманин? Тогда плати джизью. Иначе сожжем магазин». Третий способ, распространенный на Востоке, но не распространенный у нас, – похищение людей. Это было распространено в девяностые в Чечне, но сейчас длительное время содержать заложника просто невозможно.
При этом террористическая составляющая такого «джихада» является обеспечивающей, она устрашает потенциальных потерпевших, заставляя их раскошеливаться, а также усложняет работу правоохранительных органов.
Потенциально такое вот вымогательство под видом джихада уже распространяется на всю Россию. Татарстан неуникален, он слабое звено – но он неуникален. В России есть мусульманские республики, в них есть криминал. Большое количество мусульман есть и в столице, а там немалые деньги крутятся. Случаи вымогательства закята уже зафиксированы в Краснодарском, Ставропольском краях, и в Татарстане уже было. Кроме того, уже сейчас идет исламизация преступного мира, в тюрьмах создаются исламистские ячейки, ислам через них принимают в основном русские. Еще десять‑пятнадцать лет – и «воры в законе» уступят место на вершине криминальной иерархии подпольным муллам, а закят начнут вымогать на Тамбовщине. Ситуация ненова – в США ислам распространяется через тюрьмы, только там на воле уголовники не вымогают закят…
Еще одно преимущество криминального джихада – в отличие от классического рэкета, где выхода только два – в могилу или в тюрьму, – у джамаатов, занимающихся вымогательством под видом сбора закята/джизьи, есть отличный выход. Села полиция на хвост – все они могут по каналам вербовки и перемещения исламистов переместиться куда‑нибудь в Пакистан, пройти курс обучения в лагере подготовки и встать на джихад. А потом кто‑то вернется…
Так что молодцы татары! Поздравляю! Вы рискуете повторить путь Украины на дно, причем намного быстрее, чем сама Украина, – поскольку, кроме татарского национализма, в общем, не такого агрессивного, как украинский, – в Татарстане присутствует ваххабизм, тесно сросшийся с криминальной средой. Для которого русские – кяфиры, а татарские националисты – продвигают асабию, грех национализма, про который в шариате сказано: «Предупредите их, а если они не прекращают – убейте их». Сначала к власти придут более‑менее пристойные националисты, потом, чтобы оправдать самих себя и свой идиотизм, они начнут задираться с Россией. Россия начнет отвечать, и в Татарстане начнет ощутимо падать уровень жизни – все‑таки промышленность Татарстана ориентирована на огромный российский рынок и кооперационные связи с Россией – как в свое время украинская промышленность могла нормально работать только в рамках огромного Союза. Народ начнет все более разочаровываться, националисты и их сподвижники – все больше звереть и искать врагов, которыми будут… конечно же, русские. А потом подоспеют ваххабиты, среди которых, кстати, будет немало русских пацанов, вступивших туда от унижения и отчаяния. Я это знаю, я в этом уверен, я это вижу, как и эту тачку перед рынком, и этого «муслима блатного» с пивком. Я как‑то раз разговаривал с одним муллой, он в двух словах объяснил, почему в мечети полно народу: Аллаху все равно, какой ты национальности. Это было на Кавказе, и народ уже порядком подзадолбал прикладной национализм, под видом которого новоявленные царьки тащат и тащат, а народ нищает и нищает. Вот и тут так же будет… ваххабиты сметут поднадоевшую власть, а кто будет возбухать про татарский язык – язык отрежут, они уже это обещают в Интернете. Раз обещают – значит, сделают.
А вот вам еще веселуха. Можно ли считать, к примеру, татарским город Набережные Челны, в котором я бывал, и не раз. Такого города вообще несколько десятков лет назад не было. Это была всесоюзная стройка, строили завод союзного значения – «КамАЗ», и около него построили город – Набережные Челны. Туда ехали со всего Советского Союза и там же жить оставались, не только русские – все. Люди всех национальностей. Да, там есть татары, но говорить, что этот город татарский… по меньшей мере опрометчиво. А рядом – нефтянка, нефтепереработка и мощнейший центр нефтепереработки – Нефтекамск, который по национальному составу такой же, как Набережные Челны, и заселялся на тех же самых принципах. Ну и как воспримут эти города, интернациональные по сути и по духу, попытки внедрения прикладного татарского национализма? Вот вам – то ли Донбасс, то ли Луганск, то ли Харьков! То же самое будет!
Да, так будет. Я это давно понимал и готовился, но все равно обидно, что вот так… даже не попытались как‑то предотвратить. Мы победим, я это точно знаю. Вот только обидно за весь гигантский труд, который вложен в эту республику и в этот город поколениями живущих здесь людей всех народов и национальностей – и татарами, и русскими, и евреями… всеми! Обидно, что выросло поколение, которому на это плевать, которое не уважает историю, не уважает труд своих отцов, дедов, прадедов – и готово рискнуть всем ради «татарского флага в ООН», как они об этом орут. Просто обидно…
Проваливаются обычно на мелочах. Я к этому могу добавить свое – проваливаются часто вообще – просто так, из‑за неблагоприятного стечения обстоятельств. Пошел не туда, попался на глаза не тому человеку, не там стояла полицейская машина. Последние выводы американских ученых о природе зарождения рака дали ошеломляющие выводы… оказывается, канцерогены не так уж и вредны, как это принято считать, а рак начинается как случайная мутация при делении клеток… то есть ты заболеваешь раком не потому, что жрешь канцерогены, а просто из‑за неблагоприятного стечения обстоятельств. Вот и тут так же. Этот парень сделал все правильно. Но случайно попался мне на глаза…
Первое, что я заметил, – это сумка. Это была простая и примитивная сумка, типа спортивной, из черной, негорючей ткани, застегивающаяся на молнию. Объемом литров тридцать‑сорок. С такими сумками не ходят за продуктами, такие сумки не используют челноки, чтобы возить товар, – у них сумки огромные, китайские, клеенчатые, такие пестрые – да что я говорю, вон тетка стоит, сумки продает. Такие сумки носят люди с совершенно определенным родом занятий, и прежде всего – стрелки. Они самые простые и дешевые, «расходные», у меня аж две такие. Я купил их в интернет‑магазине, где продается снаряга для альпинизма, и очень доволен. Там они семьсот рублей стоят, а на гламурных «тактических» сайтах точно такие же – раза в полтора дороже. Эти сумки удобно использовать для переноски снаряги, туда же легко укладывается «АКМС» со сложенным прикладом, или «Сайга‑9», или короткий «Вепрь». Они либо из кордуры, либо из китайского аналога. Если вы не собираетесь прыгать с парашютом или делать другие такие же глупости – китайский аналог вполне должен вас устроить, он намного дешевле.
Итак, сумка. Тактическая сумка.
Потеряв интерес к блатным на «Весте», я пошел следом за этим парнем, автоматически отмечая, что к чему. Признаки опасности те же самые, что и обычно: неадекватное поведение, упертость взгляда в одну точку, постоянно шевелящиеся губы (шепчет молитву), нижняя часть лица светлее верхней – сбрил бороду недавно. Здесь ничего этого не было. Парень явно плохо ориентировался на рынке, он не знал, где и что продается, – но это не преступление. Пострижен очень коротко, голова почти голая – но у меня на голове волос немногим больше. Одет в гражданское… вот только эта сумка.
Мы шли по стихийному ряду, толкались. Народ пока еще покупал, то есть деньги были… я видел базары, где полно людей, но денег нет и почти никто ничего не покупает, только смотрят. Здесь покупатели пока были…
Я не знал, насколько этот парень опытен, и потому держал между им и мной два‑три человека – не отдаляясь сильно, но и не наступая на пятки. Парень равнодушно прошел ряд, где торговали шмотьем, не заинтересовали его и всякие мелочи типа китайских плееров или ножей‑выкидух. А вот там, где торговали жратвой, он проявил активность сразу, купив большой баллон с водой.
Семнадцать литров? Нафиг человеку, который живет один, сразу семнадцать литров воды? На сколько человек он купил?
Когда он покупал, я встал у соседнего торгового места и заметил еще кое‑что. Он не ориентировался в деньгах и ценах, это сразу было видно. Деньги у него были, но сдачу он пересчитывал слишком долго – если ты покупаешь каждый день, то ты сразу понимаешь, сколько тебе сдали. И купюру – а у него была целая пачка – он подбирал дольше, чем надо…
Интересные дела…
Позволив ему оторваться, я пошел следом.
Купив воды и положив ее в сумку – сумку он забросил на плечо, – он начал что‑то искать. Продавали тут обычный для толкучки набор жратвы – крупы, чай‑кофе, сахар, большие мешки и небольшие пакеты, консервы. Местная примета – на каждом втором месте картонка или нормальная вывеска с надписью «Халяль». Халяль – можно, разрешено, это обозначение пищи, которая разрешена мусульманам. Например, пельмени «Халяль» делаются без свинины, зато в них бывает конина, которую любят татары. В последнее время халяль превратился в своего рода торговую марку – вон, например, стоят бутылки с водой «Халяль». И что в ней халяльного, спрашивается? Тем более что, судя по цене, ее из‑под крана набрали…
Ага… достает телефон. И симку меняет…
Интересно, интересно…
Я решился пройти мимо и услышать хотя бы часть разговора. Он остановился… я шел вперед, вместе с покупателями…
–
Ага!
Украинец! Похоже, борща захотели…
Остановился на углу, достал свой телефон, набрал…
– Анвар… Анвар… Здесь Александр.
– Я уже подъезжаю. Минут семь‑восемь.
– Дело не в этом. Тут на базаре какой‑то хохол, ищет, где купить буряка[18]. Похоже, кто‑то борща захотел.
– Это точно?
– Сам слышал…
Судя по звуку в телефонной трубке, Анвар стоял в какой‑то пробке.
– Проследить можешь?
– Этим как раз и занимаюсь. Подъедешь – набери.
– Понял…
Украинец – он мог быть, кстати, и простым работягой, которого товарищи по бригаде послали купить жратвы, – купил еще хлеба, три буханки. какой‑то зелени, палку конской колбасы и палку обычной, сухой копченки. Колбасы пришлось купить и мне.
Повернул обратно. Я снова заметил, что он слабо ориентируется, – какое‑то время думал, не махануть ли ему напрямую через дорогу, потом оценил движение, испугался. Пошел через станцию метро.
Парень как парень. Несколько лет назад никто бы и не подумал, тогда вся угроза исходила от ЛКН – лиц кавказской национальности. А теперь… вот оно как повернулось.
Прошел метро, прошел перрон электричек, пошел дальше. Там дальше еще один пассажирский переход поверх дороги, как в Москве. Казань вообще брала для себя очень высокую планку, тянулась, и здесь не только переходы как в Москве, здесь и единственный построенный уже после распада СССР в России метрополитен с нуля, и стадион, одно время крупнейший в России, и пешеходные улицы в центре, по колориту чуть не уступающие Арбату. Все тут хорошо. Кроме одного – это все может накрыться медным тазом в одно мгновение. Достаточно просто сделать ошибку. И все…
Ага… идет к переходу. Проблема в том, что народу тут мало. И если он начнет по‑настоящему проверяться – то, скорее всего, засечет меня.
Переход. Тоже со всех сторон закрыт стеклом, под ногами – нескончаемый шум машин. Выходим. Идет к новостройкам, не оглядывается…
Нет… похоже, жареный петух еще не клевал. Не проверяется…
– Що купив?
Мыкола затворил дверь.
– Хліба. Ковбаси ще. Ось, кінська.
– Кінська? Це добре.
– А буряк тут не продають. Взагалі під борщ нічого майже немає.
– Гаразд, ковбасу поїмо. Пакети задовбали.
Из комнаты вышел гуртовой[19], посмотрел нехорошо.
– За тобою ніхто не йшов?
– Ні. Тільки у ринку якісь стоять. Блатні неначе.
Гуртовой шагнул вперед, тяжело ударил Мыколу под дых. Тот согнулся…
– Збираємося, швидко. Зараз тут міліція буде!
С балкона прошел снайпер – именно он, отслеживая с балкона путь посланного за жратвой Мыколы, и обнаружил слежку. У него была винтовка «Ar‑10» с глушителем, в происходивших здесь событиях она отметилась, и отметилась серьезно.
– Ось. Поїли ковбаси, – раздосадованно сказал еще один бандеровец.
– Я подъехал, где ты?
– Где ты стоишь?
– У платформы.
– Я на десять часов от тебя, в новостройках. Он зашел в один из подъездов, в третий, по центру.
– Понял. Сейчас буду.
– Там менты стоят.
– Я возьму с собой. Надо пробить квартиру…
Может, конечно, это и в самом деле строительная бригада – но проверить не мешает. Плохо то, что я почти голый. В смысле, оружия нет никакого, травмат – это не оружие. Если бы я из Уральска взял одну из тех винтовок – мог бы перекрыть подъезд в одиночку. Залег бы здесь, вон за той плитой, и отрабатывал бы всякий раз, как только кто‑то пытался бы высунуться из подъезда. Или выпустил бы их и потом открыл огонь… двоих‑троих точно снял бы.
Но… за неимением гербовой – пишем на простой…
– Анвар.
– На приеме.
– Я справа от здания. За углом. Давай сразу ко мне. А менты пусть слева дорожку перекроют…
– Понял.
– Будешь во двор заезжать, мигни фарами.
Тем временем в квартире пятеро бандеровцев из нелегальной организации украинских националистов, созданной еще Анатолием Лупиносом[20], уже пролившие тут кровь, готовились к серьезному бою.
– Будемо прориватися, – гуртовой примкнул к своему «АКС‑74У» длинный пулеметный магазин, передернул затвор, – поки ментів мало, зіб’ємо їх і йдемо. Як тільки виходимо з під’їзду, відразу починаємо працювати. Колун, ти відразу до машини.
– Так, зробымо, – сказал Колун.
– Приб’ємо ментів, прориваємося на трасу. Поки вони будуть міркувати – ми підемо. Так, хто залишиться з яких‑небудь причин – заляже у Раміля. Адреса всі знають, номер його мобіли теж.
– Так.
– Банан, ти йдеш третім.
– Так, – кивнул снайпер. Он любил бананы, и потому к нему еще с АТО пристала кличка Банан. Снайпером он был тоже хорошим, его учили американцы, на Яворовском полигоне в Львовской области, а потом в Словении, в специальном тренировочном комплексе, где отрабатывались городские бои…
Бандеровцы надевали бронежилеты.
– Все. Слава Украине!
– Героям слава!
– Слава нации!
– Смерть ворогам!
– Украина!
– Понад усе!
Несмотря на то что я был готов, началось все внезапно. И страшно.
Я увидел машину – это была черная «Тойота Камри» предыдущей модели, она тут же мигнула фарами – и за ней во двор вкатился милицейский «Форд Фокус». «Форд» тут же повернул налево, а «Тойота» пошла дальше, объезжая двор‑колодец по внутренней дороге, чтобы встать рядом со мной. Если считать от меня – то я был от здания справа, у соседнего, стоящего торцом дома, а «Форд» – получается, был слева.
«Тойота» начала поворачивать на подъездную дорожку, идущую мимо подъездов того здания, около которого укрывался, – и в этот момент все началось…
Из третьего подъезда начали выскакивать люди… у первого же был бронежилет и автомат в руках. Он шагнул в сторону, пропуская остальных, мотнул головой и увидел милицейскую машину. И тут же, с колена открыл по ней автоматный огонь…
«Тойота» тормознулась метрах в пяти‑семи от меня. Нас – Анвара, меня – спасло, видимо, только то, что машина была гражданская, а боевики заметили милицейскую машину и открыли огонь по ней, все отвлеклись на нее. Но так мы выиграли несколько секунд, не больше…
Из «Тойоты» с водительского места выскочил человек, прикрываясь дверью, открыл беглый огонь из пистолета. Один из боевиков уже куда‑то бежал, еще у одного был за спиной длинный, черный кейс на ремне. Придурок! Водительская дверь не защитит от пуль, это иллюзия укрытия! В следующее мгновение по «Тойоте» открыли огонь сразу из двух автоматов, стрелок прекратил огонь, повернувшись, я увидел, что он лежит.
У меня позиция была наилучшей, если меня не начнут добивать, между мной и стрелками – бетонная плита подъезда, это не дверь машины, ее только пулемет возьмет. Или СВД. И по‑хорошему мне надо тут сидеть и не дергаться.
А по‑плохому…
Заметив, что начал движение фургон «Газель», я решился в надежде, что они решат, будто сопротивление подавлено и машина отвлечет их. Перебежал к «Тойоте», прямо по газону… по мне открыли огонь, заметили, но припаркованные в ряд у подъездов машины спасли меня, были слышны только гулкие удары пуль о кузова. Сделал еще рывок, перебежал к «Тойоте»… сунулся внутрь… лучше всего так, через салон, потому что в этом случае между мной и стрелками – целый двигатель. И тут же наткнулся на «Витязь»[21], лежащий на пассажирском сиденье…
– Зашибись!
Это слово я, кажется, выкрикнул.
По «Тойоте» вели огонь, мне за шиворот посыпалось стекло и пахло горелым. Но я сумел выбраться и свалился на асфальт, залег…
И увидел чьи‑то ноги…
Ошибку совершили уже они. Обычным укрытием при перестрелке в городе является машина. Но это – очень коварное укрытие. И одна из причин коварства – у машины есть дорожный просвет. Ты думаешь, что кузов машины тебя защитит, но ноги твои не защищены, и ты можешь получить очень тяжелое ранение неожиданно для себя.
Прицелившись, я дал короткую очередь и попал – тот, чьи ноги я видел, пошатнулся и упал. Я выстрелил еще раз.
В следующее мгновение в моем поле зрения оказались сдвоенные шины «Газели», и я начал стрелять по ним. Попал…
Фургон на пробитой резине все‑таки тронулся…
– Банан поранений!
– Він за автiвками! Зліва!
– Стріляй!
– Поїхали! Поїхали!!
Так получилось, что Банан в тот момент, когда получил ранение, снимал с плеча кейс с винтовкой и упал – выронил его.
– По колесам б’є!
– Сука!
– Поїхали!! Швидко!!!
Они сумели затащить Банана в машину, уже на ходу – но без его винтовки. Мирный казанский двор моментально превратился в зону АТО… в Краматорск или Мариуполь…
– Живий?!
– Нога… нога…
– Жгут затягни, швидко!
– Колесо спускає.
– Газуй!
Передок «Газели» врезался в ментовский «Форд», водила был опытный, он знал, как передвигаться по городу, перекрытому баррикадами, – нельзя бить стоящую машину в лоб, надо бить так, чтобы ее развернуло. «Форд» сдвинулся в сторону, проскрежетал по кузову – но им удалось‑таки вырваться на волю. Левая часть машины едва заметно поднялась, потом опустилась – они проехали по убитому ими менту.
– Куди?
– На трассу давай! На трассу!
Машина повернула вправо, начала разгоняться – дорога шла под уклон…
Они вылетели на трассу – и тут лопнуло поврежденное еще там, во дворе, колесо. Водитель заорал что‑то нецензурное, машину начало разворачивать – и тут их догнал идущий на большой скорости «Ман»…
– Цел?
Моя рука легла на грудь Анвара, я ждал ощутить влагу и теплоту крови – но натолкнулся только на что‑то плотное. Бронежилет! У него был бронежилет!
– Лежи!
Я побежал к подъезду, на ходу перекидывая магазин в автомате с наполовину опустошенного на полный. На «Витязе» это удобно – там в комплекте к автомату идут стяжки, по два магазина разом – очень удобно и не надо сматывать магазины, как раньше, изолентой, да еще и «валетом», как некоторые несознательные люди делают. Перекинул – и у тебя опять свежий магазин…
Никого не было, я целился по подъезду, но из него не стреляли – значит, ушли все. На асфальте – черные мазки… кровь. А вон… валяется здоровенный чехол, интересно, что это там такое…
И тут с трассы донесся знакомый грохот… приглушенный, но его ни с чем не спутаешь. Глухой и тупой звук – удар металла о металл, визг тормозов, скрежет…
Это и решило все – схватив тяжеленный чехол, я побежал туда, куда скрылась битая «Газель». Пробежал мимо искореженного «Форда» – один из сотрудников лежал рядом… бросались в глаза его ноги. Даже смотреть страшно…
Не помню, чьи это слова…
Но это – правда…
– Дмитро?! Цел?!
Один из бандеровцев, пострадавший при столкновении и опрокидывании меньше всего, сумел выбить ногами заднюю дверь «Газели». К машине уже бежали люди…
– Что…
Из черного чрева машины застрочил автомат, один из водителей, которые хотели помочь, упал, за ним – второй. Остальные бросились в стороны, кто‑то – убегать…
– Дмитро мертвый!
Да, действительно, один из террористов был убит – при опрокидывании он свернул себе шею. Еще двое, включая водителя, ранены. Способными действовать оставались только двое…
Один из боевиков, тот, который стрелял, выбрался из «Газели» и первое, что он увидел, – стоящий неподалеку «Форд Эксплорер» с открытой дверью. Его водитель лежал рядом – он остановился, чтобы помочь, и получил за это пулю.
Вдалеке уже слышался вой сирен…
– Мыкола?! – Им приказали в первую очередь спасать снайпера, даже первее, чем гуртового. – Тащи Банана!
Привычно вжикнула молния – и я увидел прикрепленную к кейсу ремнями винтовку. С первого взгляда было видно – не «АК», не «Сайга» – какой‑то из вариантов «AR10». Простой, прямой приклад, длинное цевье, явно заводской глушитель, оптический прицел – тоже дорогой, как минимум десятикратного увеличения, а скорее – даже больше. Скупые линии ствольной коробки, привычные для спортивного стрелка органы управления… о, досылателя нет! В оружии серий «AR15/AR10» обычно на ствольной коробке есть кнопка принудительного дозакрывания затвора – это сделано потому, что механизм этих винтовок намного чувствительнее к загрязнению, чем «калашников», и потому что в этих винтовках нет жесткой связи между рукояткой перезарядки и самим затвором – это не «калаш», где бывает, что закрывают затвор, ударяя по его рукояти ногой. Но на некоторых винтовках, особенно тех, что изначально строились как снайперские, такой кнопки нет – я слышал объяснение, что если патрон в патронник не зашел, то силой его лучше не досылать. Снайперу задержка в стрельбе более позволительна, чем пехотинцу…
Тут же в отдельных кармашках лежали снаряженные магазины, магпулы. Я выдернул один, посмотрел… патроны явно не армейские, но высокого качества, не наши с крашеными гильзами, которые только «калаш» и выдерживает. Безупречные, ровные формы, золотистый блеск, острый носик…
Выстрелы – где‑то там, на трассе.
Начали…
Присоединил магазин, дослал. Прицел включать не надо, я его и трогать не буду – думаю, хозяин этой винтовки ее пристрелял. На триста… на четыреста… значит, на коротких дистанциях пойдет с превышением. Жалко, что нет таблицы, – некоторые стрелки, и я в том числе, на снайперском оружии записывают поправки при стрельбе на разные дистанции и крепят записку к прикладу – своего рода профессиональная вежливость. Но этот снайпер все держал в уме. На пятьсот и далее без пристрелки – я бы не рискнул стрелять, – но тут и двухсот нет, так что рискну. Это дистанция – даже не для снайперской винтовки, обычный автомат и то справится…
Вижу!
Перевернутая «Газель», неподалеку – квадратный «Ман», знакомые бело‑красные буквы «Магнита». какое‑то движение… ага!
У меня было преимущество – позиция выше. Решил не ложиться, стрелять с колен – с обоих, и напрасно ухмыляетесь, попробуйте – позиция устойчивая, и из нее можно как встать, так и лечь. Мотанул ремень на руку… нет, с колен проблемно – винтовка тяжелая, тяжелее «Сайги», а ремень под меня не отрегулирован. Выставил левое колено вперед, на него руку, цевье – на ладонь. Прицел оказался выставленным на минимальную кратность, пятерку – но мне больше не надо. Хороший прицел, светлый…
Кого ты тащишь?..
Я увидел через прицел лежащего на асфальте человека, потом – автомат, болтающийся на боку какого‑то ублюдка… и дожал спуск.
Банан был крепким, он выжил в уличных боях в Краматорске и, закусив губу, несмотря на обе простреленные ноги, а одна еще и была сломана пулей, – добрел до «Форда» и рухнул назад. Сидевший за рулем бандеровец обернулся и увидел, как Мыкола ринулся к «Газели»…
– Стій! Куди?
– Там Колун… – сказал Банан.
– Бігти треба. Зараз менти тут будуть!
Щелкнул предохранитель пистолета.
– Побратимів кидати не можна.
Бандеровец выругался про себя… дернул бес связаться. Эти… они же психи. И какие они украинцы – Банан и Микола с Днепропетровска, Колун вообще с Киева – он один справжний свидомый хлопец с Ивано‑Франкивска. Убьют ведь! От ментов не уйти, это тебе не улица, где можно залечь на крыше и стрелять. Бежать надо…
Он обернулся и увидел, что Мыкола уже не бежит, а лежит на дороге. Передача уже была включена, нога сама нажала на газ, двести пятьдесят лошадиных сил бросили внедорожник вперед – и в этот момент по кузову, по заднему стеклу молотком застучали пули…
Как меня не пристрелили – я не знаю…
В Анвара, как оказалось, попали четыре пули, две остановил бронежилет, одна попала в плечо и только чудом не задела ни кость, ни крупные сосуды и последняя оторвала нижнюю часть уха. Еще и в лицо попали осколки стекла. Однако Анвар, сам срочку отмотавший в Чечне в составе отряда специального назначения, сумел остановить кровотечение, привести себя в относительный порядок и даже защитить меня от своих коллег. Я показал удостоверение частного охранника, Анвар сказал, что я – его сослуживец. Меня предварительно опросили на диктофон, я выдал полуправду – приехал в Казань, чтобы повидаться с сослуживцем, спросить, не найдется ли где здесь и мне местечка. Договорились, что я выйду здесь и Анвар меня встретит. Захотел подкрепиться, пошел на рынок, на рынке заметил человека с большой сумкой, он вел себя подозрительно. Отзвонил Анвару, пошел за ним. Подозрительный человек привел меня в этот двор, я опять отзвонил Анвару и сообщил. Он взял на подмогу дежуривший рядом патрульный экипаж полиции – но не помогло. Выскочили из подъезда и тут же начали стрелять. Дальше я ничего не врал, рассказал все как было – учитывая два трупа сотрудников полиции, мой рассказ восприняли с пониманием.
На трассе один гражданский убит, еще двое тяжело ранены. Из бандитов – убиты трое, двое тяжело ранены – я сумел‑таки остановить «Форд» беглым огнем винтовки, стреляя не по колесам (смысла нет, тем более с бескамерными), а по салону и по водительскому месту. Оба – и сидевший за рулем водитель, и лежавший на заднем сиденье пассажир – были тяжело ранены, и пассажир покончил с собой из пистолета. по‑видимому, на нем было столько всего, что сдаваться он не собирался.
Он и был снайпером – как раз у него были прострелены ноги, и он выронил кейс с винтовкой.
Винтовку уже увезли на экспертизу.
Сейчас мы сидели в «Фиате Дукато» местной прокуратуры, пили чай и неспешно беседовали. Уже стемнело.
– Ты Сам‑то откуда?
– С Уральска.
– Хм…
– Есть претензии? – моментально встал в оборонительную стойку я.
– Да не… какие тут претензии, – Анвар вяло отмахнулся, – я в этом смысле… нетипичный татарин. У типичного татарина к любому найдутся претензии.
– Ты мне не татарин.
– А кто же?
– Коллега. Брат. Побратим. Человек, делающий одно со мной дело.
– Слова…
– Это не слова.
– Слова… – устало сказал Анвар и зевнул, – это раньше чего‑то стоило. А сейчас – слова. Фигня все это, короче. Это раньше за друга на смерть шли. А теперь готовы сдать… как пустую тару в ларек. Есть свои и есть чужие. Вот и все. Свои – это те, которые родичи. Которые не сдадут. А дружба…
– Зачем же ты с нами? Мог бы быть таким, как эти… ТОЦ там или кто у вас.
– ТОЦ? – Анвар нехорошо усмехнулся. – А знаешь, кто такие в ТОЦ и прочих? Ущемленцы. Шпана всякая. Национальная интеллигенция, твою мать. У нас тут, как в Советском Союзе, блин, национальных писателей издают за государственные деньги, ты не думай. Хуже того. Как‑то раз спустили вниз указание – устроить читку. Это значит – берется несколько книг, распределяется по отделу, потом каждый, свое прочитав, делает доклад. Вот ты представь только – я должен конституционный строй защищать, с террористами бороться – а еще доклад писать по какой‑то там книженции, вся суть которой в том, что она на татарском. Я несколько страниц прочитал, плюнул на это – пусть лучше выговорешник суют. Я целыми днями на ногах, еще чтобы мне по мозгам этими книгами ездили, мать их. Да еще половина непонятно – я на татарском говорю, но простыми словами, а тут половина как выдумана…
– Как при Брежневе.
– Чего?
– При Брежневе были читки его книг.
– А ты откуда знаешь?
– Читал.
Анвар помолчал, потом заговорил – с горечью и злобой:
– Знаешь, что самое х…ое? Вот у нас тут выступают всякие. Мол, Татарстан – самый успешный субъект России. Что тут чуть ли не Креминевая долина. Те, кто поумнее, этим и ограничиваются, а те, кто поглупее, прямо в лицо говорят: «Отделимся и будем жить, как Сингапур». А я вот смотрю на эти убогие рожи, слышу, как они говорят, что по‑русски, что по‑татарски, и вижу: какой Сингапур, дядя? Тебя кто наверх‑то закинул, головою скорбного? Какой в задницу Сингапур, ты просто людям жить не мешай и все, ладно? И мы сами тут разберемся, какой у нас Сингапур. Но нет ведь. Не отстанут.
Я сидел, пил кофе из стаканчика (хорошо прокуроры живут, тут даже кофе‑машина есть) и думал. Вот типичный татарин. Отслужил в Российской армии, теперь служит в ФСБ. В общем‑то, он сохранил свою национальную идентичность как татарин, да никто у него ее и не отнимает. По‑татарски говорит, хоть и простыми словами. И он понимает главное – убогость всех тех, кто лезет наверх, прикрываясь татарским, – от политиков до интеллигенции. И хочет он простого – чтобы всех, и татар, и русских, оставили в покое и дали жить как раньше.
Но нет! Не оставят! И будут раскачивать сразу с двух сторон. Раскачивать подонки, которые играют на понижение. На упрощение. Слишком сложная страна – Россия. Слишком сложно управлять сверхдержавой – тут государственное мышление надо. Слишком много народов у нас и слишком они разные. И потому напрашивается самое простое – разойтись по квартиркам и закрыть двери…
А политики… о, у политиков своя повестка дня, и это Украина хорошо показала. Если между народами нет вражды, то люди выбирают за что‑то конкретное. Построил дорогу или не построил. Врал или не врал. Вызываешь доверие или нет.
А вот если есть вражда – то всегда проголосуют за своего. Каким бы вором и подонком он ни был – но он свой и тем самым лучше любого чужого. И в таком случае не надо вести предвыборную кампанию, тратиться. Нужно просто выйти и заорать во все горло: «Ребята, а я свой!» Россия для русских! Чемодан – вокзал – Москва!
И когда тебя изберут – можно особо не изощряться. Главный вопрос тут будет: имеет ли право русский язык быть вторым государственным или нет? В Украине двадцать с лишним лет этот вопрос решали, и так мимоходом спустили в унитаз страну. Быть русскому языку или не быть – вот в чем вопрос! Потом в ходе этих обсуждений накопится взаимная обида. А потом, после первых стычек, после первых погибших друзей, будет уже настоящая ненависть, ненависть без обсуждения. И будем гвоздить друг друга артиллерией и врываться в города.
Так будет. Если мы это не остановим – и с той и с другой стороны…
И все‑таки… вот что делать? Вот что делать с политиками, которые уже видят перспективу и взяли на нее курс, просто так не отступят? Что делать с интеллигенцией, которая такая уже лет сто пятьдесят, которая уже развалила две великие страны – Российскую империю и СССР – и ничуть не изменилась и точно так же валит третью? Вот что? Просто пометить двери мелом и в один прекрасный день… точнее, в одну прекрасную ночь взять стволы да пройтись по адресам? Нет? Не пойдет? А что делать тогда, что?!
А знаете, что самое паскудное? Развод делу не поможет. Потому что нам все равно рядом жить, вместе, и русским – тоже тут жить. И промышленность у нас – на единые цепочки завязана. Ну, разойдемся мы по‑мирному, как в СССР, – и что? Что дальше‑то? Думаете, эти чиновники, у которых на роже все написано, – будут тут Сингапур строить? Ага – щаз… Вы вообще знаете, что такое Сингапур? За брошенный окурок можно тут же получить штраф в несколько сотен долларов. Штрафы за все – за громкую музыку, за самое минимальное превышение скорости – за все! За разжигание в Сети межнациональной розни – три года тюрьмы. Появляться на улице в национальных костюмах запрещено. И самое главное – что власть начала с себя. Как говорил Ли Куан Ю, архитектор сингапурского чуда: хочешь избавиться от коррупции? Посади троих самых близких друзей. Ты будешь знать, за что, и они будут знать, за что. Вы думаете, тут местные чиновники посадят троих самых близких друзей? Откажутся от мигалок и перестанут давать госзаказ фирме жены или сына? Да ни в жизнь! Украина показала – еще больше воровать будут. Они же уже сейчас представляют лимузины с мигалками, кортежи, приемы на высшем уровне. Почему они орут про флаг Татарстана в ООН – да потому что они послами там стать хотят! И весь этот пир духа будут оплачивать простые люди, такие как Анвар.
А потом, когда им предъявят счет за вороватость и никчемность, они найдут способ перевести стрелки на национальный вопрос и спровоцировать войну.
Господи… мерзость‑то какая. И самое плохое – не видно выхода. И дна у всего этого не видно.
Мои невеселые размышления прервал стук двери – в машину забрался какой‑то мужик в черной флисовой куртке. Не что‑нибудь – а польская «Геликон», у меня тоже такая есть, осталась с тех времен, когда евро сорок рублей стоил. Значит, спец, такое спецы носят. Покосился на меня, нехорошо так.
– Докладывай при нем, – сказал Анвар.
– Есть, товарищ майор. Значит, первое – еще один раненый скончался в больнице…
– Блин. Выстави охрану из наших, шугани ментов. Объясни – если еще хоть один сдохнет, я их сгною.
– Есть. Второе. Эксперт посмотрел оружие. Винтовка, скорее всего, работала на Туполева, он еще не может сказать точно, но гильзы похожи. Изъятые стволы тоже пробиваем. Нашли квартиру, собачка среагировала – следы взрывчатки, но самой взрывчатки не обнаружено. Изъяты четыре паспорта граждан Молдавии, все четыре выданы меньше года назад. Один – российский, прописка – Подмосковье…
Мы с Анваром обменялись понимающими взглядами.
Молдавские паспорта – самые дешевые, если ты хочешь посетить ЕС. С тех пор как ЕС бортанул Украину – куча украинцев начала прописываться на юго‑западе страны, в Одессе и области и искать румынские и молдавские корни. Оно понятно – с молдавскими паспортами без проблем пускают в Румынию, а оттуда можно по всей Европе ехать, границ нет. Такие ксивы любят бандеровцы с Западной Украины – им там недалеко, и они ездят в Европу працювать… дома‑то работы совсем нет. А молдавский паспорт стоит сущие копейки, доступен даже для свидомых и пэрэсичных. Тот, у кого российский паспорт, скорее всего, въехал как беженец, прописался где‑нибудь в дышащей на ладан деревеньке в центре России, потом по ускоренной программе получил гражданство – как соотечественник. И все – езжай куда хочешь, делай что хочешь. Напускали соотечественников, твою мать. Хотя я уверен, что если бы эту тварь выдать украинским беженцам – они бы его на куски разорвали. Им и так досталось, еще не хватало, чтобы в России на них волками смотрели. А агентурная сеть у бандеровцев есть, и немалая, и здесь, в Казани, бандеровец оказался не просто так. Он, скорее всего, даже не украинец, русский, потому что на Украине значительная часть неонацистов, наиболее непримиримых, – это русские. Русские с Харькова, с Днепропетровщины – и там и там настоящие рассадники фашизма. Вот, приехали сюда поднимать татар. Я до сих пор помню, как рассуждал один бандеровец: в Запорожье у нас авиадвигатели, а в Казани вертолеты делают – вот, Казань отложится от России, мы ей поможем и будем делать вертолеты и на мировом рынке продавать. Логика просто зубодробительная.
– Еще что?
– Еще… у всех какие‑то штуки нашли… непонятно какие…
– Покажи.
На вид… не пойму даже, что такое. Размером с небольшой стакан. По кругу – на вид как солнечная батарея…
– Взрывотехники?
– Смотрели, товарищ майор. Взрывчатки нет, и это не детонатор.
– Давай. Машину подгони оперативную. Минут через десять. С водилой.
– Есть…
А я ведь даже не знал звание Анвара…
Парень в польской куртке вылез – а Анвар покрутил аппарат. Потом ткнул куда‑то, и из аппарата донеслось распевное, мелодичное…
– Выключи.
Анвар выключил, плеер замолк. Опасная игрушка.
– Что это?
– Такие же впервые нашли в Донецком аэропорту. Это зомби.
– Зомбируют?
– Да. Скорее всего, это не простой плеер. Там в записи есть частоты, которые не воспринимаются человеческим ухом, – но они есть. Слушая такое, человек впадает в гипнотический транс… Что ты говорил про Туполева?
– Было вчера. У туполевского универа собрался митинг студентов, начали нападать на полицию. Потом снайпер открыл огонь. Двенадцать двухсотых. Сейчас слухи идут – расстреляли студенческий митинг. До этого – в других местах стреляли… по всему городу стреляют. Неизвестные снайперы.
Я вдруг вспомнил, где это. Давным‑давно я бывал там, там была неплохая юридическая фирма в Казани, одна из лучших, и там были очень красивые девушки. Немного дальше, по Карла Маркса.
Твою же мать…
– Сейчас подойдет машина, я вывезу тебя в аэропорт, посажу на самолет. Больше я для тебя ничего сделать не могу. Что здесь творится – сам видишь.
– Можешь.
– Что?
– Можешь кое‑что для меня сделать, Анвар.
– Что именно?
– Когда мы озвереем – только не перебивай – так вот, когда нас доведут до края и когда мы озвереем, когда будем готовы убивать друг друга только за то, что один русский, а другой татарин, когда вокруг будут орать «Чемодан – вокзал – Москва» и «Татарстан для татар» – вспомни сегодняшний день и вспомни, что тебя спас русский. Остановись и подумай об этом. А потом – делай как знаешь…
Анвар стукнул кулаком по рулю.
– Все забываю спросить, а ты зачем приехал‑то?
Черт… и я забыл. Как влип с ходу в этот движняк…
Документы у меня были в куртке, в большом внутреннем кармане…
– Вот. Помочь сможешь? Детей забрали без согласия отца. Мать – курва последняя.
Анвар перелистал документы, тормознулся на фамилии.
– Ничего себе. Она ему кто?
– Дочь.
Анвар решительно положил документы.
– Исключено. Любой, кто близко подойдет, на него тут же ушат дерьма выльют. Политическое преследование и все такое.
– Ушат дерьма? Я сегодня не раздумывая в г…о влип. Мог мимо пройти. Не так? Считай, моя личная просьба. Дети – моего друга. Сам понимаешь, в таком переплете… детям тут лучше не быть.
Анвар забрал папку.
– Посмотрю, что можно сделать. Ничего не обещаю, понимаешь, да?
Понимаю… Я все, блин, понимаю.
Россия7 июня 2018 года
Сегодня у нас пятница. Пятница‑развратница…
Пока новый состав Государственной думы не приступил к работе – время еще было. кое‑какие возможности тоже были – я взял правительственную «Ауди» из гаража Госдумы с номерами‑непроверяйками – и ровно к семнадцати ноль‑ноль подкатил к выходу из метро «Замоскворецкая»…
Припарковаться тут было негде – но я внаглую поставил машину и стал ждать.
Полина появилась быстро… черная юбка и белый плащ, я сразу ее узнал. Вот что мне в ней нравится – это врожденный стиль. Есть такие, которых хоть в бриллианты обряди – деревня деревней. Полина совершенно не такая – хотя родом…
А хотя – чем Харьков так уж плох? Большой город… и не их вина, харьковчан, что в их городе сейчас такое.
Выбрав момент, я посигналил.
– Садись…
Краем глаза заметил милиционера. Пора сваливать.
После моего переезда в Москву мои отношения с Полиной… скажем так, начали немного развиваться, хотя именно что немного. Иногда я приходил к ней, и она воспринимала это как должное. После того как я переехал в Москву, бывать я у нее стал чаще. Но не более того. Может, это было плохо… не знаю. Но мне кажется, что и она боялась того, что несколько шагов дальше, и все рассыплется…
Мы победили. Была большая раздача призов – и Ющук без проблем устроил ее в аппарат Думы. Место не слишком денежное, но зато перспективное с точки зрения записи в резюме. У нас всегда сохранялся некий пиетет перед властью. Работая в Госдуме, она уже была сотрудником государственного аппарата, а не девочкой с сомнительным резюме и еще более сомнительным местом происхождения. Не зря Харьков называют «постсоветской столицей любви[23]…»
Теперь она была сотрудником Государственной думы. Звучит по‑любому…
– Как работается?
Полина пожала плечами.
– Нормально. Коллектив хороший…
– Смотри, депутата какого не подцепи.
– А что – ревнуешь?
– Конечно.
Она серьезно посмотрела на меня.
– Не подцеплю.
Когда вот такие вот вещи… черт… не знаю, как и реагировать.
– А куда мы едем?
– А не скажу… Сейчас заберем кое‑что и поедем покушаем. А потом будет сюрприз…
В Подмосковье, в логистическом центре деловых линий, я получил груз – два тяжеленных баула – и погрузил их в багажник. Потом рванул по трассе, в сторону Владимира…
Это была первая женщина, которую я привел в свой новый дом.
Да… теперь здесь мой новый дом. В Уральске дома больше нет, и, наверное, навсегда, а в Москве у меня дома никогда не будет…
Было тихо.
Я советую вам: если хотите послушать тишину – поезжайте в деревню. Нет, не на пригородную усадьбу, а в настоящую деревню, далеко. Только там вы услышите настоящую тишину, которую не нарушает даже перебрех собак. И увидите настоящее небо. Звездное…
Мы сюда не вписывались. Я… Полина… «Ауди» с номерами Госдумы и грузом в багажнике. Но я хотел быть здесь…
Именно сегодня я хотел быть здесь. Чтобы позволить себе хоть немного передохнуть перед новым раундом войны. В предыдущем я едва остался в живых в Казани…
– Осторожно. Потолки низкие.
Полина пригнулась, проходя через низкую притолоку, я с усилием закрыл дверь и включил свет.
– Ну… как тебе приданое?
Ночью я проснулся первым. Мы легли на старомодной кровати с никелированными шарами – хотя с трудом на ней поместились…
Было тихо. В задернутое ситцевой занавеской на веревочке окно светили звезды…
Я встал… прислушался… Полинка довольно сопела во сне. Не прикрывая дверь, чтобы не нашуметь, я вышел из дома, открыл багажник машины. Достал мешки… один из них больно ударил по ноге, я сквозь зубы выругался. Там, сзади, прислонена лестница, она ведет на чердак… вообще‑то это именуют «подвалка» и там хранят сено. Придется как‑то эту тяжесть туда затаскивать… сено там есть, я проверял. Немного, но есть…
В мешках было оружие, которое мне прислал из Уральска Ленар. «СИГ226», «МР5», «М4» и «М14» с оптическим прицелом. Патронов – достану и привезу из Москвы. Я был уверен, что рано или поздно оно мне пригодится…
Утром Полина решила, что меня надо накормить борщом. На мои возражения, что в доме ничего нет и супермаркета поблизости тоже нет, она лишь повязала найденную в шкафу косынку и отправилась по соседям.
Делать нечего – придется и мне кормежку отрабатывать. Пошел на двор… посмотреть, не надо ли чего сделать. У меня тут были инструменты… они использовались для подготовки схронов в лесу…
Через два часа у нас был борщ…
Причем вкусный.
– Ты здесь вырос? – спросила она. Она сидела и смотрела, как я ем… картина, которая проста и понятна, которой много сотен, если не тысяч, лет. Женщина сидит и смотрит, как ее мужчина ест…
– Нет. В соседней деревне, – сказал я.
– А почему не купил дом там?
– Лишние глаза… Того дома, где я вырос, больше нет. Его продали… а потом сломали. Этот принадлежал моим дальним родственникам… я был тут несколько раз. Видела… в саду вишни и сливы. Раньше было кому их собирать…
Она вдруг села рядом… прижалась ко мне.
– Когда я была маленькой… мы ездили к бабушке. У нее был такой же дом… только крыша в четыре наката, а не в два. Там мы сажали картошку, потому что у нас не было денег покупать ее… и там была собака. Я очень любила бабушку…
– А что произошло потом?
– Я уехала сюда. А она… она умерла.
Я ничего не ответил.
– Почему так… – спросила вдруг она, – почему теперь так?..
– Что?
– Ты понимаешь…
Я вздохнул.
– Знаешь… я никогда особенно не радовался тому, что происходило и происходит на Украине. И понимал, что мы тоже были неправы и рано или поздно придется отвечать. Не перед вами или перед США… перед богом… Когда я прилетел в Уральск, меня встречала таможня. И мент, который спросил меня, какова цель вашего визита в Татарстан. Я понял, что это и есть кара…
– Но почему? Почему нельзя просто жить… жить нормально? А?
Она ждала ответа. Я понимаю, я едва ли не вдвое старше, и она думает, что я знаю все. А я – ничего не знаю…
– Я думал об этом. Знаешь, раньше мало кто из мужчин умирал в своей постели. Это считалось роскошью. Война… революция… эпидемия какая‑нибудь. А после сорок пятого это стало нормой. Мы – дети и внуки тех, кто умер в своей постели. И за эти два поколения умерших в своей постели мы потеряли что‑то очень важное. А небесное равновесие рано или поздно воздаст всем свое. Вот нашему поколению, наверное, и придется платить по счетам.
– Не хочу… Не хочу… тебя потерять. Скажи, что ты…
– По дороге в Москву, – перебил я, – я остановился в Казани. Там стреляли. Террористы. Кто‑то, кто хочет спровоцировать резню. Не говори никому… но меня могли убить. И я – убил. Я убил их. Я говорю это для того, чтобы ты решила, стоит ли… дальше со мной. Может, лучше и не стоит.
– А по‑другому нельзя?
– Нет. Так – я отдаю долг. Так – рано или поздно придется отдавать долг нам всем…
Информация к размышлениюДокумент подлинный
Никогда не ходи ломать преступные государства.
Государство, дорогой, это единственная на свете вещь, из‑за которой ты ложишься спать живым, сытым и неотпинанным. Ложишься, заметь, в чистую сухую койку, к живой и не свихнувшейся от страха жене. Заметь – не в канаву при дороге ложишься, с хорошей глубокой дыркой заместо правого глазика, а на сухую простыню под целой крышей, и дом твой при этом не горит, а во дворе не месятся на ножах какие‑то мутные пассажиры. И никто не стреляет, даже вдалеке.
…Сегодня вечером несколько десятков мудаков легло спать совсем не так. Эти мудаки не имели в башке мозгов, для того чтобы понять ими вот эту простую вещь: государство – единственная защита слабых, то есть нас с тобой, от Самого Полного И Беспросветного Писца.
Этих мудаков настропалили «открыто позаявлять п…сам» – и мудаки ломанулись.
А сейчас они лежат в куче во дворе республиканской больницы и помаленьку подтекают на асфальт.
Не в морге в холодильнике, а на улице, и хорошо, если под навесом. Потому что в морге лежат милиционеры, которых мудаки прихватили с собой на тот свет.
Их уже не колышет ни Преступность Государства, ни Оральники Педерасты, а завтра‑послезавтра, если все успокоится, их придут опознавать родственники с опухшими от горя мордами. И когда продерутся сквозь неизбежную в таких случаях неразбериху (Тут родственники пришли, им че, выдавать жмуров? Нет? А как же?.. А, ведомость составить? А кто будет составлять? Так его же нет! Да вот так нет, он с вечера в Баткен поехал! А я… что ли, зачем… Так родственникам че сказать? Когда? Вечером пусть приходят? Ладно. Эй, щас вынесут, вы пока опознавайте, и там чем‑нибудь своих подписывайте, вечером выдавать начнем! Паспорта чтоб с собой, и свой, и трупа, поняли?), то будут бегать и искать транспорт, чтобы перевезти дохлого мудака домой – ведь им надо отмывать насохшую кровищу и готовить начинающего вонять мудака к похоронам. Транспорт они найдут за совершенно неразумные деньги; завтра почему‑то «Газель» будет найти невозможно, а те, кто согласится ехать, дернет с родственников покойного мудака такое бабло, что хватило бы прожить месяц. А то и полтора.
Если че, когда Люди‑Молодцы ломают свои Преступные Государства, с транспортом всегда происходит одно и то же – вот такое, как я написал выше.
Впрочем, ровно то же самое происходит в ломаемом государстве со всем остальным.
И всем маленьким и слабым – а таких ровно 99,985% населения – становится от этого очень хреново и неудобно.
Хорошо при этом становится только тем, кто затеял и провернул всю эту хрень.
Поэтому, дорогой пионэр, НИКОГДА НЕ ХОДИ ЛОМАТЬ ПРЕСТУПНЫЕ ГОСУДАРСТВА. Особенно если это Преступное Государство – то самое, в котором живешь именно ты. Чужие – ломай, пожалуйста; это не запрещается. Но НИКОГДА НЕ ХОДИ ЛОМАТЬ СВОЕ.
Лично ты там сможешь нажить не сбычу мечт, не ответы на мучающие тебя вопросы, а только проломленный череп или проникающее в брюшную полость, с прободением толстого кишечника и веселым скоротечным перитонитом и обширным сепсисом, которому хватит тех жалких полутора дней, пока из‑за кипиша не будут работать больнички.
А добра со всего этого наживут только большие сильные дяденьки, те самые Педерасты, которых ты направился бить и которые все это тщательно организовали, провели и порешали за счет сложившего дурные головы мудачья свои текущие задачи. За них не волнуйся, они еще выжмут кучу всяческого ништяка даже из твоего трупа и из процедуры его закапывания в землю, где тебя давно уже ждут общительные пухлые червячки.
Представь себе хорошенько этих симпатичных нежно‑белых красавчегов, копошащихся в твоей брюшине. Увидь их, мысленно – но четко, чтоб от отвращения перекосило всю рожу. И всегда вспоминай о них, когда вдруг захочется поддаться на гнилые разводки и пойти на улицу Бить Педерастов и Ломать Преступное Государство.
Звать тебя на такие нехорошие дела могут ТОЛЬКО ТЕ САМЫЕ ПЕДЕРАСТЫ, бить которых всякий раз отправляются пока еще живые мудаки. Так всегда было и будет, и никаких исключений из этого правила нету.
Высший уровеньВена, АвстрияОтель «Захер‑Вьен 5»8 июня 2018 года
Когда дела международной политики начинают решать бизнесмены – у них это всегда получается лучше. Почему? Это отлично сформулировал один из лучших инвесторов в мире Уоррен Баффет: беда, когда решение стоимостью пятьдесят миллионов долларов принимает человек с годовой зарплатой в пятьдесят тысяч долларов. А человек с годовой зарплатой в пятьдесят тысяч – это и есть политик. Притом что его решения чаще всего обходятся не в миллионы, в миллиарды ЧУЖИХ денег…
Конфликт Украины и России, начатый политиками, общественными активистами, неприкаянными военными, конфликт, принесший столько бедствий и страданий, надо было завершать. И должны были это сделать именно политики…
Чартер Баринова взлетел из Внуково‑три и приземлился в Вене во второй половине дня. Никакой регистрации прибытия в Австрию не было, к самолету сразу подали машины, тронулись без промедления. Был почти вечер… тихий европейский вечер, под который так подходят негромкие звуки флейты, остывающий от раскаленного солнцем дня воздух, небольшой кусочек торта на увитой зеленью террасе и мягкий смех женщины, сидящей напротив тебя. Увы… Баринов приехал сюда не за этим… его ждали жесткие переговоры…
Он понимал, что его в какой‑то мере подставили, – и одновременно был горд этим. Потому что это был его шанс. Шанс прорваться на следующую – и предпоследнюю ступень в иерархии. Он был просто богатым человеком. Просто олигархом. Да, у него был миллиард – но при этом он был никем. Обыкновенным бизнесменом без имени, держащимся в тени. Скажем так: если его арестуют – то рынки не покачнутся, никто не станет организовывать протесты, американское посольство не станет делать никаких заявлений. Но если он договорится с украинским олигархатом – то он сделает шаг. Еще один шаг по лестнице вверх – окончательный. Теперь его арест будет воспринят как срыв важнейших договоренностей. Теперь его пригласят – не вызовут, а именно пригласят – в Кремль или в Белый дом. Многие думают, что между вызовом и приглашением нет разницы: поверьте – есть…
И он получит возможность встроиться в важнейшие схемы, где деньги не надо упорно зарабатывать. Там деньги текут сами, подобно реке, и надо просто прокопать канал и наблюдать, как их часть течет к тебе.
С ним же в Вену прибыл полковник Кухарцев. У него будет своя миссия – он будет вести переговоры с представителем киевской власти от силового блока. И переговоры начнутся одновременно, но в силовой части их результат будет реализован, только если договорятся по политическим и экономическим вопросам…
А пока они ехали по Вене. Старинному городу, некогда бывшему центром большой европейской империи – Австро‑Венгерской. Мимо дворцов и отелей. И останавливались на сигналы светофора, потому что иначе здесь ездить не принято, никто не поймет, если перекрывать улицы…
Отель «Захер» был основан в тысяча восемьсот семьдесят шестом году Эдуардом Захером, владельцем кондитерской, в которой изобрели «Захерторте», до сих пор являющийся одной из визитных карточек Вены. Он был очень удачно расположен – центр Города (города именно с большой буквы, потому что Вена именно такого и заслуживает), рядом Опера, торговая улица Картнерштрассе, собор Святого Штефана и императорский дворец Хофбург. Этот отель и сам по себе является неким символом Австрии, его имя известно далеко за ее пределами и является одним из символов гостеприимства австрийской столицы. В отеле не один лучший номер, а два, один из них больше подходит для бизнеса и важных переговоров, второй – для тех, кто просто приехал отдохнуть и посмотреть Вену. Первый называется «Президентал Сьют Мадам Баттерфляй», он укомплектован набором оргтехники и в числе комнат – переговорная на десять человек. Именно его и сняли для переговоров, которые за закрытыми дверьми должны были определить будущее украино‑российских отношений.
По‑настоящему, без обмана, как в Минске.
Со стороны Украины также были двое. Олигарх, представитель олигархического паханата, правящего Украиной, по имени Николай Бурмак, олигарх, который виртуозно умел встраиваться в любые схемы и представлял сразу четыре клана – донецких, киевских, днепропетровских (кроме Привата), – и «президентскую рать», которых именовали «шоколадными». И генерал СБУ Виктор Малик, который был уволен из СБУ, но нашел себе новое занятие – он возглавлял одновременно и президентскую охрану, и президентскую «охранку» – нечто вроде «Службы гражданского действия»[24] при де Голле, отряды майданных и немайданных отморозков, подчиняющихся лично президенту, имеющих право на ношение оружия и занимающихся законными, полузаконными и незаконными расправами с неугодными режиму. За ним было тридцать тысяч – солидная сила…
Поздоровались, по‑славянски обнялись. Бурмак на правах хозяина пригласил Баринова в комнату для переговоров. Малик и Кухарцев ушли в соседнюю.
Баринов покачал головой, отказавшись от куска свежайшего «Захерторта».
– Диабет…
Бурмак понимающе кивнул.
– Вы понимаете, что продолжение конфликта мешает как нашему бизнесу, так и вашему, – в лоб спросил он.
– Понимаю, – кивнул Баринов, – но вы не называете вещи своими именами… Продолжают конфликт конкретные люди. И они нам мешают, верно?
Бурмак медленно кивнул головой.
– Договориться можно. Но не со всеми. У нас из обоймы выпадает Левитанский и его претензии на большой кусок Роснефти как компенсацию за СДК. А у вас из обоймы выпадает Розенблат и все его люди, который, видимо, твердо решил, что остаться должен кто‑то один – или Гурченко, или он. Вы согласны?
Бурмак пожал плечами.
– Знаете… это можно рассматривать с разных точек зрения. У нас с Розенблатом нет острого конфликта.
– Есть. И вы это знаете.
– Да, но у Розенблата нет решения на пятьдесят миллиардов, которое есть у Левитанского против вас.
– Есть на пять.
– Мы пришли к соглашению по нему.
– Которое лишь распалило аппетит Розенблата. Поверьте, получив даже полтора отступных, он не успокоится. Он использует эти деньги, чтобы получить десять… двадцать… всю Украину, в конце концов. Я знаю таких людей.
– И что вы предлагаете?
– Как в том детективе… знаете? Обменяться убийствами. На нас смотрит весь мир – но никто ничего не поймет. Левитанский тусуется в Киеве, он там застрял практически. Розенблат не вылезает из Днепропетровска. Вы убираете Левитанского. Мы убираем Розенблата. Окажем услугу друг другу.
Бурмак с сомнением пожал плечами.
– Вам будет проще, чем нам. Левитанский публичная фигура, он не параноит и не скрывается. А Розенблат – совсем другое дело.
– Как вы к нему подберетесь?
– Наше дело. Нам вообще нужно с чего‑то начинать, нужно наше, общее дело. И это – ничуть не хуже, чем…
Ракета «РПГ», прилетевшая откуда‑то с улицы, пробила окно, ударила в потолок и с грохотом взорвалась…
Все заволокло дымом. Через несколько секунд в комнату ворвались телохранители…
Отель «Захер», по которому еще никогда за всю его почти полуторавековую историю не стреляли из гранатомета «РПГ‑7», покидали в спешке…
Кортеж машин – общий, в котором ехали как Бурмак, так и Баринов, остановился только у бизнес‑терминала венского аэропорта. Там обоим бизнесменам оказали помощь… пострадали они несильно, все‑таки комната была большая, а ракета «РПГ‑7» – это ракета противотанковая, она не дает много осколков. Предназначение у нее несколько другое…
– Кто это сделал? – спросил Бурмак, сидя на дорогом диване, растрепанный, жалкий и прижимающий полотенце к лицу. Он ведь и в самом деле поверил, что уж в Вене этого точно не будет. Украинская власть регулярно называла его одним из главных бенефициаров коррупционных схем «папередников» и регулярно грозилась притащить его в суд. Он и в самом деле находился под домашним арестом в Вене вот уже не первый год, по нему вели следствие и австрийская полиция, и Интерпол, и ФБР – вот только осудить его никак не могли. Потому что украинская прокуратура, несмотря на громкие заявления, саботировала свою часть следствия, а нормальный суд, что европейский, что американский, не мог осудить человека без реальных улик. Вот и шло это громкое дело к бесславному концу, причем сам Бурмак его не торопил – очень уж ему понравилось в Вене…
– А какая разница? – скептически усмехнулся Баринов. – Это может быть кто угодно. Мы уже несколько лет не занимаемся делом. Когда люди не занимаются делом – они начинают грызться друг с другом. Просто от безделья…
Бурмак то ли застонал, то ли замычал.
– Нам нужна доля в ваших нефтянке и газе. Пусть не «Газпром», не «Роснефть» – но нам нужны доли.
– Зачем?
– Ну… больше такой договор, как раньше, заключить не удастся. Но если у нас будут доли – у нас будет заинтересованность, понимаете?
– Понимаю. Но тогда нам нужны доли у вас.
– Металлургия?
Баринов скептически усмехнулся.
– Зачем? У нас и своя есть и мы в нее вкладывались, в отличие от вас. Порты нам нужны… Мариуполь… Ильичевск… Одесса. И земля. Землю больше не делают.
– В Ильичевске англичане… ммм… б…
Баринов наклонился вперед.
– Есть такой фильм… не помню, как называется, – там дирижабль еще есть. Там одна очень хорошая фраза есть: «Ты мента в дом привел – ты его и выведи». Мы поможем, если надо. Но если вы в дом всякую шваль напускали – вы ее и выведите…
Всю дорогу до трапа чартера Баринов молчал. И только когда они поднялись на борт, когда на борту чартера (другого, не того, которым они летели до Вены) заработали моторы, он посмотрел на Кухарцева и коротко кивнул:
– Молодец.
Кухарцев кивнул в ответ.
– Где стрелок?
– С ним уже разобрались. Искать его не будут…
Самолет набирал высоту.
ХабадДнепропетровск, УкраинаБизнес‑центр «Менора»10 июня 2018 года
Отверженные…
Евреи всегда были отверженными, и хотя у них было теперь свое государство – две тысячи лет скитаний, гонений, унижений и погромов не прошли даром. Две тысячи лет выживания при самых жестоких гонениях научили их моментально сплачиваться, находить своих, давать и получать помощь. Даже известная строка из Библии: «Не желай жены ближнего твоего, и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабы его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего» понимается неправильно: в правильном переводе ближний переводится как «собрат». То есть нельзя желать жены, раба, имущества только такого же еврея, как и ты сам, а любого другого, нееврея, можно…
Левитанский и Розенблат. Их судьбы были в чем‑то похожи, а в чем‑то очень разные. Розенблат никогда не был комсомольцем, он с самого начала был торгашом и кооператором, хотя основа его богатства была заложена именно во время сотрудничества с комсомольской организацией Днепропетровска, выходцы из которой основали крупнейший на сегодня банк Украины, давно и безнадежно опередивший бывший Сбербанк (а ныне Ощадбанк). Левитанский сам был комсомольцем и первые деньги сделал как раз в ЦНТТМ – Центре научно‑технического творчества молодежи, которые в конце восьмидесятых были легальным прикрытием для вывода государственных средств в коммерцию через комсомол. Но потом он торговал тем же, чем и Розенблат, – компьютерами. Оба они нагрелись на приватизации, правда, очень по‑разному. Розенблат скупил огромное количество приватизационных чеков на Украине, а потом обменял их на акции промышленных гигантов своей области. Левитанский чеки не скупал, но жемчужину своей распавшейся империи – СДК, Северную добывающую компанию – получил через залоговый аукцион. Это когда государство дает твоему банку деньги, потом их же ты одалживаешь государству, под залог тебе дается госпакет акций крупнейшей добывающей компании с огромными месторождениями в Сибири, потом государство деньги не отдает, и добыча твоя – за сотую долю ее реальной стоимости. Мало кто понял реальный смысл этих залоговых аукционов – хотя он был и очень глубокий. Ельцина прижали американцы с требованием начать реальную приватизацию активов, и они не могли быть проданы иначе чем за копейки. Но Ельцин вывернулся – он продал их за копейки, но своим, и тем самым заложил основу не только семибанкирщины, но и российского крупного капитала. Потому что понятно – чиновники за грош отдадут, это не их, чужое, государственное, – а новоиспеченные олигархи, крещенные кровью конкурентов своих, случ чего из глотки вырвут. Одного американца уже замочили в переходе – кто должен был понять, тот и понял и больше не лез.
Но потом власть сменилась в России, и Левитанский получил десять лет. А в Украине власть не сменилась, и Розенблат шел и шел, карабкался по скользким от крови ступеням к самой вершине. И не счесть было тех людей, которых он обманул, ограбил, кинул, переехал, заказал… он вообще был своеобразным человеком, если нормальные люди избегают конфликтов и стараются завершить дело миром, то Семен Розенблат от конфликта получал только что не сексуальное удовлетворение. Ему реально нравилось унижать и кидать людей, он иногда вызывал кого‑то из тех, кому должен был денег, в кабинет и говорил: я тебе не отдам, а потом наблюдал за реакцией человека, который понимал, что остался нищим. Он не был трусом – шел на конфликт открыто, мог нахамить, обложить матом любого публичного человека, политика, военного, он почти открыто убивал людей, и никто не мог ему предъявить. Но в пятнадцатом году он неожиданно обломался… Президент Гурченко был намного слабее его, и морально, и по деньгам, но его поддержали американцы, на пальцах разложив Розенблату возможные обвинения: создание преступной организации, отмывание денег, заказные убийства, контрабанда. Вся Украина видела его унижение – президент Гурченко в прямом эфире подписывал указ о его отставке, а он молча сидел и смотрел. Гурченко, чувствуя свою силу, потом нарушил негласные договоренности и много чего у него отобрал. Но Семен Розенблат был намного сильнее и Гурченко, и, наверное, любого другого олигарха на Украине. Внутренне сильнее, иначе бы он не выжил. Он не мог вступить в открытую войну, но придумал, что делать. Удар от борта, как в бильярде. Сначала он поможет своему собрату Жоре Левитанскому захватить власть в России. Затем – Левитанский силами российских спецслужб и боевиков поможет ему прийти к власти на Украине.
И каждый получит свое. Левитанский – Россию, он – Украину. И вражда прекратится – зачем враждовать еврею с евреем?
– У тебя денег много? – в лоб спросил он, сидя в номере дорогого отеля на самой вершине бизнес‑центра «Менора», который был крупнейшим еврейским бизнес‑центром в мире и возвышался над Днепропетровском, как штаб оккупационной армии.
Левитанский пожал плечами. В отличие от толстого Розенблата он был худ, коротко стрижен и до сих пор не избавился от специфического образа сидельца, который приобрел в зоне. Розенблат считал, что это неправильно. Как человек выглядит, так он и живет…
– Ну… поллярда есть. У нас у всех.
– Не прикидывайся. У тебя только в Швейцарии два лярда лежат, я знаю.
– Откуда? Все забрали.
Розенблат прищурился.
– Слушай, Жора, – сказал он, – ты на моих бабках не думай выехать, да? Мне они самому нужны.
– А я думал, как еврей еврею…
– Ага. Ворон ворону глаз не выклюет, но из гнезда выкинет.
Розенблат отхлебнул из стоящего на столике стакана. Он, кстати, был очень неприхотлив, у него никогда не было дорогих костюмов, и он очень скромно питался, соблюдая, правда, кошрут. У него в фирме был департамент кошрута, и в «Меноре» был магазин специально для евреев, торгующий только кошерной пищей, и ресторан, в котором подавали только кошерное. Когда он был губернатором – департамент, занимающийся религиозной жизнью евреев, был в обладминистрации. Он вообще был организатором намного выше среднего уровня, и если это было надо – ломал схемы только так. Например, «Менора» принадлежала не ему, а местной синагоге – но в синагоге раввин получал не процент от использования принадлежащего общине имущества – а твердую зарплату. А местная еврейская община была своего рода еще одним бизнесом Розенблата и давала, кстати, неплохую прибыль. Стоило только посмотреть на цены в кошерных магазинах по всему Днепропетровску и вспомнить, что определять, кошерная пища или нет, в Днепропетровске мог только Розенблат и его люди на зарплате…
– Короче… Контакты у меня есть. Перекинем в Москву за неделю. И такой бешбармак там устроим!
– Все твои люди давно известны. Не испытывай иллюзий. Их оттуда на пинках вынесут.
Розенблат хохотнул.
– Не вынесут. Думаешь, я в Москву бандеровцев зашлю? Ха‑ха‑ха…
Сам, кстати, Розенблат очень любил это слово и пару раз появлялся на публике в майке с надписью «Жидобандеровец». Потом это сменилось на «укроп». Кстати, если бы у него не было столько денег – Розенблат запросто мог бы идти в маркетинг или политический адвайзинг. Ум у него был очень острым, он не боялся перехватывать лозунги врага и эксплуатировать их. Слово «укроп» вообще придумали русские – а Розенблат перехватил. Да, мы укропы…
– Пошлем людей с ДНР, с ЛНР, ополчей… они сильно недовольны тем, что в Москве происходит…
Левитанский удивленно поднял брови.
– И ты с ними договоришься?
Розенблат опять заржал.
– Договоришься? Да с ними уже давно договорились. Недоговороспособных замочили давно, а остальные отлично знают, с какой стороны хлеб с маслом. Знаешь, сколько водки, жрачки, стволов, угля, лома через границу идет? Да если бы не договорились, мы бы тут вымерзли как мамонты, а они бы там с голоду сдохли. Не боись. Все схвачено. За все уплачено. Лохи давно червей кормят. Сделаем, блин…
Левитанский вздохнул.
– И что тебе надо будет? Крым?
Розенблат опять заржал.
– На хрен мне Крым? Там у меня и не было ничего. Пусть твоим остается.
У Розенблата были свои мотивы не желать возвращения Крыма – собственности у него там и в самом деле почти не было, а вот опасные конкуренты – были.
– А что тогда?
– «Газпром».
Теперь засмеялся Левитанский.
– А чего?
– «Газпром» мне самому нужен.
– Я не про газ. «Газпромбанк» – он же государственный. Вот и отдай. Или ВТБ.
– Приемлемо.
– И вот еще что я думаю. Вы же Донбасс раздолбали…
– И что?
– Ну, скажем, репарации. Лярдов пятьдесят.
– Охренел? Меня на вилы поднимут.
– Ну тогда… программа восстановления. На ту же сумму.
Розенблат хитро подмигнул.
– Да ты че, подумал – в бюджет? На хрен в бюджет. Мы же их с тобой и раздербаним. Тем более мировое сообщество хорошо на вас посмотрит – типа возместили ущерб. Ну, сделаем тут что‑то… на пять‑семь процентов. Остальное – шестьдесят мне, сорок тебе. Мне еще по банкам прогонять, сам понимаешь…
Левитанский покачал головой.
– Пополам. Деньги мои.
– Пока не твои.
Двое евреев, два будущих серых кардинала своих стран – померились взглядами.
– А молодец. В зоне научился?
– Сядь – узнаешь.
– Не… мне зону тянуть нельзя. Ладно, хрен с тобой. В пополаме…
– Понятийку будем писать?
– Зачем бумагу марать. Еврей с евреем…
– Потому и надо марать…
Двое олигархов, понимающе улыбнувшись друг другу, подняли бокалы.
– Мазаль ва браха.
– Мазаль ва браха[25].
Жить Розенблату оставалось чуть больше недели, решение по нему уже было принято. Левитанскому побольше – но и его шансы умереть в постели были равны нулю…
Днепропетровск, Украина18 июня 2018 годаБандеровщина
Если на пространстве бывшего Советского Союза и есть город, похожий на американский Чикаго, то это может быть только Днепропетровск…
Чикаго и Днепропетровск – города с довольно схожей судьбой. Как известно, Чикаго создали три события. Великий Чикагский пожар 1871 года был трагедией, но одновременно с этим дал толчок строительному буму в городе, в этом городе и поныне находится самый высокий небоскреб США и десять из пятидесяти высочайших зданий мира, сам город третий по численности населения в США, но второй по экономическому потенциалу. Его удобное географическое расположение превратило город в мировой центр торговли сельхозпродукцией – он таковым остается до сих пор, если фондовый рынок США – это Нью‑Йорк, то биржевые цены на более приземленные вещи, такие как бушель пшеницы или фунт сухого молока, определяются в Чикаго на чикагской товарно‑сырьевой бирже. Наконец, Чикаго окончательно превратился в Чикаго в тридцатые годы. В стране сухой закон, а Чикаго был удачно расположен на озере Мичиган и имел прямой путь по воде в Канаду, где никакого сухого закона не было – громадные доходы от незаконной торговли алкоголем окончательно сделали Чикаго крупнейшим коммерческим и криминальным центром страны. Кстати, у Чикаго в США примерно такая же позиция, что и у Днепропетровска в Украине, – он не первый, но и не второй.
Днепропетровск криминальной столицей не только Украины, но и всего региона сделала судьба. В свое время к этим местам питал слабость правитель громадной империи Леонид Ильич Брежнев, правивший в стране шестнадцать лет. В Москве сформировалось то, что потом назовут «днепропетровский клан». Город снабжался в приоритетном порядке, там велась стройка, там производились межконтинентальные баллистические ракеты – и одновременно там имелся крупнейший, даже по мировым меркам, металлургический кластер. Этот кластер давал востребованную на мировом рынке продукцию, которая позволила Днепропетровску уже после распада СССР сформировать капитал и занять место в Украине – как когда‑то его занял Чикаго – не первое, но и не второе. Но помимо металлургии в Днепропетровске еще во времена СССР сформировалась устойчивая мафиозная среда, в которую были вовлечены и чиновники, и торгаши – эта среда мало имела общего с «ворами в законе», традиционной преступной кастой в СССР. В этом городе продолжалось производство стали и проката, ракеты больше не делали – но зато не в Киеве, а именно здесь был создан крупнейший коммерческий банк Украины. А с началом гражданской войны этот город стал «вторым Львовом» и «отримал» вместе с Харьковом славу «столицы украинского фашизма». Только знающие люди говорили, что Харьков – это так… ерунда. Пусть именно там находится главный рассадник нацизма[26] на Востоке, пусть там – главный центр торговли оружием, главный центр контрабанды – но мозговой центр, финансовый центр – это все‑таки Днепр. Днепропетровск…
В Днепропетровске мафия окончательно закрепилась после начала гражданской войны в стране. Для этого города война была чем‑то наподобие сухого закона. Местные мафиози, прикрываясь патриотизмом, моментально создали десятки схем. Торговля левой водкой с розливом в Донецке, обмены и выкуп пленных, торговля левым углем, в том числе коксующимся для украинской металлургии и ТЭЦ, торговля продуктами питания втридорога, торговля мародеркой, продажа военного снаряжения в обе стороны, в том числе поступающего в страну по линии помощи НАТО. Сейчас война была закончена, действовало перемирие, часть боевиков ушла на территорию РФ, часть влилась в местную милицию и территориальные отряды обороны края, патриоты нарезали круги по Киеву и Львову, крича «Мы перемогли!» – но на деле Украина была так далека от «перемоги», как никогда. Потому что серая зона захватила уже весь Юго‑Восток, от Одессы и до Харькова, и постепенно медленно, но неотвратимо двигалась дальше. Двигалась, потому что у региональных баронов были свои интересы. Что такое серая зона? Это территория, где открыто убивают милиционеров, политиков, офицеров СБУ, депутатов, журналистов – и все понимают, кто это сделал, но точно так же молчаливо признают, что сделать с этим ничего нельзя. Это места, где действует параллельная власть – батальоны из ветеранов АТО, вооруженные всем вплоть до танков, подконтрольные местным «крестным отцам». Киев дает лишь те указания, которые не затрагивают интересы местных и которые ничего не стоит выполнить, – а местные это выполняют. Да, в какой‑то мере они победили в АТО, открытая война прекратилась. Но победа была условной – не только Донецк двигался навстречу Днепру, Одессе, Харькову – но и Днепр, Одесса, Харьков двигались навстречу Донецку и Луганску.
Получилось нечто среднее…
Днепр шиковал… в отличие от деиндустриализированного Киева здесь работала реальная промышленность – металлургия, энергетика, и потому такого спада, как в Киеве, не было. Киев просто попал… децентрализация в Украине выразилась в том, что в центр резко перестали поступать налоги. Это раньше… все поступало в Киев, там на эти деньги гудели, шиковали, в казино по сто штук за вечер оставляли. Ну и… господам офисерам кое‑чего перепадало. Юристы, экономисты, менеджеры самого среднего звена, политологи, пиарщики, адвайзеры. Все они получали больше штуки баксов, ездили на дешевой, купленной в кредит, но новой иномарке, жили в съемной или ипотечной квартире, но в приличном доме – и считали, что поймали бога за бороду, свысока поплевывали на обитателей Троещины, Борщаговки. А теперь все перевернулось, и оказалось, что обитатели Троещины‑Борщаговки могут что‑то делать руками, и эта их способность всегда востребована. А вот господа офисеры не могут производить никакого полезного продукта. И судьба их была понятна.
И неприглядна…
Человек в приличном на вид костюме зашел в торговый центр. Это был «Пассаж» на Карла Маркса – одно из самых модных мест шопинга в Днепре, пятиэтажный, со скупым, но выразительным дизайном, каруселью на входе, дорогими магазинами внутри. Вообще, в Днепре было что‑то такое… какой‑то стиль, отличающий этот город, какое‑то… достоинство. Он не был столичным и древним, как Киев. Он не был веселым и многоликим, как Одесса. Но что‑то в нем было. какая‑то суровость, скупая выразительность… деловая хватка при почти полном отсутствии провинциальности. И это, безусловно, был не украинский город, несмотря на то что то тут, то там висели жовто‑блакытные прапора. Украинский город – это какой‑нибудь средний городишко… типа Тернополя или Сум. Это Киев – он очень сильно украинизировался. Это не был и русский город – несмотря на то, что почти все здесь говорили по‑русски. Это был город, произраставший из Советского Союза – но нашедший какую‑то новую идентичность, новое направление развития, новую цель и идущий по ней с опасной целеустремленностью. Здесь не любили много говорить и считали вполне нормальным воевать со своими русскоязычными земляками с Донецка и Луганска. Здесь действительно были патриотами Украины, говоря по‑русски, а к Киеву и его истерическим призывам относились со скептической усмешкой. И если кто‑то приезжал в Днепропетровск поучить местных жизни – то он вполне мог и не вернуться, такое уже бывало. Здесь пропадали даже депутаты Рады.
Но человеку было плевать на историю Днепропетровска. Он приехал по делу, и приехал тоже из очень и очень своеобразного региона России с очень непростой историей, биографией и судьбой…
Человек поднялся по эскалаторам на пятый этаж торгового комплекса. Свернул в японский пивной ресторан, попутно отметив, что арендаторы в центре есть. Значит, не все так плохо в Украине, как про нее говорят…
Собеседник появился через несколько минут. Невысокий, в черном, с большими черными очками на лице. Его сопровождали четверо, с автоматами – открытое ношение оружия тоже было чисто днепропетровским шиком…
Один из охранников привычно подступил:
– Попрошу встать…
Гость сделал вид, что не слышит.
– Отвали, – решительно сказал по‑русски человек в черных очках, садясь за столик, – и пива принеси. Светлого.
Человек в черных очках был здесь хозяином, и не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Ему принадлежал не только этот ресторан и не только это здание – но и доля во всем, что происходит в городе. И не только в городе, поговаривали, что этот человек имеет один процент в любом крупном предприятии Украины. Однако хороший психолог мог бы заметить, что он чувствует себя сейчас неуверенно и не ставит себя выше гостя.
Гость отхлебнул пива, смотря на хозяина удивительно светлыми, пронзительно‑спокойными глазами. У него была бородка и въевшийся в кожу загар – такой, который делает в свете ламп кожу человека серой…
– Здравствуй, Василий… – сказал хозяин, кладя очки на стол, – или, может быть, тебе теперь надо говорить «салам»?
– Салам…
Один из охранников принес пива. Отступил на шаг.
– А чего пиво тогда пьешь? Мусульманам нельзя.
– Я не мусульманин.
Хозяин знал гостя как лидера одной из малоизвестных, но очень опасных криминально‑финансовых групп России. В девяностых – они начинали семеро – первая волна, костяк группировки. Двое были убиты в Уфе. Двое в Казани. Двое в Самаре. Остался в живых он один, но вынужден был покинуть Россию. Правда, все свои активы он продал за реальную цену и деньги вывел из страны. Говорили, что он обосновался то ли в Катаре, то ли в ОАЭ, подружился с местными эмирами и принял радикальный ислам.
– Говорили другое…
Гость рассматривал хозяина светлыми, как песок в пустыне, глазами – и хозяин снова почувствовал себя не в своей тарелке.
– Ты здесь по делу или как?
– Проездом… Вот смотрю, поднялись вы с Семой, конкретно. Целым городом рулите.
– Есть такое.
– Кстати – где он?
– Его нет в городе. И в стране.
Это была ложь. В свое время Сема заказал двоих из семерых основателей этой группировки. Ничего личного, только бизнес – да и тот, кто сидел за столом, дал понять, что он не против этого. Но сейчас…
– Ты какое‑то дело до нас имеешь? Или – вопрос?
– На вас хочу посмотреть. Может, и поучиться чему…
– Ты возвращаешься?
– Да.
– Сейчас на твоих активах другие люди.
– Решим…
Гость снова отхлебнул пиво.
– Все течет, все меняется. Раньше в России все по‑пацански решалось, конкретно. Потом пришли всякие тухлые… дело пацанское остановили. Пора его снова на ход ставить. Бабло есть.
Хозяин непроизвольно поежился… это было худшее, что только можно ожидать. Сейчас в России правили чиновники и бывшие кагэбэшники. Люди, конечно, с характером – но не беспредельщики. А сейчас перед ним сидел именно беспредельщик. Ломом подпоясанный.
И для них – это хреново.
– Тебе наша помощь нужна?
– Скорее содействие. У тебя люди есть?
– Какие?
– Силовые.
– Есть сколько‑то.
– Можешь заработать. И ты, и они.
Хозяин взял очки и нацепил на нос.
– Клест… – он назвал гостя еще давней‑предавней кличкой, – скажи, а зачем нам тебе помогать? Вот у нас есть партнеры в твоей области. Как‑то с ними работаем. Да, они мусора. Точнее, эфэсбэшники. Гнилые насквозь.
– И тебя это устраивает.
– Нет. Но это они. Они гнилые. Ты не гнилой. Ты – чума. Понимаешь? Чума. Ставить тебя на область – это все равно что лечить холеру выстрелом в голову. Сраться ты, конечно, больше не будешь. Ни с кровью, ни вообще никак. Зачем ты нам?
Гость пригладил бороду.
– Я у тебя разрешения не спрашиваю. Я ставлю в курс. Чтобы никаких непоняток не было. Поможешь – спасибо. Не поможешь – не надо.
– А зачем мне тебе помогать? Деньги? – презрительно скривился хозяин.
– Деньги на тот свет не заберешь.
– Ты мне угрожаешь?
– Нет. Просто на всей вашей гоп‑компании – смертный приговор ФСБ.
– И где это ФСБ сейчас?
– Ты не переживай. Оно и было, и есть, и будет. Как бы оно ни называлось. Россия не изменится… никогда.
– Если она будет.
– Будет. Потому что по‑другому жить в этой части света не придумали. Вы ведь и сами тут… ну, какая Украина, ради Аллаха. Так вот – речь сейчас о вас. Вас уже щемят. Ваших людей в СБУ в Ростове приняли, дня не прошло. Одного исполнили, двоих опустили. Как думаешь, почему всех не исполнили? Потому что хотят передать вам послание.
– Вася, я что‑то не понял. Ты мне крышу, что ли, предлагаешь?
– Дружбу. Крепкую мужскую дружбу. Вы же теперь незалежные – кто за вас и слово кинет. Наделали вы дел… теперь вас как бешеных собак мочить можно.
У хозяина дернулась щека.
– Те же ростовские. Они вас уже заказали.
– И ты заказ снять можешь?
– Попробовать можно.
Хозяин глотнул из бокала… фу, выдохлось. Выдохшееся пиво…
– Клест, хорош меня кошмарить. Будет что‑то реальное – приходи.
Гость не обиделся.
– А люди?
– Это не я решаю. Надо переговорить. Сам понимаешь, лезть в эти терки…
Гость кивнул.
– Переговори. Семе привет…
– Передам…
Когда гость покинул заведение, к хозяину подскочил один из охранников. Угодливо склонился.
– Проследить… – бросил хозяин.
А сам достал телефон, еще старый, кнопочный, не смартфон – он так и не привык к этим новомодным смартфонам. Начал нервно долбить по клавишам.
Сема Розенблат не был за границей, Сема Розенблат не был в Киеве. Сема Розенблат был здесь…
Потому с того момента, как он перестал быть губернатором, Сема сократил свое появление на публике. Нанял лучшую в мире охрану – вместе с ним постоянно путешествовали четыре израильских спецназовца. Три смены по восемь часов, один запасной – один из них постоянно находился рядом с ним, не далее чем на расстоянии вытянутой руки. Даже когда он проводил самые секретные встречи. По этой причине на этих встречах не использовался никакой другой язык, кроме русского, – он специально подбирал телохранителей из числа тех, кто не знает русского. Таково было его требование…
Сейчас Сема находился в городе, в номере в гостинице в центре «Менора». Коридор к номеру был перекрыт автоматчиками. Рядом с ним стоял израильский спецназовец – высокий, молчаливый, в куртке с очень короткими, выше запястий рукавами – в таких рукавах невозможно запутаться, если надо быстро выхватить пистолет.
По виду пришедший в номер человек, тот же самый, который ходил на встречу с Васей Клестом (а не ходить было нельзя, по понятиям – проявление слабости), определил – Сема нервничает.
– Шолом.
– Шолом. Что у тебя произошло?
– Клест приходил.
– Который – Клест?
– Тот, что с Тольятти.
– Ха… он, выходит, жив еще.
– Жив и здоров…
Тольятти, город, откуда происходил Клест и который он контролировал в свое время, имел два «столпа промышленности». Это знаменитый «АвтоВАЗ», крупнейший в России производитель легковых машин, и нефтехимический кластер, в который входили крупнейший в мире производитель аммиака, завод синтетических каучуков, завод минеральных удобрений. Нефтехимический кластер появился в городе намного раньше, его ставил еще Арманд Хаммер. Сема имел интересы в Тольятти, но в свое время ему хватило ума ни на шаг не подходить к «АвтоВАЗу» – там и своих‑то не жалели, а его бы убили сразу, не раздумывая. Но вот химический кластер… дело было в том, что еще во времена СССР из Тольятти в Одессу был проложен уникальный аммиакопровод, длиной почти две с половиной тысячи километров. В мире существует не более десятка аммиакопроводов, этот, безусловно, крупнейший, а с 1991 года – еще и единственный, что проходит по территории более чем одного государства. Украинский отрезок трубы и портовую инфраструктуру контролировал Сема, что давало ему возможность диктовать цены на востребованный экспортный товар и самому ему – продавать уже по другим ценам. Именно с его подачи украинское правительство ввело квоты, ограничив перекачку аммиака. Клест же как раз действовал на «АвтоВАЗе», именно его бригады контролировали поставщиков крупнейшего автозавода России, брали за комплектующие бартером автомобили по специальным ценам, потом продавали. В начале нулевых особенно много продавали в Украину через Сему – русские тогда уже покупали машины подороже, а вот на Украине они шли хорошо, тут народ всегда был победнее. На аммиаке Клест тоже имел свои интересы – но небольшие, он даже помогал группировке Семы решать свои интересы в Тольятти, и не раз. Сильно он им помогал. Но это тогда. А сейчас… и химический кластер, и автомобильный в Тольятти – это публичные компании, они управляются, по сути, чиновниками, работают по закону – что они противопоставят днепропетровским феодалам, контролирующим экспортный канал? Но это если нет Клеста. А если там будет Клест, то ему выслать киллеров – как два пальца об асфальт. Клест – такой же, как они, даже хуже. Потому что они все – бывшие днепровские мальчики из хороших семей, торговых или партийных, бывшие комсомольцы, бывшие спекулянты. А Клест – не просто криминал, он – коронованный вор. Вор в законе. И хотя корону он купил в конце девяностых, а не выслужил по лагерям, – это сейчас мало что меняет. Короны сейчас у многих куплены…
– Что говорил?
– Людей просил. На разборки. Говорил, заплатит.
– Ха. А вот хрен ему!
Сема Розенблат помимо прочего отличался редкостным сквернословием…
– Еще угрожал, сволочь. Говорил, и на тебе и на мне – смертные приговоры ФСБ. Говорил, что может их снять.
– А чего его не замочил, блин?
– Блин, его замочишь! Он – вор! Я тут навел справки – ты знаешь, какая у него сейчас кликуха?! Вася Джихад! Ушел он, кстати, грамотно. Сел в тачку, на выезде из города ее тормознули – никого. Хотя его тремя машинами вели…
– Сволочь.
– Делать что‑то надо. Сейчас. Вот мы ситуевину качали‑качали… и раскачали. Толку нет, а все хуже и хуже.
– Я договорился, – вальяжно сказал Сема.
– С кем? – Как ближайший соратник этот человек имел право задать такой вопрос.
– С нужным человеком. Все путем будет… Клест этот… тоже хвост прижмет. В Тольятти кусков много жирных.
Беня закашлялся, посмотрел на часы – тоже не самые дорогие…
– Сиди здесь… схожу в магазин…
В «Меноре», крупнейшем в мире еврейском центре, был и один из лучших в мире магазинов кошерной еды – Kosher De Luxe. Там продавалась только кошерная еда, чья кошерность было подтверждена департаментом кашрута Днепропетровской еврейской общины. Сама община, кстати, была организована как обычная коммерческая структура – и это было ей скорее в плюс, нежели в минус. Знающие люди говорили, что через десять лет тут будет маленький Израиль, причем по размерам в несколько раз больше Израиля настоящего. Просто в силу того, что Днепропетровская еврейская община по управленческим и менеджерским навыкам превосходила всю неповоротливую, коррумпированную насквозь махину украинского правительства. А людям надо жить… и не только евреям, но и украинцам, русским… всем надо жить. И, в конце концов, лучшая организация всегда побеждает.
Поскольку само здание считалось безопасным, Беню сопровождали всего два охранника, оба – израильтяне. Один шел впереди, другой – позади. Сам же Беня, так и не приобретший ни миллиардерского лоска, ни политического презрения к людям, с удовольствием шел мимо ломящихся от еды полок, бросая понравившееся в корзину.
И лишь в последний момент один из израильских охранников заметил молодую женщину, подозрительно тепло одетую, тоже с корзинкой. А присмотревшись, с ужасом определил, что она полностью соответствует классическому описанию террористки‑смертницы, которое израильская спецслужба составила еще в семидесятые. Одежда не по сезону, плотная, устремленный вперед, как бы остановившийся взгляд, одна рука в сумочке или где‑то в кармане, губы – беззвучно шевелятся, произнося молитву.
Выкрикнув сигнал опасности, он бросился к смертнице, не выхватывая оружие, чтобы попытаться заблокировать ей руки. Но опоздал.
Навсегда.
Трескуче и страшно грохнуло, мигнул свет, половину супермаркета мгновенно заволокло дымным облаком. Наступила оглушительная тишина, как всегда бывает после взрыва, перемежаемая только отчаянными криками людей…
Их было четверо – четверо друзей. Одного расстреляли во дворе собственного дома. Другого взорвали около любимого спортивного магазина. Третьего…
Остался он один.
Он знал, что Беня скоро вернется, – он иногда выходил в магазин, покупал что‑то, что можно съесть без готовки, и ел. Но вместо этого он, сидя в номере, услышал глухой хлопок, и сжалось сердце.
Он выскочил из номера, бросился бежать. За автоматчиками. По коридору и по лестницам. Понимая, что, скорее всего, сделать уже ничего нельзя.
В «Кошер де Люкс» – суета, кто‑то прыгает прямо через кассы. Стоит какой‑то вонючий, химический дым. Часть помещения плотно завешена им, с потолка свисают перебитые потолочные панели, что‑то искрит…
Его грубо оттолкнули – кто‑то пробежал с огнетушителем.
Делать ему там было нечего – он отошел назад. Там была кассирша, она тряслась и плакала. Он подошел к ней.
– Что произошло?.. Что произошло, слышишь?
– Он… прошел… потом… бах, и все… и все…
Бомба. Может, даже смертница.
Вася Джихад. Сволочь.
Мафия… Русская мафия. Которая пустила корни даже на Ближнем Востоке. Правильно кто‑то говорил – в последние годы происходящее на Кавказе сильно похоже на договорняк…
Ничего… рассчитаемся. Когда‑то.
А потом он вспомнил одну фразу – из мудрости итальянской мафии. Если тебя заставили поклониться, поклонись очень и очень низко. И помни об этом до тех пор, пока не представится случай отомстить…
Ничего… еще сочтемся…
Высший уровеньМосква, РоссияСпасо‑Хаус10 июня 2018 года
Выборы прошли – и настала пора подводить промежуточные итоги…
Соединенные Штаты Америки были единственной действующей сверхдержавой – и в отличие от России вели действенную и внешне очень мягкую политику. Они провозглашали приоритет не личностей, а ценностей, и готовы были сотрудничать с любой властью, лишь бы она была избрана демократическим путем.
Ну, или почти с любой.
На самом деле под внешним человеколюбием скрывалась акулья хватка. Политика США могла быть такой именно потому, что они себе могли ее позволить. Будучи безоговорочным гегемоном Запада, они могли все. Дать кредиты – или не дать. Посоветовать инвестировать в ту или иную страну – или отсоветовать. Ввести санкции – или отменить. Арестовать счета и недвижимость за границей – или не арестовывать.
А учитывая то, что в политику обычно шли небедные, да и не безгрешные люди, инструменты для давления всегда могли найтись.
Хотя… это была только одна сторона медали. Была и вторая – американская внешняя политика на этом историческом этапе была просто умнее русской. И не в последнюю очередь за счет личностей тех, кто ее делал…
И когда по итогам выборов стало понятно, что национал‑демократы набирают места не в массовке – а второе, вплотную к лидеру, – посольство США включилось в работу.
До сего дня Баринов никогда не был в американском посольстве и тем более не был приглашен. Но приглашение он получил на следующий день после того, как ЦИК огласил результаты выборов.
Понимая, что лидер национальных демократов не может без ущерба для своей репутации прийти в американское посольство, посол Кирк Кроуланд пригласил Баринова в свой личный особняк, в Спасо‑Хаус. И пока супруги занимались своими делами (а супруга Баринова свободно владела английским) – мужчины устроились на первом этаже, в одной из комнат. В рабочем кабинете, который первоначально предложил посол, Баринов разговаривать не захотел… отказался вежливо, но твердо…
– Мистер Баринов… – посол откупоривал бутылку ординарного шотландского, – последний раз такого рода вопрос задавали двадцать лет тому назад: ху из мистер Путин? Больше не задавали – все остальные политики были для нас как раскрытая книга. Сегодня утром я услышал вопрос госсекретаря США: ху из мистер Баринов?
Баринов засмеялся.
– Вы только из меня Путина не делайте.
– Отнюдь… – В голосе посла вдруг просквозило напряжение. – Мы понимаем, что человек сам по себе есть сумма его опыта и знаний. Мистер Путин был подполковником КГБ и сразу после этого стал взбираться по карьерной лестнице. Заметьте – не по политической, по карьерной. Должность Президента России стала для него первой и единственной, которую он занял по результатам выборов. Вы – крупный бизнесмен, решивший идти в политику. Это заставляет нас… питать определенные надежды. Даже несмотря на то, что вы про нас говорили.
– Я не публичный человек, господин Кроуланд.
– Кирк.
– Кирк. Я скромный депутат Думы.
– Реально контролирующий вторую по численности фракцию. Вы, кстати, не задумывались о большой коалиции с Бельским?
– Нет.
– А почему?
– Откровенно?
– Конечно.
– Бельский – проигранная карта. Если вы ставите на него – мне вас жаль.
Кроуланд наконец справился с бутылкой. Баринов показал – на два пальца.
– Интересно, почему же?
– Видите ли… Бельский – оппозиционер. Я знаю, у вас странная слабость к оппозиционерам. Но у нас это не проходит. Оппозиционер есть оппозиционер. Власть есть власть.
– Власть и оппозиция время от времени должны меняться местами. Это нормально… это оздоравливает политику.
– У вас. Но не у нас. У нас есть профессиональная оппозиция. И профессиональная власть.
– А к кому относите себя вы?
– К власти.
– И что дает вам основания?..
– Основания? Ну… мой отец был представителем номенклатуры… если вы понимаете, что это такое, – но дело не в этом. Я организатор. Вот этими руками, – Баринов посмотрел на свои руки, – я заработал больше миллиарда долларов. И вот этой головой. А Бельский, он скорее… визионер, если будет позволительно так выразиться.
– Визионер?
– Да. Он больше мечтатель… человек жеста… человек намерения. Он скорее задает… как это… – Бельский пощелкал пальцами – тренд…
– Нормальный европейский политик именно таков. В европейских странах политика и менеджмент четко разделены, менеджментом занимаются непубличные люди, но на выборах голосуют именно за политиков, а не за ценности.
– Россия – это не Европа. Такого политика вы могли бы поставить, если бы Россия проиграла войну. Но и то рано или поздно был бы реванш.
– А это не так?
– В смысле?
– Вы считаете, что вы не проиграли войну?
– А что – проиграли? Тогда расскажите мне – в чем?
Посол неопределенно повел рукой.
– Тридцать лет назад ваши танки стояли в Германии. Сейчас наши танки стоят в Чернигове и Днепропетровске.
– Можете и дальше решать проблемы Украины, – моментально отреагировал Баринов, – если вы не против, я могу скинуть на вас и Кавказ…
Посол умолк, покачивая в руке стакан с толстым дном и думая, как строить разговор дальше.
Человек, который сидел перед ним, оказался именно таким, как он подозревал, – очень непростым. Пока что им удавалось выигрывать на Украине… но только благодаря глупости русских, которые уперлись и не отдавали Украину. Если бы они резко выпустили из рук – то, скорее всего, и они, и Украина упали бы, не удержались бы на ногах…
Украина в НАТО? Это было невозможно с самого начала. Русским достаточно было поддерживать отношения с Германией, с Францией – решение по расширению НАТО должно было быть единогласным и эти страны никогда бы не проголосовали против мнения России – им проблемы не нужны. Украина в Европе? Тогда проголосовала бы против Польша – понятно, что Украина будет не донором, а получателем помощи, сам объем помощи ограничен, и если на него появляется новый претендент – значит, остальным достанется меньше. Вот и все… движение Украины в Европу было фикцией с самого начала – в этом были заинтересованы по многим причинам США и Великобритания – но не остальная Европа. Но Россия просто попалась в эту ловушку.
Хотя до этого она не просто счастливо избежала многих, но и не раз заставила ошибиться США и НАТО. Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия – это ведь все ошибки, причем ошибки страшные. Они сами влезли, потеряли людей, технику, огромные деньги, опозорились перед всем миром, нажили врагов. Русские остались в стороне, оказались правы, теперь к ним, как к единственным незамазанным во всем этом дерьме, потянулись извечные союзники США – Саудовская Аравия, ОАЭ, Кувейт. А дело в том, что Россия выбрала для себя максимально удобную тактику – недеяния. Кто делает, тот ошибается. Кто много делает – много ошибается. А пожинает плоды чаще всего тот, кто остался в стороне…
Но вот в Украине Россия ошиблась, и США сполна воспользовались этой ошибкой, втравив Россию в кровавый конфликт у ее границ и сделав Россию пугалом для Европы. Хотя главной проблемы это не решало.
Что надо было США от России? Сотрудничества. Понятие «сотрудничество» столь сложно, что его нельзя описать никакими словами и никакими договорами – хотя в отношениях сразу понятно, есть сотрудничество или нет. Была проблема лидерства – США считали, что они лидер, а Россия, может, и не считала лидером себя, но лидерства США также не признавала. Отсутствие сотрудничества со стороны России приносило вред там, блокировало то, что надо было сделать здесь, все это повторялось год за годом, раз за разом. И в конечном итоге дошло до того, что США просто обязаны были решить проблему России раз и навсегда, чтобы развязать себе руки для решения других проблем.
Как – общего мнения в Вашингтоне не было, и сторонники расчленения России на несколько государств были в явном меньшинстве. Никто не забывал ни о Китае рядом, ни об огромном количестве ядерного оружия, ни о возможности взрыва самого оголтелого национализма – независимые исследования показали, что при развале России фашистский реванш почти неизбежен. Но все понимали, что взять Россию под контроль – надо. И важен не столько способ, сколько факт контроля.
Российский бизнес? Да, кто‑то в Госдепе считал, что российский бизнес, если его привести к власти, будет именно тем разумным партнером для переговоров, что устроит США, – но Кроуланд так не думал. Он понимал, что российский бизнес крещен кровью. Что это те же самые «железнодорожные бароны» конца девятнадцатого века, которые построили США, а потом ввергли в Великую депрессию. Современный мир строился на некоем подобии пакта о ненападении, в котором было место всем, и слабым тоже. То есть на том, о чем в России не имели ни малейшего представления – в России слабого разрывали на куски. Но, по крайней мере, можно было договориться о некоей передышке в измотавшем всех противостоянии, основанной на том, что Путина больше нет. США нуждались в этой передышке едва ли не больше, чем Россия.
– Кавказ нам не нужен, господин Баринов, давайте будем исходить из этого, – рассудительно сказал посол, – вы должны понимать, что в современном мире не принято желать каких‑либо территориальных изменений. Я также понимаю, что вам не нужна Украина.
– В общем верно.
– А Крым?
– Крым – это нечто другое, – сказал Баринов, – лично мне не нужен и Крым, но вы должны понимать невозможность его возврата. Крым никогда не был Украиной, и это было его решение, а не наше. Максимум, на что можно пойти, – независимость. Но не возврат Украине. Мы зависим от избирателей, а каждый, кто предложит вернуть Крым, – труп. В лучшем случае – политический.
Что в худшем – и так было понятно.
– Могу вас уверить, мы не настаиваем на возврате Крыма и никогда не настаивали на этом… Мы понимаем, что в ситуации с Крымом виновна, прежде всего, Украина. У них было двадцать лет на то, чтобы интегрировать эту территорию, – и они не сделали ни шага в этом направлении. Значит, сами виноваты, – хладнокровно подытожил посол, – в ответ на ситуацию в Крыму были введены персональные санкции. Они будут продолжать действовать, но не будут расширяться. В частности, ни на вас, ни на Бельского они не будут наложены. Потому что вы кажетесь нам демократами. А демократам позволено очень многое. Пока они являются демократами…
Теперь понимающе кивнул Баринов.
– Вспомните Ельцина. Мы смирились с тем, что он расстрелял законно избранный парламент. Мы смирились, что вы ворвались в Чечню и устроили там побоище. Наверное, если бы Ельцин аннексировал Крым – мы бы и с этим смирились. Потому что он был демократом. Вы понимаете, о чем я?
– Понимаю.
– Демократы – это те, кто на нашей стороне. И мы решаем – кто демократ, а кто нет.
– И что же нужно, чтобы быть демократом?
– Отличный вопрос. Сотрудничать.
– Сотрудничать?
– Да, сотрудничать. Мы понимаем, что есть вопросы, которые российский народ воспримет болезненно. Например, ситуация с геями. Мы готовы проявить понимание, но и с вашей стороны должно быть какое‑то движение. Личный вопрос. Вас раздражают геи?
– Нет.
– Отлично. Мы не требуем от вас выйти на гей‑парад. Но какая‑то уступка с вашей стороны должна быть. Мы тоже демократически избранная власть, и у нас есть избиратели. Часть из них является геями.
– Отмена закона о запрете пропаганды гомосексуализма?
– Отличная мысль.
– Но не сразу.
– О, мы понимаем. Но и затягивать не нужно.
– Мы проголосуем правильно. Просто надо поставить вопрос в пакете с другими.
– Отлично. Что касается Украины. Мы понимаем, что ни о каких репарациях не может идти и речи. Но кредит вы обязаны предоставить.
– Вопрос в сумме. У нас не так много денег.
– Сумму можно оговорить. Но мы заинтересованы в Украине.
– Мы тоже.
И Баринов так нехорошо, с пониманием усмехнулся, что посол понял – он проигрывает. Они опять – проигрывают…
Когда машина Бариновых – это был всего лишь «Рендж Ровер» – растворилась в темноте, к послу в сад вышла жена.
– Ну, что?
Супруга посла также была из высшего вашингтонского света, помогала супругу во всех делах. Чем‑то они напоминали Фрэнка и Клэр Андервуд[28], хотя Белый дом им пока не светил…
Пока.
– Я не удивлюсь, если это не его жена. Взял эскорт… Она тупая. А у тебя что?
– Плохо… – посол налил полный стакан, но жена придержала руку, – очень плохо. Знаешь… иногда я задаюсь вопросом – есть ли хоть один русский, у которого нет двойного дна? Знаешь… они как матрешки… сверху один человек… потом совсем другой… потом третий… Он нас кинет. Он еще не заключил соглашение – а уже думает, как его нарушить…
И вместо того чтобы выпить – а врач посоветовал быть очень осторожным с выпивкой, – посол выплеснул дорогой виски на газон, зло выматерившись…
Москва, Россия12 июня 2018 года
Сегодня был День России.
Для политиков – очередной день покрасоваться, и потому Баринов отдал (не сам лично, конечно) команду всем быть в Москве и светиться на публике. Были намечены мероприятия в Москве, и мы на них должны были быть как победители.
Утром я увидел Ющука, давно не виделись. Веселый, в свежем, дорогом даже на вид костюме он кивнул мне, сделал знак – потом подойди. Первым делом мы поехали в мэрию Москвы, потому что, как я понял, не раньше осени должны были состояться перевыборы, и пост мэра Москвы, ключевой, должен был уйти нам. Это была часть платы за «ширку» – широкую коалицию между демократами и национал‑демократами в Думе, призванную обеспечить стабильность власти в России и оказать безусловную поддержку демократическим преобразованиям команды Бельского.
Лично мне казалось странным – создавать коалицию с теми, о ком зло отзывались в кулуарах, – но, возможно, я что‑то не понимал в политике.
Мэр Москвы дал завтрак в честь прибывших, подняли бокалы за Россию. Высокий, седой, грузный, он казался каким‑то затравленным, все чиновники его команды тоже пребывали не в лучшем расположении духа. Оно и понятно – прибыли те, кто их потом сожрет. Вообще, все это… было каким‑то противоестественным – люди улыбались, кивали друг другу, поднимали бокалы – при этом обе стороны знали, что одна скоро будет жрать другую. Пир людей и людоедов, не иначе…
Ющук, кивая всем встречным, начал выходить из зала. Типа покурить, как это бывает. Я последовал за ним…
На улице Ющук закурил сигарету, я разом отметил, что настроение у него изменилось, не знаю, лично ко мне или вообще.
– Ты почему не сказал, что у тебя судимость была? – резко спросил он.
– Не было у меня никакой судимости. Дело прекратили за истечением срока давности к уголовной ответственности.
– Какое дело?
– Налоги. Я в фирме директором был… дурак совсем еще был. У многих такое есть. Я еще легко отделался.
– У многих… – зло передразнил Ющук, – только не многих собирались назначать на пост замминистра внутренних дел!
Я несколько… удивился.
– Константин Леонидович… вы серьезно?
– Нет, шучу, б… Нам выделили квоты, надо их заполнять. Ты был одним из претендентов… теперь извини.
Я пожал плечами.
– Никогда не представлял себя замминистра.
– А зря. Надо представлять… если хочешь добиться.
Мне вдруг вспомнилось… этот долбаный промозглый февраль, кафе и мы с Вадосом. Вспомнился его горячечный блеск в глазах и быстрые, радостные слова: «Ты знаешь, какую мне должность пообещали?»
Это было ровно за пару минут до того, как его убил снайпер и он умер у меня на руках. Россия не Украина. Украинский сценарий не прошел, и кто был никем, тот никем и остался. И хорошо, если при этом остался еще и в живых. Зачем убили Вадоса? А просто так – ради дестабилизации обстановки. Тот же снайпер, убив Вадоса, открыл огонь по бойцам Национальной гвардии.
Мы всегда были очень разными. Вадос был легким на подъем, ему было очень легко нравиться женщинам, он был скорее человеком настроения, порыва. Я был более хозяйственным и обстоятельным, я не умел отдыхать, даже если делал в компании вид, что мне весело. Пока мы работали вместе, мы дополняли друг друга.
Теперь…
– Ладно, хрен с ним, – сказал Ющук, – проблема эта решится… рано или поздно. Пока тебе и помощника депутата хватит. О бизнесе думал?
– Думал.
– А надо не думать. Делать надо. Открывай фирмы.
– Специализация?
– Одна консалтинг. Одна стройки. И еще открой охранное агентство. Обязательно с лицухой[29] и всем прочим.
– Понял.
– Да ни хрена ты не понял, Сань, – зло сказал Ющук, – мы тебя хотели на экономическую преступность сажать. Там выручка – до миллиона в день доходит. Блин, сказал бы ты раньше про ту судимость, порешали бы чего. Я лично на тебя надеялся…
Ага, потому что если на это место идет его ставленник, то и деньги передаются через него. И понятно, что часть прилипает к рукам.
Ну и кто сказал, что в России что‑то изменилось? Я вообще сомневаюсь, что что‑то тут можно изменить…
– Пойдем. Можно вместе.
– Постойте, – сказал я, – вы по Татарстану – в курсе? Я был там.
Ющук скривился.
– В курсе.
– Там уже таможня стоит.
– Знаю. Очередную кормушку придумали. Не переживай, разрулим. Фуфло это все. Просто если взбаламутить как следует воду – то наверх обязательно поднимается все дерьмо. Идет борьба за доли, как всегда. Сколько федеральному центру и сколько регионам. Разрулим… на край кинем им долю в НДС и разрулим.
В этот момент я понял, что Ющук ничего не знает. И не хочет знать. И понял, почему неверующему бессмысленно рассказывать про религию, он не поймет. Ющук, несмотря на молодость, ветеран московской политики, просто не понимает, о чем идет речь. Он никогда не участвовал в молодежных движениях, не выходил на площадь с протестами, никогда ничем не горел и никому не верил. Из МГИМО, который он окончил, он сразу пошел в кабинеты и начал подниматься наверх, переходя из кабинета в кабинет. Да, он неплохой политтехнолог и знаток человеческих душ явно выше среднего. Но он не верит, потому что не способен верить в принципе. И он не способен понять, как толпа или, может, даже народ способен поверить и пойти. по‑настоящему поверить, а не быть собранным на площади рок‑концертом и потом подогретым организаторами. Он вообще не оставляет народу право на субъектность, думая, что народ – это глина в руках гончара: что надо, то и вылепим, хоть медведя, хоть двуглавого орла, хоть украинского сокола‑тризуба, хоть кого.
А это ошибка. И на Украине мы повелись на эту ошибку, и в четвертом году, и в четырнадцатом. И в Грузии.
Только вот теперь это происходит в самом центре России, в стратегически важном Поволжье. А мы по‑прежнему ничего не понимаем. И не готовы.
Ни к чему…
Вечером был большой гала‑концерт на Красной площади, посвященный Дню Конституции России…
Нас снова пригласили… руководство партией вообще стояло на главной трибуне вместе с Бельским и его соратничками. Нам выделили места похуже, на гостевой, но все равно выделили. Стоя на гостевой, смотря на молодежь, размахивающую триколорами, и «чувствуя толпу» – я мрачно думал…
Когда мы потеряли сами себя? Я вспоминаю последние годы жизни СССР, тогда я ходил на парады, первомайский и октябрьский. Первое мая и седьмое ноября. Интересно, люди тогда хоть что‑то чувствовали? Или просто отбывали давно введенный и уже потерявший смысл политический ритуал под названием «единство партии и народа»?
Есть только один праздник, который действительно сплачивает и в происхождении которого никто не сомневается, – это День Победы. Но неужели это единственный день, когда мы вместе?
И почему мы празднуем именно двенадцатое июня?
Если вы посмотрите «Википедию» – то узнаете, что в этот день была принята декларация о государственном суверенитете Российской Федерации, тогда РСФСР, и в этот же день Борис Ельцин был избран первым президентом России. Тот самый Борис Ельцин, который вверг страну в проклятые девяностые, много пил и вообще является одним из трех разрушителей СССР наряду с Кравчуком и Шушкевичем.
Извините, но вам не кажется, что это шиза?
Давайте или крестик снимем, или трусы наденем, право слово. Мы боремся с сепаратизмом – и одновременно отмечаем как главный государственный праздник день проявления собственного сепаратизма. Ибо если бы РСФСР не заявил о своем государственном суверенитете – скорее всего, СССР остался бы, может, в усеченном виде, но остался бы.
Так что мы празднуем? Или не празднуем? И это для нас еще один выходной – своеобразная форма социальной взятки власти обществу?
Мы вообще понимаем, что такое Россия? Не думаю. Россия – это мини‑СССР. И чтобы понять, что такое Россия, надо понять, что произошло с СССР в 1991 году. Мы ради чего тогда разводились? Ради того, чтобы жрать сытно? Ну, получилось у некоторых – Прибалтика, вступившая в ЕС и НАТО и ставшая поставщиком европейских гастарбайтеров, Беларусь, Азербайджан за счет нефти, возможно, еще Казахстан и Туркменистан – за счет газа. Все остальные, во главе с Украиной, жестоко обломались.
Так ведь и сейчас – для того чтобы жить сытнее, надо… распустить Россию. Потому что все прекрасно понимают, Запад не готов вести дела с Россией из принципиальных соображений, но готов принять в свой состав то скопище мелких национальных государств, которое образуется на ее обломках, плюс Россию времен до Ивана Грозного – до Волги. Мы слишком велики и слишком неудобны для всего мира, нас априори боятся. А с теми, кого боятся, дел не имеют.
И понятно, что первые, кто побежит на выход, получат массу ништяков от Запада. Как получила их Польша. Если кому надо – поищите материал. Польша до падения соцлагеря была крупнейшим должником, но после, когда они не только активно способствовали развалу соцлагеря – но и дали ясный сигнал «я свой!» – им не только списали долги, но и выделили огромную помощь, превышавшую пятьдесят миллиардов тогдашних (!) долларов[30]. Несмотря на то что денег сейчас в загашнике не так много – первым сбежавшим, конечно, помогут. И назовут демократией, и закроют глаза даже на совсем не демократическое обращение с русскими.
Так что, на выход? Или есть что‑то, что объединяет нас, и это что‑то – важнее денег? В любом случае, сегодняшний день – это лакмусовая бумажка. И если в Казани никто не выйдет с российскими триколорами, притом что никто не будет ставить сцену и приглашать музыкальные коллективы, – значит, не тот это праздник и на фиг он не нужен.
Слово «Россия» должно быть в крови, оно должно быть таким, что за него не должно быть стыдно убивать и умирать. И главное – оно должно объединять всех, а не только русских. И очень важным, лакмусовой бумажкой правильности будет – объединяется ли молодежь. Потому что молодежь еще недостаточно разложилась, чтобы ходить на политические концерты по разнарядке, и если триколор или что‑либо еще объединит всю молодежь – значит, все правильно. Если нет, если молодежь кто под флагом России, кто – Татарии, Башкирии, Удмуртии, Марий Эл, Дагестана, Осетии, Чечни и прочее, прочее, прочее, если на футбольных матчах готовы накостылять друг другу от души и нет ничего общего, значит, беда на пороге.
И времени почти не осталось…
Тем временем на сцену вышла вернувшаяся в Россию Земфира, зазвучали первые аккорды «Пора домой» «Сектора Газа» – очень заводной, зажигательной песни, написанной рано умершим Юрой Хоем. И я поймал себя на мысли, что и сам притопываю в такт…
И тут – я понял, что что‑то произошло.
Это просто понять – начинается какое‑то движение, вдруг у всех одновременно звонят телефоны, встает один, другой, начинают пробиваться к выходу. Надо вовремя реагировать – и я начал пробиваться на выход вместе со всеми…
У машин – суета, народ рассаживается по «Рендж Роверам», «Гелендвагенам», «Ку Седьмым» и «Ленд‑Крузерам», кто‑то уже включил мигалки под капотами. Возня и суета.
– Что случилось? – спросил я у того, кто был ближе всего.
– Куликова замочили, – не оборачиваясь, ответил он, – давай в машину…
Рванули по Москве – без правил, безо всего – караваном машин с мигалками. Где были заторы – разгоняли «крякалками», выезжали на полосы для автобусов и встречку. Гаишники не связывались, где‑то даже перекрывали дорогу…
Петра Куликова, фронтмена национал‑демократов, депутата Госдумы трех созывов, предположительно лидера второй по величине и многое определяющей фракции в Госдуме – убили на одной из его дач, на Киевском шоссе.
Было так: Куликов отличался любвеобильностью, это многие знали, особенно в Думе. Утром, когда он не появился в Москве, никто не обратил внимания – с кем не бывает, как говорится. Тем более что отдыхать он отправился в компании молодой девицы. Днем ему начали звонить, а вечером, когда стало понятно, что любой мужик к этому времени должен привести себя в порядок и вспомнить о том, что сегодня политическое мероприятие, на дачу отправили группу из партийной службы безопасности. Они и нашли Куликова – уже остывшего.
С пулевым в голову.
Менты еще не прибыли, народ бессмысленно топтался, затаптывая улики. Кто‑то подсвечивал мобильником, кто‑то по нему нервно звонил, отдавал указания, кто‑то был в доме – а кого‑то и рвало.
Полиции не было совсем, и не факт, что ее вызвали.
Я – наверное, один из немногих, кто реально прошел войну, – протолкался к телу. Когда мы въезжали – была охрана, сам поселок хоть и не считается «депутатским», тем не менее он охраняется, есть забор, собственная служба безопасности, камеры, пропускной режим – мы проезжали через КПП. То есть киллеру проникнуть на территорию поселка было затруднительно. Но он и не стал этого делать – Куликов был убит высокоскоростной пулей. Причем попала она в голову, в затылок – что необычно, снайперы редко целятся в голову. Вышла в районе правого глаза, сам Куликов лежал на спине, на лужайке. Что он тут делал – не знаю, судя по положению рук, разговаривал по мобиле, самой мобилы нет – забрали, наверное, уже. Одет он был странно – верха не было совсем, то есть он был голым по пояс, ни рубашки, ни майки. Конечно, сейчас лето – но все равно странно…
По положению тела определив, откуда могла прилететь пуля, повернулся в ту сторону. Так и есть – пуля прилетела из‑за забора, а там – лес. Верх деревьев как раз подходит, можно охотничью засидку сделать. По моим прикидкам, метров четыреста. Сделал несколько фотографий с того места, на котором стоял, чтобы потом по ориентирам определить, где искать.
Прогулочным шагом вышел, прошел до КП, там тоже наша машина стояла – на меня никто не обратил внимания. Вышел, пошел в поле, там лес. Боялся ли я? Нет, не боялся. Снайпера там давно уже нет, потому что делать ему там нечего. Возможно, его и в живых уже нет. Часто исполнителя убирают следом за приговоренным.
Поле под ногами сменилось ковром из сосновых иголок. Место это рекламировалось как «подмосковная Швейцария»…
Подумал, что я знаю о Куликове, – и понял, что не знаю практически ничего. Сначала был во власти, потом примкнул к оппозиции. Довольно часто «светился в телевизоре». Типичный российский политик – хитрый, изворотливый. За все хорошее и против всего плохого. Прекрасно знающий, что и как надо делать, – но, придя к власти, начинающий в лучшем случае ничего не делать. В худшем – делать совсем противоположное…
Как‑то у нас не получается – ни Маргарет Тэтчер, ни Рональда Рейгана, ни Давида бен Гуриона, ни Уинстона Черчилля, ни генерала де Голля. Да, у нас был Путин, я и сейчас считаю его очень достойным политиком, фактически отцом современной России. Но скажите мне, Путин за капитализм или за социализм?
Не можете точно сказать. А ведь это очень важно.
Тэтчер и Рейган если и делали, то делали очень радикальные вещи. Когда умерла Тэтчер, в Лондоне едва ли не гулянья устроили – но это был тот самый Лондон, который стал одной из финансовых столиц мира, в котором дом двухсотлетней постройки может стоить несколько десятков миллионов долларов. А сколько стоит старый дом в Москве, Екатеринбурге или того круче – Суходрищенске? Во‑во. И эту добавленную стоимость лондонскому дому – во многом создала Маргарет Тэтчер. И не тем, что она была за все хорошее против всего плохого. Иначе бы на ее смерть гулянья не устраивали.
Но если Куликов был «никем» – за что же его тогда убили? Если бы убили кого‑то из «действующих» – было бы понятно за что. Но мы ведь только заходим в Думу…
Подсвечивая мобильником как фонарем и думая, на сколько хватит зарядки, я шел вперед, оглядываясь, чтобы найти правильное положение относительно забора и дачи. Поселок не спал, во многих домах горели окна, кто‑то поспешно уезжал, чтобы не столкнуться с полицией…
Здесь… кажется.
Я сверился с ориентирами, прикинул – снайпер должен был быть на самой опушке сосновой рощи, иначе у него не было бы чистой линии прицеливания. Посветил наверх – и заметил на одной из сосен что‑то вроде засидки. Пошел туда, подсвечивая, чтобы не упасть, – и остановился.
Прямо на земле валялась винтовка…
«B amp;T 308» с глушителем. Ночного прицела нет. Может, унесли – он дорогой, бросать его нет никакого смысла. Эта винтовка указывает на украинский след, потому что винтовки именно этой фирмы не только закупались на обеспечение безопасности «Евро‑2012», но и собирались в Украине как в «охотничьем», так и в боевом вариантах. Хотя… эти винтовки довольно популярны, производство их открыто по лицензии в Азербайджане, например. А в оригинале – это вообще французская винтовка, разработанная как максимально компактное оружие, в сложенном состоянии помещающееся в рюкзак десантника. В любом случае оружие очень дорогое, тем более при нынешнем курсе евро. Для такой дистанции – достаточно было СВД или «мосинки».
Трогать винтовку я не решился. Просто начал фотографировать общий план, потом – крупно сфотографировал место, где номер и наименование производителя.
Сирены.
Надо уходить от греха…
Я сделал шаг, другой – и буквально напоролся на человека. Мы оба осветили друг друга – Ющук!
– Константин.
– Заткнись! Тихо!
– …
– И теперь слушай меня, – Ющук говорил зло и быстро, – Петьку грохнул Баринов. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но это так.
– Баринов?!
– Баринов!
– Но зачем?..
– Затем, что Петька был единственной картинкой в колоде, все остальные так, шестерки. В России голосуют не за партию, за человека. Он подумал, что Петька после победы решит в самостоятельное плавание уйти. И замочил его. Мы для него – не более чем пешки. Он нас будет оптом в аренду сдавать тем, кто больше заплатит, – всю фракцию.
Я скептически пожал плечами.
– Слушай! – не отставал Ющук. – Время решать. Я тебя сразу заприметил. Кто‑то думает, что главное – деньги. Кто‑то – что главное – сила. Но на деле главное знаешь что?
– Власть?
– Она самая. Власть. Баринова можно на всю жизнь закрыть – на него компры больше, чем на Березу и Ходора, вместе взятых. Только с хохлами…
Засветились фонари, их мечущийся по лесу свет был опасностью.
– Думай… – Ющук оттолкнул меня и исчез в лесу.
Я пошел в другую сторону…
В городе я появился только под утро, это был уже рабочий день. На съемную квартиру не пошел, пошел к Полине. Та только проснулась, увидев меня, ахнула.
– Что произошло?
Я молча прошел в ванную, намылил лицо… руки…
– Куликов погиб…
Полина в ужасе поднесла руки ко рту.
– Кто его?..
– Не знаю. На даче его застрелили… Можешь мне оказать услугу? Ты знаешь, что к чему? Он появлялся в Думе? У него была там любовница? Ты что‑то слышала?
– Ну… да.
– Кто, не знаешь?
– Знаю… Аня Завражная…
– Кто она?
– Журналистка… и модель. Ты не знаешь?
– Нет.
– Она раньше в «Доме‑2» участвовала.
– Что такое «Дом‑2»?
Судя по смущению Полины, я понял, что упустил что‑то важное в жизни. Но я действительно не знал, что такое «Дом‑2». Узнал потом, по Интернету.
– Ладно, неважно. Послушай меня. Ты можешь узнать домашний адрес и телефон этой Завражной?
– В секретариате есть, наверное…
– Тогда узнай. И перезвони мне, номер я тебе сейчас дам. Но не со своего телефона. Попроси у кого‑то, скажи – батарейка села или деньги закончились. Понимаешь?
– Да… ужас какой. За что его?
– На этом уровне, Полин, не убивают «за что». Только «почему»…
Полина уехала на работу – а я вышел в Интернет и узнал, что же такое «Дом‑2». Потом начал собираться.
Аня Завражная, журналистка и модель, жила намного шикарнее, чем могла бы это себе позволить. Дом был не просто в пределах МКАД – а недалеко от центра.
Сидя в машине – я вымыл голову, принял душ, переоделся, благо у Полины хранил часть одежды, – я смотрел на фото Ани Завражной, когда она была еще героиней реалити‑шоу «Дом‑2». Надо сказать, фото впечатляло – большая грудь при совсем еще подростковой фигурке. Родом она была из Железнодорожного и явно мечтала пробиться в жизни.
Пробилась…
Машину я припарковал неподалеку. Опознать меня если и не невозможно – то очень сложно, благодаря мешковатым тактическим штанам, куртке, черным очкам и шапочке, полностью закрывающей волосы.
В адрес я не пошел. И так бы не пошел – но мне сильно не понравилось то, что я увидел, проходя мимо. Поэтому я занял наблюдательную позицию. И заснял на телефон, как выезжает из двора большой белый фургон.
Осмотревшись по сторонам, я понял, что делать дальше. В каком подъезде живет Завражная, я знал, потому что смотрел на двери, там было написано, где какие подъезды. Примерно сообразив, с какой стороны смотреть, я перешел вяло движущуюся дорогу, нашел ход на крышу соседнего здания. Поднялся, достал телефон, поставил на максимальное увеличение и стал смотреть.
Нужное нашел почти сразу. Шторы были задернуты, но весьма небрежно – и я видел, что в нужной мне комнате кто‑то висит в петле…
Здорово. Супер просто.
Номер машины у меня был, но я ее пока пробивать не буду – не дурак. При случае пробью, но через третьи руки и втемную. Фото машины у меня есть. Теперь надо уходить…
Информация к размышлениюРеволюция ценностей
Революция ценностей – революция, которая угрожает нам.
Революция… Если в начале двадцатого века это был священный Грааль для многих интеллектуалов, активистов, активных рабочих, путеводный маяк, позволяющий не сломаться в отнюдь не «травоядном» мире времен первоначального накопления капитала, если в середине двадцатого века это был инструмент реального изменения мира и освобождения от диктатуры и колониальной зависимости, то сейчас революция – это пугало. Прибавочный продукт, производимый экономикой, позволяет сносно существовать значимой части общества, достаточно значимой, чтобы составлять арифметическое большинство. И мы покупаем бронированную дверь в свою квартиру, прячем куда‑нибудь подальше нечто эфемерное под названием «совесть» и говорим – чур, чур меня. Мы просто не хотим больше ничего знать о революции – особенно в России. Все, что мы знаем, что за двадцатый век в России было аж три революции – точнее, две революции и одна попытка. Семнадцатый, девяносто первый и девяносто третий годы. И ни одна из них не закончилась хорошо, и в итоге – мы проиграли двадцатый век.
Вот и все, что мы знаем…
Знание о революциях в основном исчерпывается теорией революции, выдвинутой еще Марксом и Энгельсом, революции вследствие материальных причин. По Марксу причина революции – это эксплуатация рабочих капиталистами, и революция имеет целью овладение средствами производства и устранение этой эксплуатации. В теории все правильно: капиталисты изымают часть прибавочного продукта, созданного рабочими, – и если капиталистов устранить, то рабочим достанется их часть, то есть на каждого рабочего придется больше прибавочного продукта. И вроде все на месте, да что‑то не так.
Марксистская теория революции не объясняет ни череду бархатных революций 1989–1991 годов, ни польскую «Солидарность», когда рабочий профсоюз боролся с социалистическим (то есть рабочим) государством и доборолся до массовой безработицы и краха промышленности, ни наш август 1991 года, ни Майдан, ни «арабские весны»…
Польская «Солидарность» была столь сильна, что раскачала не только свое государство, но и внесла немалый вклад в крах всего Варшавского договора. При этом трудно сказать, за что конкретно боролась «Солидарность». Экономических требований у нее практически не было. Понятие «достоинство человека» каждый понимает по‑своему – но как‑то так получилось, что вся Польша понимала это одинаково, только облечь в конкретные требования не могла. Требование суверенитета было дикостью, потому что Польша и так была независимым государством, входила в ООН. Религиозные требования… на Гданьской судоверфи каждый день начинался с молитвы, и в Польше, несмотря на атеистический характер власти, не закрывались костелы. Фраза Леха Валенсы «Мы хотим, чтобы Польша была Польшей» не объясняет ровным счетом ничего. Хотя ее все поняли – если в 1989 году «Солидарность» на выборах взяла все (!!!) места в парламенте.
Удивительно – но даже сейчас, после фактического закрытия Гданьских судоверфей, никто не осуждает «Солидарность» за то, что она стала причиной их краха и бедственного положения всей польской промышленности. А популярность и авторитет Валенсы все еще велики, в отличие от того же Горбачева. И это при том, что поляки стали «таджиками Европы», подмывают задницы англичанам в госпиталях, рухнули целые отрасли польской экономики (косметика, судоверфи), Польша в угоду США была вынуждена посылать солдат и в Афганистан, и в Ирак – представьте себе, что было бы, если бы СССР заставил Польшу послать солдат в Афганистан в 80‑е. То есть, получается, Польша получила то, что хотела? В Польше почему‑то нет значимой, серьезной общественной дискуссии о том, права ли была «Солидарность», попытки взвесить приобретения и утраты последних тридцати лет.
Наш девяносто первый год – это еще круче. В обществе «развитого социализма» ведется дискуссия о благотворном влиянии… безработицы. При этом никто из рабочих, интеллигентов, ученых, которых безработица коснется, не протестует против самого предложения «ввести безработицу». В конечном итоге мы опрокинули страну, разбежались по своим углам и стали строить капитализм. Но в отличие от Польши мы до сих пор не уверены, правильно ли мы поступили в девяносто первом, до сих пор значительная часть общества ностальгирует по коммунизму, причем ностальгия эта выливается в довольно массовое обеление Сталина (я уверен, что те, кто ностальгируют по сталинизму, доведись им перенестись в то время, не выдержали бы и месяца «прикладного сталинизма», даже простой жизни, если не учитывать возможность попасть в ГУЛАГ или быть расстрелянным) и аномальную популярность «попаданческих» и прочих книг про ВОВ, аномальность которых в том, что переписывается история войны, которую мы ВЫИГРАЛИ. Эта раздвоенность – жизнь в реальной России и мечты о том, «как было бы, если бы СССР не развалился», – создает целый ряд опасных последствий, в виде раскола общества, неполной легитимности государства Россия в обществе, невозможность создать устраивающую всех национальную идею и версию истории, которая бы объединяла, а не разъединяла. Глупо думать, что этой слабостью не воспользуются враги.
«Арабская весна» – это катастрофа, масштаб которой еще до конца не осознан. Это бесславный финал проекта модернизации всего арабского Востока, основанного на социалистических (Г. А. Насер, С. Хусейн, Х. Асад, М. Каддафи) либо капиталистических (шах Ирана, А. А. Салех, Х. Мубарак) принципах. Арабская молодежь, часто безработная и без перспектив в жизни, требовала того же, что и в Польше, – уважения и «быть самими собой». Но в итоге получила где‑то реставрацию диктатуры (Египет), где‑то – жесточайшую гражданскую войну (Ливия, Сирия, Ирак). Самое главное: Запад страшно ошибся в оценке перспектив и последствий «арабской весны», что привело к началу сразу нескольких войн, дестабилизации огромного пространства Востока, кратному росту угроз, исходящих оттуда, росту террористической активности на порядок по сравнению с 9/11, и самое главное – полному цивилизационному тупику. Агрессивные исламисты предлагают не модернизационный, а деградационный проект с почти обязательной кровавой цивилизационной схваткой Запада и Востока. А Запад – не может предложить ничего. Вообще ничего. Кроме демократии, которая уже не решает проблем и самого Запада и о которой на Востоке не хотят и слышать…
И, наконец, Украина. Еще один вариант этой головоломки. Еще одна сторона медали.
Что, если в стране одна часть общества – польская, то есть хочет «быть самими собой», несмотря на потери, а вторая – российская, то есть взвешивает приобретения и потери и тычет первую часть общества носом в нищету, развал, деградацию. И что, если эти две части общества примерно равны? И что, если они просто не могут понять друг друга, договориться о терминах, ибо первая говорит о ценностях, а вторая – о колбасе? А вот это и получается Украина. Два Майдана – один за одним, при этом ни первый, ни второй не стали толчком вперед, а всего лишь привели к ползучей контрреволюции в политике и деградации в экономике. В первом случае это был провал «окультуривания» дикого Востока и реванш Януковича на вполне себе демократических выборах 2009 года, во втором – это кровь на Майдане и совершенно дикий «поход на Восток» с пытками, подвалами, арестами, доносами, расстрелами, обстрелом городов из всего, что есть, сбитым пассажирским самолетом…
Предположу, что, несмотря на вербальную поддержку ЕС демократии на Украине, решение уже принято: Украина не станет членом ЕС никогда. Все все прекрасно видят, слышат и понимают: и обстрелы Донецка из гаубиц, и доносы, и боевые отряды неонацистов на службе государства и олигархических паханов, и Мукачево, и взрыв гранаты у Рады. Все это с Европой просто несовместимо. И никто не будет перевоспитывать Украину – вне зависимости от результата этой войны. Пока живы те, кто стрелял, взрывал, обстреливал, доносил, Украины в Европе не будет. Проблемы никому не нужны, никто не будет их решать, если их можно просто оставить за забором.
Для чего я все это написал? А для того, чтобы все понимали: революция ценностей может случиться и у нас. Вопрос только – каких ценностей, потому что у разных частей общества они разные. И если мы не научимся понимать смыслы таких революций, взаимодействовать с ними, а при необходимости – нейтрализовывать и перехватывать, то она будет как в Украине – бессмысленной и кровавой. Надо понимать, что революция ценностей, вне зависимости от ценностей, это симулякр. Ни попытка «сделать все как при Сталине», ни попытка «идти в Европу», где нас не ждут, не приведут к новой индустриализации или европеизации, а станут лишь предлогом для начала гражданской войны. Не откроют исторических перспектив, а станут всего лишь предлогом для чаемого многими кровопускания. Кровопускания, которого и в двадцатом веке для России было более чем достаточно.
Москва, Россия16 июля 2018 года
Шестнадцатого июля начала свою работу восьмая, досрочно избранная сессия Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации.
На торжественное задание я не пошел, вместо этого я сидел в офисе в одном из довольно свободных новых офисных комплексов Москвы и смотрел телевизор. Давали ERu1 – так назывался новый русскоязычный канал для русскоязычных жителей Евросоюза и тех из граждан России, что относились к евроориентированным 14% населения. С тех пор как к власти пришел Бельский, им не только дали «кнопку» в российском телеэфире – в НТВ вернулась старая команда во главе с Пшеничным, практически полностью украинская. В ERu1 большинство дикторов и журналистов также были украинскими, потому что знали русский язык. Эти два канала обрушивали на головы телезрителей буквально тонны рафинированной, выстраданной русофобии. Такой русофобии, которая сейчас могла быть только в Украине.
Сейчас на ERu1 проходил круглый стол в прямом эфире по демократизации Кавказа, и один из его участников, чеченский политэмигрант из Нидерландов, вещал о свободолюбии кавказцев и уникальном политическом наследии имама Шамиля и вольных кавказских обществ, продолженных в двадцатом веке генералом Дудаевым. Оказывается, генерал Дудаев приобщился к ценностям европейской цивилизации, когда проходил службу в Прибалтике в должности командира тяжелобомбардировочной дивизии. Полагаю, Джохар Дудаев сильно удивился бы, услышав подобное…
Кавказ уже не наш – в мае Бельский принял решение об одностороннем размежевании. Оно было воспринято с аплодисментами.
Чем все это кончится? А ничем хорошим. Сначала подъедят то, что осталось. После чего начнут резать друг друга и пробавляться набегами на российскую житницу – Краснодар, Ставрополье, Ростов, Волгоград, который имеет мусульманское название Сарычин. А вы не знали? А оно так. Начнется массовая миграция в Россию, которую не сдержать никакой стеной, – собственно, она уже идет.
Почему все так? А по кочану. И вовсе не потому, что мы в 2014 году попрали примат принципа территориальной целостности, присоединив Крым. Просто потому, что на Кавказе слишком много населения для такого малого количества плодородной земли. И потому что там издревле привыкли жить набегами. И потому, что им просто нужны земли, скот и рабы. Вот и все.
Если найдется сильный лидер – то он сможет сплотить вокруг себя остатки милиции, армии и семейных, национальных кланов – для клановой системы ваххабизм – смертельный враг, потому что объявляет бидаатом, нововведениями складывавшиеся сотнями лет устои и правила, обеспечивавшие на Кавказе мир и некое подобие порядка. Тогда начнется гражданская война, причем она почти сразу приобретет характер войны отцов и детей. Отцы в основном воспитаны в традиционном исламе и встроены в клановую систему – а дети уже ваххабиты, они выросли в городах и не встроены никуда, кроме Интернета, откуда они качают ролики про джихад. Многие и родного языкато не знают совсем.
В Татарстане все зависло в нерешаемом клинче, в Казани идут переговоры согласительной комиссии, татары соглашаются на переговоры, потому что задача у них двоякая. Они понимают, что сейчас, полностью отделившись, сделают себе только хуже – и не факт, что вообще надо отделяться. Но бонусов от нынешней слабости ситуации надо получить максимум. Или застолбить ситуацию на будущее, чтобы в случае продолжения развала России быть к этому максимально готовыми, желательно уже с собственной армией, полицией и спецслужбами. И, кстати, незаконные таможни стоят, их никто не убирает.
А на казанский Кремль уже давит улица. Те ваххабиты, с которыми заигрывали и по которым делали вид, что их нет. Они теперь – властители дум молодежи, если старшее поколение либо за националистов, либо за Россию, то среди тех, кто моложе тридцати (даже не сорока – тридцати!!!), пугающую популярность имеют ваххабиты. Молодежь ходит в молельные комнаты, покупает оружие, учится драться и даже танцевать лезгинку, как кавказцы. И им, кстати, плевать на традиции, на тот же татарский язык. Националисты пытаются оседлать протестную волну, вести пропаганду – только не получается у них. Потому что молодежь видит – это те же представители власти, только перекрасившиеся. И от их слов буквально веет враньем и заученностью. Не надо думать, что молодежь глупая, – все она прекрасно видит, слышит и понимает. И «продолжения банкета», только под татарским, а не под российским флагом, она не хочет. Она перемен хочет, причем настоящих. А ваххабиты совсем другие, они когда придут к власти – они реально резать будут. И все эти националисты стройными рядами побегут куда?
Правильно – в Москву.
А в соседней Башкирии уже поднимаются свои националисты. И в то время, пока татарские националисты говорят про «Золотую орду», намекая на то, что Казань должна стать ее столицей, в Уфе уже слышны призывы выгнать татар, а то и вырезать. В Башкирии ситуация еще сложнее, чем в Татарстане, – если в Татарстане количество русских и татар примерно равно, то в Башкирии – примерно равно количество русских, татар и башкир. Причем в столице на первом месте татары, а в провинции – больше башкир. И понятно, что в Уфе расположены офисы и штаб‑квартиры компаний, а в провинции – в основном заводы. И как это справедливо поделить?
А в Украине уже собираются идти мстить. Кто на Крым – а кто собирается заодно и Кубань к рукам прибрать. В Крыму уже автоматы по рукам пошли, русское (не русскоязычное, а русское) население отправляет семьи на большую землю, достает всеми правдами и неправдами оружие и готовится к обороне. Благо Крым для штурма сложнее, чем Чечня, большая часть дорог проходит по очень сложным, горным участкам местности. А с другой стороны – крымские татары и ваххабиты, понукаемые Киевом, также готовятся взять в руки оружие, чтобы ударить в спину обороняющимся. И по всем телеканалам – реванш, реванш, реванш…
Как будто Донбасса было мало. А тут будет не Донбасс.
А в Ростове готовится новый поход на Донбасс, благо там обиженных, изгнанных, потерявших родных более чем достаточно. Часть из них перешли к террору, уже имеют оружие и навыки террористических действий. Власть пыталась с ними что‑то сделать – и не смогла. Потому что милиционеру тоже жить в обществе, и если настроение в обществе вполне определенное – против него не попрешь. Народная это война…
А в Беларуси – собственные змагары с рвением безумцев разрушают собственную страну. В восторге разрушения прыгают по ней, истребляя столь ненавистные им символы совка – коллективные хозяйства, работающие предприятия, чистота на улицах, стабильность и порядок. Слишком долго они были никем, слишком долго они мечтали об этом – кто‑то в эмиграции в Париже, Берлине, Лос‑Анджелесе или Варшаве – а кто‑то в ДУК «Правый сектор», в тактической группе «Беларус», в поселке Пески, прячась в укрепленном подвале от «Градов» ополчения. Слишком долго они ненавидели страну Беларусь и ее народ, за то, что смеет жить сама по себе, не по им установленным правилам, что смеет не бороться, а уживаться с Россией. И вот теперь время их пришло.
Время лить кровь. Время ненавидеть.
А если посмотреть за границу – то и там все очень и очень невесело. Страны Запада так и не могут выйти из состояния вялотекущего кризиса, причем если раньше Китай был тихой гаванью, то теперь увы…
И посреди всего этого – федеральные телеканалы транслируют торжественное открытие первой сессии восьмого состава Государственной думы. А вечером аналитики и политики придут в уютные телестудии поразмышлять о демократии и природе российского бытия.
И все это напоминает семью, которая собралась для торжественного обеда в честь чьих‑то именин в столовой горящего дома. Все расселись за накрытым столом, отец умиленно смотрит на детей, мать подает первое блюдо, кашляет от сочащегося через половицы дыма, у всех слезятся глаза, нечем дышать – но все делают вид, что все нормально и ничего такого не происходит. Хотя через половицы уже пробиваются первые, робкие пока язычки пламени и вот‑вот займутся занавески…
Россию надо спасать. И прямо сейчас. Пока не поняли до конца, что – можно. И не принялись – со всех сторон. Накинутся со всех сторон – не отобьемся…
Голова болит. Целыми днями – на кофе и энергетиках.
Что я сделал? Да много, как всегда. Фирмы зарегистрировал. Людей принял. Лицуху мне МВД РФ, известное своей неповоротливостью, выдало за два дня. Организация с особыми уставными задачами. Уже закупаю технику, оружие, бронеавтомобили. Деньги выделяют. Поделюсь секретом – в Европе, если знать где, можно купить достаточно приличный бронированный автомобиль по цене обычного. Но еще проще – это сделать в США. Там есть целые специализированные аукционы, а небольшой класс защиты – например, от «Магнум 44» – все больше покупают те, кто живет на Юге, рядом с Мексикой, как основную, для повседневного использования машину.
Сейчас сижу, проверяю платежи за день и слушаю мельком телик – по Интернету. Промелькнула знакомая фамилия… я прислушался.
Оба‑на…
По соглашению между крупнейшими фракциями демократов и национал‑демократов пост спикера Государственной думы занял представитель национальных демократов Константин Ющук.
О так…
Удивительная штука – жизнь…
Москва, Россия18 июня 2018 года
Со смертью Куликова в партии начались тектонические изменения. Тектонические – я их так называю, потому что они подземные. Сверху вроде все нормально, но напряжение буквально витает в воздухе…
Назначение Ющука на третью в государстве должность председателя Госдумы вызвало новую волну исхода из партии в коридоры Госдумы. На место тех, кто ушел, приходили совсем другие люди. И если бы я увидел их изначально, когда только договаривались, меня бы в этой партии не было.
И еще меня не покидала одна нехорошая мысль. Дело в том, что до двенадцатого не было и речи о том, чтобы Ющук шел спикером. Я все‑таки слышал, какие разговоры идут, он готовился к роли лидера ключевой оппозиционной фракции. Но после смерти Куликова и договорились о «широкой коалиции» подозрительно быстро, и Ющук получил неожиданно для всех пост председателя Госдумы – третий в стране.
И возникает вопрос – может, был кто‑то, кто упорно не хотел видеть на посту председателя Госдумы Куликова, но согласен был с Ющуком? Или, может быть, у кого‑то родилась мысль, когда договорились о том, что третья по значению должность в государстве уходит оппозиции, – что он и сам неплохо бы смотрелся на этом месте?
Или, может быть, демократы поставили условие – Куликова не должно быть, разбирайтесь сами как хотите? Вот и разобрались, как умели…
Поиски в Интернете лишь усилили подозрения – я узнал, что, оказывается, между Куликовым и Бельским был личный конфликт. И связано это было с тем, что, когда Бельского выгоняли из «Яблока», наиболее активным гонителем был Куликов, тогда претендовавший на пост лидера фракции, а потом – чем черт не шутит – и партии. Смешно… Бельского исключали из «Яблока» за правый уклон и связи с националистами – а теперь он резко сместился влево, к демократам, а гнавший его «демократ» Куликов, наоборот, сместился резко вправо, к национал‑демократам. Получается, они поменялись местами. И все это было бы смешно, если бы уже отчетливо не попахивало гарью и кровью…
Новым организатором партии стал Гелий Иванович Золотько, среднего роста, носатый, с ранней сединой и одетый вместо костюма в неопрятный, мешковатый свитер. Пробежавшись немного по Интернету, я ничего про него не нашел – ничего, что не относилось бы к обычной политической болтовне. Конечно, знаю я пока мало, но… шифроваться ребята умеют, к публичности не особо стремятся. Это – факт.
В отличие от Ющука он не вставал, не приветствовал собеседника и не улыбался. Я таких тоже видел… и не раз.
И то слева, то справа на штатских плечах
Проступают погоны, погоны, погоны[31].
Он попросил меня рассказать о себе и оборвал уже на второй минуте:
– Интересно…
Золотько смотрел на меня поверх очков и был в этот момент очень похож на адвоката Генри Резника. Почти один в один…
– Вы обходите стороной конец девяностых и начало нулевых. Почему?
– Да там и не было ничего интересного, Гелий Иванович…
– Ну, это как сказать. Товарищ полковник Бердичев, наверное, думает иначе…
Мы мерились взглядами – потом Золотько поднял руку.
– Не надо, Александр Иванович, не надо. Бердичев – дело прошлое для всех, он похоронен как герой, и этого достаточно. Выносить сор из избы невыгодно ни мне, ни вам, ни кому‑либо еще. Замели следы грамотно, спрятались хорошо, это я признаю. Меня и не интересуете ни полковник, ни вы, это дело прошлое. Посмотрите, что сейчас делается… решать надо сегодняшние проблемы, а не копаться в прошлом. Согласны?
– Допустим.
– У меня к вам два предложения. Догадываетесь, какие?
– Нет.
– Первое – вы член партии. Помощник Бобенкова. Судя по всему – ближайший помощник, доверенное лицо. Поработали во Владимирской области вы отлично – но вы должны знать один нюанс. Бобенков – не наш человек. Непартийный. Это бизнесмен, ему нужен был депутатский мандат, нам – тот, кто мог бы профинансировать кампанию за счет своих собственных средств. Признаться, мы не ожидали победы на Владимирщине, но раз так вышло…
Золотько комически развел руками, но взгляд у него оставался серьезным и цепким.
– Теперь перед нами встает проблема: человек, который до конца не наш, прошел от нашего имени в Государственную думу. Его деятельность может дискредитировать нашу партию в глазах избирателей и привести к… печальным результатам на выборах следующих. Что мы должны сделать? Правильно. Мы должны помочь товарищу Бобенкову освоиться в незнакомой для него роли. Помочь, посоветовать. Не дать небольшим ошибкам превратиться в непоправимые. Понимаете, о чем я?
– Ну… в общем, понимаю.
– Вот и хорошо. Рядом с депутатом Бобенковым должен быть человек, которому доверяем и мы, и депутат Бобенков.
Я кашлянул.
– Доверие… оно дорого стоит…
Золотько достал из визитницы свою карточку, начертал сумму и перебросил мне.
– Пойдет?
– В месяц?
– Да.
– Вполне.
– Пойдет… Вот и отлично. Карточку сохраните, пойдете с ней в кассу, за первый месяц получите авансом – это первое. И второе.
Через несколько дней я все рассказал Бобенкову…
Почему? Потому что есть вещи, которые позволять себе нельзя. Предательство – одно из них. Работать на человека и одновременно стучать на него… это попахивает мерзостным запашком прошлого, которое еще долго будет с нами. То, что мы творили в двадцатых, в тридцатых, в сороковых, – оно до сих пор с нами. Работать – и стучать. Глядеть в глаза – и стучать. Брать деньги – и стучать.
Ты слышишь, друг,
Знакомый звук:
Стук‑стук, стук‑стук…
Стук‑стук, стук‑стук…
Бобенков был тоже любителем оружия, но он был спортивным стрелком, занимался спортингом. Именно стрельбище я и выбрал тем местом, где рассказать шефу о Золотько и его заходах. Просто потому, что грохота выстрелов не выдерживает прослушка. И на воздухе организовать качественное прослушивание намного сложнее, чем в помещении…
Бобенков молча смотрел на меня с минуту, потом поинтересовался:
– А чего не согласился?
– Я согласился.
– А чего рассказал?
– Потому что не могу жить в дерьме…
Бобенков еще какое‑то время смотрел на меня, потом – истерически, с каким‑то подвизгом, расхохотался…
– Ой, блин, не могу… ой, блин…
Так он смеялся минут пять, потом – пришел в себя, начал укладывать ружье в кейс, совсем другим, спокойным голосом сказал:
– Давай пройдемся…
Это был комплекс «Лисья нора» – лучший комплекс для спортинга в Европе и один из лучших в мире, выстроенный исключительно за счет средств одного олигарха – любителя стрелкового спорта. Государственных денег сюда не было вложено ни рубля…
– Как ты думаешь, почему я не удрал отсюда? – спросил Бобенков. – А? Вот на фига мне все это? Все это дерьмо?
Мы шли по дороге, ведущей со стрелкового комплекса куда‑то вдаль… к виднеющемуся вдалеке строящемуся коттеджному поселку. Московская машина Бобенкова – здесь он пользовался «Cadillac Escalade ESV» с шофером – медленно ехала за нами.
– Мне год назад за мой бизнес давали полмиллиарда. Долларов. Можно свалить и жить как белому человеку где‑нибудь в Дубае. Или в Панаме, если совсем припечет… Ты понимаешь весь масштаб того дерьма, которое тут варится? – продолжил Бобенков, зло пнув попавший под ноги ком глины. – Коррупция… несменяемость власти… фигня это все. Хочешь, я тебе расскажу главную проблему? Главная проблема в том, что люди совершенно отморозились. И вверху, и внизу. Не боятся ни бога, ни черта. Коррупция? Ага, блин, коррупция. Вон, почитай – космодром Восточный – до сих пор не ввели, хотя денег вбухали. Я немного интересовался этой проблемой, у меня человек работал, который в курсе был. Пять генеральных подрядчиков сменили – пять! Все пятеро воровали. Что у заказчика творилось – подумать страшно. Ты вдумайся – воры пять из пяти. Я сам вынужден целую разведслужбу содержать, у меня все топы – на прослушке, на периодическом наблюдении. Я нанимаю детективные агентства, чтобы они искали подходы к моим снабженцам и предлагали закупить стройматериалы с откатом или продать материалы с площадки. Я предупредил всех, что за откаты и хищения я увольняю сразу и без учета предыдущих подвигов. Я могу простить ошибку – но я не могу простить ложь и воровство. И что? Половина все равно соглашается на откат. Что это?! Блин, что?!
– Общество больно… – нейтрально сказал я.
– Больно… – с горечью сказал Бобенков, – и не лечится. А потом удивляемся – откуда такие политики. А откуда – да оттуда же, откуда и все! Из сызды на лыжах! Вот они – мы! Что, не нравится?! Тогда лечить надо. И лечить – сверху, потому что снизу всех и все устраивает. И тех, кто сыздил рулон утеплителя с работы, и тех, кто сыздил миллиард из банка, которым сам же и владел. И тех, кто сыздил у государства, и тех, кто сыздил у меня…
Мы дошли уже до самого почти забора. К нам с другой стороны забора шел охранник, мы повернули назад.
– Ты понимаешь, что я сделаю, если мне удастся подняться? – сказал Бобенков.
– Понимаю.
– Хорошо. Этот… Золотой, или как там его, – явно из «Монолита». Это структура такая, партийная – личная Баринова. Они и с хохлами контачат, и с татарами… люди опасные и с двойным дном. Это чтобы ты знал. Что ты будешь ему говорить – думай сам. Отныне мы с тобой подельники, – сказал Бобенков, словно любуясь этим словом, – соучастники. А соучастие – это, знаешь ли… самая крепкая форма дружбы…
– Что мне делать?
– Пока соглашайся на все… а там посмотрим.
Бобенков серьезно посмотрел на меня.
– Ну, если только тебе не предложат меня грохнуть. Тогда не соглашайся, конечно же…
Краснодар, Россия5 августа 2018 года
Если русский мужик в безысходности пьет,
Если наглый джигит как добычу берет
Дом отцовский его, и сестру, и жену –
Это значит, что нам объявили войну.
Это значит, что скоро война…
Группа «Контрреволюция». «Это значит, что скоро война»
Первое мероприятие, которое мне и моему новосозданному ЧОПу довелось обеспечивать, был выезд в Краснодар…
И с самого начала мне все это показалось до предела странным.
Чтобы вы понимали обстановку – одним из первых решений, которые приняла Государственная дума нового созыва, было решение об урегулировании проблем, связанных с отделением Кавказа. Вот так вот – хоть стой, хоть падай. Юридически – это было оформлено как создание согласительной комиссии, в которую входили представители федерального центра (причем только парламентской ветви) и представители парламентов кавказских субъектов федерации. Целью комиссии было предоставление кавказским субъектам широкой автономии, но по факту – это было самоопределение. О том, какой был настрой федерального центра, свидетельствовало то, что одновременно с этим Дума приняла поправки о прекращении дотаций по всем типам федерального финансирования. Учитывая ситуацию с бюджетами северокавказских республик – это был очень прозрачный намек на то, что Кавказ России больше не нужен.
На административных границах выставили блокпосты, перекрыли дороги и начали усиленно строить временную стену – от беженцев и контрабанды.
Сама по себе эта акция родилась не на ровном месте, конечно. В северокавказских республиках было неспокойно с зимы, собирались какие‑то сходы, принимались резолюции и требования. Когда началось в Татарстане – аппетит возрос и у Северного Кавказа. Но, судя по той реакции, которую вызывало все это в самих республиках, стало ясно, что никто к этому не был готов. То есть они требовали, но относились к требованиям несерьезно, просто готовя почву для переговоров. И никто там не думал, что Россия просто возьмет и отрежет Кавказ. Тупо, решением одного человека.
Для меня шоком стало то, что фракция национал‑демократов и сам Ющук проголосовали за ратификацию размежевания, что и обеспечило исход голосования. Да, демократы во главе с Бельским сделали лозунг «Хватит кормить Кавказ!» одним из основных в своей предвыборной кампании и заработали на этом немало голосов. Но как могли проголосовать так национал‑демократы, стоявшие на патриотических позициях?
И как можно вот просто взять и отрезать от страны кусок? Тем более сейчас, когда многое стало ясным?
Теперь телевизор был заполнен шокирующими кадрами – расправ над сотрудниками полиции, грабежей магазинов, какие‑то очереди, сходы, лес рук, флаги, лозунги, крики, оскаленные бородатые рты… и это с одной стороны, а с другой – почти ничего, кроме злорадства, ехидства и пожеланий как можно более скорого и мучительного конца. Нет, были и голоса разума, призывающие остановиться и подумать, вспомнить то, что мы обречены жить по соседству с Кавказом и граница мало что изменит. Но такие голоса терялись в общем гвалте. И на меня все это производило крайне тяжелое впечатление. Я понял, что видел кроличью нору, но и представления не имел о ее глубине…
Да… теперь уже и ежу понятно, что Кавказ не Россия. Мало того что мы это признали юридически, но это так и фактически, причем так – уже давно. Русские – не только не ощущают ни малейшей общности с Кавказом – русские, как оказалось, ненавидят Кавказ. И даже отпуская его – отпускают не для того, чтобы он попробовал сам найти свою дорогу, а для того, чтобы он побыстрее умер с голода без вливаний из российского бюджета.
Что это?
Русский народ всегда был государствообразующим, небольшие народы тянулись к русским для того, чтобы обрести безопасность, получить возможность развиваться… да просто потому, что жизнь в империи была лучше, чем жизнь в нищем и убогом ханстве. И мы принимали таких… без разницы, мусульмане они были или христиане. Да, и воевали тоже. Но было ли когда‑нибудь, чтобы мы питали такую злобу к людям? Как будто прорвалась какая‑то плотина – и все, что мы хотели высказать кавказцам и Кавказу, но сдерживались, – все это теперь хлынуло наружу.
Я раньше думал, что дело в государстве. Что проблема в том, что государство не может – пусть и драконовскими мерами – обеспечить единообразное соблюдение закона везде, в том числе и на Кавказе. Не может, например, дать полиции те же права, что и в США, – при оказании сопротивления стрелять на поражение… в США невозможна такая ситуация, когда гастарбайтеры на рынке, пытаясь отбить своего, бьют полицейского по голове бутылкой и остаются в живых… там их просто застрелят. И что сложившаяся ситуация, когда для русских один закон, а для кавказцев другой, практически беззаконие – и создает межнациональную напряженность. Но теперь я видел, что дело не только в распустившихся кавказцах… что что‑то не то с нами самими. Люди, что с вами? Что с нами ? Те, кто горевал про развал СССР в девяносто первом, чуть ли не подпрыгивают от радости, что Россия сама отказывается от Кавказа. Те, кто не вылезает из‑за границ, летая в Европу по три‑пять раз, тоже полны злорадства. Люди, если кому‑то хочется жить в маленькой, тихой и уютной стране, где самая главная проблема – это забравшаяся на дерево кошка, – тот ведь может и переехать. Прибалтика, Словакия, Чехия… ждут вас. Но зачем вы кроите страну, которая всегда жила совсем по‑другому?
И самое главное – что делать? Выходить на улицу и начать стрелять? Ворваться в Госдуму с автоматом? Ага, а как быть с большинством населения России, которое, судя по опросам, отделение Кавказа одобряет?
И так ничего и не придумав, я оказался перед командировкой в Краснодарский край…
Ее обеспечивали две структуры. «Монолит» – в ней главным фактически был Кухарцев, и моя «Дружина». Летели Ющук… с ним и Баринов. А мы обеспечивали. Так я познакомился с Кухарцевым, знакомство было недолгим и разочаровавшим обе стороны.
Впрочем… опять давайте по порядку.
Кухарцев был по рангу много выше меня, потому что он был приближенным Баринова и обеспечивал его охрану. Злые языки говорили, что Баринов – никакой не олигарх, а всего лишь смотрящий за одним из эфэсбэшных общаков, а Кухарцев – его куратор, – но мало ли кто что скажет. Но факт тот, что Кухарцеву от партии полагался «Audi Q7», а я ездил на купленном на свои «Паджеро». Что меня ничуть не унижало.
Кухарцев был похож на постаревшего Александра Домогарова, и даже очки носил – так же как он, прямоугольные и на носу. Судя по рукам – ни стрелком, ни рукопашником он не был… что не повод его недооценивать. Поручкавшись со мной, он пригласил меня не за стол, на место для подчиненного, а в мягкий уголок. Это либо попытка подружиться, либо свидетельство приязни.
– У тебя сейчас сколько человек? – спросил он.
– Триста с небольшим.
– С лицензиями?
– Да.
– Быстро набираешь…
Я никак не отреагировал.
– Папа летит в Краснодар. Понимаешь зачем?
– Нет.
Я и в самом деле – не понимал. А если и догадывался, то держал при себе.
– Объясняю: вопрос об отделении Кавказа давно назрел и даже перезрел. Нет смысла держать в составе государства территории, которые чужды нам во всем. Чужды ментально, религиозно, идеологически.
– …решение этого вопроса взял на себя Бельский… это его решение, и ему за него рано или поздно отвечать. Мы в этом деле замазались не сильно, по крайней мере не сильнее других, и как только придет пора, у нас будет что сказать Бельскому. Но, помимо этого, есть и другие возможности…
Южный Федеральный округ – это благодатные, черноземные земли, можно сказать, житница России. Все понимают, что возможен косовский вариант – сейчас с территории Кавказа хлынут беженцы, они правдами и неправдами проберутся в соседние регионы, затем осядут на землю, начнут рожать детей – и рано или поздно составят там большинство. И встанет вопрос о принадлежности уже Ставрополя, Краснодара, Ростова… причем встать он может в двадцатилетней перспективе. Но уже сейчас мы должны готовиться… и возможные проблемы встретить во всеоружии. Чтобы не получилось так, как на Кавказе.
– Ющук займется политическими кругами и созданием правильного имиджа – спасителей России от растаскивания. Баринов поговорит с бизнесом и найдет общие точки соприкосновения. Вы – займетесь вопросами безопасности. Создание филиала «Дружины» в Краснодарском крае, в Ставрополе, в Ростове. Контакты с местным казачеством и активистами. С беженцами с территории Украины. Считайте это поручением партии и лично Святослава Леонидовича. От его выполнения будет зависеть и ваша дальнейшая карьера в партии. Вы ведь неплохой организатор. Такого на скамейке запасных держать грех.
В Краснодаре приземлились в местном аэропорту, по сравнению с Ростовом‑Южным – деревня деревней. Ющука встречало все руководство области, включая губернатора, мы как‑то остались в тени. По Фадеева рванули в город, пересекли М4 «Дон» – недавно здесь построили новую, отличную развязку…
Что сказать про Краснодар? Уездный город на юге, который после 1991 года взял совсем другой темп развития. Дело в том, что до 1991 года советская власть поощряла расселение в более труднодоступных местах… был, скажем, уральский коэффициент к зарплате, пятнадцать процентов, а на северах – вообще рубили бешеные бабки. Поощряли переселение на Дальний Восток. А сейчас – ничего этого не было, и народ стекался ближе к югу. К теплым и ласковым морям и мягкому, почти без зимы климату.
Окончательно регион взял другой темп после Олимпиады, перестроили дороги, из‑за потери украинских портов окончательно завершили расширение своих – и вот Краснодар и Ставрополь оказались в центре миграционных потоков, на обслуживании потоков экспортных товаров – плюс в центре основных хлебопроизводящих районов России. Это единственный город России, в котором за период с 1991 года население возросло почти на треть…
Стройки, стройки, стройки. Приличные дороги, много машин – и среди всего этого четкое ощущение тревоги. Вон машины с северокавказским, ноль пятым номером – Дагестан, а вон – с украинским. Вот стоит еще одна машина, «Приора» с заниженной до предела подвеской, и около нее люди, которым не доверишь кошелек. А вон и надписи на каком‑то ларьке – «Кырым бизим Ветан». Это значит: «Крым – наша Родина». На крымско‑татарском…
Да я не спорю. Только кровь‑то зачем лить? Родину… жалко.
Местные устроили нам культурную программу, включающую в себя прогулки по воде, а я постарался от этого улизнуть.
Мне дали телефон местного партийного организатора, тот оказался мужиком прошаренным и свел меня с одним из местных силовиков. Тот назначил встречу на набережной. Потемну. А перед этим я прошвырнулся по городу и посмотрел на него – с пешего хода, а не из окна дорогого автомобиля. И понял, что если я здесь задерживаюсь, то мне нужен пистолет.
Пистолет я купил на одном из многочисленных строительных рынков Краснодара – тут они повсюду. Доехал на такси, попросил остановить пораньше, пошел пешком. Опять те же надписи на крымско‑татарском, и кажется, еще и арабском, опять явное преобладание мужчин призывного возраста. Многие из них ничем не заняты и ищут, чем себя занять. Очень взрывоопасная смесь…
У забора – много машин с кавказскими номерами, и говор, говор, говор. Будто шум улья. Понятно, о чем говорят, – о Кавказе. Я бы тоже говорил… да слов нет.
Прошелся, у торгового места, где торговали запчастями к мотоциклам, остановился.
– Салям алейкум.
– Салям… – торговец, низенький, волосатый, настороженно посмотрел на меня.
– «Иж» есть?
– Вот тут, справа.
– Мне другой «Иж» нужен.
– Какой другой, дорогой, здесь все есть.
– Тот, что стреляет.
Торговец воровато осмотрелся.
– Пистолет, что ли?
– Ага.
Через несколько минут я потратил восемьсот долларов и стал обладателем пистолета «Зигана». Это одна из самых распространенных марок пистолетов в Турции, а сам пистолет – это модернизированный «ТТ» под калибр девять миллиметров. С патронами проблем тоже не было, дали целую пачку, а вот магазина запасного не было. Но и так сойдет. Проверить стрельбой не удастся, но вот разобрать и посмотреть – надо.
Сам факт того, что в городе в ходу турецкое оружие, и явно в немалом количестве, навевал невеселые мысли. Понятно, что порт и с той стороны Турция, а рядом – Грузия. Понятно, что при таком грузообороте – слона провезти можно. Но – все равно. Если думаете, что Турция смирилась с традицией поражений от России, с тем, что ее оттеснили от Кавказа, выгнали из Крыма и лишили этих благодатных земель, – вы глубоко заблуждаетесь. Понятно, что в лоб они не полезут, они не дураки. Но привезти сюда оружия, плеснуть бензина в огонь – они могут. И про Великий Туран не забыли[32].
Контактер из местных спецслужб прибыл потемну, в кафе не пошел. Предложил просто прогуляться.
– В Чечне были? – сходу спросил он.
– Был, – ответил я.
– Тогда поймете. Это второй Хасавюрт, только еще хуже.
– Мне поручили уже сейчас продумывать варианты, – сказал я, – чтобы не было второго Косово.
– Косово? Да тут уже сейчас Косово, не заметили?.. Народ едет из деревень в город – а на его место приходят пастухи с Кавказа и начинают пасти скот. У всех и родственники, и автоматы. Помните дело Цапков?[33]
– Что‑то припоминаю.
– Я ничего не хочу сказать по расследованию – но на тех землях уже кавказцы. Как только государство разгромило Цапков – эти земли моментально раздербанили под себя чиновники, а потом они каким‑то образом оказались у кавказцев…
– …некоторые районы уже потеряны, особенно приграничные. На базарах – почти открыто закят и джизью собирают… религиозный рэкет. Русские пацаны ислам принимают, потому что видят – там сила, там не оставят, там горой друг за друга… Если кто по уголовному делу идет – тоже не оставляют, вывезут, отправят в Сирию, в Ирак…
– Мне надо создать здесь филиал охранной структуры. Возможно, до нескольких сотен человек, со служебным оружием. Чем конкретно можете помочь? Помещение… тир… информация…
И по последовавшим за этим простым вопросом словам я понял – нет. Бессмысленно. С этим – говорить о чем‑либо нет никакого смысла. Этот – из тех, кто будет жаловаться и рассказывать о трудностях, не понимая одной простой вещи: это – его зона ответственности. И если он не может ничего сделать с тем, о чем рассказывает, – то пусть уходит с должности и уже на законных основаниях ничего не делает.
А к национальным демократам он примазался в расчете на то, что это будет новая партия власти. Только и всего. И таких – явно не один, не два.
На следующий день произошел митинг.
Именно произошел, почему – поймете позже.
Началось все с того, что Ющуку (уважение к которому у меня пошатнулось) захотелось как взрослому выступить перед народом. Толкнуть речугу. Председатель Государственной думы как‑никак. Заранее договорились, спичрайтеры написали речь, даже отрепетировали в самолете, а местные власти – подсуетились и собрали митинг. Как митинги собирают – по заводам, по колхозам разнарядка, приглашают на беседу лидеров диаспор… диаспоры потому, кстати, и имеют такое влияние, что договариваться надо с одним человеком, и если договорился – и придут, и проголосуют. И вот – собрали митинг и в Краснодаре. В городе, в котором уже хватало вынужденных переселенцев и который закипал как кастрюля на костре…
Мы ехали с собрания актива в ДК железнодорожников, несколькими машинами. Я в последней, Ющук где‑то впереди, а Кухарцева я вообще не видел, хотя он летел с нами. Перед Краснодарским ЦКЗ поставили трибуну, собрался народ. Местный колорит – в оцеплении, помимо милиции еще и казаки с нагайками…
Я где‑то читал, что концерт делается за три минуты либо не делается. В зависимости от того, что ты от зала почувствовал. Ющук не почувствовал ничего. Когда можно было. Вот в этом‑то и было его отличие от Куликова, демократа еще старой волны, выступавшего на протестных митингах в девяностом. Быть политтехнологом, даже очень хорошим политтехнологом, – еще не значит быть политиком.
И читать без бумажки, широко улыбаясь, – недостаточно для того, чтобы понравиться людям. Потому что сейчас не восемьдесят пятый. Тогда людям немного и надо было, и политик, говорящий не по бумажке и называющий вещи своими именами, вызывал дикий восторг. А сейчас эти же люди были многократно кинуты, выслушали сотни невыполненных обещаний – народ был осторожным и недоверчивым. К политикам недоверчивым по определению…
Ющук начал с того, как он рад видеть Краснодар цветущим и богатым городом, что это настоящая черноморская столица России – но в него тут же полетел помидор. И хотя он не долетел до него, а шлепнулся об трибуну – впечатление было создано.
Я стоял в задних рядах и видел, как Ющук пытается вернуться к выступлению, но выкрики и непрекращающийся гул не дают ему это сделать. Наконец, он просто сдался…
– Хорошо! – он поднял руки. – Хорошо.
Гул.
– Если вы не хотите слушать меня, я с удовольствием послушаю вас. Давайте, кто поднимется сюда?
Не знаю, на что он рассчитывал, потому что на трибуну заскочили двое, потом еще двое. Один из них был в камуфляже, без знаков различия.
– Ты лучше нам скажи, зачем Кавказ отдали?!
– Кавказ мы не отдали! Кавказ мы не отдали!
– Кавказ отдали, там теперь такие, как Дудаев, будут! А нам как жить? Вот я – фермер, у меня земля в деревне есть! Мне уже приходили, говорили: не отдашь добром, потом бесплатно заберем, а ты будешь рабом! Как нам жить, скажи?!
– Мы вас защитим…
Я уже протискивался вперед – Ющука я знал.
– Ты, что ли, защитишь, защитник?! Мы за вас голосовали не для того, чтобы вы русские земли разбазаривали. Правильно я говорю, люди?!
– Правильно! Любо!
– Я…
И в этот момент меня ударили шокером… ударили хорошо, профессионально, в почку. Что говорил Ющук, я больше не слышал и не видел того, как толпа прорвала милицейское оцепление, не особо и сопротивлявшееся, и стащила председателя Государственной думы с трибуны…
Короче, конкретно меня приняли.
Как меня вытащили из толпы – я не знаю. На чем и куда меня везли – тоже не знаю. Очнулся, когда на меня плеснули ведро холодной воды. Я лежал на каком‑то кафеле… это был не бассейн, а что‑то вроде… большой бани, что ли. И я был в окружении.
Мужики. Несколько мужиков, кто‑то в камуфле, кто‑то в гражданском, примерно как одеваются мужики, когда на гараж идут или на огород там. Один в милицейской форме. У некоторых оружие.
– Ты зачем колпак снял? – усмехнулся один из них. – Мог и в колпаке говорить, а теперь пассажира мочить придется.
– Туда ему и дорога…
– Отставить.
Я повернул голову. Это был Горин.
Это и в самом деле была какая‑то баня. Слишком большая для частной и слишком маленькая для общественной. Баня…
– Давно не виделись…
Я кивнул.
– Давно.
– Будешь?
– Не.
– А… точно, забыл.
В комнате отдыха, с деревянными лавками, столом и самоваром, нас было трое. Я, Горин и этот, в милицейской форме. Он сидел к нам почти спиной, смотрел в окно.
– Ты не обращай внимания, – сказал Горин, – у нас правило такое. При разговоре присутствуют только двое. Понимать должен.
– Да я понимаю… только чего он спиной‑то сел. Может и повернуться… не сдам.
– Мишань, повернешься? Вот видишь? Доверие заслужить надо.
– А чего так‑то?
– Ну… ты у нас теперь человек из высшего общества?
– К национальным демократам мы пришли в том числе и с вашего согласия. Еще в Уральске, помните?
– Помню. Только много времени с тех пор прошло.
Горин без перерыва опрокинул в себя маленький стаканчик, лафитник еще его называли, и продолжил:
– …и теперь спрос совершенно другой, сам понимаешь. Или нет?
– Сергей Васильевич, – спросил я. – А вы теперь кто?
– Кто? Ну, так сразу и не скажешь. Общественник, скажем.
– Так я общественников и ищу.
– Зачем?
Я рассказал о том разговоре, что состоялся у меня с Кухарцевым. Горин выслушал, усмехнулся, покачал головой.
– А что не так?
– Да все не так. Знаешь, поговорка есть такая: «Нас имеют, а мы мужаем». Интересно… как мало нам надо, чтобы мы стойку опять сделали. Служи!
– Сергей Васильевич, а кто вам сказал, что я ему поверил?
Горин взглянул на меня уже с интересом.
– Тогда скажи мне, где они накалывают.
– Ну первое – сам факт того, что они сделали. Кавказ… наш он или не наш – не дело разбрасываться землями, это раз. Второе – уйти от решения по Кавказу никак не удастся. В девяносто пятом мы пытались, подписали Хасавюрт. Но все это продержалось три года – только три года. Как похищали людей, как угоняли скот – я помню. Сейчас будет то же самое. Только круче на порядок. Потому что когда у одних оружие и они готовы убивать, а другие верят в пролетарский интернационализм и дружбу народов – это одно. А когда стволы на руках у обеих сторон и обе готовы мочить – это совсем другое. Они не изменились – мы озверели.
Горин кивнул.
– Второе. Национал‑демократы участвовали в голосовании в Думе, но при этом уже выставляют себя защитниками земли русской. Веры им – ни на грош. И третье… Третье вот что. Сам расклад. Я недавно до этого дотумкал. Деньги всегда зарабатываются на том, когда ты что‑то меняешь. Если ты ничего не меняешь, если у тебя стабильность – дербанить нельзя. Ты просто с рубля копеечку имеешь. А вот если сдать Кавказ, потом начать его отвоевывать или круче того – начать и дальше земли сдавать – вот тогда дербан ого‑го. Посмотрите на Донецк. Кому горе, война, беженство, чужая сторона – а кто машины, дома, целые заводы отжал. А тут – это же целый федеральный округ, блин… Только что отстроенный, в который вложились, и нехило вложились. Сочи! Куча цементных заводов! Экспортные порты! Земля с урожайностью под сотню с гектара. А ну – это переделить. Тут с рубля не копеечка – тут с рубля полтинник будет, если не больше…
– И?
Я подумал… а хотя чего тут думать. Тут давно пора мочить…
– Я создал под себя контору. От нацдемов, называется «Дружина». Там уже триста человек. И в мою задачу входит налаживание работы с ополчением из местных. И открытие филиалов. Здесь, в Ростове и в Ставрополе. Возможно, и в Новороссийске. Это первое. Второе – у вас есть оружие?.. Серьезно.
– Есть сколько‑то. С Донецка вывезли.
– сколько‑то – это мало. Надо налаживать поставки – и оружия, и патронов. А еще лучше – покупать завод и делать самим. Если и не оружия – то боеприпасов точно.
– И где ты его купишь?
– Не знаю. И сколько стоит – не знаю. Пока. Может, через Крым, может, еще как. Но готовиться надо.
– Это мы и сами можем решить, – сказал мент. – Зачем нам ты?
– Ты сможешь сто человек к себе трудоустроить?.. А я смогу. На реальную зарплату…
Ингушетия, бывшая Россия5 августа 2018 года
В то время, как Ющук занимался политикой в Краснодаре и вполне заслуженно получал пощаки, как выражаются на Кавказе, полковник ФСБ Кухарцев был занят тем, что называлось немецким словом realpolitik. Реальной политикой…
Дождавшись, пока кортеж Ющука отправится в город, Кухарцев снова вышел на летное поле; он уже успел переодеться в туалете и сменить очки – теперь на нем были не прозрачные (с нормальными стеклами), а черные, каплевидные. Аэропортовская машина уже подвезла его к раскручивающему турбины вертолету «МИ‑171 Салон», принадлежащему одному из руководителей полупризнанных республик Северного Кавказа, который успел унести ноги от благодарного ему по гроб жизни народа – в купленную на имя дальнего родственника резиденцию в Сочах.
Вертолет раскрутил винты и взмыл в воздух…
Приземлился он на вертолетной площадке близ населенного пункта Галашки, которая была построена несколько лет назад для обеспечения специальных задач по безопасности региона. Там уже ждали… в общем, как будто вернулись на четверть века назад… вертолет в цветах российского флага, встречающая его кавалькада джипов с непонятно какими номерами. Только вместо «Паджеро» и «Гранд Чероки» – «Ленд‑Крузеры» и «Патрули», а вместо костюмов, пошитых в ателье Управления делами ЦК КПСС, – Бриони. Вот и вся разница. В остальном одно и то же – прибыл представитель «старшего брата» из Москвы. И что самое удивительное – все местные гордецы и незалежники надевали самое лучшее и ехали встречать…
От Галашек кавалькада машин направилась на базу отдыха «Мужичи», где намечался серьезный разговор и был накрыт стол…
По‑кавказски богатый стол.
– Олег…
Колоритный, бородатый мужик, на высокой бараньей шапке которого была зеленая ленточка, а на груди – орден Мужества, отложил в сторону баранью кость, которую грыз все еще крепкими, несмотря на возраст, волчьими зубами.
– Олег…
Мужчины откладывали в сторону лепешки, зелень и мясо, понимая, что сейчас начнется представление. На Кавказе серьезный разговор – он и есть представление.
– Друзья, посмотрите на Олега! Олег мой друг, да, он друг всем нам, жи есть[35]. Помнишь, как ты в плен попал, тебя свои слили, и этот беспредельщик Тракторист тебя резать хотел? За тебя люди слово сказали, Тракторист подчинился. У нас так – против людей не попрешь, против мнения общества.
– Зачем напоминаешь?
– Олег, не моросься[36], расскажи нам, зачем вы так сделали? Зачем вы ушли, разве был такой разговор, жи есть?
– Ле[37], Абдалла, а тебе не напомнить, как у вас в Махачкале бессрочный митинг за отделение от России был, какие там у вас движения[38] все последние годы были?
– Олег, сабур сделай, да[39]. Давай, оставим эти детские вещи, реально поговорим, да. Никто от вас уходить не собирался, жи есть. Посмотри, ты нас пригласил – мы все приехали, все до одного, как и раньше. А вы… не предупредили… не дали деньги вывести. Что за крысиные подходы, так дела не делают…
– Разговор еще с зимы был, согласительная комиссия заседала. Вы все знали, что Бельский собирается отсоединять Кавказ, он этого не скрывал.
– Олег, не гони чанду[40]. Какой Бельский, мы с тобой разговариваем. Мы все взрослые люди, не первый год в движении, жи есть. Ты не хуже нас понимаешь, что согласительная комиссия, все эти митинги, все это ч’анда. Никуда мы из России не уходили и уходить не собираемся.
– Мы в Россию добровольно не входили и добровольно из нее не выйдем – хохотнул один из присутствующих, молодой человек с подозрительно длинной бородой[41]. И у него на груди не было ни Мужества, ни Героя России.
Говорящий мрачно посмотрел на болтуна:
– Ле, Дамир, с тобой хорошо говно кушать, ты наперед всегда забегаешь. Веди себя нормально, да. Вещи делай…[42] Ле, Олег, послушай меня. Вот вы тут отделились, стену начали строить, войска вывели. Ты знаешь, какой у нас гай‑гуй[43] тут поднялся? Ты чего хочешь, чтобы все наши в Москву выехали, а на их место дятлы с Афганистана зашли, с которыми ты ваще не договоришься? Скажи свое слово, да? Мы послушаем.
Полковник Кухарцев не торопясь доел мясо, которое он взял правильно, кусочком лепешки вместе с зеленью. Промокнул платком рот.
– Значит, первая постанова – я за Бельского и его дела не в ответе.
– Как не в ответе, а ваша партия как голосовал, скажешь, нет голосовал, да? – запальчиво спросил тот же самый, длиннобородый.
– Дамир, не умеешь себя вести, выйди из‑за стола, да? – моментально осадил старший.
– Абдалла‑устаз, не обессуй…
Дамир с ухмылкой поднял руки – сдаюсь. Это, конечно, тоже был спектакль – заранее оговоренный, но такого опытного человека, как Кухарцев, он обмануть не мог. Один говорит то, что думают все, но то, что говорить гостю в лицо не принято. Другие – одергивают его, но слова уже сказаны…
– Повторяю, за Бельского и его дела не в ответе. У них свои расклады, а у нас свои. Мы пока к власти не пришли, вот придем – тогда базара нет – это раз. Второе – денег в бюджете реально нет, дать мы вам ничего не можем – два.
– Ле, Олег, вы из‑за этого? Ну, пересидели бы…
– Нет, не из‑за этого. Ты меня не так понял. У нас тоже денег нет. Надо заработать…
– Ле, Олег, как ты сейчас заработаешь? Вот сам подумай, люди берега попутали, сейчас каждый черт рамсит не по делу. Лезгины в Азербайджане забуцкались, там такой гай‑гуй сейчас. Ингуши опять с осетинами вписываются, опять будет кровь. Нам только отмахиваться остается. Было дело, мы же за вас вписались, кровь проливали, а вы нас кинули, по‑крысьему. Олег, че за варианты…
– Абдалла, ты тоже словами не греми, нормально разговаривай, да?
– Олег, прости ле, слов уже нет, жи есть…
– Короче, как в Донецке зарабатывали?.. У вас тут водка, заводы есть – так?
– Ну, есть. Я за эту тему не очень волоку, ты знаешь.
– Посчитай себестоимость бутылки и за сколько ты ее толкнешь в той же Москве. На одном этом можно немерено денег поднять. С каждой бутылки ты минимум по бумаге поднимешь[44]. Второе – у вас целый регион под боком. Все, что вы отжимаете, – ваше, только после доли нашей, да? Если вам армии надо будет создавать – мы вам оружие продадим – опять хорошо. Ну и другие движения – я тебе за час придумаю. Ле, Абдалла, делай вещи, да! Деньги всегда на движухе делаются, усвоил?..
Разговор завершился для Кухарцева ожидаемо хорошо, взаимопонимание было достигнуто, первые ходы для реализации – намечены. В конце концов, сейчас не начало девяностых. То время, помимо подростковой жестокости, отдавало еще и каким‑то… подростковым романтизмом. Когда и с той и с другой стороны срывались и ехали воевать по зову сердца, а Шамиль Басаев воевал за Абхазию вместе с нелегально там находившимися офицерами ГРУ ГШ. Когда если хотели независимости – то реально думали, что вот получим ее, устроим жизнь как сами захотим – и будет лучше.
Сейчас все не так. Каждый самый непримиримый оппозиционер понимает, что все равно с Россией рядом жить и с Россией договариваться. И деньги – тоже будут в России, а не у своих, сирых и убогих… скорее просто убогих. И потому независимость – это всего лишь один из инструментов, хладнокровно используемых в тех или иных политических целях. Независимость – это безнаказанность, возможность творить все что хочешь, обирать народ, пилить деньги, гнать левую водяру, ездить на угнанной тачке. А зарабатывать – а на заработки все равно в Россию. Тем более пока есть смерть и война – местным мужчинам всегда найдется работа…
Застолье ревело многоголосым мужским хором, пригласили танцовщиц – но их пока не было. Впрочем, все и так были довольны собой и друг другом.
Жи есть.
Но настоящий разговор только начинался, двое – полковник милиции, командир одного из республиканских ОМОНов, по имени Абдалла, который подсуетился и теперь был амиром джамаата, включавшего в себя почти всех бойцов ОМОНа, плюс пэпээсников, прочих выживших ментов и по мелочи там, и действующий полковник ФСБ Олег – шли по горной тропке от источника, негромко и по делу разговаривая. Тут не было никакой театральности – только конкретный, жесткий разговор.
И только на русском.
– Олег… брат… вы так нас подставили.
– Я же говорю, решение Бельский принимал. Он там договаривался с одним хреном… я в последнюю минуту узнал. Политики, блин…
– Сволочь. И че дальше делать? Олег, ты не соображаешь, какие тут движения пошли. Ты просто не соображаешь.
– Абдалла, вопросов нет. Сам подумай – раньше над тобой был закон, следователь, прокурор. Сейчас – никого. И если тебе мешают ваххабиты – ты можешь с ними конкретно разобраться на месте.
– Ле, Олег, ты не представляешь, о чем говоришь. Меня в первый день могли замочить, я с коллегии ехал. Хорошо, в гражданском… туххум крепкий, спрятался у родственников, потом в горы меня переправили. Ты не понимаешь, что на улицах творилось. Это у вас в городах мент – главный, а у нас… Олег, я брошенные машины видел, форму… я не могу говорить, что они трусы – всем жить надо. К власти такие хайваны[45] пришли, с какой только селухи они спустились. Жрать уже нечего, а они какие‑то движения мутят, туда‑сюда. Говорят, что король Саудовской Аравии пятьдесят миллиардов даст. Лезгины сейчас митинги собирают один за другим, азерам предъявляют за землю. Вахи в город в открытую заходят, проповедовать начинают, в пятницу у мечети не протолкнешься. Ле, Олег, беда будет…
– Абдалла, если на то пошло, пусть те же вахи берут все на себя, пусть они людям кушать готовят, пусть газ продают, пусть дома отапливают, пусть дороги ремонтируют – пусть. Один год, максимум – два, – и люди их на пинках вынесут из республики. И нас обратно позовут.
– Олег, дорогой, а мне как эти два года быть, а?
– Абдалла, ты сам говорил, туххум крепкий. Отсидишься в горах… на край к нам уйдешь, со своими людьми. Мы тебя примем.
– Олег, ты просто не понимаешь, что творится. Я уже собственным детям не верю, любой из них может подняться[46], а может и вахов в дом пустить. Они в лицо говорят – мы на истине, а вы на куфаре. О, Аллах, какая истина…
– Абдалла. У меня тоже головняков немерено. Соображай – идет грызня за власть. В Москве, не здесь. И если так подумать, тот, у кого есть батальон верных и не разговаривающих много воинов, – тот уже в козырях. А если таковых армия…
– Олег, только скажи. Но нам тоже гарантии нужны будут.
– Гарантия, Абдалла, – мы деньги вам продолжим платить, лично вам – раз. И карандаши…[47] все, что надо подкидывать, – два. Но и от вас потребуется понимание. Сам видишь, что делается. На Украине… НАТО совсем близко подобралось. Нужна будет помощь, нужна…
Кто‑то шел навстречу.
– Нэ валнуйся, дарагой, – громко сказал Абдалла, обнимая русского за плечи, – что бы нэ праисхадыло, ми всэгда друг друга паймем. Эсли НАТО пайдет, ми пэрвые за Рассию встанэм. Всэх НАТО замочим!
Эвакуироваться пришлось в спешке. Ющука чуть не убили на митинге, точнее, не столько избили, сколько унизили, пришлось сесть в самолет и ждать, пока на своем вертолете вернется Кухарцев. Баринов провел все свои встречи относительно нормально, но, учитывая то, что произошло с Ющуком, он нервничал… если делается такое, то могут и на аэродроме появиться, на штурм самолета пойти. Сам Ющук переоделся, привел себя в относительный порядок и выбухал целую бутылку водки – общение власти с народом оказалось не таким, каким он его представлял. Он задернул шторку на иллюминаторе и тупо смотрел перед собой.
Наконец, приземлился «кавказский» спецборт, на соседней площадке, и Кухарцев пешком пробежался до самолета. Тут же отогнали трап и дали разрешение на взлет.
– Ну? – спросил Баринов. Он что‑то ел… какой‑то перекус. Когда он нервничал – он всегда успокаивался тем, что перекусывал.
– Норм. Довел положения.
– А они?
Кухарцев пожал плечами.
– Очкуют, че. Привыкли, что за ними спецназ всегда. Сами с вахами очкуют.
– Обуржуазились.
– Чего?
– Обуржуазились, говорю.
– А… Это да, точно. Тот же Абдалла – он в молодости, как по горам скакал, был стройный как козлик. А щас… кабанина здоровая, ряха – в три дня не уделаешь. В Лондоне дом, в Дубае дом, в Турции на побережье у него еще что‑то есть.
– Семья у него где?
– Знаем…
Это означало, что контроль есть.
– А вообще хреново…
– Что – хреново.
– А то, что на нашей стороне – такие вот… тушки. У пиндосов – хоть какие‑то… вменяемые. У вахов, так… реально подорваться готовы. А этот… ну вот пошли его подорваться…
– До Махачкалы все дерьмом забрызгает. А ломать – не строить, сам подумай.
– Да. Только вот ломать почему‑то идет одна молодежь. И не самая худшая, заметь. А как строить…
– Не усугубляй.
Кухарцев помолчал, потом сменил тему:
– С этим что? Единство партии с народом не удалось?
Баринов кивнул.
– Подстава?
– Не думаю… – Баринов смял пальцами обертку, сунул в карман впереди находящегося кресла, – не думаю, Олег. Народ все‑таки изменился за эти годы… уже не сидят, как галчата, и не ждут, что им жрачку прямо в рот сунут. Че было с русскими, когда Россия откуда‑то уходила, – все помнят. Стволов хватает, ветераны тоже есть. И самое главное, тот невидимый барьер в голове, который называли «пролетарским интернационализмом», перейден очень давно, и палец сам на предохранитель вниз давит…
Кухарцев кивнул, переваривая в голове. Он был человеком довольно циничным, много понимающим и готовым учиться, незашоренным – но все же относился к операм «старой школы», и учили его опера старой школы. В его понимании народ представлялся субъектом, а не объектом. Его надо было защищать от происков злых сил, осуществлять оперативное сопровождение, то есть прослушивать и замерять настроения посредством стукачей. Проводить «активки», то есть путем оперативно‑агентурной работы направлять туда, куда надо. Но что народ и сам способен организоваться, защититься, навести порядок – Кухарцев просто не верил, что такое возможно. И при малейших признаках этого следовало действовать как с понесшей лошадью, то есть уздой[48]. Самостоятельно принимающие решения люди, народ – в понимании Кухарцева было тем же самым, что и лошадь, которая идет куда хочет, а не туда, куда надо всаднику.
– И че делать?
– Ты видел, как люди на волнах катаются?
– Это как?
– «Серфинг» называется. Волна – несколько метров. Он на доске не против волны идет, он седлает ее и плывет – и волна сама его несет… Нормально все будет, – уверенно сказал Баринов.
– А с деловыми что?
– Ну… все и всё понимают. Конечно, неохота делиться, но… надо. Все привыкли как за пазухой…
– Скажешь, как за пазухой.
– А что – нет? Крыше больше пятнадцати лет не платили.
– С этим – че? – Кухарцев без особого уважения кивнул вперед, туда, где продолжал «обтекать» свой политический провал Ющук.
– А ничего…
Кухарцев кивнул.
– Еще это. Крышу ведь здесь не я буду ставить. А Романцев.
Баринов кивнул.
– Как и говорили.
– Не нравится мне это.
– Ты же сам предложил.
– Предложил, а теперь не нравится.
– И что именно?
Кухарцев откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.
– Я его пробил по всем каналам. За ним много чего есть.
– Мы все не дети.
– Да понятно… просто есть одно «но». Вот вы – можете убить?
– В смысле? – не понял Баринов.
– Убить человека. Выстрелить, зарезать, задушить… не надо, не отвечайте. Я опером был, работал в поле, но давно. Мы все – убить можем, но не сами. Для меня – убьют по приказу. Для вас – за деньги. Но не сами. А если нас с нашими приказами или деньгами пошлют – то мы, считай, ноль без палочки. А вот он – может и сам. Я проверял. Он в Уральске несколько стволов имел, постоянно тренировался. А совсем недавно в Казани четверых бандеровцев покрошил – в мясо, запросто…
– Это точно?
– Да, точно. В одиночку обезвредил снайперскую группу.
– И что?
– А то, что он ни от кого не зависит. И сам делает что хочет. Потому он намного опаснее нас.
Баринов постучал по спинке кресла.
– Сам по себе человек не опасен. Опасен человек неконтролируемый. А ты же его контролируешь, верно?
– Контролирую.
– Ну, вот и все. А что узнал… это хорошо, что узнал. Я подумаю, как использовать.
Ющук прошел мимо них в туалет с кислым, как зеленый лимон, лицом. Они понимающе переглянулись…
– Кстати, – сказал Баринов, – а Романцев где, там остался?
Москва, Россия20 августа 2018 годаМихаил Игнатьевич Бельский
Послезавтра должен был состояться праздник. День российского флага. Но Михаил Игнатьевич Бельский, Президент Российской Федерации, предполагал, что в следующем году праздник будет совсем другой. Он планировал называть его Днем российской государственности и перенести празднование дня России с 12 июня на этот день, совместив оба праздника.
Наверняка если бы об этом узнали (а он ни с кем пока не делился этой мыслью) – то подумали бы, что Бельский решил увековечить себя в истории вот таким вот образом. Один из его предшественников отменил зимнее время (потом опять ввели), таким образом и остался в истории. Но Бельский имел в виду совсем другой смысл. И смысл этот был глубже, чем многие думали…
Михаил Игнатьевич Бельский был одним из самых молодых политиков России из числа крупных, и при этом – он был полностью политиком внесистемным. Он был манагером. В том смысле, что его трудовой путь с достоверной точностью повторял весь путь «поколения нулевых», как оно было. Его родители были бизнесменами средней руки, дали сыну очень неплохое образование – он окончил юридический факультет МГУ, причем очно. После чего он переходил из фирмы в фирму, занимая должности сначала начальника юридического отдела, затем заместителя директора, затем директора. Нигде не работал больше трех лет – в большинстве мест по году. Совмещал работу с торговлей на рынке ценных бумаг. Параллельно зарегистрировал еще одну фирму, где был 100% собственником – но сдавал пустые балансы, а потом – слил. Никогда он не работал на родителей, и никогда родители ему не помогали в продвижении по служебной лестнице. Как потом подсчитал кто‑то, Бельский работал в восьми отраслях экономики…
В политику его привел случай – он работал директором типографии, и ему удалось получить предвыборный заказ на агитационные материалы, очень крупный. В процессе выполнения он познакомился немного с политической кухней и решил попробовать себя в политике и сам.
В партию власти ему хода не было. У него не было ни влиятельных родителей, ни связей, ни знакомств, и самое главное – он не прошел теми коридорами, какими обычно проходят примыкающие к партии власти. Он ни дня не был госслужащим, никогда не работал ни в одном ФГУПе или МУПе. Следовательно, ему оставалась дорога только в оппозицию.
Российская же оппозиция представляла собой весьма впечатляющее… дерьмо.
Конец нулевых. Окончательно стало понятно, что «Путин – это надолго». За бортом осталось немало тех, кого сбросило с корабля при его лихом развороте. В том числе людей, некогда особо приближенных к первому президенту России Ельцину. Это были люди уровня министров, вице‑премьеров и даже премьеров. Они никому не были нужны и остались не у дел. Их не преследовали, как при Горбачеве, их не расстреляли, как при Сталине. Их просто отодвинули в сторону, где они встретились с представителями старой «демшизы», которая в девяностые во власти не была, потому что органически власть не переносила. И те и другие относились друг к другу, мягко говоря, без любви – но ситуативно объединялись, потому что выхода другого не было.
Хотя для них лучшим выходом было бы просто уехать.
Проблема была в том, что эти люди ненавидели Россию. Не коммунистическую, или тираническую, или имперскую Россию – а просто: Россию. Эти люди были воспитаны совсем в другой, западной системе ценностей, которая с первой по территории страной мира была несовместима. Они понимали – хотя никогда не говорили об этом вслух, – что Запад не примет Россию никогда, и чтобы действительно войти в западный (или цивилизованный) мир, как они мечтали, надо разрушить страну. Тупо потому, что современная Европа – это сложная система взаимозависимостей, и присутствие в ней игрока размером больше всей Европы, вместе взятой, – невозможно. А они хотели в Европу. И они ненавидели тех, кто не дал им разрушить Россию в девяностые. Ведь если бы не это – они бы уже входили в Европу.
Бельский был совсем не таким, он был чужд оппозиции и сам всегда это понимал. Потому что у него была нетипичная для оппозиции национальность – русский и нетипичная национальность жены – русская, потому что он не проходил первичные школы русофобии, не участвовал в дискуссиях и вообще не понимал, для чего надо разрушать Россию. Они понимали – а он нет. Именно поэтому они терпели друг друга, Бельский и оппозиция. Но оппозиции Бельский был нужен, потому что в 2003 году оппозиция катастрофически провалилась на выборах, и с тех пор ни разу ей не удавалось попасть в Думу. Хоть они и не говорили откровенно, какова цена вхождения в западный мир люди это понимали и не голосовали за них. А Бельский легко собирал митинги, потому что не был русофобом и не ставил людей перед мучительным выбором – власть или Россия. При Бельском можно было ненавидеть власть и любить Россию.
Тем не менее оппозиция передала данные о Бельском британской и американской разведке, и те взяли его в разработку. Они понимали, что Бельский далеко не идеальный кандидат, он не жил на Западе, у него нет жены‑американки, и он не наворовал столько, чтобы иметь счета на Западе. Но американцы и англичане, устав от бесплодия других оппозиционных кандидатов, решились вложиться и в Бельского. Для чего начали приглашать его читать лекции и семинары, участвовать в дискуссиях, пройти школу молодого политика – и так далее.
Бельский все эти предложения принимал, хотя предавать Россию по‑прежнему не собирался.
Но в нем все‑таки был изъян, даже два. Первый изъян – он был человеком своего времени. Родителей‑бизнесменов постоянно не было дома, он во многом рос сам по себе. Постсоветская «корпоративная культура» научила его «офисной жизни» – врать, предавать, подставлять, гнобить… это везде и всюду есть, но теперь представитель этой «офисной культуры», плоть от плоти и кровь от крови – занял главный кабинет в Кремле. И второе – он не верил в то, что англичане и американцы хотят уничтожить Россию. Когда к нему приходили и говорили, что хотят всего лишь сотрудничать, совместно работать над мировыми проблемами, зарабатывать деньги – он в это верил. Его торговля на рынке ценных бумаг ограничивалась очень небольшим депозитом, и он в сущности не понимал, что такое бизнес. Бизнес – это машина для зарабатывания денег. Большой бизнес, котирующийся на бирже, – это машина для зарабатывания огромных денег. Конечно, можно и напечатать. Но такое удовольствие доступно очень немногим… Ротшильдам, Рокфеллерам, например. А что делать остальным? Количественные смягчения, проводимые центробанками, наводнили балансы банков и фондов деньгами. Но их надо было вложить. Не потерять. И желательно – заработать. В свое время азиатских тигров сначала вскормили, потом отправили на убой – чтобы скупить бизнес по дешевке. Теперь – настала очередь России.
Когда в России образовался вакуум власти – американцы схватились за голову. Вопреки общераспространенному мнению они вовсе не желали топить или дробить Россию: появление новых ядерных государств на карте мира было их кошмаром, тем более что после украинского прецедента ядерное оружие никто по‑хорошему не отдаст. Опросы показывали высокую вероятность наступления в России нацистской или военной диктатуры. Пример Ирака все помнили – как попытались назначить демократов и что из этого вышло в постдиктаторской стране. Тут – могло быть так же, плюс две с лишним тысячи ядерных боеголовок.
Тогда американцы переиграли все в последний момент – и буквально заставили депутатов Думы, настроенных строго демократически, проголосовать за Бельского, который всегда позиционировал себя как «немного правый».
Так Бельский оказался у власти. Не имея ни команды, ни партии, ни поддержки.
Партию ему с грехом пополам сколотили. Поддержка тоже пока была – хотя рейтинги падали. Но за пятки уже хватали волки, и Бельский понимал, что выборы ему не выиграть. Ему в лучшем случае давали тридцать процентов голосов во втором туре, а этого мало. Из преследователей – ближе всего были национальные демократы, во главе… теперь во главе с Ющуком. Поразительно, но Баринов, теневой лидер партии, не воспринимал Бельского вообще никак – несмотря на то что тот был президентом страны. И это было его ошибкой.
Потому что Бельский был не просто президентом России. Он вырос от начальника юридического отдела до директора. И от коммерческого директора до директора. Тот, кто хоть немного знаком с московскими офисными джунглями, с нравами, которые в них царят, понимал, что это значит…
Бельский уже решил, что Баринов ему помеха. И его надо убрать.
С этой целью он начал искать контакты с теми, кто мог быть ему в этом союзником. Он понимал, кто ему нужен, тот, кто не на первых ролях в национал‑демократах, но хочет быть первым. И так хочет, что готов подставить и убрать своего первого. Такой человек нашелся. Это был Константин Николаевич Ющук.
Бронированный «Мерседес» уже вкатывался в Кремль через Боровицкие ворота… тяжелый, как колесо истории…
В Кремле Бельский занимал кабинет первого президента России Бориса Ельцина – второй этаж, семьдесят пять метров, довольно небольшой по размерам. Сегодня он принимал председателя Государственной думы Российской Федерации Константина Николаевича Ющука. Официальная тема мероприятия – окончательное согласование программы мероприятий на День Государственного флага – притом что Бельский собирался, как и Ельцин, выступить с балкона Белого дома перед своими сторонниками. Неофициальная тема встречи была совсем другой…
– Давай начистоту, Костя… – Бельский разлил коньяк по бокалам, они перешли в комнату на другом этаже, чтобы говорить свободно, – ты понимаешь, что ты да я одной крови, верно?
– Это в каком смысле? – Ющук принял бокал из рук президента России.
– В том, что власть переменилась. И у тебя, и у меня есть хозяева. Раньше – к нам по вызову ездили, а теперь мы по вызову ездим. Как девочки.
Ющук подумал, что в девочках Бельский знает толк. Как‑то раз они с Бариновым смотрели видео, какое им принес Кухарцев, – как «человек, похожий на Бельского»[49] отдыхает в Таиланде. Раньше за аморалку можно было в один день слететь, но сейчас времена не те. Просто занимательное видео…
– Я бы не стал так говорить…
– А как, Костя? Ты понимаешь, что произошел олигархический переворот?! Не демократическая революция – а олигархический переворот. У тебя хозяин – Баринов, верно?
Ющук так подумал, но не сказал. Вместо этого он глотнул коньяка, с удовольствием подержал его во рту и проглотил, чувствуя, как горячий шар катится по пищеводу.
– Я предпочитаю называть это сотрудничеством.
– Да ни хрена это не сотрудничество! Когда один другого раком ставит – это не сотрудничество.
Ющук хотел возразить. Но потом он вспомнил, как они летели из Краснодара спецрейсом, как проявили себя Баринов и Кухарцев… он понял, что он ниже их, и не только Баринова… понятно, он миллиардер, – но и Кухарцева, этого стареющего бонвивана с эфэсбэшной ксивой. И если первое было понятно, то второе…
И обида колыхнулась в душе.
– И что ты хочешь?
– Это ты, Костя, хочешь. Путь только один. Уберешь Баринова – ты в дамках. Национал‑демократы пойдут за тобой, потому что ты – спикер Думы. Я тебя поддержу.
– Что значит – уберешь?
– Ты понял, Костя. Все ты понял, не прикидывайся. Насчет Баринова – не переживай. Мне птичка на хвосте недавно принесла – он с американцами не договорился, и американцы по его деньгам расследование начинают. Ему все равно конец рано или поздно. И знаешь еще какая новость?.. Американцы учреждают Фонд демократических инициатив в России – он будет пополняться за счет средств, найденных в иностранных банках у наших олигархов. И Баринов – один из первых на очереди, понял? А распределять деньги…
Ющук выдохнул.
– Хорошо. Я тебя понял.
– Есть человек?
Ющук заполошно подумал, что вот тут‑то он и попал. Капитально попал.
Договариваться об убийстве – да без проблем, как и о чем‑либо другом. Проблемы начинаются, когда выясняется, что делать это придется тебе. Он‑то думал, что Бельский начал разговор, имея в виду, что у него есть люди для таких дел под рукой.
Политическому аналитику трудно решиться на убийство. Политику – тем более. Да и у него – круг знакомств не тот. Он запросто может найти знакомого журналиста, чтобы облить грязью, врача, чтобы сделать аборт, спонсора, чтобы что‑то проспонсировать, блогера, чтобы слить в Сеть какую‑то грязь. Но не киллера.
И тут он вспомнил.
– Есть человек!
– Есть?
– Есть! Сто пудов!
– Договоришься?
– Договорюсь. Только деньги будут нужны.
– Сколько?
– Ну… лимона два, наверное.
– И че? Скажешь, у тебя нет?
Бельский какое‑то время смотрел на сидящего перед ним политикана, такого же, как он сам, – потом решил:
– Хрен с тобой, деньги на мне. В конце концов, ты только заступил. Человек надежный?
– Сто пудов, говорю. Профи…
– Стоп. Кто он такой – я знать не хочу. Может, и мне понадобится…
– Хорошо.
– Тогда все… И Костя… только попробуй сорваться.
– Вопросов нет… – вымученно улыбнулся Ющук.
Высокочувствительный микрофон, встроенный в одну из деталей интерьера, зафиксировал каждое слово…
Президента страны спецслужбы писали всегда. Было даже придумано оправдание этому – необходимость безопасности. Иногда президенту приходилось вести конфликтные встречи – и запись была одной из гарантий безопасности.
Только если при предыдущем хозяине Кремля никто и не думал пустить эти записи налево, хотя писали и тогда, то сейчас… Сейчас все понимали, что каждый сам за себя. Если хочешь выжить в бурном море, то лучше делать это не в одиночку. А командой и на корабле. И если ты хочешь попасть на борт корабля – ты должен доказать свою полезность, должен принести что‑то ценное.
А что может быть ценнее для человека, чем пленка, где двое других людей сговариваются о его, человека, убийстве?
Вариант беспроигрышный…
Информация к размышлениюДокумент подлинныйИзбранные места из телефонных переговоров видного российского оппозиционера Б.Е.Немцова (R.I.P.)
Немцов : Я хочу у себя в «ЖЖ» и на «Фейсбуке» описать суть ситуации с этим местом… Чтобы эти мрази перестали… Вчера они в «Твиттере» всю ночь развлекались, как ты знаешь… Знаешь, да?
Немцов : Не слышу! Что?
– А в два Удальцова у Ильи Пономарева… мы, видимо, отправим кого‑то из «Солидарности» на пресс‑конференцию в Независимый пресс‑центр. Делягин написал, что митинг согласован. «Солидарность» (нрзб) тоже…
Немцов : То есть они перестали уже верещать?
– Да.
Немцов : Твари, блин… А эта мразь Чирикова продолжает тявкать?
– А мразь Чирикова продолжает тявкать. Вместе с Лимоновым.
Немцов : Не, ну Лимонов… это меня не касается.
– Мразь Чирикова да…
Немцов : Панюшкин?
Панюшкин : Боря, здравствуй.
Немцов : Здравствуй.
Панюшкин : Что ж ты Чирикову‑то не смог уболтать? Бабу‑то, господи…
Немцов : Ну, она чокнутая. Что я могу ее уболтать?
Панюшкин : Ну, чокнутая, конечно…
Немцов : Нет, ну она вообще ни хрена не слышит. Ты вообще знаешь суть договоренности? Ты‑то хотя бы знаешь?
Панюшкин : Ну вот… че в Интернете прочел…
Немцов : Нет! Ну вот, что те, кто придет на площадь Революции… Для них будет организован проход… то есть марш к Болотной. Это же пипец!
Панюшкин : Ну да…
Немцов : Не, ну они кретины, бл… Они мне памятник должны поставить вместо Дзержинского на Лубянке.
Панюшкин (смеется).
Немцов : Ну а что, блин?
Панюшкин (смеется): …а тем временем стырить оттуда архивы еще раз…
Немцов (смеется): Ну я там стырю их, конечно. Ну вот а ты можешь? Ты вот великий русский писатель, блин… Во‑первых, ты можешь позвонить Чириковой и сказать: Чирикова, сука, во‑первых, ты оскорбляешь Немцова, говоришь, что он за деньги это сделал… Ты знаешь, да?
Панюшкин : Нет, кстати…
Немцов : Эта тварь написала, совсем охренела… Щас, секунду… (долгая пауза).
Панюшкин (несколько раз шмыгает носом).
Немцов : Алло?
Панюшкин : Алле…
Немцов : Позвони этой крысе и скажи: веди себя нормально.
Панюшкин : Ну что, кто… кто я ей? Не, я, конечно, могу… это сделать…
Немцов : Не, ну она тебя уважает… Ты – Панюшкин, известный писатель. Ну не, ну как?.. Нет, ты объясни мотивацию, скажи, в чем дело… Дальше. Ничего я перед ними не прогибался… Я никаких писем не писал отказных… Ничего этого нет. Может в «Живом Журнале» моем и «Фейсбуке» прочитать, как это было… Вот. Они… они сказали правильную вещь – на той площади столько народу уместиться не может. Вот. Это сущая правда. Это – правда. А поскольку придут многие люди из офисного планктона, такие хомячки интернетовские, да? Которые никогда омоновца живого не видели… Ты меня извини, я людей под дубинки подставлять не хочу и не буду. Вот и все…
Панюшкин : Я согласен с тобой…
Немцов : Ну так ты ей позвони и скажи, блин, чтобы она заткнулась! А то, блин, когда ей деньги нужны и когда у них так кого‑то арестовывают, так она тут же ко мне бежит. Когда ей нужно в Америку ехать, так она ко мне бежит. Когда ее в таможне шмонают, она мне звонит. Да, когда там пострадавшим нужно помогать, она мне звонит. Когда деньги нужны на «Антиселигер», она сюда звонит. А потом вдруг Немцов – предатель, блин. Ну не тварь?
Панюшкин : Ты это… тон этот убери, Борь… потому что…
Немцов : Нет, я тон‑то уберу. Это я с тобой так разговариваю. Но, согласись, это просто… ну, вообще ху…о. Да как‑то?
Панюшкин : Да потому что она, блин, дура, идиотка… Ну, блин, оттого, что ты, значит, ругаешься, лучше не будет… да? Все и так прекрасно понимают, что она идиотка.
Немцов : Значит, я считаю, что Лешу надо выдвинуть в президенты…
Яшин : Угу. Кто считает?
Немцов : Я считаю.
Яшин : Ага.
Немцов : Я – Немцов. Я считаю. Но мне нужно, чтобы он, по крайней мере, что‑нибудь такое промычал на эту тему.
Яшин . Он пока не готов.
Немцов : Я понял. Я понял, но тогда имей в виду, ситуация такая. Вовочка Рыжков рвется в бой офигенно. Мне идея не нравится, потому что она не драйвовая. Понимаешь, да?
Яшин : Понимаю.
Немцов : Но он, сука, сегодня нас через колено переломает, потому что он нашел бабки…
Яшин : Вам никого не надо пока никуда выдвигать. Это будет очень плохо людьми воспринято.
Немцов : Я знаю это, блин, но понимаешь, человеку дали бабло, Илья, да?
Яшин : Но его не поддержит никто. При чем здесь… Здесь дело не только в бабле. Очевидно, что он сейчас не такой, мягко говоря… не приемлемый кандидат.
Немцов : Я ему сказал.
Яшин : То есть это кандидат… Ну то есть, если бы на митинге… такой кандидат в президенты… будет, мягко говоря, неоднозначная реакция. Не надо этого делать…
Немцов : Илья, Илья… Я согласен. Давай теперь еще по поводу площади Революции… Ты всю историю знаешь?..
Яшин : Да.
Немцов : Я считаю, мы там все охрененно все сделали… Просто оху…о.
Яшин : Да. Слава богу… слава богу…
Немцов : Да… и как бы там и моя роль… моя роль в этом есть какая‑то небольшая… в том, что это… вот. Очень важно, чтобы вы написали обращение завтра на митинг, которое там кто‑то… может, даже я зачитаю…
Яшин : Ну?
Немцов : …что оппозиция должна быть объединенной… что наша цель, блин, просто с этим разобраться…
Яшин : Не, это чушь. Я такого не писал точно совершенно. Я написал… Мы сегодня вели весь день консультации. В итоге я пытался добиться, чтобы мы написали обращение на Болотную, но это никто не поддержал. Поэтому в итоге мы написали обращение типа «просто приходите на акции протеста»… Такое нейтральное…
Немцов : Не, нормально… Но просто, понимаешь, я же с этими… Они же все сейчас на меня вышли, власти‑то, блин.
Яшин : Борь, короче… Ну мы написали типа, что должны быть мирные протесты… Выходите и протестуйте, собственно…
Немцов : Ну да, нормально. Но просто не надо вот концентрироваться на площади Революции… Потому что, имей в виду, большая часть людей вообще ни разу ни хрена никуда не ходила…
Яшин : Я знаю… я знаю… я знаю… я знаю… Сколько народу будет?
Немцов : Ну 36 тысяч на «Фейсбуке»…
Яшин : Ну, вот по вашей оценке – тысяч десять?
Немцов : Хрен его знает… Я не знаю… Там еще Венедиктов еще такую блинскую позицию занимает… Знаешь, бегает там такой, блин…
Яшин : Ну да… Вам обязательно нужно прийти завтра на площадь Революции и вести людей оттуда.
Немцов : Я так и хочу, но они мне сейчас предписание написали, что они меня арестуют.
Яшин : Если вы придете на площадь Революции?
Немцов : Да.
Яшин : Почему?
Немцов : Ну вот только что мне позвонил из «Интерфакса»… Я еще его не получил… Но прокурор… Кто там… хрен его знает…
Яшин : Все равно надо идти, Борь… Все равно надо идти… Если вы не придете на площадь Революции, вас с говном сожрут. Судя по тому, что «Твиттер» бурлит, ну и все такое…
Немцов : Ну, «Твиттер» уже не так бурлит, как тебе кажется…
Яшин : Ну, бурлит… Мне кажется, вам надо обязательно прийти на площадь Революции и вести людей оттуда.
…
Шорина : Я позвонила Олегу Козыреву, который тоже вчера написал какой‑то ужасный пост… про предательство. Я говорю, Олег, вот скажи мне, пожалуйста, у меня один вопрос, да? Я все понимаю – эмоции, там, негатив, ля‑ля‑ля… А можно сначала позвонить и спросить, а потом писать?
Немцов : Ну? А он сегодня уже лучше написал пост?
Шорина : Ну, конечно! Он вывесил видеообращение. Но просто вот сам факт, что вы сначала начинаете… ну это вот такая у нас была первая реакция… Я говорю: замечательно. Но сначала надо попробовать понять, что произошло, а потом писать.
Немцов : Да‑да, понятно… Да не, ну они педерасты, конечно… Но, извини, с ней бессмысленно разговаривать… Это чушь…
Немцов : Не, я завтра… ее завтра арестуют просто, и на этом все закончится…
Шорина : Ну, нам бы не хотелось, конечно, чтобы ее арестовали…
Немцов : Но она сама нарывается. Что с этим сделать? Она хочет быть политзаключенной. Чего ты не понимаешь? Она абсолютная пиарщица, ей все похрен. Она при этом тварь, потому что при этом сколько я ей помог по жизни, я думаю, ей мало кто помог…
– Не, подожди, ты‑то как считаешь? Ты все время на какие‑то марши людей призываешь…
Немцов : Не‑не, давай я объясню. Состав завтрашнего митинга очень сильно отличается от предыдущих. Эти белые воротнички из Интернета, такие трусливые хомячки, которые там бьют по клаве в «Фейсбуке» и «ВКонтакте», да? Они безумно… Я, собственно, их интересы вынужден был представлять, когда решал вопросы с мэрией… Они безумно боятся попасть под дубину ОМОНа. Они, эти люди… плюс при поддержке властей, которые провоцируют там интернетовские войны людей друг с дружкой… Они безумно боятся, что их заметут. Просто безумно, безумно…
– Но 10 тысяч, которые на Чистых прудах собрались, их же тоже провоцировали на Лубянку идти…
Немцов : Дело в том, что из тех десяти тысяч, которые были на Лубянке… в смысле, не на Лубянке, а на Чистых, пошли на Лубянку тысяча, и это были активисты. А…
– То есть они знали, на что идут?
Немцов : Ну в целом, да. Ну вот… там были мы, то есть «Солидарность», там был «Левый фронт» и там были «нацболы» лимоновские… Там хомячков не было. Хомячки все разбежались. Шли на Лубянку около тысячи человек. То есть десять процентов митинга были такие политически мотивированные люди, а девяносто процентов митинга были абсолютно такие овощи, которые типа возмущены, что их надули. Понимаешь, да?
Москва, Россия25 августа 2018 года
Картинка, как спикера Государственной думы Ющука хорошо приняли в Краснодаре, стала хитом Интернета. Популярность представляемых им национал‑демократов немного пошла на спад, но в целом была еще на высоком уровне. Просто только что избранная власть еще не успела обгадиться…
А так все занимались своим делом. Я своим – развивал доверенное мне направление. Ющук своим – торговал лицом на телеканалах: после избиения в Краснодаре он довольно ощутимо сдвинулся в сторону демократов Бельского, и мне иногда приходило в голову, что если того избиения не случилось бы, его следовало бы придумать. Очень уж оно было кстати… некоторым действующим лицам.
В тот день я как раз заехал в Государственную думу… надо было кое‑что сделать для Бобенкова. Поговорили… дело было в перерыв, потом объявили пленарное заседание, я вышел – и почти в упор столкнулся с Полиной. И мы оба смутились…
– Привет.
– Привет, слушай… тебя Константин Николаевич спрашивал.
– Меня?! – удивился я.
– Ага… Он просил… вот, передать.
Конверт.
– Взятка, что ли?
Она смущенно засмеялась.
– Ладно…
Нет… все‑таки что‑то решать надо. Или туда – или сюда. Когда смущается она – это еще ничего. Но смущаюсь я – и вот это уже плохо…
В конверте оказалась визитка, уже новая – Председатель Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации Ющук Константин Николаевич. Кстати, сама по себе такая визитка представляет немалую ценность – ее можно показать сотруднику ГИБДД, следователю, прокурору – это не шутка…
На оборотной стороне был небрежно начертан номер – видимо, личный, какого нет ни в одной визитке. Я позвонил…
Встретились мы в объединенном санатории «Подмосковье» Управления делами Президента РФ. Санаторий, кстати, так себе – шестиэтажная квадратная хламида с цокольным этажом. Единственный плюс здесь – попадая сюда, ты как бы приобщаешься к сонму великих.
Впрочем, я никогда в жизни почему‑то не стремился приобщиться к сонму великих. Деньги – деньги другое, зарабатывал, как и все. Но проявлять какие‑то понты, тусоваться где‑то, где бы тебя заметили…
Бред.
Обстановка в номерах была… я не знаю – кто нанял дизайнера, который в отделке государственного санатория использовал бордельно‑розовый цвет… у него вообще все дома были? Я разместился, нашел Ющука и показался ему на глаза, но он сделал едва заметный знак – не сейчас. Не сейчас так не сейчас…
Остаток дня я просто отдыхал… кстати, для меня просто отдыхать непривычно, я никогда в жизни просто не отдыхал и даже в отпуске или на выходных чем‑то был занят, просто другими какими‑то делами. Заодно мне удалось поближе рассмотреть некоторых отдыхающих здесь людей… тех людей, которые были у власти и от которых зависело сегодняшнее состояние дел в России.
Вывод один – в разведку я бы с ними не пошел.
Почему? А потому что не пошел бы. Не сдюжат они в разведке. У нас на выборах вообще есть очень неприятный перекос – избирают либо профессиональных политиканов, либо тех, кто «близок к народу», артистов политического разговорного жанра. почему‑то в России нет уважения к тем, кто чего‑то добился сам. Лично. Не как директор чего‑то. И таких людей во власти почти нет…
Но я задам один простой вопрос: если человек не способен ничего добиться для себя – чего ж он добьется для вас?
Я в одной книжке вычитал очень мудрый совет: прежде чем доверить кому‑то свои деньги, поинтересуйся, как у него со своими. Совет действительно мудрый – если человек не заработал для себя, способен ли он заработать для вас. Но Россия никогда этому совету не следовала…
Ночью я только собрался ложиться спать – и в кармане звякнул телефон…
С Ющуком мы встретились в рекреационной зоне – там лужайка и деревья. Уже совсем стемнело, мягко светились окна в санатории, играла музыка – устроили музыкальный вечер с танцами. К каким‑то танцам готовился и Ющук – иначе бы меня сюда не позвал…
– Ты извини… – сказал он.
– За что?
– Я про вас с Полинкой знаю. Вопросов нет… просто по‑другому не получалось передать. Сам понимаешь.
– Вопросов нет, – сказал я.
– Да есть вопросы… Как думаешь, зачем Куликова грохнули?
Я пожал плечами.
– Мне‑то откуда знать?
– А надо. Надо, пока нас всех на мясо не пустили.
Я скептически хмыкнул.
– А не надо так к этому относиться. Одно дело, Сань, когда против тебя отморозки. Террористы. Прочее. И совсем другое – когда государство… Вот, посмотри.
Я взял планшет, запустил ролик. Лица были знакомыми, съемка – скорее всего, оперативная.
– Здорово.
– Это Женева. Шестнадцатый год. Баринов, Левитанский, третьего, надеюсь, представлять не надо?
А зачем представлять? Розенблат. Второй по деньгам олигарх Украины, который очень‑очень хочет стать первым. И, возможно, первым не только в Украине. А нефтяные скважины у украинских олигархов в девяностые уже были…
– И что?
– Баринов – конченая мразь.
– Константин Николаевич, – сказал я, – если начистоту… вы только что это поняли?
– Да не только… – досадливо сказал Ющук, – ты должен понимать, в политике нормальных людей нет. Все дерьмо, от начала и до конца списка. И я дерьмо, если хочешь знать. Может, когда‑то и не было этого – когда таких денег в политике не было. Но сейчас они есть. И нам с этим приходится жить. Мы живем… но тут речь не за деньги. Тут речь о том, что Баринов решил всех под распил пустить.
– Не понял?
– В шестнадцатом Баринов ездил в Женеву. Не сам – от имени группы товарищей. Всем было понятно, что Папа должен уйти. Потому что слишком долго у руля, потому что сама его фамилия вызывает на Западе аллергию. Нам было конкретно сказано: нормализация отношений возможна, но без Папы у власти. Это что‑то вроде символической жертвы. Договоренности были выполнены, Папу ушли. Но Баринов зазвездился и вышел за рамки. Как думаешь, чьими деньгами финансировалась наша кампания?
Я пожал плечами.
– Деньгами Розенблата. Смотрящим от него был Куликов, его гарантией было то, что Куликов – формально лидер партии. Но Баринов договорился с Левитанским о взаимной поддержке. После чего Баринов и Кухарцев завалили Петю, он им больше стал не нужен. И Семену деньги не отдавать. Понял?
Я пожал плечами, давая понять, что ко мне это отношения не имеет.
– Проблема в том, что Левитанский – это Ротшильды. И теперь Баринов рвется к власти. По трупам. Что будет с Россией, если до нее дорвется Баринов – ты понимаешь, да? Короче, надо делать.
– Делать что? – спросил я.
– Не надо этого, Саша, ты все понимаешь. У меня все‑таки высший допуск к гостайне. И дело твое я посмотрел. Но Баринову про это не сказал, соображаешь? А мог бы.
– Если сейчас сидеть сложа руки, Баринов придет к власти. Потом он начнет избавляться от тех, кто был рядом с ним…
– Сколько? – перебил я.
Ющук выдохнул.
– Половинки хватит? – и сразу уточнил: – В евро…
С Бобенковым я встретился на следующий день, опять на стрельбище. Лучшее место, чтобы избежать прослушивания.
Бобенков выслушал, усмехнулся.
– Скандал в благородном семействе… твою мать.
– И что делать… для начала – это правда?
Бобенков положил ружье – он стрелял из дорогого Cosmi, – посмотрел вдаль, где автоматы неутомимо выдавали в воздух под выстрел глиняные тарелочки.
– В принципе, правда, – сказал он, – по крайней мере, начало точно правда. Все понимали, что пока Папа у руля, нормального торга с Западом не будет. И все понимали, что нужно какое‑то свежее лицо. Вот… получили.
– А что… Бельский должен был быть?
– Нет, должен был быть еще похуже. Бельский, если так задуматься, не худший вариант. Он, по крайней мере, умеет что‑то иное, чем вылизывать начальственную задницу. Проблема несколько в другом… Когда двадцать почти лет в стране ничего не происходило – потом события начинают происходить очень быстро. В нормальном мире постоянно происходит перераспределение… собственности, власти, потоков. В соответствии с текущей ситуацией. У нас это происходит намного реже, нормальные процессы блокированы – и потому это происходит обвально и с кровью. А может, и наоборот… потому и происходит как можно реже, потому что у нас поделить без крови никогда не получалось. Такая вот… политэкономия. Он тебе сколько предлагал?
– Ющук? Полмиллиона евро.
– А ты?
– Сказал, что подумаю. Но я откажусь. Я не дурак.
– Это хорошо. Проблема в том, что если тебе предложение делает председатель Государственной думы – он его тебе делает не для того, чтобы ты отказывался. Но… по возможности помогу. Хорошо?
– Хорошо.
На самом деле подслушивающее устройство было. Оно было вмонтировано в микрофон дорогих стрелковых наушников Бобенкова. Их ему подарили товарищи по партии на день рождения…
Москва, РоссияСколковское шоссе28 августа 2018 года
Соломона, 4
Кухарцев был испуган. Впервые за долгое время – он был сбит с толку и испуган…
Его отношения со Святославом Бариновым были очень и очень неоднозначные. Действительно, изначально Баринов был не более чем представительским лицом, управляющим активами для группы чекистов, которые по понятным причинам не могли светиться. Кухарцев был его куратором. Но те люди, которые доверили ему активы, теперь были мертвы, и руку к этому приложил именно Кухарцев. В отношении последнего началось расследование о коррупции, Кухарцев его предупредил – собственного начальника – и помог ему сбежать в Панаму… где люди Кухарцева убрали его и выкинули тело в океан с бетонным блоком на ногах. Слил информацию в прокуратуру тоже Кухарцев с подачи Баринова, и он же потом поспособствовал тому, чтобы дело дальше не пошло и было закрыто с признанием подозреваемого погибшим. Все было правильно. Эти люди создавали систему, криминальную насквозь, в которой они воровали из бюджета, сотрудничали с кем угодно, включая «Аль‑Каиду», торговали наркотиками, убивали, – но эта система по отношению к ним была столь же жестокой и беспредельной, как они сами. Они не могли наслаждаться деньгами, они не могли передать их по наследству, и даже если они теряли деньги, они теряли их только вместе с жизнью.
Сам Кухарцев это понимал и понимал, что, оставаясь в системе ФСБ, он никогда не будет в безопасности – рано или поздно кто‑то из молодых поступит с ним так, как он сам поступал с другими людьми, – кинет, ограбит и убьет. И потому он принял единственное решение, которое позволяло легализовать деньги и получить от них хоть что‑то: отдал их Баринову уже в реальное владение. Себе он оговорил пост начальника службы безопасности и долю в доходе десять процентов. Не больше – чтобы у Баринова не появилось соблазна убрать его.
Баринов это понял и оценил – в конце концов, ему действительно нужен был начальник службы безопасности, причем такой, какому можно дать любое поручение и который имеет связи в силовых структурах. И верный – верность начальника службы безопасности важнее верности жены, потому что измену жены ты переживешь, а измену начальника службы безопасности – вероятнее всего, нет. Да и десять процентов – не так и много. Так что он принял Кухарцева к себе и был честен по отношению к нему. Вместе они прошли многое, вместе они ушли в политику, вместе они маневрировали между интересами различных кланов и групп… украинцев, американцев, Хорошковского… и пока что вылавировали.
С другой стороны, Кухарцев понимал, что отношения между ним и Бариновым – это теперь отношения работодателя и работника. И если ты лажаешь, то терпеть этого работодатель, конечно, не будет. Особенно если ты лажаешь по‑крупному. А он облажался. Он предложил это, Баринов согласился – и теперь они были на пути к облому…
Сам Святослав Леонидович Баринов жил на Сколковском шоссе, от Москвы совсем рядом, но дом у него был скромный. Не более десяти миллионов долларов ценой – хотя тут не редкостью были и дома стоимостью в сотку. «Ауди» Кухарцева проехала в ворота, машинально полковник оценил работу охраны. Хорошо, даже под днищем посмотрели – нет ли бомбы. Еще бы, у него было все хорошо…
Баринов молча прослушал запись разговора Романцева и Бобенкова на стрельбище. Глаза его сузились.
– Он что – самый честный? – задумчиво спросил он. – Или он тебя расколол?
– Быть этого не может, Святослав Леонидович!
– А почему нет – все может…
Только те, кто знал Баринова лично и очень хорошо, понимали сейчас, в какой он ярости.
Все шло как нельзя лучше. У них все было готово к очередному шагу. Ковалев отказался играть в эту игру – его похоронили. Ющуку и предлагать не надо было – дурак дураком. Не в том смысле, что он плохой организатор и политтехнолог – по жизни просто дурак. Просчитать его без проблем можно было. К тому же его двинули вперед для того, чтобы приготовить Бельскому наживку. Обложенный со всех сторон Бельский искал хоть каких‑то союзников… даже не союзников – а хоть какие‑то
Но все это имело смысл при одном условии – если этот типок из Уральска либо начнет готовиться, либо пошлет Ющука на три всем известные, либо… ну на край сделает ноги… перехватить не проблема. Но кто мог подумать, что он вместо этого пойдет и выложит все Бобенкову?.. Сволочь.
И теперь получается, что о стремном деле знает еще и Бобенков – фигура самостоятельная и непростая…
– Что дальше думаешь делать?
Кухарцев выдохнул.
– Искать компру на Бобенкова. Нам надо привлечь его на свою сторону. Хотя бы на время.
– Ну‑ну. Только ты вот что учитывай – сейчас время не то. Видишь, пленочку из Кремля нам принесли. Думают, как выжить. А Боба – не думает? Все думают. А мы тут выглядим – не самыми сильными… Либо убери Романцева, либо посади его на крючок. На время, пока все не будет сделано. Только тихо. С Бобой – я решу сам…
На следующий день, утром Кухарцев приехал к себе на работу. Первое, что он взял, – это подшитую папку с докладом. Он как‑то прочитал о практике «объединенного разведывательного доклада» в США, когда каждое утро Президенту США и нескольким десяткам высших должностных лиц страны – каждое утро подавали объединенный доклад по всему происходящему в мире, который готовила отдельная группа. Полковник счел мысль здравой, и теперь и ему, и Баринову готовились такие папки, во многом заменявшие прием людей и совещания.
Сейчас его интересовало только одно – он быстро перелистал доклад, нашел нужное место. Вчитываясь в строки доклада, содержащего данные наружки за основными фигурантами: Романцевым, Ющуком, – Кухарцев почувствовал, как по спине течет капля холодного пота.
– Пошел вон… – сказал он.
Подчиненный, в задачу которого входило готовить и подавать доклад, выскочил за дверь: он первый раз видел шефа в таком состоянии.
Оставшись один, Кухарцев достал из сейфа джентльменский набор – коньяк (армянский, подарок от товарищей, как принято говорить), лимон, сахар и кофе. Перочинным ножом откромсал дольку лимона, посыпал сначала кофе, потом сахаром, отхлебнул прямо из горла коньяка, глотнул – и без перерыва сунул в рот лимон, зажевать. На глазах выступили слезы… это раньше могли на спор и целую бутылку без закуси, а сейчас не то.
Годы…
Как он мог прозевать такое…
Получается, этот… Романцев трахает секретаршу Ющука. И он же – в близких с Бобенковым. В деснах, как говорят на Кавказе.
Полковник мгновенно домыслил – Ющук и Бобенков сговорились. Сговорились как раз через Романцева. Задача – подставить и убрать Баринова путем провокации. На Бобенкова уже были материалы, что он ведет задушевные беседы с региональщиками, с региональными партийными ячейками, и ведет какие‑то самостоятельные игры. Денег у него, конечно, не столько же, сколько у Баринова, но хватит, чтобы начать самостоятельный проект. Не исключено, что договоренность у этой троицы есть и с Бельским. Двойная провокация – они будут думать, что они контролируют ситуацию, а это их будут контролировать. Как только они инсценируют покушение – их всех принимает ФСБ и начинается скандал. Бобенков, человек в партии достаточно популярный, собирает внеочередной съезд, обвиняет Баринова в авантюризме и убирает его, после чего забирает проект себе. Или сливает проект с проектом Бельского, получая жизнеспособную партию в обмен на высокий пост в правительстве или Администрации Президента.
Твою же мать…
Что еще он не знает?
Теперь Кухарцев был уверен только в одном – если узнает Баринов, он ему не простит. Проглядел заговор прямо под носом. Будут оргвыводы, а в его ситуации – это слово может означать только одно.
Похоронный марш и залп над могилой…
В любом случае, если они знакомы через бабу…
Да… через бабу…
Кухарцев набрал номер на прямом.
– Зайди.
Через некоторое время появился молодой, крепко сложенный человек лет тридцати. Звали его Паша. Кухарцев лично отмазал его, когда он служил во внутренних войсках и дослужился до группового убийства сослуживца по мотивам дедовщины.
– Так, слушай сюда в оба уха. Вот адрес… Там баба живет. Вот тебе фотка. Доставишь ее на дачу ко мне.
Боевик улыбнулся.
– И рожу попроще сделай! – заорал Кухарцев.
– Извините. А она… одна живет?
– Лучше, чтобы одна была. Если там мужик будет – лучше в сторону. Я серьезно – порвет вас как тузик грелку, если клювами щелкать будете. И еще. Если кому придет в голову гениальная идея конец свой попарить, вешайтесь. Я серьезно.
– И в мыслях не было.
– Я сказал, ты услышал. Привезешь на дачу. И останешься, пока я не приеду.
– Понял.
– Давай, делай. И попробуй только налажать…
Москва, Россия28 августа 2018 года
Повезло мне… по случаю просто повезло.
Я как раз ехал к Полине… когда увидел, как по улочке едет фургон. Улочка, которая к дому ведет, по меркам Уральска улица – но тут это улочка. Я всегда настороже, а особенно сейчас, когда такая каша варится, – узнал я фургон. Это был тот самый фургон, который я видел у квартиры Завражной…
То есть – исполнители…
Прокатился через улицу насквозь… не знаю, срисовали – не срисовали. Но в любом случае – развернуться, поставить хвост за мной не успели. И в жизни бы не успели – потому что все окрестные дворы‑проулки я знал на ять. И у меня было три пути отхода…
Машину я бросил по пути к центру Москвы. Ни ездить на ней, ни выезжать на ней из города больше нельзя. Для тех, кто с бронепоезда: уже больше десяти лет по всей Москве установлены камеры, фиксирующие номера машин в дорожном потоке, и более того, вся эта система последнее время записывается на сервер и при необходимости достается и анализируется. Как при такой системе и плюс еще возможность запрашивать распечатки у нас еще раскрываемость преступлений не сто процентов – я не понимаю…
Купил новый стартовый комплект МТС, набрал номер Бобенкова. Личный, который не все знали. Тот ответил почти сразу.
– Да, кто это?
– Я, Романцев. Ко мне только что наведались на квартиру.
– Кто наведался? – не понял Бобенков.
– Гости. Те же, которые и к Куликову.
Бобенков врубился.
– Понял. Ты в порядке?
– Не совсем. Но ладно. У вас охрана монолитовская?
– Нет. Моя.
– Лучше уедьте из страны. Или будьте на людях. Или…
– Я сам решу, – перебил Бобенков, – спрячься на несколько дней. Я попробую все выяснить. У тебя есть где?
– Да.
– Вот и хорошо. Связь как будем?
– Я сам наберу.
Сбросил, набрал номер квартиры. Ответил незнакомый, мужской голос. Набрал номер сотового Полины. Он не отвечал… я все понял, быстро пошел на остановку, на ходу разбирая мобильный.
Твари.
Возможно, для вас это так… небольшая ошибка. Но для меня она не небольшая. И за кровь я с вас возьму с лихвой. И даже искать не придется – сами придете.
А я буду готов.
Полинка…
– Мужчина… вам плохо?
– Нет… – через силу улыбнулся я, – мне хорошо. Мне уже хорошо…
Владимирская область, Россия28 августа 2018 года
Любовь зарядила дожди‑пистолеты,
Любовь зарядила холодное лето,
Не жалко, не жалко, летит твое лето,
Щелчок зажигалки, дожди‑пистолеты.
Группа «Звери». «Дожди‑Пистолеты»
Приехав на дачу, Кухарцев не обнаружил там ни этой шлюхи, секретутки Ющука, ни Паши, ни его отморозков – сослуживцев по внутренним войскам, с которыми Паша познакомился и сошелся по дедовщине. Точнее, двое были… и состояние у них было… мягко скажем, не боевое…
– Что произошло? – спросил Кухарцев. – Я спрашиваю, что произошло?
– Эта баба… тварь… – боевика трясло, – мы зашли нормально… а у нее ствол, блин. Не газовик, не резиноплюй – ствол! Пашу и Дидяя там же вглухую положила, Миклуха вон, раненный в живот… Мы едва успели уйти… менты…
– С бабой что?
– Кончили.
– А мужик?
– Не было там никакого мужика…
– Точно не было?
Боевик начал отвечать – но в руке у Кухарцева уже была «Беретта». Загремели выстрелы… один за другим.
Отстрелявшись, Кухарцев с удовлетворением отметил, что еще на что‑то способен, повернулся к своей служебной (партийной, точнее) «Ауди», откуда на него смотрели телохранитель и водитель‑телохранитель.
– На карьер их. И закопайте как следует. Машину тоже уберите…
Оставшись один, хорошо, когда за тобой приберут, не надо самому, – Кухарцев задумался о том, как поступать дальше.
То, что он замочил этих… это было сделано правильно. Исполнители невысокого уровня, его личная команда – но на их счету Куликов, Завражная, еще люди. У таких групп есть срок использования, и в живых после всего их оставлять нельзя. А если Пашу замочили, то тем более контролировать их без Паши он не смог бы.
Теперь он остался без личной команды боевиков, но у него есть два личника, телохранителя. Оба – выходцы из спецназа, оба – лично ему обязаны. Он избегал задействовать их в острых акциях, но выхода другого не было.
Сволочь.
То, что у секретутки Ющука, обычной секретутки, которая только и годится, что чай подавать и стелиться, когда скажут, оказался боевой пистолет и ей удалось убить двоих боевиков, не худших, кстати, и тяжело ранить третьего, – говорило о том, что она не та, за кого себя выдавала. Значит, скорее всего, и Романцев, тихушник с Уральска, – не тот, за кого себя выдает. Овечью шкуру напялил – но клыки‑то не спрячешь.
Остается только одно. Убирать еще и Романцева. Теперь понятно, что запланированная провокация с Бариновым не пройдет и надо заметать следы. Пока не поздно…
И придется делать это самому. Больше никому в такой ситуации довериться нельзя.
Кухарцев прокрутил в памяти телефонную книгу – и вспомнил телефон человека в МВД, который обязан был ему лично. Достал сотовый, набрал номер.
– Сережа…
– А? Кто это?
– Кухарцев это. Узнал?
– А…
– Серега, помощь нужна, – быстро сказал Кухарцев, быстро пресекая все возможные пути к отступлению.
– До завтра не подойдет?
– Нет.
Собеседник сдался.
– Что за помощь?
– Человечка одного надо пробить. Все, что только можно, – особенно есть ли у него собственность в… Москве… – Кухарцев задумался, – еще во Владимире и областях. Это срочно. И еще – родственники.
– Серьезное что‑то?
– Да не. Человеку деньги доверили, а он слинял.
На том конце провода хмыкнули.
– Ладно, диктуй.
– Романцев Александр Иванович. Романцев…
Перезвонили минут через тридцать.
– …Значит, так. У человечка твоего действительно во Владимирской области и родственники есть, и дом он там купил. Записываешь?
– Диктуй…
Попался!
Еще через десять минут подъехали прикрепленные…
– Так… – Кухарцев уже был во всеоружии. – Надо одного человечка принять. Тихо, но если будет сопротивляться, можно стрелять. Вопросы? Тогда поехали. Берите из дома автоматы… все по‑взрослому. И… я за руль сяду.
С одной стороны, на случай проверки на дороге ксива действующего полковника ФСБ снимет все вопросы сразу. С другой стороны, если водителя‑телохранителя он планирует использовать как боевую единицу, то за рулем он быть не должен…
Сам Кухарцев подумал зайти в дом и надеть бронежилет, но передумал.
Когда‑то давно путешествие из этого места до Москвы занимало чуть ли не полдня. А подумайте – махануть почти двести километров на «Москвиче» или «шестерке». Но теперь во Владимирской области дороги были получше, а мощный, восьмицилиндровый кроссовер «Ауди» позволял поддерживать среднюю скорость выше ста километров в час. Навигационная система не давала заблудиться. Так что примерно через два часа – время было уже под вечер, вторая половина дня – они были на месте.
Полковник Кухарцев сам сидел за рулем, что не делал давно, но вел машину с удовольствием. Лишь в последний момент он испугался… там было такое место, дорога как бы с холма резко рушится вниз, уклон там довольно большой, и если идешь на большой скорости, то реально страшно. Но он совладал с собой и машиной – и продолжал рулить…
Дорога привела его к обычному селу, ничем не выделявшемуся среди остальных. Правда, была проблема – в отличие от города, тут навигатор не приведет тебя к нужному дому. Но полковник Кухарцев знал, как решить эту проблему, подкатил к сельскому магазину, опустил стекло, улыбнулся из‑за руля ковылявшей бабке с сумкой.
– Скажите, а Романцев здесь?
– Хто?
– Ну, Романцев. Москвич… – попробовал он.
– А… москвич… – замахала старуха, – а он только недавно проехал. А вы друзья его будете?
– Ага, мать. Друзья, поговорить приехали.
– Повидаться? А он вон там живет, домик у него справа от дороги, четыре окна… Говорят, он депутатом стал, правда, что ли…
– Правда, мать. Правда. Спасибо тебе.
– Да и не за что. Умный такой мальчик… мы его давно знаем…
Машина тронулась. Трое настороженно смотрели по сторонам. Улица как улица – разномастные дома по обе стороны, из блоков, как в Подмосковье почти нет, – дерево или белый кирпич. Нужный дом они не пропустили – рядом с ним, прямо на лужайке, стоял «Паджеро» с тридцать третьими, владимирскими номерами.
– Здесь…
– Стой…
Черный «Audi Q7» остановился у крутой обочины, замер. Все тихо – дорога, улица, тишина, какие‑то машинешки кое‑где у домов, играющие дальше дети, деловито роющиеся куры и петухи, важно переходящие дорогу гуси, высохшая коровья дряпа впереди на дороге…
– Движения нет.
– Движения нет… – отозвался второй.
– Вперед.
Двое, с короткоствольными автоматами, «телепортировавшись» из машины, моментально перетекли – именно перетекли – к забору, пошли дальше, прикрывая друг друга. Их было всего двое – но полковник Кухарцев не сомневался в том, что они справятся. Один из них был из краснодарской «Альфы», другой – из спецназа Госнаркоконтроля. Только им двоим полковник Кухарцев мог доверять полностью и безоговорочно. И только их двоих мог взять с собой на это дело.
Оставшись за рулем – ему самому приходилось вести машину, чтобы спецназовцы не устали и оказались полностью готовы к активным действиям «в адресе», – полковник достал сигарету, но, посмотрев на нее, поморщился, смял и бросил в пепельницу невыкуренной. Пора и поберечься… здоровье не купишь. Хреново, конечно… по адресу почти ничего толком нет, надо было эту суку в живых оставить, сюда вывезти – она наверняка тут бывала, трахались. Но этих уродов чего попроси… тот же Паша… бычье.
Сволочь.
Пора уже соображать, как самому выжить в этом замесе. Шила‑то в мешке не утаишь…
Конечно, прямо сейчас его никуда не уберут. Слишком много знает, слишком много схем, в которых задействован лично, и просто так его не заменишь. Он сам специально строил работу так, чтобы быть незаменимым. Но больше ему доверять не смогут, тут достаточно одного прокола. Доверие к человеку теряется один раз и навсегда.
И надо думать, что со всем этим делать. Если он не продумает стратегию выхода – продумают за него. И кончится она билетом не до Панамы, а до подмосковного карьера…
Да, надо соображать.
– Справа чисто!
– Слева чисто!
Наушник донес слова спецназовцев, работающих «адрес». Полковник Кухарцев улыбнулся… не зря он подбирал спецов, не зря…
– Справа чисто!
Один из спецов проверил, нет ли растяжки, рванул дверь, второй направил туда ствол автомата – и они оказались в совершенно совковом крылечке, годов этак пятидесятых. Маленькое, низенькое, стены обклеены страницами старых, советских еще журналов. У маленького, мутного от пыли оконца – паук неутомимо ткет свою паутину. Один выход – слева…
– Слева чисто!
Они прошли дверь, оказавшись в довольно большом и опасном помещении, отделанном темным от времени тесом. Три двери – вперед, справа и слева. И еще лестница – наверх.
Старший из спецов показал – налево. Налево – был вход в дом.
Дверь. Толстая, обитая простеганным кожзамом и войлоком. Еле входящая в дверной проем – от старости и гнили нижних венцов весь дом перекосило.
Второй рванул дверь.
– Чисто!
Прошли.
– Справа чисто!
– Слева чисто!
Слева массивная, давно побеленная, в паутине трещин на старой побелке русская печь, маленькие, подслеповатые окна, чтобы не терять зимой тепло. Стол, стулья, рукомойник и сундук. На окнах белые, тряпочные занавески, на столе – чистота, и посредине – лежит один патрон, совершенно чуждый здесь, в этом доме. Триста восьмой, винтовочный, НАТО. Послание из двадцать первого века – в век двадцатый, в его середину…
Никого.
– Справа чисто.
Еще одна комната – размером не больше первой. Два окна, те же занавески, старомодная, середины прошлого века кровать, никелированная, с шарами, аккуратно заправленная. Старый комод, на нем клеенка с цветочками и такой же старый сервант с треснувшим стеклом в дверце.
И понятно, что человек здесь не спрячется. Негде.
– В доме чисто.
Старший, прошедший Кавказ, уже чувствовал: плохо дело. Оставленный патрон – это послание: убью одним выстрелом. Но и ослушаться приказа он не мог.
– Выходим…
– Папа, доклад.
– В доме чисто! Идем дальше.
– Плюс.
С короткоствольными автоматами они вышли в некое подобие холла, теперь перед ними были две двери – вперед и направо. Дверь вперед – там было что‑то вроде кладовки, правда, пол этого всего поднят на три ступени вверх. Пустые полки, на которых когда‑то стояли банки, и… ничего.
– Чисто. Прикрой.
Один стрелок встал на прикрытие, второй поднялся по приставленной лестнице наверх, на чердак. Чердак в русских сельских домах – обычно использовался для хранения всякого ненужного хлама, но там почти ничего не было. Только лился из подслеповатого окошка свет да в световом луче лениво плавали пылинки…
– Верх – чисто!
Осталась дверь направо. Они прошли ее и оказались в центральном помещении. Сюда вели отдельные ворота с улицы, и они были достаточно большими, чтобы через них прошла корова. Тут же было место для того, чтобы привязывать ее, кормушка, грязное оконце, чтобы выкидывать навоз. Еще дальше – тесный и теплый зимой загон для свиней, в котором даже человек среднего роста не распрямится до конца. Яркие, галогенные лампы подствольных фонарей высвечивали давно покинутую пустоту. Не было здесь больше ни свиней, ни коров, ни телят…
Направо была еще одна дверь.
– Давай!
Они ворвались внутрь. Справа – небольшой запас дров, основные поленницы хранятся на улице и по необходимости перемещаются сюда, чтобы просохнуть. И небольшой запас сена – на несколько дней для зимнего содержания скота. Справа – загончик, наверное, для овец. И еще одна дверь – явно в огород. Дверь – ниже полутора метров, не пригнешься – не пройдешь…
– Чисто!
– Давай!
Они прошли дверь – и один за другим оказались в огороде. Справа – грядки и низкорослые кусты смородины, слева – более высокие заросли вишни, сливы и еще пара яблонь. Несмотря на то что на грядках ничего не посажено – трава тут скошена, то есть кто‑то тут был. Сам огород вытянутый, ведет чуть вниз – на засаженное картофелем поле…
Тишина. Только где‑то надсадно звенит самодельный деревообрабатывающий станок, пила со звоном вгрызается в дерево.
Правый вдруг понял, что они под прицелом – именно сейчас. Но прыгнуть, спасаясь, не успел – пуля попала в лицо, и его отбросило назад, на пропеченную солнцем, обшитую потемневшим от времени тесом стену…
Кухарцев не слышал звуков выстрелов, даже приглушенных глушителем, потому что сидел в «Ауди», а звукоизоляция там отличная. Он только услышал какой‑то нечленораздельный звук в наушнике, и тут же все стихло.
– Правый, Левый, прием… – он решил выяснить, что произошло.
…
– Правый, Левый, прием.
…
– Правый, Левый, прием… это Папа.
И тут Кухарцева вдруг словно током ударило – он понял, что и Сергей, и Дима, Правый и Левый, уже мертвы.
Реакция у него была быстрой – переключив коробку в положение Drive, Кухарцев изо всей силы топнул педаль газа. Плевать… плевать на то, что на улице кто‑то может быть… плевать. Только уйти. Уйти, а потом разбираться со всем этим. Какой он дурак… надо было человек десять привести…
Восьмицилиндровый двигатель бросил «Ауди» вперед, он заправил машину в поворот, видя, как летят в стороны куры и то ли прыгает, то ли падает в канаву ребенок, – и в этот момент первая пуля разбила лобовое стекло. За ней – еще одна и еще. Чувствуя, как в голове путаются мысли, полковник Олег Кухарцев жал на газ и чувствовал, что автомобиль подчиняется, идя все быстрее и быстрее… но звук мотора он слышал все хуже и хуже…
Конечно, им тут меня было не переиграть. Никак.
Это ведь моя земля. Каждое лето я играл здесь с пацанами в разные игры, в те благословенные времена, когда деревья были большими‑большими, а время тогда неслось легко и неощутимо…
Мы тогда играли в войнушки. Устраивали засады и прочесывания, я был у пацанов главным оружейником и делал и делал все новые винтовки… одну я помню – сделал похожей на «Барретт‑82». Помню, как работал с рубанком, с пилой – у многих моих изделий были глушители… прицелов часто не было. Я делал спусковые крючки – один гвоздь загибал на треть, вколачивал, второй, поменьше, вколачивал и немного изгибал, а потом кусачками откусывал шляпку. Модели для своих деревянных автоматов я брал из фильмов. Помню, как долго я работал над «Береттой‑12», как в сериале «Спрут» про комиссара Каттани.
С тех пор я полюбил оружие. И всегда – оружие отвечало мне тем же, давая возможность выжить и оставаться самим собой.
У меня была винтовка «М14» китайского производства, тактическая, подделка под SAGE[51], с оптическим прицелом, и глушитель к ней. Я забрался на старую, возрастом как минимум сто лет ветлу – это так старые, разросшиеся ивы называются. Там еще с давних времен было гнездо… и там остались приколоченные дощечки, правда, ивняка там уже не было. Я угнездил винтовку – и спокойно ждал, пока они выйдут в огород, – а когда вышли, двумя выстрелами снял обоих. С дальности около двухсот – для снайперской винтовки это ничто. Какими бы они ни были крутыми спецами, все равно я был круче. Потому что и деревню эту, и окрестности ее я исползал на брюхе в наших пацанских атаках и изучал тактические возможности местности как минимум десять лет, каждое лето…
У Кухарцева было две возможности – либо развернуться и уйти назад, что маловероятно, потому что муторно, либо рвануть вперед. Если назад – то девяносто девять из ста, что он пойдет обратно на трассу, потому что других дорог он не знает. И там я его завалю – частым огнем остановлю машину и добью. Проблем с этим не будет – я пристрелялся по задней части бетонной автобусной остановки, запомнил поправки – а в магазине двадцать патронов и полуавтоматический режим огня. Если он рванет вперед – то выйдет прямо на меня, дорога тут заворачивает. И я его расстреляю почти в упор, тут метров восемьдесят, не больше.
Есть один процент, что он уйдет либо на ту дорогу, по которой ездил и я, которая ведет к лесу и моему схрону, либо – вообще назад, в глубь сельской территории, к озеру, и потом попытается проехать проселочными и выйти на трассу – до Юрьева, потом до Владимира, потом до Москвы. Но если так – то можно сказать, что бог дал ему отсрочку. Я его все равно потом выслежу в Москве и уберу. Но потом. Позже. Будем считать, что господь наш в мудрости своей на какое‑то время его спас. Спас от меня.
Но Кухарцев поступил просто и глупо, как очень напуганный человек, – он долбанул по газам и рванул вперед.
Я увидел его «Ауди» на повороте и открыл беглый огонь по лобовому, почти не целясь. Успел попасть пять или шесть раз. Он каким‑то чудом вывел машину из крутого, на девяносто градусов поворота, потом, видимо, уже тяжело раненный, – рванул руль, и машина с грохотом слетела в кювет. И, завалившись на бок, проползла еще немного по инерции, с треском и скрипом сминаемого металла…
Я прикинул, где должен был быть водитель, – и открыл огонь, всаживая в машину, пуля за пулей, пока не опустел магазин. Хлопки мне были слышны как щелчки кнута… но вот в селе уже вряд ли поймут, что это. В любом случае дело я сделал…
Никто не уйдет…
Наступила тишина. Только беспомощно задранное, грязное колесо «Ауди» медленно крутилось.
Потом в селе раздались крики, истерические, слышные даже мне, а потом показался бегущий мужик с палкой… потом еще мужик… и женщина. Они бежали к перевернувшейся «Ауди», мужик что‑то орал. Подскочив, он начал отдирать дверь, потом к нему присоединилась женщина, по‑моему, в халате, она колотила по рваному металлу и кричала. Люди бежали к машине, и их становилось все больше и больше…
Потом кто‑то побежал обратно в деревню. Тут до сих пор нет нормальной, устойчивой мобильной связи – только проводная.
Я соскользнул вниз, меня никто не заметил – ветла‑то толстая, а тут еще лопухи в человеческий рост. Винтовку я убрал в чехол, снял глушитель. Сейчас дойду до старой дойки, а в селе – точно не до меня. Там я спрятал машину, «Ниву». В старом песчаном карьере. Пока вызовут участкового, пока найдут трупы в огороде, пока участковый сообразит, что к чему, и вызовет угрозыск из области, пока они доедут сюда – я буду уже далеко. Найти меня не найдут – я знаю местные дороги и выйду на трассу только в соседней Ивановской области. Там – отлежусь, осмотрюсь, решу, что делать, – и двину дальше.
Скорее всего, в Москву. Потому что кое с кем я еще не рассчитался…
Но рассчитаюсь. Сполна.
[1] Сленговое название автомобилей отечественного производства.
[2] Price/Earnings, важнейший показатель успешности бизнеса и важнейший показатель для биржевых игроков, показывающий соотношение цены 100% акций компании к генерируемой ей прибыли, то есть он, грубо говоря, показывает, за сколько лет компания может вернуть акционерам их деньги, потраченные на покупку акций этих компаний за счет ее прибыли. Соотношение Р/Е в России необычайно низкое, оно ниже, чем у любой другой страны БРИКС, и показывает целый комплекс проблем, начиная от демонизации России в глазах инвесторов и заканчивая неразвитостью нормального корпоративного управления в России.
[3] Открепительные удостоверения.
[4] Термин, придуманный в/на Украине. Бытовой сепаратизм – это осквернение национальных символов, ожидание прихода русских, антиправительственные разговоры на кухне.
[5] Универсальный комплект снаряжения для пехотинца. У автора он есть, и думаю, должен быть у каждого мужика призывного возраста, кто готов защищать Родину с оружием в руках. Стоит он относительно недорого, а как показал опыт Украины – надеяться на то, что все положенное выдадут при мобилизации, не стоит. Лучше позаботиться о себе самому. Неплохо купить себе и хороший камок – в армии если и найдется, то либо не по размеру, либо рваный, либо еще что. И даже если найдется нормальный – сменка будет совсем нелишняя.
[6] Особой важности.
[7] Поселок на самой границе с Россией. Столь странное название обусловлено тем, что он был основан горнодобывающей компанией «Урало‑Кавказское акционерное общество», еще во времена Российской империи.
[8] На самом деле это не так. В Агрызе поезд из Набережных Челнов меняет тягу – с тепловоза на электровоз, и потому стоянка там длинная – двадцать четыре минуты. Ижевский поезд через Агрыз идет очень быстро, у него стоянка короткая, всего пара минут.
[9] В оригинале часть реального выступления Максима Шевченко.
[10] Один из видов японского ударного холодного оружия.
[11] Частные охранные предприятия.
[12] Дело Кабанова – в новогодние праздники 2013 года сооснователь сети ресторанов «Пироги» Алексей Кабанов убил и расчленил свою жену, потом бросил клич по Интернету и помогал ее искать…
[13] Мне интересно: наша власть, когда говорит о снижении налогов, действительно не понимает, что это дурость? Если снизить налоги – то не получится ничего, кроме налоговых махинаций. Снижать надо не налоги, а тарифы в тех местах, где вы хотите, чтобы было развитие. Например, компенсировать часть тарифа на электроэнергию – согласитесь, что это имеет значение только для тех, кто реально работает, для реального производства. Компенсировать часть процентов по кредитам. Меньше плата за негативное воздействие на природу. Дешевле и проще перевод земли из сельскохозяйственной в промышленную. Вот это – помощь реальному производству, а не снижение налогов.
[14] Виктор Цой. «Спокойная ночь».
[15] Audi Q7.
[16] «Norinco CQ» и «МР5» – китайские клоны «Colt M4» и «МР5», собираемые в Ижевске. Сборка китайского оружия на момент написания этих строк есть, но только клон «SIG226». Тем не менее спрос на дешевые и качественные реплики западного оружия есть, и автор предполагает, что рано или поздно будут собирать весь модельный ряд «Norinco», включая карабины «М4», «МР5» и «М14».
[17]
[18] Свеклы.
[19] Командир минимальной боевой единицы у бандеровцев – гурта. В гурте – пять человек.
[20]
[21] Пистолет‑пулемет калибра 9 мм, разработан для милиции и ФСБ. Более безопасен, чем «АКС‑74У» с его рикошетами.
[22] Проповедь подлинная. Такие плееры с проповедями первый раз нашли у убитых «киборгов» в Донецком аэропорту. Для справки: Чарльз Стенли существует, это старший пастор одной из церквей баптистов в Атланте, США. Кто перевел его проповеди на русский язык – неизвестно. Но известно, что к той же церкви принадлежит Александр Турчинов, на момент написания этих строк – секретарь СНБО Украины, человек, развязавший в стране гражданскую войну.
[23] Полуторамиллионный город, обилие университетов (в Харькове до 250 000 студентов), небогатая жизнь, международный аэропорт с дешевыми рейсами, наличие активного криминала (а сутенерством занимаются и сотрудники милиции) делают Харьков одной из европейских столиц любви. Продажной, к сожалению…
[24] Тем, кто хочет научиться управлять страной в кризисной ситуации, следует изучить малоизвестный опыт генерала де Голля. Service d’Action Civique – организация, созданная в 1960 году для «безусловной поддержки политики генерала де Голля», возглавляли ее Пьер Дебизе (официально) и Жак Фоккар, ближайший советник президента. Члены этой организации имели похожие на полицейские удостоверения, имели право носить оружие, привлекались для разгона митингов и помощи полиции – а также осуществляли расправы с неугодными. Распущена в 1982 году президентом Миттераном. Теперь представьте, что подобную организацию (потребность в которой есть) создаст Путин.
[25] Успеха и благословения. Это пожелание известно еще из Библии, им заключались сделки на честном слове.
[26] К сожалению, это так, и это надо осознать. Не во Львове – а именно в Харькове украинские фашисты имеют самые крепкие позиции, активно вербуют молодежь. Именно из Харькова родом такие знаковые фигуры, как А. Билецкий. Тревожный звонок прозвенел еще в 2010 году, когда националистическая партия ВО «Свобода» неожиданно получила на выборах значительную поддержку в крупных городах Востока, и прежде всего – в Харькове. Но никто этому значения не придал. А зря.
[27] То, что она там издевалась над украинскими детьми, – пропагандистский бред. Правда то, что Виктория Нуланд в молодости была левачкой, симпатизировала СССР и даже поехала туда. Со своим мужем Робертом Коганом (Каганом), одним из основателей неоконсерватизма, республиканцем, она познакомилась на почве общего увлечения троцкизмом.
[28] Главные герои политического сериала «Карточный домик», рассказывающего про нравы вашингтонских политиков. Рекомендуется к просмотру.
[29] Это не лицензия – а, наверное, с правом на личную охрану.
[30] Сигналом «я свой» была малоизвестная операция в самом начале 1991 года – польская разведка, используя то, что в Ираке было много польских строителей, вывезла шестерых агентов ЦРУ, которых никаким иным способом вывезти из Багдада было невозможно. По воспоминаниям участников операции, автобус остановила Республиканская гвардия, но, узнав, что едут поляки, проверять не стала. Сразу после этого Польше были списаны все долги и выделена неожиданно крупная помощь. Главное – вовремя и красиво предать, та же Украина предала не вовремя. Может, и хотели бы ЕС и США помочь, да денег самим не хватает.
[31] М. Щербаков, «Мое королевство».
[32] Турецкий геополитический проект объединения всех тюркских народов. Его амбиции простираются до Сибири.
[33] Массовое убийство 12 человек в станице Кущевской, совершенное людьми из ОПГ Цапка. Как потом выяснилось, у них под криминальным контролем был весь район.
[34]
[35] Непередаваемое выражение кавказского разговора, означающее «реально», «в натуре».
[36] Очень многозначное слово, употребляется в значении «тупить», «лгать».
[37] Ле – фамильярное обращение к мужчине.
[38]
[39] Успокойся.
[40] Не неси чушь.
[41]
[42] Займись чем‑нибудь полезным.
[43] Шум, беспредел, свистопляска.
[44]
[45] Животные, зверье. С какого района спустились: Махачкала на побережье, а большая часть Дагестана в горах, потому есть такое выражение.
[46] Уйти в горы, присоединиться к ваххабитам.
[47] Видимо, оружие. Карандаш на сленге – гранатомет или вооруженный боец.
[48] Вот именно такие люди и «слили» сопротивление на Донбассе. Для них коррупционер януковского призыва был ближе и роднее, чем неконтролируемый, но искренне желающий в Россию доброволец.
[49] Для тех, кто не помнит: выражение «человек, похожий на…» пошло с девяностых, когда на Первом канале показали, как человек, похожий на генерального прокурора Скуратова, отдыхает с проститутками.
[50] Майор Управления Госохраны Украины Николай Мельниченко бежал за границу в 2000 году и обнародовал пленки, якобы записанные в кабинете президента Украины на диктофон «Тошиба», из которых следовало, что президент Украины Кучма активно подталкивал своих приближенных к убийству независимого журналиста Георгия Гонгадзе. Эти пленки стали крупнейшим политическим скандалом за всю историю Украины и послужили прологом к оранжевой революции.
[51] Фирма Sage разработала новое «тактическое» ложе для винтовок «М14», в результате чего винтовки попали на вооружение спецназа морфлота как «Мк14» и морской пехоты как «М39». Но в несколько раз больше фирма и ее подражатели продали на частном рынке, сама переделанная винтовка стала одним из символов войн в Афганистане и Ираке. Затем китайцы наладили выпуск дешевой копии этого оружия.
Сленговое название бронированных «Уралов». Это самые первые варианты бронирования, применявшиеся еще в Чечне.
От слова «хомяк» (С). Александр Афанасьев.
Дмитрий Виноградов, юрист. Купил два ружья, пришел на работу и расстрелял сослуживцев, перед этим оставил в Сети человеконенавистнический манифест, набравший только за первый день четыре тысячи лайков. Причиной расстрела якобы стала травля коллег и неудавшаяся любовь.
Законом запрещалось для спецслужб покупать компьютеры с импортными комплектующими, а «Крафтвей» единственный производил технику на российских же процессорах.
Автор видел продажи в гражданском полуавтоматическом варианте примерно за 300 тысяч рублей – это летом 2014 года, с долларом по 30 с чем-то. Это в пятнадцать раз дороже «Сайги-308». Стоит ли оно того? Каждый решает сам.
Сленговое название автомобилей отечественного производства.
Price/Earnings, важнейший показатель успешности бизнеса и важнейший показатель для биржевых игроков, показывающий соотношение цены 100% акций компании к генерируемой ей прибыли, то есть он, грубо говоря, показывает, за сколько лет компания может вернуть акционерам их деньги, потраченные на покупку акций этих компаний за счет ее прибыли. Соотношение Р/Е в России необычайно низкое, оно ниже, чем у любой другой страны БРИКС, и показывает целый комплекс проблем, начиная от демонизации России в глазах инвесторов и заканчивая неразвитостью нормального корпоративного управления в России.
Открепительные удостоверения.