Элизабет Уорлегган родила своего первенца от второго брака в Тренвит-хаусе, в середине февраля 1794 года. Событие сопровождалось определенным напряжением и беспокойством.

Элизабет с новым мужем достигли взаимопонимания и пришли к общему мнению, что ребенок должен родиться в городе, под пристальным вниманием докторов. Труро еще на протяжении нескольких месяцев оставался очагом инфекционных заболеваний, сначала, вплоть до самого Рождества, свирепствовала дизентерия, а позже ее сменили грипп и корь. Для спешки не было причин. Доктор Бенна, который каждую неделю навещал пациентку в Труро, заверил, что торопиться некуда.

Возможно, все бы случилось иначе, однако в четверг, тринадцатого числа, по пути в свою комнату Элизабет внезапно поскользнулась и упала. Прекрасная мраморная лестница из просторного зала поднималась в мрачный коридор в стиле Тюдоров, пролет из пяти ступеней вел в две главные спальни особняка. Элизабет оступилась и скатилась вниз с самого верха. В тот момент никого поблизости не оказалось, к счастью, две служанки услышали крик и шум, и вот уже одна из них понеслась по коридору с еще теплой сковородкой в руке и наткнулась на лежащую у подножья лестницы хозяйку, похожую на сорванный цветок.

В тот же миг в доме началась паника. Известие застало Джорджа в зимней гостиной, он примчался и, едва дыша, поднял находящуюся без сознания жену и отнес в спальню. Доктор Энис все еще находился в плавании, единственным доктором в пределах досягаемости был старый Томас Чоук, и, за неимением лучшего, решили позвать его, а тем временем слугу галопом послали за доктором Бенной.

На первый взгляд, никаких видимых повреждений на теле Элизабет заметно не было, за исключением синяка на локте и вывихнутой лодыжки. После обширного кровопускания ей дали выпить теплой сладкой воды и уложили спать. Джордж не выносил Чоука, ему в нем не нравилось практически всё: напыщенность, хвастовство охотничьими трофеями, манера проведения хирургических операций по принципу «повезет — не повезет», жеманная жена и либеральные взгляды. Однако Джордж сделал все, что от него требовалось, накормил старика и предложил ему остаться на ночь. После смерти Фрэнсиса Полдарка Чоук еще ни разу не был в доме и принял приглашение с каменным лицом.

Ужин выдался унылым. Миссис Чайновет, мать Элизабет, невзирая на один слепой глаз, хромоту и заплетающийся язык, отказалась от ужина и предпочла остаться в комнате дочери, чтобы быть рядом, когда та проснется, поэтому только старый Джонатан Чайновет составил за столом компанию двум джентльменам. Разговор за ужином шел на разные темы: о войне с Францией, и Чоук, разделяя позицию своего героя, мистера Фокса, выступал против Эдварда Пеллью и его знаменитых морских подвигов; речь также шла о герцоге Йоркском и его глупом походе во Фландрию; говорили о царившем в Лионе терроре, о нехватке зерна и повышении цен на олово и медь. Джордж не выносил обоих присутствующих за столом, поэтому не вступал в беседу, а молча слушал, как они пререкаются друг с другом — Чоук хрипел, а Чайновет отвечал гортанным тенором. Тревога в душе Джорджа на время отступила. Элизабет просто ушиблась, не более того. Ей не стоит относиться к себе столь легкомысленно. Очень часто Элизабет совершала поступки, которые Джордж считал безрассудными и отчаянными, тем более когда она носит под сердцем сокровище, первый плод их союза. В таком положении женщине положено грустить, закатывать истерики или рыдать по любому пустяку. Но никому и в голову не придет, что она станет рисковать жизнью и кататься верхом на лошади, долгое время простоявшей в стойле, которая и в обычной ситуации не заслуживала доверия. Никто не думал, что она будет поднимать на высокую полку тяжеленные книги. Никто не думал, что...

Это было еще одно свойство ее личности. Джордж постоянно открывал все новые грани ее характера, некоторые приводили его в восхищение, другие же, напротив, расстраивали. С тех самых пор, когда Джордж впервые ее увидел, много лет назад, он не переставал страстно ее желать, но, наверное, больше как коллекционер, как ценитель прекрасного. С годами страсти улеглись, но не уснули окончательно. Скорее наоборот, он каждый раз открывал ее для себя снова и снова. Если по природе своей он и был способен по-настоящему любить, то любил свою жену.

Как камень, брошенный в воду, разбивает её гладь, так и спокойное течение его мыслей и болтовню двух мало в чем разбирающихся глупцов внезапно потревожил слуга, сообщив, что госпожа снова проснулась и испытывает сильную боль.

Доктор Бенна прибыл из Труро в полночь, бросив городских пациентов на милость своего неумелого ассистента. Чоук не изъявил желания уезжать, и Джордж позволил ему остаться на ночь. Размер вознаграждения значения не имел.

Дэниел Бенна переехал в Труро всего несколько лет назад — моложавый мужчина лет под сорок, невысокого роста, крепкого телосложения и с властными манерами. Джордж Уорлегган был достаточно рассудительным и сразу понял, что такая популярность доктора Бенны в Труро и окрестностях отчасти связана с особенностями его характера и местом проживания. К тому же он достиг поразительных успехов, используя новые методики лечения и, самое главное, обучался акушерскому делу под руководством одного из выдающихся докторов в Лондоне. Похоже, он был единственным доктором во всей округе, кому можно доверить здоровье.

Быстро осмотрев пациентку, доктор вышел из спальни и сообщил Джорджу, что причина болей миссис Уорлегган — определенно родовые схватки. Он назвал это отклонением от нормы, но в целом обычным явлением. Очевидно, ребенок собирался появиться на свет раньше срока, но он еще жив. Миссис Уорлегган хорошо переносила боль, и даже в этом рискованном положении у доктора не имелось оснований сомневаться в благоприятном исходе.

К полудню следующего дня, в подтверждение самых худших опасений Джорджа, прибыли его родители, чуть не разбившие карету на зимних дорогах. Новость застала их в городе. Николас Уорлегган считал своим долгом в такое время находиться рядом с сыном. Тренвит, за исключением нескольких залов для приемов, по меркам елизаветинских времен был не очень большим, и спальни для гостей располагались в маленьких и мрачных комнатках. Джордж был насилу учтив с родителями и разместил их в холодной спальне, это было самое лучшее, что он смог им предложить.

Схватки становились продолжительнее и сильнее, но с большими интервалами, по словам доктора Бенны, родовая деятельность была хоть и слабой, но без отклонений. Сидя за семейным столом и попивая пятичасовой чай, он цитировал труды Галена, Гиппократа и Симона Афинского. Роды перешли в третью стадию, говорил он, во избежание осложнений он хотел наложить щипцы для стимуляции схваток, чтобы ребенок мог родиться естественным путем.

Но Бог был на стороне роженицы, уже в шесть часов интервалы между схватками стали короче и без стимуляции. В четверть девятого она родила на свет мальчика, живого и здорового. В это же время произошло полное лунное затмение.

Спустя некоторое время Джорджу разрешили увидеться с сыном и женой. Элизабет лежала на постели словно ангел, светлые локоны струились по подушке, лицо было бледно как простыня, а в глазах впервые за несколько недель мелькнула улыбка, Джордж уже и не помнил, когда в последний раз она улыбалась. Он наклонился и поцеловал влажный от испарины лоб, затем подошел к колыбельке и стал рассматривать крохотного человечка с красным личиком, закутанного в пеленки, как мумия. Его сын. Организовав предприятие по выплавке олова в долине Айлесс тридцать пять лет назад, Николас Уорлегган заложил фундамент будущего благосостояния семьи, спустя годы дело выросло и приумножилось, в их интересы стали входить торговля, рудники и банки, а их влияние простиралось от Плимута до Барнстапла. Расширение дела за последние десять лет во многом произошло благодаря Джорджу. Если ребенок, рожденный сегодня, выживет, то унаследует все состояние целиком до последней монеты.

Джордж знал, что брак с Элизабет Полдарк оказался большим разочарованием для его родителей: Николас женился на Мэри Лэшбрук, дочери мельника, девушке с маленьким приданым и без образования, что было очевидно даже сейчас, но лелеял совсем иные планы в отношении сына. Джордж получил образование и деньги; он мог вращаться в кругах, недоступных для Николаса ни в молодости, ни сейчас. Они приглашали богатых девушек в своё поместье в Кардью; рисковали быть униженными, устраивая приемы для титулованных особ с хорошими связями в своем доме в Труро.

Они бесконечно спрашивали его и с нетерпением ждали, что в конце концов он назовет имя. Успех в обществе стоял для него не на последнем месте. Титул значил очень много. Даже и незначительный. «Мистер Джордж и достопочтенная миссис Мэри Уорлегган». Красиво звучит. Но вместо этого, проходив в холостяках до тридцати лет, того возраста, когда заключают браки по расчету, тем более когда речь идет о человеке, который и в юности слыл расчетливым, а теперь стал умным и способным мужчиной, ступившим на путь к власти и успеху, он выбрал себе в жены вдову Фрэнсиса Полдарка, женщину изысканную, но лишенную средств к существованию.

Нет, безусловно, род, к которому принадлежала Элизабет, имел безупречную многовековую историю и пользовался репутацией в графстве. В девятом веке некто по имени Джон Тревелизек отдал треть своих земель младшему сыну, который стал называть себя Чайновет, что означало «Новый дом». Старший сын умер, и так как у него не было детей, то все унаследовал младший брат. Родоначальник династии Чайновет скончался в 889 году.

Вряд ли король Англии знал свою родословную столь же хорошо. Джордж понимал причину переживаний своего отца. При одном только взгляде на отца Элизабет становилось понятно, что их род обречен на вымирание. Даже несмотря на многовековую родословную, Чайноветы всегда находились на грани выживания. Они не заслужили признания в обществе и даже не стремились к этому, единственное, что могло спасти эту заурядную семью, так это брак по расчету.

Самый высокий пост, занимаемый их предком – оруженосец Пирса Гавестона, отнюдь не выдающееся достижение. Хотя Чайноветы и были известны в кругах аристократов Корнуолла, но родственных связей с ними не имели.

Но Элизабет была красива, и сейчас как никогда прежде. Когда время от времени к ней заглядывали родственники и друзья, выглядела она такой милой и хрупкой, такой непорочной, как будто ей двадцать, а не тридцать, как будто это её первый брак и первые роды.

Одним из первых пришёл, конечно, свёкр Элизабет. Он поцеловал её, узнал, как она себя чувствует, полюбовался своим внуком. И после того как Николас Уорлегган закрыл за собой тяжёлую дубовую дверь спальни, он осторожно спустился по пяти роковым ступеням и тяжёлой походкой направился к главной лестнице и большому залу. Возможно, считал он, не стоит быть столь уж недовольным.

По крайней мере он дождался желанного наследника, а невестка сделала всё, что от неё требовалось. И возможно, Уорлегганы, которые уже не так нуждаются во влиятельных родственных связях, в будущем станут нуждаться в них ещё меньше. Им не придется расшаркиваться перед лучшими семьями Корнуолла: те сами в скором времени будут рады принять их в свой круг.

Они уже достигли немалого положения в обществе. Брак Джорджа и Элизабет уже принес ценные плоды, ведь она стала подлинным членом семьи, а титул можно получить иными способами: заняв место в парламенте, подкупив немалыми деньгами одного или нескольких человек в городском магистрате. Война сыграет им на руку. Владельцы и продавцы сырья не упустят свой шанс преуспеть, а банковские услуги станут пользоваться еще большим спросом. На прошлой неделе цена на олово выросла еще на пять фунтов за тонну.

Спускаясь по лестнице, Николас Уорлегган размышлял о том, что Элизабет вдобавок к своему аристократическому происхождению унаследовала дом семейства Полдарк. Его строительство началось в 1509 году и было завершено только в 1531-ом, и с тех пор особняком почти никто не занимался, пока летом прошлого года Джордж не приступил к его восстановлению и переделке.

Иногда повороты судьбы приводят к неожиданным результатам.

Впервые Николас побывал здесь одиннадцать лет назад — на приёме по случаю свадьбы Элизабет Чайновет и наследника этого дома. Несмотря на то, что Полдарки уже сильно обеднели, казалось, что они надёжно обосновались здесь, как и на протяжении последних ста лет, а Тренвиты — на протяжении полутора веков до них.

Старик Чарльз Уильям — глава семейства, клана и самый уважаемый человек в округе — в ту пору еще был жив и достаточно энергичен, хотя страдал отрыжкой и временами задыхался. Затем его сменил возмужавший двадцатидвухлетний Фрэнсис. Кто бы мог подумать, что он так рано умрет? Еще была дочь Верити — простушка, неудачно вышедшая замуж и живущая теперь в Фалмуте. И кузены: Уильям-Альфред — тощий и самодовольный священник, уехавший со своим выводком в Девон.

И Росс Полдарк, который как на грех был жив-здоров и, судя по всему, достаточно успешен: он не свалился в шахту, его не отправили в тюрьму за долги и не выслали в Австралию за подстрекательство к мятежу, хотя несомненно он этого заслужил. Временами злоба и высокомерие берут верх над разумом.

Николас Уорлеган шагнул к роскошному окну, как раз когда в комнату вошел один из новых лакеев Джорджа, чтобы снять нагар с недавно зажженных свечей. Небо по-прежнему оставалось безмятежно ясным и на фоне теплого света, исходившего от свечей, выглядело седым от холода. Месяц выдался умеренно теплым, впрочем как и вся зима, погода благоприятствовала бездомным, но в целом на здоровье сказывалась не лучшим образом. Говорили, что инфлюэнца процветает во время дождей, и необходим мороз, чтобы избавиться от этой болезни.

После того, как к огромным чурбанам из вяза, что лежали со вчерашнего дня, в камин подложили свежих поленьев, зашипел огонь. Лакей выполнил свою работу и бесшумно удалился, оставив Николаса Уорлеггана в одиночестве. Тогда, одиннадцать лет назад, здесь было отнюдь не тихо. Он вспомнил, как страшно завидовал Полдаркам из-за этого дома. Однако вскоре он и сам купил особняк вдвое больше — Кардью, дальше вдоль побережья, там был и парк с оленями. Строение было выполнено в палладианском стиле с самым современным интерьером. По сравнению с ним особняк Полдарков казался провинциальным и старомодным. Везде камень, в спальнях стены закрыты панелями из темного дуба, половые доски потрескались, а местами изъедены жуком-короедом, от стульчаков ужасно воняло, и устроены они были старомодно по сравнению с оными в Кардью, оконные рамы в спальне не соответствовали размеру проемов, из-за чего возникали постоянные сквозняки. Тем не менее, дом обладал неповторимым стилем, не говоря уже о приятной мысли, что прежде он принадлежал Полдаркам.

Вспомнил Николас и то, каким мрачным и измученным выглядел молодой Росс Полдарк на свадьбе. Джордж был с ним знаком, но для Николаса это была первая встреча. Его удивил угрюмый взгляд, прикрытые веками глаза, высокие скулы и уродливый шрам — до тех пор, пока Джордж всё ему не рассказал. По-видимому, всем троим нужна была Элизабет: Россу, Фрэнсису и Джорджу. Раньше Росс полагал, что Элизабет по праву принадлежит ему, но объявился Фрэнсис, пока его кузен был в Америке. Трое молодых глупцов, переругавшихся из-за одной-единственной симпатичной мордашки. Что такого желанного было в этой девушке? Николас, пожав плечами, взял кочергу и стал ворошить угли в камине. Утонченность, полагал он, хрупкость, почти что неземная легкость. Все мужчины мечтали заботиться о ней и защищать. Словно Ланселоты в поисках Гвиневры, они хотели быть крепким щитом для прекрасной и такой беззащитной возлюбленной. Удивительно, что его собственному сыну со всем его здравым смыслом и логикой, во многом даже слишком расчетливому, было суждено оказаться в их числе.

Николас ткнул кочергой в огонь, и одно поленце с грохотом упало на пол. Ярко полыхая с одного конца, оно источало струйки дыма. Николас наклонился за щипцами. В это мгновение в кресле рядом с очагом раздался шорох. Он резко вскочил и выронил кочергу. Кресло наполовину стояло в тени, но теперь он увидел, что в нем кто-то сидит.

— Кто там? — раздался слабый старческий голос. — Джордж, ты? Будь прокляты эти слуги.

Агата Полдарк. Помимо молодого Джеффри Чарльза, ребенка от первого брака Элизабет, Агата была единственным из Полдарков, оставшихся в поместье. Все Уорлегганы стыдились ее — унылую груду костей, которая по сути уже давно была мертва. От ее тела разило смертью, но несмотря ни на что, дух еще боролся за жизнь. Мэри, жена Николаса, была склонна к суевериям, чем сильно нервировала всю семью, и взирала на старуху с неподдельным ужасом, будто та одержима злыми духами давно умерших поколений Полдарков, осыпающими чужаков проклятиями.

Агата была в этом доме словно палка в колесе, ложка дегтя в бочке меда, камень, о который каждый рано или поздно спотыкался и падал. Поговаривали, что в августе ей стукнет девяносто девять. Около года назад все думали, что ее навсегда приковало к постели, никто уже не обращал на нее никакого внимания, кроме приставленной к ней горничной. Но с тех пор как Элизабет вышла замуж, и в особенности после того, как старуха узнала, что в семье ожидается прибавление, в ней словно возродилась жажда жизни, она вновь стала ковылять по дому и попадаться на глаза в самое неподходящее время.

— А, это отец Джорджа, — сказала она и пустила слезу, которая стала медленно сползать по глубоким морщинам вниз, к поросшему волосками подбородку. Но это не было признаком волнения. — Пришли взглянуть на сосунка? Очередной жалкий уродец. Наплодили Чайноветов.

Черный котенок потянулся у нее на коленях. Его звали Уголек. Она где-то подобрала его несколько месяцев назад и взяла себе. Теперь они были неразлучны. Агату никогда без него не видели, а Уголек, желтоглазый котенок с красным язычком, никогда не покидал хозяйку. Джеффри Чарльз по-мальчишески шутливо называл его «В-угол-лёг».

Николас знал, что Агата сказала это специально, чтобы разозлить его, и всё же лучше ему от этого не стало. Еще больше раздражало то, что он не мог ответить ей как следует, ведь она была глуха, как пробка. Чтобы что-то ей сказать, пришлось бы кричать прямо в ухо, но он даже помыслить не мог о том, чтобы настолько к ней приблизиться. Поэтому она могла болтать и болтать, оскорблять всех направо и налево, не боясь получить отпор. Джордж говорил ему, что есть только один способ отделаться от нее — развернуться и уйти прямо посреди ее болтовни. Но будь проклят Николас, если он позволит этой отвратительной старухе выгнать себя из уютного и теплого местечка у очага.

Небрежным движением он схватил полено и бросил его обратно. Выступающий из очага край источал тонкую струйку дыма прямо в комнату. Понадеявшись, что дым будет раздражать легкие Агаты, он не стал звать слугу.

— Тот костоправ, — сказала Агата. — Самый настоящий болван! Это ж надо так спеленать бедное создание, несмотря на судороги. Есть ведь и другие способы, получше этого. Будь моя воля, я б такого не допустила.

— У вас нет на это права, — ответил мистер Уорлегган.

— А? Чего? Что это вы говорите? Громче, не слышу!

Он собирался уже прокричать что-то в ответ, как вдруг открылась дверь и вошел Джордж. Временами, находясь в одиночестве, а значит, в более спокойной обстановке, они становились особенно похожими. Ростом Джордж был чуть ниже своего высокого отца, однако его телосложение было столь же крепким, шея — бычьей, а медвежья походка — неторопливой. Оба они были по-своему привлекательны. У Джорджа — широкое лицо, вздернутая нижняя губа выступает вперед, отбрасывая тень. На лбу между бровями — небольшой бугорок. Будь его волосы пострижены короткими и жесткими завитками, он стал бы похож на императора Веспасиана.

— Что я вижу, — сказал он, приближаясь к камину. — Мой отец ведет речи с самой настоящей колдуньей из Аэндора. Как там говорится? «Выходит из земли муж престарелый, одетый в длинную одежду» [2].

Мистер Уорлегган наконец отложил кочергу.

— Смотри, чтобы твоя матушка не услышала этих слов. Разговоры о всякой нечисти ее не обрадуют, пусть даже в шутку.

— Не уверен, что это шутка, — сказал Джордж.

— В старые добрые времена с этим дряхлым, сгнившим и дергающимся мешком костей разобрались бы по-своему — дали бы вдоволь воды нахлебаться [3], или маску ведьмы [4] напялили бы. И в приличной семье не пришлось бы такое терпеть.

Котенок, к радости Агаты, выгнул спину и зашипел на вновь прибывшего.

— Ну, Джордж, — сказала она, — полагаю, теперь, став отцом восьмимесячного сосунка, ты чувствуешь себя намного значительнее. Как там его назвали, а? Слишком много Джорджей поразвелось со всеми этими королями. Помню время... — Она кашлянула. — Фу, дымище-то от огня. Мистер Уорлегган всё разбросал.

— На твоем месте я бы запер это существо в ее комнате, — сказал Николас. — И поставил бы караульного.

— Будь моя воля, — заметил Джордж, — ее завтра же выбросили бы в навозную кучу, и остальных, пожалуй, туда же.

— И какой же путь ты изберешь? — спросил Николас, прекрасно зная ответ.

Джордж бросил на отца изучающий взгляд.

— Путь человека, справедливо правящего городом. Когда крепость завоевана, жаркое может немного и подождать.

— Ты мог бы назвать его Робертом, — пропищал голосок из кресла. — В честь того, что со скрюченной спиной. Первого из нашего рода. Или Россом. Что скажешь насчет Росса?

У нее вдруг вырвался хрип, может из-за дыма, а может, оттого, что старая карга пыталась сдержать злобный смешок. Последнее казалось более вероятным.

Джордж повернулся к ней спиной, подошел к окну и выглянул наружу. Хотя у камина было тепло, в стороне от огня потоки холодного воздуха пронизывали мгновенно.

— Надеюсь, — сказал он, — что в скором времени эта дряхлая тварь распухнет до невозможности и лопнет.

— Аминь. И всё же, Джордж, насчет имен. Предполагаю, что вам с Элизабет пора уже обзавестись кое-какими мыслями по этому поводу. В нашем роду есть несколько хороших вариантов.

— Я уже решил. Решил еще до его рождения.

— До его рождения? И каким это образом? А если бы родилась девочка?

— Случившееся с Элизабет, — ответил Джордж, — могло убить их обоих, но теперь, когда всё позади, я чувствую некую силу — перст провидения, который будто указал и время, и место, и дату. Дата сыграла решающую роль — узнав, что мой ребенок родится в тот день, я выбрал имя. Будь это девочка, я назвал бы ее так же.

Мистер Уорлегган терпеливо ждал.

— И что это за имя?

— Валентин.

— Или Джошуа, — сказала тетя Агата. — Насколько я знаю, у нас в роду их было трое, хотя последний был паршивцем, можно и так сказать.

Николас с надеждой рассматривал струйки дыма, обволакивающие кресло старушки.

— Валентин. Валентин Уорлегган. Звучит неплохо, и язык не заплетается. Но ни в одной из семей не было никого с таким именем.

— Ни в одной из семей и не будет никого, подобного моему сыну. Совсем не обязательно, чтобы история повторялась.

— Да, да. Спрошу у твоей матери, как ей это понравится. Элизабет тоже участвовала в этом решении?

— Элизабет пока не знает.

— Но ты уверен, что имя ей понравится? — брови Николаса поползли вверх.

— Я уверен, что она согласится. Мы с ней сходимся во многих вещах, я и не надеялся, что так будет. Она согласится с тем, что наш союз особенный — старейшего дворянского рода и новейшего, и что плод такого союза должен смотреть в будущее, а не в прошлое. Нам просто необходимо совершенно новое имя.

Николас, покашливая, отодвинулся от клубов дыма.

— Тебе не избавиться от фамилии Уорлегган, Джордж.

— Отец, у меня никогда не будет ни малейшего желания от нее избавляться. Ее уже уважают и боятся.

— Как скажешь... Уважение — это то, на что мы должны опираться, страх — это то, от чего мы должны избавляться.

— Дядя Кэрри не согласился бы.

— Ты уделяешь слишком много внимания Кэрри. Кстати, что за дела ты с ним обсуждал на прошлой неделе?

— Да так, ничего особенного. И всё же, отец, мне кажется, что ты проводишь слишком тонкую грань между уважением и страхом. Одно переходит в другое, и наоборот. Ты не можешь разделить два настолько близких чувства.

— Порядочность в делах влечет за собой первое.

— А непорядочность — второе? Да будет тебе...

— Не непорядочность, а скорее злоупотребление властью. Ну вот, сейчас ты скажешь, что я читаю тебе нотации. И всё же мы с Кэрри никогда не сходились во мнении об этом. Ответь, чью фамилию ты хочешь для своего сына?

— Твою и мою, — невозмутимо ответил Джордж. — Именно ее он и будет носить. И будет идти по моим стопам, как я шел по твоим.

Николас вернулся к камину и переложил дымящее полено так, чтобы дым выходил в дымоход.

— Так-то лучше, сынок, — сказала Агата, очнувшись от дремоты. — Ты же не хочешь устроить пожар.

— Боже всемогущий! Эта старушечья вонь уже и сюда добралась!

Кипя от раздражения, Джордж дернул за кисточку колокольчика. Мистер Уорлегган не переставая кашлял. Хотя дым начал рассеиваться, он никак не мог откашляться. Все молча ждали, пока не вошел слуга.

— Приведи братьев Харри, — приказал Джордж.

— Да, сэр.

— Выпей канарского, — предложил Джордж отцу.

— Нет, спасибо. Сейчас пройдет.

Он плюнул в огонь.

— Окопник и лакричный корень, — сказала тетушка Агата. — Моя сестра померла от легочной хвори, и ничто не помогало кроме окопника и лакричного корня.

Спустя некоторое время дверной проем загородил Гарри Харри, а следом — его младший брат Том.

— Cэр?

— Отведи мисс Полдарк в ее комнату, — приказал Джордж. — Когда будете на месте, вызовите мисс Пайп и скажите, что мисс Полдарк сегодня больше не будет спускаться.

Двое громил принесли небольшой стул и усадили в него возмущенную тетушку Агату. Прижимая мяукающего котенка к груди, она прохрипела:

— Сыночек-то твой кое в чем негожий, Джордж. Родившимся под черной луной редко по жизни везет. На моей памяти было только двое таких, и оба кончили погано!

Лицо Николаса Уорлеггана побагровело. Его сын подошел к столу, налил вино в бокал и торопливо принес обратно.

— Нет, это не... Ну ладно, от одного глотка хуже точно не станет.

— Я все расскажу Элизабет, — сказала тетушка Агата. — Вы тащите меня из моей же собственной гостиной, как полено какое-то. А ведь я знакома с этим домом уже девяносто лет. Девяносто лет. Ее жалобы становились все тише и тише, постепенно угасая за широкой спиной Тома Харри, который на руках, вместе со стулом, нес ее в комнату на втором этаже.

— Нам следовало отвезти Элизабет в Кардью и позволить ребенку родиться там, — откашлявшись и глотнув вина, произнес мистер Уорлегган, — в таком случае удалось бы избежать этих раздражающих нападок.

— Я считаю вполне уместным, что наш первенец появился на свет в этом доме.

— Ты останешься здесь? То есть, ты планируешь сделать этот дом вашим родовым гнездом?

Джордж кинул подозрительный взгляд на отца.

— Я не уверен. Мы еще не решили окончательно. Понимаешь, это дом Элизабет. Я не помышляю о том, чтобы продать его, но также не собираюсь содержать его в одиночку, в угоду семейству Чайноветов и остаткам Полдарков. Я и так потратился, ты и сам знаешь.

— Да уж, — сказал Николас, протерев глаза носовым платком и снова его спрятав. Не спуская глаз с сына, он продолжил: — Джордж, нельзя забывать еще об одном члене семейства Полдарк.

— Ты о Джеффри Чарльзе? Да, ничего против него не имею. Я обещал Элизабет, что потрачу столько денег на его обучение, сколько она посчитает нужным.

— Ты не совсем меня понял. Я говорю о том, что до сих пор он был крепко-накрепко привязан к материнской юбке. Надеюсь, твой недавно рожденный сын поможет Элизабет отвлечься от первенца, я считаю, что это необходимо.

— Отец, я сам знаю, что нам необходимо. Позволь мне самому заниматься семейными делами.

— Прости, я просто высказал свое предположение...

Джордж угрюмо уставился на пятно на своей манжете. В последние месяцы они с Элизабет довольно часто спорили по поводу будущего Джеффри Чарльза.

— У Джеффри Чарльза должна быть гувернантка.

— Это верно. Но в десять лет...

— А лучше домашний учитель или частная школа, согласен.

— Найдем какую-нибудь хорошую школу в пригороде Лондона. Или в Бате. У нас пока не было возможности все организовать.

— Понятно.

Выдержав паузу, пока Николас искал в его словах скрытый смысл, Джордж добавил:

— Он останется здесь еще на год или около того, пока ему не исполнится одиннадцать. Мы уже нашли подходящего человека, который будет за ним присматривать.

— Из местных?

— Из Бодмина. Как тебе известно, там служил преподобный Губерт Чайновет, он был деканом церкви и приходился Джонатану кузеном.

— Он еще жив?

— Скончался. У него, как и у всего семейства Чайноветов, не было личных сбережений, и денежные дела семьи были плохи. Его старшей дочери исполнилось семнадцать. Девушка обладает изысканными манерами, как все в роду, и к тому же образована. Элизабет будет ей рада.

Мистер Уорлегган кряхтя пробормотал:

— Мне кажется, слишком много Чайноветов для одного дома. Но, если тебя все устраивает... Ты ее видел?

— Элизабет знакома с ней с тех пор, когда та была еще ребенком. А дочь декана [5] в качестве гувернантки хорошо будет воспринята обществом.

— Да, понимаю. А она знает, как подобает вести себя в обществе? Проблема в том, сможет ли она научить Джеффри Чарльза манерам. Он весьма избалован, его нужно держать в ежовых рукавицах.

— Со временем ему придется научиться, — сказал Джордж. — Это ненадолго. Эксперимент. Посмотрим, как получится.

Мистер Уорлегган промокнул носовым платком пот со лба.

— Как только старуха убралась к себе, так я сразу перестал кашлять. Знаешь, мне кажется, это был ее наговор.

— Вот уж чепуха!

— А что она там сказала про младенца, родившегося во время лунного затмения?

— В пятницу случилось лунное затмение, полное, как раз в тот момент, когда он родился. Ты что, не заметил?

— Нет, я был слишком занят.

— Я тоже, но в «Шерборне» об этом писали. Я обратил внимание, что животные и кое-кто из слуг ведут себя крайне беспокойно.

— Твоя мать спустится к ужину?

— Полагаю, что да. Начнем через десять минут.

Николас Уорлегган беспокойно передернул плечами.

— На твоем месте я бы не стал рассказывать ей о тех глупостях, что болтала старуха.

— Я и не собирался. Ты же знаешь, как она суеверна. Она всегда придавала слишком много значения всяким знакам и предзнаменованиям. Лучше не тревожить ее подобными вещами.´

Одним ветреным мартовским утром два молодых человека тяжелой поступью брели по дороге, по которой обычно таскали грузы мулы, шли они мимо подъемника и заброшенных строений шахты Грамблер. В тот день облака висели над землей особенно низко, вот-вот мог начаться ливень, а завывающий ветер дул преимущественно с запада. Среди скал то и дело проглядывало неспокойное море, покрытое белой пеной, а над скалами плыл туман.

Возле шахты виднелась дюжина домов, которые, несмотря на плачевное состояние, были всё ещё заселены. Рабочие строения шахты, построенные не из камня, уже развалились, но большая часть копра [6] и три подъемника уцелели. Шахту Грамблер, от которой зависело благосостояние Полдарков, не говоря уже о трех сотнях шахтеров и дробильщиков, закрыли уже шесть лет назад, и никто уже не надеялся, что её когда-нибудь снова запустят. Картина была поистине удручающей.

— Всё по-прежнему, Дрейк, сказал старший из молодых людей. — В Иллаггане осталась только одна открытая шахта. Печально. Но мы не должны поддаваться унынию. Господь Всемогущий нас испытывает.

— Мы правильно идем? — спросил Дрейк. — Я никогда здесь не бывал. Или бывал? Не помню.

— Ты был еще слишком мал.

— Долго ещё?

— Три или четыре мили. Точно не помню.

И они продолжили путь — два высоких молодых человека, в которых не сразу можно было опознать братьев. Сэм родился на четыре года раньше брата, но выглядел старше своих двадцати двух лет, худой и широкоплечий, с размашистой походкой. Лицо, изборожденное глубокими морщинами, было мрачным, будто отражало все горести мира, и лишь когда Сэм улыбался, печальные линии складывались в дружелюбное и приветливое выражение.

Дрейк был ростом не ниже Сэма, слегка худощав и гораздо симпатичнее. Кожа у него была гладкая, никаких щербин от оспы, а выражение лица озорное: этот малый любил пошутить. Однако ему приходилось сдерживаться в присутствии отца. Юноши хоть и были бедны, но выглядели вполне опрятно. Оба были в темно-синих штанах, рубахах из грубой ткани, поверх — жилеты и куртки, а на ногах грубые башмаки. Сэм носил старую шляпу, Дрейк — мужской шейный платок в розовую полоску. Каждый держал в руке узелок и палку.

Они перебрались через ручей Меллинджи по мостику, который едва не развалился у них под ногами, и, преодолев подъем, вышли к сосновому бору у развалин шахты Уил-Мейден, на которой полвека уже никто не работал. На протяжении стольких лет постройки постепенно разрушались, камни скатывались на землю, да так и оставались лежать. Все представляющее хоть какую-то ценность давно уже растащили. Грачи резко взмыли в небо от неожиданности, когда их побеспокоили.

Продвигаясь дальше, вглубь долины, молодые люди увидели дым. В пригожий день они заметили бы его еще раньше. Оба замедлили шаг, понимая, что путешествие близится к концу, а им, похоже, этого не хотелось.

Спускаясь по тропинке вниз вдоль живой изгороди, вглядываясь сквозь заросли папоротника, колючих кустов боярышника и дебри орешника, юноши обратили внимание на видавший виды шахтный подъемник, похоже, перестроенный, однако копер был совершенно новым, а хибары, раскинувшиеся вокруг, тоже новые и явно обитаемые. Ручей Меллинджи, что извиваясь спешил в долину, запрудили, и молодые люди отчетливо слышали грохот и бряцанье дробилок, приводимых в движение водяным колесом. Ветер уносил прочь шум и грохот. Несколько женщин промывали руду, а чуть дальше, вниз по течению, работала машина, неповоротливо крутясь и отделяя руду от примесей.

По другому склону долины проследовала вереница груженых мулов. У подножия холма расположился невысокий гранитный дом. Небольшая лужайка и пара-тройка кустарников отделяла его от шахты. Часть крыши была покрыта сланцем, другая часть — соломой. Дом значительно превосходил по размеру обычный фермерский — с дворовыми постройками, невысокими дымоходами и сводчатыми окнами, но его с трудом можно было назвать жилищем джентльмена. Сразу за домом местность снова поднималась, и вспаханное поле упиралось в необработанные земли с кустарником, а дальше, правее, лежал пляж и синевато-серой полосой простиралось море.

— Нам не соврали — сказал Дрейк

— Ты прав. Все выглядит иначе, нежели раньше.

— Это всё новое?

— Похоже на то. Нэнфан говорил, все началось не больше двух лет назад.

Дрейк пригладил густые черные волосы.

— Красивый дом. Хоть с громадным Техиди он и рядом не стоял.

— Ну так Полдарки ведь мелкие дворяне.

— Для нас, поди, не такие уж и мелкие, — ответил Дрейк, нервно усмехаясь.

— Все люди равны в глазах Иеговы, — сказал Сэм.

— Так-то оно так, но дело-то мы будем иметь не с Иеговой.

— Ты прав, брат. Но кровью Христа всем людям дарована свобода.

Продолжив путь, они вновь пересекли ручей и приблизились к дому. Потревоженные чайки взметнулись в небо, словно белые косынки на ветру.

Молодые люди еще не успели постучать, как входная дверь открылась, и из нее выплыла маленькая темноволосая толстушка среднего возраста с корзиной в руке. Увидев их, она остановилась и вытерла незанятую корзиной руку о передник.

— Да?

— Мэм, будьте так добры, — сказал Сэм. — Мы хотели бы увидеть вашу госпожу.

— Просто скажите, что пришли два друга.

— Друга? — Джейн Гимлетт оглядела их и застыла в нерешительности. Но воспитание не позволяло ей так пристально глазеть на посторонних. — Ждите здесь, — сказала она и вернулась в дом.

Она нашла хозяйку на кухне — та промывала Джереми коленки, которые он поцарапал, когда перелезал через стену. Большой лохматый пес неизвестной породы лежал у ее ног.

— Там двое молодых людей хотят с вами повидаться. Шахтеры или еще кто.

— Шахтеры? С нашего рудника?

— Неа. Чужаки. Видать, издалека.

Демельза заправила в прическу локон и выпрямилась.

— Сиди здесь, милый, — велела она Джереми и прошла через коридор к передней двери, прищурившись от яркого света. Поначалу она не признала ни одного из посетителей.

— Пришли повидать тебя, сестра, — сказал Сэм. — Шесть лет прошло. Помнишь меня? Я Сэм, второй сын. Я тебя хорошо помню. А это — Дрейк, младший. Ему было семь, когда ты ушла из дому.

— Боже ты мой! — воскликнула Демельза. — Как вы оба выросли!

Росс находился на шахте Уил-Грейс с капитаном Хеншоу и двумя инженерами, построившими подъемный механизм. Они проверяли неисправность в штоке насоса, из-за которой механизм остановился и не работал полдня, пока они не пришли. Этой возможностью воспользовались, чтобы произвести ежемесячную очистку котла.

По пути домой Росс пребывал в задумчивом, но все же хорошем настроении. Шахта, по его мнению, достигла пределов развития в обозримом будущем. На ней трудилось тридцать вольных рудокопов, двадцать пять сдельщиков, шесть крепильщиков и еще около сорока разнорабочих на поверхности.

Насос теперь работал на полную мощность, а выкаченная с глубины в шестьдесят саженей вода сразу направлялась в деревянный желоб и приводила в движение небольшое водяное колесо на поверхности, выполняющее роль вспомогательного насоса. Затем вода стекала на десять саженей вниз по подземному каналу и заставляла крутиться второе колесо, установленное на шестьдесят футов ниже уровня первого, потом она выходила на поверхность в тридцати футах ниже и стекала по склону до промывочной площадки, построенной прямо над садом Демельзы.

Изрядное количество добытой руды по-прежнему направлялось для измельчения и промывки на оловянные дробилки в Соле, так как здесь уже не хватало места для дополнительного оборудования, иначе Нампара стала бы уже непригодной для проживания.

Кроме того, расширение шахты казалось нерентабельным. Построить еще один подъемник или увеличить нагрузку этого было бы неразумным при стоимости угля восемнадцать шиллингов за тонну без учета стоимости доставки по морю, и даже из-за войны цены на олово еще не поднялись до уровня, который бы обеспечивал хорошую прибыль. Одной из причин стала мода на керамическую и фарфоровую посуду вместо оловянной. Привычки сменились по всей стране, причем в крайне неудачное время.

Тем не менее, жилы оказались настолько богатыми и, несмотря на их глубину, доступными, что шахта полностью окупала себя, в отличие от других. Такое крупное предприятие как «Объединенные шахты» получило одиннадцать тысяч фунтов в год чистого убытка и закрылось. А небольшая шахта Уил-Грейс принесла такую прибыль, на какую Росс не смел и надеяться, и в шесть месяцев покрыла его многочисленные долги, как великодушный Лукулл. Двухмесячная прибыль покрыла весь долг Кэролайн Пенвенен в четырнадцать сотен фунтов, еще через два месяца были погашены все долги перед банком Паско и прочие мелкие заимствования, а к маю шахта смогла погасить закладную на дом двадцатилетней давности, принадлежащую лично Харрису Паско. Вскоре денег хватит и на депозит в банке или чтобы вложить в пятипроцентные государственные бумаги, или чтобы хранить в мешках под кроватью, или на покупку всего желаемого.

Это как пьянящий напиток. Ни Росс, ни Демельза еще не привыкли и вели себя так, будто сегодня извлекут последнюю тонну руды. Неделю назад он взял Демельзу с собой в шахту и показал ей два богатых уровня, и это окончательно ее убедило. И хотя Росс сам бывал там ежедневно, он хотел убедить и себя самого. Он чувствовал, что нуждается в уверенности жены, чтобы действительно поверить.

Шахта находилась так близко, что на обед, который обычно подавался в два часа, он ходил домой. Сейчас еще не прибило и часа, но ему предстояло сделать кое-какие расчеты, он намеревался поработать в библиотеке. После рождественского примирения Росс проводил дома как можно больше времени. Это было еще одним способом обрести уверенность. Они получили всё, но потеряли друг друга — Демельза была готова уйти, уже почти ушла из дома. Теперь казалось невероятным, что они были так близко к расставанию. Тепло их примирения, полного страсти, сделало их в некотором смысле ближе, чем когда-либо раньше, снеся все барьеры. Тем не менее, это было какое-то лихорадочное тепло, как если бы их отношения все еще не оправились от почти смертельной раны, и они пытались переубедить сами себя. Полное доверие, существовавшее прежде, пока еще не вернулось.

Их радость и облегчение от факта, что рудник дает прибыль, тускнела от осознания, что всего в четырех милях от них, в Тренвит-хаусе, живут чужаки. Часто они забывали об этом, но периодически боль накатывала снова, и временами они снова отдалялись друг от друга. Рождение и крещение Валентина Уорлеггана только подлило масла в огонь. Никто не проронил и слова о том, что занимало их мысли. Никто и никогда не смог бы этого произнести. Но Кэролайн Пенвенен написала Демельзе.

«Каким разочарованием было не увидеть вас там, хотя, сказать по правде, я вряд ли ожидала этого из-за стойкой и неизменной взаимной неприязни Росса и Джорджа. Не помню, бывала ли я в Тренвите раньше, но это прекрасный дом.

Младенец темноволос, но, думаю, пойдет в Элизабет — он неплохо сложен и вполне миловиден, как и все дети. (На самом деле мне нет никакого дела до детей, пока им не исполнится три года. Дуайту придется как-то организовать мне сразу трехлетнего. Не знаю как). На крестины собралась целая толпа, включая одного-двух стариков пренеприятнейшего вида — я и не подозревала, что у Уорлегганов так много родни. Из соседнего графства тоже приехали гости, но не больше, чем бывает в холодную погоду».

Далее Кэролайн в подробностях описывала присутствующих.

«Дядюшка Рэй не смог поехать со мной, увы, он слишком слаб. Ему не хватает Дуайта. Последнее письмо Дуайта пришло две недели назад с «Тревейла», но отправлено было еще на две недели раньше, так что мои сведения о его местонахождении уже устарели на месяц. Я в ярости, словно покинутая дева, запертая в башне. Мне становится еще хуже, когда думаю о том, что если бы не я, он бы вообще не поступил на флот. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь положил конец этой войне...»

Хоть письмо было написано в весьма дружелюбной манере, Росс был бы рад не получать его вовсе.

Оно только подлило масла в огонь, оживив воспоминания о доме и людях, так хорошо ему знакомых. Единственным человеком, которого Кэролайн не упомянула в письме, была сама Элизабет. Конечно, она не знала и половины истории, но, без сомнения, ее знаний было достаточно, чтобы проявлять тактичность в письме к Демельзе. Росс не мог поехать и не поехал бы на крестины, даже если бы их пригласили. Но его больше чем когда-либо раздражало то, что его отлучили от фамильного дома — он не мог навестить старую тетушку Агату или повидать племянника, не мог оценить изменения, происходившие с домом. Достаточно было и того, что он увидел, когда в последний раз незваным гостем заезжал на Рождество. Это был уже не тот дом, что раньше — Росс чувствовал себя в нем чужаком.

Проходя мимо гостиной, он заглянул в окно и увидел жену, беседующую с двумя молодыми незнакомцами.

Он завернул за угол и направился к ним.

Джереми соскользнул с колен Демельзы и бросился к нему с криком: «Папа! Папа!». Росс поднял его на руки, обнял и поставил обратно на пол, пока двое молодых людей стояли в неловком молчании, не зная, куда деть руки. На Демельзе был корсаж из тонкого белого поплина, украшенный кружевом от старой шали (она сшила его сама из двух рубашек Росса), кремовая льняная юбка, зеленый передник и связка ключей, болтающаяся на талии. Пока не представилась возможность обновить ее гардероб.

— Росс, ты помнишь моих братьев? — спросила Демельза. — Это Сэмюэль, второй по старшинству, и Дрейк — младший. Они пришли из Иллагана, чтобы повидаться с нами.

Молчание.

— Что ж, — сказал Росс, — прошло много времени.

Они пожали друг другу руки, но сдержанно, без особых эмоций.

— Шесть годов, — сказал Сэм. — Или около того. С тех пор, как я был здесь. А Дрейку так и вообще впервой. Он был чересчур маловат тогда.

— Да уж, идти-то не близко сюда, и нынче тоже, — сказал Дрейк.

— Кажется, у тебя ноги подлиннее будут, чем у Сэма! — возразила Демельза.

— У нас у всех ноги длинные, сестра, — серьезно сказал Сэм. — Это у нас от матери. Если по правде, так у тебя точно такие.

— Вам предложили выпить? Джин? Или ликер? — спросил Росс.

— Благодарствую. Сестра предлагала. Может, позже, стакан молока. К выпивке мы не притрагиваемся.

— А, — протянул Росс. — Что ж, присаживайтесь.

Он взглянул на Демельзу и уже собирался уйти, но, заметив ее приподнятую бровь, остался.

— Не то чтобы мы возражали, когда другие пьют, — объяснил Дрейк, смягчая грубый тон брата, — но сами предпочитаем воздерживаться.

— Как ваш отец? — как бы продолжая тему, спросил Росс.

— Господь пожелал призвать его к себе в прошлом месяце, — ответил Сэм. — Отец умер готовым к встрече с его милостивым Спасителем. Мы пришли, чтоб рассказать об этом сестре. И кое о чем вдобавок.

— А, — сказал Росс. — Сочувствую.

Он снова посмотрел на Демельзу, пытаясь понять, как она восприняла эту новость, но не заметил ничего необычного.

— Как это произошло?

— Оспа. У него ее отродясь не было. Заболел ни с того ни с сего — и через неделю уже схоронили.

Росс заметил, что голос старшего брата не дрожит от волнения, хотя говорил он пылко. Сыновний долг был лишь обязанностью, а не личным выбором.

— Мы все переболели в детстве, — сказал Дрейк. — Всё прошло, лишь несколько отметин осталось. У тебя она была, сестра?

— Нет, — ответила Демельза, — но я выхаживала вас — всех троих одновременно, пока отец в стельку напивался каждый вечер.

Повисла пауза.

— Что ж, отдай ему должное, уже много лет он был трезв как стеклышко, — вздохнул Сэм. — Как снова женился, так к выпивке даже не прикасался.

— А мачеха Нэлли? — спросила Демельза. — Как она?

— Держится. Люк женился и съехал. Уильям, Джон и Бобби пошли по стопам отца и работали бы в шахте, кабы бы та не закрылась. Сейчас в Иллагане та еще нищета.

— Не только в Иллагане, — сказал Росс.

— Да уж, это точно, брат, — согласился Сэм. — Помню, когда был совсем мальцом, у дороги промеж Иллагана и Камборна сорок пять подъемников с лишним пыхтело. Днем и ночью. Днем и ночью. Сейчас их четыре. Долкоат закрыли, и Северное нагорье, Уил-Тоуан, Полдайс, Уил-Дамзел, Уил-Юнити. Да там список по локоть длиной!

— И чем занимаетесь? — спросил Росс.

— Я — вольный рудокоп, как и все, — ответил Сэм. — Когда удается застолбить жилу. Но Господь по своей великой милости испытует меня. Дрейк семь лет учился на колесного мастера. Раньше у него была работенка время от времени, а сейчас — никакой.

Росс начал подозревать, какова цель их визита, но вслух не сказал ни слова.

— Вы оба методисты? — спросил он.

— Мы оба обрели новый дух, — кивнул Сэм, — и следуем пути Христа, соблюдая его заветы.

— Мне казалось, ты был единственным, кто не видел свет Господа, — сказала Демельза. — Много лет назад, когда отец однажды пришел позвать меня домой, он сказал, что обращены все, кроме тебя, Сэмюэль.

Сэм смущенно провел рукой по молодому, но морщинистому лицу.

— Точно, сестра. Всё-то ты помнишь. Более двадцати лет я жил без Бога, погрязнув в грехах и искушениях. Я влачил жалкое существование в пороке злобы и узах безнравственности. Но Бог простил мне грехи и освободил душу.

— И теперь, — добавил Дрейк, — Сэм обрел спасение пуще всех нас.

Росс взглянул на другого юношу. В его интонации сквозил намек на иронию, но бледное лицо оставалось невозмутимым. Внешне он был похож на Демельзу: цветом волос и глаз, гладкой кожей. Но особенно — своим чувством юмора.

— Ты не очень-то уверен насчет себя самого? — спросил Росс.

— Иногда я сбиваюсь с пути истинного, — улыбнулся Дрейк.

— Как и все мы, — согласился Росс.

— Ты тоже обратился к Христу, брат? — живо спросил Сэм.

— Нет, нет, — ответил Росс. — Я так, в целом согласился, не более того.

Прибежал Джереми и потянул мать за юбку.

— Мам, можно я теперь пойду? — спросил он. — Можно мне поиграть с Гарриком?

— Иди. Но будь осторожен. Больше никаких стен, пока не заживет.

Когда он убежал, Сэм спросил:

— Еще есть дети, сестра?

— Нет, только один. У нас была девочка, но она умерла, — сказала Демельза, разглаживая складки на юбке.

— А у отца со вдовой? Вроде у них был кто-то еще?

— Девчушка чуть старше пяти по имени Флотина. Еще троих призвал Господь.

— Господу много за что предстоит ответить, — сказал Росс.

Возникло неловкое молчание. Но ни один из братьев так и не клюнул на приманку, на которую несомненно попался бы их отец.

— В котором часу вы выехали из дома? — спросила Демельза.

— Из дому? Почти сразу после петухов. Мы лишь раз промахнулись с поворотом, встретили егерей, они и показали, как идти. Я думал, мы той дорогой добирались в прошлый раз, но, видно, ошибался.

— Наверняка так и было, — сказал Росс. — В Тренвите появились новые хозяева. Они и закрыли дороги, веками свободные для проезда.

— Сегодня возвращаться уже слишком далеко, — сказала Демельза. — Вы должны остаться на ночь.

— Вот спасибо, сестра, — сказал Сэмюэль, прокашлявшись. — Слушай, сестра, я, да и брат тоже, мы вообще-то пришли, чтоб просить вас об одолжении. В Иллагане таперича полно народу сидит, не евши мяса месяца три. Мы кормились ячменным хлебом, жидким чаем да сардинами, когда удавалось словить. И жаловаться здесь не на что, уверяю. Это спасение, дарованное нам милосердным Иисусом, дабы душа наша не голодала. Чистый источник Его вечной любви восстанавливает наши силы. Но что ни говори, многие погибают от нужды и болезней, так и не пробудившись от греховного забвения.

Его лицо исказила гримаса, и он умолк.

— Продолжай, — спокойно сказал Росс.

— Я к тому, брат, что мы слыхали, якобы здеся подработка есть. Месяц назад поговаривали, что у вашей шахты дела идут хоть куда. Говорят, вы подрядили двадцать новых трудяг в прошлом месяце и еще двадцать за месяц до того. И вот мы с Дрейком. Вот увидишь, из меня рудокоп хороший, хоть и толкую сам за себя. У Дрейка руки золотые, он не только колесных дел мастер, но и в любом другом деле не подведет. Вот затем мы и пришли, чтоб найти какой-никакой работы.

Стоило Джереми отвести Гаррика в сад, как тот сразу стал лаять и прыгать вокруг него. Теперь только Джереми было под силу вызвать у Гаррика щенячий восторг. Росс прикусил палец и взглянул на Демельзу. Она сидела, сложив руки на коленях и скромно опустив глаза. Но несмотря на это Росс явно видел, что в ее голове что-то происходит. Наверняка у нее свое мнение по поводу этой просьбы. Но она не давала ему ни намека на то, что думает. Вероятно, хотела, чтобы он сам принял решение.

Всё это прекрасно, но ведь дело имело к ней прямое отношение. Отказать в такой просьбе ему было непросто. Родственные узы и нужда — на одной чаше весов, благосостояние и процветание — на другой.

Демельзе пришлось побороться, чтобы сбежать от своей родни, в особенности от отца. Наверняка ее еще помнят, как дочь рудокопа, но за последние четыре года, после того как она стала женой Росса, общество по большей части ее приняло. Теперь, когда у них были деньги, они могли двигаться дальше.

Красивая одежда, драгоценности, обновленный дом. Они могли приглашать гостей и выходить в свет. После стольких лет жизни на краю нищеты она наверняка о чем-то мечтает, как любой человек на ее месте. Хотела ли она на этом этапе своей жизни быть скованной двумя братьями, живущими по соседству? Безграмотными трудягами, болтающими направо и налево о своем родстве и привилегиях, смущая не только ее, но и всех остальных?

Им пришлось бы не только чаще общаться с наемными рабочими: шахтерами, механиками, крепильщиками, плавильщиками, сортировщицами и сортировщиками, фермерами, батраками, домашними слугами. Сейчас к Демельзе все обращались как к госпоже Полдарк, хотя и знали, что она — одна из них. Она отлично ладила со всеми: ее не только любили, но и по-настоящему уважали.

Изменится ли установленный порядок с приездом братьев Карн? Ведь где двое, там еще трое-четверо наберется. А что будет, если они здесь женятся? Справится ли Демельза еще с одним семейством родственников-шахтеров — неминуемо бедным, неминуемо обреченным, но при этом притязающим на нечто большее по сравнению с остальными? Особенно это касается женщин. По сравнению с мужчинами женщины не столь деликатны и порой забывают свое место.

— Это небольшая шахта, — сказал Росс. — Мы не нанимаем более сотни работников, будь то взрослые или дети. Наши дела только-только пошли в гору. Всего девять месяцев назад я был в Труро — договаривался с торговцами из Уил-Радиант о продаже нашего подъемника и насоса. Недавно мы обнаружили столько руды, что даже с нынешними убыточными ценами на олово получаем существенную прибыль. Всё указывает на то, что чем дальше мы копаем, тем шире и глубже становятся две рудные жилы. Ближайшие два года работы точно хватит для всех. Что будет дальше — не могу сказать. Но, учитывая столь низкую цену на олово и столь ограниченную чистую прибыль, было бы разумнее не расширяться. Причин на то несколько. Во-первых — чем больше олова на рынке, тем меньше дохода оно принесет. Во-вторых — чем дольше длится война, тем больше будут востребованы металлы, а значит, у нас есть все шансы, что рыночная стоимость повысится. Поэтому мы были вынуждены многим давать от ворот поворот, когда те приходили за работой.

Он замолчал и посмотрел на братьев. Он не был уверен, понимают ли они, о чем идет речь, но внешне казалось, что суть они схватывают.

— Нам не хотелось бы отнимать работу у других, — сказал Сэм.

— Думаю, — ответил Росс, — по такому случаю мне нужно спросить совета у капитана Хеншоу. Будет лучше, если я сделаю это утром. Поэтому предлагаю вам переночевать у нас. Думаю, мы сможем разместить вас в доме или в амбаре.

— Спасибо, брат.

— Рабочих нанимает капитан Хеншоу. Чтобы знать наверняка, я должен поговорить с ним. А тем временем мы накормим вас ужином.

— Спасибо, брат.

Демельза слегка вскинула голову, чтобы убрать упавшую на глаза прядь.

— Мне кажется, — сказала она, — Сэмюэль и Дрейк, вы по праву можете называть меня сестрой. Но будет уместнее, если моего мужа вы будете называть не иначе как капитаном Полдарком.

— Конечно, сестра, — лицо Сэма расплылось в улыбке, — с радостью. Прошу прощения, просто у нас, методистов, принято называть всех мужчин братьями. Мы завсегда на такой манер говорим.

Росс плотно сжал губы.

— Да будет так, — наконец сказал он. — Утром я встречусь с капитаном Хеншоу. Но вы должны понимать, что это не обещание работы — я обещаю лишь поговорить с ним.

— Благодарствую, — ответил Сэм.

— Спасибо, капитан, — сказал Дрейк.

Демельза встала.

— Пойду скажу Джейн, что на ужин будут еще двое.

— Спасибо, сестра, — сказал Сэм. — Ты не думай, что мы только за энтим сюда пришли.

— Понимаю.

Росс предложил молодым людям снова сесть и вышел вслед за Демельзой. Нагнав жену в коридоре, он ущипнул ее за зад. Демельза тихонько взвизгнула.

— Ни единого намека, — сказал он. — Я понятия не имею, хочешь ты, чтобы я дал им работу или нет.

— Росс, это твоя шахта.

— Но выбор должна сделать ты.

— В таком случае ответ утвердительный — конечно же, я хочу этого.

Вечером, укладываясь спать, Росс сказал:

— Я поговорил с Хеншоу, мы сможем их пристроить. Если, конечно, они решат принять то, что мы им предложим. Я не хочу увеличивать число вольных рудокопов и не могу отобрать у людей жилы. Но у нас есть место для одного сдельщика, а Дрейка можно взять на подъемник, если он захочет.

— Спасибо, Росс.

— Но ты ведь понимаешь, что из-за этих молодых людей у тебя могут быть проблемы?

— Какого рода?

Росс высказал несколько своих мыслей по этому поводу.

— Ну да, такое может произойти, — сказала она. — Значит, я должна пережить это, разве не так? И ты тоже.

— Да, но не в такой степени. В любом случае, это твое решение. Должен сказать, что сегодня ты сбила меня с толку точно так же, как когда ты забываешь, что такое козырь, во время игры в вист.

— Когда такое было? Один-единственный раз! — она села, облокотившись на подушку, и посмотрела на него. — Серьезно, Росс, хоть я и твоя жена, и у нас всё общее, но это — твоя собственность, твоя шахта, твои люди. Поэтому если ты скажешь, что мои братья тебе не нужны, отправляй их обратно и не думай о родственных связях. Ты имеешь на это полное право, и если ты так поступишь, я не буду на тебя сердиться.

— Но ты хотела бы, чтобы они остались?

— Да, хотела бы.

— Этого достаточно. Больше ничего не нужно говорить.

— Вообще-то нужно, Росс. Если ты хочешь сохранить мое достоинство в этом доме, ты не должен щипать меня, как сегодня днем, когда мы едва скрылись с их глаз!

— Все знатные дамы должны уметь терпеть такое, — ответил Росс. — На то они и знатные, чтобы терпеть это молча.

Демельза хотела было уже нагрубить в ответ, но сдержалась. Именно в этих колких замечаниях и не менее колких ответах всё еще проявлялись их разногласия. Возможно, Росс это чувствовал, так как знал, что с его женой не все средства хороши. Он положил руку ей на колено под ночной рубашкой.

— Где ты их поселишь? — спросила Демельза.

— Я думал насчет Меллина. Теперь, когда старый Джо Триггс скончался, у тетушки Бетси освободилась комната. Ей бы это тоже не помешало.

Она задумчиво произнесла:

— Наверное, я могла бы узнать Сэма, но, знаешь, только не Дрейка.

— Правда, он похож на тебя? — спросил Росс.

— Что?

— Ну, цвет кожи, волос, глаз. Овал лица. И его взгляд.

— Что за взгляд?

— Ну, ты знаешь... Тяжелый. Который сложно выдержать.

Демельза убрала колено.

— Так и знала, что сейчас ты скажешь что-то нехорошее.

Росс положил руку ей на другое колено.

— Это мне нравится больше. Здесь есть шрам — он появился у тебя в пятнадцать лет, когда ты упала с вяза.

— Нет. Тогда я просто поцарапала ноги. А это случилось, когда я уронила на себя шкаф.

— Видишь. Именно об этом я и говорил. Тяжелый. Который сложно выдержать. И очень уставший. Будто невидящий. Изъяны в красоте любимого человека — словно мелизмы [7], что доводят музыку до совершенства.

— Черт побери! — сказала Демельза. — Красиво сказано. Лучше спи, а то я начну думать, что ты это всерьез.

— Красивые слова, — заметил Росс, — всегда нужно воспринимать всерьез.

— Хорошо, Росс, я так и сделаю. И спасибо тебе. И обещаю не напоминать тебе об этом при свете дня.

Какое-то время они лежали молча. Слегка задремав, Росс мысленно отвлекся на приятные события в его жизни: он не думал о раздражающих соседях Уорлегганах, не думал об Элизабет и ее ребенке или о мрачных предчувствиях по поводу войны — он думал об успехе своей шахты, свободе от долговых обязательств, теплоте своих чувств к жене и ребенку.

Они еще не успели нанять дополнительных домашних слуг и в суматохе от внезапного успеха шахты совсем забыли о фермерском хозяйстве. Росс начал думать о заготовке сена, о вспашке Длинного поля, о том, чтобы побегать босиком по жесткому песку пляжа Хендроны, о предстоящей реконструкции библиотеки, о лавках в Труро, о том, чтобы увезти Демельзу куда-нибудь за границу. Как вдруг Демельза произнесла:

— Кстати, насчет детей, Росс.

— Каких детей?

— Наших. Кажется, ближе к концу года в поголовье у нас будет прибавление!

— Что? — его безмятежный сон как рукой сняло. — Как это? Ты уверена?

— Нет. Но у меня в этом месяце была задержка, а ты знаешь, что я точна, как часы. В прошлый раз ты был недоволен, что я не сказала тебе сразу, так что я подумала, теперь лучше предупредить тебя заранее.

— Боже мой, — сказал Росс. — Вообще-то я такого не ожидал.

— Ну, — ответила Демельза, — было бы несколько удивительно, если бы и я не ожидала. С самого Рождества ведь мы только этим и занимались.

— А ты хотела бы заниматься чем-то другим?

— Нет, благодарю. Но было бы удивительно, если бы чего-то такого не произошло.

— Да. Полагаю, ты права.

Повисло молчание.

— Ты расстроен? — спросила она.

— Не расстроен. Но и не то чтобы слишком счастлив. О нет, причины совсем не те, что в прошлый раз — я был бы счастлив иметь много детей. Просто меня беспокоят опасности, которые подстерегают тебя и ребенка. Наш мир постоянно угрожает столькими бедами, что сейчас, хоть ненадолго, мне хотелось пожить спокойно годик или два и не быть заложниками судьбы. Ведь мы только-только избавились от бремени нищеты и риска банкротства.

— Мы все заложники судьбы просто потому, что живем на этом свете.

— Разумеется. Я веду себя, как трус. Но я боюсь не столько за себя, сколько за тех, кто мне не безразличен.

Демельза чуть отодвинулась.

— Может, это окажется ложной тревогой. Но в любом случае, не беспокойся за меня. До этого оба раза всё было хорошо.

— Когда это произойдет?

— Думаю, где-то в ноябре.

— Помнишь бурю, разразившуюся при рождении Джулии? Это была самая свирепая буря, какую я только видел. Когда я пошел за старым Чоуком, то едва мог устоять на ногах.

— И от него не было никакого толку, когда он пришел. Миссис Заки сделала всё сама. Теперь уж лучше я доверюсь ей.

— Мне сказали, у Элизабет был этот новый доктор — Бенна из Труро. Кажется, он недавно приехал из Лондона, у него хорошие рекомендации.

Последовало короткое молчание — так было всегда, когда упоминалось имя Элизабет. Никто из них этого не хотел, но, казалось, разговор увядал сам по себе.

— Если мне будет нужен доктор, я предпочту Дуайта. Он должен вернуться к ноябрю.

— Я бы не надеялся на это. Войне пока конца-края не видно.

— В самом ближайшем времени мне нужно навестить Кэролайн. Нам следовало бы как-то получше отблагодарить ее за то, что она для нас сделала.

— Я думал об этом сегодня, когда возвращался с шахты. Но не хочу, чтобы ты сейчас носилась как угорелая туда-сюда. Это очень дальняя дорога.

— Черт, я могу носиться еще несколько месяцев, Росс, безо всякого вреда! Если она не хочет покидать дядю, один из нас или мы оба должны съездить и навестить ее. Наверное, ей очень трудно даже не иметь возможности поговорить с ним о том, как она волнуется за Дуайта.

— Десять минут назад, — сказал Росс, — я погружался в приятный сон. Сейчас сна ни в одном глазу, весь этот уютный кокон, который я накручивал вокруг себя, разорван в клочья одним единственным известием. Но это не потому, что мне недостает счастья из-за твоих слов. Мне не хватает только одного — простого чувства самоуспокоения, чтобы заснуть.

— Тебе нужно поспать? — спросила Демельза.

— Нет. Пока нет.

Он наклонил голову, и их лица соприкоснулись. Несколько секунд они неподвижно лежали рядом.

— Надеюсь, это девочка, — сказал он. — Но не такая, как ты. Тебя одной такой более чем достаточно.

К двери Киллуоррена подъехал высокий мужчина лет сорока с узким благородным лицом. Спешившись, он позвонил в колокольчик. На нем был пошитый у дорогого портного коричневый нанковый костюм для верховой езды, начищенные до блеска сапоги темно-коричневого, почти черного цвета, и черный шелковый галстук. Уголки воротничка торчали вверх по обеим сторонам лица. Он был гладко выбрит и не носил парика — у него были темные волосы с проседью на висках.

Завидев слугу, он попросил встречи с мистером Рэем Пенвененом.

— Хозяин очень плох, сэр, — ответил слуга. — Будьте добры, сэр, сюда, пожалуйста. Как о вас доложить?

— Мистер Анвин Тревонанс.

Его провели в большую гостиную на первом этаже, где взору предстали блеклые шторы из плюшевого бархата, солидная, но обветшалая мебель и потертые турецкие ковры. Последний раз он был здесь около четырех лет назад, и с тех пор всё стало только хуже. Уголок зеркала, висевшего над камином, покрылся грибком. Кусок тяжелых обоев с пестрым рисунком спиралью свисал со стены. Он сморщил нос от отвращения и, проведя рукой по каминной полке, внимательно осмотрел пыльный палец. Анвин решил не садиться.

Примерно через пять минут вошла Кэролайн Пенвенен. К его большой досаде, на руках она держала своего маленького мопса, чье короткое рычанье переросло в лай, когда пес учуял знакомого.

— Анвин! — воскликнула Кэролайн. — Вот это сюрприз! Смотрите, и Гораций вас не забыл! Не беспокойся, милый, я не допущу, чтобы этот большой человек тебя съел. Я видела вас у Уорлегганов на крестинах, но нам так и не удалось побеседовать.

— Именно так, — Анвин склонил свою большую голову над ее рукой, протянутой недостаточно далеко из-за собаки. — Не увидев там вашего дяди, я поспрашивал и узнал о его недомогании. Я подумал, что, возможно, мне будет дозволено зайти, чтобы навестить его. Надеюсь, ему лучше.

— Боюсь, это совсем не так. Но благодарю за ваше любезное беспокойство. Я передам ему, что вы заходили.

— А нельзя ли с ним увидеться?

Она покачала головой.

— Доктор запретил. И, откровенно говоря, я думаю, он может слишком сильно переутомиться от такого напряжения.

— Кто ваш доктор?

— Доктор Сильвейн из Блэкуотера.

— Не слышал о таком. Хотя я ведь нечасто бываю в Корнуолле. Он достаточно компетентный?

— Какое длинное слово. Даже не знаю, что ответить, Анвин. Дяде Рэю становится день ото дня хуже, но, возможно, его болезнь не сможет излечить ни один доктор, каким бы компетентным он ни был.

Анвин выглянул в окно. Капли дождя стучали по стеклу.

— Льет как из ведра. Апрельский дождь. Я вынужден просить позволения переждать его под вашей крышей.

— Конечно, мы с радостью вас примем. Хотите освежиться? Есть немного хорошего французского бренди из последней поставки. Эль? Канарское?

— Благодарю. Бренди, если вас не слишком затруднит.

Кэролайн позвонила в колокольчик и отдала приказ вошедшему слуге. Анвин разглядывал ее, не скрывая любопытства. Он пришел к выводу, что она ничуть не похорошела с тех пор, как он впервые увидел ее — высокую и своенравную рыжеволосую красотку восемнадцати лет в доме ее дяди Уильяма в Оксфордшире.

Красавица, которая к тому же была наследницей двух богатых пожилых и скупых холостяков. Что могло быть лучше? Он поехал за ней в Корнуолл и после восемнадцати месяцев периодических ухаживаний был уверен, что окончательно завоевал ее; но вместо этого она вдруг отстранилась и отказалась иметь с ним что-либо общее. С тех пор ходили слухи о ее помолвке с лордом Конистоном, но и это ничем не кончилось.

Анвин полагал, что знает причину такого поведения. Отчасти именно из-за этого он и приехал сюда. Но Кэролайн уже не была такой привлекательной, как раньше. Высокая стройная фигура стала угловатой, а кожа уже не выглядела такой свежей. В свои двадцать два она по-прежнему была красива; и всюду, где бы ни оказалась, выделялась ростом, цветом глаз, волос и кожи; но всё же Анвину было приятно увидеть признаки увядания ее красоты. Возможно, в конечном итоге она превратится в ничтожество, уже не такое своенравное и упрямое.

Когда принесли бренди, Анвин сделал небольшой глоток и принялся звучно жевать печенье.

— М-м. Очень вкусно. Так значит, война не помешала «торговле» через Ла-Манш.

— Нет. Всё говорит о том, что она скорее поспособствовала оной.

— Меньше людей для охраны побережья, да? Но торговля с врагом — дело серьезное. Такое сотрудничество открывает все возможности для шпионажа, продажи информации, помощи в ослаблении блокады. О таком должен узнать Питт.

Она отпустила Горация с колен, и пес неуклюже скатился на пол. Тяжело дыша, он прилег и уставился на Анвина подозрительными, налитыми кровью глазками со сверкающими белками.

— Надеюсь, ваша карьера пошла в гору?

— Разумеется. В этом году за мной, наконец, подтвердили место в парламенте, а моего соперника сместили. Теперь в скором времени мне обещают должность заместителя госсекретаря. Я хотел бы заняться финансами, и, думаю, так оно и будет. Найти деньги, чтобы вести эту войну — одна из первостепенных задач, с которыми нам приходится иметь дело.

— Сражаться — дело не менее важное, как мне кажется, — ответила Кэролайн.

— Этим, возможно, я тоже буду заниматься. Нам очень не хватает людей. Интересно, почему Росс Полдарк не думает возвращаться в 62-й полк.

— Вам следует спросить у него.

Он снова посмотрел в окно.

— Скажите мне, Кэролайн. Ваш дядя. Хотя вряд ли вы скажете — не предвещает ли этот доктор неминуемую кончину?

— Доктор Сильвейн никогда такого не скажет, если пациент еще дышит или хоть чуток шевелит пальцем. Но должна признать, я настроена на худшее.

— Если или когда это произойдет, что вы будете делать? Вернетесь в Лондон? Вряд ли вы сможете остаться здесь одна.

— Почему бы и нет? Не знаю. Я предпочитаю жить одним днем.

— Разумеется... Я часто задаюсь вопросом, что бы произошло, если бы мы не поссорились тем майским вечером два года назад.

Кэролайн улыбнулась.

— Что ж, в таком случае, я, скорее всего, была бы вашей супругой, Анвин. Это нетрудно представить. Но из меня вряд ли вышла бы хорошая жена для вас.

— Позвольте остаться при своем мнении на этот счет. Я даже осмеливаюсь полагать, что это могло бы сделать вас счастливее. Ведь я не чудовище какое-нибудь. Многие считают меня достаточно привлекательным. И моя роль в этом мире довольно значительна. У вас могла бы быть насыщенная жизнь, необыкновенно интересная. Даже если бы вы не любили меня, я уверен, это был бы прекрасный союз. Намного лучше той жизни, что вы ведете сейчас — одна, вдалеке от своих лондонских и оксфордширских друзей...

— И ухаживая за больным стариком, — закончила его фразу Кэролайн. — Да, конечно, у меня было бы все совершенно по-другому. И у вас тоже. Это правило справедливо для разных аспектов жизни. К примеру, если я завтра решу прокатиться верхом, то не смогу одновременно с этим остаться дома и расположиться возле камина. Если бы вы сегодня утром не решили навестить дядюшку Рея, то не промокли бы насквозь по дороге домой. Мы сами делаем выбор. Не об этом ли нам твердят священники, рассказывая о существовании свободы воли?

Анвин выпятил нижнюю губу. Он не одобрял подобного легкомыслия.

— Да, дорогая, все верно, но есть вопросы, решения по которым вполне можно и пересмотреть. Если вы чувствуете, что можете передумать, то право выбора остается за вами.

Гораций, покрутившись немного возле ног хозяйки, тявкнул разок и свернулся калачиком. После чего воцарилась тишина, слышно было только, как дождь стучит в окно и вода потоками льется с крыши.

— Выйти замуж за вас, Анвин? С чего вы решили, что я могла передумать?

— Ничего я не решил, просто мы оба повзрослели. Все то, что мы в запале высказали друг другу два года назад, еще не означает, что между нами все кончено. К тому же вы пока не замужем, я тоже не женат. У нас есть шанс.

Кэролайн разгладила манжеты, украшенные мехельнским кружевом, ее взгляд на мгновение затуманился, и Анвин решил, что она почти сдалась. Но вдруг она решительно мотнула головой.

— Благодарю вас, Анвин, но нет. У нас нет шансов. Я этого не хочу. В тот майский вечер, после приема у вашего брата, когда мы расстались, возможно, мое поведение не делало мне чести. Быть может, вы станете оправдывать его особенностями моего характера и делать скидку на юный возраст. Но мое решение остается неизменным. Я не могу выйти за вас замуж. Мне очень жаль. Но благодарю, что доставили мне удовольствие, попросив об этом снова.

Отхлебнув бренди, Анвин вытянул длинные ноги и уставился на капли грязи, застывшие на начищенных до блеска сапогах. Положив в рот остатки печенья, он произнес:

— Ну что ж, дело ваше. Я не стану настаивать или спорить. Но, возможно, вы согласитесь, что покуда один из нас не узаконит с кем-нибудь отношения, нам рано еще закрывать двери на засов. И если вдруг вы передумаете и случится так, что в этот момент меня не будет в Корнуолле, Джон знает, где меня найти.

— Благодарю вас, Анвин, — она была готова сказать, что ни за что в жизни ему не напишет, однако из уважения к чужим чувствам не стала этого делать. — Я передам дядюшке, что вы заходили.

К этому времени ненастье прекратилось, и сквозь тучи стало проглядывать чистое голубое небо, хотя на окнах все еще оставались капельки дождя.

— Сдается мне, что вашего дядюшку лечил молодой доктор. Как там его? Энис. Дуайт Энис.

Интересно, это вопрос с подвохом, мысленно задала себе вопрос Кэролайн. Диву даешься, на сколь дальние расстояния могут распространяться сплетни, и как далеко, выйдя из узкого круга посвященных, долетели слухи о ее отношениях с Дуайтом.

— Доктор Энис из тех, кто уже отправился на войну. В канун Рождества он поступил на флот, разумеется, в качестве хирурга, и сейчас несет дозорную службу в рядах Западной флотилии. Дядюшке так не хватает его лечения.

— В самом деле? Надеюсь, он не принимал участие в сражении, что произошло на прошлой неделе.

— В каком сражении? Я не слышала ни о каком сражении.

— Вчера мне довелось побывать в Фалмуте, там все только об этом и говорят. В сражении принимала участие эскадра под командованием Неда Пеллью. Рассказывали, что битва завязалась во время сильного шторма и длилась около одиннадцати часов. Сэр Эдвард — выдающийся человек, побольше бы таких.

Гораций принялся сопеть и храпеть, как будто в одну секунду погрузился в сон.

— Мы здесь все новости узнаем последними. Если вам еще что-то известно, расскажите поподробнее, — произнесла Кэролайн через мгновение.

— Подробнее? Об этом сражении? Ну что ж, мои сведения достаточно скудные. Кажется, Пеллью командовал фрегатом «Аретьюза» и еще двумя кораблями, затем они обнаружили французский линейный корабль и фрегат и атаковали их. Я не знаю, насколько равное было соотношение сил, однако могу представить, что французский линейный корабль по сравнению с остальными кораблями, участвовавшими в сражении, имел преимущество. В результате все переросло в отчаянную схватку, в которой оба французских корабля выбросило на берег и разбило в щепки. Мы, со своей стороны, лишились одного корабля.

— Лишились корабля? Вы хотите сказать, он утонул?

— Во время сильного шторма его выбросило на берег, также как и французишек. Фрегат «Аретьюза» вместе со вторым фрегатом в целости вернулись обратно. В городе вчера только об этом и говорили. Все пивнушки были забиты до отказа, из каждой доносились тосты за здоровье Неда Пеллью.

— У меня есть друзья в Западной флотилии, я думаю, парочка из них могла оказаться на «Аретьюзе» или двух других кораблях. Вам известны названия тех кораблей?

— Неоднократно слышал. Сложно сейчас припомнить, но названия обоих кораблей схожи, — сказал Анвин, допив свой бренди.

К тому времени солнце уже вышло из-за туч, бликами отражаясь в сланце на крыше, на листве и дорожках, омытых дождем. Из конюшни, находившейся аккурат под той комнатой, где они сидели, доносилось ржание и фырканье лошадей.

— Постойте, я вспомнил, — сказал Анвин. — Один корабль назывался «Тревейл», им командовал капитан Харрингтон, другой носил название «Мермейд», я не могу вспомнить имя его капитана. Может, Бэнкс? Но не уверен.

— Который из них выбросило на берег?

— Думаю, «Тревейл». Да, скорее всего его. Потому что Харрингтон погиб в бою, а «Мермейд», рискуя потонуть, собирал на борт выживших. Дорогая Кэролайн, был ли там кто-нибудь из ваших знакомых? Надеюсь, я не сильно вас расстроил.

— Нет, — задумчиво произнесла Кэролайн после долгой паузы — Просто от этой новости у меня мурашки по коже побежали.

В конце главной улицы Фалмута, возвышаясь над устьем залива, располагался небольшой дом, где Верити Блейми, в девичестве Полдарк, укладывала своего ребенка спать, когда в дверь постучали. Солнце только-только скрылось за горизонтом, еще освещая землю, и над Сент-Мауэсом сгустились обрывки ночных облаков. Вода напрочь утратила свой цвет и тускло блестела, словно старый оловянный таз. В окнах домов и на мачтах кораблей то и дело загорались огни.

Миссис Стивенс пошла проведать соседку, поскольку Верити была дома одна. Перед тем как спуститься вниз, она посмотрела в окно гостиной и увидела высокую девушку, ведущую под уздцы лошадь. Цвет ее волос показался Верити знакомым. Она спустилась и отворила дверь.

— Миссис Эндрю Блейми?

— Мисс Пенвенен, не так ли? Что случилось? Вы нездоровы?

— Позвольте войти. Кто-нибудь может присмотреть за моей лошадью?

— Да, конечно, входите, прошу вас.

Верити проводила девушку наверх, в гостиную. На щеках Кэролайн горел румянец, отчего Верити сперва подумала, что у нее лихорадка.

— На протяжении стольких лет нас даже не представили друг другу, — без лишних слов начала Кэролайн, — хотя у нас с вами много общих друзей. Мне требуется помощь, поэтому я решила приехать к вам. Это может показаться странным.

— Отнюдь нет. Ведь вы с Россом — хорошие друзья. Я полностью к вашим услугам. Для начала присядьте, и вам не мешало бы подкрепиться.

— Благодарю, — ответила Кэролайн. Она стояла у окна и крепко сжимала в руках стек. — Мне нужно кое-что узнать. Не уверена, что вы сможете мне помочь. Я только что из Киллуоррена.

— Из Киллуоррена? Одна?

Кэролайн не сказала в ответ ничего вразумительного.

— Мы встречались с вами раньше? Я имею в виду на официальных приемах? Кажется, вы знаете, кто я такая.

— Мы виделись с вами дважды. Первый раз — четыре года назад в Бодмине.

— Вам обо мне известно ровно столько же, сколько мне о вас. Росс, наверное, рассказывал про меня и мою дружбу с Дуайтом Энисом.

— Ах да, да-да.

— Он говорил вам, что в канун Рождества мы с Дуайтом обручились?

Верити застегнула пуговицу на воротничке простого льняного платья. Она понятия не имела, чем именно встревожена Кэролайн, однако столь внезапный приезд этой яркой, элегантно одетой дамы заставил Верити чувствовать себя старомодной женщиной, какой-то серой молью на фоне порхающей крыльями бабочки. Кэролайн была известна своим экстравагантным поведением и театральными выходками, поэтому Верити стало любопытно, каким образом она может быть со всем этим связана.

— Последний раз я виделась с Россом и остальными членами семейства на Рождество. Еще получила два письма от Демельзы, но в них не было ничего особенного.

— Нам нужно было держать все в секрете от моего дядюшки, он бы не одобрил, к тому же он сейчас тяжело болен. Решили молчать до последнего, пока Дуайт не вернется домой. Это из-за меня и по причине возникших трудностей Дуайт поступил на флот, — задыхаясь произнесла Кэролайн.

Верити подошла к столику и взяла графин. Наполнив бокал, она передала его Кэролайн, та кивнула в знак благодарности, но к напитку так и не прикоснулась.

— Я знала, что он служит на флоте. Не вижу повода для беспокойства, — сказала Верити.

— Он ушел в плавание сразу после Рождества, написал мне два письма. Сейчас Дуайт несет дозорную службу в рядах Западной флотилии под командованием сэра Эдварда Пеллью. Он на фрегате, который входит в эскадру сэра Пеллью.

Верити изумленно посмотрела на нее.

— Неужели? Боже мой! Вы хотите сказать, что он участвовал в недавнем сражении?

— Я не знаю наверняка. Но кое-кто сегодня утром рассказал мне об этой схватке. Сообщили, что один из английских кораблей затонул. Вы не знаете, какой именно?

— Мне кажется... Постойте. У меня есть газета, — пройдя через всю комнату, Верити на ощупь нашла ее, завалявшуюся среди мотков шерсти. — Вот же она. Да, корабль называется «Тревейл», — сказала Верити, вскинув глаза на Кэролайн. — Этот корабль исчез у берегов Франции. Мисс Пенвенен, только не говорите, что....

Кэролайн рухнула на стоящий рядом стул, капли бренди из ее бокала упали на ковер. Верити подбежала к ней и обвила руками.

— Милая Верити, поверьте, мне так неловко перед вами за свое нынешнее состояние, мы ведь познакомились всего пять минут назад, — сказала Кэролайн. — Знаете, из меня не выйдет жены моряка. Вы, Верити, наверное понимаете поболее моего, как нужно вести себя в подобной ситуации.

— Выпейте это. Совсем чуть-чуть. Вам станет лучше.

— Никогда еще я не падала в обморок, будто скромница какая-нибудь. Моя старуха нянька такого не поощряла. «Молодые леди, — говорила она, — должны быть сильными, а не изнеженными, как цветочки». Так что обмороками я редко увлекалась, точнее никогда.

— Откиньте голову назад. Скоро вам станет лучше.

— О, мне лучше. Кто я такая, чтобы жаловаться? Есть и другие, кому намного хуже.

— Корабль потерпел крушение, французы здесь ни при чем. Всё произошло из-за шторма. Будет много выживших.

Некоторое время Кэролайн сидела, откинувшись назад и медленно дыша.

— Знаете, а ведь по пути я говорила себе, что эта бестолочь Анвин Тревонанс ошибся! И что когда я попаду сюда, то обнаружу, что меня облапошила эта проклятая привычка Адмиралтейства давать кораблям столь похожие названия. И им окажется другой корабль. Только не «Тревейл». Мне скажут, что это «Тэмойл», или «Тэро», или «Трайдент». Вcю дорогу я думала об этом.

— Дорогая, не нужно так расстраиваться. Могло произойти всё, что угодно. Возможно, с ним всё в порядке, и он в безопасности.

— Я подумала — надо поехать к кузине Росса. Нанесу ей светский визит. Больше мне не к кому обратиться. Конечно, я могла пойти прямо к Сьюзен Пеллью — мы однажды встречались; или к Мэри Трефузис, или еще к кому-нибудь из знакомых; но казалось, а точнее — я почувствовала, что должна поехать к кузине Росса, которую ни разу не встречала.

— Это было верным решением. Как бы я хотела, чтобы Эндрю был здесь. И Джеймс, его сын, сейчас тоже в море. Но я должна подумать...

— В разделе новостей сказано что-то еще?

— Нет, ничего. Просто повторяется послание капитана Пеллью, он до сих пор в море. О «Тревейле» здесь говорится только то, что он сел на мель в бухте Одьерн, и что «Мермейд» сам едва избежал крушения в ходе спасательной операции.

— Мы можем найти кого-нибудь, кто знает больше?

— Именно об этом я сейчас думала. Скорее всего, новость доставили на военном шлюпе. Благодаря Эндрю меня хорошо знают в службе пакетботов. Бен Пендер обычно работает там до восьми. Если кому что и известно, так это ему. Я пойду с вами, разумеется. Кажется, миссис Стивенс только что вернулась — я могу оставить малыша Эндрю с ней. Вы сможете идти?

— О да. О да. Слабость в коленях с каждой минутой становится всё меньше.

— Это в четверти мили отсюда, вниз по улице. Я только возьму плащ. Вы, разумеется, останетесь на ночь здесь.

— Не думаю, что получится. Мой дядя болен. Узнав эту новость, я пошла к нему и рассказала о своих планах. Боюсь, он мог расстроиться. Хоть я и не сообщила ему всего, но мое весьма очевидное желание узнать правду о Дуайте, должно быть, выдало мои чувства. Я поскачу обратно, как только узнаю, что произошло.

— Три часа в темноте? Здесь повсюду толпы голодающих. Вы должны остаться. Я скажу миссис Стивенс, чтобы приготовила комнату.

Десять минут спустя они вышли из дома и отправились в путь по грязной галечной дороге. Узкая улочка была запружена людьми. Лавки еще не закрылись, в пивнушках стоял гам, по углам валялись пьяницы, детишки резвились и вопили, слепые и хромые просили милостыню, постаревшие солдаты стояли и беседовали, моряки по трое в ряд пели непристойные песни, домовладельцы застыли в открытых дверях, собаки лаяли и дрались, и над всем этим раздавался громкие крики чаек. Вечер был чудесный и необычайно теплый для апреля. Но Кэролайн не ощущала ни благоухания, ни тепла, ни света. Всё это было лишь антуражем. Она не видела окружающих людей — лишь серо-белые тени, мешающие ей на пути к неизбежному концу.

В конторе службы пакетботов Бен Пендер, усталый маленький человечек в старомодном парике и грязно-коричневом костюме, разговаривал с капитаном пакетбота, одетым в синюю форму с галуном. Увидев двух молодых дам, он сразу встал и склонился над рукой Верити. Она представила ему Кэролайн и объяснила цель своего визита.

— К сожалению, мэм, у нас только это сообщение со шлюпа, — ответил капитан. — Он причалил с новостями и отплыл с первым же приливом. Пеллью и его корабли до сих пор в море. Но вот полный текст сообщения, как есть. Сэр Эдвард Пэллью докладывает, что сначала заметил два французских корабля, «Эро» и «Палмье». «Эро» — семидесятичетырехпушечный двухпалубник. Это было в три часа дня в четверг, в туманную погоду, около пятидесяти лиг к юго-западу от острова Уэссан. С запада дул сильный ветер, и они поставили паруса для погони. Без пятнадцати шесть «Нимфа» и «Тревейл» догнали французские корабли.

Капитан посмотрел на бумагу, которую положил перед ним Бен Пендер, и надел очки, заправив дужки за уши.

— Согласно этому докладу, произошел бой на параллельных курсах, который продолжался около десяти часов в условиях усиливающегося шторма — сначала под грозовыми тучами и дождем, затем с неистовыми шквальными ливнями при свете неполной луны. В ходе операции «Мермейд» тоже вступил в бой, и все пять кораблей отнесло в сторону французского побережья. К тому времени, когда в сумерках показался полуостров Бретань, «Эро» вышел из строя, а «Палмье», «Нимфа» и «Тревейл» получили серьезные повреждения. Оба француза пытались достичь Брестской бухты, но не смогли из-за аварийного состояния. «Палмье» налетел на скалу у острова Сен и затонул, «Эро» отнесло в бухту Одьерн, где он сел на мель в штормовых водах. «Тревейл» тоже не выдержал натиска бури и потерпел крушение рядом с «Эро». «Нимфе» практически с самого мелководья удалось добраться до мыса Пенмарш и выйти в открытое море. «Мермейд», пострадавший меньше остальных, попытался подойти ближе, чтобы помочь разбитым кораблям, но был вынужден развернуться ради собственного спасения. Потери «Нимфы» составили шестнадцать убитых и пятьдесят семь раненых. «Мермейда» — пять убитых и тридцать пять раненых. Капитан «Тревейла» Харрингтон погиб в самом начале боя.

Капитан снял очки.

— Это конец депеши, мэм.

Вошел служащий и поставил на стол еще одну зажженную лампу. Свет упал на карты, чертежи кораблей, пожелтевшие коносаменты [8], весы, чернильницу с пером, мебель из красного дерева, медные поручни и плиточный пол.

Кэролайн спросила:

— Вы видели хоть кого-нибудь с того шлюпа? Я имею в виду, лично?

— Я перебросился парой слов с капитаном, но, как вы понимаете, он не участвовал в сражении. Он только принес новости.

— Вы обсуждали хоть что-нибудь, связанное с «Тревейлом»?

Капитан медлил.

— Совсем немного, мэм. Но, опираясь на свой собственный опыт, могу сказать, что выживание в кораблекрушении во многом зависит от везения. Если фрегату удалось подойти к берегу, есть все шансы, что многие спаслись. Этого, боюсь, мы не узнаем еще некоторое время, ведь если они выживут, то неминуемо попадут в плен к французам.

Май выдался ветреным и промозглым. Демельза уже забыла, когда в последний раз видела такой май, каким он должен быть: когда искрящийся солнечный свет и ласкающий бриз окутывают полуостров, предвещая блаженный летний штиль; когда цветы безмятежно распускают бутоны, а солнце весь день согревает плечи, куда бы ты ни направился. В прошлом году погода была такая же: дождь и ветер почти не отступали. Выдалась лишь краткая передышка в череде тусклых зябких дней, когда она ходила на бал в Уэрри-хаус (само воспоминание об этом было невыносимо). В позапрошлом мае состоялся прием у Тревонансов, где все ждали объявления помолвки Анвина и Кэролайн Пенвенен, но так и не дождались. Тогда погода тоже была серой и промозглой.

За год до этого Росс и Фрэнсис решили снова открыть шахту Уил-Грейс; тогда же Росс встретил Джорджа Уорлеггана на постоялом дворе «Красный лев», где после небольшой перепалки скинул Джорджа через перила… И она была беременна Джереми… Демельза помнила бесконечные завывания ветра.

Сейчас она снова беременна, но пока что без труда хранит этот секрет ото всех, кроме Росса. И сейчас они уже так богаты, что могут позволить себе столько угля для камина, сколько захотят. И собираются отремонтировать старую ветхую библиотеку, где она начинала играть на спинете, подбирая ноты. А ремонтировать будет ее младший брат Дрейк, умелый парень, ловко управляющийся с пилой и рубанком. А Сэм работает на шахте, правда, не как вольный рудокоп, сдельщиком: он расчищает проходки на глубину в сажень, и качество руды никак не влияет на его жалованье. Такая работа не столь прибыльна, как у вольных рудокопов, но зато стабильна, в то время как заработок вольных — это постоянная лотерея. У Сэма есть деньги, чтобы позаботиться о теле, и остается время, чтобы подумать о душе.

Сэму и Дрейку предложили снять комнату у старой тетушки Бетси Триггс, но они попросили разрешения поселиться в коттедже Риc на холме и отремонтировать его. Этот глинобитный домишко когда-то своими руками построил Марк Дэниэл для своей красавицы жены, которую теми же руками задушил несколько месяцев спустя. Крыша давно провалилась, да и остальное, возведенное в такой спешке, не устояло перед ветрами и непогодой. Жители Меллина и Марасанвоcа не осмеливались подходить к этому дому после заката. Поговаривали, что из окна дома до сих пор выглядывает бледное лицо Карен с разбухшим языком и налитыми кровью глазами. Но братьев Карн этим не напугаешь. Как сказал Сэм, ничто не может навредить душам людей, нашедших прибежище от происков Сатаны в совершенной любви Иисуса.

Так что все свое свободное время они пилили и стучали молотками, заделывали и долбили, а строительный хлам, оставшийся от реставрации старой библиотеки, частенько находил применение при ремонте коттеджа благодаря умелым рукам Дрейка. Демельзе не приходило в голову, что желание братьев заполучить вместо комнаты у тетушки Бетси собственный коттедж, даже такую развалюху, как Риc, было продиктовано не только личными интересами. Лишь в начале мая она услышала, что Сэм планировал расширить комнату на первом этаже и уже провел там небольшое собрание методистов.

Сэм рассудил, что времени терять нельзя. Во многих графствах движение методистов возрождалось и затухало, но особенно сильно такие колебания энтузиазма были выражены в Корнуолле благодаря переменчивому темпераменту жителей и большим расстояниям, разделяющим просветителей и потенциальную паству. Сам великий Уэсли при жизни не решался оставить своих корнуольских новообращенных более чем на год. В некоторых городах и деревнях, конечно, были сплоченные группы последователей, которые никогда не отступали от веры и молитв, но в других местах люди часто впадали в грех и сбивались с пути истинного. Сол и Грамблер уже давно сбились с этого пути вместе со всеми окрестностями от Сент-Майкла до Сент-Агнесс.

Сэм находил их мрачными и пустынными. В Грамблере располагался маленький молельный дом, построенный на пожертвования и силами самих шахтеров в процветающих шестидесятых, но после закрытия шахты люди ушли, дом забросили, теперь он почти разваливался. Некоторые все же продолжали чтить старые традиции, хотя уже и не собираясь вместе и не укрепляли веру в совместной молитве.

Сэма с неприязнью встречали то там, то здесь: чужак из такого далекого места как Иллаган воспринимался не лучше иностранца — все как один считали его незваным гостем и могли терпеть, только пока он молчал. Сэм молчать не любил, и повсюду его провожали кислые лица, но дружба с Полдарками спасала от еще больших неприятностей. Поэтому узкий круг обращенных, не потерявших веры в годы забвения, начал встречаться воскресными вечерами в коттедже Рис, а воскресным утром или днем Сэм вел их в церковь.

В нескольких минутах ходьбы находились четыре церкви. Ближайшая — церковь святого Сола в Грамблере и Соле, затем церковь Покровителя шахтеров в Марасанвосе. Немного подальше располагались церковь святой Агнессы в Сент-Агнесс и святого Павла по дороге в Сент-Майкл. Однако шторм в мае 88-го снес крышу в церкви святого Павла, денег на ремонт не нашли, поэтому службы приостановили на неопределенный срок. Викарий церкви в Сент-Агнесс жил в Лондоне и еще ни разу не посетил ее, поэтому службы там проходили очень редко, когда удавалось найти священника. Имена желающих вступить в брак удавалось огласить лишь изредка, поэтому приходилось покупать специальное разрешение или жениться без благословения церкви, а детей крестили в Соле.

За церковью святого Сола в Грамблере и Соле, с ее двумя алтарями, дырявыми крышами, покосившимися башнями и переполненным кладбищем, присматривал преподобный мистер Оджерс, священник, получавший сорок фунтов стерлингов в год от викария этого прихода, живущего в Пензансе. Оджерс имел жену и выводок детей, которых приходилось содержать, и влачил жалкое существование, выращивая овощи и фрукты. Церковь забросили, но в ней проходили проповеди, пел скорее шумный, чем мелодичный хор и, конечно же, не обошлось без покровительства Тренвит-хауса.

Неподалеку от церкви Покровителя шахтеров в Марасанвосе располагалось только одно крупное поместье, Уэрри-хаус. Но его хозяева, Бодруганы, посещали церковь всего дважды в год, а викарий, мистер Фабер, служил еще в одной церкви возле Ладока и был заядлым охотником на лис. Когда Сэм и Дрейк зашли в эту маленькую церковь, то обнаружили там всего пятерых прихожан: двое мужчин всю службу проговорили о ценах на зерно, из трех женщин две латали рубахи, а третья — смотрительница этой церквушки — спала. После службы намечались крестины, но смотрительница забыла налить в купель воду, и викарий, поплевав на ладонь, помазал младенца во имя Христа собственной слюной. Сэм и Дрейк вышли из церкви, как раз когда викарий взгромоздился на свою широкогрудую старую клячу и зацокал по каменистой дороге.

Так и получилось, что когда маленькое сообщество методистов признало в Сэме лидера, он решил повести их в церковь в Соле, как самую приличную из четырех. Да и Дрейк всегда хотел туда попасть

Вот уже две недели братья подыскивали центральную балку для новой крыши коттеджа, достаточно крепкую, чтобы выдержать вес сланца, которым решили крыть крышу вместо соломы. Пока что в качестве центральной балки использовалась стойка из шахты, но она была слабовата и прогибалась. Возможно, она и выдержит новую крышу, но кто знает… К тому же иногда она угрожающе скрипела.

В конце мая Пэлли Роджерс рассказал Сэму, что к берегу у Сент-Агнесс прибило кое-какую корабельную оснастку, неплохую древесину, которой завладела одна из местных рыбацких лодок. Когда у Дрейка выдалось свободное время, а Сэм освободился из шахты, они отправились посмотреть на эти останки. Оказалось, что это не мачта, а часть бимса, длиной около восемнадцати футов и почти фут в поперечнике. Для коттеджа он был длиннее необходимого фута на четыре, но в остальном — идеальная балка. Рыбаки запросили семь шиллингов, но после небольшого торга сошлись на пяти.

Продавцы предложили за пару шиллингов доставить балку морем до пляжа Хендрона. Братья вежливо отказались. Оставив в залог три шиллинга, они обещали вернуться за балкой завтра, в субботу, в последний майский день. Сэм работал в ночную смену, а Дрейк освободился в три часа дня, и они добрались до Сент-Агнесс к пяти. За полчаса они расплатились и отправились обратно.

На этой неделе погода, наконец, наладилась, и солнце вовсю припекало холм, по которому братья поднимались из деревни. Огромная балка еще не просохла, и вскоре братьям стало казаться, что они тащат свинцовый столб. Уже через две мили Дрейк, будучи послабее старшего брата, пожалел, что они не отдали двух шиллингов за доставку морем. Конечно, впереди целый вечер, но загвоздка в том, что после отдыха балку стало очень сложно вновь взгромоздить на плечи. Передохнуть можно было только там, где есть крепкий забор или другая надежная опора, чтобы не опускать балку на землю.

Они шли по той же дороге, по которой в марте явились из Иллагана. Вскоре они добрались до развилки, где в марте попытались пересечь частные поля, но тогда егери Уорлегганов их обругали и развернули обратно. С тех пор они не пытались пройти этим путем, но оба прекрасно знали, что дорога через эти поля и два небольших лесочка укоротит путь как минимум на милю. Они на минутку остановились. Вокруг никого не было видно. Отсюда Тренвит с его постройками не заметить, а на следующем поле стоял только сарай.

— Я бы рискнул, — сказал Дрейк. — Не могут же они быть везде одновременно.

И они пошли через поле, которое служило пастбищем, хотя даже скотина этим вечером не паслась.

На втором поле рос овес, а старая дорога пролегала по центру поля, упираясь в лес. Овес посеяли и на дороге, чтобы закрыть ее, но поросль была жидкая, словно земля, утоптанная за многие годы, не хотела поддаваться даже плугу. Братья зашагали по этой засеянной тропе, ежеминутно ожидая, что вот-вот раздастся злобный окрик или даже выстрел.

Но ничего не происходило. Они перешагнули через сломанную перекладину изгороди и оказались в лесу.

Отсюда идти должно быть легче. Они не знали наверняка, как далеко простираются эти владения, но тропа точно выходила к крайним коттеджам деревни Грамблер, а это уже не так далеко. Лес, по которому они шли, всего пол-акра в поперечнике, был усеян колокольчиками. Заходящее солнце, проникая сквозь свежую блестящую поросль молодых вязов и платанов, усыпало землю бликами. На полпути через лес они вышли на небольшую полянку, где лежало упавшее дерево и пробивалось несколько новых побегов. Сквозь лазурное море колокольчиков торчали резные вайи папоротника. Упавшее дерево и старая каменная стена как раз сойдут за опору для балки.

— Давай-ка остановимся, — предложил Дрейк. — Моим плечам нужна передышка.

— Только недолго, — сказал Сэм. — Лучше бы убраться отсюда поскорей.

Однако все же скинул мешковину с плеч и начал их разминать.

Пару минут они сидели на корточках, потные и довольные. Рядом приземлился дрозд, балансируя хвостом-веером, испуганно затрещал и был таков. В кустах, не показавшись, зашуршал какой-то зверек, похоже белка. Над головой раскинулось бездонное и сверкающее небо, как будто впервые показавшееся солнцу.

— Уф! Ноги совсем не держат, — сказал Дрейк. — Мы честно заслужим эту корягу, пока дотащим ее до дома.

— Тихо! — шепнул Сэм. — Тут кто-то есть.

Они прислушались. Сначала царила тишина, а потом совсем близко послышались голоса. Молодые люди нырнули в укрытие. Спустя мгновение запел дрозд, он выводил звонкие мелодичные трели, не обращая внимания ни на что, кроме этого летнего вечера. А затем и птица упорхнула, тогда шорох усилился и стали слышны шаги.

На поляну вышли двое: белокурый мальчик лет десяти-одиннадцати и и высокая темноволосая девушка в простом голубом платье с муслиновой косынкой и соломенной шляпкой в руке. В другой руке девушка держала букет колокольчиков.

— Ой, — звонко воскликнул мальчик, — кто-то срубил дерево. Нет, оно упало! Интересно, знают ли об этом. А что это за странный кусок древесины?

Запустив руку в карман платья, девушка достала оттуда очки в металлической оправе, надела их и стала рассматривать бревно.

— Похоже на часть сарая или корабля. Вероятно, кто-то это сюда принес. К тому же недавно, потому что все колокольчики затоптаны.

Девушка осмотрелась. Дрейк собирался выйти, но Сэм схватил его за руку. Но попытка оказалась тщетной: мальчик зорким взглядом заметил желтый платок Сэма.

— Кто это? Кто там? Выходите! Покажитесь! — несмотря на командные нотки в голосе, мальчик встревожился и попятился.

Молодые люди неторопливо вышли, отряхивая штаны от сломанных веток и папоротника.

— Добрый день, — сказал Дрейк, как обычно вежливый и приветливый в критических ситуациях. -Простите, если мы вас напугали. Мы всего лишь собирались немного передохнуть и не хотели никого напугать.

— Кто вы? — спросил мальчик, — Это частная территория! Вы люди моего дяди?

— Нет, сэр, — ответил Дрейк, — Если вы, конечно, имеете в виду мистера Уорлеггана. Нет, сэр. Мы просто тащили это бревно из Сент-Агнесс в Меллин. Дотуда целых шесть миль, и мы решили на пару минут положить нашу ношу, балка ведь такая тяжелая. Мы не сделали ничего плохого.

— Вы вторглись в чужие владения, — сказал мальчик. — Это наша земля! Вам известно, какие штрафы полагаются за подобное нарушение?

Девушка взяла мальчика за руку, но тот вырвал ее.

— Умоляю, простите нас, сэр, но мы подумали, что этой тропой можно ходить всем. Мы видели указатель, и много лет назад, когда мы здесь ходили, никто нам не запрещал и не мешал, — Дрейк повернулся к девушке с широкой улыбкой. — Мы не хотели ничего дурного, мэм. Может, вы будете так любезны и объясните молодому мастеру Уорлеггану, что мы не собирались проникать на частную территорию...

— Мое имя не Уорлегган, — сказал мальчик.

— Еще раз прошу простить. Мы подумали, если это земля Уорлеггана...

— Это земля Полдарков, и мое имя Полдарк, — сказал мальчик. — Тем не менее, вы правы, еще год назад жителям деревни позволялось ходить этой дорогой, хотя это и незаконно. Просто моя семья делала им поблажки.

— Мастер Полдарк, — сказал Дрейк. — Если вы — мастер Полдарк, молодой господин, то, может быть, соизволите простить нам ошибку, ведь мы — родственники капитана Росса Полдарка, который, осмелюсь предположить, доводится родственником и вам.

Мальчик взглянул на их одежду простых работяг. Он, румяный и свежий, унаследовал от отца природное высокомерие. Высокий для своего возраста и довольно пухлый, он был симпатичным мальчиком, хотя и весьма своенравным.

— Родственники моего дяди, капитана Росса Полдарка? А что за родственники?

— Жена капитана Полдарка, госпожа Демельза Полдарк, наша сестра.

Джеффри Чарльз не был достаточно осведомлен, чтобы оспорить это утверждение, но воспринял его с недоверием.

— Откуда вы родом?

— Из Иллагана.

— Это далеко, так ведь?

— Миль двенадцать. Но теперь мы там не живем, мы живем возле Нампары. То есть в коттедже Рис, за холмом у Нампары. Я работаю на капитана Полдарка в доме, плотничаю и все такое. Мой брат Сэм работает на шахте.

Мальчик поежился.

— Mon Dieu. C’est incroyable [9].

— Что, простите?

— Так выходит, мой дядя послал вас за этой балкой?

Дрейк замялся, но тут вмешался Сэм, до сих пор позволивший младшему и более обаятельному брату вести переговоры. Сэм решил не поддаваться соблазну легко отделаться.

— К сожалению, нет. Ваш дядя ничего об этом не знает. Но, видите ли, с помощью Господа и к его вящей славе, мы перестраиваем старый коттедж. Мы работаем над ним уже два месяца или того дольше, и нам нужна балка длиной четырнадцать-пятнадцать футов для крыши. Такую как раз прибило к берегу у Сент-Агнесс, и вот мы ее купили и несем домой.

— Простите, что спрашиваю, мэм, — сказал Дрейк. — Но мне кажется, я видел вас в церкви Грамблера по воскресеньям?

Она снова сняла очки и холодно взглянула на него нежными и красивыми близорукими глазами.

— Может и так.

Но Дрейка нелегко было осадить, несмотря на всю его почтительность.

— Я не хотел никого оскорбить, мэм. Совершенно не хотел.

Она кивнула.

— Вторая скамья спереди, — сказал он, — справа. У вас очень красивый псалтырь с золотым крестом и золотыми уголками страниц.

Девушка опустила букетик колокольчиков.

— Джеффри Чарльз, раньше обычай был таков, что по этому лесу могли ходить все.

Но Джеффри Чарльз смотрел на балку.

— Это с корабля, так? Смотри, здесь дыра, через которую наверняка шел металлический прут. И угол срезан. Но ведь это все наверняка ослабит балку, разве нет?

— Мы думаем спилить этот конец, — объяснил Дрейк. — Нам нужно только четырнадцать футов, а здесь почти восемнадцать.

— А почему вы не отпилили его перед тем, как вышли из Сент-Агнесс? Так было бы гораздо легче нести, — мальчик хихикнул, довольный собственной смекалкой.

— Это да, но глядишь, мы сможем найти применение остатку. Хороший дуб трудно найти. Если уж мы оплатили целую балку, не хочется брать только часть.

— Она очень тяжелая? — Мальчик подставил плечо под конец балки, лежащей на дереве, и приподнял. Лицо его покраснело.

— Mon Dieu, vous avez raison…[10]

— Джеффри! — Девушка бросилась к нему. — Ты повредишь себе что-нибудь!

— Нет, не поврежу, — возразил Джеффри, опуская конец балки. — Да она тяжелая, как свинец! Вы уже пронесли ее более двух миль? Попробуй, Морвенна, только попробуй поднять!

Морвенна медленно проговорила:

— От этого леса до общественной дороги осталось всего два поля. На старой дороге еще стоят вехи. Но не задерживайтесь по пути.

— Благодарю вас, мэм, — ответил Сэм. — Мы в долгу перед вами.

Серьезный взгляд ее темных глаз остановился на молодых людях.

— Я думаю, на дальнем поле сейчас два человека доят коров. Если бы вы подождали еще полчаса, они бы ушли, и будет меньше риска, что вас остановят.

— Спасибо, мэм. Это хорошая мысль. Мы вдвойне в долгу перед вами.

— Но мы не уйдем, не увидев, как вы поднимаете балку! — воскликнул Джеффри Чарльз. — Не представляю, как вы потащите это бревно еще три мили.

Братья переглянулись.

— Да ерунда, — ответил Сэм.

На глазах юной леди и мальчика братья взвалили балку на плечи. Джеффри Чарльз одобрительно кивнул, и они вновь опустили балку.

Джеффри Чарльз сменил гнев на милость и даже хотел остаться с ними подольше, но Морвенна, взяв его за руку, сказала:

— Пойдем, нам пора, иначе опоздаем к ужину. Твоя матушка будет волноваться, куда это мы запропастились.

Дрейк собрал букет колокольчиков и, расплываясь в улыбке, вложил его в руки девушки.

— Давно я не виделся с дядей Россом. Передавайте ему привет от меня, — сказал Джеффри Чарльз.

Откланявшись, братья молча смотрели вслед Джеффри Чарльзу и его гувернантке, пока те не исчезли за деревьями, в том же направлении, откуда пришли.

— Джеффри, я считаю разумным не рассказывать никому о нашей встрече с этими молодыми людьми, — предложила Морвенна Чайновет.

— Но почему? Они не делали ничего дурного.

— Твой дядя Джордж очень строг с теми, кто вторгается в его владения. Не хотелось бы, чтобы у них были неприятности.

— По рукам! — хихикнул мальчик. — Но какие все-таки они сильные! Когда я вырасту, надеюсь, я тоже стану таким сильным.

— Станешь, если будешь хорошо кушать и рано ложиться спать.

— Да сказки все это. Знаешь, Венна, мне интересно, а была ли хоть доля правды в рассказе про то, что они родственники дяди Росса. Мама рассказывала мне, что Демельза низкого происхождения, но я не думал, что настолько низкого. Они могли все это выдумать, чтобы заручиться нашим расположением.

— Я видела их в церкви, — сказала Морвенна. — Я помню их, но капитан Полдарк появляется там крайне редко, поэтому я не уверена, что они сидели с ним рядом на одной скамье. Думаю, они сидели сзади.

— Тот, что помоложе, правда смешной? У него такая веселая улыбка. Интересно, как их зовут. Нужно будет попросить маму рассказать о тете Демельзе.

— Если спросишь свою маму, то она точно раскроет наш секрет.

— Да уж... не очень-то я умею хранить секреты, правда? Пожалуй, подожду пару дней. А может, лучше ты спросишь? Ты гораздо смышленее меня.

К этому времени они уже дошли до противоположной стороны поля и направились к воротам, ведущим в сад Тренвит-хауса. Крыша особняка с печными трубами уже виднелась сквозь кроны окрестных деревьев. Как только Морвенна подняла задвижку на воротах, за их спинами послышались чьи-то шаги. Это оказался Дрейк, пустившись вдогонку, он полпути пробежал через поле, вприпрыжку пробираясь по кочкам и камням.

Настигнув их и не переставая улыбаться, он с трудом переводил дух. В руках Дрейк нес огромную охапку колокольчиков, гораздо больше той, что была у Морвенны, и протянул цветы ей.

— Вы потратили кучу времени, болтали с нами, а могли бы собирать цветочки. Я набрал их для вас. Спасибо вам и хорошего вечера.

Морвенна с Джеффри Чарльзом стояли и смотрели вслед убегающему Дрейку. Морвенна огляделась и убедилась, что их никто не видит. Среди колокольчиков в той охапке был розовый кукушкин цвет и белые сердечники. Учитывая скорость, с которой Дрейк нарвал эти цветы, букет получился очень даже неплохим. По его глазам Морвенна поняла, что это именно тот букет, какой дарят девушкам. Она была возмущена таким дерзким поступком, можно подумать, она ему ровня. А Дрейк тем временем уже вприпрыжку бежал обратно в лес.

Десятого июня, в Богодухов день, Росс поехал навестить Кэролайн Пенвенен. Ему надо было в Труро по делам и за покупками, и он предложил Демельзе доехать с ним до Киллуоррена, побыть там несколько часов с Кэролайн, а затем не торопясь вернуться домой. Демельза отказалась.

— Во-первых, меня тошнит. Это не продлится долго, если я правильно помню, но пока что меня тошнит, и трястись верхом у тебя за спиной мне радости не добавит. А во-вторых, мне придется взять лошадь из шахты.

Когда Росс добрался до Киллуоррена, Кэролайн уже ждала его в гостиной, куда его провели. Он сообщил, что Демельза с ним не приехала, но не объяснил почему (это была, на его взгляд, одна из немногочисленных странностей в характере Демельзы — болезненное желание скрывать ото всех беременность до самого последнего момента).

— Но и тебе не было нужды… — ответила Кэролайн.

— Очень даже была. Полагаю, у тебя нет новостей?

— Я дважды писала в Адмиралтейство, но они ответили, что у них пока нет сведений.

— Нет сведений о Дуайте или о «Тревейле»?

— О «Тревейле», насколько я понимаю. Вот последнее письмо. Во всем этом унизительно еще и то, что у меня нет официального статуса. Я ему не жена, не сестра, не кузина, не его бык, не его осел и вообще не имею к нему отношения. Я до сих пор не говорю никому о нашей помолвке, поскольку это может легко дойти до дядюшки Рэя.

Росс думал, какой же тонкой и исхудавшей она выглядит в длинном темном платье. Высокий яркий подсолнух внезапно пожух.

— Ты чем-нибудь питаешься, Кэролайн?

Она взглянула на него.

— Мне не дозволено иметь свои секреты?

— А с окончанием сезона охоты ты хоть куда-нибудь выбираешься? Смена обстановки, компании?

— Самая лучшая компания в мире — это моя лошадь.

— Но к нам ты не приезжаешь.

— Я не хочу отсутствовать более двух-трех часов.

— Дорогая, советы давать легко, я понимаю, но даже если оправдаются самые худшие ожидания, тебе надо думать о своей жизни.

— Зачем?

Он встал со стула, на который только что уселся, и положил письмо на комод.

— Конечно, я со своим меланхоличным нравом — последний, кто вправе давать тебе наставления. Это совет Демельзы. Думаю, она в любых жизненных обстоятельствах всегда найдет десять весомых причин для того, чтобы продолжать жить и радоваться. Но даже я призываю тебя…

Он умолк.

— Слушаю, Росс, — с милой улыбкой проговорила она, — даже ты призываешь меня к чему?

— Не отчаиваться.

Она пожала плечами.

— Конечно, я драматизирую, это мой давний недостаток. Но ты должен понимать, что при моем темпераменте просто ждать и ничего не делать — это испытание. Этот доктор — болван, но, если я правильно понимаю, все признаки указывают на то, что дядюшке Рэю недолго осталось. Родственные чувства не позволяют мне оставить его умирать в одиночестве, без единого дружеского лица рядом. Поэтому я не могу поехать в Плимут, в Лондон и так далее, куда бы я отправилась в поисках новостей о Дуайте.

— А что толку? Если в Адмиралтействе не знают, то кто может знать? Только французы. Обычно в случаях с офицерами обмен, по крайней мере раньше, происходит довольно быстро. Наверняка скоро их имена объявят. Но сейчас революция вышла из-под контроля, в «Меркьюри» писали, что Дантон мертв.

— О да, где-то месяц назад. Он хотя бы был великим человеком. Теперь нам приходится иметь дело с крысами.

— Пишут, что сейчас во главе Сен-Жюст и Робеспьер.

— Никто не остается там во главе дольше одного дня. Кажется, проблема каждой революции — это постоянное стремление набирать обороты. Побеждают всегда максималисты. Всегда находится кто-то, считающий, что руководящая партия недостаточно ревностна.

— Когда-то это должно прекратиться.

— Это должно прекратиться с установлением олигархии в каком-либо виде, но эти люди недостаточно сильны. Тот, кто управляет армией, будет в конце концов управлять Францией.

Росс стоял у окна и смотрел на яркий день, но взгляд его были прикован к чему-то невидимому. Его волосы уже так отросли, что старый шрам был почти незаметен. Кэролайн молча взглянула на него. Иногда ей казалось, что между ними больше понимания, больше общего, чем у нее с Дуайтом, которого она беззаветно любила. Росс был упрям, как она, нонконформист на грани бунтарства. Он полагался на собственные суждения даже тогда, когда они противоречили очевидным фактам. И всегда яростно боролся с несправедливыми вызовами судьбы

— А сейчас?

— А сейчас гильотина не отдыхает ни днем, ни ночью. На прошлой неделе — герцог и два маршала Франции, свыше восьмидесяти человек. Адвокат Мальзерб и его жена, его брат, дети и внуки; монашки из монастыря, связанные и сваленные в кучу на телеги; сестра короля Елизавета; девчонки — за распевание дерзких песен; мальчишки — за то, что они сыновья своих отцов. Сейчас они убивают все больше женщин и детей, потому что мужчин стало мало.

Кэролайн поднялась, подошла к буфету и налила бокал бренди.

— И ты советуешь мне надеяться на спасение Дуайта. Какие у него могут быть шансы на спасение среди этого сброда, даже если он добрался до берега?

— О, это совершенно разные вещи. Врага, даже англичанина, они и вполовину так не возненавидят, как одного из своих аристократов или приверженцев другого режима. А эти… эти революционные крайности в основном имеют место в Париже и крупных городах Франции. Я не думаю, что обращение с английским офицером, потерпевшим крушение у берегов Бретани, будет существенно отличаться от обращения с французским офицером, выловленным в Корнуолле.

Кэролайн сделала глоток и взглянула на Росса поверх бокала.

— О, не думай, что я пристрастилась к выпивке. Если мне потребуется сбросить напряжение, я не буду топить его в вине.

— Я и не думал.

— Ты все же считаешь, что война продлится долго?

— Не стоит недооценивать эффект, который оказывает на французского генерала перспектива гильотины в случае отступления.

— Росс, ты лучше понимаешь ситуацию, чем я, собирая по крохам новости из газет.

Его глаза были полузакрыты. Затем Росс взглянул на нее и улыбнулся.

— Как ты знаешь, судя по бренди, я имею связи с контрабандистами. Сейчас я достаточно состоятелен, чтобы не участвовать в этом — удивительно, каким я стал законопослушным с деньгами в кармане, но некоторые из моих старых партнеров все еще в деле. Иногда я с ними беседую, они и доставляют мне сведения…

— А не могли они разузнать о крушении раньше остальных?

Вопрос его удивил: Росс никак не мог понять, к чему она клонит.

— Роскоф и другие порты в Бретани расположены далеко от места крушения «Тревейла». Я не имею понятия о точном расстоянии, но спрошу. Пара-тройка моих знакомых сносно говорят по-французски. Если есть надежда разузнать что-то стоящее, я поеду сам.

Она поставила бокал, облизнула губы. Напиток окрасил ее щеки румянцем.

— Нет нужды подвергать себя риску, просто я думала…

— Риск совсем невелик. Но сначала я узнаю, когда следующий рейс, и попрошу кого-нибудь разведать почву. Нет необходимости ждать лодку из Сент-Агнесс, если она отправится еще не скоро. У меня и в Лоо есть друзья.

— Попробуй оба варианта, — сказала Кэролайн.

Росс намеревался переночевать у Паско и отобедать с Харрисом Паско в три. Старый приятель пребывал в хорошем настроении. Пройдя через банк, в котором два клерка обслуживали клиентов, они оказались в столовой и вдвоем разделили трапезу.

— Вас порадуют новости с войны, Росс. Может, вы уже слышали их в городе? — спросил банкир.

— Нет, я виделся только с Барбери, он сильно обеспокоен судьбой одного из своих кораблей, запаздывающего с грузом древесины, возможно, он был слишком встревожен, чтобы упомянуть о чем-то еще.

— Он бы рассказал, п-потому что это напрямую его касается. Хоу одержал знаменательную п-победу недалеко от Уэссана. Хоу перехватил французский флот под командованием адмирала — не п-помню как его там — французов было больше, но в сражении, продлившемся весь день, их разбили в пух и прах! Семь французских линейных кораблей потоплены или захвачены, а остальные получили сильные повреждения и обратились в бегство. Это одна из величайших побед в истории, которая поставит отвратительный французский режим на колени! Теперь блокада станет окончательной!

Они выпили за победу и закусили бараньими котлетами и жареным гусем, за которым последовала земляника с хорошим французским вином и выдержанный портвейн. Росс спросил, куда исчезла дочь Харриса.

— Не исчезла, а осталась со своей теткой на день-другой. Вы уже слышали эти радостные новости?

— Нет.

— Она помолвлена с вашим к-кузеном Сент-Джоном Питером. Странно, что вы об этом ничего не слышали, правда, они объявили о помолвке только в начале этого месяца. Свадьба назначена на октябрь. Джоан очень счастлива, да и я рад, хотя мне будет сильно ее не хватать. Зато у меня родятся внуки, сыновья мои едва только оперились, а вот Джоан уже двадцать девять, — ответил Паско, задумчиво жуя, и вытащил изо рта маленькую косточку. — Я долго размышлял, порой мне было страшно... Вы помните, как она была привязана к доктору Энису. Дело окончилось ничем — думаю, сейчас он ушел в море, я-то боялся, что она, связав себя с ним обязательствами, вообще никогда не выйдет замуж. Джоан бы не смогла так просто избавиться от привязанности. Конечно, она знала Сент-Джона, потому как мы знакомы уже много лет. Мне, а возможно и ей, тоже никогда не приходило в голову, что это знакомство способно перерасти в нечто большее. К тому же я просто счастлив уже от одной мысли, что благодаря этому браку семейство Паско и семейство Полдарков станут чуть ближе друг другу. Это сулит благоприятные перспективы.

— Поздравляю, — пробормотал Росс в ответ.

Вполне возможно, Харрис Паско увидел в добрых пожеланиях гостя некое сомнение, и потому продолжил:

— Я знаю, что Сент-Джон Питер не выделялся на фоне остальных особым трудолюбием и прилежанием. Но это частое явление, когда кто-то в столь юном возрасте получает в наследство небольшое имение, — банкир осекся, почувствовав, что затронул достаточно щекотливую тему.

— Довольно типичная ситуация, — согласился Росс. — Человек наследует обычаи и манеры джентльмена, гордость сквайра, неприязнь к труду и презрение к ремеслу. Все это было бы допустимо, если бы поместье оказалось не слишком маленьким и позволяло жить ничего не делая, и к тому же не было бы полностью заложено его отцом.

— Я не хотел п-проводить параллели, Росс. В любом случае, вы открыто говорили, что отреклись от подобной преемственности, и, без сомнения, мы видим результат. Я надеюсь, что Джоан поможет ему стать рассудительнее в поступках, а честолюбие Сент-Джона поможет ему отыскать новый стимул в жизни, когда он станет главой семьи. Ему всего двадцать семь.

Значит, он как минимум на два года моложе своей невесты, даже если все вокруг не считали бы, что она преуменьшила свой возраст на пару лет.

— Думаю, Сент-Джон достоин и похвалы. Человек он веселый, нескучный, к тому же очень интересный собеседник. Мы никогда не были близки, мы ведь очень дальние родственники, мне даже трудно точно в этом разобраться. Убежден, хотя его имение не столь уж велико, у юноши все же есть кое-какие источники дохода, помогающие ему сохранить статус состоятельного джентльмена.

Росс поймал взгляд Харриса Паско и рассмеялся.

— Простите, Харрис, не хочу сгущать краски. Я очень рад за вас и Джоан. И поскольку наши связи могут укрепиться благодаря этому браку, я рад вдвойне.

Говорили они и на другие темы. Банковское дело процветало, война создала благоприятные условия для роста, порой даже лихорадочного. Несмотря на то, что разработка месторождений и промышленность Корнуолла все еще находились в упадке, процентные ставки уменьшились, что стало причиной появления новых предприятий, которые надеялись получить прибыль от военных поставок.

— В каком банке Сент-Джон Питер держит деньги? — спросил Росс

— В банке Уорлегганов. Они в весьма дружеских отношениях. Джордж не раз ему помогал, я, разумеется, не возражаю. Не стоит ждать раскола банковского сообщества на отдельные лагеря. Это был бы наихудший вариант.

— С этим я согласен. Но хочешь не хочешь, Харрис, а для вас это тревожный звоночек!

— Да, я не в восторге от семейства Уорлегганов и от их методов ведения дел. Честность — это не свод правил, а моральный кодекс. Оценивая по первому критерию — они честны, по второму — нет. Но Уорлегганы востребованы. Подозреваю, что, к сожалению, люди, добившиеся процветания подобными способами, станут все чаще занимать видное положение в обществе. Мы не можем изменить мир, мы лишь можем к нему приспособиться. Что же касается моего будущего зятя, не должно иметь значения, в каком банке он держит деньги, хотя я н-надеюсь, что когда он женится на Джоан, то все-таки переведет средства. Я оставлю Джоан значительную сумму.

— Разумеется.

— Разумеется, это должно остаться между нами. Иначе, если об этом станет известно, то проку не будет.

— Да?

— Сами знаете, стабильность банка зависит от финансовой устойчивости его партнеров. Поскольку банк не является акционерным предприятием, то никому доподлинно неизвестно о размере его денежных фондов. Когда умер мой отец, наш банк увеличил деловую активность, потому что люди стали рассуждать, если человек умер и оставил после себя значительное состояние, денег у меня предостаточно, и все понимали, что мне можно доверять.

— Я понятия не имел.

— Точно так же, если бы все узнали, что я отписал немалую часть своего состояния Джоан, люди могли бы решить, что оставшейся суммы может не хватить для покрытия непредвиденных расходов.

Росс покачал головой:

— Не мое это дело, Харрис, но может, вы могли бы предложить скромную долю в своем банке Сент-Джону Питеру — на правах младшего партнера. Таким образом вы обеспечите будущее Джоан и ее мужа.

Харрис вновь наполнил бокалы.

— Я уже думал об этом. На прошлой неделе за обедом я намекнул об этом Сент-Джону. Из его ответа я понял, что он бы с радостью согласился войти в долю, но при условии, что активного участия принимать не будет. К примеру, как Спрай. У меня создалось впечатление, что он не желал бы никоим образом участвовать в жизни банка и к тому же не хотел бы связывать свое имя с банковской сферой и ростовщичеством.

Росс беспокойно заерзал на стуле. Он задавался одним вопросом — способна ли подобная двойственность поведения заложить основу счастливого брака?

— Я всегда был убежден, что чем ниже происхождение — тем больше претензии. Надеюсь, с годами он станет мудрее, — сказал Росс.

— П-п-п-ервая клубника поспела. Весна выдалась холодной, ягоды медленно вызревали. А как у вас обстоят дела? Дела по-прежнему идут в гору?

— Мы получим неплохую партию олова для чеканки новой партии монет. Я все думал, как использовать появившиеся деньги. Человек, который зависит от одного предприятия, более уязвим, нежели имеющий интересы в разных сферах.

— Не советую вкладывать средства в еще одну шахту. В этот раз вам повело наперекор всему. Вы, наверное, уже слышали ужасные слухи про другую шахту, разработку которой вы когда то начали?

— Про какую шахту? Про Уил-Лежер? Нет, не слышал.

— Поговаривают, что богатая жила красной меди истощилась — содержание меди все ниже, а вскоре грозит и вовсе закончиться.

— Не слышал об этом. Странно, что не слышал, поскольку шахта почти на пороге моего дома, — Росс внимательно посмотрел на своего друга. — Харрис вы всегда меня поражали: вечно знаете все окрестные слухи.

— Надеюсь, что это именно слух, я беспокоюсь за акционеров, — слегка напряженно произнес Паско.

— Слухи — не совсем верное слово. Но почему я отнесся к ним столь недоверчиво? Дело в том, что Уилл Хеншоу там капитан и акционер. А как вы знаете, он капитан и на Уил-Грейс, и один из моих лучших друзей. Я думаю, он сообщил бы мне, если жила истощается.

— Несомненно, — Паско снял очки и протер их платком.

Снаружи распевал какой-то пьянчуга. Потом послышались звуки потасовки, кто-то с криком пробежал по улице.

— Нет, я не думал о каких-либо дополнительных вложениях в горное дело. Есть и другие сферы. Литейное производство, судостроение, дороги.

— Я поищу, Росс. Но пока, поскольку ваше процветание началось столь недавно, возможно, не так уж недальновидно хранить деньги в безопасности в банке, как вы делаете сейчас. Их легко можно забрать, если понадобится. В следующем году, возможно, вы получите еще большую прибыль.

— Я и за полгода получу еще большую прибыль, — сказал Росс. — Не забывайте, что за исключением небольшой доли Хеншоу шахта полностью принадлежит мне.

— Может быть, я всегда слегка пессимистичен, — сказал Паско, водрузив очки обратно. — Но возможно, для банкира это одно из необходимых качеств. Мне не нравится война и ее последствия, даже если это и может принести временное процветание. Чтобы разрушить систему, к которой мы питаем столь сильное отвращение, мы создаем условия, противоречащие нашим д-дражайшим принципам. Новый ход Питта, когда он приостановил действие «Хабеас корпуса» [11], наносит удар в самое сердце наших свобод. Тюремное заключение без суда — это шаг назад на двести лет! И огромная армия, которую мы собираем... Хоть это и не всеобщая воинская повинность, как во Франции, но м-методы весьма сомнительные. Похищение, блуд, взяточничество — используются все способы вербовки. А Питт все берет деньги взаймы по завышенным ставкам, чтобы финансировать войну. Налоги неподъемные, я знаю, но лучше уж больше налогов. А он отдает в заклад наше будущее. Мне не нравится политика, которая, каковы бы ни были ее намерения, всегда сильнее всего бьёт по беднякам.

— Вы ведь знаете, что говорите со сторонником той же идеи, а может, иначе и вовсе бы этого не произнесли, — ответил Росс, — но я слегка изменил свои взгляды за последние два года. Поначалу на меня не производили впечатления те молнии, что метал Бёрк [12]. Но мало-помалу я увидел, как сбываются его слова. То зло, с которым мы столкнулись. Когда я сражался в Америке, то половину времени не знал, за что именно. В этот раз я буду сражаться с большей готовностью.

— Надеюсь, вы не собираетесь идти на войну.

Росс помолчал.

— Мне тридцать четыре, и нужно думать о жене и ребенке, — он чуть не сказал «о детях». — Мы формируем местное подразделение добровольцев. Остатки моих знаний о воинской дисциплине могут пригодиться. Но, конечно, все зависит от того, как будут развиваться события. Вскоре Англия может остаться на полях сражений в одиночестве.

— Молюсь, чтобы этого не произошло.

— Ну не знаю. Иногда наша страна показывает, на что способна, только оставшись в одиночестве. Вся история проигранных нами войн состоит из коалиций.

Они встали, и вошла служанка, чтобы убрать со стола. Паско подошел к камину погреть руки над слабым огнем. Когда служанка ушла, Росс сказал:

— Вот будет причудливый поворот, если сейчас Уил-Лежер, которую Джордж заполучил с таким трудом, станет неприбыльной. Если бы не беспокойство за других владельцев, меня бы это чрезвычайно позабавило.

На следующее утро, купив все необходимое, Росс направился к реке за старой городской ратушей, где проводилась Уитсанская ярмарка. Нужно было многое купить для фермы, в основном животных — большую часть пришлось продать два с половиной года назад, чтобы наскрести несколько жалких фунтов. Конечно, рано или поздно эти потери пришлось бы восполнить, и чем раньше, тем лучше. Но хороших животных нельзя покупать в спешке, это делается не торопясь, с любовью, как это и происходило до зимы 1790 года. Росс не собирался покупать сегодня коров или свиней, тем более, что с ним не было даже Кобблдика, чтобы отвести скотину домой. Но лошадь для Демельзы взамен проданной Каерхейс была крайне необходима, и если попадется что-то подходящее, он собирался приобрести.

Кое-что подходящее попалось почти сразу. Ярмарка Уитсана была меньше ярмарки в Редрате, которая проводилась в пасхальный вторник и где однажды Росс нашел то, что впоследствии изменило его жизнь, но тем не менее ярмарка заняла все поля до реки.

Палатки и шатры были разбросаны на шести-семи акрах истоптанной грязной травы. У пивных палаток уже лежали пьяные забулдыги, барахтались полуголые дети, отнимая друг у друга случайные огрызки; фермеры в гетрах спорили о ценах на овец или о качестве зерна; тощие, заляпанные грязью коровы медленно жевали и ничего не хотели знать о своем будущем; для вечерних соревнований по борьбе готовили ринг; ревел и бил копытом бык, протестуя против удерживающей его крепкой веревки; безногие и безносые попрошайки протягивали иссохшие руки — вероятно, до заката их выгонят из города; были тут и обычные ярмарочные представления — пожиратели огня, шестиногая свинья, гадалки, толстая женщина… К счастью, день стоял пригожий, но ноги утопали в грязи.

Росс шагал вдоль палаток со старым тряпьем, поношенной обувью и париками, когда позади раздался чей-то грубый голос:

— Клянусь призраком моего дедули, это же сам молодой капитан! Это ты, сынок, кто ж еще!

Росс обернулся.

— Толли? — он не мог поверить своим глазам. — Но я думал, ты умер!

Перед ним стоял здоровенный мужчина сорока шести лет, с широкими, но уже сутулыми плечами астматика, одетый в длинный бумазейный сюртук, бледно-желтый жилет, темно-зеленые бархатные панталоны и зеленый шелковый шейный платок. Приплюснутый нос, темные волосы с проседью; светло-серые глаза, вниз убегал кривой шрам, словно наложенный нерадивой швеей. По сравнению с ним шрам Росса выглядел кошачьей царапиной. Вместо левой руки у мужчины торчал стальной крюк, уместнее бы смотревшийся в мясной лавке.

— А я и был мертв, или почти мертв, причем нередко, но всегда с улыбкой выкарабкивался. Давненько не виделись. Тринадцать, четырнадцать лет?

— С восемьдесят первого, — сказал Росс. — Тринадцать лет. Кажется, целый век. Я знал только то, что ты ушел в море. Все это время ты провел там?

— До прошлого года, когда потерял вот это, — он поднял свой крюк. — Потому меня и выгнали. Старина Толли выработался, ей-богу. На суше я уже год, но в этих краях недавно. А давай я продам тебе щенка бульдога? Я их развожу для охоты. Их — и все остальное, что попадается под руку. Молодой капитан, ей-богу! Твой отец скончался, надо думать?

— Одиннадцать лет как.

Они проговорили еще несколько минут, затем Росс отвел Толли в близлежащую палатку, где они выпили джина и уселись на скамейку. Росса обуревали противоречивые чувства. Бартоломью Трегирлс всплыл из давно забытого мира, или, по крайней мере, из той его части, которая редко вспоминается. Казалось, те молодые годы прожил не он, а кто-то другой. Время, проведенное в Америке, четко делило жизнь на до и после.

Это был период становления. Он уезжал бесшабашным юнцом, а вернулся зрелым мужчиной. Хотя по возвращении он не стал более покладист, но теперь проделки юности стали казаться глупыми, легкомысленными и детскими, не имеющими под собой никакой иной причины помимо капризов своенравного ребенка. Бартоломью Трегирлс был настолько же старше Росса, насколько отец Росса был старше его самого, и в те далекие годы он был заводилой во всевозможных проказах, сопровождая старого Джошуа в его вылазках, куда Росса не допускали, а по возвращении домой верховодил над мальчишкой.

После смерти жены Джошуа года два был опустошен, а затем пустился во все тяжкие, не пропуская ни одной женщины, которая осмеливалась поднять на него глаза. Его верным напарником был Трегирлс, тогда еще крупный красивый мужчина, источающий жизненную силу и энергию, невзирая на астму. И однажды отец одной девушки в Сент-Майкле с яростью напал на него с мясницким ножом, чуть не лишив глаза.

Тем не менее, подпорченная внешность не сказалась на его женолюбии, и Толли продолжал держаться своего курса, пока не оказался замешанным в одном неудачном ограблении. Если бы его поймали, ему бы грозила смертная казнь, поэтому однажды ночью он улизнул, бросив жену и двух малолетних детей без средств к существованию.

С тех пор прошла целая жизнь. Росс питал определенную симпатию к этому большому сильному мужчине, восседавшему рядом, но при этом его не отпускало чувство неприязни из-за былых воспоминаний. К тому же с годами Толли сильно изменился — как сам по себе, так и в глазах Росса. Он выглядел потрепанным, помятым, словно усохшим в размерах и значимости.

— Полагаю, сынок, ты женат? Женат давным-давно, большая семья? Как старый дом? Все еще рыбачишь? А как с кулачными боями? По-прежнему плаваешь в Гернси за бочонком-другим бренди? А Джуд жив? Джуд и та коровища Пруди?

— Да, они еще живы, хотя у меня не служат, живут в Грамблере. Да, я женат, есть сын. Нет, не дрался уже лет десять, разве только случайно ввяжусь в драку со злости.

Толли захохотал и поперхнулся.

— Проклятая грудь, нынче утром не дает покоя. Ох, а я регулярно дрался до прошлого года, пока не потерял руку… Кости до сих пор храню, — он потряс льняным мешочком, висящим на поясе, и с улыбкой взглянул на Росса. — Я слышал, Агнесс умерла. Ты ничего не слышал о Лоббе и Эмме?

Его дети.

— Они живут неподалеку. Лобб моет олово в Сол-Комбе, а Эмма — кухарка у Чоуков. Агнесс прожила всего три года после твоего отъезда.

— Бедняга! Она всегда была терпеливой и забитой девчонкой, и, ей-богу, молодой капитан, сколько терпения ей нужно было со мной!

Даже эти фразы будто вынырнули из тех давно забытых дней. Задолго до службы в шестьдесят втором полку Росса называли «молодой капитан», что отличало его от «старого капитана», его отца. Звание Джошуа получил не на военной службе, а когда открыл шахту Уил-Грейс, он был ее капитаном, а в Корнуолле это куда значимее воинского звания.

— Однажды я их навещу, — сказал Барт. — Как думаешь, на кого они похожи, на меня или на жену?

— Лобб похож на мать. Эмма, я бы сказал, больше на тебя. Высокая симпатичная девушка. Сколько ей сейчас, двадцать? Двадцать один?

— Девятнадцать. Лоббу будет двадцать пять. Они семейные?

— Лобб женат. Я не знаю его жену, но у них пятеро детей. Эмма еще не замужем, насколько я знаю.

В наступившем молчании зазвенели колокола из церкви святой Марии. Перезвон плыл над городком, над ворчанием и суетой ярмарочной площади, не вполне вписываясь в картину, словно выплывая из более спокойного, благостного и гармоничного мира. Резкие крики детей, мычание коровы, отдаленные выкрики зазывалы — все уступало перед всепоглощающим звуком церковных колоколов.

— Как-нибудь загляну к тебе, сынок, — сказал Трегирлс. Он улыбнулся, обнажив неровный ряд гнилых зубов. — Если мне будут рады. После того, как я вернулся с моря, мне чертовски не везло. Продаю, покупаю, так и живу. Не могу ли я продать чего-нибудь тебе? Что-нибудь для твоей маленькой женушки?

— Это твой прилавок? Что у тебя тут?

— Все, что захочешь. Продам все, что пожелаешь, разве что кроме этого, — он поднял свой крюк. — Теперь я им пользуюсь, соблазняя женщин — цепляю за их маленькие шейки вот так, и никуда они уже деться не могут.

— Все тот же старина Толли. Что ж, щенки мне не нужны. Я не любитель этого спорта. Я скорее присматриваю лошадь, но без спешки.

Толли Трегирлс грохнул кружкой об стол.

— У меня есть то, что тебе нужно, мой мальчик, — он хотел было дотронуться крюком до руки Росса, но сдержался. — Позади прилавка стоят две великолепные кобылы, и одна может стать твоей по разумной цене. Лучшая из них — молодая пегая, ей нет еще и трех лет, и она едва объезжена. Кличка Джуди. Позволь показать. Позволь показать. Но давай говорить потише, а то я не покупал разрешение на торговлю.

Джуди была худой и неопрятной, хотя каким-то неблаговидным способом её шкуре и попытались придать блеск. Пегая — явное преувеличение, потому что она была бурой масти с тремя небольшими белыми пятнами. У нее были ушибы на коленках и выпученные глаза. Тем не менее, она покорно позволила Россу осмотреть зубы.

— Это не лошадь, а пони, — подвел итог Росс.

— Ха, она еще немного подрастет. Она хорошей породы, точно тебе говорю, молодой капитан.

Губы у кобылы оказались мягкими, а выпученные глаза скорее свидетельствовали о волнении, чем о дурном нраве.

Росс отпустил лошадь.

— С женщинами ты меня надуть можешь, Толли, но не с лошадьми. Ей лет шесть или семь, не меньше. Посмотри на центральные резцы. Нехорошо обманывать старого друга.

Трегирлс сгорбился и громко кашлянул.

— Ты всегда был глазастым, мой мальчик, будь то женщины или лошади. Я с радостью взял бы тебя в партнеры. Тридцать пять гиней, и она твоя. Я ничего на этом не заработаю — на самом деле даже потеряю, но мне не хватает наличности, так что принесу жертву в память о старых добрых временах.

— Так пожертвуй чуть больше, и я могу заинтересоваться.

Пока они препирались, Россу пришло в голову, что, купив у Толли, он, вероятно, заключит плохую сделку. Многое может оказаться не в порядке, любые трюки могли пойти в дело. Но здравый смысл заглушало приятное ощущение, что эта сумма больше не имеет для него особого значения. Он помогает старому другу. Если и произойдет худшее, то без особых потерь: кобылу можно использовать в шахте.

И потому торговался он вполсилы и тотчас расстался с двадцатью шестью гинеями. Бартоломью Трегирлс обрадовался всем изменениям, которые произошли с его младшим товарищем за прошедшие тринадцать лет. Он был готов возобновить старые отношения в роли добродушного предводителя. Росс не стал его разуверять. Трегирлса нельзя было назвать дураком, и он бы понял – или, если потребуется, ему можно было бы растолковать. Но эта случайная встреча двух людей, друзей, многое переживших вместе, возможно, больше никогда не повторится. Росс не верил, что Трегирлс мог вернуться к своим старым делишкам. В деревнях он не пользовался популярностью, особенно среди женатых мужчин.

Хотя она никогда не жила дальше двенадцати миль от моря, Морвенна Чайновет редко проводила время на берегу и даже не знала о его близости, пока пребывала в Тренвит-хаусе. Её отец, человек пуританского склада ума, что объясняет его преданность «Низкой церкви» [13], относился к вере со всей серьезностью и не считал прогулки по побережью приемлемым даже для своих младших детей. Что же до старшей дочери, то она была так занята, помогая матери по дому и с младшими детьми, или занимаясь общественными и благотворительными работами, что времени не хватало даже на верховую езду или прогулки с друзьями. Лишь четыре раза, будучи совсем юной, ей довелось сходить к морю с отцом, когда он читал проповеди на побережье. Но тогда у неё не было возможности полюбоваться пейзажем.

Теперь же всё было иначе. Девушка, в чём-то серьёзная, как отец, с собственными религиозными идеалами и сильным чувством долга, приняла эту должность и так же горько переживая разлуку, как и её семья, но пообещав себе сделать всё, чтобы стать достойной гувернанткой. Однако, несмотря на то, что её новое положение нельзя было назвать престижным, она понемногу стала замечать, что такая жизнь нравится ей больше прежней.

Джеффри Чарльз был своенравным и смышлёным, но она так же ловко справлялась с его воспитанием и обучением, как с воспитанием собственных сестер; мистер Уорлегган, хотя немного и пугал её, был весьма любезен в своем равнодушии; кузина Элизабет — сама доброта и всячески старалась смягчить любое чувство дискомфорта или стыда, которые могла испытывать девушка в новой должности; прислуга же делала всю чёрную работу. Кроме того, не ради удовольствия, а по долгу службы, они с Джеффри Чарльзом могли просто бродить по окрестностям, взбираться на скалы, гулять по пляжам, да и лошадь всегда находилась в её распоряжении.

Они жили в Тренвите, чуть дальше мили от моря, но там, где земли поместья примыкали к морю, не было ничего, кроме острых голых скал да пары заросших водорослями бухточек, куда можно было добраться только узкими и опасными тропами. В миле слева (если стоять лицом к морю) шел склон к бухте Тревонанс с расположенной за ней деревней Сент-Агнесс. В миле или чуть дальше справа находилась деревня Сол и ее узкий галечный залив, который снова переходил в невысокую отвесную скалу, прежде чем достичь владений капитана Росса Полдарка. После отлива на берегах бухт Тревонанс и Сол оставался мелкий песок. Нетронутые золотые крупинки соблазнительно сверкали там, где до них практически невозможно было добраться. Но лучшим пляжем безоговорочно считалась Хендрона, сразу за землями капитана Росса Полдарка, тянущаяся почти до владений Тренеглоса. Четыре мили с лишним, если идти напрямую, пять или шесть — в обход.

Морвенна знала об напряженных отношениях между двумя семьями, но пока не выяснила их причин. Проявлялось это в том, как в доме избегали разговоров о семье Росса Полдарка. Один раз, когда Джеффри Чарльз упомянул это имя при всех, его сразу же заставили замолчать.

Она точно не знала, в чем именно заключается вражда: кто, кого и каким образом оскорбил, случилось ли это на самом деле или было лишь плодом чьей-то фантазии. При упоминании этой темы Джордж внезапно становился опасным, раздражительным и саркастичным. Но его злоба никоим образом не была направлена на Элизабет. В ней сквозила та же раздраженность и холодность. В своей неприязни они были едины. Морвенна не могла этого понять. Несмотря на любые домашние невзгоды, она всегда была дружна и приветлива со всеми знакомыми родственниками. Ясно, что семейство Росса совершило нечто непростительное, но что именно — было трудно вообразить. Естественно, ее снедало любопытство, но она не хотела спрашивать единственного человека, который действительно мог что-то рассказать.

Тетушка Агата не внушала Морвенне отвращения — слишком часто девушка находилась в обществе дряхлых и умирающих стариков; но ей было несподручно выкрикивать свои вопросы в волосатое ухо старухи. О таком говорят тихо, а не кричат, как при бортовом залпе.

Элизабет напрямую не запрещала им гулять вблизи Нампары, но задним умом Морвенна понимала, что ей не следует водить туда Джеффри Чарльза. Поэтому каждый раз, когда они шли к Хендроне, они обходили вокруг, привязывали лошадей к гранитному столбу в песчаных дюнах, и заходили на пляж там, где волны дюн уступали место невысокому скалистому выступу, на котором стояла шахта Уил-Лежер. Где-то в полутора милях от места, куда они выходили, виднелись трубы поместья Нампара.

Конец июня выдался ясным, с востока дул легкий, едва ощутимый ветерок. Морвенна довольно часто приходила на этот пляж с Джеффри Чарльзом. При этом их непременно сопровождал конюх, но его они оставляли с лошадьми.

Джеффри Чарльза веселили прогулки босиком по кромке воды: вместе они шлёпали по берегу, вдавливая ноги в песок и наслаждаясь нежными прикосновениями накатывающей воды. Иногда они встречали людей, которые здоровались и проходили мимо. Это были охотники за добычей, приносимой приливом; женщины, согнутые пополам под тяжестью преждевременной старости; бывшие шахтеры в лохмотьях и с ужасным кашлем; голодные бродяги; матери с детьми, путающимися под ногами; иногда попадались и работающие шахтеры — они спокойно прогуливались или высыпали отходы на берег, чтобы при отливе их смыла вода. Но таких было мало, особенно в спокойные дни, когда море было слишком тихое и не могло принести ничего ценного.

Конюху не нравилось, что они уходили одни, но, как верно заметил Джеффри Чарльз, лошади были намного более ценным товаром для воров, чем они. И к тому же с того места, где стоял Кейгуин, их было отлично видно. Однажды они поскакали галопом на пляж, но дорога оказалась слишком опасной и крутой для поездок верхом.

Как-то в среду, в начале июля, они увидели идущего навстречу человека. Джеффри Чарльз узнал в нем одного из тех парней, что тащили корабельную балку по чужим владениям, чем сильно их удивили. Когда они подошли ближе, парень тоже их узнал и, перепрыгивая через влажные кучки песка, приблизился. В знак приветствия он коснулся рукой головы.

— Ба! Мастер Джеффри. И мисс Чайновет. Вот это сюрприз! Доброго дня вам обоим. Неплохая погодка, да?

Они обменялись парой слов, после чего он спросил:

— Собрались на прогулку? Можно мне немного пройтись с вами?

И, не дожидаясь ответа, пошел рядом. Молодой человек был босиком, с непокрытой головой, в штанах из плотного льна, закатанных и подвязанных выше колен. Морвенна знала, что ей не следует потакать его вольным и непринужденным манерам, но признаков явного неуважения он не выказывал, а Джеффри Чарльз был очень приветлив, и это не упрощало дело.

— Когда у меня есть время, я частенько сюда прихожу. Это лучший из всех пляжей, какие я повидал. Раньше я вас не видел. Вы на лошадях или пешком? Небось вы всё здесь получше меня знаете.

Джеффри Чарльз хотел узнать о строительстве коттеджа: подошел ли брус и как они его закрепили. Его интересовало всё, что связано со строительством. Дрейк попытался рассказать ему о проблемах, с которыми им пришлось столкнуться. Мастер Джеффри обязательно должен как-нибудь прийти и посмотреть на стройку. Отсюда недалеко, всего милю или около того, за тем холмом. Если мисс Чайновет не будет возражать. Джеффри Чарльз ответил, что обязательно придет, и мисс Чайновет, конечно же, не будет возражать.

Потом Дрейк спросил:

— Вы видели Святой Источник? Ну, значит увидите. Я здесь чужак...

Джеффри Чарльз слышал об источнике, но никогда там не был.

— Ну, надо пройти полмили туда, и потом немного в сторону Темных Утесов. Десять минут — и вы на месте. Видите вон тот выступ?

Он подвинулся ближе к Морвенне, чтобы показать ей.

— Да, вижу. Но сегодня мы туда не пойдем. Это слишком далеко.

— О нет, — воскликнул Джеффри Чарльз. — Мы на пляже всего десять минут, Венна! Даже еще по воде босиком не бегали. Мы без труда туда доберемся. Кейгуин не будет возражать. Сбегаю скажу ему, куда мы собрались.

— Не думаю, что твоя матушка хотела бы, чтобы мы так далеко уходили от... мм...

— Всё будет хорошо, мисс Чайновет, — сказал Дрейк, глядя на нее с почтительным восхищением. — Это займет совсем немного времени, если мастеру Джеффри захочется. А без проводника вам будет трудно найти источник.

Джеффри Чарльз рванул бегом к конюху, а тем временем молодые люди медленно пошли в сторону скал.

— Я слышал, вы в этих краях недавно, как и мы с братом, мисс Чайновет.

— Около четырех месяцев.

— Мы почти столько же. Меня зовут Дрейк Карн, мисс Чайновет. Надеюсь, вы простите, что я осмелился просить о прогулке с вами.

Морвенна наклонила голову.

— Я полагаю, вы еще не знакомы с моей сестрой, миссис Росс Полдарк?

— Нет...

— Вы не верите, что она моя сестра?

— О, верю.

— Она необычный человек с неиспорченной душой. Смелая и умная. Я бы хотел, чтобы вы с ней познакомились.

— Я не часто езжу этой дорогой. Только с Джеффри Чарльзом, во время прогулок верхом.

— Он её племянник по мужу, и они не виделись больше трёх лет.

— Боюсь, что отношения между двумя семьями не слишком теплые, — сказала она. — Я только недавно приехала, не моё это дело. Но до тех пор, пока это не изменится, я не могу водить Джеффри Чарльза в поместье Нампара. По правде говоря, я не уверена, что его мать одобрит наши с ним прогулки на этом пляже.

— Пожалуйста, не говорите ей.

— Почему?

— Потому что тогда я не смогу... Мы не сможем... Это лучший пляж в округе.

Морвенна взглянула на него темными серьезными глазами. Ей стало грустно. Ведь скажи ей всё это мужчина ее круга, его сочли бы благородным и вежливым, а такого как Дрейк назвали бы грубым нахалом. Ей стало грустно, потому что он был самым красивым юношей из тех, кого она когда-либо видела.

— Если вы укажете нам путь к этому источнику, мистер Карн, я уверена, это будет очень мило с вашей стороны.

Тяжело дыша, Джеффри Чарльз нагнал их и побежал вперед. Затем он остановился и, уперев руки в бока, ждал их прибытия.

— Вот бы мне такую же одежду, как у тебя, Дрейк. Тебя ведь так зовут? Я бы хотел такую же одежду, как у тебя. Всё время боюсь испачкаться, моя одежда не подходит для вылазок на природу, скорее — для званого ужина.

— Она соответствует вашему статусу, мастер Джеффри, — ответил Дрейк. — Но если вы будете осторожны, то не испортите ее. Нам почти не придется карабкаться.

— Карабкаться? — спросила Морвенна. — Об этом ты не говорил.

— Да там чуть больше тридцати футов, и подъем совсем не крутой.

В том месте, где заканчивался пляж, то там, то сям виднелись скалы и дюны, выходящие к морю. Они миновали два крутых обрыва, прежде чем Дрейк остановился.

— Сейчас вам лучше следовать за мной, — сказал он. — Если мисс Чайновет не трудно идти за мной, я мог бы помочь ей подняться. Мастер Джеффри, вы идите сзади и тоже помогайте, если понадобится.

Они начали взбираться. Как Дрейк и сказал, подъем не был крутым, и Морвенна могла бы забраться на него ловко как кошка, если бы ей не мешала юбка и решимость ни за что ее не поднимать. Из-за этого ей пришлось два раза просить Дрейка помочь, и, поразмыслив, она решила, что сделала неправильный выбор. Его рука была теплой, а ее — холодной как лед. Между ними пробегали тревожные сигналы.

На вершине он провел их через небольшое зеленое плато к уступу нависшей скалы. Над землей возвышался водоем шириной примерно в четыре фута, окруженный каменистыми стенами высотой в один фут.

— Вот он, — сказал Дрейк. — Здесь пресная вода, хоть он и расположен так близко к морю. Говорят, его посвятили святому Солу более тысячи лет назад, и им пользовались все ранние христианские паломники, которые шли вдоль побережья из одного монастыря в другой. Попробуйте, вода чистая.

— Ты так молод, и уже всё это знаешь, — сказала Морвенна.

— Это старый Джоуп Ишбел мне рассказал, он работает на Уил-Лежер. Он знает всё на свете. Но пришел сюда и нашел источник я сам.

— Приятная вода, — сказал Джеффри Чарльз. — Попробуй, Венна.

Она попробовала.

— Ммм.

— Говорят, этот источник исполняет желания. Джоуп Ишбел говорит, что нужно опустить большой палец правой руки глубоко в воду и перекреститься со словами «Отец, Сын и Святой Дух». После этого желания исполнятся.

— Это святотатство, — сказала Морвенна.

— Ну, нет, так нет. Прошу прощения, мисс. Это святое место, почти как церковь. Разве мы ничего не просим в церкви? Я прошу. И вы просите, мастер Джеффри.

— Да, да, конечно. Я попрошу. Покажи мне как. Это надо говорить вслух?

— Только молитву, но не просьбу. Смотрите.

Дрейк торопливо закатал рукав, опустил палец и руку в источник, мельком глянул на Морвенну. Потом он перекрестился со словами:

— Отец, Сын и Святой Дух.

Дрейк поспешно убрал руку, но не стряхнул с нее воду.

— Нужно дать ей высохнуть, — объяснил он.

Заинтригованный Джеффри Чарльз последовал его примеру, а затем донимал Морвенну просьбой сделать то же самое. Поначалу она отказывалась, но вскоре сдалась. Под взглядами мальчика и молодого человека она сняла гранатовое кольцо и положила на камень, закатала рукав жакета для верховой езды и обнажила тонкую руку по локоть. Она окунула кисть, подняла палец, помедлила, на мгновение задумалась, потом перекрестилась и тихо помолилась. Когда она наклонилась, волосы упали ей на лицо.

— Нет, нет, не сейчас! — сказал Джеффри Чарльз, когда она приводила себя в порядок и хотела опустить рукав. — Ты должна дать ей высохнуть!

Они стояли молча. Море было спокойным. Тишину нарушал только ветер, играющий в траве на краю обрыва, и трель жаворонка в небе.

— Должно быть, мы выглядим глупо, — тихо сказала Морвенна, надевая кольцо. — Старые монахи наверняка не приняли бы нас за благочестивых паломников, с нашими-то легкомысленными желаниями у этого источника.

— Моё не было легкомысленным, — возразил Дрейк.

— Моё тоже! Вряд ли это легкомысленно, просить чтобы... — Джеффри Чарльз вовремя остановился, и все засмеялись.

Когда они подошли к спуску, Дрейк сказал:

— В полумиле от Темных Утесов есть великолепные пещеры. Одна называется Аббатство. Внутри она похожа на огромную церковь — арки, колонны, нефы. Мне бы очень хотелось как-нибудь показать их вам, если интересно.

— О да! — отозвался Джеффри Чарльз. — Мы пойдем, правда, Морвенна? Когда мы можем пойти? Когда?

— Для этого нужно разрешение твоей матушки.

— Туда намного проще добраться. Не нужно подниматься в гору. Просто прогулка недалеко от пляжа. Но если вы выберете день, я принесу свечи. При свечах лучше видно.

— Ох, Венна! — воскликнул Джеффри Чарльз. — Мы должны пойти!

— Возможно, ты сможешь убедить свою матушку, — сказала Морвенна уклончиво. — Ты же знаешь, как много она готова для тебя сделать.

Они начали спускаться. Это было довольно непросто для женщины, обутой для верховой езды.

— Знаете, почему их называют Темными Утесами? — спросил Дрейк, остановившись на полпути. — Ответ простой — потому что они всегда тёмные. Смотрите, даже сейчас, когда светит солнце, они черны как ночь. Вы когда-нибудь забирались так далеко, мастер Джеффри?

— Нет. Мы никогда не были так далеко.

— Я тоже. Пока еще. Мисс Чайновет, разрешите вам помочь.

— Нет, благодарю.

— Это необходимо. Здесь небезопасно.

— Я справлюсь.

— Пожалуйста.

Дрейк бережно взял ее за руку.

Демельза всегда питала особую любовь к библиотеке. Когда она впервые попала в этот дом служанкой-подростком, то все свободное время проводила там, изучая разрушающуюся комнату и скрывающиеся под плесенью сокровища. С тех пор большую часть этих «сокровищ», накопленных за двадцать пять лет, выбросили или раздарили, а то, что получше, починили и принесли в дом. В дальнем конце находился люк, ведущий к тайнику, построенному для целей, о которых Демельза предпочитала не вспоминать. Кроме стен здесь ничего особо оставлять и не стоило. Крышу следовало снести, оконные рамы убрать, пол обновить. Всё прогнило.

Когда благосостояние семьи начало расти, первая мысль, которая появилась у Росса, это для начала сделать библиотеку хотя бы обитаемой. Вечно необустроенная, библиотека служила в лучшем случае чуланом. Но по мере того как укреплялось его материальное положение, росли и аппетиты.

Комнаты, которые он видел в лондонском доме во время визита к Кэролайн Пенвенен, новшества в Тренвите, элегантные городские дома в Труро, — все это вдохновило его построить и отделать хотя бы одну комнату в Нампаре, причем самую большую, превратив ее и в самую роскошную. Поэтому он намеревался сделать дубовый полированный пол, хорошо отштукатурить потолок и, возможно, покрыть стены деревянными панелями из светлой сосны.

Однако ожидаемое появление еще одного ребенка навело Росса на размышления. Сейчас в доме шесть спален. Довольно мало, если учесть, что в нем живут четверо слуг. Джереми скоро понадобится своя комната. В библиотеку никогда не было другого прохода, кроме как с улицы или через старую спальню Джошуа с кроватью-альковом.

Почему бы не превратить спальню Джошуа, находящуюся на первом этаже, в столовую, поднять библиотеку на тот же уровень, что и весь дом, а над ней построить две большие спальни, проход в которые сделать через хозяйственное помещение и кладовку для яблок, которые сейчас находились над спальней Джошуа?

Отсутствие сколько-нибудь умелых рабочих в округе затрудняло строительство. Когда Джошуа возводил Нампару, ее строили в утилитарном стиле, и рабочие были такими же неотесанными, как и дом, у них получившийся. Если дом стал за тридцать пять лет уютнее, то мастерство рабочих не изменилось. Возможно, штукатуров придется приглашать из Бата или Эксетера.

Плотников для новой крыши легко найти, но они не могли сделать красивую дверь или каминную полку. Каменщики умели строить стены на века, но мало кто мог обрабатывать гранит или вырезать сланцевую черепицу.

Первые недели Дрейк работал на шахте, но вскоре начал разбирать библиотеку. Он быстро показал, что является лучшим плотником в округе, хоть это и не было его профессией.

Однажды, когда Росс отсутствовал, Демельза вошла в библиотеку в поисках чехла от пыли.

— Сестра, ты никогда не имела … дел с людьми из Тренвита? — спросил её Дрейк.

— Нет, Дрейк, — сказала она резко и ничего не добавила.

— Мистер Фрэнсис, который погиб, был кузеном капитана Росса, верно?

— Верно.

— Они не ладили?

— У них были разногласия, но последние годы жизни Фрэнсиса они дружили.

— Я спрашиваю насчет Джеффри Чарльза. Ты бы хотела с ним увидеться?

— Я была бы рада повидать его, но его мать и отчим будут против.

Дрейк вынул зажатые в зубах гвозди и положил их на скамейку.

— Тебе не кажется, сестра, что в этом мире слишком много вражды?

— С этим я согласна. Но, Дрейк, можешь мне поверить, эту вражду не искоренить никакими христианскими молитвами. Я больше не хочу тебе ничего объяснять, пусть все остается, как есть.

— Могу я узнать, враждебность исходит от вас или от них?

— И от нас, и от них.

Демельза нашла чехол от пыли и стала просматривать старые расходные книги. Её губы были поджаты.

— Сэм хочет, чтобы ты обрела Христа, сестра, — сказал Дрейк.

Она нахмурилась над книгой и убрала выбившуюся прядь волос.

— Сэм многого хочет.

— У тебя никогда не было желания обрести Спасителя?

— Я в этом не сильна.

— Как и мы.

— Но ты считаешь, что познал Господа?

— Дело не в знании. Дело в чувстве, что ты погряз в грехах и беззаконии и просишь прощения у Господа.

Она подняла глаза на Дрейка. Демельза не слышала, чтобы он говорил так раньше.

— И у тебя есть такое чувство?

— Думаю, есть. А у Сэма это чувство еще сильнее.

— У Сэма все проявляется сильнее, — сказала она. — Он напоминает мне отца.

— О, он не похож на отца. Отец был драчуном. Он бы дрался за Христа точно так же, как дрался пьяным. Сэм добрый. Он прирожденный христианин, Демельза.

Брат редко называл её по имени. Она улыбнулась.

— Может, я не родилась христианкой. Может быть, ну и что с того? Я хожу в церковь раз в год вместе с капитаном Полдарком. На Рождество мы ходим вместе причащаться. Остальное время я стараюсь вести себя по-христиански. И если одного соседа мы не можем любить, как самих себя, то с остальными стараемся жить мирно. Я вот думаю, что-то не так со мной или что-то не так с тобой?

— Что?

— Брат, я не думаю, что так уж сильно грешу. Знаю, я могла бы больше стараться, так или иначе. И разумеется, я недостаточно сильно люблю Господа. У меня земные ценности. Я не обращаю внимания на человека на кресте, для меня важно то, что меня окружает, что я люблю: мой муж, мой ребёнок, мой сад, мой спинет, моя спальня, мой дом. Земные ценности. Понимаешь? Меня переполняет любовь ко всему этому. Всё это для меня важнее того, кто сидит на небесном троне. Надеюсь, что объясню это ему, когда с ним встречусь, и он меня поймет.

— Разве ты не видишь, что Христос всегда среди нас? Полюби его для начала, а потом и все остальное изменится.

Она молчала.

— Не думаю, что мне хочется всё поменять, Дрейк. Наверное, мне хочется, чтобы всё осталось как есть.

Дрейк вздохнул.

— Я обещал Сэму попытаться.

— Ты обещал, — рассмеялась Демельза. — Это всё объясняет! Это не твои слова, а Сэма. Мне следовало догадаться.

Дрейк взял молоток и расстроенно посмотрел на него.

— Нет, сестра, неправда. Я спасен и помилован так же, как и он. Только он более убедителен в попытке спасти других. И он думал, точнее, мы думали...

Он взял гвоздь и с силой вбил его.

— И вы думали, что ваша сестра в непроглядной тьме и совсем далека от Господа? Так ты это называешь?

— Вполне естественно думать о людях, которые тебя окружают, разве не так? Сэм знает, что я ближе к тебе, чем он. И думает, что ты скорее выслушаешь меня, чем его.

— Если ты будешь забивать гвозди таким образом, их придется вытаскивать, а это испортит дерево.

Она перевернула страницу расходной книги.

— Извини, братец. Сначала тебе следует попытаться обратить капитана Полдарка.

— Я бы не посмел, — сказал Дрейк.

— И я, — согласилась Демельза, — Но, учитывая все это, не говори мне, что он плохой человек!

Дрейк понял, что ничего больше не может сделать.

— Эх, какая жалость. Эта библиотека...

— А что с ней?

— Сэм думал... Просто думал! Что раз наше сообщество растет, библиотека стала бы прекрасным местом для собраний.

В библиотеку зашел Джо Нэнфан с панелью для обшивки. После ранения во время взрыва на шахте в прошлом году он начал плотничать и быстро учился.

Демельза тяжело вздохнула.

— Думаю, вы оба пошли в отца.

Дрейк с неуверенной улыбкой посмотрел вслед уходящей сестре.

Позже вечером, когда Росс еще не вернулся, Дрейк присоединился к Демельзе в саду.

— Прошу прощения, сестра, если я позволил вольности днем. Надеюсь, ты не стала думать о нас хуже.

— Не могу думать никак иначе о тех, что хочет превратить нашу библиотеку в место для собраний.

Они оба засмеялись.

— А если серьезно?

— Серьезно, — сказала она, — ты умеешь заморочить голову, Дрейк. Я переживаю за молодых девушек в округе.

Дрейк изменился в лице.

— Ну, может да, а может и нет. Боюсь, не все так просто... Сестра, у меня к тебе еще одна просьба, уже личная, возможно, мне вообще не стоит этого просить.

— Уверена, что не стоит, — ответила Демельза, — и уверена, что ты все-таки попросишь.

— Ну... я умею читать, только медленно и по слогам, но у нас Сэмом одна Библия на двоих, и та всегда у него. Он читает мне вслух, так я не научусь читать. А еще я не умею писать. Конечно, я могу написать свое имя, да и только. Мне нужно практиковаться.

— Тебе нужна другая книга? C превеликим удовольствием одолжим тебе, правда, наш выбор невелик. Еще одну Библию?

— Я бы предпочел другую книгу, ведь одна Библия у нас уже есть. Какую-нибудь хорошую книгу, которая поможет мне научиться и читать и писать.

Демельза хотела что-то сказать, но он продолжил:

— Если я буду учиться писать, то буду очень рад, если ты поможешь. Ты бы проверила, что я написал, и указала бы мне на ошибки, ну ты понимаешь. Это займет у тебя, может, минут десять в день, не больше.

Демельза рассматривала мальву, которую пора подвязать, чтобы не завалилась от ветра. Вообще-то это побережье не подходит для мальвы, но Демельза любила ее так сильно, что продолжала выращивать. Здесь хорошо росли растения покрепче и пониже. Как бы то ни было, она неохотно признавала, что сад красив только весной. Нарциссы, примулы и тюльпаны всегда росли великолепно, но рыхлую почву так быстро иссушала летняя жара, что растениям не хватало питания.

— А Сэм не может тебе помочь?

— Сэм не намного лучше меня. А я видел, как ты написала рабочим, чтобы те держались подальше от твоего сада, у тебя здорово получилось. Ты, наверное, много писала, сестра. Уж точно много практиковалась.

— Я начала учиться писать в твоем возрасте, Дрейк. Нет, на год раньше. Семь лет назад. Для этого нужно время.

— Я готов учиться.

— Я пишу каракулями, — призналась она, — Тебе лучше посмотреть документы, написанные адвокатами, клерками или кем-то вроде них. Эти люди умеют писать. А мой почерк похож на паука со сломанными лапками.

— Я просто хочу научиться выражать свои мысли.

— Я думаю, ты и так с этим хорошо справляешься, — сказала Демельза, наклонившись, чтобы вырвать сорняк, однако ботва осталась у нее в руках, а корень в земле.

— Вот, — Дрейк присел рядом, вонзил длинные пальцы в песчаную почву и вытащил корень. — И что мне с этим делать?

— Вон в ту кучу. Спасибо, братец, — Демельза выпрямилась, и ветер откинул ее волосы со лба. — Хорошо, Дрейк, я помогу тебе, но прошу, не слишком уж старайся обратить меня в свою веру.

— Спасибо, сестра, — Дрейк коснулся ее руки, — это смело и здорово. Ты истинная христианка.

Росс провел две ночи в Лоо у своего старого друга Гарри Блюитта. За поздним ужином он рассказал Демельзе, что верфь Блюитта процветает, и тот все еще намерен предложить Россу долю в предприятии. Вложенные Россом средства пойдут на расширение верфи, которая теперь загружена до предела.

— А что, если война вскоре закончится? — спросила Демельза.

— Хорошая верфь при надлежащем управлении не перестанет приносить прибыль. Когда война закончится, спрос на лодки может упасть, но не иссякнет совсем, как, например, могут иссякнуть залежи олова или меди.

Она положила Россу еще баранины.

— А что с другим делом?

— С начала июня у них был только один «рейс», но двое их людей поспрашивали по моей просьбе. Пока что новостей нет. Они говорят, что бретонские рыбаки курсируют между портами, но редко заходят вглубь страны и ничего не знают о тюрьмах, лагерях или военнопленных. Я предложил пятьдесят гиней за точные сведения об английском корабле «Тревейл» и возможных выживших, если эти сведения подтвердятся. Они плывут на следующей неделе, если погода позволит.

— Из Сент-Агнесс?

— Уилл Нэнфан ничего не узнал о Дуайте, но он слышал, что в Бресте толпа гнусно обошлась с английскими пленными, их забросали камнями на улице и поместили в ужасающие тюрьмы. Он думает, что речь шла о захваченных моряках с торговых судов, а с морскими офицерами наверняка обращаются получше.

— Ты же не расскажешь об этом Кэролайн?

— Конечно нет.

Она взяла его тарелку.

— Пудинг? Или варенье? Или пирог с крыжовником?

— Пирог, если его делала ты, а не Джейн. Благодарю.

Росс наблюдал, как Демельза встает и режет пирог. Беременность еще никак не отразилась на ее фигуре: все та же длинноногая грация, та же порывистость юности.

— В Лоо я встретил двух французских эмигрантов, оба аристократы: некие месье дю Корбин и граф де Марези. Я спросил дю Корбина, что вероятнее всего могло произойти с Дуайтом, если он выжил в кораблекрушении. Но мне кажется, что дю Корбин все еще живет в рыцарские времена. Он утверждает, что всех захваченных офицеров сразу обменивают или освобождают под залог, и поэтому, раз мы еще ничего не слышали о Дуайте, он мертв. Но полагаю, он не осознает, что за полтора года его отсутствия условия во Франции изменились к худшему. Связь нарушена, и, пока не будет установлено какое-то подобие порядка, никто не в силах контролировать процедуры, раньше подразумевавшиеся само собой.

Демельза опустилась на стул и глядела, как муж ест. Она сидела, разглаживая локтем скатерть, опершись другим о стол.

— Я боюсь, что если ты вскоре не получишь новостей, то можешь сам отправиться задавать вопросы.

— Если и так, то в этом почти никакого риска. Оба правительства пока не препятствуют неофициальной торговле.

— Дело не в правительствах, как ты их называешь. Дело в людях. Идет война. Кто-то может об этом забыть, если это помогает набивать карманы, но другие-то помнят. Ненависть будет возрастать с каждой неделей. Видишь, что Уилл говорит о людях в Бресте. Тебя могут атаковать в море, захватить в плен или вовсе всадить нож в спину. Это только одна из опасностей. Другая — тебя могут схватить при высадке в Англии. Ты и так однажды едва спасся, и было бы слишком полагаться на такую удачу снова.

Он улыбнулся.

— Как же много опасностей ты видишь! Похоже, ты забыла мои слова, когда я узнал, что ты ждешь ребенка. А помнишь, что ты мне ответила? «Мы — заложники судьбы уже потому, что живем».

— Росс, это не одно и то же. Для женщин любого происхождения это естественный удел, это их судьба — вынашивать детей. У меня уже было двое. Почему в третий раз должно быть по-другому? Но мужчины… это не их естественный удел — путешествовать за моря и рисковать жизнью во враждебной стране.

— Даже ради друга?

— Эх… Я знаю, знаю… — она насупилась. — Ты выставляешь меня в дурном свете. Зачем ты выставляешь меня дрянной, Росс? Ведь другие могут сделать то же, что и ты. Найми их. У нас достаточно денег, вот тебе и способ их потратить.

В церкви Сола службы проходили в одиннадцать часов утра каждое первое и третье воскресенье и в два часа пополудни в остальные воскресенья месяца. На службах преподобный Кларенс Оджерс читал молитвы и проповеди, а хор и музыканты поочередно исполняли псалмы и гимны, подхватываемые редкими прихожанами. Старина Чарльз Полдарк любил, когда вечерние службы начинались около пяти-шести часов, естественно, время было выбрано самое для него удобное. Но спустя пару лет после его смерти остальные члены семейства Полдарк проявляли мало интереса к церкви, и вечерние службы вновь стали проводиться в более привычное для прихожан время. Когда умер Фрэнсис, Элизабет осталась с маленьким сыном на руках, и по причине нехватки времени и сил старинные обычаи сошли на нет. Особенно сожалел об этом мистер Оджерс, поскольку в обязанность господского дома входило еженедельное угощение викария обедом. Все попытки мистера Оджерса убедить Росса Полдарка взять на себя эту и иные обязанности с треском провалились.

Но теперь, когда дом стал принадлежать Уорлегганам, в нем установился новый порядок, и мистер Оджерс был очень рад видеть в церкви по воскресеньям нового сквайра вместе с остальными его домочадцами, с теми, кого он считал нужным с собой привести. Признаков того, что старая добрая традиция подкармливать бедного викария вот-вот вернется, пока заметно не было, однако мистеру Оджерсу иногда оказывалась более ценная помощь в виде реальных денег. Событие настолько беспрецедентное, что бедолага священник беспокоился лишь об одном — как и что лучше изменить в форме, времени и условиях проведения службы и учесть все пожелания мистера Уорлеггана.

В глубине души Оджерс был вынужден признать, что иметь дело с мистером Уорлегганом — не совсем то же самое, что с Чарльзом или Фрэнсисом Полдарками. Ни один из Полдарков не появлялся на службах так же регулярно, как мистер Уорлегган. Со стариком Чарльзом было непросто из-за его внезапно возникающих пристрастий и предубеждений, да еще эта его нескончаемая отрыжка. Молодой Фрэнсис порой был резок и язвителен. Но оба они относились с Оджерсу как к равному, ну или почти как к равному.

Чарльз говорил: «Оджерс, вы что, с утра не в своей тарелке? Или вы думали, что я сплю, да? Пфф! Не то что бы я вас попрекал этими дурацкими еврейскими именами...»

А Фрэнсис мог сказать: «Боже, Оджерс, этот парень, Пермеван, извлекает такие кошмарные звуки из виолончели! Свинья визжит приятней, когда ее режут. Может, попросите его разбавлять свой джин водой?»

Мистер Уорлегган вел себя иначе. Он мог пригласить Оджерса домой и сказать: «Если вам не хватает звонарей, я пришлю парочку своих людей. Проследите, чтобы в следующее воскресенье они звонили как полагается». Или: «Я обратил внимание, что когда мы входим в церковь, некоторые прихожане не встают со своих мест. будьте добры сделать так, чтобы впредь такое не повторялось».

Не важно, что он говорил, важно, как он он это говорит — даже его попытки откровенно фамильярничать, которые все равно не способствовали преодолению пропасти в положении в обществе, не могли скрыть его отношение. Чувствовалась ледяная и излишняя вежливость, больше подходящая отношениям хозяина и подчиненного.

По поводу второго пожелания мистер Оджерс промолчал в ответ. Во времена, когда Оджерса только рукоположили в сан, существовала традиция, что большинство прихожан не просто вставали со своих мест, когда члены семейства Полдарк входили в церковь, от них требовалось оставаться снаружи и ждать, пока Полдарки не зайдут внутрь, и только затем следовать за ними. Все происходило настолько легко и непринужденно, что воспринималось просто как неотъемлемая часть деревенской жизни.

«Добрый день, миссис Кимбер, — мог сказать Чарльз, проходя мимо, — Надеюсь, вам уже лучше?». И услышать в ответ: «Добрый, сэр! Хорошо, сэр! Спасибо вам!» При желании она могла склониться в реверансе. Но когда его место занял Фрэнсис, а Верити уехала, обычай этот постепенно сошел на нет. Зачем вообще стоять снаружи и ждать, если ни один член семьи Полдарков не посещал службы? После смерти Фрэнсиса все стало еще хуже, число прихожан уменьшилось, а немногие оставшиеся совсем отбились от рук, никому больше не было дела до церкви.

Теперь же кое-кто снова начал проявлять интерес к церкви, но уже иным способом. Прихожане были вынуждены подчиниться новому порядку, но не прежнему, который впоследствии превратился в обыденную, освященную временем привычку. Со слугами Тренвит-хауса и теми, кто в какой-либо степени зависел от поместья, особых сложностей не возникало. Но все же одна группа людей имела собственное мнение, на них-то мистер Оджерс и должен был повлиять.

Начиналось все с того, что Оджерс и его старший сын, выполняющий обязанности псаломщика, за несколько минут перед началом службы уже стояли у входа в церковь. Завидев Уорлегганов, Оджерс спешно отправлял сына в церковь, чтобы тот попросил прихожан прекратить все разговоры и велел им встать со своих мест, а Оджерс тем временем шел к калитке, готовясь встретить прибывающих.

Джордж часто опаздывал, доставляя всем неудобства. Полдарки, нужно отдать им должное, никогда не задерживались дольше чем на три-четыре минуты. Но если Полдарки опаздывали на более продолжительное время или вообще не собирались приходить, то Чарльз отправлял Табба или Бартла к Оджерсу с просьбой начинать без них. Так было заведено — не начинать, пока не придут Полдарки, это стало неотъемлемой частью привычного распорядка. Однако Джордж и члены его семьи иногда задерживались минут на десять, тем самым вызывая беспокойство у прихожан.

На службу обычно приходило от двадцати до тридцати сельских жителей, плюс еще несколько человек пели в хоре. Доктор Чоук, церковный староста, приходил с супругой каждое первое воскресенье месяца, капитан Хеншоу, глава приходского совета, немного реже, а семейство Полдарков из Нампары — раз в год. Но с недавних пор к обычным прихожанам присоединилась сплоченная группа. Их было человек двенадцать-восемнадцать, под предводительством молодого человека по имени Сэмюэль Карн. В церкви эти люди занимали пять последних рядов, возле купели. Оджерс знал, что это члены методистской церкви, секты, к которой он испытывал отвращение, но ничего не мог с ними поделать. Несмотря на то, что они продолжали посещать службы, эти люди не испытывали должного уважения к авторитету церкви, а уж тем более к ее служителям. Но раз их поведение в церкви Сола было достойно подражания, Оджерс не мог их просто так выставить.

Они вели себя чересчур образцово-показательно, особенно выделялись на фоне остальных прихожан, которые с детства привыкли болтать и сплетничать друг с другом во время службы, но мистер Уорлегган положил конец и этому.

Во второе воскресенье августа служба начиналась в два часа пополудни. Сэм Карн привёл свою паству в церковь за пять минут до начала. После короткой молитвы они, как обычно, бесшумно расположились на задних рядах в ожидании службы. Остальные прихожане шумели, бросали недружелюбные взгляды на методистов и хихикали, считая благоговение людей в задних рядах показным.

Мистер Оджерс не знал, что Джордж принимает гостей. Хотя гости не собирались обедать до окончания службы, они пили чай, стреляли из лука и всячески наслаждались погожим летним днём. Поэтому только в четверть третьего восемь из них показались у ворот церкви. Это были Джордж и Элизабет, Джеффри Чарльз и Морвенна, Сент-Джон Питер и Джоан Паско, Анвин Тревонанс и мисс Барбери, дочь Альфреда Барбери. Мистер Оджерс поспешил их поприветствовать. Проходя мимо, одни удостаивали его кивком, другие — улыбкой.

Джордж, остановившись на полпути, спросил:

— Служба уже началась?

— Ещё нет, мистер Уорлегган, но мы готовы начать.

— Что за пение...

Мистер Оджерс поправил парик из конского волоса.

— Я тут не при чём. Просто некоторые прихожане коротают время, распевая гимны собственного сочинения. Я послал Джона их остановить. Они скоро прекратят.

Прибывшие ждали и слушали.

— Ей-богу, звучит как гимн методистов. — сказал Сент-Джон Питер.

— Они перестанут петь через минуту, — откликнулся мистер Оджерс. — Сию минуту прекратят.

— Но зачем ждать? — добродушно спросила Элизабет. — Разве церкви не для этого? Если поторопимся, то сможем присоединиться к ним. — Она сжала руку Джорджа. — Пойдём, дорогой.

Тот выглядел раздраженным, когда пение не прекратилось. Однако слова Элизабет его успокоили. Джордж небрежно махнул гостям и вошёл внутрь.

Когда он вошел в церковь, методисты дошли до последнего стиха. Они увидели его, да и к тому же концовку стиха помнили плохо, поэтому пение практически сошло на нет. Но некоторые из них во главе с Пэлли Роджерсом, Уиллом Нэнфаном и Бет Дэниэл — те, кого возмущали заборы, воздвигнутые за последние несколько месяцев, и кто не боялся Джорджа Уорлеггана и его родни, запели еще громче, дабы компенсировать отсутствие других голосов. Пение последнего стиха сопровождало Джорджа и его семью, пока они не заняли свои места на скамье.

«Покой, что души наши так желают,

На небесах незыблемо храним,

И страх, и боль, и грех там угасает,

Любови силой истинной гоним».

На этом пение прекратилось. Остальные прихожане почтительно встали, приветствуя прибывших особ из Тренвита. Кроме последователей Джона Уэсли.

Мистер Оджерс взошел на свою кафедру и откашлялся.

— Помолимся, — начал он.

На этой неделе Сэм Карн работал в ночную смену. Когда он возвращался, шел дождь. Согнувшись под натиском погоды, он стал огибать выступ холма на пути к дому. Подойдя ближе, он заметил маленькую фигурку, стоящую возле лошади прямо рядом с иссохшим истоком ручья чуть ниже коттеджа. Это был преподобный Кларенс Оджерс.

— Сэр, доброго вам утра. Вы к нам будете? Брат, скорее всего, ушел на работу. Но внутри всё же уютнее. Заходите.

У Сэма не было никаких сомнений в цели визита Оджерса. Он повел его в свой темный маленький домик. Священник постоял в нерешительности, всем своим существом излучая неприязнь, и проследовал за ним. Он осмотрел продолговатую комнату. В глаза бросались неотделанные стулья, многие из которых были сколочены наспех из обломков или остатков древесины с шахты. На столе в конце комнаты лежала открытая Библия. Оджерс с отвращением отметил выставленные перед столом три ряда стульев. Деревянная дощечка на стене гласила: «Да спасет вас Христос».

Сэма возвышался над низкорослым пастором.

— Присаживайтесь, сэр. В нашем доме всегда рады людям, принявшим в своем сердце Бога.

Но это не помогло задать дружественный тон беседе.

— Я здесь не по делам паствы, Карн, — ответил Оджерс, — Кажется, так вас зовут? Вы ведь недавно в наших краях?

— Шесть месяцев прошло с тех пор, как Господь указал нам путь в этот приход — мне и брату. Мы каждое воскресенье воспевали Христа и поклонялись ему в вашей церкви, — печальное юное лицо Сэма расплылось в улыбке.

— Да, — сказал Оджерс. — Ну да, так вы и делали.

По натуре он не был агрессивным, не имея ни денег, ни происхождения, потакающих надменности. Но он получил четкие указания.

— Я видел вас там — вас и ваших друзей. Именно об этом я и пришел поговорить. Вчера перед началом службы вы пели — пели и пели десять минут кряду. Такое поведение не подобает нашей церкви и моему положению служителя, обладающего духовным саном. Вы приходите со своей группой каждую неделю, садитесь вместе и ведете себя так, будто посреди основной службы у вас проходит своя собственная!

— А? Сэр, мы этого не хотели. Мы приходим вместе, как вы и сказали, садимся вместе и поем вместе, чтобы засвидетельствовать наше обращение к Евангелию Христову, чтобы показать, как Агнец Божий даровал нам спасение. Все мы...

— Вы говорите об обращении к Евангелию Христову при том, что вы и вся ваша секта неоднократно пытались подорвать авторитет церкви Христовой, разве не так? Низвергнуть ее священные доктрины и учредить враждебные и революционные порядки. В этом нет никаких сомнений, вы и вам подобные намереваются свергнуть закон и порядок, и истинные наставленья Божьи в его рукоположенной и священной обители!

Начало у мистера Оджерса вышло слабоватым, но с каждым словом он всё больше распалялся. Предрассудки Джорджа разожгли его собственные. Поглаживая кончиками пальцев пуговицы жилета и глубоко вдохнув, он собирался было продолжить, но Сэм его перебил.

— Так, сэр, вы столь рьяно тут о нас выражаетесь, но правды в этом нет — не от Христа всё это. Ни единожды, ни мыслью, ни словом, ни поступком мы или кто-либо из нас не хотели низвергать священные доктрины — мы стремимся восполнить их там, где про них напрочь забыли! Раскаянием истинным и принятием грехов наших мы обретаем Божью благодать, как показал нам Иисус Христос. Он был открыт для всех — для каждого из нас, кто смог склонить колени и признать свои ошибки! Только так он мог обрести Его благословение. И вы тоже можете, как и любой из нас!

— Да как вы смеете говорить это мне! Мне — кому по праву рукоположения были дарованы власть и благодать Апостольского преемства...

— Может быть. Мне об этом ничего не известно. Но мы не посягаем на священные доктрины. Всё, о чем мы просим — грешникам подумать о грехах своих и спасаться от гнева грядущего. Мы ходим в церковь. Регулярно. И ищем прощения и спасения во Христе. Скажите, сэр, что здесь плохого? Мы соблюдаем заповеди, завещанные нашим высокочтимым отцом, мистером Уэсли, и этим...

— А! — воскликнул мистер Оджерс, бросаясь в атаку. — А! Вот значит что! Вы прославляете этого человека — этого проповедника, отринувшего истинную веру — и ставите его превыше англиканской церкви! Вот об этом я и говорю — вы не признаете истинно священную власть! Когда вы приходите в церковь...

— Довольно, — сказал Сэм, разгорячившись. — Сэр, — запоздало добавил он. — И что мы видим, приходя в церковь? А? Базар ей-богу, а не дом Господень. Среди прихожан разговоров только что о ценах на олово. Да о том, что яиц зимой будет не хватать. Ребятня носится как оголтелая. Бабы сплетничают, мужики орут во всю глотку через проходы. Не самое достойное и приличное поведение. Будто сам Сатана влез в святую обитель и завладел ею!

— Сатана и вправду влез! — парировал мистер Оджерс. — Но не в тех, кто покорно внемлет наставлениям церкви Англии. А в таких людей, как вы — желающих свергнуть законную власть в церкви и стране! Выбор-то здесь не особо большой — бунтарские секты вроде вашей с этими независимыми классами [14] и вечерями любви [15], и вашей убежденностью в... в религиозной просветленности, и эти якобинские клубы, которые сначала проповедуют среди неграмотного сброда равенство и учат нахальству и неуважению к своим господам, а потом организуют подлую революцию, которая в конце концов отрицает Христа и приводит всё человечество на самое дно.

Спор разгорался, и чем больше они раздражались, тем менее понятной становилась их речь. В конце концов Оджерс демонстративно встал и, хлопнув дверью, покинул дом. Сэм, скорее всего, не улучшил положение дел, вновь открыв дверь и предложив мистеру Оджерсу помочь взобраться на взятую взаймы лошадь — помощь, которая сначала была в гневе отвергнута, а потом с тем же гневом принята. Когда лошадь с болтающимся словно корова на заборе мистером Оджерсом развернулась обратно, Сэм сказал:

— Я буду молиться за вас, сэр, каждый божий день!

И остался стоять под дождем, пока священник не скрылся за холмом. На его лице не было злобы, но по мере того, как проходило раздражение, линии смягчались. Улыбнувшись, он поглядел на свои напряженные руки и расслабил их. Не следовало вести себя так человеку, обретшему Спасение.

В результате Оджерс запретил им посещать церковь. Сэм не знал законов, но сомневался, что кто-либо имеет право так поступать. Однажды подобное уже произошло в Иллагане. Но при столь враждебном отношении со стороны пастора всё равно будет трудно посещать богослужения в церкви. Конечно, это было возможно. Сопротивление гонениям было привилегией для каждого последователя Христа. Но имя пастора и его авторитет до сих пор кое-что значили в глазах многих прихожан. Некоторые не захотели бы бросить ему вызов. А это означало только одно — церковь святого Эрмина в Марасанвосе. Совсем не ходить в церковь ведь нельзя.

Он знал, что Дрейка это не обрадует. Дрейк по какой-то причине всегда с нетерпением ждал, когда они пойдут в церковь Сола, а церковь святого Эрмина была ему не по душе. Сэм пожал плечами. Что ж, завтра вечером состоится молитвенное собрание. Наверняка давним его членам будет что сказать.

Росс виделся с Хеншоу почти каждый день, но прошло целых два месяца, прежде чем он упомянул слухи об Уил-Лежер, которые Харрис Паско поведал ему в июне. К этому времени слухи распространились по всем окрестностям, но Хеншоу до сих пор не сказал ни слова.

В середине августа стукнуло три месяца со времени последнего «распределительного дня» на Уил-Грейс. В тот день вольные рудокопы в последний раз торговались за забои, соглашаясь поднимать руду на поверхность собственными усилиями и за свой счет, исключая накладные расходы типа откачки воды и так далее, в обмен на соответствующую долю в стоимости добытой руды.

На некоторых шахтах такой аукцион организовывался раз в два месяца или квартал, чтобы дать шахтерам возможность принять участие в торгах друг с другом. Россу такой порядок не нравился, так как шахтеры из-за этого были не в ладах. Пара, работавшая в особо прибыльном забое, всегда попадала под удар заниженных ставок своих соседей. Поэтому распределение на следующие три месяца провели лично Росс и Хеншоу. Обсуждение проходило за столом в мирной и спокойной обстановке. Остальных звали, только если обладатели забоев не могли прийти к соглашению с владельцем и капитаном. В целом в этот раз разногласий не наблюдалось.

Большинство вольных рудокопов до Рождества работали за двенадцать шиллингов шесть пенсов с каждого фунта стерлинга и сорвали крупный куш, когда в октябре шахта начала приносить прибыль. С тех пор прошло уже три распределительных дня, и процент прибыли шахтеров уже два раза сокращался, как это обычно бывало, так что теперь сделки совершались в пределах от четырех шиллингов шести пенсов до шести шиллингов шести пенсов с фунта. Хеншоу настаивал на дальнейшем снижении, но Росс отказался — пусть получат причитающееся.

До сих пор ему везло — почему бы и рудокопам не подзаработать? К тому же в местности, где было столько страданий и нищеты, даже несколько человек с деньгами в кармане делали округу немного богаче.

Когда ушел последний рудокоп, минут десять мужчины сидели вдвоем, просматривая счетные книги. Тогда-то Росс и задал свой вопрос. Хеншоу взглянул на него поверх трубки, которую разжигал, и посмотрел на пламя фитиля, прежде чем задуть его.

— Да, так и есть. Главная жила истощилась, ничего не осталось — одно название. Мы испробовали всё, чтобы нащупать хороший пласт, но пока что счастья не видать.

— А с другими жилами что?

— О, вполне себе, но они небольшие, вы и сами знаете. Да и качество там не то. Настоящую прибыль приносила только красная медь. Так что сейчас мы можем лишь держаться на плаву. Оборот есть, люди пока работают. Последний отчет показывал, что мы еще в прибыли, хоть и минимальной.

— А, — сказал Росс. — Об этом-то я и слышал.

— Я думал, что вы и так знаете. Все об этом знают. По крайней мере, в этом районе. Скрывать это бесполезно.

— Но вас об этом просили?

— Да, — Хеншоу вытянул огромную ногу, а другой стал счищать с сапога глину. — Я сомневался, стоит ли рассказывать вам об этом, но если уж придется принимать решение по шахте, то, полагаю, ничего не поделаешь. В любом случае следующий аукцион всё покажет.

— Каково сейчас распределение долей?

— Мистер Джордж Уорлегган завладел девяноста акциями мистера Коука. У Коука, понятно, с самого начала ничего не было — так, просто подставное лицо. Мистер Кэрри Уорлегган выкупил тридцать у мистера Пирса. Остальные так и остались.

— То есть у них половина. Интересная ситуация, Хеншоу. Не будь у моих друзей вторая половина, я бы даже посмеялся.

— И большинство ваших друзей до сих пор там работают, — сказал Хеншоу.

— Да. Я рад, что шахта до сих пор приносит прибыль.

На следующий день посыльный доставил Россу письмо с приглашением на обед в доме в нескольких милях от Труро. Его отправил человек по имени Ральф-Аллен Дэниэлл, которого он встречал всего пару раз в жизни. Первый раз — когда боролся за выживание Карнморской медной компании, Дэниэлл предложил ему бескорыстную помощь в приобретении оборудования для плавильни. И еще раз — месяц назад, на последних торгах оловом. Дэниэлл был среди тех, с кем Росс вышел из «Красного льва». Разговорившись, они прошли вместе несколько улиц.

Дэниэлл был очень богатым торговцем среднего возраста, спокойным, с хорошей репутацией — ему не нужно было ни под кого подстраиваться, так как сфера его торговых интересов была достаточно широка, чтобы гарантировать независимость, а врожденная осторожность не позволяла занимать чью-либо сторону. Он приходился внучатым племянником Ральфу-Аллену, помощнику трактирщика из Сент-Блейзи, который отправился на юг, в Бат, сколотил там состояние и стал филантропом. Дэниэлл хотел быть похожим на своего тезку. Он уже сделал ряд пожертвований благотворительным организациям Корнуолла, а недавно купил пятьсот акров земли на берегах реки Фал и строил там особняк. В приглашении говорилось об обеде в новом доме. Росс подозревал, что это один из тех приемов, которые устраивал Дэниэлл, чтобы похвастаться своим новым пристанищем.

Он показал приглашение Демельзе.

— Это первое за несколько месяцев! — воскликнула она. — Как жаль, я бы с удовольствием пошла.

— А почему бы тебе не пойти?

— Не могу же я появиться в свете со своим огромным раздутым животом.

— Твой живот едва больше обычного, уж я-то знаю. Думаю, даже самой зоркой старухе не под силу о чем-либо догадаться, когда ты одета.

— Но он с каждым днем всё больше, Росс. А обед только двадцать восьмого. К тому времени я буду выглядеть, как доктор Чоук.

Он едва сдержал смех.

— В любом случае — кому какое дело? Я не стыжусь того, что моя жена беременна.

— Я не стыжусь, просто не хочу выставлять это напоказ перед другими людьми — и тем более перед высшим обществом.

Она взяла приглашение.

— Где там этот Трелиссик?

— Милях в четырех от Труро, насколько я могу судить.

— Верхом путь неблизкий.

— А, в таком случае я понимаю. Тогда я откажусь за нас обоих.

— Почему за обоих? Ты можешь пойти.

— Я не хожу на светские мероприятия без жены.

— Но ведь тебе может... тебе наверняка будет полезно больше общаться с людьми своего круга.

— Люди моего круга все здесь — рядом со мной.

— Ты знаешь, о чем я.

— Либо мы идем туда вместе, либо никто не идет.

Поразмыслив, она сказала:

— Дорога для меня не проблема. Раньше я постоянно ездила на неоседланной лошади, до того как Джулия родилась. Когда тебя не было рядом. Но не могу представить, как я появлюсь в таком обществе с распухшим как пончик лицом и животом размером с пудинг.

— Давай посмотрим карту, — ответил Росс. — Думаю, нам удастся проехать по торфяникам до Киллуоррена, выпить чашку горячего шоколада у Кэролайн, а оттуда — отправиться к реке Фал. Кажется, дом рядом с паромом короля Гарри. На обратном пути можно переночевать в Труро, сделать покупки и спокойно вернуться домой на следующий день.

Она подошла к зеркалу и осмотрела себя сбоку.

— Что ж, мы не выходили из дома с тех пор, как малыша Эндрю Блейми крестили. Небольшой вуяж нам не повредит.

— Вояж, — мягко поправил ее Росс.

— Я предпочитаю вуяж, — ответила Демельза.

Двадцать восьмого числа они выехали из дома чуть раньше восьми. Погода для такой прогулки стояла идеальная — теплая, но не жаркая; солнце местами скрывалось за облаками, от которых по окрестным полям ползли огромные тени, подгоняемые легким ветерком. Даже голые земли северного побережья в тот день выглядели пышно и богато. Чем дальше они ехали на юг, тем больше появлялось деревьев, растительности и цветущих трав.

Демельзу успокоило, что синяя амазонка [16], сшитая миссис Треласк семь лет тому назад, была до сих пор ей впору; вдобавок на ней была синяя треугольная шляпка с белым пером, которую тогда же заказала для нее Верити. Демельза ехала верхом на Брюнетке. В свои шестнадцать лет кобыла была уже достаточно испытанной и надежной для того, чтобы не слишком беспокоить наездника, даже если на пути ей попадался барсук. Росс был вполне доволен Джудит — лошадь оправдывала потраченные на нее деньги. Но даму в положении доверить ей было нельзя — слишком уж норовистая.

Где-то в половине одиннадцатого они подъехали к Киллуоррену. Но каково же было их удивление, когда, пройдя в гостиную, помимо Кэролайн они увидели Рэя Пенвенена, одетого в бархатный, не по размеру большой халат. Укутанный в плед, он сидел перед рдеющим камином. Мистер Пенвенен и в лучшие свои годы не отличался красотой: рыжий коротышка с налитыми кровью глазами без ресниц, острым подвижным носом, поджатыми губами и вечно суетливыми руками, покрытыми бородавками. Теперь же он стал похож на собственную карикатуру. Кожа на его лице стала такого желто-коричневого цвета, что его можно было принять за мулата. Он сильно исхудал, глаза запали и потускнели. Он выглядел так, будто уже умер.

И всё же Росса и Демельзу он узнал. И тотчас же принялся изливать на них потоки сухого шепота. Приятная встреча с Кэролайн за чашечкой горячего шоколада превратилась в натянутый разговор в жаркой и душной комнате.

Пробыв там ровно двадцать минут, они ушли. Но стоило им спуститься по лестнице, как Кэролайн увела их в небольшую гостиную рядом со входной дверью. Закрыв дверь, она сказала:

— Неделю назад я взяла выходной на целый день и поехала к Сьюзен Пеллью в Треверри. Я рассказала ей правду о себе и докторе Энисе и спросила, какие новости сообщил ее муж о сражении. Она любезно передала мне его письмо, и я пообещала вернуть его через неделю или около того. Я уверена, она не будет возражать, если вы его прочтете. Если у вас есть время.

Росс и Демельза прочли письмо вместе, стоя у окна.

«Душа моя, — говорилось в начале, — скорее всего, к этому времени ты уже получишь известие об успешном сражении, которое мы провели с французами 21-го и 22-го числа. Полный отчет ушел в Адмиралтейство, и, возможно, ты уже знаешь все подробности, но нутром чувствую, что должен собственноручно передать тебе те сведения, которыми я владею.

В полдень понедельника «Нимфа» находилась приблизительно в пятидесяти лигах от Уэссана и двигалась курсом зюйд-вест при встречном ветре, когда на норд-весте был замечен парус, и мы начали преследование. Поначалу мы полагали, что это фрегат, но сильный дождь целый час не давал нам возможности как следует его рассмотреть. Когда мы снова его увидели, то поняли, что на нем нет юта, и опознали, что противник — французский двухпалубник.

Вместе с ним был и фрегат, едва видимый, но приближающийся. Французы явно не намеревались вступать в бой, но мы поставили все паруса и бросились в погоню. Со мной были еще «Тревейл» и «Мермейд», хотя последний сильно отстал и еле виднелся вдали. Ветер усилился до штормового, волны быстро становились все выше. К половине четвертого основной противник потерял стеньги на фок— и грот-мачтах, что дало нам возможность настигнуть его и опознать как «Эро» под командованием (как я позже узнал) командора Лакросса, бывшего барона.

Фрегатом же оказался «Палмье», и я так и не знаю, кто его капитан. Без четверти шесть мы убавили паруса до зарифленных марселей и обрушили первый залп, пройдя за кормой «Эро». Неприятель ответил огнем из пушек верхней палубы и ружейной пальбой солдат, которых, как я полагаю, на борту было около двух сотен.

Мы находились так близко, что кто-то из нашего экипажа сдернул вражеский вымпел, запутавшийся у нас в такелаже. В дальнейшем мы попытались обогнать неприятеля и занять позицию у него на курсе, но «Эро» смог уклониться и попытался, хотя и безуспешно, встать борт к борту, сорвав на «Нимфе» бизань-гик.

Вслед за этим началась долгая и яростная пальба между нашим фрегатом и французским линейным кораблем. А в полулиге от нас «Тревейл» и «Палмье» занимались тем же самым, и я с горечью сообщаю, что в самом начале боя мой дорогой друг и товарищ, капитан Эрнест Харрингтон, получил пули в грудь и бедро и вскоре скончался. Нам его будет очень не хватать, поскольку не было на земле лучшего человека. Командование «Тревейлом» перешло к лейтенанту Уильямсу, который на протяжении всего боя управлял кораблем с огромным мастерством и мужеством.

Шторм и сражение продолжались всю ночь. Высокие волны и сильная качка сильно осложняли действия матросов. На нашей «Нимфе» матросы зачастую находились по пояс в воде, а на некоторых пушках по четыре раза рвались брюки [17]. Но все превосходно исполнили свой долг. «Мермейд» позже присоединился к сражению и пострадал в значительно меньшей степени, но «Тревейл», продолжая бой с меньшим французским кораблем, оказался в худших условиях: его мачты и такелаж сильно повредило. Бизань-стеньгу снесло ядром, как и гафель, бизань-гик и грот-марса-рей. Мы увидели это, когда их дрейфом снесло ближе к нам. Мы также заметили, что «Тревейл» редко стреляет в ответ и сильно осел, как будто в трюме уже болталось несколько футов воды.

В четыре часа утра один из наших матросов разглядел французское побережье, и мы немедленно повернули на другой галс и прекратили бой, повернув через фордевинд и взяв курс на север. На «Мермейде» и «Тревейле» условленным ночным сигналом сообщили об опасности. Когда мы приводились к ветру, «Эро» разразился последним и самым губительным для нас бортовым залпом: все три мачты получили повреждения в нижней части, а грот-стень-ванты левого борта просто разлетелись, и потребовались большие усилия и немалое хладнокровие, чтобы уберечь стеньгу, потеря которой означала бы неминуемую гибель корабля.

К этому времени все пять кораблей быстро дрейфовали к французскому берегу, уже совсем рядом с прибоем, сильный ветер и огромные волны несли их на берег. Мы набрали четыре фута воды в трюме, а лавирование против ветра — непростая задача даже для неповрежденного корабля. Мы видели, как разбился и перевернулся вверх килем «Палмье», а «Эро» неуправляемо дрейфовал к берегу. «Тревейл», на котором сбило основные паруса, находился в аналогичном положении, но «Мермейд» с риском для себя в течение какого-то времени пытался завести буксирный трос. Со своей стороны, мы находились в столь серьезной опасности, что могли только идти курсом на зюйд, пока не увидели буруны с подветренной стороны, а затем повернули через фордевинд в восемнадцати саженях от них и пошли курсом норд, пока суша снова не оказалась прямо по курсу с наветренной стороны, а буруны — с подветренной.

К этому времени мы считали себя почти обреченными, и я много думал о тебе и наших дорогих детях, вверив своё тело и душу Богу, но каким-то чудом мачты и такелаж выдержали натиск шторма, несмотря на полученные сильные повреждения, и после еще пяти часов лавировки мы отошли на милю от берега, прочь от Пенмарша, и вырвались в открытое море.

Мы видели «Эро», лежащий на боку на линии прибоя, а еще через полмили «Тревейл» в подобном же состоянии, но я ничем не мог помочь. Я не знаю, ни каковы потери на «Тревейле», ни скольким его храбрецам удалось выбраться на берег. Но с небольшого корнуольского рыбацкого суденышка, встреченного нами по пути, сообщили, что даже спустя три дня на «Эро» все еще оставались люди, хотя их невозможно было спасти из-за огромных волн.

Любовь моя, я много писал об этом, но жажду получить новости из дома и надеюсь, что вскоре ты еще напишешь. Твое последнее письмо...»

Когда они покинули Киллуоррен, Демельза сказала:

— Этот дом. И этот кошмарный старик. Росс, все так ужасно. Она сама выглядит постаревшей.

— Я и сам прекрасно это вижу.

Миновав леса вокруг Киллуоррена, они вновь поднялись к вересковым пустошам. Голая каменистая дорога изобиловала зарослями дрока и вереска, порой такими густыми, что трудно было пробраться. Это была пустынная местность, еще больше, чем северное побережье, продуваемая ветрами, и безлесная. Там и сям гнездились приземистые коттеджи, мул крутил лебедку, виднелась привязная коза. Они вспугнули зайца, лисицу и двух худых полуголых детей. Все убежали с одинаковой скоростью и тревогой. Затем, перевалив через гребень, они снова спустились в леса. Дорогу окружали настолько разросшиеся кустарники, что казалось, будто они едут почти по туннелю.

— Позволь мне уже ездить на Джудит. Уверена, что смогу с ней справиться. Она удивительно послушная.

— Довольствуйся тем, что имеешь.

— О, я вполне довольна. И мне очень удобно, но ты на ней не смотришься. Ноги слишком длинные.

— Если будешь обращать больше внимания на дорогу, то не придется беспокоиться о моих ногах.

Они пересекли главную дорогу и остановились на пару минут, пока Росс уточнял направление.

— То письмо, — произнесла Демельза, — не думаю, что оно успокоило бы меня, будь я на месте Кэролайн. В таком долгом сражении наверняка многие погибли. Да еще потерпеть кораблекрушение в таком шторме…

— Что касается сражения, то хирург рискует меньше всех, ведь он находится почти в трюме, рядом с ранеными. Но Дуайт мог не усидеть на своем месте, такой уж он был... или есть. Но я все же думаю, что кораблекрушение куда опаснее. Нам сюда. Другая дорога уведет нас слишком далеко к югу.

Они двинулись дальше. Росс выбрал правильный путь. Через пару миль дорога начала спускаться к узкой долине, на дне которой синела река. Затем они въехали в новые ворота и оказались перед большим квадратным особняком из камня и кирпича. Высокие окна выходили на пологие залитые солнцем луга, убегающие к реке Фал.

— Знаешь, Росс, — сказала Демельза, — я впервые не переживаю. Не боюсь оказаться в этом обществе.

— Ты взрослеешь.

— Нет, думаю, дело в том, что я ношу твоего ребенка. Это он придает мне уверенность.

— В таком случае, — ответил Росс, — думаю, это девочка.

— Конечно, я до этого не доживу, — рассказывал им Ральф-Аллен Дэниэлл, — но деревья, которые мы посадили в полях, разбавят панораму и добавят элегантности. Сейчас все еще несколько запущено и не доделано. Мы планируем разбить перед домом сад, а в лесу справа устроить декоративный павильон в виде руин.

— Какими бы запущенными вы ни считали эти виды, — ответил Росс, — они все равно одни из лучших. Что это за тропа?

— Она ведет к лодочной станции. Преимущество жизни у реки в том, что в распоряжении имеется прекрасная дорога. Теперь в погожий день я и не подумаю добираться до Труро или Фалмута верхом, а за несколько минут в лодке можно доплыть до нескольких крупных поместий.

— По сравнению с этим великолепием мои идеи о перестройке дома кажутся убогими.

— Нампары? Я там никогда не был. Это рядом с Уэрри-хаусом?

— В нескольких милях. Дом построил отец еще при жизни моей матери. Когда она скончалась, отец потерял интерес, и дом так и не достроили. С тех пор не хватало денег даже на его содержание, не то что на ремонт.

— Я полагаю, теперь ситуация изменилась.

— Можно и так сказать. Но, конечно, дом довольно небольшой по любым меркам. Чтобы придать ему хотя бы часть изящества вашего особняка, мне пришлось бы снести и заново отстроить Нампару.

— Вы мне льстите. Но кто знает, может быть, через пару лет у вас появится такая возможность. Бассеты отстроили Техиди на доходы с шахт. Впрочем, как и Пендарвы, и многие другие.

Они стояли на террасе и смотрели на реку, когда их позвали к ужину. Прием оказался весьма торжественным. Росс не ожидал такого размаха от Ральфа-Аллена Дэниэлла, а для Демельзы ужин стал самым шикарным из тех, на которых она бывала. Она была как никогда рада, что привезла с собой лучшее платье. Главными гостями были виконт и виконтесса Валлеторт — англичане, несмотря на фамилию. С ними прибыли четыре французских эмигранта: виконт де Сомбрей, граф де Марези (его Росс мельком видел в Лоо), мадемуазель де ла Блаш и мадам Гиз. Остальные гости — кузен Росса Сент-Джон Питер, лейтенант Каррутерс, мисс Робартес, давняя подруга Верити, и сэр Джон Тревонанс (Анвин вернулся в Лондон). Демельза помнила Сент-Джона и лейтенанта Каррутерса по одному из давних балов, где они увивались вокруг нее, и присутствие этих двоих помогало ей чувствовать себя свободнее в великосветском обществе.

Компания состояла из молодежи: всем, кроме хозяев и сэра Джона Тревонанса, еще не исполнилось сорока. Лорд Валлеторт приходился ровесником Россу, а его супруга — моложе на год или два. Красивая молодая дама, но, на взгляд Демельзы, необычайно худая. Тем не менее, хрупкой она не выглядела. Казалось, будто ее специально вывели такой высокой и тонкой для продолжения породы аристократов. Четверо французов были чересчур разодеты для подобного загородного обеда. Правда, Демельза подумала, что в отношении мадам де Гиз правильнее было бы сказать «чересчур раздета». Мадам де Гиз поражала великолепными темными волосами и платьем из белого кружева, из-под которого просвечивало нижнее платье с глубоким декольте. Мужчинам стоило немалых усилий не замечать того, что скрывалось под кружевами. Мадемуазель де ла Блаш, девушка лет двадцати, держала себя с куда большим достоинством.

Глядя на двух французов, Демельза решила, что никогда в жизни не видела таких красивых мужчин. Де Сомбрей, высокий, стройный, бравый молодой человек лет двадцати пяти, очаровывал своим непоказным обаянием и манерами. Де Марези, сидеть рядом с которым во время долгого обеда стало тем еще испытанием, был старше лет на десять. Невысокий, стройный и щеголеватый, и, возможно, еще более красивый, он вполне осознавал свою привлекательность. Испытание же заключалось в том, что де Марези, владея английским, говорил на нем с таким сильным французским акцентом, что зачастую казалось, будто он разговаривает на своем родном языке. Его духи перебивали запахи блюд, а высокомерие, подумалось Демельзе, в какой-то мере могло оправдать французскую революцию.

По другую руку от Демельзы сидел Джон Тревонанс, краснолицый и добродушный — если дело не касалось денег. С тех пор, как она вылечила его корову, они стали друзьями.

Они ели, пили, затем снова ели. Вареная треска и жареный морской язык под устричным соусом, ростбиф и апельсиновый пудинг, дикая утка со спаржей и грибами, фрикасе из телятины с шафраном и ароматным соусом. Затем подали взбитые сливки с вином, варенье, абрикосовые кексы, лимонный пудинг и сладости. Это все сопровождалось мадейрой, кларетом, рейнским, портвейном и бренди.

В начале обеда французский граф в основном занимал беседой даму с другой стороны, миссис Дэниэлл, предоставив Демельзу в распоряжение сэра Джона с беседой о животноводстве — милая, спокойная и невзыскательная тема, которая приходилась вполне по сердцу Демельзе. Но затем де Марези остановил свои блестящие глаза на ней и произнес речь, из которой Демельза не поняла ни слова.

— Простите?.. — переспросила она.

Он снова что-то сказал, закончив речь словами:

— …и ву есть ошень кгасифэ.

— Да, — рискнула Демельза, облизнув губы кончиком языка.

Это согласие ему понравилось, и граф продолжил разговор. В последующих предложениях она разобрала слова, похожие на «английски литса, когнуольски литса, мокгый погода, цвет литса».

На это она ничего не ответила, но, подозревая некий комплимент, одарила его ослепительной улыбкой.

— Ходить слухи, что англиский женсчина холёден как лёд. Я хотель гофорить фам, мадам, моя не помнить фаше имя, што целий год я не убедиться ф этом. Я думать, фганцуз и англичанка ищпользовать фожмозность попытка. Отфетьте мне, мадам, пгошу вас, — произнес он.

— Мы пользуемся дегтярной водой, — ответила Демельза, — как я уже говорила сэру Джону, дегтярная вода полезна для больных малокровием, а также благотворно влияет как на людей, так и на животных с упадком сил. В том месте, где я жила в детстве, был один человек. Когда он чувствовал недомогание, то прыгал в пруд с ледяной водой, по самую шею, затем выпивал полпинты джина и ложился спать. Наутро уже был как огурчик.

— Мадам, — ответил де Марези, — пгошу не говогить больше. Женский полтливость наносить большой вгед, потому пгошу не говогить больше. Остафим это сегу Валлетогту. Наш свиданий нужен оганизивать сегодня. Я уезжай через неделя и два дня имей пусто, мы мочь учить друг друга много в самый изысканно.

— Я, похоже, понимаю, о чем вы говорите, — продолжила Демельза. — Скажите, а правда, что принцу Уэльскому наскучила миссис Фицгерберт, и его заставляют жениться на герцогине Брунсвикской, или это все просто слухи? Вам что-нибудь об этом известно?

— Только посмотгеть на эти гуки, — произнес граф, расправляя кружевные манжеты, — Такие гуки есть не у кашдая женсчина. Нежный как жёлк, мадам. Я думать фы фся такой нешный. Фаш гуди как сатин. А ноги, я фидеть их, когда фы подниматься по лестница. Фам понгавиться когда я изучить фас.

— Знаете что, сэр, — сказала Демельза, — попгобуйте сначала изучить свой абгрикосовый пигог, пгопитанный гомом и сливками. Что же до меня, то я сыта по горло, с меня хватит. Я не могу больше так разговаривать и очень надеюсь, что ваши слова ничего не значат.

— Я фам показать, догогая! Дафайте всгетимся ф пятница и я фам погажу!

Ужин вперемешку с разговорами тянулся до половины пятого. Когда же наконец он завершился, дамы удалились, оставив мужчин допивать свой бренди и портвейн.

Разговоры за неубранным столом велись без особого энтузиазма, в полудреме, из-за того, что слишком много было съедено и выпито. Но спустя некоторое время разговор разгорелся с новой силой, и неотъемлемой темой его была война. Шарль, виконт де Сомбрей, два месяца назад лишился отца и старшего брата, им отрубили головы, и теперь он стал главой семейства. Шарль не был во Франции уже два года, все это время он сражался с революционерами в Германии и Голландии. Сейчас он находился в Англии с целью ускорить высадку на побережье Бретани и при поддержке англичан поднять там флаг роялистов. В Англию также прибыл бретонец граф де Пюизе. Своими рассказами о страданиях бретонцев и энтузиазме роялистов он смог привлечь внимание британского парламента. Тысячи бретонцев (во время восстания их еще называли «шуанами») с нетерпением ждали высадки. В действительности страна изнемогала от убийств и волнений, и назавтра могло возникнуть полномасштабное восстание, появись хоть малейшая вероятность, что диктатуру якобинцев можно свергнуть.

Де Марези, так восхищавшийся нежностью женской кожи, в равной степени жаждал вернуть прежний порядок. Им не нужны британские солдаты, все, что им нужно, это оружие британцев, их золото и военно-морская мощь, чтобы высадить французские войска и таким образом помочь Франции вернуться под власть Бурбонов, говорил он. Они не просят о милости. Сейчас как раз подходящее время нанести удар по революции, пока якобинцы находятся в смятении, и это сможет спасти множество жизней британцев и сэкономить сотни миллионов английских фунтов. Это положит конец войне не путем завоевания, что может занять десятилетие, если вообще произойдет, а с помощью внутреннего восстания, и в результате мир настанет уже через год.

Лорд Валлеторт решительно согласился с этим, как, впрочем, и большинство остальных, и разговор крутился вокруг не столько желательности поддержки роялистов, сколько практичности такого шага, и о том, какие силы вкупе с деньгами дадут хороший шанс на успех. В какой-то момент Росс решил, что, возможно, присутствующим начнут обсуждать, какой вклад они могут внести деньгами или иной помощью, но это предположение оказалось необоснованным. Росс соглашался с большей частью сказанного и размышлял о том, сведены ли к минимуму трудности организации такой контрреволюции.

Вскоре они встали и вышли на воздух к дамам. У Росса наконец-то появилась возможность поговорить со своим расфуфыренным смазливым кузеном, который во время последней дискуссии говорил меньше всех. Росс был уверен, что дело не в чувстве благоговейного страха, а в том, что Сент-Джон был так пьян, что засыпал на ходу.

— Мы не виделись год или даже больше. Как твои родители, Сент-Джон?

— О, Росс! Ух ты, Росс! Ладно, Росс! Мать скрывает свою слабость за напускной бравадой, вот что она делает. Я думаю, она всё время ждет, что её свалит какая-нибудь смертельная болезнь, ну ты понимаешь. Как старая овца, которая смиренно склонила голову в ожидании топора. Что касается моего отца, Росс, у него подагра в лодыжке. Из-за этого он хромает и стал чертовски раздражительным. — Сент-Джон широко зевнул. — А ты как, кузен Росс? Слышал, твоя шахта наконец-то процветает, будь я проклят.

— Все об этом слышали. К счастью, это правда.

— Я был в старом доме в начале месяца, — провёл там ночь. Они многое успели сделать. Многое сделали. Надо отдать должное Плавильщику Джорджу, он никогда не скупится и знает, как поступать с деньгами. Элизабет выглядит хорошо, учитывая тот несчастный случай в феврале.

— Несчастный случай?

— Да, она на сносях упала с лестницы. Не самый лучший... — Сент-Джон опять зевнул. — Что ты сказал?

— Ничего.

— Проклятье, мне показалось, ты что-то сказал. Когда зеваешь, ничего не слышишь. Не самый удачный поступок на восьмом месяце. Тем не менее, младенец в порядке, — ни косоглазия, ни сросшихся ножек. Мы его видели, он совершенно не пострадал из-за такого беспардонного появления на свет. Абсолютно нормальный. Кстати, кузен, я думаю, чёртов француз положил глаз на Демельзу. Получше за ней присматривай. Оглянуться не успеешь, как он затащит её в постель. Так что присматривай.

— Вот как? — откликнулся Росс. — Я думаю, Демельза знает, что делать в таких случаях. Полагаю, мы можем поздравить тебя с помолвкой. Джоан не приехала?

Сент-Джон икнул.

— Нет, будь я проклят. Её не пригласили, — он пожал плечами. — Когда мы поженимся, её будут приглашать. Будут.

Он отошёл.

Росс смотрел вслед привлекательному молодому мужчине с копной светлых волос и сутулыми плечами. Всё вроде хорошо, но почему-то он никогда особо не ладил с кузеном. Резкость последних высказываний вызвала у Росса раздражение. Если кто-то собирается жениться на дочери банкира, то должен понимать, что она занимает более низкое положение в обществе. Видимо, этот кто-то любит эту девушку или её деньги. В любом случае, он не должен принимать приглашения без неё или, когда его спрашивают, должен дать достойный ответ. Возможно, не стоит так серьёзно воспринимать слова пьяного. Но как известно, истина в вине.

После чая слушали музыку. Лорд Валлеторт, видимо, любил оперу, поэтому Ральф-Аллен Дэниэлл, чтобы ему угодить, пригласил трёх музыкантов, исполняющих арии Моцарта и Монтеверди. Из-за плотного обеда, раздевающих взглядов де Марези и довольно умных послеобеденных бесед с дамами Демельза чувствовала себя не лучшим образом. Ей нравилась музыка, но она хотела прогуляться в саду и молила Господа о том, чтобы никто не попросил её спеть.

Но ее никто не попросил. Для развлечения гостей пригласили профессиональных музыкантов. Их выступление, которое оставляло желать лучшего, закончилось ровно в семь, когда Валлеторты и четверо французов собрались уходить. Демельза решила было, что им тоже пора, но большинство гостей еще оставались, а миссис Дэниэлл пригласила ее и мисс Робартес прогуляться до реки. Росс снова исчез где-то в глубинах особняка, лейтенант Каррутерс и Сент-Джон Питер развлекались стрельбой из лука, сэр Джон Тревонанс все еще дремал, убаюканный музыкой, так что Демельза взяла шарф, повязала им волосы и последовала за миссис Дэниэлл.

А Росс находился в кабинете Ральфа-Аллена Дэниэлла, его пригласили туда, чтобы изучить чертежи дома, дворовых строений и смету на отделку. Мистер Дэниэлл посчитал, что это поможет Россу при реконструкции Нампары.

Они вместе изучали документы минут десять, а затем Дэниэлл произнес:

— Есть еще кое-какая мелочь, которую я хотел бы обсудить с вами, капитан Полдарк, пока у нас выдалась минутка наедине. Это то, над чем я и пара моих коллег раздумываем последние несколько месяцев. Это касается вашего избрания мировым судьей.

Росс подозревал, что приглашение посмотреть чертежи — это только предлог, но не ожидал, что развязка окажется вот такой.

— В самом деле?

Они через стол посмотрели друг на друга. Ральф-Аллен Дэниэлл — высокий и крепкий мужчина, даже в этот день одетый как простой квакер и по обыкновению трезвый. Улыбнувшись, он кивнул, дружелюбно, но без намека на веселость.

— С тех пор как погиб ваш кузен Фрэнсис, открылась вакансия судьи округа. Когда умер ваш дядя, мистер Фрэнсис Полдарк хотел отказаться от должности, сказав, что он слишком беден, но мы настояли, что его долг — занять пост, который Полдарки занимают уже более ста лет. Будет весьма печально прервать традицию.

Росс сел и положил ногу на ногу. Вино и еда обычно приводили к тому, что его лицо бледнело, а не краснело.

— В округе уже давно не хватает значимой персоны, — произнес Дэниэлл, — старик Хорас Тренеглос уже слишком немощен и глух для этой роли, и, как известно, он не желает, чтобы его сын становился судьей, пока он сам еще жив. Хью Бодруган непостоянен в своих поступках и суждениях. Рэй Пенвенен, как мы понимаем, умирает. Тревонанс, несомненно, хорош.

— Согласен, жалкое сборище.

— Теперь вы стали капитаном отряда добровольцев округи, вы свободнее располагаете собой и своим временем, не отвлекаясь на повседневные заботы на шахте, и особенно теперь, когда война с французами вступает в печальную фазу, мы остро нуждаемся в ком-то с вашим именем, положением и репутацией, чтобы занять это ответственное место и исполнять судейские обязанности.

Росс промолчал. Он знал, что подобные предложения витали в воздухе, когда умер Фрэнсис, но не воспринимал их всерьез, не отвечал на них, и они вскоре стихли сами собой. Как и ожидания мистера Оджерса на воскресные трапезы.

— Сейчас в Англии тоже неспокойно. Распространяются революционные идеи.

— Согласен. Именно так. В такое время требуются сильные лидеры.

— Мистер Дэниэлл, не забыли ли вы, что... Так, когда же это было... Что всего четыре года назад в Бодмине я предстал перед судьей Листером и двенадцатью присяжными по обвинению в подстрекательстве мирных граждан к бунту, а кроме того, в организации преступного бунта. Это, мне кажется, было еще только началом обвинительного заключения, следом ждали и другие обвинения.

— И по всем пунктам вас признали невиновным, — Дэниэлл покраснел.

— Да, это верно. Но я помню, отпуская меня, судья сказал, что вердикт жюри основан не на логике, а лишь на сострадании.

— Я про это ничего не знаю, капитан Полдарк, но факт остается фактом — вы покинули суд с незапятнанной репутацией.

— Да. Полагаю, можно сказать и так.

— Вы считаете, что можете так сказать. Стало быть, против вас нельзя выдвинуть подобные обвинения.

— Согласен, но мне также следует вам напомнить, что за два года до этого случая я силой ворвался в Лонсестонскую тюрьму и забрал оттуда своего работника, отбывавшего там наказание.

— Я кое-что слышал об этом. Разве он не умирал?

— Как выяснилось — да. Но все это вряд ли характеризует меня среди людей моего положения как человека, пригодного на роль служителя закона.

Дэниэлл вынул черепаховую табакерку и предложил Россу, но тот с улыбкой покачал головой.

— Если вы оглянетесь вокруг, капитан Полдарк, то обнаружите, что едва ли можно найти того, кто в молодости не посылал подальше условности и запреты. Так что это не только ваша особенность. Посмотрите на поведение большинства своих соседей, и вы мало кого найдете, кто бы не совершал ошибок молодости.

— Несомненно. И не только молодости. И вы подталкиваете меня занять эту должность, исходя из принципа, что лучший священник — это раскаявшийся грешник?

— Я бы так не сказал.

Росс покачивал ногой и смотрел в окно.

— Как называются эти окна? Венецианские?

— Да.

— Дом невероятно светлый. Один из самых светлых из тех, в которых я побывал.

— Вы — носитель старинной фамилии, весьма уважаемой в графстве. Пока ваш племянник или сын не вырастут, нет никого, кроме вас, кто мог бы ее представлять.

— Мой отец судьей никогда не был.

— Не был. Но им являлся его старший брат Чарльз, пока был жив.

«И дело не только в этом», — подумал Росс.

— При управлении графством особенно ценятся образование и опыт, — сказал Дэниэлл, — вот бы где пригодился старый Хорас Тренеглос, который даже античную литературу изучал, а особенно Джон Тренеглос, в юности изучавший право в Кембридже. Ваш обширный опыт будет способствовать повышению эффективности и компетентности судейского сообщества.

— Это ваша идея, мистер Дэниэлл?

— Нет-нет. Нескольких человек. Все согласовано. Уверяю вас, никаких препятствий. Все считают, что настало время.

Росс встал.

— Завидую, что у вас столько книг. Вижу, у вас есть «Права человека» Тома Пейна. Запрещенная книга?

— Не в то время, когда я ее купил. Если же решу сейчас ее продать, то меня оштрафуют. Вы читали?

— Да. И не нахожу ее столь революционной, как некоторые.

— Ну... все зависит от точки зрения. Пенсии всем старше пятидесяти? Образование для бедных? Высокий налог на доходы, превышающие двадцать три тысячи фунтов в год? Кое-кто считает это достаточно революционным.

— Как вы сказали, это зависит от точки зрения. Разумеется, это крайне радикально. Но Пейн, как мне кажется, это провидец, который нацелился слишком высоко, не революционер в агрессивном смысле и не истинный почитатель результатов французской революции, хотя так и может показаться. Он порицает не владение частной собственностью, а неограниченное её использование в корыстных целях. Мне говорили, что Питт тайно симпатизирует большей части написанного Пейном.

— Чьи-либо симпатии пусть лучше останутся тайной, в наши-то времена, — сухо ответил Дэниэлл. — Не знаете, он еще жив?

— Кто, Пейн? Бог знает. Сейчас во Франции никто не знает, кто жив, а кто умер.

Они замолчали.

— Боюсь, я вынужден отказаться, — сказал Росс.

Дэниэлл закрыл табакерку и высморкался в изящный, но скромный батистовый платок. Через распахнутое окно доносилось приятное воркование голубей. Стоял тёплый августовский день.

— Я ценю ваше мнение и мнение ваших друзей, благодарен за приглашение и надеюсь, отказом не поставлю на себе клеймо неблагодарного ханжи, но я не могу заставить себя судить своих ближних.

— Нужно просто интерпретировать нормы права, действующие на территории графства.

— Да, но это включает в себя вынесение приговора. Сейчас я стараюсь быть законопослушным гражданином и надеюсь оставаться им и впредь. Но были времена, когда я бросал закону вызов, и не исключено, что в будущем это повторится. Вероятно, не ради себя. Лично мне не грозит остаться без крыши над головой и работать в ужасающих условиях, слечь с туберкулезом в тридцать или видеть, как голодает жена, а голые дети барахтаются на полу хижины. Мне не грозят соблазны стащить дрова для очага, чтобы согреться, или убить зайца, чтобы накормить семью. Но в таких случаях закон зачастую не принимает во внимание условия, в которых совершалось правонарушение. Так произошло с моим слугой, его отправили в тюрьму на два года, где он и умер. Я — не революционер в том смысле, который вкладывают в это слово якобинцы. Я сторонник неприкосновенности частной собственности. Я не люблю воров. Но наказания за это слишком жестоки. Если передо мной будет стоять человек, обвиняемый во вторжении в частные владения и краже кроликов, я не смогу не задаваться вопросом: а не поступил бы я так же, будь я на его месте? А если бы я поступил так же, как могу обвинять его?

— Правосудие не всегда слепо и жестоко.

— Конечно нет.

— Несомненно, вы не будете чувствовать то же самое по отношению к убийце, насильнику или поджигателю.

— Конечно, нет, но такие случаи обычно рассматривают вышестоящие суды.

— Значит, рассматривая менее серьезные правонарушения, вы смогли бы проявлять снисходительность.

— И воевать со своими коллегами по судейству? Сможем ли мы сойтись во мнениях о браконьерстве с Хью Бодруганом? Это будет началом очередной гражданской войны!

Дэниэлл закусил губу и взглянул на сидящего возле книжного шкафа Росса, высокого и худого.

— Судья не только судит ближнего своего, что не может вас не порадовать. Мировой судья не только карает. Его власть распространяется на цены, налоги и их использование, строительство дорог, ремонт мостов, осушение каналов. Управление делами в графстве. Такой энергичный человек, как вы, мог бы многое сделать на этой должности. Было бы чрезвычайно жаль отказываться от возможности принести столько пользы из страха слегка навредить.

Росс покачал головой и улыбнулся.

— Вы очень красноречиво убеждаете, мистер Дэниэлл. Хотел бы я в своем отказе быть столь же красноречивым. Если бы я был уверен, что мои потенциальные соседи по скамье разделяют это мнение или хотя бы открыты для обсуждения, мое решение могло бы быть другим. Если бы законы этой страны стали более либеральными или снисходительными, я был бы рад их представлять. Но сейчас, под угрозой беспорядков как во Франции, мы катимся назад. Даже разговоры о снисхождении, либеральных идеях, реформах, об улучшении условий для бедных равносильны измене. Тебя просто заклеймят как якобинца и осудят как предателя. На прошлой неделе в Лондоне повесили человека за кражу одного фунта пятнадцати шиллингов из лавки. Теперь бросают в тюрьму без суда и следствия. Любой будет под подозрением, если выскажется на людях слишком неосторожно. Да, я знаю, — подхватил он, видя, что Дэниэлл собрался возразить, — я хорошо знаю причину, и в какой-то мере разделяю и понимаю эти меры. Но все зашло уж слишком далеко, это уже не оправдать общественным благом или обеспечением общественной безопасности. Пытаясь преодолеть тиранию за границей, мы рискуем установить тиранию в своей стране. Разве вы не видите, что для человека с моими убеждениями было бы большой ошибкой принять ваше предложение?

Дэниэлл вздохнул и поднялся.

— Я понимаю ваши резоны. Но все же не считаю их достаточными для отказа. Именно человек с либеральными идеями должен представлять закон и помогать управлять страной, а не самоустраняться и оставлять все на милость радикалам. Текущая ситуация — временна, а хорошее управление страной должно продолжаться. Тем не менее, вам решать. Не присоединиться ли нам к дамам? Я гляжу, они уже поднимаются от реки.

Они вместе прошли через коридор на террасу. Там еще не было никого, кроме слуги, накрывающего стол для чая.

Над речной долиной, укрытой от ветра, разливался необычайный покой. Три женщины в лиловом, желтом и розовом яркими пятнами выделялись на зеленом фоне. Демельза сняла жакет, солнце переливалось на ее шелковой блузке.

— Вы знаете, конечно же, — сказал Ральф-Аллен Дэниэлл, — а, может, и нет. Пожалуй, мне стоит упомянуть об этом на данном этапе… сказать вам. Поскольку нам крайне необходимо найти нового судью в вашем районе, он будет найден. Естественно, теперь будет рассматриваться другой кандидат. Если, конечно, вы непреклонны в своем решении, — он сделал паузу, но Росс молчал. — Нам придется предложить это место кому-то еще, и наиболее очевидным кандидатом, по сути, единственным возможным кандидатом соответствующего положения, является Джордж Уорлегган.

Демельза помахала шарфом. Росс не ответил ей.

— Восхитительный выбор, — сказал Росс. Его голос почти не выдавал чувств. — У Уорлеггана есть все качества, которых не хватает мне.

— Но ему не хватает многих качеств, которые есть у вас. Жаль, капитан Полдарк. Ну что же, дорогие мои, вам понравилась прогулка?

Они пробыли там до девяти вечера, потягивая чай с печеньем и сладкими пирожными и мирно беседуя о том о сем. Дэниэлл предложил остаться на ночь, принеся свои извинения за то, что об этом не упоминалось в приглашении, но они вежливо отказались и, тепло попрощавшись, поехали обратно, вверх по долине, в сторону главной дороги на Труро. К одиннадцати они добрались до таверны «Красный лев», где уже ждал Гимлетт с чистыми простынями. Он приехал заранее, чтобы лично удостовериться в том, что всё готово, комната убрана, прислуга прилежная, и лошадей есть где оставить.

Не считая торгов, Росс впервые посетил постоялый двор после потасовки с Джорджем, которая случилась три года тому назад. Тогда в пылу гнева он приложил трактирщика лицом к полу. Но тому, человеку незначительному, было явно приятно видеть у себя такого важного гостя: что было, то прошло. За легким совместным ужином Росс изо всех сил пытался выказать любезность, но почему-то сейчас ему это не очень удавалось. Демельза, находясь в совершенном восторге от прошедшего дня, никак не могла его понять. И только после того, как они остались в спальне наедине, Росс рассказал ей о предложении, которое сделал ему Ральф-Аллен Дэниэлл, и о своем ответе.

— О, Росс, — сказала она.

— Что это значит? О, Росс!

— Я знаю, каково тебе сейчас, и меня радует, что ты испытываешь эти чувства. И всё же это очень печально.

— Печально от того, что я чувствую?

— Нет. Печально, что из-за этих чувств ты был вынужден отказаться. Думаю... это неправильно, что тебе не удается вращаться в кругу равных, и... и быть кем-то значимым для них. Это была как раз такая возможность. Я хочу, чтобы тебя уважали так, как ты того заслуживаешь.

— Чего, по твоему мнению, я сейчас лишен. Ну спасибо тебе.

— Росс, не подначивай меня. Мне жаль, если мои слова тебе неприятны. Конечно же, я соглашусь со всем, что ты считаешь лучшим для себя. Но у каждого человека есть свое место в этом мире, и твое место — в том, чтобы стать кем-то в этом роде. Ты — сквайр по праву рождения, а право — то, чем сквайры обычно занимаются. Мне грустно оттого, что тебе пришлось отказаться.

— Ты была бы лучшего обо мне мнения, будь я старым, толстым и вонючим распутником с распухшей печенкой, как твой постельный дружок Хью Бодруган, который напивается до упаду шесть раз в неделю и тянет руку к любой женской юбке или блузке, что случайно оказалась рядом? Тогда ты восхищалась бы моим местом в мире? Думаешь, так я выглядел бы достаточно значимо?

— Нет, Росс, это не так. И ты знаешь, что я говорила совсем о другом. И ты также знаешь, что Хью Бодруган никогда не был моим постельным дружком. И мои юбки никогда не попадались ему под руку.

— Ты хочешь, чтобы я был лицемером и вилял хвостом перед людьми, у которых есть власть, дабы и мне немножко перепало? Чтобы я мог расхаживать с важным видом и радоваться в своей маленькой навозной кучке? Ты хотела бы, чтоб я был напыщенным и надменным человеком с раздутым самомнением? Который мнит себя маленьким божеством, отправляющим правосудие над другими, менее достойными людишками? Ты хотела бы...

— Росс, пожалуйста, расстегни эту пуговицу. Я целый день в блузке, как в тисках. Думаю... скорее всего, я не смогу больше ее носить. Только после ноября.

Он посмотрел на ее шею и пряди волос, струящиеся по бледной коже. Расстегнув три пуговицы, отвернулся, не в силах сдержать раздражение. Они молча разделись и легли в постель. Росс затушил две свечи, оставив одну зажженной. Дым струйкой вился вверх, словно локоны ее волос. Он попытался подавить в себе ничем не оправданную обиду.

— Так значит, ты считаешь, что я поступил неправильно, — сказал он.

— Разве я могу сказать такое? Разве может быть неправильным то, что для тебя единственно правильное?

Росс не сказал ей, кого вероятнее всего назначат на его место.

— Прекрасный был приём, — сказала она. — Но тот француз...

— В следующем году Ральф-Аллен Дэниэлл должен стать шерифом Корнуолла. Ты слышала об этом за обедом?

— Нет. Что это значит? Звучит впечатляюще.

— Видимо, они нас проверяли. Смотрели, умеешь ли ты себя вести и не ношу ли я трёхцветный галстук. Между прочим, лорд Валлеторт — сын лорда-наместника, старого Маунт-Эджкомба. Тебе он понравился?

— Я почти не говорила с ним. Мне понравилась его жена. Если это высшее общество, тогда я думаю, оно мне понравилось. Это лучше того, что я видела раньше.

— Да, это разрядом намного выше, чем бал в зале Собраний. Это тот уровень, на котором обладание деньгами оправдывает себя, их обладатель становится вежливым, культурным, изысканным и элегантным. Когда это случается, думаю, нет в мире общества лучше.

— Я надеюсь.

— На что?

— На то, что когда-нибудь мы снова туда попадем.

— Не думаю, что мой отказ от должности расположит их ко мне. Те, с кем мы сегодня познакомились, прогрессивные люди, которые в лучшие времена были бы реформаторами. Они гордятся открытостью своего ума. Однако я подозреваю, что в эти трудные времена даже они будут склоняться к тому, чтобы считать несогласных с ними врагами. Такая тенденция появляется во время кризиса и войны. Сейчас поместное дворянство Англии видит кровавую революцию за каждой задёрнутой шторой.

— Ох, что ж ... — Демельза философски пожала плечами. — У нас есть столько всего, за что мы должны быть благодарны. Неважно. Ты взял список покупок на завтра?

— Да, он длиной в фут.

— Хорошо. Тогда давай подумаем об этом. Спокойной ночи, Росс.

— Спокойной ночи.

Он задул последнюю свечу. Только свет из коридора косо пробивался из-под кособокой двери. Снизу слышался гул голосов, иногда перебиваемый криками из пивной. Они тихо лежали, думая каждый о своём. И оба понимали: уже неважно, сколько всего они накупят завтра и насколько широко разгуляются. События сегодняшнего дня лишили их удовольствия от предстоящих покупок.

Джордж получил приглашение в сентябре и с должной задержкой ответил, что будет рад принять назначение от имени лорда-канцлера.

Он давно надеялся на что-то вроде этого, но думал, что, скорее всего, придется подождать кончины Хораса Тренеглоса или Рэя Пенвенена. Он жил в Тренвите всего год и к тому же не являлся постоянным его обитателем. При этом он нарочно пробыл здесь дольше, чем требовалось. Ему хотелось стать своим среди местных жителей. Однако часто ему казалось, что здесь его не любят, в особенности такие как Бодруганы и Тревонансы. Это назначение было важным свидетельством того, что все-таки он добился признания. Деньги сделали свое дело. Скоро деньги будут говорить о человеке больше, чем его происхождение.

Это назначение было вдвойне приятно еще и потому, что три года назад отец безуспешно пытался выдвинуть его на пост члена городского совета Труро. Его отец являлся очень важной фигурой в городе — член городского совета и судья в одном лице. К тому же он был преданным и красноречивым сторонником виконта Фалмута — готовым на всё, что бы ни задумал сей джентльмен. Но когда при выдвижении всплыло имя Джорджа, его светлость предоставил эту возможность кому-то другому, так уж вышло.

Как бы Уорлегганы ни старались понравиться Боскауэнам, последние никогда не угодничали в ответ. Причина ясна как день, хотя Уорлегганы осознавали ее лишь наполовину. Лорд Фалмут контролировал город и местное самоуправление. Будучи аристократом с бескрайними земельными владениями, он привык к почтительному отношению со стороны таких людей, как Хик и Кардью, включая всех остальных членов городского совета.

Эти люди не осмеливались претендовать на дружбу. Но как же непросто внушить чувство столь же трепетного уважения и поклонения человеку с пятьюстами акрами земли и поместьем, не уступающим по размерам Треготану, огромным домом в Труро и столь солидными долями в банковских, плавильных и шахтерских предприятиях, что его можно было считать богатейшим человеком в целом графстве. И потому лорд Фалмут решил, что одного Уорлеггана в органах управления будет пока достаточно.

И этот успех здесь, где среди старейших семейств царили предрассудки и обособленность, был знаменательным достижением. Для этого Джорджу даже не пришлось использовать свою финансовую власть в Труро. Как же это назначение грело ему душу!

Конечно, он скрыл свою радость от Элизабет и как бы невзначай сказал ей об этом однажды вечером за ужином, добавив, что совершенно забыл упомянуть об этом раньше.

Она ответила:

— О, я рада. Фрэнсис жаловался, что это слишком утомительное занятие, но мне казалось, что он чересчур интересовался делами других людей, чтобы заниматься своими собственными.

Услышав ее тон — такой же спокойный, как и у него, но без притворства, Джордж рассердился. Она говорила так естественно, будто это уже дело решенное. Джонатан стал судьей, когда умер его отец, и в этом не было его заслуг — он просто выполнял рутинную обязанность джентльмена.

— Да, что ж, придется им ладить со мной, когда я здесь. Они должны знать, что мы пробудем в Труро почти всю зиму.

— Ты уже решил, когда мы едем обратно?

— До пятого октября у нас нет светских мероприятий. Я бы предложил конец месяца, если тебя это устроит.

— Я буду рада переменам.

— Почему?

— Почему? — Элизабет подняла голову и посмотрела на мужа. — А почему бы и нет? Погода испортилась и не собирается меняться к лучшему. В прошлом году, когда я носила ребенка, я не могла полностью насладиться жизнью, как нормальный человек. Теперь я жду встречи со своими друзьями и твоими тоже — концерты, игры в карты, балы. Смена обстановки.

Довольный услышанным, Джордж снова склонился над своей тарелкой. С тех пор как они поженились, он всегда чувствовал, что Элизабет с неохотой остается в Тренвите. И он часто задавался вопросом, кроется ли в этом нечто такое, о чем он не знает. Естественно, прежде чем пожениться, он обещал ей жизнь в Кардью, но когда дошло до дела, его отец оказался не готов освободить дом. В своих стараниях убедить жену в том, что брак с ним даст ей всё, чего она хочет, Джордж сделал одно-два преувеличения, и это было одно из них — самое болезненное. Элизабет старалась скрыть свое разочарование, но теперь, когда родился Валентин, это стало еще более очевидным. Джордж всегда подозревал, что это желание уехать из Тренвита на самом деле было желанием уехать подальше от Росса Полдарка.

Только за ужином они оставались наедине. За два года супружества в их отношениях наметились легкие перемены, усугубившиеся с рождением Валентина. Джордж безумно желал только одну женщину в своей жизни и, добившись ее, обрел чувство безмерного удовлетворения. Он обладал Элизабет со всем пылом, доставшимся ему при рождении, и к своей великой радости, обнаружил, что она отвечает ему тем же. Но ему было неведомо, что в этих чувствах скрыта скорее бушующая ярость, чем истинная страсть. Последствия не заставили себя долго ждать: оба вложили больше эмоций, чем требовала их истинная сущность, и их слияние было невероятным опытом для них обоих. Но ранняя беременность Элизабет послужила поводом спуститься с небес, после чего они никогда уже не взмывали так высоко. Джордж по своей натуре был равнодушным и холодным, а Элизабет больше не нужно было ничего доказывать самой себе. Со времени рождения Валентина она не отталкивала его, но и на взаимное влечение это было не похоже — скорее он предлагал, а она соглашалась.

Они оба понимали это. Джордж знал о том, что временно происходит с некоторыми женщинами после того, как они выносили ребенка. Он знал, как это было между ней и Фрэнсисом после рождения Джеффри Чарльза. Его радовало то, что после рождения Валентина этого не происходило. В любом случае в настоящее время Джорджа всё устраивало. Обладание Элизабет было практически полным в любом отношении. Эмоциональные потребности с его стороны были очень малы. А Элизабет была довольна, что взаимоотношения, которых она вряд ли когда-либо желала, угасали.

Однако, несмотря на это охлаждение в физическом плане, в их повседневных отношениях едва ли недоставало дружелюбия. С самых первых дней брака Джордж был рад тому, насколько Элизабет готова отождествлять свои интересы с его личными — даже в своей враждебности к Полдаркам из Нампары. Когда он женился на ней, она предстала перед ним хрупкой и красивой, словно бабочка. Это обострило его инстинкты — не только покровительственные, но и собственнические. Но в то время как физически он считал ее хрупкой и красивой, он обнаружил, что она не обделена умом, здравым смыслом не хуже его собственного, способностью вести хозяйство без его помощи, и интересуется его карьерой, что всегда его удивляло. То, что Элизабет прожила почти два года вдовой и сумела справиться с огромным домом без чьей-либо помощи, без мужчины и без денег, не было случайностью.

В последнее время единственным спорным моментом между ними был как всегда Джеффри Чарльз. Элизабет думала, что он проведет с ними осень в Труро, но Джордж возражал, обосновав это тем, что если мальчик собирается ехать учиться через год или около того, для него будет лучше пожить некоторое время без матери. Оставив его в Тренвите на попечении гувернантки, вместе с бабушкой и дедушкой, они смогут разорвать узы, причинив как можно меньше боли. Сама Элизабет не видела смысла в том, чтобы сейчас разрывать узы — на деле она не видела смысла в том, чтобы сын вообще ехал куда-то учиться, но после многочисленных довольно жестких споров, в которых было больше чувств, чем слов, в конце концов уступила.

И Джеффри Чарльз остался. Тем вечером после ужина Элизабет наткнулась на Морвенну, занятую шитьем в зимней гостиной.

— А, Морвенна, я хотела кое о чем поговорить с тобой. Это правда, что вы ездили на пляж Хендрона?

Девушка отложила шитье. Для этой тонкой работы ей не требовались очки.

— Да. Джеффри Чарльз сказал вам?

— Не нарочно. Я нашла песок у него в кармане и спросила.

— Да, — ответила Морвенна. — Мы были там несколько раз. Это неправильно?

— Не неправильно. Но выходит далеко за рамки того, что я себе представляла.

— Простите. На самом деле это гораздо ближе, чем когда мы ездим в другую сторону. Но если вы не хотите, мы больше туда не поедем.

— Как вы добираетесь? Через Нампару?

— Нет. Судя по вашим словам, я поняла, что вы этого не одобряете. Поэтому мы объезжали вокруг через Марасанвос и песчаные дюны, которые, как мне кажется, принадлежат мистеру Тренеглосу.

— Кейгуин ездит с вами?

— О да. Хотя иногда Джеффри Чарльз хочет погулять пешком, и тогда мы идем одни.

— Он упрямый мальчик. Ты не должна позволять ему брать над собой верх.

— Не думаю, что это так, Элизабет, — улыбнулась Морвенна. — Но он не столько упрямый, сколько умеет убеждать.

Элизабет улыбнулась в ответ и, коснувшись рукояти своей старой прялки, слегка ее покрутила. Уже больше года она не подходила к ней. Морвенна сказала:

— Среди невысоких скал есть святой источник, примерно на полпути вдоль берега. Вы его не видели?

— Не видела.

— Джеффри Чарльз был бы очень рад отвести вас туда, я уверена. А за ним есть несколько совершенно изумительных пещер. Будто попадаешь в огромный монастырь. Только повсюду течет вода. Жутковатый и волшебный вид. Почему бы вам как-нибудь не съездить туда вместе с нами, Элизабет?

Глаза Морвенны сверкнули причудливым блеском, как показалось Элизабет. Возможно, это обман зрения, вызванный свечой.

Она ответила:

— Может быть, когда-нибудь. Следующим летом. Но сейчас, когда дни стали короче и есть опасность сильных приливов, я чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы вы в этом году не ходили больше на тот пляж.

— Мы очень осторожны.

— Я бы предпочла, чтобы для подобной осторожности не было причин.

— Хорошо, Элизабет. Джеффри Чарльз будет крайне разочарован, но, конечно, мы сделаем, как вы скажете.

Что-то в словах Морвенны не вязалось с ее обычным спокойным голосом, в них чувствовался некий вызов. Чуткая Элизабет это уловила, но пока решила не придавать большого значения. Она заметила, что Джеффри Чарльз тоже ведет себя загадочно, так что при необходимости секрет можно вытянуть из него.

Морвенна вернулась к шитью.

Жутковатый и волшебный, вот как можно было описать этот день. В десять они встретились с Дрейком, который как-то смог улизнуть с работы. Прекрасное утро и тучи на горизонте, обещающие дождь после обеда. Прогулка в милю длиной. Ноги утопают в сверкающем желтом песке, настолько мягком после прилива, что далеко за спиной остается дорожка глубоких следов. Джеффри Чарльз носится у воды, которая щекочет его босые пятки, и хохочет от восторга. Юноша и девушка не торопясь идут и разговаривают, смеются над Джеффри Чарльзом, словно наконец нашли общий предлог выразить радость от ощущения жизни и друг от друга. Море едва успело отступить из огромных пещер, к которым они направлялись, и капли все еще струились по стенам, а вход преграждал широкий залив. Джеффри Чарльз подтянул панталоны как смог — и вовсю шлепал по воде, а Дрейк предложил перенести Морвенну. Она отказалась. Вместо этого она зашла за камни, сняла ботинки и чулки, и, приподняв подол, прошла по колено в обжигающе холодной воде. Несколько гнилушек — и готов огонек, дымят свечи на старых шахтерских шляпах, которые захватил Дрейк. По скользким водорослям, мимо коряг и мусора, нанесенного сюда приливом, они шли все дальше и дальше вглубь пещеры и слышали эхо. Морвенна всегда боялась замкнутых пространств, и эта пещера не стала исключением. Ее пугал и пенный прибой, ревущий совсем близко, и коварный прилив, который мог внезапно нагрянуть и отрезать их от выхода.

Но эти страхи только подогревали интерес и совсем не мешали, ведь их можно было разделить с кем-то, особенно с Дрейком. В минуты здравомыслия она не могла принять подобное положение вещей и мириться со своей симпатией к этому молодому грубоватому плотнику; но ничто, ни разница в происхождении, ни религия, не могли ей помешать искренне наслаждаться этим утром.

Элизабет что-то сказала.

— Извините, я замечталась. Простите.

— С наступлением осени я не рекомендую вам далеко уходить, даже в сопровождении Кейгуина. Деревенские жители чтут закон, и, в любом случае, они знают и уважают вас. Но урожай нынче выдался плохой, а это приведет к еще большей нищете и беспорядкам. Чем дальше вы уходите, тем больше шансов нарваться на неприятности. Вообще с наступлением плохой погоды лучше вам не выходить с Джеффри Чарльзом за пределы наших земель, так безопаснее. Помните, что для него это первый год относительной свободы, и мы не должны заходить в этом слишком далеко.

Этим утром они определенно не зашли слишком далеко, хотя осмотром пещер дело не ограничилось. Когда они вышли из пещеры, солнце нещадно палило, а с севера на синее полуденное небо наползала цепочка угольно-черных туч. Дрейк сбросил рубаху и в одних штанах нырнул в высокие волны, с грохотом бьющиеся о песчаный берег. Не желая отставать, Джеффри Чарльз скинул с себя всю одежду вопреки протестам Морвенны и припустил к морю нагишом. Морвенна подошла к кромке воды и глядела на них, а вокруг ее ног пузырилась пена. Затем они лежали за скалой и обсыхали под обжигающим солнцем. Приличия ради Джеффри Чарльз прикрылся нижней сорочкой. Зашли ли они слишком далеко? Неужели это восхитительное удовольствие — нечто плохое и запретное?..

— Морвенна! — резко окликнула ее Элизабет.

— Я правда прошу прощения, Элизабет, я задумалась. Еще раз извините меня.

— Как я говорила, надеюсь, что во время моего отсутствия вы будете налегать с мальчиком на учебу. Через год-другой мистер Уорлегган намерен отправить его в школу, возможно, в Бристоль, или даже в Лондон. Поэтому сейчас ему необходимо отнестись к занятиям со всем вниманием, особенно к латыни.

— Я сделаю все возможное для того, чтобы он занимался, — ответила Морвенна.

Уилл Нэнфан был крупным мужчиной с довольно редкими и седеющими русыми волосами. Он держал несколько овец на своем небольшом земельном участке и этим да еще кое-какими занятиями с трудом зарабатывал себе на жизнь. Он приходился дядей Джинни Картер и мужем высокой блондинке Шар, которую как-то возжелал Джуд Пэйнтер. Однажды вечером Уилл пришел к Россу рассказать об одном человеке, с которым познакомился в Роскофе — некоем Жаке Клиссоне. Этот торговец ездил по полуострову и скупал кружево и шелковые перчатки, после чего привозил их в порт на продажу англичанам.

Нэнфан сказал, что этот человек как никто другой из тех, кто готов открывать рот за деньги, в курсе всех дел. Если верить Клиссону, шесть-семь сотен англичан сидели в Брестской тюрьме, еще несколько — в Понтиви и Ла-Форсе, но пока основная часть находилась в местечке под названием Кемпер, хотя на заумном французском это произносится как К-у-и-м-п-е-р. Там находилось три-четыре тысячи англичан всех родов и званий, женщин и детей, моряков торгового флота, матросов, офицеров, больных и здоровых — в одном огромном женском монастыре, переделанном под тюрьму. Судя по карте Тренкрома, которую Нэнфан захватил с собой, Кемпер находился всего в нескольких милях от бухты Одьер, где затонул «Тревейл», так что всё указывало на то, что если хоть кто-то выжил — их точно забрали туда.

Нэнфан спросил Клиссона, какую информацию тот сможет добыть о названиях кораблей и узниках — в особенности офицерах, и предложил пятьдесят гиней за полный список имен офицеров, спасенных с «Тревейла», если такие были. Клиссон ответил, что сделает всё возможное, но это очень опасно и, скорее всего, займет немало времени.

Росс поднял глаза от карты и выпрямился.

— Этот человек сказал хоть что-нибудь о том, как там обращаются с пленными?

— Не очень хорошо. Плохо, если честно. Жак говорит, там всем заведует всякий сброд, а не нормальные люди. От таких приличий не дождешься.

— Как ты встретишься с Клиссоном, если дата следующего рейса еще не определена?

— Раз в неделю он бывает в Роскофе. С четверга до понедельника ездит за товаром. В понедельник возвращается домой верхом с вьючной кобылой и товаром, купленным для англичан.

— Он говорит по-английски?

— О да. Иначе я б его не понял.

— В детстве я немного выучился французскому, Уилл, когда пару раз плавал с отцом. Но сейчас не уверен, знаю ли хоть слово. Ты помнишь моего отца?

— О да, сэр, — улыбнулся Нэнфан. — Я хорошо его помню. Помню, как видел и вашу мать однажды, хоть и было это давненько, я тогда был совсем мальцом. Она ехала верхом рядом с вашим отцом. Такая высокая. И худая, как... ну, в общем, худая, с длинными темными волосами.

— Да, — ответил Росс. — Да, у нее были длинные темные волосы...

На мгновение он снова превратился в девятилетнего мальчика, переживающего всю боль и тяготы болезни матери. Это был беспросветный мрак: рыдающая женщина, мази, бальзамы и торопливые шаги. Страдания, гнетущие запахи, старая сиделка и бледное как полотно лицо отца. Дым отбрасывал тень, а тенью была сама смерть. Он поморгал и выбросил этот образ из головы. С тех пор прошло уже двадцать пять лет, у него прекрасная жена и ребенок, а разъедающий всё и вся червь покинул этот дом.

— В далеком прошлом, когда я мальчишкой ходил в рейсы с отцом, — сказал он, — мы не занимались торговлей как таковой. Мы плавали на Гернси только за тем, чтобы наполнить собственные погреба бренди, ромом и чаем... Даже в те времена Британское правительство пыталось положить конец торговле на Гернси. Роскоф ничем не отличается, полагаю?

— Нет. Но Роскоф — исключительный город и к тому же весьма процветающий. Там сейчас два новых постоялых двора строят и полно английских, голландских и французских торговцев — у всех дела идут хорошо.

— И даже революционеры не вмешиваются?

— Нет, не вмешиваются. Можно сколько угодно свободно разгуливать по городу, но, сдается мне, стоит выйти за его пределы — и тебя тут же сцапают.

Уилл принялся сворачивать карту. Хруст бумаги разрезал тишину безмолвной комнаты.

— Имейте в виду, обстановка в Роскофе неспокойная. Все там ради того, чтобы поторговать, но глаза и уши повсюду. Шпион на шпионе, так сказать. Одни люди исподтишка поглядывают на других. Даже женщины начеку. Надо быть осторожнее с Клиссоном, потому как если кто прослышит о том, что он водит дела с английскими дворянами, это будет всё равно что донести на него — так они это называют — донести на него, после чего его заберут в Брест и обезглавят.

Росс кивнул.

— Значит, если бы я туда поехал, было бы лучше представиться человеком, занимающимся простым добропорядочным делом — чем-то вроде торговли, а затем случайно встретить Клиссона?

— Так было бы благоразумней. И одетым, как один из нас. Если б вы решили ехать, это было бы как раз кстати.

— Повидаюсь с мистером Тренкромом, — ответил Росс.

В 1760 году, когда задумали построить молельный дом в Грамблере, после одного из религиозных собраний методистов, проходившего поблизости, Чарльз Полдарк, в то время решительный, крепкий и деятельный мужчина сорока одного года, преуспевающий и осторожный, решил выделить кусок земли, пригодный для строительства маленького дома. И хотя он не любил методизм, как и любое отклонение от норм, с сомнением относясь к нему как к сопернику власти помещиков, но его убедила новая жена, в то время еще двадцатилетняя, но уже мать двоих детей, предоставить им участок земли, граничащий с широко раскинувшейся деревней Сол. Юная миссис Чарльз, хотя никогда и не признавалась в этом мужу, еще девочкой, услышав проповедь Уэсли, сама чуть не обратилась в методизм.

Чарльз, как человек предусмотрительный, не подарил землю, а отдал в аренду, оформив договор на срок жизни трех арендаторов. Однако в конце договора он дописал, что «новый договор аренды на последующих трех арендаторов может быть предоставлен бесплатно на усмотрение моих наследников».

Когда в 1790 году последний из тех трех человек, указанных в договоре, умер, число последователей методизма в Грамблере упало, как и шпиль церкви в Бодмине, но отец Уилла Нэнфана, в ту пору единственный оставшийся в живых основатель этого сообщества, помнил достаточно, чтобы взять двух других старейшин и навестить Фрэнсиса с просьбой о продлении договора.

Фрэнсис же, поглощённый собственными мыслями и совершенно непрактичный, махнул рукой и сказал: «Забудьте об этом: земля ваша». После соответствующих благодарностей, старый Нэнфан пробормотал что-то о составлении документа, на что Фрэнсис ответил: «Я позабочусь об этом». Этого он так и не сделал, но так как он был еще молод, казалось, что нет нужды настаивать.

Танкард, поверенный Джорджа Уорлеггана, каждую неделю приезжал из Труро, с тех пор как Уорлегган переселился в Тренвит. Танкард определял, где начинаются и заканчиваются границы владений Полдарков, просматривал старые соглашения на добычу руды и в целом подчищал результаты многолетнего пренебрежения к делам предыдущего владельца. Когда возникали какие-то вопросы, касающиеся прав, Джордж приказал решать все неопределенности твердо, где бы они ни возникли, но проявлять великодушие. Джордж не испытывал желания создать себе репутацию прижимистого помещика, да и необходимость в этом отсутствовала. Уорлегган всегда хорошо платил своим слугам и наемным работникам, намного выше среднего: в денежном измерении это стоило немного, но за это он требовал и получал качественные услуги без глупостей и сантиментов. Однако он не любил туманные договоренности, незаконченные дела и неписанные правила. У него был четкий и рациональный ум, и нерациональность других его раздражала.

Часто вопросы были достаточно просты, чтобы решить их без участия Уорлеггана, но однажды перед возвращением в Труро Танкард сказал:

— Тот молельный дом прямо на краю деревни. На прошлой неделе я видел, как там чинят крышу, поэтому просмотрел имеющиеся документы и обнаружил, что срок договора аренды истек. Этим утром я заходил, чтобы встретиться с ними. Я нашел только троих и обрисовал им ситуацию с договором аренды, после чего старший из них, некто Нэнфан, сказал, что договор истек четыре года назад, и мистер Фрэнсис Полдарк подарил им эту землю. Я осведомился о наличии подтверждающих документов, на что Нэнфан ответил, что это было устное дарение. Мистер Фрэнсис Полдарк просто сказал: «Вы можете распоряжаться этой землей» и оставил все как есть. Из трех людей, присутствующих при этом, двое, в том числе отец Нэнфана, впоследствии умерли, так что остался только один свидетель. Я сказал, что передам это дело на ваше рассмотрение.

Джордж посмотрел на карту, висевшую на стене рабочего кабинета, которая показывала границы и детали имения.

— Здесь? Точно. Они даже называют эту улицу переулком Молитвенного дома, это было одобрено временем. Оформите официальную дарственную. Найдите кого-нибудь надежного с другой стороны, чтобы подписать ее. Пусть это будет сделано должным образом.

— Хорошо, займусь этим на следующей неделе.

— Минуточку... Это те сектанты, которые надоедали нам в церкви, да? Оджерс, этот жалкий священник, повздорил с ними. Он запретил им ходить в церковь, но говорит, что они посещают службу в Марасанвосе и устраивают собрания в Грамблере во время службы. В прошлое воскресенье наша церковь была на треть пуста.

Танкард покорно ждал на полпути к двери

Джордж стукнул по карте.

— Оставьте это. Пусть земля побудет бесхозной до следующей недели. А я тем временем встречусь с Оджерсом и узнаю его мнение.

Две недели спустя Джордж отправился в Труро по делам, а также убедиться, что городской дом готов к их приезду. Элизабет осталась заниматься мелкими проблемами — таковые всегда образуются, когда уезжаешь на несколько месяцев. Вечером, часов в шесть, делегация из трех мужчин попросила с ней встречи.

Время неподходящее: она целый день была занята и к тому же поругалась с матерью, пребывавшей в самом дурном расположении духа. Пожилая пара, нанятая присматривать за Чайноветами, в июле уволилась, и с тех пор замену не нашли. Мистер Чайновет оказался таким придирчивым, что это могли терпеть только самые нуждающиеся люди, и он отверг уже три пары соискателей. Это означало больше обязанностей для прочих слуг и больше ответственности для Элизабет. Кроме того, в этот день заболел Валентин, он капризничал, оставалось лишь надеяться, что он не подхватил что-то серьезное. Но все-таки Элизабет прожила здесь десять лет и знала всех жителей деревни, а потому не могла отослать их, даже не выслушав.

Вообще-то в гостиную провели только двоих. Том Харри решил, что трое — это уже толпа, так что самому молодому члену группы, Дрейку Карну, велели обождать на кухне. Из двух вошедших Элизабет знала только одного, крупного человека средних лет, пользующегося уважением Уилла Нэнфана, его маленький надел граничил с поместьем. Другой был моложе, высок и кудряв, с морщинистым лицом, искажавшим истинный возраст.

Они неловко встали перед Элизабет — трудно иметь дело с женщиной, но это, похоже, их последний шанс. Мужчины не знали, куда девать руки и ноги, пока Элизабет с улыбкой не пригласила их присесть. Тогда, потеребив руки и откашлявшись, они рассказали о своем деле. Получив все сведения, которые они могли предоставить, Элизабет сказала:

— Вы должны понять — мне нелегко вмешиваться. Я передала право управления собственностью своему мужу, мистеру Уорлеггану, с ним вам и следует повидаться. Так будет гораздо лучше, потому что он даст вам обстоятельный ответ.

— Мы приходили к нему с неделю назад, но мистер Танкард сказал, что он слишком занят.

— Что ж, он и впрямь занятой человек. Я передам ему, что вы заходили, но если это его решение, а не поверенного, то не могу ничего обещать.

— Мы подумали, — сказал Нэнфан, — раз уж мистер Фрэнсис отдал землю нам, может, вы объясните мистеру Уорлеггану, ну, в общем, что по справедливости она должна остаться у нас. Если б мистер Фрэнсис Полдарк не сказал, что мы можем забрать землю...

— Вы уверены, что именно так он и сказал? Может быть, произошло недопонимание?

— О нет, мэм, мой отец был точно уверен. И старый Джоуп Ишбел то же самое твердит. И вообще, когда мистер Джошуа Полдарк подписывал первый договор аренды, он сказал, что его продлят.

— На усмотрение его наследников, не так ли?

— Ну да, мэм.

— Да, мэм, — спокойным тоном вмешался Сэм Карн. — А его наследник — мистер Джеффри Чарльз Полдарк, мэм. А он покуда еще несовершеннолетний.

Элизабет посмотрела на незнакомца.

— Вы что, стряпчий?

Хотя прекрасно знала, что это не так.

— О нет, мэм. Простой грешник, ищущий Божьей благодати.

— Что ж, вы правы. Моему сыну только десять. Мы с мужем — его официальные опекуны. Мы принимаем решения от его имени.

— Да, мэм. И мы просим вашей помощи. Потому что ежели мы сохраним свой дом, это будет промысел Божий и прославит Господа нашего Иисуса Христа.

Элизабет едва заметно улыбнулась.

— Думаю, кое-кто готов с этим поспорить.

— Всегда есть злобные люди, мэм. Каждый день мы с радостью молим Господа простить их.

— Надеюсь, что вам не придется молить его простить нас, — сказала Элизабет.

— Надеюсь, что нет, мэм, потому что это будет таким суровым ударом по нашей общине — потерять дом, когда мы никому не причинили вреда. Уже тридцать пять лет как Господь Иегова повелел своим смиренным слугам построить дом Божий, что они и сделали собственными руками. И с тех пор поклоняются там Господу и прославляют имя Христа.

— А разве прославлять Господа положено не в церкви?

— Да, мэм, но мы следуем велению Господа и в повседневной жизни, и дом для собраний, где люди, обретшие спасение, могут встречаться с теми, кто его ищет, это тоже подходящее место для молитв, прощу прощения. Мы постоянно ходим в церковь, всё наше сообщество ходит. Многие, многие из нас ходят в церковь так часто, как никто другой. Мы смиренные, богобоязненные слуги Господни.

Элизабет закрыла книгу и потеребила край закладки. Она устала, ей хотелось покончить с этой беседой. Уилла Нэнфана она любила и уважала, хотя и знала, что он пару раз устраивал стычки со слугами Джорджа по поводу приходских дел. Что касается молодого человека, то в нем она не была уверена. Уважение, звучащее в его тоне, не скрывало определенную воинственность натуры. Элизабет чувствовала, что при необходимости он готов спорить и до рассвета, а его убежденность в собственной правоте такова, что в пылу спора он может и позабыть о разнице в их положении. Это главная беда с методистами — они ставят себя выше классовых различий. Их господин — Христос, и только он. Перед троном Всевышнего все мужчины равны, как и все женщины — и Элизабет Уорлегган, и Шар Нэнфан, и какая-нибудь шахтерская дочь, на которой женат этот блондин. Несомненно, что это один из главных принципов христианской веры, но на практике всё по-другому.

Но всё же Элизабет была добросердечным человеком и понимала справедливость их просьбы.

— Что ж, — начала она, — как я вам и сказала, решения принимает мой муж, но обещаю, когда он вернется на следующей неделе, я расскажу ему о вашем деле. Объясню, что вы считаете сделанное моим покойным мужем Фрэнсисом обещание твердым, и попрошу мужа пересмотреть решение в этом свете. Большего я не могу для вас сделать, но это обещаю, как только мистер Уорлегган приедет домой.

— Благодарствую, мэм, — ответил Уилл Нэнфан.

— Благодарствую, — повторил Сэм Карн. — Да пребудет с вами Господь.

«Как будто он священник, а я из его паствы», — подумала Элизабет.

Дрейк торчал на кухне под присмотром сурового Гарри Харри, старшего из братьев.

Кухня была просторной и находилась на три ступени ниже первого этажа, с неровным каменным полом и тяжелыми балками, пересекающими потолок, с которых свисали копченые окорока, и у Дрейка потекли слюнки. Освещения из единственного оконца под потолком не хватало, но ведущие во двор распашные двери были открыты, через них лился свет. Почти всю стену занимал очаг, и над огнем на железном крюке висел огромный черный чайник. В другом углу, у двери, находилась ручная водокачка с деревянным ведром.

Гарри все же решил оставить Дрейка без присмотра и вышел, молодой человек подошел к двери и стал глазеть на другого слугу, наполняющего ведро углем. За его спиной раздался юный голос:

— Ух ты, Дрейк! Неужели это Дрейк? Что ты здесь делаешь?

По сияющему, словно только что из ванны, лицу Джеффри Чарльза расплылась широкая улыбка.

— Мастер Джеффри, — Дрейк приставил палец к губам и произнес почти шепотом: — Я тут с братом и Уиллом Нэнфаном, они зашли к вашей матушке, миссис Уорлегган, чтобы решить одно дельце.

Джеффри Чарльз рассмеялся, но тоже понизил голос:

— Что еще за секреты? Ты что, здесь тайно?

— Нет. О нет. Но другие наши встречи — вот это секрет. Так что лучше притворимся, что мы друг друга не знаем, а иначе вам запретят со мной встречаться.

— Я встречаюсь с кем хочу, — сказал Джеффри Чарльз, но все тем же приглушенным тоном. — Мы не виделись с того дня в пещерах. Погода была так плоха, что мы почти не выезжали верхом. А ты постоянно на работе.

— Это точно. Как мисс Морвенна?

— Молодцом. Она сейчас принимает ванну, так что меня выставили. Слушай, мама и дядя Джордж собираются провести осень в Труро. Нам будет проще встречаться, когда они уедут. Я пошлю тебе записку? Извини, ты умеешь читать?

— А как же, — ответил Дрейк. — Но может, они не захотят, чтобы вы со мной виделись.

— Если они не узнают, то и возразить не смогут, правда? — Джеффри Чарльз взял Дрейка за руку. — Давай я покажу тебе дом. В это время дня здесь никого нет.

— Нет, спасибо. Не стоит. Может, в другой раз.

— Ты обещал, что мы будем ловить головастиков, Дрейк. Помнишь? Ты так сказал, когда мы возвращались домой по берегу. Когда пойдем?

— Сейчас не то время года. Сами знаете.

Джеффри Чарльз переступил с ноги на ногу.

— Да, знаю. Но в том-то и дело, раньше, когда еще был жив папа, в большом пруду с другой стороны дома было полно лягушек. И не просто обычных лягушек, как говорила тетушка Агата. Она сказала, что мой пра-прадед привез их из Хэмпшира много-много лет назад, и с тех пор они всегда там жили. У них желтые полоски на спинках, и они не прыгают, а бегают. Так забавно было на них смотреть. И они такой шум поднимали по вечерам, когда квакали. Ква! Ква! Вот так. Тетушка Агата страшно рассердилась, когда они пропали. А весной там были головастики, мальки и плавунцы, и в пруду плескались коровы. Но с тех пор как мама вышла замуж за дядю Джорджа, пруд вычистили, уничтожили лягушек и не пускают коров. Это декоративный пруд, так они сказали. Посадили вокруг цветы, на краю кувшинки, а на дно положили камни, чтобы не было ила.

— И как бы вы поступили, если бы раздобыли головастиков и лягушек, мастер Джеффри? Где бы вы их держали?

— В бадье на конюшне. Там их полно, и все пустые. А еще, — хихикнул Джордж, — может, когда они превратятся в лягушек, я бы выпустил их обратно в пруд, чтобы послушать, как они квакают.

— Слушайте, — тихо произнес Дрейк. — Думаю, лучше всего, чтоб никто не видел, как мы тут болтаем. Ступайте и помалкивайте о том, что мы уже встречались. А как-нибудь на неделе, когда у меня будет выходной, я дам вам знать, и если позволит мисс Морвенна, мы можем вместе пойти к прудам за Марасанвосом, и я покажу, где живут лягушки и жабы.

— А когда мама с дядей уедут, ты придешь, если я попрошу?

— Вряд ли это хорошо. Кто будет в доме?

— Венна, разумеется. А еще дедушка с бабушкой. И тетушка Агата, она на самом деле моя пра-пра-тетя, и ей почти сто лет. Вот и всё. Так ты придешь?

— Я подумаю над этим, юноша. Вы мой добрый друг, но нельзя задевать других. А теперь ступайте, а не то быть беде.

Когда Джордж вернулся домой, Валентину еще нездоровилось, похоже, им придется отложить отъезд на несколько дней. Элизабет позабыла о посетителях до среды, когда после месяца дождей погода наконец-то прояснилась и они смогли выйти на прогулку по саду под припекающим солнцем. Джордж вообще редко гулял.

В качестве гимнастики он ездил верхом, обычно с Гартом, Танкардом или Бленкоу. Он почти не выказывал интереса к саду, хотя иногда удивлял жену замечанием, показывающим, что Джордж видит гораздо больше, чем предполагала Элизабет. Его подлинные интересы заключались в масштабном планировании. Он хотел расширить подъездную дорожку и установить новые столбы и кованные ворота, намеревался снести две старые корнуольские стены, чтобы улучшить вид с задней стороны дома.

В целом его вкус был хорошим, хотя и с уклоном в формальный стиль. Природный сад, цветочные клумбы, деревенские изгороди, увитые растениями, совершенно ему не нравились. Он предпочитал, чтобы цветы выглядели аккуратно и были посажены рядами или квадратами.

Элизабет рассказала, какая делегация к ней заходила.

Джордж молча выслушал ее и отбросил тростью несколько палых листьев.

— Какая наглость, — наконец сказал он. — Не выношу визитеров, прокрадывающихся в дом, завидев мою спину.

— Думаю, они пытались встретиться с тобой, но Танкард их выгнал. И они, несомненно, решили, что я более мягкосердечна.

— А это так?

— Полагаю, что да. Хотя и не думаю, что доверяю методистам. Их деятельность губительна. Но не стоит пытаться их искоренить, отбирая землю. И если Фрэнсис обещал землю им...

— В пользу этого только их слова.

— Не думаю, что Уилл Нэнфан станет лгать. И тот, другой. Отдаю им должное, их странная секта налагает строгие нормы поведения.

Они дошли до садика пряных трав.

— Их деятельность губительна, так ты выразилась, — сказал Джордж. — И это именно так. Существование такого рода закрытых сообществ губительно, даже если они прикрываются религией. Они сеют радикализм, а часто и якобинство, что, как мы прекрасно знаем, приводит к ниспровержению основ государства и возникновению на его месте кровавой тирании, как во Франции. В глубине души у всех подобных групп одна цель, называют они себя Уэслианским методистским обществом, Надлежащим Обществом [18] или сторонниками Фокса [19]. И если они жаждут революции, то они изменники, и с ними следует обращаться соответственно. Думаю, мы пренебрежем своим долгом, если позволим им остаться.

— Мне кажется, эта часть сада сильно изменилась с тех пор как уехала Верити. Она проводила здесь столько времени, и сад всегда был ухоженным и с чудесными ароматами. И приносил пользу. А теперь повара рвут листья и одновременно с этим топчут другие растения, а сорняки совсем отбились от рук.

— Об этом тоже следует позаботиться.

— Что ж, тогда мне хотелось бы за этим присматривать, иначе многое попортят.

Они развернулись и направились обратно к дому, Джордж ссутулился и стал еще больше похож на буйвола.

— А кто еще приходил с Нэнфаном? Ты его знаешь?

— Незнакомец. Молодой, крупный, говорил как шахтер. Белокурый, с морщинами на лице.

— Наверное, один из братьев Демельзы Полдарк.

Элизабет окаменела. Джордж с холодным любопытством подметил этот невольный жест.

— Не знала, что у нее есть братья.

— Ты разве не помнишь день, когда крестили ее ребенка, того что умер? Неожиданно объявился ее отец со своим выводком и испортил весь день для горделивой матери.

— Да-да, теперь припоминаю. Почти забыла.

— Ее отец повздорил с Джоном Тренеглосом. Ему не понравилось, что Рут Тренеглос слишком обнажила бюст.

— Но ты точно знаешь, что ее братья теперь здесь? — нахмурилась Элизабет.

— Мне сказал Танкард. Они оба явились из Иллагана. Несомненно, теперь их жизнь стала получше под крылышком зятя.

— Этот совсем не похож на сестру.

— За исключением разве что самомнения.

Они прошли мимо пруда. Несмотря на бегущие через него ручейки и все попытки очистить дно, вода по-прежнему оставалась мутной в тех местах, где ручеек баламутил песок и ил, но чудесный осенний день сказался и на пруде. Вода мерцала и переливалась, а берега обрамляли крупные плоские камни, привезенные из Делабола, так что теперь у пруда можно было с удовольствием гулять без болотных сапог.

— Мне также сказали, — продолжил Джордж, что оба Карна — заправилы в том возрождении методистов, которое ныне происходит. До них эта секта бездействовала, но стоило им появиться, как и секта вновь заявила о себе. Все они из одного теста. Хотя, честно говоря, не думаю, что Демельзе присуще религиозное рвение. Вероятно, она заразилась атеизмом от Росса.

Они почти не произносили этого имени — Элизабет потому, что не желала его слышать, а Джордж потому, что до сих пор опасался ее реакции. Рано или поздно, как он был с тревогой уверен, Элизабет, в большинстве случаев горячо поддерживающая мужа, бросится на защиту Росса. Хотя со времени замужества этого ни разу не случилось, Джордж все еще этому удивлялся, поскольку на протяжении всего их длительного знакомства до свадьбы, в особенности когда Джордж пытался завоевать ее расположение после его размолвки с Фрэнсисом, ему приходилось каждый раз сдерживаться при упоминании Росса. Он никогда не показывал свое недовольство и неприязнь.

Но ко времени замужества Элизабет явно сменила пристрастия. Джорджу лишь оставалось принять как данность, что после свадьбы она выбрала других друзей и теперь хранит им верность. Для нее это было как в Библии: «Народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом». Но даже теперь, через пятнадцать месяцев брака, Джордж еще опасался, что неосторожное слово вызовет ту же реакцию, что и два года назад.

Но этого не произошло. Элизабет сказала лишь:

— Да, теперь я вспомнила всё семейство. А мать разве не пришла?

В середине сентября Демельза перестала скрывать свою беременность от посторонних взглядов и приготовилась к паре месяцев неловкости и неуклюжести. К ее удивлению, Росса эти перемены не смущали, но смущали ее саму. Демельза была счастлива в предвкушении будущего и ждала рождения малыша, правда, ей никогда не нравилось выглядеть матерью-наседкой, и она ненавидела сидеть без дела.

В последнее время неприязнь Росса к Тому Чоуку слегка поутихла, они снова разговаривали. Это был шаткий, но цивилизованный мир, и потому Чоука снова пригласили принять роды, поскольку он все-таки был более профессионален, чем невежественные шарлатаны, обслуживающие деревню. Однако Демельза потребовала, чтобы в качестве помощницы доктор пригласил миссис Заки Мартин, которой она всецело доверяла.

В начале октября Дрейк сообщил ей новости о молельном доме, а она передала их Россу. Это было вечером, Джереми уже уложили, они сидели у камина с ярко полыхающими вишневыми дровами. Огонь разожгли час назад, и он уже почти потух, но пахло чудесно.

— Все дело в том, что Джорджу никогда не удавалось меня удивить. В конце концов он всегда действовал в соответствии с самыми худшими опасениями. А я уж было решил, что он захочет заслужить в округе уважение и не станет вести себя так, чтобы его возненавидели.

— Одни ненавидят, а другие любят.

— Да, думаю, ты права. Чем больше он выглядит защитником официальной церкви, сторонником консервативных взглядов и врагом любых перемен, тем больше его станут хвалить наши друзья и соседи.

— И конечно же, зимой он возвращается в Труро.

— Да. Если он решил вышвырнуть их вон по каким-то своим причинам, то сейчас самое время. К весне об этом почти позабудут.

Демельза склонилась над панталончиками Джереми, чтобы рассмотреть свою штопку. Одежда еще такая маленькая, но вскоре Демельзе предстоит иметь дело с вещами еще меньшего размера. Она перевела взгляд на Росса — тот вытащил из огня сучок и раскуривал длинную трубку, потом оглядела комнату и всё то, что они купили за год. Новые часы, роскошные кремовые шторы из шелкового падесоя, стол на массивных ножках, турецкие ковры, письменный стол и кресло, купленное после визита к Дэниэллам.

Они еще во многом нуждались, но пока главные расходы предстояли на ремонт и обустройство библиотеки. Росс, имея перед глазами такие роскошные примеры, как библиотека в Трелиссике, надеялся сделать из нее нечто гораздо лучше, чем построил его отец, но все же не слишком резко контрастирующее с остальным зданием. Он купил пару книг, и долгими вечерами они изучали их и спорили. Росс нанял в Труро рисовальщика по имени Боус, чтобы тот начертил план крыла.

— Наверное, им нужно где-то собираться, — сказала Демельза.

— Кому?

— Методистам.

— Они могут собираться в коттедже Рис.

— Он такой маленький. Там больше пятнадцати человек не поместится. Думаю, они рассчитывают построить еще один дом.

— Нынешней зимой им скорее стоит подумать о выживании, — Росс подвинул бревно ногой, но оно никак не загоралось. — Улов сардин плох уже третий год подряд. Урожай — хуже некуда. Наше собственное зерно по большей части погибло, и если бы не поставки из Европы, то начался бы голод и цены взлетели бы до небес.

— Они спрашивали меня. Сэм и Дрейк спрашивали у меня, можем ли мы выделить клочок земли для строительства.

— Ох, нет, Демельза, — уставился на нее Росс. — Это уж слишком! С какой стати они явились ко мне? Я их сектой не интересуюсь.

— Как и я. Наверное, это просто потому, что я их сестра, а ты...

— К черту твоих братьев!

— Да, Росс, — Демельза легонько покачалась в кресле. — К сожалению, дело не только в моих братьях, но и во многих твоих друзьях. Уилл и Шар Нэнфаны. Пол и Бет Дэниэлы. Заки Мартин.

— Только не Заки. Он лучше соображает.

— Ну, значит, миссис Заки. Джуд Пэйнтер.

— А этому старому пройдохе мы особенно многим обязаны!

— А еще Фред Пендарв и Джоуп Ишбел, и многие другие. Они считают тебя другом, в каком-то смысле.

— Но в глубине души методисты мне нравятся немногим больше, чем Джорджу. Одни неприятности доставляют, и еще неизвестно, что будет дальше.

— Что ж, теперь я хотя бы нашла решение. Когда вы с Джорджем при следующей встрече начнете рычать, как бульдоги, готовые вцепиться друг другу в глотки, я упомяну методистов, и у вас появится предмет обсуждения, по которому вы придете к согласию. Ну хоть что-то хорошее из нашего вечернего обсуждения.

Росс взглянул на жену, и оба рассмеялись.

— Прекрасно, — сказал он, хмурясь сквозь смех, — всё это хорошо, но уж больно неловкая просьба.

— Я и не прошу. Это они просят, Росс, а я, честно говоря, не знала, что ответить, точнее, что ответишь ты.

Трубка Росса потухла, и он зажег ее снова. Этот процесс занимал его полностью, и он ничего не ответил, пока не закончил.

— Наверное, я в принципе не имею ничего против методистов, — сказал он. — И знаю, что время от времени мне следует пересматривать свои предрассудки — может, от них стоит избавиться. Но дело в том, что я не доверяю людям, вечно поминающим в разговоре Бога или Христа. Если это и не настоящее богохульство, то близко к нему. Слишком заносчиво, ты не находишь?

— Возможно, если...

— О, они всегда заверяют в своей скромности, это уж точно, но в высказываниях этой скромности вовсе не чувствуется. Может, они и сознают собственные грехи, но куда больше озабочены грехами других людей. Они считают, что обрели спасение, а все остальные обречены, если не пойдут по их стопам. Помню, как Фрэнсис произнес по этому поводу великолепную речь перед твоим отцом на крестинах Джулии, но не могу припомнить точные слова...

Демельза отложила детские панталончики и взяла носок.

— А каковы твои религиозные взгляды, Росс? У тебя они вообще есть? Хотелось бы мне знать.

— О, почти никаких, любовь моя, — он устремил взгляд на затухающий огонь. — От отца я унаследовал скептическое отношение к религии, он считал ее глупыми сказками. Но я не захожу так далеко. Я вижу мало пользы в религии в том виде, как ее практикуют, как и в астрологии или вере в колдовство и предзнаменования, в удачу или неудачу. Думаю, всё это происходит от какого-то недостатка в человеческом разуме, может, из-за нежелания остаться в полном одиночестве. Но время от времени мне начинает казаться, что существует нечто помимо материального мира, мы это чувствуем, но не можем объяснить. Под религиозными взглядами скрывается грубая реальность нашей жизни, потому что мы знаем, что должны жить и умереть, как любые животные. Но иногда мне кажется, что под этой грубой реальностью кроется нечто другое, более глубокое, и это куда ближе к настоящей реальности, чем знакомая нам реальность.

— Хм, — произнесла Демельза, заворочавшись. — Не уверена, что я тебя поняла, но надеюсь на это.

— Когда ты как следует в этом разберешься, умоляю, объясни и мне.

Она засмеялась.

— Мои политические взгляды, — продолжил Росс, — в основном такие же. Война выявила все их противоречия. Я всегда выступал за реформы, меня даже считают предателем собственного сословия и положения. В революции во Франции я вижу много хорошего, но по мере разворачивания событий я так же готов сражаться против нее до полного уничтожения, как и любой другой... — Он выдохнул струйку дыма. — Возможно, противоречия заложены в моем характере, потому что я вечно вижу другую сторону в любой ситуации. Мне не нравилась война в Америке, но я поехал сражаться с американцами.

Помолчав, он сказал:

— Но черт возьми, я не желаю, чтобы они оказались на моей земле! С какой стати? И все по вине твоих братьев-переростков. До их прибытия все жили себе спокойно, обе религии мирно сосуществовали.

— Это так, Росс, прости. Вообще-то Сэмюэль хотел спросить, не могут ли они построить дом на холме у Уил-Мейден, это на самом краю нашей земли, и они могли бы воспользоваться камнем из старого здания подъемника. Там полно камней валяется, а они могли бы расчистить местность и укрепить гравием дорогу, чтобы она не раскисала в дождливую погоду.

Росс не ответил, и она продолжила:

— Но не думай, что я пытаюсь тебя убедить. Я обещала передать тебе их предложение, вот я это и делаю. Мне всё едино, — она опустила взгляд. — Или, скорее, надо было сказать «мне оба едины».

— А как там наш дружок? Я спрашиваю редко, потому что знаю, что тебе не нравятся такие вопросы.

— Молодцом, хотя пока и скрывается с уютном убежище. Я была бы куда счастливей, если бы другое дело решилось.

— Какое?

— Ты пойдешь на свадьбу своего кузена с Джоан Паско на следующей неделе?

— Но ты ведь не идешь, — уставился на нее Росс. — Ты сказала, что не можешь. Так какая тебе разница, пойду ли я?

— Из-за того, куда ты отправишься, если не пойдешь туда.

— Не понимаю, кто тебе об этом рассказал?

— Ох, Росс, в этом доме у меня есть собственная шпионская сеть.

— Я принял решение вчера, — заерзал в кресле Росс. — Хотел тебе сказать, но ты такая трусишка.

— Так когда ты отправляешься?

— В воскресенье, если погода не изменится. Возможно, это будет их последнее плавание этой зимой. Мистер Тренкром стал осторожнее, чем несколько лет назад. Боже, я еще помню холод на Силли, когда я дожидался там Марка Дэниэла!

— Как бы мне хотелось, чтобы ты добрался только до Силли!

— В Роскофе вполне безопасно. Я могу остаться там на неделю и вернуться с лодкой в Меваджисси или Лоо.

И он рассказал про Жака Клиссона.

— Я не смогу спать спокойно, пока ты там, сам знаешь. Как и он... или она.

— Знаю. Я не останусь там ни на час дольше необходимого. Но прошу тебя, подготовься к тому, что я буду отсутствовать десять дней.

Демельза отложила носок и завернула шитье в льняную ткань.

— Пойду-ка я спать, Росс. Наш дружок просыпается рано.

В воскресенье стояла хорошая и довольно безветренная погода, и Росс выехал из дома вскоре после полудня. Он взял с собой перекусить, фляжку с бренди, тяжелый плащ, короткий нож в кожаных ножнах и две сотни гиней в двух кошельках, прикрепленных к поясу. Он пообедал с мистером Тренкромом и присоединился к Уиллу Нэнфану на «Все как один» незадолго до темноты. Шкипер Фарелл и другие моряки были ему знакомы.

Октябрь, когда поднимаются большие волны, не лучшее время для плавания у северного побережья Корнуолла, но в эту ночь море было спокойно, и они воспользовались хорошей погодой, чтобы доплыть до мыса Лендс-Энд и обогнуть его к югу, до Ньюлина. Ветер был порывистым и непостоянным, но не стихал, и к сумеркам следующего дня они оказались уже у Роскофа, не встретив по пути никого кроме кеча и группы бретонских рыбацких лодок.

Вместе с Уиллом Нэнфаном Росс встретился с Жаком Клиссоном в таверне «Красный петух» на узкой мощеной улочке, сбегающей вниз от церкви, и сразу же понял, что Клиссон — шпион. Росс не мог точно сказать, почему он так решил. Бретонец был крепким блондином низкого роста лет сорока, в синем моряцком свитере и черном берете; чисто выбрит, за исключением длинных бакенбард, с ясными голубыми глазами и часто показывал великолепные зубы в чарующей улыбке. Человек, которому не стоит доверять. Но через двадцать минут Росс поменял первоначальное мнение. Возможно, ему и можно довериться в определенном деле, пока ему платят и пока никто не предложил лучшую цену за действия противоположного характера. Такие люди живут во всех странах и процветают во время войны, в особенности в нейтральных или международных портах, где противники могут встречаться не в бою. У таких людей есть своя цена и своя ценность, а также собственный кодекс поведения.

— Тюрьма Кемпера — это бывший монастырь, месье, — объяснил Клиссон. — Нынче все монастыри во Франции бывшие, так сказать, ну вы понимаете... Хотя большая часть заключенных — англичане, но есть также португальцы, испанцы, голландцы и немцы. Их там очень много, а кормят скудно. Среди них много больных и раненых, — передернул плечами Клиссон. — Полагаю, условия во всех тюрьмах разные. Комендант этой — бывший мясник из Пуату, ярый сторонник революции... Разумеется, мы все такие, месье, спешу заверить, — и Клиссон посмотрел куда-то за спину Росса. — Все мы такие. Но по-разному... Тюремщики происходят главным образом из трущоб Руана и Бреста. В этом нет ничего хорошего.

— Можете достать имена заключенных?

— Это трудно. Одно дело, если бы там было сорок человек, но когда четыре тысячи...

— Их наверняка разделили, гражданские отдельно от военных, офицеры отдельно от низших чинов. И деньги развязывают языки.

— Это верно, но еще языки развязывает и мадам Гильотина.

— Что вам известно об охране?

— Известно или нет, но кое-кто умеет разговаривать. Люди болтают за стаканчиком. Иногда упоминают имена пленных.

— Какие имена?

— Ох... С «Тревейла» я ни одного не слышал. Ничего не слышал о «Тревейле». Там сидит капитан Блай с «Александра», капитан Килтоу, кажется, с «Эспиона», капитан Робинсон с «Темзы». А из гражданских — леди Энн Фицрой, ее забрали по пути в Лиссабон. Вот об этих говорили, и о других.

— Может, кого-то из охраны вы знаете лучше остальных?

Бретонец приподнял берет и почесал белокурые волосы согнутым указательным пальцем.

— С одним я могу поговорить. Он не охранник. Просто работает в тюрьме.

— И он знает то, что мы хотим узнать?

— Возможно. В последний раз он обмолвился о выжившем с фрегата «Тревейл», который потерпел крушение в бухте Одьерн в апреле. Он очень осторожен и говорит неохотно, но подтвердил, что в тюрьме содержат выживших.

Росс глотнул из своего стакана.

— Как думаете, за пятьдесят гиней он даст вам имена?

— Пятьдесят гиней кому, месье?

— Ему. И пятьдесят вам.

— Мне уже обещана эта сумма.

Росс мельком взглянул на Уилла Нэнфана, который лениво потирал край стакана большим пальцем. Уилл не поднимал глаз. Росс подумал, не стоит ли закончить и организовать встречу в другой раз. Он чувствовал определенное колебание француза, как будто тот слегка оскорблён слишком сильным давлением. Но все его инстинкты восставали против отсрочки.

— Тогда сто вам и пятьдесят ему.

Клиссон вежливо улыбнулся.

— Мне нужно сто сейчас. Пятьдесят в качестве задатка, и пятьдесят ему, если он сможет выполнить вашу просьбу.

Росс сделал знак, чтобы им налили еще.

— Согласен. Но я буду ждать эти сведения здесь, в Роскофе.

— Ах, месье, не обещаю, что получу их быстро. Мой друг не умеет творить чудеса.

— Я буду ждать.

Клиссон уставился на Росса.

— Оставаться тут не всегда безопасно. Вы поймёте, что одни закрывают глаза на то, что происходит в этом порту, но Комитет Общественной Безопасности не дремлет. Вы, месье, если я могу так выразиться, не похожи ни на рыбака, ни на контрабандиста. Оставаться рискованно.

— На одну неделю?

— Вы сможете найти здесь занятие?

— Да, есть кое-что, что надо сделать.

Им налили еще коньяку.

— Дело в том, что я тоже не хочу рисковать. Будет подозрительно, если увидят, как я разговаривал с незнакомым англичанином и вскоре снова с ним встречаюсь. Возвращайтесь домой, месье, я непременно найду способ с вами связаться.

— Одна неделя. Я заплачу двадцать пять гиней сверху, если у вас будут имена к этому времени.

Клиссон поднял стакан и посмотрел на Росса честными и искренними глазами.

— За ваше здоровье, месье, и за вашу безопасность.

Мистер Тренкром сообщил Россу имя шотландского торговца, Дугласа Крейга, владельца лавки в порту, с которым Росс будет иметь дело час-другой ежедневно. В среду, покинув судно, он заселился в гостинцу с названием «Флер-де-Лис» и просидел там целый день не высовываясь, разве что только утром сходил к Крейгу.

Роскоф напомнил ему корнуольскую рыбацкую деревушку наподобие Маусхоула или Меваджисси, та же форма гавани и домики из гранита под сланцевой крышей, карабкающиеся по склонам холмов, тот же шум волн и порывы ветра, подгоняющего вечно орущих чаек. Но в целом поселение имело более процветающий вид. Бретонцы одевались лучше и гораздо ярче, как мужчины, так и женщины. Они носили жилеты и сюртуки, платья и шали ярко красных, фиолетовых и зеленых расцветок. Жители толпились на улицах, болтали, торговали и спорили на повышенных тонах, особенно в утренние часы, когда совершалась большая часть сделок. Вечерами, где-то уже через час после захода солнца, городок начинал гудеть от разговоров, при выходе на улицу создавалось впечатление, что очутился в сумрачном саду с роящимися в нем пчелами.

За ту неделю, что Росс пробыл там, он видел, как английские корабли дважды заходили в порт, и каждый раз это действо сопровождалось невообразимым шумом и суетой до самой ночи. Два официальных публичных дома, не говоря уже о неофициальных, приносили неплохой доход. Английскую речь понимали везде, поэтому у Росса практически не было возможности попрактиковаться в французском.

Дуглас Крейг, мужчина сорока лет, рассказал, что живет в Роскофе уже двенадцать лет, с тех пор как переехал сюда с Гернси. Война его не коснулась, разве что раз в месяц ему приходилось отмечаться в местной жандармерии, наравне с другими иностранцами.

— Говорю вам, Полдарк, в самом начале, когда до нас стали доходить первые новости о кровавых событиях в Париже, я был готов бросить все и бежать. Каждую ночь я прислушивался к шагам за дверью, но торговля шла так бойко, что я решил остаться, проклиная себя за смелость. Некоторые уезжали, но спустя несколько месяцев возвращались обратно, осматривались, разговаривали с друзьями и снова устраивались здесь. Так что и мы остались, так сказать, перебиваемся с хлеба на воду. Надеюсь, что война скоро закончится, но пока она продолжается, а нас не трогают, дела идут хорошо как никогда. Как и многое в жизни, это вопрос взвешивания рисков и награды. В настоящее время, то есть прямо сейчас, скрещу пальцы и постучу по дереву, но преимущества пока берут верх. Мой совет вам, действуйте аккуратно. Как можно меньше привлекайте к себе внимание.

Все шло хорошо, пока не наступила суббота. В субботу утром, когда Росс уже собирался отправиться на встречу с Крейгом, в гостиницу пришли трое мужчин, двое из них — жандармы с ружьями. Третьему человеку, коренастому и невысокому, на вид было лет пятьдесят, на его рябом лице то ли от грязи, то ли после болезни проступали темные пятна. Одет он был странно, не в мундире, но и не в гражданском. На нем была знакомая черная треуголка с кокардой, высокий воротничок, заляпанный едой и жиром и доходящий до нижней губы, жилет с горизонтальными полосами и широченными лацканами, зеленый фрак и узкие панталоны грязно-серого цвета.

Росс прекрасно понял, о чем его спросили, но мудро решил притвориться, что не знает французского. Далее вопросы задавались на английском языке, который он едва понимал из-за грассирующего французского акцента.

— Имя, адрес, возраст, род деятельности, чем здесь занимаетесь?

— Росс Полдарк из Нампары, Корнуолл. Тридцать пять лет. Поставщик вин и алкогольной продукции, представитель мистера Губерта Тренкрома, партнера из Сент-Агнесс.

— Дата прибытия, название судна, чем занимаетесь здесь и с кем, дата отплытия, причина пребывания?

— Двадцать второго сентября, куттер «Все как один», владелец, как я и говорил, мистер Тренкром, дела веду с мистером Дугласом Крейгом, отплываю вероятнее всего тридцатого, зависит от того, когда вернется куттер. Причина пребывания — решить кое-какие важные дела с мистером Крейгом, а именно сбалансировать счета, утрясти вопрос с налогообложением на алкоголь, поставке бочек из Гернси ну и в целом расширить торговлю.

— Подтверждающие документы?

Росс достал из своей сумки бумаги, полученные от Тренкрома, такие же документы имелись и у Крейга. Кипа была внушительной, агент с рябым лицом вооружился моноклем, чтобы взглянуть на них. Монокль был выполнен из золота и инкрустирован бриллиантами — совершенно очевидно, что принадлежал он кому-то другому.

Спустя пару долгих минут агент вернул бумаги обратно. Глаза его были бледно-зеленого цвета.

— Вы не возражаете, если мы вас обыщем?

Росс не возражал. К счастью, все деньги, за исключением двадцати из оставшейся сотни гиней он успел передать Дугласу Крейгу.

Через мгновение Росс уже одевался. Агент стоял, уставившись в окно, а один из жандармов переминался с ноги на ногу.

— Иностранных граждан, врагов республики, высаживающихся на берег священной французской земли, подлежит немедленно взять под арест, чтобы впоследствии суд вынес им приговор, — сказал агент.

— Я не враг Франции, — возразил Росс, застегивая пуговицы на манжетах. — Я всего лишь деловой человек и пытаюсь выстроить торговые отношения, ведущие к дальнейшему процветанию Франции.

— Шпионы, открыто живущие в порту и деревнях, никак не приведут к процветанию.

— Я не шпион, а республика нуждается в английском золоте. Мы с друзьями доставляем золото в этот порт и другие. Раз в неделю, что весьма существенно. Если вы арестуете меня, то это отпугнет остальных, я не покидал пределов порта Роскофа и не предпринимал никаких действий, выходящих за рамки торговых отношений.

— Проведя хоть одни сутки на французской земле и не подав отчет в жандармерию, вы тем самым уже нарушаете закон.

Росс надел сюртук и сложил обратно в карманы мелочь, вытащенную при обыске.

Росс поднялся на борт «Королевы Мэй» в тот же вечер еще до темноты. Ее капитан, человек по имени Гринуэй, был достаточно любезен и предложил отвезти домой, но ни в какую не соглашался остаться в Роскофе еще на день.

Уж больно странными стали французы. Никогда не знаешь, когда набросятся. И в любом случае капитану Полдарку для его же блага лучше выйти в море в воскресенье ночью.

Капитану Полдарку вовсе не улыбалась мысль выйти в море в воскресенье ночью, и тогда Гринуэй сделал еще одно предложение. Почти наверняка завтра, до их отплытия, в Роскоф прибудет еще какое-нибудь судно. Если капитан Полдарк вопреки собственным же интересам решил остаться, то его можно перевести на другое судно, которое останется в порту по меньшей мере на двадцать четыре часа для покупки товаров и погрузки.

Вот так и случилось, что в воскресенье, как только опустились сумерки, Росс перешел на «Эдвард», двухмачтовый люггер из Коусанда, и оставался на борту весь шумный понедельник, в тесной каморке под передней палубой в компании лишь кошки и попугая.

Он не исключал, что агента и двух жандармов мог послать и Жак Клиссон — удобный способ обчистить Росса на сотню гиней, а может, заработать немного еще в качестве информатора французов. Это могло быть способом напугать его и заставить вернуться в Англию, а когда он будет далеко от Клиссона, тому уже не придется волноваться. Сегодняшний вечер покажет, потому что Росс договорился встретиться с Клиссоном в той же таверне в восемь. Интересно, насколько быстро в порту расходятся новости — узнает ли Клиссон, что Росс уехал и больше не появится.

В половине восьмого, когда Росс как раз оценивал, сможет ли добраться до берега вплавь, к судну причалила маленькая рыбацкая лодка, и молодой девонец доставил Росса на берег. С помощью еще одной гинеи Росс удостоверился, что парень будет ждать его у лодки, на случай если понадобится срочно скрыться.

«Красный петух» находился через три плохо освещенных квартала. Росс одолжил у шкипера с «Эварда» шарф, обмотал его вокруг головы и ссутулился, надеясь остаться неузнанным, пока он пробирается сквозь толпу. Идти в таверну было рискованно, но Росс оттолкнул слепого попрошайку у двери и тихо вошел. Таверна оказалась почти полной. Освещение здесь тоже было тусклым, но вскоре Росс понял, что Клиссона нет. До восьми оставалось пять минут.

Росс сел в углу, заказал выпивку и стал ждать. Это всё как азартная игра, думал он, ставка на его рассудительность и наблюдательность, способность оценить характер другого человека, когда он вдруг поверил Клиссону, хотя при первом взгляде тот вызвал глубокие подозрения. В половине девятого Росс заказал еще один стакан и задумался, сможет ли он разузнать, где живет Клиссон. Пять минут спустя появился и сам Клиссон.

Его круглое непримечательное лицо скривилось, когда он окинул хмурым взглядом темное помещение с низким потолком. Он заметил Росса, протиснулся к нему и плюхнулся рядом.

— Мне сказали, что вы уехали. Я пришел сюда наудачу, просто убедиться. Мне не стоит встречаться с вами здесь.

Если он ведет честную игру, Клиссон наверняка так же стремится встретиться с Россом, как и Росс с бретонцем. На кону еще семьдесят пять гиней.

— Хотелось бы мне уехать, — ответил Росс.

— Именно это я вам и посоветовал бы, если вами вдруг заинтересовались. Но первым делом должен сказать, что получил полный список. Деньги у вас с собой?

— Да.

Клиссон протянул руку. Росс поколебался и отдал ему кошелек. Клиссон взвесил его в руке и открыл, чтобы посмотреть на блеск золота.

— Этого достаточно. Думаю, здесь нужная сумма. Вот список.

Грязный клочок тонкого пергамента. Множество имен, семьдесят или восемьдесят, некоторые так плохо написаны, что трудно разобрать. Росс пробежался пальцем по колонке.

— Лейтенант Арчер, «Тревейл».

Он чуть не пропустил название корабля, потому что у писца была особая манера писать букву Т. Значит, некоторые спаслись. Росс сдержал свое нетерпение и стал тщательно просматривать список.

— Мистер Уильямс (исполняющий обязанности капитана), «Тревейл». Мистер Армитадж, лейтенант, «Эспион». Капитан Килтоу, «Эспион», капитан Портер, штурман, «Темза», мистер Рудж, мичман, «Тревейл», мистер Гарфилд, штурман, «Александр», мистер Спейд, лейтенант, «Александр», мистер Энис, лейтенант-хирург, «Тревейл», мистер Паркс, мичман, «Тревейл».

Росс едва не пропустил нужную фамилию. Он вгляделся в документ пристальней, чтобы убедиться — ошибки нет. Потом вытащил из кисета тонкий лист бумаги со списком офицеров «Тревейла». Там числились и остальные: Арчер, Уильямс, Рудж, Паркс и еще полдюжины других. И Энис. Он жив. Ошибки быть не может. Это не обман. Значит, деньги и время потрачены не понапрасну.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Месье.

— А теперь мне нужно идти.

— И побыстрее. Но я уйду первым. Простите, что не стану провожать вас до корабля.

Пока Росс отсутствовал, Демельза принимала гостя. Посетительница, как в старинной песенке, восседала на белом жеребце и была олицетворением женской утонченности, хотя от тревог последних нескольких месяцев ее сияние слегка потускнело. Демельза в это время пекла хлеб. Этим она всегда занималась лично, никогда не перекладывая эту задачу на Джейн Гимлетт — у той была тяжелая рука. Тесто как раз начало подходить, когда кто-то постучал во входную дверь. Вошла Джейн и объявила, что хозяйку хочет видеть мисс Кэролайн Пенвенен.

— Боже ты мой! Ладно, проводи ее в гостиную и попроси подождать, Джейн. Скажи, чем я занимаюсь, и передай, что скоро буду.

Когда служанка удалилась, Демельза вытерла покрытые мукой руки полотенцем и поправила прическу перед треснутым зеркалом у двери в кладовку. Сделав, что могла, она отвязала фартук и вышла в гостиную.

Кэролайн стояла у окна и выглядела еще выше в серой амазонке и маленькой меховой шляпке. Яркий свет подчеркивал ее фигуру, но скрыл выражение лица, когда она повернулась.

— Демельза, я славлюсь тем, что вечно прихожу в самое неподходящее время. Надеюсь, ты здорова.

— Да, вполне, но всё преходяще, как сказала бы Джейн. Но оставайся. Оставайся на обед, если позволишь мне отлучиться на ближайшую четверть часа.

Они расцеловались, но немного неуверенно.

Кэролайн ненадолго задержала Демельзу в объятьях.

— Даже и сейчас не скажешь. Сколько еще?

— Думаю, около шести недель. — И вдруг Демельзу осенило. — У тебя есть новости от Росса?

— О нет. Ты получишь новости первой, дорогая. Я приехала лишь повидаться с тобой.

— Устраивайся поудобней. Присядь и отдохни. О твоей лошади позаботились? Ох, до чего ж чудесный конь? Это твой собственный?

— Он у меня уже два года, с двадцать первого дня рождения. Но послушай, неужели я должна быть наказана за появление в неурочный час, как непослушное дитя, и сидеть здесь? Могу я составить тебе компанию?

— Ну... Печь хлеб — дело утомительное, и на кухне очень жарко, а ты после поездки верхом и...

— Представь себе, я не видела, как пекут хлеб, с тех пор как прокрадывалась на кухню в материнском доме. Но, может быть, я буду тебя смущать?

Конечно же, именно так оно и будет, но Демельза заверила, что ничего подобного, и они вдвоем отправились на кухню, приведя в явное смятение Джейн, поскольку та считала, что миссис Полдарк вольна сама выбирать себе занятия в собственном доме, но кухня — совершенно точно не место для леди такого происхождения и воспитания, как мисс Пенвенен. В конце концов Джейн уронила таз и сшибла стул, когда его поднимала, так что Демельза отослала ее за какой-то надобностью в кладовку, пообещав позвать, когда хлеб пора будет вынимать из печи.

— А где Джереми? — спросила Кэролайн, усаживаясь на стул, который снова подняли. — Он здоров?

— Да, благодарю. Хотя у него постоянно мелкие хвори. Он не такой как Джулия, моя первая, та в жизни ничем не болела, пока не подхватила смертельное воспаление горла. Так ты останешься на обед?

— Я бы с удовольствием, но дядюшка Рэй любит, чтобы я обедала в его комнате. Хотя сам он ест мало, ему нравится смотреть, как кто-то другой делает то, что он неспособен.

— Есть какие-нибудь перемены?

— К лучшему — нет, — с легкостью ответила Кэролайн. — Но он просто не может позволить себе умереть. Я и не подозревала, каким упорством мы, Пенвенены, обладаем.

Демельза взяла самую большую порцию теста, какую сумела поднять, и положила ее на доску.

— Неудивительно, что ты такая худая. Он же не будет возражать, если ты останешься всего на один день?

Кэролайн похлопала по сапогу.

— Так странно... Знаешь, до чего странно говорить о силе кровных уз? Что ж... Я попала на попечение дядюшек в десятилетнем возрасте, и не думаю, что все эти годы была послушной или благодарной племянницей. Не удивлюсь, если у обоих появилось несколько седых волос в результате возложенной на них ответственности. Но... когда один из них заболел, и заболел смертельно... да, определенно обречен на смерть из-за диабета, то я с удивлением обнаружила, что всеми силами стараюсь уберечь его от этой несправедливой беды. Это как муж и жена — вечно ссорятся, но стоит возникнуть какой-то внешней угрозе, они забывают о своих разногласиях и встают плечом к плечу. Ну вот... Так и я стою плечом к плечу с дядюшкой Рэем, насколько это возможно, хотя чисто физически это сложно, потому что теперь он и не встает.

— Твои родители умерли молодыми? — спросила Демельза. — Росс никогда мне не рассказывал.

— Росс и не знает. Да, отец был младшим из трех братьев, а Рэй — старший. В двадцать восемь отец финансировал экспедицию в поисках истоков Нила. Он так и не вернулся. Мама снова вышла замуж, но умерла, когда мне было десять. Отчим до сих пор жив, он член адвокатской палаты, но я не видела его много лет, он никогда не выказывал ко мне интереса. Вот так два старых степенных холостяка приняли меня и избаловали, и обещали оставить значительное состояние, что сделало меня целью различных охотников за приданым, таких как Анвин Тревонанс.

Они впервые разговаривали наедине, и до сих пор еще не чувствовали себя совершенно свободно. Демельза не могла забыть о простом домашнем платье, простом занятии и неприбранной внешности, в то время как на стуле сидит элегантная рыжеволосая гостья, постукивает по сапогу и наблюдает за ней. Сейчас Демельза редко вспоминала о своем низком происхождении, когда бывала в обществе, вот уже семь лет она была миссис Росс Полдарк, и этого вполне достаточно. Но Кэролайн — совсем другое дело. К этой девушке, почти ровеснице, Демельза должна бы испытывать только дружеское расположение и благодарность, но из-за разницы в воспитании между ними пролегла пропасть. Ведь Кэролайн не пачкает ручки и дня в году и всегда говорит с такой легкостью даже на серьезные темы. Более того, это человек, ради которого Росс сейчас рискует жизнью и свободой.

— Зачем ты так долго месишь каждую порцию? — спросила Кэролайн.

— Потому что, если я так не сделаю, в хлебе будут дырки. Мы едим много хлеба. Тут пять буханок с небольшим. Если я сделаю для тебя одну маленькую, ты ее возьмешь?

— Благодарю. Сегодня мой день рождения, так что я приму ее в подарок.

— О, она недостаточно хороша для подарка! С днем рождения! Вот было бы хорошо...

— Что?

— Просто мысли вслух. Прости... Вот было бы хорошо, чтобы Росс вернулся сегодня с новостями, которые мы обе так хотим услышать.

— Не извиняйся за то, что это сказала.

— Я извиняюсь не за само желание, просто я суеверна. Мне кажется, об этом не стоит болтать.

— Что ж, возможно... Но иногда, когда я заперта в старом доме, мне просто необходимо с кем-то об этом поговорить, иначе я сойду с ума. Демельза, прости, что переложила на тебя свои тревоги.

Демельза стала переносить круглые караваи из теста на металлический противень.

— Росс сказал, что почти ничем не рискует.

— Но ты все равно беспокоишься, что он во Франции в такое-то время. Думаю, должна сказать тебе, что я не просила его поехать.

— Я никогда так и не думала. Хотя у тебя было право просить.

— Нет... Ни у кого нет таких прав.

Покончив с работой, Демельза отодвинулась и вытерла руки передником, а потом запястьем откинула с глаз влажные волосы.

— С его отъезда прошла неделя и четыре дня. Если все пойдет по плану, он скоро вернется.

— Я боюсь его возвращения.

— Давай пойдем в более удобное место. В ближайшие десять минут мне здесь больше нечего делать.

Они вернулись в гостиную и болтали еще какое-то время. Больше всего на свете Кэролайн нужно было с кем-то поговорить, причем поговорить о Дуайте, именно этим она теперь и занималась в своей беспомощно легкомысленной манере, беспрерывно извиняясь за то, что докучает собеседнице утомительными монологами. Они опять прошли на кухню, и Демельза склонилась над очагом, открыла железную дверцу и выгребла оттуда побелевшие угли утесника. Потом Кэролайн подняла другой конец тяжелого противня, и они вдвоем засунули его в очаг. Тут прибежал Джереми, громко требуя обеда, и в конце концов Демельза убедила Кэролайн остаться.

Демельза была рада этому, потому что с тех пор как уехал Росс, питалась она в одиночестве, была она рада и шумному Джереми, поскольку он, как обычно, не переставал болтать за едой. Тем самым разговор крутился вокруг безопасных тем и развлекал Кэролайн, не привыкшую к маленьким мальчикам.

Когда обед закончился, Джереми умчался, и Кэролайн собралась уходить.

— Нет-нет, благодарю за любезность, дорогая, но дядюшка Рэй уже наверняка впал в уныние после моего долгого отсутствия. А мне еще невесть сколько добираться до дома, так что мне пора.

— Велю Гимлетту привести твою лошадь.

— Наверное, я утомила тебя всеми этими разговорами. Но знаешь, в Киллуоррене я и вовсе не могу вести себя открыто. Волноваться я могу только у себя в комнате. Если Дуайт мертв, я даже не его вдова. Я никто. Возможно, именно этого я и заслуживаю.

Демельза поцеловала ее.

— Давай будем ждать и надеяться.

Через несколько минут Кэролайн уже скакала на белом жеребце через ручей и вверх по долине. У самой кромки густого леса она обернулась и подняла руку. Демельза помахала в ответ и вошла в дом.

Бетси-Мария Мартин уже убрала со стола. Демельза прошла на кухню, чтобы проверить хлеб и получить выговор от Джейн — за то, что вытаскивает хлеб сама. Потом она вернулась в гостиную и на несколько минут села за спинет. Демельза по-прежнему брала уроки у миссис Кемп, но достигла той стадии, когда ее игра уже почти не улучшалась. Поначалу это казалось простым: она могла извлекать из спинета мелодии и вовсе не занимаясь, но по мере того как миссис Кемп давала всё более сложные мелодии для разучивания, усилия по покорению этих пьес стали сводить на нет всё удовольствие от игры. Так что теперь очень часто, когда ей требовалось отвлечься, Демельза отбрасывала новые пьесы и играла старые, но никогда не устаревавшие. Росс тоже от них не уставал. Иногда она пела.

Проблема с этими мелодиями заключалась в том, что они были слишком ностальгическими. Если теперь она ради забавы пела «Жили-были старики, и были они бедны», песенка оживляла столько забытых чувств, что чуть не вызывала слезы. Если Демельза пела «Сорвал я розу для любимой», она навевала воспоминания о Тренвит-хаусе и том первом Рождестве. И так далее. Музыка, считала Демельза, это, пожалуй, длительный процесс, прямо как жизнь, когда ты скидываешь прежнюю шкуру по мере того, как появляется новая. Но каждая мелодия, казалось, пускает корни в определенном событии или чувстве из прошлого.

А значит, придется совершить над собой усилие, выбросить из головы старое и сосредоточиться на новом. В мае миссис Кемп дала ей пьесу какого-то итальянца, а Демельза до сих пор ее не разучила. Левая рука еще не могла попасть в ноты. Вот в чем ее проблема, решила Демельза, — дело не в недостатке старательности, а в отсутствии таланта и простой способности правильно пользоваться пальцами.

За ее спиной послышались шаги, и Джейн Гимлетт объявила:

— Капитан Полдарк вернулся, мэм.

Демельза вскочила с табурета.

— Что? Где? Ты его видела?

— Одно движение, — сказал Росс, появившийся в дверях, — и хрясь! И ты уже копыта отбросила.

— Росс, дорогой, дорогой мой! — Демельза была уже в его объятьях и целовала мужа.

— Разве я не говорил тебе, что ничем не рискую?

— Ох, ты вернулся! Вернулся и в безопасности! — она приникла к нему.

— Можешь собрать для меня обед? Умираю с голода.

Росс поцеловал ее еще несколько раз — в губы, в щеки, в глаза, словно изголодался не по еде. Джейн Гимлетт тактично удалилась.

— А Дуайт? У тебя есть о нем новости? Хоть какие-нибудь?

— Дуайт жив и находится в плену. Вот и всё, что я знаю.

Демельза радостно ойкнула.

— Ты уже сказал Кэролайн?

— Нет, приехал сразу домой, разумеется. Я ей скажу.

— Но она уехала только час назад! Какой дорогой ты добирался?

— Из Труро. Она была здесь? Должно быть, мы разминулись. Во вторник я приплыл в Косанд, а оттуда с перевозчиком сардин прямо в Труро. Там я нанял старую хромую клячу, напомнившую мне Брюнетку, и прихромал домой. Я оставил лошадь на другом берегу ручья, чтобы сделать тебе сюрприз, но в последний момент подумал, что не стоит так поступать, пробрался на кухню и велел Джейн сообщить новости. Полагаю, мой приезд расстроил тебя больше, чем отъезд.

— Вовсе не расстроил, не то что твой отъезд. Он правда жив? У тебя есть доказательства, Росс?

— Достаточно. Но без подробностей. Лишь свидетельство о том, что он — военнопленный в месте под названием Кемпер. Не думаю, что там хорошие условия, но он жив. Нужно поскорее сообщить Кэролайн.

— Росс, ты должен немедленно ей сказать! Если поскачешь за ней, то можешь нагнать еще до того, как она доберется до дома.

— Так значит, меня опять выгоняют из дому, не успел я приехать? Я здесь, усталый, живот у меня урчит от голода, ноги ломит от поездки в седле, а ты просишь меня...

— Велю Гимлетту оседлать Брюнетку. Она и так застоялась. А тем временем отрежу тебе ветчины и свежего хлеба с маслом, успеешь поесть до отъезда.

— Потрясающе щедрый прием, и так по-женски, — сказал Росс. — А ты во время моего отсутствия нисколько не потолстела. Надеюсь, что ты не моришь голодом моего ребенка.

— Именно так и сделаю, и тебя заодно заморю голодом. Ох, Росс, я так рада! Кэролайн воспрянет духом.

— А я рад за Дуайта, — сказал Росс, — хотя, как я говорил, условия в тюрьме плохие, что немного омрачает радость.

— Нутром чую, что с ним всё будет хорошо. Росс, пойди скажи Гимлетту, а я приготовлю тебе тарелку с перекусом.

Через десять минут дом наполнился шумом и гамом, влетел щебечущий Джереми, и Росс рассеянно похлопал его одной рукой, другой набивая рот. Вскоре Брюнетка стояла у двери, Росс вскочил на нее, Демельза хлопнула лошадь рукой, и та помчалась вслед за Кэролайн вверх по долине. Ветер развевал ее хвост, и всех накрыли ранние сумерки.

Ребенок Демельзы родился двадцатого ноября, это оказалась девочка. Доктор Чоук настоял на своем присутствии и благополучно принял младенца. Роды прошли бы еще лучше без его участия, но он хотя бы не прикончил мать или дитя и не искалечил обеих своими медицинскими новшествами. Ребенок весил семь фунтов и был крепышом. Через пять дней, не заметив никаких признаков кошмарной родильной горячки, Росс вздохнул с облегчением и начал получать удовольствие от появления нового члена семьи.

Девочку назвали Клоуэнс.

На следующей неделе Рэймонд Ричард Эвели Пенвенен, эсквайр Киллуоррена, в конце концов сдался под натиском противника, от которого бесполезно ждать милости, пощады или надежды, и тихо скончался в своей постели. Его племянница Кэролайн сидела рядом. Первого декабря на похороны собралось всё местное общество. Его брат Уильям, обездвиженный подагрой, не смог приехать из Оксфорда, и рядом с Кэролайн за гробом шел Росс. Присутствовал и мистер Николас Уорлегган, хотя его сын не пришел.

Седьмого числа, в воскресенье, Дрейк Карн заехал в Тренвит-хаус с букетиком собранных по пути примул. Его приняли, и он провел два часа в обществе Морвенны и Джеффри Чарльза.

В этом воскресном визите не было ничего необычного. В первый раз Дрейк пришел к Джеффри Чарльзу по его просьбе, тревожно ожидая, что его выпроводит кто-нибудь из старших. Но никто не сказал ни слова. Помимо пары слуг Дрейк никого не увидел. Потом Джеффри Чарльз снова его пригласил. Затем Дрейк стал заходить каждое воскресенье после чая и ускользать перед ужином. Дружба быстро крепла. Теперь они уже называли друг друга Джеффри и Дрейком, хотя Морвенна по-прежнему оставалась «мисс». У Джеффри Чарльза никогда прежде не было такого друга, ему нравилось, что с ним обращаются как со взрослым, нравилось учиться всему тому, что умел Дрейк. Он даже перенял акцент Дрейка, и Морвенна частенько его поправляла.

Что же до Дрейка, то он, человек по природе своей добросердечный, как самый младший из пяти братьев никогда не имел возможности поговорить с кем-то младше по возрасту. Это была взаимная привязанность без скрытых мотивов, хотя кое-какие скрытые мотивы всё же имелись.

Морвенна часто присутствовала во время их игр или бесед — всего того, что они придумывали. Иногда она отходила в сторонку и наблюдала за кудрявым мальчиком и темноволосым юношей на расстоянии, пусть это расстояние и составляло всего пару ярдов. Иногда она неожиданно включалась в игру, и они с Дрейком обменивались взглядами, в которых сквозили неожиданные чувства, забывая о Джеффри Чарльзе (хотя он этого и не замечал). Морвенну это пугало. В глубине души она знала, что Элизабет осудила бы подобное поведение, даже то, что Морвенна просто принимает этого юношу, поскольку он всего лишь простой плотник и колесный мастер, не говоря уже о дополнительном препятствии — родстве с миссис Демельзой Полдарк. Но нечто более сильное, чем боязнь неодобрения, мешало Морвенне сделать решительный шаг и покончить с этой дружбой. Она не пыталась осознать свои мотивы или чувства, а просто плыла по течению приятных воспоминаний и предвкушений между одной встречей и другой.

В это воскресенье ей пришлось сообщить Дрейку, что эта встреча будет последней на какое-то время. Четырнадцатого числа они оба уезжают вместе с мистером и миссис Чайноветами, чтобы провести Рождество в Труро и в Кардью, и, вероятно, не вернутся до конца января.

— Ох, — сказал Дрейк и приуныл. — Вот жалость. Буду скучать по вам обоим. Правда жалко. Всё хорошее когда-нибудь кончается, это точно, но...

— Мы вернемся, — вмешался Джеффри Чарльз. — Это всего на месяц или около того.

— Ну, думаю... Думаю, что и остальные тоже вернутся, и тогда наши встречи наверняка прекратятся.

День был сумрачным, и свечи зажгли рано. Они втроем сидели в комнатке за зимней гостиной, где часто проводили время, поскольку там им никто не мог помешать. Морвенна взяла букетик примул и поставила их в оловянную вазочку.

— И как это тебе удалось найти так много примул. Они зацвели из-за теплой погоды, но в саду у нас ни одной нет.

— Эти из того леса, где мы впервые встретились. Тот день я запомню на всю жизнь, тот день, когда мы встретились. Он не был похож ни на один другой.

Морвенна перевела взгляд с цветов на него. Свечи высветили ее близорукие глаза.

— Я тоже буду его помнить.

— Идем, — предложил Джеффри Чарльз, — давай покажем ему дом! Ты ведь никогда не видел дом целиком, правда, Дрейк? А раз однажды он станет моим, то я вправе показать его тебе.

— Я просто говорю, мисс Морвенна, — сказал Дрейк. — Просто говорю, что тот день был для меня особенным. Никогда не видал никого вроде вас. Я б пять лет жизни отдал, лишь бы...

— Как раз подходящий вечер, чтобы тебе показать, — сказал Джеффри Чарльз, — бабушка с дедушкой у себя в комнате с приступом ревматизма, а больше никого нет. Ты даже в моей спальне не был, Дрейк. Там есть рисунки, которые я хотел бы тебе показать. Я сделал их в прошлом году, когда слег с корью. И еще у меня есть кой-какие камни из старой шахты, Грамблера, ее закрыли два года назад...

— Думаю, неправильно нам встречаться, Дрейк, — ответила Морвенна. — Нам обоим это не принесет ничего, кроме огорчений. Всем нам.

— Моя комната тут неподалеку, — продолжал Джефрри Чарльз, — маленькая комната в башне, ты увидишь ее, если посмотришь на дом со стороны пруда. А когда пройдем через зал, я проведу тебя по спиральной лестнице до балкона, а потом в мою комнату.

— Вовсе нет, Морвенна, — сказал Дрейк. — И не стоит так говорить, будто неправильно нам встречаться. Конечно, я знаю, что у меня нет никакого права, по-настоящему-то...

— Дело не в этом, Дрейк. Разумеется, в этом смысле нет ничего плохого, но ты же знаешь, что в этом мире...

— Должны ли мы быть частью этого мира?

— О да, мы не можем из него сбежать. Даже если попытаемся...

— Идемте же, — повторил Джеффри Чарльз, потянув Дрейка за руку. — Идем, Венна, давай же.

Поглощенные чувствами, которые остались незамеченными мальчиком, они позволили ему распоряжаться. В дверях Джеффри Чарльз сказал:

— Да, и лучше нам прихватить свечу, на верхнем этаже нет света.

Он взял бронзовый канделябр с широким основанием, чтобы не капал воск. Они миновали большую гостиную с прялкой Элизабет в углу и арфой у ее любимого кресла. Некоторое время назад их убрали, но Элизабет велела вернуть предметы на прежние места. Потом они вошли в зал. Там горели свечи, едва освещая огромную комнату. Огонь в камине потух, лишь одно бревно еще дымилось, как затухающий вулкан. Морвенна натянула на плечи шаль.

— Это всё мои предки, — объяснил Джеффри Чарльз. — Видишь вон там, это Анна-Мария Тренвит, она вышла замуж за первого Полдарка. А это мой двоюродный дедушка Джошуа в детстве со своим любимым псом. А это — моя бабушка, она умерла в тридцать три года. Тетю Верити назвали в ее честь. Как жаль, что портрет тети Верити так и не сделали. А вот мой прадедушка, отец тетушки Агаты. Два года назад их тут было гораздо больше, но когда мама вышла за дядю Джорджа, многие портреты сняли. Дядя Джордж вечно наводит порядок.

— Например, всех жаб из пруда велел выловить, — сказал Дрейк.

Джеффри Чарльз хихикнул.

— Ага, он их ненавидит. Но не думаю, что он ненавидит моих предков. Просто он оставил самых лучших.

Они обошли комнату кругом, глядя на предметы, которые показывал мальчик. Потом он повел их к узкой двери в деревянных панелях и дальше по спиральной каменной лестнице на балкон. Оттуда они, облокотившись о каменную балюстраду, смотрели вниз, на погруженный в тень зал.

— Им никогда не пользовались с моего рождения, — сказал Джеффри Чарльз. — Да и раньше не пользовались, многие годы. Мой дедушка не любил музыку. Но когда я вырасту и стану богатым, то буду устраивать здесь балы, и музыканты будут играть для танцоров.

— Ты мне напишешь? — спросил девушку Дрейк.

— Но мы уедем лишь ненадолго.

— Это не так. Это похоже на конец. Ты сама сказала...

— Мы вернемся, — вмешался Джеффри Чарльз. — так что не беспокойся об этом. Давай, пошли.

Он открыл другую едва заметную дверь, они проскользнули в нее и очутились на узкой лестничной площадке.

— Джеффри, — сказала Морвенна. — Думаю, пора спускаться. Потом еще поиграете с Дрейком.

— Ты как хочешь, а я хочу показать ему мои рисунки, они пришпилены на стенах. Сюда. Только тихо, тетушка в следующей комнате, она хоть и глухая, но всегда слышит скрип половиц.

Комната мальчика была в конце коридора, еще на три ступеньки выше. Элизабет поместила его здесь, после того как Джордж пожаловался, что комната мальчика слишком близко к их спальне. Комната находилась в башне, окна выходили сразу на три стороны, что приводило Джеффри Чарльза в восторг. Здесь имелся большой камин, огонь разводили с октября по май, и Джеффри Чарльз жил в комфорте. К стенам были прилеплены смелые наброски с изображением лошадей, собак и кошек, которые он нарисовал за последние два года.

Войдя, они обнаружили, что огонь в камине погас, и Морвенна обругала нерасторопность слуг. Джордж и Элизабет забрали половину прислуги в Труро, а оставшиеся без присмотра расслабились. Морвенна склонилась над потухшими углями, пошевелила их и попыталась раздуть огонь, а Джеффри Чарльз тем временем показывал свои рисунки. И вдруг комната погрузилась в темноту — мальчик выронил свечу.

— Вот незадача! — ругнулся он. — У нас проблемы. Бог мой, Дрейк! Прости, Венна. А в камине есть огонь? Трута точно нет, я отнес его вниз.

Он опустился на корточки рядом с Морвенной, но не было видно ни одной искры.

— Ждите здесь, — сказал он. — Сбегаю вниз, в зал. Это не займет больше минуты.

— Джеффри, я сама схожу, — ответила Морвенна, поднимаясь, но он уже был у двери и поспешил дальше по коридору.

Они молча стояли, прислушиваясь к шагам мальчика, пока они не затихли. Морвенна положила руку на каминную полку.

— Он такой упрямый. Я пыталась приучить его к дисциплине, но его слишком долго баловали.

— Вовсе он не избалованный, — возразил Дрейк. — Лучше уж быть таким, чем робким и трусливым. А он настоящий. Мне он страшно нравится.

— Я знаю.

— И не только он.

Морвенна не ответила.

— Ты замерзла, Морвенна?

— Нет.

— А мне кажется, ты дрожишь.

Дрейк накрыл своей ладонью ее руку. До этого они лишь однажды прикоснулись друг к другу, да и то совершенно случайно. Теперь же все было по-другому. Морвенна попыталась высвободить руку, но Дрейк держал ее крепко. Совсем стемнело, и эта темнота и отчаяние придавали ему мужества. Он поднял руку Морвенны и поцеловал ее. Пальцы девушки дрогнули и замерли. Потом, с гулко стучащим сердцем, готовым вот-вот разорваться, Дрейк перевернул ее ладонь и поцеловал каждый палец. Это был необычный жест для неотесанного юноши, но вновь темнота, в которой он мог различить лишь контуры ее лица и волос, избавила его от смущения и привычных запретов.

— Не нужно, Дрейк, — сказала Морвенна.

Он выпустил ее ладонь, и рука безвольно упала, но Морвенна все же не двинулась с места. Так они и стояли друг напротив друга в полной тишине старого дома. В нем находилось еще десять человек, но для них дом был пуст. Морвенна стояла перед ним — худая, напряженная и высокая, как волшебная палочка. И как волшебная палочка она слегка покачивалась в темноте.

Он снова нарушил приличия, положив руки ей на плечи. Дрейк впервые притрагивался к женщине вот так, и его чувства были слишком чисты, чтобы назвать их желанием, слишком похожи на благоговение, чтобы назвать страстью, но оба были готовы отпрянуть друг от друга.

— Морвенна, — сказал он, слова с трудом слетали с губ и обретали форму.

— Не нужно, Дрейк, — повторила она приглушенно, как будто из-под воды. Она и впрямь тонула, если говорить о чувствах.

— Ты уезжаешь от меня. Ты не можешь уехать вот так.

Он наклонил голову и прижал к губам Морвенны свои. Ее губы оказались холодными и довольно сухими, как лепестки только что развернувшегося бутона. В них соединялась непорочность и чувственность.

Когда они разъединили губы, то словно вернулись в обыденность из другой реальности. Морвенна отодвинулась, схватилась за каминную полку и опустила голову. Дрейк не шевельнулся, а так и стоял, как скала, пригвожденный к полу своими чувствами. Вот так окрепли отношения, не имевшие права ни начинаться, ни тем более продолжаться. Воцарилась тишина, пока снаружи не послышались шаги возвращающегося со свечой Джеффри Чарльза.

По странному стечению обстоятельств как раз в это время судьбу Морвенны Чайновет обсуждали в совершенно другом месте. В большом доме в Труро ужин подавали позже, чем в поместье, и между шестью и девятью, в тех редких случаях, когда на чай не собирались гости, не играли в карты и не устраивали литературные вечера, Джордж и Элизабет сидели вместе в большой гостиной наверху и обсуждали будничные проблемы. Джордж завершил все дела на сегодня, Элизабет давно покончила с домашними хлопотами, а Валентином занималась нянька, Полли Оджерс, так что они остались вдвоем. Дела у Джорджа шли хорошо, в доме тоже всё было в порядке, и здесь у каждого из них было меньше дел, чем в поместье — больше времени на развлечения в обществе и больше желания развлекаться.

Когда они оставались вдвоем, воцарялось долгое молчание, хотя и не напряженное, но и не вполне комфортное. Элизабет обнаружила, что Джордж мало читает, а Фрэнсис постоянно читал. Хотя ее брак с Фрэнсисом нельзя было назвать счастливым, уж точно не настолько успешным, как с Джорджем, но он был куда более безмятежным. Когда они оставались наедине, Элизабет могла позабыть о присутствии Фрэнсиса. Но никогда не забывала о присутствии Джорджа. Он часто наблюдал за ней, и когда она поднимала голову и не натыкалась на его взгляд, то ей казалось, будто он только что отвернулся. Элизабет размышляла, ощущает ли он до сих пор гордость от обладания ею (что весьма вероятно). Будь она более тщеславной, это доставило бы ей удовольствие. Но иногда она ловила взгляд мужа, в котором читалось подозрение.

Она была уверена, что это не подлинное подозрение, скорее это относилось к ее счастью и удовлетворению, в особенности к тому, довольна ли она Джорджем. Он знал, что, несмотря на всю скромность, Элизабет обладает такой уверенностью в себе, которой он никогда не достигнет, поскольку ни разу с самого детства ее уверенность в себе не подвергали сомнениям. Если бы Элизабет встретила герцога, тот немедленно признал бы ее за свою, и через пару мгновений они бы уже болтали на равных. Но может ли она быть счастлива с богатым выскочкой? Не жалеет ли, что связала себя с торговцем, который рекламирует себя на вывеске и отвел часть первого этажа под контору и банк? Не скучно ли ей в компании супруга? Не находит ли она его манеры недостаточно утонченными, разговоры банальными, наряды плохо пошитыми, а родню неподобающей? Подобные чувства не способствовали отдыху и расслаблению. Вскоре после свадьбы Элизабет обнаружила, насколько Джордж ревнив — не только к Россу, хотя, конечно, главным образом к нему, но и к любому мужчине. И потому она вела себя крайне сдержанно с мужчинами, которые, что вполне естественно, учитывая ее внешность, проявляли к ней внимание, а также следила за языком, чтобы ненароком не оскорбить мужа.

В тот вечер Джордж ненадолго вышел, а когда вернулся, они обсудили прием и бал, который планировали устроить в канун Нового года. Это трудно было осуществить в Большом доме — несмотря на претенциозное название, таковым он мог считаться лишь по сравнению с соседскими домами. Зал собраний, где обычно в Труро устраивались танцы, был более подходящим местом, но Джордж жаждал устроить бал именно в Кардью, где имелось достаточно места, к тому же устроить подобное событие в собственном доме (или в бывшем отцовском) — вопрос престижа. Но существовал и очевидный риск — настоящая зима в Корнуолле редко начинается раньше середины января, а всю осень угрожают дожди, и хотя до Кардью всего пять миль, он стоит в стороне от дороги на Фалмут, и дождь может превратить дорогу в трясину — такую не каждый преодолеет, да еще ночью, лишь самые крепкие телом и духом.

Конечно же, большая часть танцевального общества Корнуолла могла похвастаться крепким телом и духом, но в данном случае существовала еще одна помеха для успешной организации праздника. Лучшее время для балов в сельской местности — середина лета, зимой же танцы устраивали в городе. Элизабет отдавала предпочтение городу лишь потому, что смогла бы пригласить своих многочисленных старых друзей, с которыми в эту зиму виделась даже чаще, чем за всё время первого брака. Не у всех из них имелся транспорт или деньги, по тем или иным причинам они не могли выбраться в Кардью даже на одну ночь. Но она не настаивала, поэтому уступала во всем, кроме некоторых принципиальных вопросов, и позволяла Джорджу руководить. Итак, выбор сделан в пользу Кардью, музыканты заказаны, приглашен ряд знатных персон, не бывавших там ранее. Джордж надеялся, что имя Элизабет сыграет ему на руку, и гости примут приглашение. Время от времени Джордж пересекался с Бассетами и Сент-Обинами, также как и с Боскауэнами, по делам или в домах у общих друзей, однако они до сих пор не принимали его личного приглашения.

Что касается возраста приглашенных, то тут еще было что обсудить. Джордж проявлял больше интереса к зрелым людям — по причинам социального характера и чтобы представить свой дом в самом выгодном свете, но необходимо было разбавить их щепоткой неженатых и юных, не только чтобы было кому танцевать, но ради придания приему энергии, которой в противном случае будет недоставать. Джордж возражал против приглашения большого количества молодежи. Сам-то он никогда не был молодым, если подразумевать под этим легкомыслие, несерьезность, пылкость и умение веселиться, и потому не терпел подобных излишеств в других. Ему казалось ошибкой снижать уровень морали на приеме, поощряя подобное в Кардью. Ценность молодых людей, если они не являлись титулованными особами или детьми зрелых гостей, была крайне мала по сравнению с производимым ими шумом. А кроме того, если старики Уорлегганы и старики Чайноветы могут встречать гостей своего возраста, то двадцатилетними или совсем молоденькими в Кардью заниматься некому.

— Что ж, — сказала Элизабет. — Мы-то ведь еще и сами не состарились. Правда ведь, Джордж?

— Определенно нет, но ...

— И там будет Морвенна. Разве она не сможет присмотреть за девушками?

Последовала наполненная размышлениями пауза, во время которой они услышали, как подмастерья из лавки седельщика напротив закрывают ставни. Элизабет еще не была полностью уверена, одобряет ли Джордж Морвенну. Он вел себя с девушкой безупречно вежливо, но Элизабет, научившейся читать по его бесстрастному лицу, казалось, что муж излишне напряжен в присутствии Морвенны. Словно считал: вот еще одна из Чайноветов, благородного происхождения, несмотря на скромный вид, вслушивается и всматривается — не допустит ли он какой ошибки, показав, что вышел из низов. Достаточно и одной из этой семьи — жены. Неужели обязательна и вторая?

— Я думал о Морвенне, — сказал Джордж , вытянув сильные ноги в модном, но неудобном кресле.

Когда стало ясно, что больше он ничего не добавит, Элизабет спросила:

— И что же ты о ней думал? Она тебе не нравится?

Джордж встретился взглядом с Элизабет и спросил:

— Как ты считаешь, эксперимент удался? Я о том, считаешь ли ты, что из нее вышла хорошая гувернантка для Джеффри Чарльза?

— Да. Мне кажется, да. Вполне. А ты разве так не думаешь?

— Мне кажется, что женщина больше подходит для обучения девочки. Мальчику нужен мужчина.

— Что ж... Возможно, это и так. Если заглянуть в будущее. Но мне кажется, он очень с ней счастлив. Я даже иногда ревную, потому что этим летом он выглядел счастливее, чем когда-либо. Он почти не переживал из-за нашего отъезда.

— А его занятия?

— Лето — не самое лучшее время для обучения. Увидим, когда он приедет на следующей неделе. Но в целом, мне кажется, он делает успехи. Хотя, может, это ни о чем и не говорит, раз прежде его обучала лишь я.

— Ни одна мать не могла бы сделать больше. И лишь немногие сделали бы то же самое. Но думаю, что его нужно отправить в школу, под мужской присмотр. В любом случае, Морвенна останется с нами только на год, как и договаривались, ведь так?

— Уверена, она будет очень расстроена, если отправить ее домой в марте.

— Разумеется, нет нужды спешить. По крайней мере не настолько. И я не собирался отправлять ее домой.

— То есть ты хочешь сказать, что она может остаться, как моя компаньонка, а для Джеффри Чарльза ты наймешь кого-то еще?

— Возможно. Но меня больше волнует, что она вступила в брачный возраст. Она хорошо воспитана, обладает хорошими манерами и вполне миловидна. Можно найти подходящую партию.

Элизабет быстро обдумала сказанное, хотя это было для нее полнейшим сюрпризом — она и представить не могла, что Джордж задумывается о подобных вещах, точнее, снизойдет до подобных мыслей. Элизабет взглянула на него с легким подозрением, но он лишь лениво постукивал по табакерке.

— Не сомневаюсь, что она выйдет замуж, когда придет время, Джордж. Как ты и сказал, она вполне миловидна, а характер у нее мягкий. Но думаю, что ты забыл о главном камне преткновения — у нее нет денег.

— Я об этом не забыл. Но найдутся те, кто будет рад молодой жене. Мужчины постарше, например. Вдовцы и тому подобное. Или какие-нибудь молодые люди будут рады породниться с нами хотя бы с помощью такого брака.

— Что ж, нет сомнений, в свое время это произойдет и без нашей помощи.

— В определенных обстоятельствах, — сказал Джордж, отложив табакерку, хотя так и не взял табак, — мы можем оказать помощь. Я готов дать ей небольшое приданое, если она выйдет за кого-то по нашему выбору.

— Ты меня удивил, дорогой, — улыбнулась Элизабет. — Никогда бы не подумала, что ты будешь устраивать браки, в особенности для моей малютки кузины! Через двадцать лет, вероятно, мы задумаемся о более важном брачном союзе — для Валентина, но до тех пор...

— Что ж, впереди еще долгий путь. А твоя кузина не такая уж малютка. Она высокого роста, и если одеть ее надлежащим образом, выглядит на несколько лет старше. Не вижу причин, почему бы не устроить ее брак к нашей же пользе.

Теперь направление мыслей Джорджа потеряло всякую таинственность и стало совершенно понятным Элизабет.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Нет. О нет, я зашел не настолько далеко.

— Но ты об этом думаешь.

— Что ж, выбор не особо богат, верно? Как я уже говорил, он ограничен либо человеком зрелым, ищущим молодую жену, либо молодыми людьми достойного происхождения, но с небольшими средствами.

— Значит, тебе наверняка пришли в голову кое-какие имена. Может быть, составим список?

— Нет, не будем. Ты находишь это забавным?

— Немного. Думаю, Морвенна будет польщена, узнав, что ты уделяешь ей так много внимания. И ты не можешь оставить меня в неведении.

Джордж взглянул на жену, не желая, чтобы над ним насмехались.

— Это просто праздные мысли, не более. В том числе я подумывал о Джоне Тревонансе.

Элизабет уставилась на него. Улыбка сошла с ее лица.

— Сэр Джон! Как тебе такое могло придти в голову? Он же закоренелый холостяк. Да ему наверное лет шестьдесят!

— Пятьдесят восемь. В сентябре как раз спрашивал.

— Ты что, обсуждал это с ним?

— Разумеется нет, — нервно ответил Джордж. — Конечно нет. Помнишь тот день, когда он пришел на обед и зашел к Джеффри Чарльзу, решив уделить ему особое внимание, пока все остальные пили чай? Меня вдруг осенило, что на самом деле его внезапный визит не был связан с Джеффри Чарльзом.

— Спасибо, что напомнил. Но почему ты так решил?

— Потому что в прошлые их встречи он не проявлял подобного интереса. А теперь они впервые увиделись, с тех пор как у мальчика появилась гувернантка.

Элизабет поднялась с места и, погруженная в свои мысли, направилась к окну. Она отдернула тюль и уставилась на фермера, бредущего шаткой походкой по мостовой.

— Я думаю, что Морвенне не очень понравилась бы эта идея.

— Не понравилась, если бы ее насильно заставляли. К тому же довольно заманчивая перспектива стать леди Тревонанс. Прошу заметить, я понятия не имею о его намерениях, однако если на приеме он не скрывал своего отношения к ней, думаю, будет вполне уместно, если он сделает ей предложение. Он не обрадуется, если все его имущество достанется расточительному брату, а она смогла бы родить ему сына. Он, конечно, добрый человек, но жадный до денег. После неудачи в медеплавильном предприятии его дела шли не особо хорошо. На свадьбу он денег не пожалеет. И разумеется, идея взять в жены восемнадцатилетнюю девушку прельщает старика.

Элизабет вздрогнула.

— Есть еще какие-нибудь соображения?

— Еще я рассматривал кандидатуру Хью Бодругана, он на год моложе сэра Джона, но я не в большом восторге от мысли, что наши семьи породнятся, к тому же ты вряд ли захочешь, чтобы твоя кузина связала свою судьбу с таким распутником.

— Конечно же нет!

— Еще есть его племянник, Роберт Бодруган, наступит день, и он станет наследником всего состояния. Но пока он гол как сокол, и никто не знает, сколько денег вообще осталось. Констанс Бодруган еще весьма молода.

— Продолжай, — сказала Элизабет, опустив шторы.

— Наверное, я тебя утомил.

— Как раз наоборот.

— Что ж, кто знает, что может проистечь от праздных размышлений. Есть еще Фредерик Тренеглос. Ему двадцать три, и на прошлом приеме он уделил немало времени твоей кузине. Он из хорошей семьи, почти такой же старинной как твоя, но младший сын, а на флот в плане денег надеяться не приходится. Немногим удается захватить ценный трофей, но большинство остается бедняками.

— Думаю, я бы предпочла именно его. Он молод и полон энергии и рвения.

— На том приеме я также заметил, что он уделил немало времени тебе, — сказал Джордж.

— Что ж... он хорошо воспитан. Что редко можно сказать о молодежи. Да, он мне нравится. В твоем списке есть еще кто-нибудь?

— Ты по-прежнему принимаешь всё это в шутку?

— Вовсе нет. Но меня заботит счастье Морвенны. Это тоже нужно принимать во внимание.

— Счастье Морвенны должно быть нашей главной заботой. Двое оставшихся, о которых я думал, вдовцы. Один из них — Эфраим Хик...

— То есть Уильям Хик?

— Нет, Эфраим, отец. Уильям женат.

— Но он же пропойца! Ни дня в своей жизни не был трезв после полудня!

— Но он богат. И мне не нравится Уильям Хик. Будет приятно, если его отец заведет другую семью и лишит Уильяма всех надежд. А Эфраим долго не протянет. Как богатая вдова, Морвенна станет куда более ценной добычей, чем сегодня.

Элизабет посмотрела на мужа. Как обычно, задумавшись, он сидел спокойно, слегка ссутулив плечи и стиснув крупные ладони. Элизабет гадала, почему он ее не пугает.

— А последний?

— О, могут найтись и другие. Ты можешь предложить и других. Последний в моем списке — Осборн Уитворт. Он молод, священник, и это может понравиться твоей кузине.

— Но он женат, у него двое малолетних детей!

— Его жена умерла на прошлой неделе. Ты увидишь, что я вписал его имя в список гостей. К концу месяца он может уже снять траур и сопровождать свою матушку. Кажется, ему только тридцать, и, как ты знаешь, недавно он получил место в церкви святой Маргариты в Труро. С двумя детьми и значительными долгами он наверняка скоро начнет искать новую жену. Думаю, предложение в жены дочери декана и прощение некоторых долгов его привлечет.

— Но что именно привлекает тебя? — с любопытством спросила Элизабет.

Джордж поднялся и немного постоял, неторопливо вытаскивая деньги из кармана.

— Уитворты — пустое место, сэр Августус — совершенно бестолковый судья. Но леди Уитворт из семьи Годолфин.

Так вот в чем дело. Союз с семьей, находящейся в упадке, но при этом в родстве с полудюжиной знатных семей Англии, в особенности с Марлборо.

— Да, — сказала Элизабет. — Да, — она вернулась к окну и, проходя мимо Джорджа, слегка похлопала его по плечу. — Всё это — весьма интересные предположения, дорогой, и я не перестаю удивляться, что ты зашел так далеко в своих размышлениях. Со своей стороны, я по-прежнему считаю Морвенну ребенком, еще не доросшим до брака. Мне кажется, это преждевременно. Уверена, что она очень счастлива с нами и хотела бы, чтобы это длилось еще какое-то время. Давай не будем слишком спешить, Джордж?

— Нет никакой спешки, — ответил Джордж. — Но не думаю, что этот вопрос стоит откладывать в долгий ящик.

В Канун Рождества начались заморозки. До этого месяц стояла теплая и слякотная погода. Непрекращающийся дождь слил воедино границы моря, земли и дыма, идущего из шахт. В полях образовались ручьи, Меллинджи превратился в бурлящий поток, а дороги и тропы — в непроходимые топи. Джордж отправил карету за старшими Чайноветами, и пять раз на пути туда, и пять — на пути обратно карета застревала в грязи, и ее приходилось вытаскивать. Когда стало посуше, чтобы уменьшить нагрузку кареты, Морвенна и Джеффри Чарльз выехали следом верхом.

Росс и Демельза хотели устроить крестины Клоуэнс на рождественской неделе, но с гостями возникли проблемы. Они пригласили Верити и Эндрю Блейми, но, как написала Верити, у маленького Эндрю начали резаться зубки, и при всем желании они не могли отважиться на эту поездку. Кэролайн пообещала погостить несколько дней, но оказалось, что кроме нее из близких пригласить было некого. И Росс, и Демельза сразу отказались от двойных крестин, как было у Джулии, и не собирались впредь устраивать подобного. Это оказалось плохим предзнаменованием для девочки.

Двадцать третьего числа дождь прекратился, и после обеда, когда приехала Кэролайн, ярко светило солнце. Но свет этот был каким-то странным, зловещим и увядающим, словно струился из уходящего мира, оставляющего всех позади. День потихоньку клонился к вечеру, и солнце уже не грело, превратившись в медный диск, отбрасывающий на море металлические отблески и одевающий прибрежные скалы и пески в синевато-серые тени. Неутомимый ветер наконец стих, ни единого шороха не слышалось в ветвях и траве.

— Полагаю, наконец-то распогодилось, — сказала Кэролайн, спускаясь с лошади. Она поцеловала Демельзу и выжидающе подставила щеку Россу для поцелуя. — Мы в Киллуоррене утопаем в грязи со времен похорон.

— Да, погода переменилась, — ответил Росс, наслаждаясь вкусом ее кожи. — Но, сдается мне, это к холодам.

— Демельза, да ты совсем худая! Я-то думала, что несколько месяцев после родов женщина остается в теле!

— Я и была толстухой. И не все еще ушло, как мне кажется.

— Ушло достаточно, — сказал Росс. — Да и худоба тебе не к лицу. — Он собирался было сказать, что худоба не к лицу женщине, но вовремя остановился.

Они направились к дому. Слуга, прибывший с Кэролайн, снял седельную сумку со своей лошади, а Гимлетт принял у Кэролайн плащ с меховой накидкой и хлыст. Вскоре она уже сидела в гостиной и потягивала чай, Росс пытался оживить огонь в камине, Демельза повязывала Джереми нагрудничек, а Эна Дэниэл внесла горячие булочки.

— Когда я смогу повидать свою крестницу? Нехорошо держать ее в неведении о моем присутствии. Ей рассказали?

— Скоро, — ответила Демельза. — Ты скоро увидишь ее, как только она проснется. Обычно это происходит в семь часов. Как ты чудесно выглядишь, Кэролайн!

— Благодарю. Мне уже лучше. Благодаря вот этому человеку… Не то чтобы я перестала просыпаться ночами в мыслях о своем пропавшем женихе, переживая о том, на чем он спит, есть ли у него в лагере хоть какие-то удобства, думает ли он вообще обо мне, и когда его освободят… Но я уже не одинока в этом мире… Понимаете? Вы понимаете, что я имею в виду? Даже потеряв дядюшку, я теперь все же не чувствую себя одиноко.

— Да, мы понимаем, — ответила Демельза.

— После смерти дяди Рэя у меня не было ни минуты свободной, я пыталась навести хоть какой-то порядок в его имении. Но сразу после Рождества я поеду в Лондон, в Адмиралтейство, и узнаю, есть ли шанс выкупить Дуайта. Если французы перестали обменивать пленных, то наверняка не отвернутся от денег.

Ужинали поздно. Демельза немного поиграла, а когда в гостиную проникла вечерняя прохлада, все разошлись спать пораньше. Следующее утро выдалось ясным и таким же безветренным, но стало холоднее. Ночью еще не было морозно, однако с каждым часом температура медленно опускалась. К полудню трава уже похрустывала под ногами, и Дрейку, ремонтирующему библиотеку с двумя другими работниками, приходилось отогревать руки дыханием. В три Росс распустил их по домам и направился к шахте. Ночные тучи ползли с севера. В здании подъемника все было тихо, только штоки насоса ритмично позвякивали, щелкали клапаны, шипел пар. После зябкого вечернего воздуха внутри моторного отделения было тепло. Свет двух фонарей отражался от огромного латунного цилиндра и блестящего поршневого штока. Перед уходом Росс перекинулся парой слов с младшим Карноу. Когда двое работников открыли шуровочную дверцу котла и закинули туда уголь, яркий свет внезапно разогнал сгущающиеся сумерки. Внутри все дышало жаром, брызгало оранжевым, плавилось. Затем дверцу закрыли, и постепенно вокруг вновь воцарились холодные сумерки.

Дома в камине развели сильный огонь, пытаясь защититься от сквозняков. Обычно в эту ночь приходил церковный хор с колядками. Демельза помнила, как они явились на Рождество перед смертью Джулии. Тогда она принимала их одна, а затем вернулся Росс и рассказал ей о крахе плавильной компании. В этот раз у нее на кухне были наготове мясные пирожки и имбирное вино, однако хор не появился. Около девяти, в обычное время для колядования, она выглянула в окно, пытаясь разглядеть где-нибудь музыкантов, но то, что она увидела, заставило ее подозвать Росса и Кэролайн. Снаружи бесшумно и быстро на землю падали крупные хлопья снега.

Снег шел до одиннадцати, затем прекратился, но не успели они разойтись спать, как вновь пошел. К утру земля покрылась тремя дюймами снега, и вовсю светило солнце. Сад превратился в ослепительный лес из снежных перьев. С подоконников и ворот свисали мерцающие сосульки. Долина и все строения шахты покрылись белой пеленой, разлетающейся в пыль под порывами ледяного ветра. Но снег не таял. Здесь, на побережье, море смягчало климат, и снег выпадал редко, а когда выпадал, то почти всегда таял сразу или в течение дня. Но не в этот раз. Это еще не все, подумал Росс, выйдя утром вместе с Джоном Гимлеттом, который направлялся к коровам. На северо-западе снова собирались тучи, наползая друг на друга и отливая свинцово-желтым на фоне неба.

Крестины были запланированы на одиннадцать. Росс проверил, не слишком ли скользкая земля, и посчитал ее вполне безопасной. Кэролайн убедили позволить вести ее лошадь в поводу, за ней Джон Гимлетт вел Брюнетку, уверенно несущую Демельзу и Клоуэнс. Следом на норовистой и темпераментной Джудит ехал Росс, посадив перед собой Джереми. Завершали процессию несколько пеших слуг и друзей: Джейн Гимлетт, Джинни и Седовласый Скобл, выводок Дэниэлов и Мартинов и как всегда Вайгасы, в надежде что-нибудь ухватить. Остальные присоединялись по пути или ждали в церкви: капитан Хеншоу с женой, братья Карн, Нэнфаны, Чоуки и, конечно же, Пэйнтеры — припозднившись и слегка навеселе. В конце концов, выбравшись из сугробов и продрогнув на леденящем душу ветру, они добрались до промерзшей церкви. Там, скукоженный и кривой, как забытый на морозе овощ, их встретил преподобный Оджерс и, запинаясь, провел церемонию.

Крестными стали Кэролайн и Верити, за которых выступала Демельза, а также Сэм Карн, вызвавший споры у родителей.

— Будь я проклят, — возражал Росс, — он, конечно, вполне достойный молодой человек, а также твой брат, что его характеризует наилучшим образом. Но я не хочу, чтобы мой ребенок стал методистом!

— Да, Росс, я тоже не хочу. Но думаю, Верити скорее всего будет далеко, а Кэролайн, даже если выйдет за Дуайта и останется в Киллуоррене, совсем не религиозна. А Сэм — религиозный человек.

— Это уж точно! Он не дает об этом забыть!

— Просто методисты так выражаются, Росс. Я думаю, что он все же хороший человек и очень к нам привязан. Я уверена, что если с нами что-то случится, он посвятит девочке всю жизнь.

— Упаси боже, — произнес Росс. — На что иногда родители обрекают своих детей!

Тем не менее, он сдался, так же как смирился с мыслью разрешить постройку нового молельного дома из обломков шахты Уил-Грейс. Вернее, он сказал Демельзе, что дом можно строить, но пока что не разрешил сообщать об этом братьям. Это может подождать до весны, считал он, когда проблема выживания отойдет на второй план. Тем временем старый молельный дом в Грамблере пришлось закрыть уже в этом месяце, и вся оставшаяся в нем утварь и мебель — скамейки, небольшая кафедра, две лампы, две Библии, несколько листов с гимнами и настенные проповеди, — осела в амбаре Уилла Нэнфана по соседству с его коровой, овцами и курами.

В конце службы мистер Оджерс, которому пришлось разбить корочку льда в купели, чтобы омочить пальцы, тихо опустил молитвенник и потерял сознание от холода. Его супруга возопила, что он скончался и теперь она — бедная, несчастная, всеми покинутая вдова с семью голодными детьми. Однако через пару минут, благодаря помощи доктора Чоука и безотказного средства в виде фляги с бренди, принесенной Россом, беднягу вернули к жизни, в его глазах проступили слезы, и он поковылял домой, опираясь на руку своей стенающей супруги.

Джуд Пэйнтер, будучи не в духе, углядел в этом плохое предзнаменование, о чем и прошамкал деснами с двумя зубами вопреки попыткам Пруди заткнуть его.

— Это неправильно. Неподобающе, — бормотал он. — Дать девчонке такое имя! Кларенс — имя для мальчишки, не для девчонки. Бессмысленно. Бесчеловечно. Верно тебе говорю, плохой это знак.

— Да закройся ты, дубина стоеросовая! — шипела Пруди, пихая его локтем. — Клоуэнс, а не Кларенс. Прочисти уши!

— Я слышу не меньше твоего! И все это неправильно! Говорю тебе, неправильно! Обмочиться мне на месте, если это не Кларенс! О чем они только думают… Бедная девчуха, точно не доживет до следующего года.

— Это ты у меня не доживешь до следующего года и не переживешь этот, если не захлопнешь свой брехальник, — шипела Пруди, волоча его к двери церкви.

— Кларенс! — повторял Джуд, неохотно удаляясь. — Чтоб я сдох, это и доконать может, и что люди только ни вытворяют со своими ближними. Да отстань от меня, грязная старая ведьма!.. — поток его комплиментов стихал вдали.

Остальные не обращали внимания на эту ворчливую перебранку. Демельза поплотнее закутала теплым платком свою драгоценную дочь, Кэролайн прикидывала, как бы избавиться от заплесневевшего молитвенника, который ей вручили, Заки Мартин дышал на пальцы, а Полли Чоук пыталась разглядеть свое отражение в латунной мемориальной табличке. Росс отправился навстречу доктору Чоуку, который только что выпроводил Оджерса из ризницы.

— Скажите, Чоук, как поживает моя тетушка? То есть двоюродная бабка. Вы не навещали ее в последнее время?

Чоук с подозрением воззрился на Росса из-под кустистых бровей.

— Мисс Полдарк? Мисс Агата Полдарк? Мы навестили ее в середине месяца и не обнаружили почти никаких изменений. Разумеется, состояние диктуется скорее возрастом, чем водянкой. Кровеносная система приходит в упадок, что подавляет жизненно важные части организма. Мы немножко едим, немножко двигаемся. Но жизненная искра еще есть.

— Кто за ней ухаживает? Она же теперь практически совсем одна в доме, не так ли?

Чоук потеребил серые шерстяные перчатки.

— Не могу сказать. Во время нашего последнего визита в доме еще были Чайноветы. Но у мисс Полдарк есть искусная сиделка, владеющая навыками ухода. Если возникнут какие-либо изменения, нас вызовут.

Перед входом в церковь Росс взглянул на небо. Предзакатное солнце затянула пелена беспросветных облаков. Когда они зашли внутрь, все вокруг погрузилось в атмосферу зловещей прохлады и меланхолии. И с нависшего, полного снегом неба посыпались безмятежные невесомые хлопья.

— Можешь отвести детей домой? Пусть Гимлетт понесет Клоуэнс на руках, если будет скользко. Я переживаю, что Агата одна в этом доме, хочу навестить ее, пока мы неподалеку. Следующая возможность появится не раньше, чем через пару дней.

— Я бы хотела, чтобы ты ее навестил, — сказала Демельза. — Но только не сегодня. Не хочу залечивать твои кровоподтёки и сломанные зубы ещё одно Рождество.

— О, риск невелик. И сломанных зубов не было, только расшатанные... Джорджа нет дома, а слуги не смогут меня остановить.

— Я думаю, братья Харри всё ещё там. Они знают тебя и дрались с тобой.

— Они не могут мне запретить увидеться с тётей.

Демельза скептически поджала губы.

— Ну не знаю.

Затем ей в голову пришла идея.

— Почему бы тебе не взять с собой Кэролайн? Она желанный гость в доме. Вряд ли они выгонят тебя, если пойдёшь с ней.

— Слышишь, Кэролайн? — сказал Росс. — Ты точно не хочешь сразу вернуться к пылающему огню?

— Раз уж Демельза разрешила, я стану твоим пылающим защитником.

— Хорошо.

Он нежно сжал руку Демельзы и посмотрел на их малышку, которая переносила свои мучения почти без жалоб.

— Когда вернётесь, дай этим добрым людям глоток рома и немного твоего восхитительного пирога. Мы будем к обеду.

— У тебя пар изо рта прямо как у насосов на Уил-Грейс, — сказала Демельза. — Не помню, чтобы было так холодно. Я переживаю за Клоуэенс. Росс, подсади меня на лошадь, и мы пойдём.

Тренвит выглядел пустым и безжизненным, когда Росс поднялся по ступенькам и позвонил. Все вокруг было серым. Тонкий столб дыма поднимался вверх из задней трубы дома и растворялся в воздухе. Две клушицы сидели на крыше, в небе кружили чайки в поисках еды.

Краснолицая служанка, которую Росс не знал, открыла дверь и неохотно провела их в зал, а затем исчезла в поисках горничной мисс Полдарк. Камин в зале не горел. Не считая защиты от ветра, здесь было едва ли теплее, чем снаружи. Кэролайн закуталась в шерстяной плащ и ёжилась.

— Здесь совсем не так, как в тот день, когда крестили сына Элизабет.

Росс не ответил. Как всегда, это место навевало массу воспоминаний — одно накладывалось на другое, и каждое в отдельности ярко высвечивалось в памяти. Теперь они утратили свою значимость.

Вошла женщина, вытирая руки о грязный передник. При её полноте всё у нее было коротким — в особенности ноги. Она больше напоминала крупного карлика, нежели невысокую женщину. Наполовину подобострастно, наполовину обиженно, она сказала, что её зовут Люси Пайп и она горничная мисс Полдарк, что она может для них сделать? Росс объяснил.

— Ну вот. Я осмелюсь сказать. Мисс Полдарк спит, и её нельзя беспокоить. Я осмелюсь сказать, что было бы ужасно плохо разбудить её сейчас.

Росс прервал её.

— Можешь осмеливаться говорить всё, что пожелаешь. Ты проводишь нас или нам самим пойти?

— Ну, не мне вставать на вашем пути, сэр, но...

Росс стал медленно подниматься по ступенькам, поглядывая на портреты и гадая, что случилось с теми, кто не удостоился места на стене зала. В Нампаре катастрофически не хватало предков. Возможно, Элизабет согласилась бы поделиться некоторыми портретами...

У двери в спальню Люси Пайп решительно преградила Россу дорогу. От нее несло алкоголем, а ее кожа при ближайшем рассмотрении была далека от идеала. Корни сальных черных волос сплошь забивала перхоть.

— Сюда. Позвольте мне войти, сэр. Я посмотрю, спит ли мисс Полдарк. Я посмотрю. А? Я посмотрю.

Она исчезла за дверью. Росс прислонился к стене и переглянулся с Кэролайн, которая постукивала хлыстом по руке в перчатке. Спустя несколько мгновений она сказала:

— Я таких, как она, за милю чую — наверняка прибирается. Заходим.

Когда они вошли, женщина прятала неопорожненный ночной горшок под кровать, а тетушка Агата со съехавшим набок париком и наспех нацепленным кружевным чепцом хваталась за балдахин и бормотала невнятные проклятия. Черный кот, уже почти взрослый, растянулся на ее постели. Несмотря на возраст, ей удалось сохранить отменное зрение, и она сразу узнала визитера.

— Ба! Росс, неужели это ты? Да будь я проклята, это ты, мальчик!

Она сердито посмотрела в сторону служанки, выползающей из-под кровати, и ткнула ее кулаком в зад.

— Черт тебя подери, ты должна была сказать мне, кто это, а не шнырять по углам! Лежебока треклятая... Ох, Росс, ты приехал пожелать мне счастливого Рождества, правда? Благослови тебя Господь, мальчик!

Росс прижался щекой к волосатой щеке старухи. Ему показалось, будто он касается чего-то давно ушедшего — времени, которое умерло для всех, кроме нее. В целом добросердечный человек, но редко проявляющий сентиментальность, он ощутил прилив чувств, целуя эту вонючую старуху, ведь она была единственным человеком, оставшимся со времен его утраченного детства. Родители давно умерли, как и дядя с тетей, Фрэнсис погиб, Верити он так редко видит. Это единственный человек, который помнит вместе с ним то время, когда все было незыблемо, время беспечной юности, благополучия, твердых традиций и правил семейного наследования — единственная связь с этим домом и тем, что когда-то составляло для него весь мир.

Тетушка Агата резко оттолкнула его и прохрипела:

— Но это же не твоя жена, Росс. Где моя крошка? Где мой бутончик? И не говори, что ты пошел по стопам своего отца! Джошуа хотя бы прекратил свои похождения, пока была жива Грейс!

Россу пришлось представить Кэролайн и начать оправдываться срывающимся на крик голосом, пока Люси Пайп складывала полотенца и гремела грязной посудой в углу, кот ревниво взирал на незваных гостей, а черный дрозд щебетал в своей клетке. Теперь, когда у Росса появилось время, он смог оценить ужасное состояние комнаты, жуткую вонь, грязь, штору с оторванным кольцом, чахлый огонь в камине.

Поразительно, как много могла понять тетушка Агата, если кричать ей прямо в ухо. Просто никто не утруждался до такой степени, чтобы приблизиться к ней настолько близко. Без сомнений, это было суровым испытанием.

Только сейчас она узнала о новорожденной дочери Росса; о том, какой успех сопутствовал его шахте; о реконструкции Нампары; о том, что Дуайт попал в плен к французам; о смерти Рэя Пенвенена.

В середине разговора Росс взглянул на свою высокую спутницу, которая присела на край стула и с отвращением разглядывала склянки с лекарствами, стоящие на столе.

— Прости за это, Кэролайн. Здесь так уныло. Почему бы тебе не подождать внизу?

Она пожала плечами.

— Ты забываешь, дорогой. Я привыкла к таким местам. В комнате моего дяди было не многим лучше, чем у твоей старой тетушки.

Они поговорили еще минут пять, и когда Агата разразилась потоком жалоб, он принял решение, которое зародилось почти сразу, стоило ему войти в эту всеми заброшенную комнату. Росс остановил тетушку Агату, положив руку на ее костлявое плечо. Она посмотрела вверх, чмокая беззубыми деснами, с тревогой в глазах, и неминуемая слеза скатилась по изрезанной глубокими морщинами правой щеке.

— Агата, — произнес Росс, — ты хорошо меня слышишь?

— Да, мой мальчик. Я слышу почти всё, когда говорят ясно.

— Тогда постараюсь говорить ясно. Ты должна поехать с нами домой. Наш дом не такой роскошный, как этот, но там ты будешь среди родни. Поехали жить к нам. У нас есть уютная комната. Если хочешь, можешь взять эту служанку, мы и ее пристроим. Ты стара — тебе нельзя жить среди чужаков.

Люси Пайп сложила последнее полотенце и с шумом налила из кувшина воды в таз, так что брызги полетели на истрепанный ковер. После этого она наполнила чайник и сунула его в еле горящий очаг.

У Агаты дернулось лицо, и, отвернувшись, она еще с минуту почавкала. Затем схватила Росса за руку:

— Нет, сынок, не могу я... Ты ведь об этом? Ты хочешь, чтобы я поехала жить в Нампару?

— Да, именно об этом я говорил.

— Нет, мальчик. Видит Бог, это очень смелый и благородный поступок, но нет, нельзя мне. Да и не стала бы. Нет, Росс, мой мальчик. Я жила в этом доме с тех пор, как под стол пешком ходила — вот уже девяносто девять лет, и никто не выставит меня вон, пока не придет мое время. Младенцем, девочкой, женщиной и старухой... Почти целый век я здесь, и ни один сопляк и выскочка из Труро не выкинет меня на улицу! Боже, что бы сказал отец!

— Смелость — это хорошо, — прокричал Росс. — Но ты должна понять, как изменились времена. Ты здесь последняя из Полдарков, живешь под присмотром бестолковых слуг. Посмотри на эту женщину — эту ленивую неряху, она, конечно, ухаживает за тобой по-своему, но ей плевать на тебя, ты ей совершенно безразлична.

— Но-но, сэр. Говорить такое — неподобающе и неуместно...

— Придержи язык, женщина, или я его вырву... Агата, не торопись, подумай. Я не смогу приезжать сюда, когда Джордж вернется, свора его хулиганья охраняет дом. Конечно, Элизабет ты не безразлична, но больше никого не осталось. Если ты решишь остаться здесь навсегда, приезжай хотя бы к нам на Рождество и оставайся, пока Джордж и Элизабет не вернутся. Разве тебе не нужна компания? Разве тебе не слишком здесь одиноко?

— Ах, да. О да, одиноко... — она погладила его рукав тощими пальцами. — Но в моем возрасте, где бы ты ни жил, везде будешь один...

— Один, допустим. Но неужели так необходимо страдать от одиночества?

— Да, ты прав, — кивнула она. — Мне было одиноко с тех пор, как отошел твой дядя, а как не стало Фрэнсиса — и подавно. Они не разговаривают со мной, Росс. Никто не разговаривает. Одна. Сама по себе. Но то ли еще будет через годик-другой, — она сглотнула комок от жалости к себе и закудахтала от смеха. — До тех пор, пока я не отправлюсь в другое место. Мисс Полдарк из Тренвита. Будь я трижды больна, изнурена и скрючена от холода, я останусь здесь до моего сотого дня рождения. И буду раздражать Джорджа, Росс. Я и впрямь его раздражаю. Он ненавидит меня, а я ненавижу его, довести его до белого каления — величайшее удовольствие. К тому же, если я покину этот дом, то и месяца не протяну. И ни твоя забота, ни ухаживания твоего ненаглядного бутончика не помогут. Нет, благослови тебя Господь, мальчик. И благослови Господь твою худышку. Ступай к детям и забудь обо мне.

Они пробыли там еще минут десять. Агата велела открыть и принести шкатулку, откуда она достала небольшую расписную камею, предназначенную для маленькой Клоуэнс. От своего решения она так и не отступилась. Росс признал, что в какой-то мере она права, но ее упрямство жутко его раздражало. С самым грозным видом он резко повернулся к Люси Пайп.

— Послушай, тварь. У тебя есть кров, еда, тебе платят. Я прослежу, чтобы ты выполняла свои обязанности как следует! Одно мое слово миссис Уорлегган, и тебя выкинут из этого дома. Я сделаю это снова — приду неожиданно, как сегодня. И когда я приду, то хочу, чтобы эта комната сияла! Слышишь меня? Сияла! Штору нормально повесь, натри как следует зеркала и окна, вычисти пыль с украшений и личных вещей мисс Полдарк. Хочу, чтобы горел яркий огонь — не какие-то там тлеющие угли, и никаких вялых горничных, а не то — пойдешь вон отсюда! И не запихивай больше под кровать неопорожненный горшок, очисти как следует кресло, выстирай халат мисс Полдарк и всё остальное белье! Ты слышишь меня?

— Да, сэр, — послушно и в то же время обиженно пролепетала Люси Пайп. — Я сделаю сколько смогу, но часто я...

— Не хочу даже слышать. Поднимай свой жирный зад и за работу! — Росс посмотрел на Кэролайн: — Поехали?

Пожелав Агате счастливого Рождества и поцеловав ее на прощание, они вернулись в холодный продуваемый насквозь коридор и проследовали по тому же пути, что пришли. Оба почувствовали облегчение, вдыхая воздух, не оскверненный запахами разложения. Они не разговаривали, но когда подошли к залу, Росс сказал:

— Подожди. Осталось еще кое-что...

Кэролайн проследовала за ним через две двери, затем по узкому коридору к другой двери, которую он резко распахнул. Внизу была кухня. Большую темную комнату освещали два фонаря, в очаге ярко горел огонь. Висело несколько рождественских украшений, а рядом с кухней сидело пятеро слуг вразвалку, кто как. При виде Росса они оборвали песню на полуслове, и три женщины вскочили на ноги, не понимая, что произошло, но чувствуя, что этот человек имеет право командовать, хотя они его и не ждали.

Росс подошел к ступенькам.

— Я пришел проведать вас по просьбе моей кузины, она хотела убедиться, что дом в порядке, пока ее нет. И что же мне ей рассказать, как думаете? — спросил Росс.

Никто не проронил ни слова. Одна поставила кружку, а другая икнула и вытерла нос рукавом.

— Что все вы напились и не можете выполнять свои обязанности? Как думаете, я это должен сказать? — он глянул на Кэролайн, стоящую за его спиной. — Думаете, я это должен сказать? Ведь сейчас Рождество. Может, мне стоило закрыть глаза на безобидное веселье. Но как оно может быть безобидным, когда старая больная леди лежит наверху всеми брошенная? Ты! — Один из слуг подпрыгнул, когда Росс посмотрел на него. — Отвечай!

— Сэр, но ведь, — заикаясь, слуга ерзал на стуле и вытирал руки о штаны. — Сэр, ухаживать за мисс Полдарк — не наша работа. Понимаете...

— Послушайте, — сказал Росс, — меня не касается, где там ваша работа, а где нет. В этом доме живет одна леди, которая нуждается в постоянном уходе. Мисс Полдарк — ваша хозяйка, пока остальные члены семьи в отъезде. Она стара и слаба, но отлично знает, что здесь происходит. И обо всем сообщает мне. Так что следите за каждым своим шагом. Мне всё равно, в каком состоянии дом до тех пор, пока за ней хорошо ухаживают. Когда она звонит в колокольчик, двое из вас должны немедленно бежать к ней в любое время! Вы должны служить ей и выполнять любые ее просьбы. Иначе вас всех уволят. Всё ясно?

— Да, сэр.

— Есть, сэр, — тихо бормотали и шептали они друг за другом, обиженные и напуганные.

Росс еще раз осмотрел всё вокруг и повернулся к Кэролайн:

— Теперь нам пора уходить.

В этот момент в кухню ввалился еще один человек. Это был Том Харри.

— А, — воскликнул Росс. — Так значит, ты здесь.

Харри остановился в проходе с кувшином рома в руках.

— Чего вам надо?

— Я отдавал указания другим слугам о том, как они должны работать. Им следует лучше заботиться о мисс Полдарк, или их уволят.

— Прошу вас выйти отсюдова.

Его тон был довольно грубым, но без хозяина Харри был не так уверен в себе.

— Послушай, что я говорю, Харри. Это для твоего же блага.

— У вас нет права сюда приходить.

— Сейчас Рождество, я пришел лишь для того, чтобы предупредить тебя, как и в прошлом году. Но если тебе хочется поспорить на эту тему, так и скажи.

— Прошу вас выйти отсюдова, — прищурился Харри.

— Запомни мои слова. Я вернусь сюда через неделю вместе с хлыстом и воспользуюсь им при случае. Я хочу, чтобы отношение слуг к мисс Полдарк изменилось. Проследи за этим, если шкура дорога.

И тогда они вышли. Джудит радостно заржала, увидев хозяина. Росс подсадил Кэролайн, прыгнул в седло сам, и они медленно поехали по подъездной дорожке, гравий скрипел под копытами. Падал густой снег, и было уже довольно поздно.

Когда они подъехали к воротам, Росс придержал створку для Кэролайн, а она сказала:

— Как же мне нравится сильный мужчина!

Он выдохнул.

— Твоя шутка вполне заслужена.

— Иногда в шутке есть доля правды.

— О да, но обычно это лишь случайное совпадение.

— Сейчас это далеко не случайно.

— Не могу поверить, что такая цивилизованная и утонченная дама, как ты, может на самом деле оценить грубые порядки, принятые в нашем краю.

— Это говорит о том, что ты слишком мало обо мне знаешь, — ответила Кэролайн.

Они поскакали сквозь пелену снега.

До полуночи выпало шесть дюймов снега. К этому времени показались звезды, но мороз крепчал. Над землей задувал ледяной ветер, словно прямо с Голгофы.

Спать легли поздно, не желая отрываться от полыхающего в камине огня, который разжег Росс. В конце концов пламя так разгорелось, что пришлось отодвигаться от него всё дальше и дальше, оно обжигало лица, но в спину атаковал холод. В постели наверху положили грелки и разожгли камины, ведерки наполнили углем и принесли дров на всю долгую ночь. Но они втроем по-прежнему сидели внизу, не желая покидать натопленную гостиную с дружеской атмосферой, свечами и приятной обрывочной беседой.

Наконец, Кэролайн встала и потянулась.

— Мне пора спать, иначе начну клевать носом прямо здесь. Не стоит беспокоиться! Я прекрасно дойду со свечой. Заберусь под одеяла и буду думать о тех, кому повезло меньше. Я не особо набожна, но попытаюсь найти правильные слова, чтобы сказать что-нибудь особенное для одного человека, и буду надеяться, что эта погода не распространится на Францию. Спокойной ночи! Спокойной ночи!

Когда она вышла, Росс сказал:

— Нам тоже пора.

И оба откинулись в креслах и рассмеялись.

— Нам пора, — настаивал он. — Клоуэнс просыпается рано, хоть и только что родилась, и не думаю, что снег ей помешает.

— Как думаешь, Кэролайн говорила всерьез? — спросила Демельза. — Про свой дом. О том, чтобы превратить его в центр для французских эмигрантов?

— Кэролайн всегда говорит всерьез. Хотя вряд ли ее приглашение будет относиться к любому и каждому. Сейчас много говорят о контрреволюции во Франции, и она явно намеревается помочь этому насколько сумеет.

— И как же она сумеет?

— У эмигрантов обычно маловато денег. А кроме того, временами, какими бы благими ни были намерения, гости начинают надоедать хозяевам. Те двое, которых мы встретили в Трелиссике, граф де Марези и мадам Гиз, живут в Техиди уже пять месяцев, наверняка и они, и их хозяева не прочь что-нибудь изменить. А есть и другие.

— И они... как ты их назвал? Контрреволюционеры?

— Де Сомбрей приехал одним из первых. Он, де Марези, граф де Пюизе и генерал д'Эрвилльи. Они постоянно перемещаются туда и обратно. Между Англией и Бретанью.

— Но на что они надеются?

— Половина Франции, ее здоровая половина, устала от безумств революции. Все разумные люди хотят вернуть стабильное правительство, и многие считают, что путь к этому — реставрация Бурбонов.

— А он что, тоже в Англии?

— Кто?

— Бурбон.

— Граф де Прованс. Нет, сейчас он в Бремене. Но прибудет в Англию, когда настанет время. Идея заключается в том, чтобы высадиться в Бретани и объявить его королем. Бретонцы весьма недовольны революцией и восстанут в его поддержку.

— Думаешь, всё получится?

— Впервые со мной заговорили об этом у Трелиссика в июле. В то время я считал эти планы слишком туманными. Но судя по тому, что сказала Кэролайн, с тех пор они значительно продвинулись.

— Но почему Кэролайн так это заботит? Из-за Дуайта?

— Что ж, Дуайт в Бретани, вероятно, она считает, что таким способом ускорит его освобождение. Но думаю, главным образом, она просто не может сидеть сложа руки, пока Дуайт в плену. Конечно, в новом году она поедет в Лондон и попытается освободить его за выкуп, но в Адмиралтействе ее, видимо, попросят этого не делать, потому что стоит только выплатить выкуп, как уже невозможно будет гарантировать, что та сторона выполнит свои обязательства. Скорее всего, это окажется дорогостоящим и бесполезным, и она тоже об этом подозревает. Таким образом, помогать восстанию в Бретани, чтобы сбросить революционеров, это лучший способ найти выход энергии и хоть немного позабыть о тревогах.

Демельза немного помолчала, не сводя глаз с пылающих углей в очаге.

— Знаешь, Росс, мне кажется, что Кэролайн немножко в тебя влюблена.

Росс взъерошил волосы, закрыв ими шрам.

— А мне кажется, я немножко влюблен в Кэролайн, но только не так, как ты думаешь.

— А как же еще?

— По-дружески, по-товарищески. Мы так друг другу созвучны. Это совсем не то, что я чувствую к тебе, что я когда-то чувствовал и, может, еще чувствую...

— К Элизабет, — откровенно сказала Демельза.

— Ну, в общем, да. Но мои чувства к Кэролайн не могут соперничать с чувствами к тебе. И я ни на мгновение не могу вообразить, что ее любовь к Дуайту может сравниться с привязанностью ко мне. Всё это странно, но уж как есть.

— Всё «это» иногда быстро развивается в нечто другое. И это тоже удивительно.

— Но мужчине, живущему в счастливом браке, это не грозит.

— Опасность всегда есть. Особенно если какое-то время жена не может быть женой или выглядеть как жена.

— Какая жена может быть лучше, чем та, что принесла мне еще одну дочь?

— Это весьма достойное чувство, Росс.

— Достойное! Боже ты мой, вот так ты считаешь? Какое же ты извращенное создание! Что тут достойного? И обещаю, когда ты не будешь выглядеть как жена, я тебе об этом сообщу.

Демельза сбросила тапочки и вытянула пальцы.

— Что ж, возможно, жена — это неверное слово, возможно, я зря его сказала. Видишь ли, Росс, в каждом правильном браке, в каждом удачном браке, женщина должна быть единой в трех лицах, так? Она должна быть женой и заботиться о муже, как это полагается. Еще она должна носить его детей, раздувшись, как летняя тыква, а потом беспрерывно их кормить и подтирать, и они будут таскаться за ней по пятам... Но есть еще третья роль — она должна быть и любовницей, которая ему по-прежнему интересна, которую он желает, а не просто человеком, который всегда под рукой, как удобно. Немного загадочной, как та дама, что вчера охотилась, кто-то, чьи колени или... или плечи он не сразу узнает, когда увидит рядом в постели. И это... это невозможно.

Росс засмеялся.

— Уж конечно, это относится и к противоположной стороне. К тому, что ожидает жена от мужа.

— Далеко не в той же степени. И это не настолько невозможно.

— Но в некоторой степени. Что ж, я не собираюсь тебя убеждать, если ты этого ждешь, потому что, если до сих пор не убедил, то никакие сладкие речи ничего не изменят.

— Нет, не убедил.

— Да и с какой стати? Тебе стоит лишь щелкнуть пальцами, как все мужчины сбегутся. Они вечно тебя домогаются.

— Думаю, — сказала Демельза, — ты чувствуешь себя виноватым, раз обвиняешь меня в том, чего никогда не было. Ты всегда меня обвиняешь, когда чувствуешь собственную вину.

— Помнишь, — тихо произнес Росс, — что случилось год назад? Мы начали говорить о любви друг к другу, о принципах верности, бог знает о чем еще, и в конце концов ты решила от меня уйти. Помнишь? Ты забралась в седло, и если бы бочка с пивом не забродила в неурочный час, мы могли бы теперь и не жить вместе.

— Мне всегда казалось, что то пиво имеет специфический привкус.

Но после едва заметного предупредительного жеста Росса она замолчала.

Через минуту или около того Демельза сказала:

— Я благодарна Кэролайн за то, что она сегодня поехала с тобой в Тренвит, как оказалось, ее отсутствие всё для меня упростило. Простым работягам совсем не так уютно с Кэролайн, как с нами.

— Удивлен, что все они ушли.

— Что ж, в такую дрянную погоду они предпочли разойтись по домам, пока не стало хуже. А Сэм устроил собрание.

— Ну и крестного ты выбрала для бедного ребенка!

— Но он хороший человек, Росс, сколько бы ты над ним ни подшучивал. Вчера вечером он наткнулся в Грамблере на вдову Клегвидден, она тащилась с ведром воды к своей хибаре чуть ли не на четвереньках. У нее так болят ноги из-за ревматизма, что она не может стоять, а идти до водокачки четверть мили. Он говорит, что будет делать так каждый вечер после смены.

— У него будет куча возможностей, — ответил Росс. — Если такая погода простоит долго, то цена на уголь поднимется в этом месяце до сорока пяти шиллингов за челдрон [20]. Картофель уже подорожал с четырех шиллингов до пяти за центнер [21]. И ячменя для хлеба не хватает. Пяток яиц идет по два пенса, а масло — по шиллингу за фунт. Что может купить рабочий на восемь шиллингов в неделю?

— А мы сами не могли бы что-нибудь для них сделать?

— Что ж, работники нашей шахты не сильно пострадали, но это не дает нам права закрывать глаза на остальных. Я подумываю поговорить с другими землевладельцами и предложить помогать сообща. Но разумеется, я знаю, каков будет ответ: они уже вносят свой вклад через налог для бедных. А также помогают тем, кто живет поблизости от их дома. А еще они скажут, что не желают поощрять праздность и лень.

— Но разве они поощряют праздность?

— Нет, если посмотреть на это под правильным углом, то они лишь будут бороться с голодом и болезнями. Обычно налог на бедных идет вдовам, сиротам, больным и старикам, но сейчас и вполне трудоспособным, поскольку даже те, кто работает, не могут прокормиться.

— Кэролайн могла бы помочь собрать остальных, — сказала Демельза. — В конце концов, теперь ведь она владеет поместьем.

— Но не слишком-то сочувствует бедным и всем прочим. Ей не хватает влияния Дуайта.

— Поговори с ней, Росс. Уверена, ты сможешь ее убедить.

— Посмотрим, — скептически поднял бровь Росс. — Но ты переоцениваешь мое влияние.

Демельза просунула одну ногу в тапок и подтянула другой пальцем ноги.

— Пойду взгляну на скотину. Прошло четыре часа, с тех пор как ушел Мозес Вайгас, а я ему никогда особо не доверял... Нам нужно больше работников на поля. Это еще один способ, и весьма практичный, дать людям работу.

— Росс. Я должна сказать тебе еще кое-что. Сэм поведал мне по секрету и просил тебе не говорить, но я объяснила ему, что у нас нет друг от друга тайн.

— Хорошее начало, — кивнул Росс. — Он по-прежнему беспокоится о молельном доме?

— Нет. Я намекнула, лишь намекнула, что весной ты можешь отнестись к этому благосклонно. Нет... Эта небольшая проблема касается Дрейка.

— Дрейка?

— Похоже, Дрейк часто видится с Джеффри Чарльзом. Они стали большими друзьями, и Дрейк регулярно посещал Тренвит, пока Джеффри Чарльз не уехал.

— Как они познакомились? Но что в этом плохого? Разве что...

— Он дружит не только с Джеффри Чарльзом. Он также весьма привязался к его гувернантке, Морвенне Чайновет.

Росс встал и потянулся. Свечи тускло мигнули.

— Кузине Элизабет? Я с ней встречался?

— Она была в церкви в день святого Михаила. Высокая, темноволосая, иногда носит очки.

— Но как это произошло? И представить невозможно, как Дрейку удалось познакомиться с такой девушкой.

— Они встретились на улице, так и зародилась дружба. Сэм говорит, что Дрейк по уши влюблен, хоть и пытается это скрывать. Не думаю, что Элизабет или кто-то еще знают об этой дружбе. Разумеется, теперь все они уехали в Труро на Рождество, но вернутся в следующем месяце. Сэм встревожен и опасается, что Дрейк от него отдалится.

— Этого ему стоит опасаться меньше всего.

— Я знаю.

В доме стало очень тихо. Даже море умолкло. После постоянного завывания ветра эта тишина и спокойствие выпавшего снега было так заметно.

— Сколько лет девушке?

— Семнадцать или восемнадцать.

— И она... Ей нравится Дрейк?

— Подозреваю, что да, судя по словам Сэма.

Росс раздраженно махнул рукой.

— Почему бы им всем не уехать куда-нибудь подальше, всему проклятому выводку! Они постоянно разжигают вражду. Не думаю, что Джон Тревонанс или Хорас Тренеглос с радостью приняли бы связь между Дрейком и своей племянницей, но мы по крайней мере могли бы собраться и обсудить это достойным образом. Но отношения между нами и Джорджем, а также между нами и Элизабет безнадежно отравлены. Дрейк уж точно не может надеяться, что его ухаживания увенчаются успехом.

— Не знаю, на что он надеется.

— Иногда влюбленные не заглядывают дальше, чем в завтрашний день.

— Сэм говорит, что Дрейк его не слушает, и спросил меня, как ему быть.

— А что мы можем поделать? Я уволю его и отправлю домой в Иллаган, если хочешь, но с какой стати мне наказывать его за то, что нас вообще не касается?

— Это может нас коснуться, вот чего я боюсь.

— Хочешь, чтобы я его уволил?

— Боже ты мой, нет. Но все же это меня беспокоит. Не хочу, чтобы он перебегал дорогу Джорджу или его егерям.

— А какая она, эта девушка, ты знаешь? Живет ли собственным умом? Если об этом станет известно Элизабет, и она запретит эту дружбу, а она непременно так и поступит, как думаешь, девушка воспротивится?

— Мне известно не больше, чем тебе.

— Чума на твоих братьев, — сказал Росс. — Мне кажется, они посланы сюда специально, чтобы доставлять нам неприятности. Нужно было с самого начала быть жесткими и отослать их обратно.

Погода так и не улучшилась. После той ночи снег почти не шел, но и не таял. Вся Англия, вся Европа были в тисках зимы. В спальне Демельзы вода в рукомойнике, принесенная с вечера, по утрам оказывалась замерзшей, и на третье утро кувшин треснул. Внизу, в гостиной, несмотря на то, что камин горел всю ночь, мороз расползался по стеклам ледяной паутиной, которая не исчезала до двух пополудни.

В Камберленде замерзли все крупные озера, а над Темзой стоял туман. К Новому году плывущие по реке льдины перерезали тросы и повредили суда, а неделю спустя у моста Баттерси и в лондонском районе Шадуэлл река замерла, и люди могли переходить на другой берег по льду. Стали готовиться к самой грандиозной ярмарке, но этому так и не суждено было случиться, потому что короткая оттепель в середине месяца ослабила лед и сделала его непригодным для передвижения.

В Корнуолле деревья на многие дни покрылись инеем, и после короткого периода солнечной погоды в декабре графство погрузилось в сумерки, а непрекращающийся восточный ветер сдувал всё на своем пути. В Сент-Агнесс насмерть замерзли мужчина и женщина, они напились и остались на морозе. В гравийном карьере в поместье Бодругана стоял лед толщиной четырнадцать дюймов, а к утру содержимое ночных горшков затвердевало. Термометр на доме сэра Джона Тревонанса несколько ночей показывал девятнадцать градусов мороза. Когда наконец пошли дожди, сэр Джон с досадой обнаружил, что больше не может пользоваться термометром, поскольку тот сломался на морозе. Земля даже после того, как весь снег сдуло, оказалась слишком твердой, чтобы что-либо в нее воткнуть. В конце месяца сэр Джон посетовал, что, пытаясь нарвать крапивы для отвара, можно заработать синяки на ладонях.

Французская армия во Фландрии, полуголодная и полуголая, с чесоткой и паразитами, вдруг оживилась, получив приказ от командующего, генерала Пишегрю, перейти по замершему Маасу, который выдержал даже пушки, застала врасплох и обошла с флангов англичан и голландцев, отбросив их назад. По мере того как перед наступающей армией замерзала одна река за другой, отступление превратилось в беспорядочное бегство, и в каждом городе, открывающем ворота французам, толпы людей выходили приветствовать их как друзей и освободителей.

20 января пал Амстердам. Море было усеяно кораблями, забитыми беженцами со своими пожитками, но голландский флот, стоящий у острова Тексел, слишком поздно покинул гавань и вмерз в лед, а тем временем французская кавалерия вместе с пушками пересекла по льду залив Зёйдерзе. Могло произойти небывалое за всю историю сражение между конными гусарами и военными кораблями, застрявшими в снегу, как покрытые инеем крепости. Но голландцы, понимая, в каком невыгодном положении находятся, сдались без боя. К концу месяца французы полностью овладели Голландией.

Если погода помогала французам в их планах покорения Нидерландов, то она же помешала Джорджу Уорлеггану покорить высшее общество Корнуолла. 31 декабря наступила короткая оттепель, принеся с собой град и снег с дождем. Даже самые крепкие представители знати, готовые терпеть неудобства в погоне за развлечениями, задумались бы, перед тем как отправиться в путешествие на несколько миль по дорогам, больше похожим по консистенции на непропеченный пудинг. Влиятельные и знатные люди, приглашенные провести эту ночь в Кардью, которые не стали отказываться ради Элизабет, теперь с благодарностью приняли этот предлог и отправляли мокрых посыльных со своими извинениями.

Вечер стал катастрофой. Оркестр прибыл еще до полудня, но один из музыкантов поскользнулся на пороге и так сильно вывихнул лодыжку, что его пришлось уложить в постель. Приготовили несметное количество блюд, но нанятые дополнительно слуги так и не прибыли до появления гостей, а некоторые припасы и напитки, заказанные извне, не привезли вовсе.

Дом, обычно теплый и без сквозняков, по крайней мере, так считала Элизабет после Касгарна и Тренвита, в эту ночь казался громадным и холодным, а каждый звук отражался эхом. Отчасти потому, что дом был уязвим для южно-восточного ветра, а отчасти потому, что мебель вынесли, освободив место для ста двадцати гостей, а отчасти — потому что к полуночи прибыли лишь тридцать два человека и выглядели они какими-то карликами по сравнению с приготовлениями к их приему. К досаде Джорджа эти тридцать два гостя были самыми молодыми и крепкими, но и самыми незначительными из его знакомых и сыновей знакомых, а производимый ими шум, хотя и скрадывал пустоту, но невыносимо звенел в ушах.

Тем не менее, Джордж, привыкший к сдержанности на публике и в поведении, и в разговорах, показывал лишь приятную сторону своей натуры. Из гордости он не мог переложить всё на Элизабет и слуг. Вместо этого он решил извлечь из вечера всю возможную пользу.

Из прибывших сегодня молодых людей имена троих он называл в разговоре о будущем Морвенны. Против стариков все равно горячо возражала Элизабет. Джордж принял ее вето на Эфраима Хика и Хью Бодругана. Возражения против Джона Тревонанса было труднее понять, разве что помимо возраста. Но Джордж постепенно начинал осознавать, что какие бы ни были у подобного брака преимущества, Элизабет не обрадуется, если юная кузина станет леди Тревонанс и поселится по соседству. Ему не сразу пришло это в голову, но теперь он хоть и неявным образом, но сообразил, в чем дело.

В любом случае, сэр Джон не приехал, даже не прислал извинений. Роберт Бодруган прибыл, как и Фредерик Тренеглос, и Осборн Уитворт. Поскольку Джордж был не так занят, как предполагал, он смог понаблюдать за тем, как они ведут себя с Морвенной, и как Морвенна с ними. А также за поведением еще парочки юных ищеек, вынюхивающих поживу.

По предложению мужа Элизабет заказала для Морвенны новое белое платье, и результат Джорджу понравился. Белый шелк прекрасно оттенял ее темно-каштановые волосы, довольно смуглую кожу и большие, испуганные и близорукие карие глаза. Как и фигуру. Будучи мужчиной, обычно не гоняющимся за любовными утехами, Джордж тем не менее время от времени бросал взгляды на тонкую, похожую на статуэтку фигурку и воображал, что скрывается под платьем.

Подобные же мысли явно возникали у присутствующих молодых людей, и хотя девушка была слишком застенчива и молчалива, чтобы стать центром внимания, у нее не было недостатка в партнерах или заинтересованных взглядах. Джорджу показалось, что она прямо-таки расцвела, и он задумался, не стоит ли поднять планку для потенциальных женихов. Возможно, если ее как следует подготовить и привести в надлежащий вид, она привлечет взгляд кого-нибудь более знатного — юного Боскауэна, например, или даже Маунт-Эджкомба. Эти мысли кружили ему голову.

Но возможно, это тщетные надежды. У нее нет денег, и даже если всё остальное пойдет как по маслу, семьи будут возражать. Боскауэны в особенности — они пусть и богаты, но намерены получить еще больше денег благодаря женитьбе. Джордж, желающий поспособствовать выгодному союзу, все же не мог снабдить Морвенну приданым, которое превратит ее в богатую наследницу.

Так кто же из присутствующих здесь ухажеров? Роберт Бодруган не выказывал интереса, обратив всё внимание на пользующуюся дурной славой Бетти Деворан, коротконогую племянницу лорда Деворана, и та явно отвечала взаимностью. Фредерик Тренеглос, оглядев зал, присоединился к шумной группе юнцов у двери, которые больше интересовались групповыми танцами, чем более формальными танцами с партнершами.

Лишь преподобный Уильям Осборн Уитворт постоянно заглядывал в уголок Морвенны. Но дело было не только в его личных предпочтениях, как прекрасно знал Джордж. Любой из них стал бы рассматривать этот союз как сделку и предмет для неуместной торговли. Но всё же лучше, когда имеются и личные симпатии. Да и в целом из всех вариантов Джордж склонялся к юному Уитворту. Во-первых, он был священником, а кто лучше подходит в мужья для дочери декана?

Во-вторых, он был вдовцом с двумя маленькими детьми, а значит, ему срочно требуется новая жена. Джордж отметил, что недавняя утрата не помешала Уитворту явиться в ярко-зеленом сюртуке и лимонно-желтых перчатках. В-третьих, ему нужны были деньги. И в-четвертых, его мать (не рискнувшая приехать в такую погоду) была из Годолфинов.

Что касается Морвенны, то она рассматривала высокого и шумного молодого священника лишь как партнера для танцев и болтовни. Ей нравились танцы и неожиданное внимание со стороны молодых людей. Но это было просто поверхностным, легкомысленным развлечением, как и вся ее жизнь в Труро в этот рождественский сезон.

Как будто ее жизнь раскололась по горизонтали — верхняя половина состояла из приятного времяпрепровождения — она вставала, ела и сопровождала Джеффри Чарльза, пробиралась по снегу в церковь святой Марии, пила чай, вышивала и играла в вист с Элизабет, а потом взбиралась по винтовой лестнице и ложилась спать в крохотной холодной комнатке на верхнем этаже. И под этим слоем жизни лежали сладкие до головокружения воспоминания о темноглазом юноше со слишком бледной кожей, о его загрубевших, но нежных руках на ее плечах, о его губах, таких же неумелых, но полных обещаний, как и ее собственные. Днем за днем, час за часом она жила воспоминаниями о том, как они встретились, чем занимались и что сказали друг другу.

Это были тревожащие мечты, ведь Морвенна знала, что у них нет будущего. Пусть Дрейк говорил чуть лучше, чем прочие, его сильный корнуольский акцент и неправильная грамматика выдавали низкое происхождение. Грубая одежда и грубый образ жизни, отсутствие образования, даже его методизм делали его неподходящей для нее парой. Морвенна знала, что ее мать и сестры, как и Элизабет, пришли бы в ужас, если бы узнали, что она всего-навсего проводит с Дрейком время, и сочли бы, что она предала их доверие, разрешив Джеффри Чарльзу дружить с таким человеком. Какое-либо развитие отношений было просто немыслимым. Она часто холодела при мысли о том, что всё раскроется. Но в глубине сердца, словно медленный поток крови смывал все препятствия, Морвенна знала, что лишь происходящее между ней и Дрейком — это настоящее. Как болезнь, как здоровье, как жизнь и как смерть. Всё остальное — лишь пустое тщеславие.

И она засыпала и просыпалась, исполняла свои обязанности и жила своей жизнью, а когда привлекательный молодой человек повел ее на тур гавота (хотя она едва знала, как танцевать), Морвенна приняла приглашение и взяла его руку с невинным и ошеломленным видом. Когда же высокий молодой человек с воротничком священника, но помимо того без единого признака святости простоял возле ее стула двадцать минут кряду и что-то бубнил про войну, погоду и образование детей, она кивала, шептала в подобающие моменты «да, разумеется» и глядела на него, как близорукий лунатик.

Новый год отпраздновали, как и надлежало, танцы продолжались до двух. Из-за погоды Джордж предложил всем желающим остаться на ночь, и все согласились. Мысль о том, чтобы выйти на завывающий восточный ветер, утопая в грязи по колено, не считая покрытых коркой льда луж, пугала даже самых храбрых. Мысль же о том, чтобы разделить с кем-то постель и спальню вызывала сладкие надежды, большая часть которых, главным образом из-за слишком большого числа гостей, так и не реализовалась. Однако никто так и не узнал, как провели ночь Роберт Бодруган и Бетти Деворан, а Джоан, самая юная из незамужних девиц Тиг, впервые оставшаяся без материнского попечения и каким-то образом ускользнувшая из-под присмотра старшей сестры Рут Тренеглос, получила познавательный опыт с Николасом, старшим из Кардью.

Джордж решил быть любезным с Оззи Уитвортом, и перед тем, как тот уехал, пригласил его в новом году посетить их в Труро. Каким-то в разговоре всплыло имя мисс Чайновет, и преподобный Осборн, чьи чувства еще не вполне притупились от самомнения, поднял бровь. Он предпочел не развивать эту тему, но семя было заложено. Через несколько дней он решил заехать к дамам на чай. Затем, до того как двигаться дальше, побеседовал с мистером Уорлегганом. Разговор носил деликатный характер, собеседники лишь намекали на некоторые обстоятельства, не годящиеся для нежных дамских ушей.

Росс каждую неделю пробирался по снегу и льду, чтобы повидаться с тетушкой Агатой. Хотя и без Кэролайн (она уехала домой двадцать десятого числа), он продолжал поездки без каких бы то ни было проблем. В отсутствие Джорджа слуги побаивались Росса, а Том Харри и вовсе его избегал. Гарри, самый неприятный из братьев, последовал за хозяином в Труро. Итак, раз в неделю Росс поднимался в тесно заставленную и душную комнату и проводил полчаса в обществе старой леди, выслушивая ее жалобы и пытаясь отделить вымыслы от реальности, поглаживал Уголька, кормил крошками ее дрозда, вместе с ней проклинал погоду и рассеивал страхи Люси Пайп перед увольнением. Когда бы он ни являлся, а Росс совершал визиты в разное время, в камине потрескивал огонь, на постелях было чистое белье, а комната тетушки Агаты достаточно прибрана. Даже запах стал сносным.

Обычно Росс заставал старушку бодрствующей, хотя ее настроение часто менялось. Иногда она выглядела жалкой и однажды даже со слезами призналась:

— Росс, я не могу понять, почему до сих пор жива. Наверное Господь просто обо мне позабыл!

Но в следующий раз она уже возмущалась каким-то упущением, от которого страдала, воскликнув:

— Будь проклята эта женщина! Помяни мое слово, она сделала это специально! Хотела меня прикончить!

По окрестностям распространились болезни. Многие умерли, главным образом дети, и в основном от бронхиальной инфлюэнцы и плохого питания. Джуд Пэйнтер, не так давно ставший могильщиком, жаловался, что земля страшно твердая, приходится «как картошку их укладывать». Как-то в конце января, когда Росс был на шахте, Хеншоу последовал за ним в продуваемую тесную контору, устроенную рядом с подъемником, куда перенесли всё то, что ранее располагалось в библиотеке.

— Думаю, мне следует сказать вам, сэр. Поскольку в прошлый раз вы пожаловались, что вам не сообщили.

— О чем?

— О Уил-Лежер. Вы сказали, что в Труро слышали о том, будто основная жила иссякает, а я не сообщил вам, потому что...

— Да-да. Я вас не корю. Я понимаю ваши трудности и уважаю вас за это.

— Что ж, сэр, может и так. Но раз новости всё равно просочились, мне не хотелось бы, чтобы вы получили их из вторых рук и подумали: «А почему это капитан Хеншоу мне не сказал?».

— Итак? Что вы пытаетесь сообщить? Нашли новую жилу?

— Вчера состоялось квартальное заседание, в Мингузе, поскольку мистер Хорас Тренеглос недостаточно крепок, чтобы выходить в такую погоду, — Хеншоу стал нервно грызть большой палец. — На собрание мало кто пришел — мистер Пирс прислал клерка представлять миссис Тренвит, а Уорлегганы прислали своего поверенного, мистера Танкарда.

— Что ж, надеюсь, что шахта еще приносит прибыль.

— Да, сэр, приносит, хотя едва-едва. Но я хотел сказать не об этом. Шахту решили закрыть.

Росс вскочил.

— Что?

Хеншоу кивнул, его глаза были холодны, как день на улице.

— Представитель Уорлегганов прибыл с такими указаниями, высказал их, и все приняли это решение.

— Но это же ужасно! В нынешних обстоятельствах, при такой... Но вы же сказали, что шахта еще приносит прибыль?

— Совсем небольшую. Танкард сказал, что пришло время ее закрыть. Когда истощилась красная медь, мы едва показали прибыль по итогам года, и он велел закрывать, пока не начались убытки. Так и сделали.

— Но каким образом? Уорлегганы контролируют только половину акций. Вы сами говорили об этом пару месяцев назад. Неужели нашлись...

— Ренфрю голосовал так же.

— Ренфрю? Но он...

— Поставщик шахты, сэр. Его торговля сильно зависит от шахт Уорлеггана в Сент-Агнесс. Не стоит его винить, что он поддержал их после того, как ему об этом намекнули. Заметьте, я не сказал, что они попросили, но обычно поставщик шахты последним голосует за закрытие, ведь он всё равно получает прибыль.

— Боже милосердный, — сказал Росс. — Как мне хочется их придушить! Это значит, что в приходе появятся еще шестьдесят или семьдесят голодных ртов: будут затронуты тридцать или сорок семей, а среди них и мои друзья. Когда мы открыли Уил-Лежер, туда устроилось большинство моих соседей, и я был рад предложить им работу. На Уил-Грейс мы нанимаем, как вы знаете, главным образом людей из Сола и Грамблера. Теперь я не могу их выгнать, чтобы предложить работу тем, кто потерял место на Уил-Лежер! И не могу вдруг удвоить рабочую силу, у меня и так ее слишком много. Однажды я просто убью Джорджа!

— Не говорите так, даже в припадке ярости, — ответил Хеншоу. — Мы все понимаем, что сейчас самое неподходящее время для закрытия шахты. Но... Так уж устроен мир. Народ будет беднеть, но переживет это, как всегда. А кроме того, всякий шахтер знает, что подобное может случиться. Шахты постоянно открываются и закрываются. Вспомните, как близко мы были к этому на Грейс, не далее как в прошлом году. Всё могло бы пойти и по-другому.

Ярость Росса была слишком сильной, чтобы он смог ее удержать, чтобы ее смогли удержать стены тесной конторы с низким потолком. Голова Росса, казалось, вот-вот снесет верхние балки, хоть и находилась на двенадцать дюймов ниже.

— Могло бы, но ведь не пошло! Самое гнусное, что Уил-Лежер приносит прибыль! Ни пенни из чьих-либо денег не потеряли бы. Это похоже на попытку нанести удар мне через этих шахтеров и деревенских жителей. Как будто Уорлегганы заявили: «Он процветает, так давайте пустим голод прямо ему на порог, чтобы болезни и лишения убивали женщин и детей вокруг него! Мы не можем уничтожить его шахту, но уничтожим его соседей!»

Хеншоу снова стал кусать большой палец.

— Мне пришлось вам рассказать, сэр, хотя я знал, какой это будет удар. Я надеялся, что вы не примете его так близко к сердцу, поскольку это не затрагивает вас лично. А кроме того, мистер Уорлегган теперь живет неподалеку и, думаю, хочет обрести популярность. Так что не вижу, в чем здесь его выгода — лишать собственных же соседей средств к существованию. Не думаю, что это направлено против вас. Скорее это просто деловое решение.

— Чтоб он подавился своими деловыми решениями.

— Согласен и аминь. Но это нечто новое, сэр. Я видел такое, и несомненно мы увидим это снова. Мы все потеряли стоимость наших акций, и Уорлегганы не меньше прочих. А мистер Кэрри Уорлегган, который недавно приобрел долю мистера Пирса, и вовсе потерял больше других, поскольку все остальные получили приличную прибыль на вложенные деньги. Мистер Тренеглос, я, миссис Тренвит, мистер Ренфрю, все вложили меньше ста фунтов, а получили в двадцать раз больше. Мистер Пирс, наверное, смеется, раз заработал столько же, да еще успел продать акции. Нет, сэр, — Хеншоу неуверенно положил ладонь, слишком маленькую и бледную для такого крупного человека, на рукав Росса. — Нет, сэр, всё это оправдано деловыми интересами. Позже я побеседовал с Танкардом и полагаю, что он не лжет. Пока Уил-Лежер производила красную медь и давала настоящую прибыль, Уорлегганы ее не закрывали. Как только красная медь кончилась, а шахта стала показывать незначительную прибыль и только добавлять на рынок лишнюю медь, это сказалось на их учетных книгах. Шахта ведь конкурирует с тремя другими шахтами и снижает цену на медь, которую они получают на них.

— Хотел бы я сводить Джорджа на шахту, — сказал Росс. — Интересно, был ли он когда-нибудь внизу? Как вы думаете, это можно устроить?

В воскресенье утром и в каждое последующее воскресенье в приходской школе Сент-Агнесс стали продавать пшеницу по четырнадцать шиллингов за бушель, а ячмень — по семь шиллингов за бушель, в два раза дешевле, чем на рынке в Труро. Продажа осуществлялась по старинке — очередь выстраивалась за два часа до начала продажи. Контролировал торговлю приходской совет, но Кэролайн или один из основных поставщиков присутствовали каждую неделю на случай спора о цене или количестве.

Наладив эту схему, Кэролайн наконец-то уехала в Лондон, но перед этим устроила у себя дома встречу французских эмигрантов. Она пригласила Росса и Демельзу, но Демельза не смогла прийти — Джереми подхватил инфлюэнцу, у него был жар. Демельза скучала по Дуайту почти так же, как и Кэролайн. Сопящий и неуклюжий доктор Чоук, при первом же случае тянущийся к ланцету, ее пугал, в особенности когда приближался к детям. Джереми его ненавидел, с тех пор как доктор раздел его догола и потащил за лодыжки к кровати, чтобы получше рассмотреть. Совсем не то что доктор Энис, который садился у постели и тихим сочувствующим голосом задавал вопросы, а потом аккуратно осматривал, оценивал взглядом и ставил диагноз.

Недоставало его не только Демельзе. В домах бедняков между Грамблером и Солом появились первые случаи тифа, болезнь задержалась на месяц и дольше, но все знали, что теперь она будет распространяться. Оспа никогда не покидала эти места, но сейчас начала разгораться с новой силой. Чоук был поражен, что Джереми до сих пор не сделали прививку, и пожелал сделать это немедленно, но Демельза, зная, что он всегда разрезает пациенту руку до самой кости, отложила кошмарный день, сказав, что подумает, и молча молилась о возвращении Дуайта.

Дрейк дважды получил известия от Джеффри Чарльза — детские письма, сообщающие так мало, и совсем ничего про Морвенну. Джеффри Чарльз писал о том, как проводит время, как он привязан к Дрейку, и в каждом мальчик обещал скоро вернуться. Во втором письме он объяснил, что возвращение откладывается из-за болезни Валентина, но они с Морвенной определенно будут в Тренвите четвертого марта.

Пятого марта снова пошел снег.

Болезнь Валентина оказалась серьезной. С приближением своего первого дня рождения мальчик потерял аппетит, его тошнило, начался понос. Потом он стал сильно потеть во время сна и сбрасывать одеяло даже в самые холодные ночи, Полли Оджерс не спала и постоянно его накрывала. Когда доктор Бенна обнаружил, что кости ребенка слишком тонкие, а запястья и лодыжки распухли, он опознал распространенную и ужасную болезнь.

Рахит был частым детским заболеванием, но до сих пор не появлялся в семье Полдарков. Тетушка Агата, узнав об этом из письма Элизабет, объявила, что это результат «дурной крови с обеих сторон». Уорлегганов новость весьма обеспокоила, ведь для них Валентин был наследником короны, и было унизительным, что всё их имущество унаследует ребенок, который может стать калекой или уродом.

Дэниел Бенна, разъезжающий по мощеным улочкам Труро почти как полубог, объявил диагноз с уверенностью и убежденностью, которой мог бы позавидовать любой мужчина, и каждый день навещал маленького пациента. Вскоре он предложил лучшее, да и вообще единственное для такого случая лечение.

В шесть часов вечера, когда Валентина обычно укладывали спать, он вскрыл вены за ушами мальчика. Затем разбавил кровь двойным объемом aqua vitae — так алхимики называли неочищенный спирт — и намазал этой субстанцией шею, бока и грудь младенца. Потом он нагрел в ложке зеленую мазь собственного приготовления и очень горячей приложил ее к запястьям и лодыжкам вопящего ребенка, где были самые мягкие кости. Так продолжалось в течение десяти вечеров, и всё это время мальчика держали в кроватке и не меняли ночную сорочку. В конце концов его руки и ноги покрылись струпьями.

От лечения Валентину не стало лучше. У него по-прежнему был жар, временами он оказывался на грани смерти. Вызвали другого доктора, он одобрил текущее лечение, но решил, что теперь стоит прибегнуть к кровопусканию и слабительному. Кроме того, к ногам мальчика следовало прикладывать горячий спиртовой компресс. Неделю спустя встревоженные родители вызвали из Редрата доктора Прайса, хотя тот скорее был костоправом на шахте, чем врачом общей практики, но имел большой опыт лечения рахита. Он решил, что младенца нужно очистить от струпьев, держать в тепле и покое, по-прежнему в постели, не ставить его на ноги и давать как можно больше теплого молока. Через несколько дней Валентин начал поправляться.

Эти события привлекли одинаковое внимание обоих родителей, хотя Джордж продолжал вести дела и лелеял планы на будущее.

В одном отношении Джордж серьезно ошибся насчет Оззи Уитворта, поскольку сам, не будучи по происхождению джентльменом, полагал, что беседу с молодым священником относительно брака нужно вести осторожно и экивоками. Ничего подобного. Не в первый, хотя и не в последний раз Джордж обнаружил, что чем выше человек по рождению, тем больше склонен называть вещи своими именами.

Джордж подумывал о приданом в две тысячи фунтов. Когда цифра всплыла в разговоре, Оззи ее отверг. У него долги в тысячу, сказал он. Жизнь при церкви святой Маргариты в Труро как-никак требует суммы, с которой он мог бы получать дополнительный годовой доход в триста фунтов. Если Морвенна принесет лишь тысячу после уплаты долгов, то это почти что ничего. Если с умом вложить эту сумму, то он получит семьдесят фунтов в год, всего в два раза больше текущего дохода от церкви.

Теперь, когда собеседник высказался так откровенно, Джордж вежливо осведомился, какая сумма ему требуется. Осборн ответил, что не меньше шести тысяч. Теперь этот самодовольный молодой человек перестал нравиться Джорджу. Лишь мысль о связях его матери удерживала Джорджа от резких выражений, хотя не помешала объяснить, как видит это дело он.

Во-первых, Морвенне восемнадцать, она дочь декана, происходит из одной из старейших семей графства. Далее, она благочестива, здорова, добросердечна и заботливо относится к потерявшим мать детям (а мистер Уитворт, несомненно, не забыл, что у него таких двое), она прекрасно справляется с обязанностями по дому и весьма миловидна.

Во-вторых, он, мистер Уорлегган, действует в ее отношении лишь как опекун и ничего не приобретет, заботясь о ее благосостоянии, он делает это чтобы угодить жене и из-за подлинной привязанности к милой девушке. Нет никаких причин, с чего бы ему вообще давать ей деньги, но он готов предоставить две тысячи фунтов. На эту сумму, немалую по нынешним временам, найдется немало претендентов среди молодых людей. Если мистер Уитворт считает, что где-то поблизости он найдет юную леди с шестью тысячами, готовую соединить жизнь с обремененным долгами и почти нищим священником, то он волен так и поступить.

Но разумеется, сказал Джордж, нет никакой спешки. Возможно, мистер Уитворт хочет обдумать всё это дома.

Это было в конце января. Осборн уехал домой и обсудил дело с матерью, Джордж знал, что именно так он и поступит. Осборн специально выждал десять дней и снова нанес визит. Он сказал, что обдумал их разговор и вернулся лишь потому, что его чувства к Морвенне не изменились. Ему кажется, что такую милую и чудесную жену он мог бы взять и четырьмя тысячами. Эта сумма после уплаты долгов принесет лишь годовой доход в двести фунтов, и разве мистер Уорлегган, а скорее миссис Уорлегган, согласится на то, чтобы ее кузина жила на меньшую сумму, пусть и в счастливом браке?

Джордж ответил, что тоже имел время поразмыслить и разумеется обсудил это с женой. Но положение нынче таково, что дела идут из рук вон плохо, с войной появились новые проблемы, горное дело в глубоком упадке, конца и края которому не видно, так что он готов увеличить предложение лишь до двух с половиной тысяч. К этому он может добавить двести пятьдесят фунтов на необходимый, как ему сказали, ремонт дома викария.

Преподобный Осборн Уитворт снова уехал и вернулся в конце февраля. Они ожесточенно торговались, но в конце концов пришли к согласию. Морвенна получит три тысячи фунтов. Оба участника спора в конце концов получили, что хотели. Оззи имел годовой доход в сто фунтов от матери, которые не упомянул во время переговоров. Вместе с жалованьем и этой новой прибавкой его доход составил бы триста фунтов, и он мог бы ходить с высоко поднятой головой в любом обществе. Что касается Джорджа, то он приобрел еще одну полезную семейную связь, вплетенную в тот узор, что он вышивал.

Другая сторона, имеющая отношение к этим спорам, до сих пор ничего о них не ведала. Морвенна не придала особого значения тому, что преподобный Уитворт четырежды заезжал к ним после Рождества и дважды пил чай с ней и Элизабет. Задача просветить Морвенну на эту тему выпала на долю Элизабет.

Она не особо радовалось такой чести. Ей казалось, что раз уж Джордж сам всё решил и подготовил, то мог бы и завершить процесс. Мнение Джорджа было противоположным: это чисто женское дело. Трудные переговоры закончились, это была его проблема и его ответственность. Теперь их благоприятный результат был предоставлен его жене. Любая женщина, не говоря уже о девушке без гроша за душой, обрадуется новости, что она стала богатой наследницей и выйдет замуж за самого достойного в городе молодого священника.

Элизабет отложила разговор на два дня под предлогом болезни Валентина, но записка от Оззи, выражающая надежду завтра их посетить, ее поторопила. Вряд ли молодой человек ожидал увидеть, что его будущая невеста даже не знает о его намерениях.

Накануне вечером Элизабет нашла подходящую возможность, она последовала за Морвенной в маленькую музыкальную комнату на первом этаже и закрыла за собой дверь, словно собиралась поделиться страшной тайной.

По лицу Морвенны в мерцании свечи стало ясно, что новость стала для нее потрясением, но вовсе не столь приятным, как предполагал Джордж.

Морвенна, одетая в серое бархатное платье и более высокая, чем Элизабет, неподвижно застыла, не шевельнув и пальцем, лишь ее щека дернулась в тике, пока Элизабет рассказывала всю историю. Когда Элизабет закончила, Морвенна ничего не ответила. Из-за молчания в конце каждой фразы Элизабет сказала больше, чем собиралась — подчеркнула привлекательность будущего мужа, который станет превосходной парой, и внезапную перемену в положении Морвенны, как она превратится из гувернантки в видную горожанку; упомянула великодушие и щедрость Джорджа, сделавшие этот союз возможным. Она всё говорила и говорила, пока не заметила, что Морвенна готова разразиться слезами. Тогда она остановилась.

— Неужели наши заботы тебя не радуют, дорогая?

Морвенна, давясь от подступивших слез, поднесла ладонь к глазам. Но не смогла сдержать слезы — они хлынули по ее руке, между пальцами, намочили платье и закапали на пол. Элизабет села на стул у клавесина и стала рассеянно наигрывать какую-то мелодию, решив подождать, пока Морвенна успокоится. Но та не успокоилась. Морвенна так и стояла и молча плакала.

— Иди сюда, дорогая, — сказала Элизабет с нотками нетерпения в голосе, не из-за того, что была раздражена, а чтобы скрыть сочувствие, которое ей не следовало показывать.

Наконец Морвенна сказала:

— Мне нет до него дела, неужели ему есть дело до меня? Мы лишь немного поболтали, как болтали бы два игрока в вист. Что он знает обо мне, а я о нем?

— Он знает достаточно, чтобы желать тебя в жены.

— Но я не хочу быть его женой! Не хочу пока ни за кого выходить замуж. Вы мной недовольны? Недовольны моим поведением в качестве гувернантки Джеффри Чарльза?

— Вовсе нет. Если бы мы были тобой недовольны, то неужели бы мистер Уорлегган сделал бы такой великодушный жест?

Повисла долгая пауза, Морвенна глядела вокруг сквозь слезы в поисках места, куда бы сесть. Она на ощупь нашла кресло и с дрожащими руками опустилась в него.

— Вы... вы очень щедры, Элизабет. Как и он. Но я и в мыслях этого не держала.

— Понимаю, это наверное было для тебя потрясением. Но надеюсь, ты немного поразмыслишь и поймешь, что это вовсе не неприятное потрясение. Осборн все-таки имеет духовный сан. Твоя жизнь с ним будет похожей на жизнь в отцовском доме, только ты займешь куда лучшее положение. Мы же...

— А моя матушка знает? — резко спросила Морвенна. — Я не могу принять предложение без ее согласия. Если она...

— Вчера я ей написала, дорогая. Думаю, ей наверняка понравится такой союз. Для старшей дочери с достойным происхождением, но без денег...

— Уверена, что матушке понравился бы этот союз, если бы она решила, что мы с мистером Уитвортом любим друг друга. Вы написали ей, что мы друг друга любим?

— Не думаю, что использовала эти слова, Морвенна, это ты сама должна ей сказать. Я же написала, что вскоре будет объявлено о твоей помолвке с мистером Уитвортом и о щедрости к тебе мистера Уорлеггана, сообщила о происхождении мистера Уитворта, молодости и привлекательности, о его поистине блестящих перспективах в церкви. Несомненно, вскоре ты сама ей напишешь. Вы ведь переписываетесь еженедельно, да?

— А если я скажу ей... Если в письме я скажу ей, что не знаю мистера Уитворта, совершенно точно его не люблю и вряд ли когда-нибудь полюблю, что она ответит? Будет ли по-прежнему рада, Элизабет? Будет ли желать, чтобы я вышла за него замуж?

Элизабет взяла на клавесине две или три задумчивых ноты. Инструмент пора было настраивать. Никто на нем не играл. Его купил мистер Николас Уорлегган, чтобы дополнить обстановку, но никто ни разу на нем не играл.

— Дорогая, умоляю, обдумай всё хорошенько, прежде чем скажешь еще хоть слово, уж точно прежде чем напишешь матери. Думаю, она будет глубоко расстроена, если, узнав от меня о превосходном союзе, потом услышит от тебя, что ты им недовольна. Она желает тебе счастья, как и все мы, но будет прискорбно разочарована, если решит, что ты находишь изъяны в подобном браке из-за ложных романтических представлений о супружестве.

— Что ложного в романтических представлениях о браке, Элизабет? Разве неправильно считать, что в браке должна быть любовь? Элизабет, расскажите о своем первом браке. Сколько вам было лет, девятнадцать? Вы любили мистера Полдарка? Вы хорошо его знали и обменивались клятвами в верности еще до обручения? Или брак был устроен родителями без вашего участия?

Элизабет подождала, пока Морвенна высморкается и вытрет глаза.

— Возможно, несправедливо по отношению к тебе, дорогая, действовать у тебя за спиной. Вполне естественно мечтать о любви. Но успешный брак основывается не на ней. Могу тебя в этом заверить.

— А вы? Вы вышли замуж не по любви?

Элизабет подняла руку.

— Хорошо. Раз ты так хочешь узнать, я отвечу. Я считала, что вышла замуж по любви, но она не продлилась и двенадцати месяцев. Да, даже одного года. После этого мы просто терпели друг друга. Возможно, наш брак был не лучше и не хуже прочих. Но мы в самом деле поняли, что успешность брака не зависит от любви. Теперь я замужем за мистером Уорлегганом, и хотя отношения между нами с самого начала были спокойными, брак оказался более успешным. Ты это хотела знать?

— Я не это хотела услышать, — ответила Морвенна.

Элизабет встала и положила руку на плечо своей юной кузины.

— У французов есть поговорка, кажется, именно у французов, я точно не помню. Они говорят, что кипящий чайник на огонь на ставят. В чайник наливают холодную воду и нагревают ее. Так и с браком. В супружестве вы с Осборном Уитвортом можете полюбить друг друга гораздо сильнее, чем некоторые любят с самого начала. Тот, кто ожидает меньшего, получает больше, если вместо того, чтобы требовать идеала, мы ничего не требуем, то многое получаем.

Морвенна снова вытерла глаза и ладони.

— Не знаю, что и сказать, Элизабет. Это... Это было для меня большим потрясением, просто огромным. Разумеется, я ценю ваши заботы. Я знаю, что вы и мистер Уорлегган сделали это из лучших побуждений. Но... Я лично... Я лично не чувствую, что это... И чем больше я об этом думаю...

Элизабет поцеловала ее в лоб — холодный и липкий от шока.

— Не говори пока ничего. Подожди до утра. Утром всё будет выглядеть по-другому. Ты наверняка придешь в восторг от открывающегося перед тобой будущего. Уверена, что и твоя матушка тоже. Такая пара для тебя — гораздо лучше, чем она могла бы надеяться в текущих обстоятельствах.

Элизабет вышла и оставила девушку в компании одной лишь мерцающей свечи в маленьком и продуваемом музыкальном салоне. Она старалась вести беседу спокойным и бесстрастным тоном, не проявляя эмоции. Ей показалось, что это получилось, но за это ей пришлось заплатить определенную цену. Элизабет хотелось бы поговорить с Морвенной по-другому, спросить ее о чувствах к будущему мужу, попытаться утешить и приободрить совершенно иным образом, не как родственница старшего возраста, а как женщина и друг. Но Элизабет знала, что должна оставаться женой Джорджа и послушно исполнить возложенную на нее миссию. Она бы предала Джорджа, если бы говорила с девушкой в таком ключе, что та могла бы помыслить о непослушании.

А кроме того, она прекрасно понимала, что стоит только начаться доверительному общению, рано или поздно это настроит ее против Джорджа.

Мартовский снег растаял и перешел в прохладную оттепель. За ней последовали шторма и снег с дождем, таких наводнений давно никто не помнил. Северн вышел из берегов около Шрусбери и снес мосты, река Ли залила поля Эссекса, почти вся восточная Англия оказалась под водой, смыло почти все набережные, Темза бурлила. Лондон настолько затопило, что большинство жителей Стратфорда и Боу переселились на верхние этажи и передвигались по улицам на лодках. По всему побережью терпели бедствие корабли и лодки, но на этот раз, к сожалению, никто не разбился у гостеприимных берегов Грамблера и Сола.

Французы триумфально прошли по Голландии, а британское правительство послало корабли к Везеру, чтобы эвакуировать остатки армии, которая, брошенная союзниками, интендантами, медиками и собственными офицерами, потеряла за неделю шесть тысяч человек, главным образом от тифа и холода. Фридрих Вильгельм Прусский уже заключил мирное соглашение с противником, и оставалось совсем мало времени, чтобы вернуть домой остатки экспедиционного корпуса. Другие страны северной и центральной Европы готовились заключить мир на наилучших условиях, насколько это возможно, учитывая скорость наступления французов. Война была практически окончена. Но Питт заявил: «Неважно, кто виноват в случившейся катастрофе — генералы, интриги в штабе или в Кабинете министров, факт в том, что она произошла, и нам снова предстоит спасать Европу».

В самый разгар этих бедствий один человек был счастлив — Кэролайн, которая приехала из Лондона в медленно и вперевалку пробирающимся по ухабам мартовской оттепели экипаже. Адмиралтейство получило первый список военнопленных, и в нем официально числился лейтенант-хирург Дуайт Энис. Но самое главное, в том же почтовом мешке прибыло трехстраничное письмо от самого Дуайта. Одиннадцатого марта, когда приехала Кэролайн, Демельза была в саду, с особым удовольствием рассматривая крокус, решивший высунуть свою канареечно-желтую голову еще до того, как полностью оттаяла почва. Демельза с первого же взгляда поняла, что Кэролайн привезла хорошие новости. Росс оказался поблизости, они вошли в дом, чтобы спрятаться от ветра, и вместе прочитали письмо в гостиной.

«1 февраля 1795 года

Кэролайн, любимая,

Я пишу это письмо, хотя и не уверен, что оно до тебя доберется. Знаю лишь, что теперь у меня есть бумага и перо, и значит, я должен написать в надежде и с молитвой о том, что наши тюремщики сдержат слово и отправят письмо.

С чего начать? Все эти месяцы я часто мысленно составлял письма к тебе, но вот представилась возможность, и я не нахожу слов. Тогда позволь прежде всего сказать, что я жив и вполне здоров, хотя обращаются с нами вовсе не так, как можно было бы ожидать от цивилизованного государства. Я даже не знаю, сколько времени пройдет, пока ты узнаешь, что я в плену. Если ты мне писала, я ничего не получил.

Всякое сообщение с центральным правительством разорвано, лагеря и тюрьмы для военнопленных, как мне кажется, управляются исключительно местными властями, по с прихоти коменданта.

Что ж, полагаю, такова военная доля — по крайней мере, в этой войне. Но мы хотя бы живы (до известной степени). Кажется, что со времени нашего сражения с французами прошло уже десять раз по десять месяцев, в тот день и ночь был сильнейший шторм, и море бушевало. Уверен, что ты достаточно наслышана об этом происшествии, а мою роль в нем можешь вообразить и без ужасающих описаний. Почти три четверти всего времени я трудился вместе со своим помощником Джекландом в крохотном пространстве между палубами, при свете раскачивающегося фонаря. Я мог оказать раненым лишь самую примитивную помощь, это была кошмарная и неуклюжая хирургия. Часто меня кидало на пациента или его на меня, и ланцет становился угрозой для нас обоих. Но к двум часам ночи прибывающая вода сделала мой импровизированный госпиталь негодным, и все высыпали на палубу в ожидании конца.

Но прошло еще два часа до крушения. Не помню, говорил ли я тебе, что на борту было около трехсот двадцати человек, из них меньше пятидесяти — добровольцы. Около половины завербовали силой, некоторые не имели никакого опыта мореплавания, а еще пятьдесят — должники или мелкие правонарушители, им предоставили выбор между тюремным приговором и службой на флоте, еще двадцать пять иностранцев — голландцы, испанцы, скандинавы, которых набрали среди плимутской черни, и еще столько же мальчишек — беспризорников и сирот.

И эта команда десять часов сражалась с врагом на волнах высотой с гору, хотя ты могла бы подумать, что мысли о кораблекрушении превратили их в охваченную паникой толпу. Но даже после того, как мы разбились о рифы, люди сохраняли исключительное спокойствие и дисциплину. Еще почти четыре часа они трудились над постройкой плотов и спасательных лееров, и лишь шестеро попытались дезертировать и утонули. В эти четыре часа под твердым и уверенным командованием лейтенанта Уильямса экипаж переправил на берег сначала раненых, а затем в строгом порядке и всю команду, последними — офицеров. Мне повезло сойти на берег одним из первых, вместе с ранеными, из них двое умерли на берегу, но из всей команды лишь трое, не считая тех шести дезертиров, погибли в море.

Очень скоро нас окружила и отвела вглубь страны французская вооруженная полиция, разместив в школе, после чего следующим вечером нас переправили в нынешнюю тюрьму, так что я почти не видел, что случилось с «Эро», но на его борту было тридцать пленников-англичан, впоследствии я с ними встречался, и они рассказали, что корабль попал в еще менее приятное положение, чем наш, на борту царила страшная паника, и лишь через четыре дня последний моряк сошел на берег, а на борту многие погибли от лишений — всё море было усыпано трупами. Только из команды этого корабля погибло четыреста человек.

Ну так вот, с тех пор мы находимся в тюрьме, и мне по крайней мере повезло, что я ни на минуту не остаюсь без дела. На несколько тысяч человек здесь всего три доктора, а из-за плохого питания и скученности постоянно возникают вспышки тифоидной лихорадки и золотухи, так что нам есть чем заняться. До сих пор не слышно никаких разговоров об освобождении, репатриации или обмене. Ни одного из старших офицеров пока не освободили за выкуп или в результате обмена, все остаются здесь. В тюрьме сидят также несколько англичанок, по крайней мере одна из них — титулованная особа, и как ты можешь подумать, у французов нет причин их задерживать, однако они по-прежнему здесь.

Дорогая Кэролайн, это не любовное письмо, как ты теперь уже поняла. Если оно до тебя доберется, то ты хотя бы получишь представление о том, что со мной случилось за этот долгий год. Могу лишь сказать, что, несмотря на все испытания, ты всегда в моих мыслях, а медальон, который ты мне дала, согревает мне сердце, и сколько бы ни продлилась разлука, моя любовь к тебе не изменится.

Доброй ночи, Кэролайн, любовь моя.

Преданный тебе

Дуайт».

— Я поговорила в Адмиралтействе насчет выкупа, — сказала Кэролайн. — Но пока они этого не рекомендуют, как ты и предсказывал, — она бросила взгляд на Росса, иронично подняв бровь. — Они пытаются организовать обмен, но пока не достигли успеха с пленниками, находящимися в Бретани.

— Теперь, после побед Франции над остальными странами, — заметил Росс, — возможно, французам придется переместить внимание на собственных пленников.

Росс не радовался в той же степени, как Кэролайн и Демельза. Список Адмиралтейства и письмо лишь подтвердили то, что он уже и так выяснил у Клиссона полгода назад. В то же время, не так давно он получил сообщения из Бретани об ухудшении условий содержания военнопленных в лагерях на полуострове Киберон и в других местах вдоль побережья. Даже если предположить, что всё несколько преувеличено, новости были ужасающими. Так что он изобразил перед дамами радость и присоединился к ним в разговоре о предполагаемом освобождении Дуайта, хотя и считал, что шансы увидеть молодого доктора вернувшимся домой живым весьма невелики, а необходимость как можно скорее устроить обмен или выкуп гораздо выше, чем кто-либо из них полагает.

Росс продолжал еженедельно заезжать к тетушке Агате и в начале апреля. Однажды во время такого визита она сообщила:

— Они вернулись.

— Кто? Джордж? — спросил Росс, вздрогнув неожиданно для самого себя, поскольку людям смелым нравится быть готовым к неприятностям.

— Нет. Чайноветы — старое дурачье. И Джеффри Чарльз с гувернанткой.

Росс не упустил момент восхититься тем, как она отозвалась о Чайноветах.

— А Джордж с Элизабет?

— На следующей неделе или через неделю, так они сказали. Но они обещали быть дома к Пасхе, а она уже прошла.

Росс наклонился ближе к старому лицу с торчащими волосками и прокричал:

— Ты же знаешь, что после их возвращения я уже не смогу приходить.

— Да. Позор на их головы. То есть на его. Что б он провалился! — выплевывая ругательства, тетушка Агата погладила свою черную кошку. Росс подумал, что молодое поколение наверняка ее боится. — Росс, мальчик мой, я должна тебе кое-что сказать. Десятое августа тебе о чем-нибудь говорит?

— Десятое? Не припоминаю... Ох... Это же день твоего рождения.

Губы Агаты задрожали и обнажили алые десны.

— Мое столетие. Вот для чего я живу. Ни один из Полдарков не доживал до такого возраста. Даже за девяносто никому не переваливало, как ты знаешь. Была еще Ребекка, сестра Чарльза-Вивьена, но она умерла от удара на девяносто первом году. А она была старейшей за многие поколения. Не считая меня. А теперь Агате Полдарк исполняется сто лет! Всего через четыре месяца. Так что подумай над этим.

Росс одобрительно засопел. Рот старушки так дрожал от возбуждения, словно ее вот-вот хватит удар.

— Итак, сынок, десятого августа мы устроим прием. А? А? Что скажешь? Прием! Скряге, за которого вышла замуж Элизабет, он не будет стоить ни пении. У меня есть деньги. Немного, конечно, но вполне достаточно. Отец оставил мне сумму, которая приносит по три процента в год, и с тех пор она только увеличилась. Кое-что я отдала Фрэнсису за неделю до его смерти, но кое-что осталось, — тетушка Агата глубоко вздохнула и на минуту умолкла, накапливая силы для следующей попытки. Волоски на ее лице встали дыбом. — Джордж не сможет меня остановить. Меня и всё графство не остановит. Приглашу всех друзей, которых не видела многие годы. И всех соседей, все-всех, на большой пирог. Ты со своим бутончиком приглашен. И та высокая и худая рыжая штучка, что ты привозил сюда в Рождество. И твои дети — я хочу увидеть твоих детей перед смертью. Так что имей виду. Десятого августа!

Росс погладил ее по голове. Эта была самая длинная речь из тех, что он слышал от тетушки Агаты.

— Я запомню. Мы придем. А теперь отдыхай, а то вы переутомишься. Видишь, погода улучшается, еще неделька, и будет достаточно тепло, чтобы ты смогла выйти в сад.

По пути вниз он наткнулся на девушку, которую раньше не видел.

— Мисс Чайновет?

Походка у Морвенны была странной, спотыкающейся, возможно оттого, что она плохо видела. Девушка уставилась на Росса.

— Мистер Пол... Капитан Полдарк, не так ли?

— Вы приехали из Труро, верно?

— Во вторник. Сразу после праздников.

Так вот значит, в кого влюбился Дрейк. Не особо привлекательна. Но выглядит серьезной. И глаза чудесные, хотя слегка опухшие.

— В Труро все здоровы?

— У некоторых инфлюэнца. А малыш Валентин тяжело болел рахитом, но ему уже лучше, благодарю.

А нравится ли ей Дрейк?

— Я лишь заехал навестить мисс Агату Полдарк. Она неплохо себя чувствует для своего возраста.

— Да. Мне кажется, она выглядит лучше, чем до нашего отъезда. На удивление хорошо переносит такую погоду.

— Пока вы отсутствовали, — сказал Росс, — я навещал ее каждую неделю. Прислуга разленилась и пренебрегала своим долгом. Такие визиты необходимы, раз за ней не присматривал ни один член семьи.

Морвенна кивнула, но не ответила.

— Теперь, когда вы вернулись, мне придется прекратить эти визиты. Как вы наверное знаете, мистер Уорлегган не приветствует мое появление здесь. Так что, по-видимому, это последний визит. Могу я рассчитывать, что о мисс Полдарк позаботятся до возвращения мистера и миссис Уорлегган?

Она тут же вспыхнула.

— Разумеется, сэр. Здесь еще и мистер Чайновет. Мы позаботимся о том, чтобы о ней не забывали.

— И не оставляли ее в полном одиночестве.

— И не оставляли ее в полном одиночестве.

— Благодарю, — Росс взял ее за руку — холодную и липкую. Морвенна была совершенно не похожа на Элизабет. Ничего подобного ее манерам, ничего общего с тонкой патрицианской красотой.

— Прощайте, мисс Чайновет.

Она спокойно ответила и проводила Росса взглядом.

Последние две недели она пребывала в отчаянии. Морвенна отказалась от навязанного ей брака следующим же утром после того, как Элизабет сообщила ей о нем. Теперь, высушив слезы, девушка аргументировала отказ со всей возможной рациональностью. Она весьма признательна за заботы о ее будущем и предоставленную возможность и понимает, что положение в обществе... Но пока она еще не готова к браку. Через год, возможно два, даже если не будет такой подходящей пары. Она вполне счастлива в их доме, может быть, даже никогда не выйдет замуж и часто подумывает о том, чтобы уйти в монастырь. Сейчас она лишь хочет остаться с Джеффри Чарльзом. Жизненно важно закончить его обучение, прежде чем думать о чем-либо еще.

Морвенна впервые уловила во взгляде Элизабет проблеск сочувствия, или раньше просто этого не замечала. Разговор зашел в тупик, но мелькнула надежда.

Иное дело — ее беседа с Джорджем тем же вечером. За год они почти не разговаривали друг с другом наедине, и это встреча не стала исключением. Хотя Элизабет и присутствовала, она практически не принимала участия в разговоре. Джордж не бушевал, даже не рассердился, хотя Морвенна предпочла бы это. Он просто буднично, вежливо, но настойчиво отверг ее возражения. Как будто отец, сообщающий, что нашел ей место в школе и уроки начинаются в следующем месяце. То, что Морвенна хотела бы остаться дома и играть с малышом, вполне понятно, но мир устроен по-другому. Ей пора вырасти.

Морвенне пришлось спорить со свершившимся фактом — по крайней мере, свершившимся в глазах Джорджа. Ее выдали замуж. Место в школе забронировано. Слезы, страх и недовольство вполне естественны. Это пройдет. Мистер Осборн Уитворт зайдет завтра в четыре и выпьет с ней чаю наедине.

В панике Морвенна готова была оказать открытое неповиновение Джорджу, но испугалась его авторитета. В свои тридцать пять он был богатым, влиятельным и внушающим страх человеком. Она же, восемнадцатилетняя девушка вдали от дома, его боялась. Тогда она попыталась увильнуть от прямого ответа. Морвенна сказала, что не знает мнения своей матушки, а именно ее слово будет решающим. В любом случае, что бы ни сказала матушка, ей нужно время. Месяц, два, возможно три. Время, чтобы свыкнуться с мыслью о замужестве. Время для того и сего: она просто изобретала отговорки, некоторые вполне разумные, другие — не заслуживающие внимания.

Джордж и не потрудился обратить на них внимания. Он был доволен и тем, что сломал первоначальное сопротивление, что Морвенна пошла на уступки. А значит, всё пойдет так, как он и планировал. Он согласился лишь на то, чтобы пригласить преподобного Уитворта на пять минут к себе в контору, когда тот пришел к чаю на следующий день, и предупредил его, что будущая невеста слишком чувствительна и ей нужно дать немного времени, чтобы привыкнуть.

Оззи совершенно не волновался. Он не был чувствительным. Пышущий здоровьем молодой человек с крепкими ногами, которые могли бы принадлежать моряку, он осознавал свою привлекательность, хорошее происхождение, приятный голос и обширные знания мужской моды. Его служение церкви слегка сказалось лишь на последнем из этих качеств, а не на всех трех. Его опыт общения с женщинами был небогат и ограничен борделями Оксфорда и первой женой, которой он уделял внимание дважды в неделю до самой ее кончины. Поскольку Труро был небольшим городом, а его лицо и одежда давно примелькались, Оззи нуждался в жене скорее по причинам личного характера, чем для заботы о двух осиротевших детях.

С самого начала он посчитал Морвенну достаточно приятной для тура гавота и для бесед в гостиной за печеньем. Красота ее лица Оззи не особо заботила, но нравился скромный вид, подходящий для жены священника. Ее тело — совсем другое дело. Вот уже несколько дней Оззи не мог выкинуть из головы выпуклость грудей под строгой серой блузкой, стройную талию, длинные юные ноги, удивительно маленькие ступни. Он имел странно пристрастие к женским ступням. Мысли об обладании этим телом, о том, что это тело будет принадлежать только ему, с недавнего времени мешали сосредоточиться на молитвах. Но конечно же, Оззи не позволял подобным мыслям полностью собой овладеть, пока он не получит свои три тысячи фунтов.

Он считал, что женитьба на этой девушке, причем чем раньше, тем лучше, просто необходима, чтобы изгнать из головы нездоровые фантазии.

Но встреча с нареченной произошла не так гладко, как он того ожидал. Как только они остались наедине, сразу после чая, Оззи полностью завладел разговором, поначалу будничным тоном подробно рассказывая о партии в вист, которую играл предыдущим вечером. Если бы партнер не зашел с пикового короля во втором роббере, он бы и не знал, что делать, но потом, при заходе с козырей, они взяли двенадцать взяток, хотя у соперников были туз и король в червах и туз бубей. За вечер он выиграл восемнадцать фунтов, хотя Уилли Хик, который ненавидит проигрывать, и утверждает, что это не так.

Оззи долго смеялся при воспоминаниях об этом, и Морвенна из вежливости ненадолго к нему присоединилась. А мисс Чайновет играет в вист? Мисс Чайновет не играет. Оззи на мгновение огорчился, но потом, припомнив причину своего визита, закончил на более романтической ноте и приглушенным голосом. Он сказал Морвенне, что ее, должно быть, сильно удивило, что он смотрит на нее подобным образом, но он заметил ее еще в Кардью на балу и уже тогда решил сделать ее своей.

В отличие от Сэма Карна Осборн Уитворт редко поминал Господа в разговоре, но сейчас заявил, что это Бог повелел ему принять приглашение мистера Уорлеггана на бал, хотя все чувства побуждали остаться дома, как скорбящего мужа и отца.

— Я был так одинок, — сказал Оззи, — и почувствовал, что вы посланы мне в утешение, чтобы стать помощницей, женой и матерью, новой матерью для Сары и Энн. Как же я был счастлив в тот день, когда вы ответили на мои чувства. Дом викария теплый и удобный, сами увидите. Немного в запустении — в двух комнатах грибок, и нужно починить один из каминов, но мы вскоре всё исправим.

Произнося эту фразу, он стоял спиной к огню, сложив руки за спиной, под полами шелкового фрака. Сиреневые перчатки лежали на столе рядом. Морвенна пыталась найти слова для ответа. Первым побуждением было разразиться слезами и выбежать из комнаты, но в споре с Джорджем и Элизабет с ней обращались как с ребенком, и теперь она не позволит себе ребяческого поведения. Вместо этого, не глядя на преподобного Уитворта, она пробормотала что-то вроде: она не уверена, что отвечает взаимностью на его чувства. Эти слова были ближе всего к откровенному отказу. Будучи скромной девушкой, причем скромность прививалась ей как христианская добродетель обоими родителями, Морвенна против собственной воли была польщена его предложением, и хотя непоколебимо этому противилась, всеми силами пыталась убедить Оззи, что она ему не подходит, но так, чтобы не задеть его чувства.

Ничего не вышло. Оззи не желал сдаваться ,и как хозяин их совместной судьбы, поцеловал ей руку.

— Это вполне естественно, мисс Чайновет... Морвенна. Вполне естественно. Все дамы, все добропорядочные дамы на пороге замужества колеблются и полны смущения. Но чувства будут взаимными, уверяю вас. Я ведь не только священнослужитель, но и человек пылких чувств. У вас нет причин меня бояться. Мы вместе взрастим нашу любовь. Я буду лелеять ее и смотреть, как она разрастается.

Морвенна вырвала руку. Во время этого признания она подняла взгляд на лицо своего ухажера и заметила промелькнувшее в его глазах выражение, которое женщина более опытная опознала бы как похоть. Морвенна видела это лишь мгновение, но все равно сочла пугающим и неприятным. Смущенно запинаясь, она начала снова. Частично враждебно, частично извиняясь, она сказала, что совершенно не отвечает на его чувства и опасается, что никогда не ответит. Затем, снова увидев лицо Осборна и поняв, что ей удалось хотя бы частично донести до него свою мысль, пробившись сквозь завесу самомнения, робко пошла на уступки и заявила, что ей нужно время. Это был тот же предлог, что и с Джорджем. Время для нее — самое главное. Если бы приготовления к свадьбе можно было притормозить, то вероятно, всё само собой бы угасло. В ее шатком положении важно было хотя бы отложить брак.

Осборн ушел недовольным и слегка обиженным. Конечно, он не принял отказ всерьез, а винил Джорджа и Элизабет, что те не подготовили почву. Он знал, что в конце концов всё пойдет как положено. Но почувствовал, хотя и смутно, внутренний стержень в этой застенчивой и худенькой девушке и понял, что это нужно тактично побороть перед тем, как будет назначен день свадьбы. А пока придется довольствоваться нездоровыми фантазиями.

Для Морвенны последовала еще одна кошмарная неделя. Ее мать прислала Элизабет письмо с заверениями, как она счастлива узнать подобные новости. Старшие Чайноветы, узнавшие обо всем позже, как обычно бывало, одобрили брак и также поздравили невесту. Крупица утешения была лишь в том, что мать подчеркнула в письме: на этой неделе она не получила обычного письма от дочери и ждет его.

Решение разрешить ей вернуться в Тренвит с мистером и миссис Чайноветами и Джеффри Чарльзом приняли поздно вечером. Элизабет сказала Джорджу:

— Почему бы ее не отпустить? Пожалуй, с самого Рождества она была заключена здесь в четырех стенах. Несколько недель никак не повлияют на предстоящее замужество. В конце концов, Осборн овдовел только в начале декабря.

И Джордж согласился. Он не хотел, чтобы девушка совершила что-нибудь от отчаяния, отсутствие Осборна могло бы смягчить ее сердце. Но на самом деле его больше заботило сердце Осборна, а не Морвенны. Он понимал, что наживка в три тысячи фунтов не становится менее притягательной, раз ее нельзя немедленно заглотить, он также замечал, что мистер Уитворт провожал девушку глазами, куда бы она ни пошла. О дяде Оззи, Конане Годолфине, как раз говорили в свете, и Джордж как нельзя более склонялся к этому выбору. Желание ни одной из сторон не ослабевало, и ни одна из сторон не позволила бы его охладить.

Оказавшись в Тренвите, вдали от подавляющих волю Джорджа и Элизабет, Морвенна ощутила, что начала новую жизнь или, по крайней мере, снова вернулась к прежней.

К свободе дышать, свободе снова мыслить, избавившись от дум про ухажера, свободе гулять пешком и верхом и разговаривать — как только она избавилась от угрозы замужества без любви, избавилась от необходимости принимать решение. Уже в Тренвите она написала длинное письмо матери, объяснив всё или почти всё и спросив, не может ли она приехать на недельку домой, прежде чем будет принято окончательное решение.

Морвенна осторожно оставалась в пределах Тренвита, избегая любых встреч или мыслей о встрече с молодым человеком, которого ей не следует видеть. Любое решение относительно Осборна Уитворта должно быть принято без учета случайной дружбы, рожденной здесь осенью прошлого года, потому что Морвенна знала: что бы ни случилось, у этих отношений нет будущего. Джеффри Чарльз, конечно, сразу по возвращении жаждал повидаться с Дрейком, но Морвенна придумывала одну отговорку за другой, чтобы это отложить, а на третий день сама судьба пришла ей на помощь, поскольку мальчик свалился с лошади и повредил о камень лодыжку.

После этого она некоторое время гуляла и ездила верхом в одиночестве. Морвенна занималась будничными делами, обучала Джеффри Чарльза, читала ему, навещала тетушку Агату (чуть чаще прежнего из-за встречи с Россом), своих дядю и тетю, а когда те уходили спать, сидела в одиночестве и гадала, что ей делать со своей жизнью, и боялась услышать стук в окно или свист в темноте.

Всё произошло в воскресенье в обычное время. Морвенна увидела его первой — он шел по залитой ярким светом подъездной дорожке, совершенно открыто, в своей воскресной одежде: плотных темных панталонах, зеленой бархатной куртке и розовом шейном платке в полоску. Он направился прямо к парадной двери, словно его давно ждали — высокий и гибкий, в слегка поношенной одежде.

Морвенна с колотящимся сердцем и пересохшим ртом встретила его у двери. Ей не хотелось, чтобы Дрейк позвонил в колокольчик и наткнулся на слугу, теперь она еще больше прежнего желала сохранить его визит в тайне. В мрачные ноябрьские и декабрьские дни, навещая Джеффри Чарльза, Дрейк входил через боковую дверь. Он был хоть и представителем низшего сословия, но вполне респектабельным, если Джеффри Чарльз решил его пригласить, то родство с Демельзой Полдарк не могло сделать Дрейка персоной нон грата. Если кто-то и решил бы обвинить в зарождении этой дружбы Морвенну, то это можно было бы списать на ее неискушенность.

Теперь всё стало по-другому. Предложение Осборна Уитворта вырвало ее из девических грез и лишило возможности сослаться на неопытность. За эти три месяца она повзрослела.

— Дрейк! — сказала она и откашлялась. — Мы не ждали тебя нынче вечером.

Он внимательно и пылко посмотрел на Морвенну, его лицо озарилось радостью, но взгляд был полон любопытства и желания освежить воспоминания о ней, а также и легкого смущения из-за неприветливого тона девушки.

— Мисс Морвенна...

— Ты пришел к Джеффри Чарльзу? — спросила она. — К сожалению, он сильно повредил лодыжку. Не думаю...

— Я знаю. Мне сказали. Потому я и пришел.

Морвенна знала, что ей следует закрыть дверь, но ей недоставало мужества сделать это без нескольких слов с извинениями. И тут шум со стороны конюшни напомнил о том, как хорошо их отовсюду видно, и она сделала шаг назад и впустила Дрейка, закрыла большую дверь и прислонилась к ней спиной.

— Мисс Морвенна, так приятно вас видеть. А парнишка в постели? Я могу подняться?

— Не думаю...

Дрейк остановился.

— Не думаете что?

Морвенна запинаясь и не глядя ему в глаза произнесла:

— Разумеется, он будет рад тебя видеть, но я знаю, что его матушка не одобрила бы... С тех пор как мы уехали...

Лицо Дрейка вытянулось. Он по-прежнему пристально смотрел на Морвенну.

— Но она еще не вернулась.

— Да... Да... Поднимайся.

Она последовала за Дрейком вверх по лестнице, по темному узкому коридору до комнаты в башенке. Увидев, кто на пороге, Джеффри Чарльз завопил от радости и крепко обнял Дрейка. Они посидели около получаса болтая, смеясь и позабыв про то, что забывать не следовало, не обращая внимания на то, на что его следовало обратить. Морвенна пыталась сохранять невозмутимость, но ее намеренная отчужденность долго не продержалась. Вскоре она тоже смеялась и разговаривала с двумя молодыми людьми. Облегчение и освобождение от Осборна вдохнуло в нее жизнь.

Джеффри Чарльз показал Дрейку свои новые рисунки, А тот рассказал, как они начали расчищать участок у Уил-Мейден, чтобы построить новый молельный дом.

— Знаешь, с того дымохода на холме аж Нампару видать.

Большую часть времени он обращался к Джеффри Чарльзу, но большую же часть времени не сводил испытующего взгляда с Морвенны. И большую часть времени она отворачивалась, но лишь однажды подняла голову, и они посмотрели друг на друга. Они посмотрели друг на друга.

Было так приятно говорить о прошедших днях, но как только Джеффри Чарльз стал строить планы на грядущее лето, в слова вкрались печальные нотки. Дрейк собирался показать ему, где в Марасанвосе обитают жабы, чтобы принести их в Тренвит и держать на конюшне. Дрейк хотел снова отвести их обоих в монастырские пещеры. Дрейк должен показать им свой коттедж и чертежи новой библиотеки в Нампаре. А Джеффри Чарльз покажет Дрейку гнезда клушиц на краю утеса, а также скалы, где растет критмум — когда там его собирали деревенские мальчишки, двое разбились насмерть.

Наконец Дрейк поднялся и собрался уходить. Доктор Чоук перевязал Джеффри Чарльза, и мальчик еще неделю или около того не мог выйти из своей комнаты, так что они не строили планы встретиться на улице, но Дрейк обещал зайти в следующее воскресенье в то же время. Если мистер и миссис Уорлегганы вернутся раньше, то ему сообщат, чтобы не приходил. Джеффри Чарльз задержал Дрейка еще на десять минут и несколько раз окликнул после того, как молодой человек вышел за дверь.

— Я тебя провожу, — сказала Морвенна.

Они молча спустились вниз. Сегодня ветер снова принес хлопья снега, а небо стало серым, как их мысли. Стоило выйти из комнаты, как смех был позабыт. В зале Дрейк спросил:

— У тебя есть минутка?

Морвенна кивнула и повела его через большую гостиную в маленькую за ней. Это была запущенная комнатка, где они встречались всю зиму, она стала почти что личной гостиной для Морвенны с мальчиком, с тех пор как она поселилась в Тренвите. Этой комнаты пока не коснулось рвение Джорджа по обновлению дома. Здесь висели пыльные шторы из тяжелого синего бархата, кольца заржавели от соленого воздуха. У двери и перед камином лежали износившиеся турецкие ковры. Мебель принесли сюда из других комнат — то стол, то кресло ставили здесь, когда меняли обстановку в остальном доме. Но все же здесь было уютно: ярко горел огонь в камине, на столике рядом с чернильницей и перьями лежала открытая газета, на спинке стула — пара чулок Джеффри Чарльза дожидалась штопки, на каминной полке стояли миниатюрные портреты родителей Морвенны.

— Ты больше не хочешь, чтобы я сюда приходил? — спросил Дрейк.

Он стоял спиной к двери, словно охранял ее. Морвенна склонилась к камину.

— Так будет лучше для нас обоих, — сказала она.

— Но почему? Что изменилось? Что с тобой произошло, Морвенна?

Она пошевелила угли железной кочергой, слишком большой для этого очага.

— Ничего не изменилось. Просто нам лучше больше не встречаться.

— А... а Джеффри Чарльз? Его мне тоже нельзя видеть?

— Я... объясню ему, что так будет лучше. Думаю, что скоро он уедет в школу и тогда всё с легкостью позабудет.

— Но мне будет нелегко позабыть!

— Да, — кивнула Морвенна, по-прежнему наклонившись к камину с изогнутой как туго натянутый лук спиной. — Для тебя это будет непросто.

— А для тебя? Для тебя, Морвенна? Что насчет тебя?

— О, для меня это будет просто. Я тоже уеду.

Дрейк медленно подошел к ней и встал у камина в неловкой позе, его беззаботное мальчишеское лицо прорезали новые морщины.

— Это неправда. Скажи, что это неправда.

Морвенна выпрямилась и отодвинулась. Теперь они стояли слишком близко к огню.

— Разумеется, это правда. Это случайное... знакомство не должно было случиться. Боюсь, я позволила Джеффри Чарльзу отбиться от рук.

— Может ты и мне позволила... отбиться от рук.

— Да, — едва слышно пробормотала она. — Да, именно так. Всё это было неподобающе. Прошу, прости за то, что позволила этому случиться. А теперь ступай.

Повисла долгая пауза. Только бы он не ушел, только бы не ушел прямо сейчас, думала Морвенна.

— Морвенна, я уйду, если ты попросишь меня об этом, глядя в глаза.

Он подошел ближе и снова встал позади нее.

Морвенна взглянула на дворик за окном. Траву скосили, края лужайки привели в порядок, убрали водокачку, а на ее место водрузили современную мраморную статую, но девушка ничего этого не видела. На ее близорукий взгляд, просто добавили очередную преграду.

— Все эти месяцы, — сказал Дрейк, — все эти месяцы я ни о чем больше не думал. Работал, ел, молился, спал, но ты всегда была со мной. Везде, во всём. Днем и ночью. Под солнцем и луной. Без тебя всё это не имеет значения.

— Думаю, тебе следует уйти, — ответила она.

— Тогда скажи мне. Посмотри на меня и скажи в лицо.

— Я уже сказала.

— Но не глядя на меня, чтобы я не заметил в твоих глазах правды.

— Правда... А что это? Я просто говорю, что тебе следует уйти.

— А я не поверю твоим словам, пока не пойму, что они идут от сердца.

— От сердца, Дрейк? — выпалила Морвенна, задыхаясь. — Думаешь, это имеет какое-то отношение к сердцу? Мир устроен по-другому. Но поскольку мы в нем живем, то должны придерживаться правил и законов. Если ты этого до сих не знаешь, то придется научиться.

— Не собираюсь я этому учиться.

— Больше я ничего не могу тебе сказать.

— Нет... Это еще не всё, Морвенна. Просто... просто посмотри на меня. Открой свое сердце и скажи, чтобы я ушел.

Она на мгновение задумалась, а потом повернулась. Ее глаза застилали слезы.

— Не уходи, Дрейк... Только не сейчас. Ох, Дрейк, прошу тебя, не уходи!

К весне почти все большие дома раздавали зерно, хотя им и для собственных нужд едва хватало. Зерно нигде не продавалось, даже люди с деньгами не могли его купить — европейские порты были закрыты, и корабли не могли доставлять зерно. В Лондоне смертность достигла высочайшего уровня — такого не было со времен Черного Мора, случившегося сто тридцать лет назад. Многие в Соле и Грамблере жаловались на непонятные боли в животе, связанные скорее всего со скудным рационом, состоящим из полусырого хлеба из овса и жидкого чая. Сыпной тиф по-прежнему свирепствовал, хотя и не распространялся, словно дожидаясь хорошей погоды.

Несмотря на все эти беды и прочие напасти, присущие этому времени, непоколебимые Сэм и Дрейк Карн с дюжиной других мужчин начали расчищать участок для строительства на Уил-Мейден, пытаясь успеть сделать хоть что-нибудь за остаток короткого светового дня.

Каждый день Росс сожалел о том, что поддерживал их в этом, и всё же каждый день он не мог не восхищаться их решимостью и завидовал такому упорству. Они составили расписание нарядов, и каждый человек работал строго отведенное количество часов. Иногда, проходя мимо, Росс слышал, как они распевали гимны во время работы. Временами трудились и женщины. Сэму даже удалось уговорить помочь ему нескольких безработных шахтеров с Уил-Лежер. Оплату обещали на небесах, но время от времени всё же подавали чашку чая.

Однажды Росс поехал навестить Кэролайн, которая дала приют шестерым французским эмигрантам в Киллуоррене. Демельза тем временем пыталась посеять семена мальвы на замену той, что не пережила зиму. Сэр Джон Тревонанс посоветовал ей прорастить их сначала в ящиках с песчаным грунтом, и только потом посадить. Она стояла неподалеку от куста сирени у входной двери, когда увидела человека, спускающегося по долине на лошади, которая по своим размерам в несколько раз уступала всаднику. С громким цоканьем лошадь пересекла ручей, и, сняв потрепанную шляпу, незнакомец помахал Демельзе. Она увидела, что на месте второй руки — той, что держала поводья, железный крюк.

— Утро доброе, миссис... мэм, — он не был уверен, как следовало к ней обращаться. — Вы ведь миссис Полдарк?

— Да.

— Жена капитана?

Она кивнула. Незнакомец улыбнулся в полный рот, обнажив гнилые зубы, и спешился. А на деле — просто перешагнул через свою лошадь. Это был крупный мужчина средних лет с суровым лицом и сплюснутым носом. Возможно, когда-то его считали привлекательным, пока он не получил этот огромный уродливый шрам.

— Молодой капитан дома?

— Вы имеете в виду капитана Росса Полдарка? Нет, его нет.

— А... Что ж, я рад, что повстречал вас, мэм. Мое имя — Бартоломью Трегирлс. Капитан наверняка рассказывал вам обо мне.

Она сказала: да, да, Росс рассказывал, но, по правде говоря, она почти ничего не помнила. Какой-то там бывший приятель, который продал им лошадь.

Толли вскоре просветил ее. Близкий друг бывшего капитана, капитана Джошуа, друг и товарищ капитана Росса с самого детства. Ох и времечко у них тогда было: рыбалка, борьба, контрабанда рома, ухлестывания за девушками, азартные игры. Конечно, всё было невинно, но и безумно в каком-то смысле. Возвышаясь над Демельзой (а она и сама была довольно высокой), он рассказывал эти истории, а льдисто-серые глаза с хитрецой рассматривали ее наполовину почтительно, наполовину дерзко. Возможно, он слышал о ее происхождении и пытался выяснить, глядя на реакцию, женился ли Росс на задорной штучке, которая адекватно отреагирует на его россказни и сама будет не прочь немного пошутить, или на честолюбивой карьеристке, которая так дорожит своим новым положением, что заморозит его до смерти, пока он делится этими воспоминаниями.

Демельза кивала, улыбалась, отвечала «да» и «нет», и «в самом деле», и «забавно», в то же время делала собственные выводы. Потом она пригласила его в дом на чашку чая. Ему это понравилось, хоть и не такого напитка он ждал. Трегирлс проследовал за ней и расселся как медведь в гостиной, недоверчиво взглянув на Джейн Гимлетт, подавшую чай. Но он еще не понял до конца, чего ждать от Демельзы — она не вписывалась ни в один из его шаблонов.

Демельза, в свою очередь, пришла к выводу, что гость опасен. Для нее он выглядел как человек, который пользуется людьми, законами и имуществом исключительно в своих интересах. Другими словами — пират.

Подтянув зеленые панталоны, Трегирлс взял чашку, блюдце и посмотрел на них так, будто они были из другого мира, а он раздумывает над тем, не откусить ли кусочек. Он отхлебнул содержимое.

— Я предупреждал капитана Росса, что могу снова объявиться в этих краях. Здесь и мое место тоже, так сказать. Родился и вырос в Сент-Агнесс. У меня двое детей живут по соседству. Я подумывал навестить их как-нибудь, ведь теперь я навсегда оторван от моря. Лобб, старший, и Эмма — младшенькая. Есть и другие, но я их не признаю, — он со стуком поставил чашку.

— Росс очень расстроится, что не смог с вами повидаться, — сказала Демельза.

— О, я забегу как-нибудь еще раз, если позволите. Я буду неподалеку и предполагаю, это более-менее постоянно. Остановлюсь у Салли-забери-покрепче.

— У кого?

— Она держит подпольную пивнушку в Соле. Только не говорите, что не знаете вдову Треготнан.

— Ах да, когда-то мы ее знали. Возможно, вы помните Джуда Пэйнтера?

— Джуда? Да уж. Ходит, как бульдог кастрированный.

— Он пропадает там почти каждую ночь, когда деньги есть. Удивляюсь, что вы его не видели.

— Я здесь всего-то дня три, хозяйка. Джуд, — Толли откинулся назад и вытянул одну ногу. — Это навевает воспоминания. Призрак моего деда, вот что! И Пруди! Ну и огромной же она была. Размером с дом. Они не очень-то хорошо вели себя со старым капитаном, уж я-то знаю. Она еще не кормит червей?

— Нет еще, — ответила Демельза, потягивая чай.

— И где только Джуд ее подцепил. Вернулся с ней однажды на лошаденке. Старый капитан ее приютил. Я бы никогда так не поступил. Не женщина, а целая телега, ей-богу! — в его голосе слышались отзвуки старой вражды.

— Меньше она не стала, — сказала Демельза.

Трегирлс сгорбил плечи и кашлянул:

— Подташнивает меня. Комок внезапно встал у горла и так же быстро прошел.

Когда он ерзал на стуле, на поясе у него загремел полупустой мешочек. Скривившись, Трегирлс ухмыльнулся:

— Знаете, что это, мэм? Кости от моей руки. Они всегда при мне, даже в постели. Восемь лет в море, из них два — в плену у французов, сражения там и сям. Я сбился со счету, сколько раз мог погибнуть. И ни единой занозы или царапины. Но это, видите это? — он показал на сморщенный шрам. — Это дело рук ревнивого папаши, вон там — сразу за холмом. А это, — он поднял крюк, — трапом придавило в порту. Я проходил мимо, когда бросали трап, и рука оказалась на пути. Когда меня вытащили, она болталась как неживая. И моргнуть не успел, как хирург ее оттяпал. Вжик-вжик по кости, а потом прижег. До сих пор пот прошибает по ночам.

— Меня тоже от этого в пот бросает, — вежливо ответила Демельза.

Трегирлс откинул голову и расхохотался.

— Вот спасибо вам, хозяйка, за доброе словцо. Зачем мне эти кости? Вы не спрашиваете того, о чем все спрашивают, к чему они мне?

— И зачем они вам?

— Теперь уже поздно спрашивать! Но, так или иначе, я скажу, — он снова сгорбил плечи и кашлянул. — Я не из тех, что молятся, никоим образом. Говорю лишь «Господь благослови», когда встаю по утрам, и «Аминь» — когда ложусь. И всё. Но я верю, что в этом что-то есть, и верю, что когда наступит конец света, протрубит рог. И меня выкинут из могилы, как рыбу на берег — что я тогда буду делать без своих костей? Думаете, я хочу вознестись в рай или пусть даже пасть в недра ада с крюком вместо руки? Ну уж нет, мэм, только не я. Поэтому я и ношу эти кости с собой, куда бы ни пошел. И рассчитываю, что их похоронят вместе со мной. Когда вернется капитан Росс?

— Не раньше обеда.

Он медленно встал, наклоняя голову как человек, привыкший к низким потолкам. Казалось, его фигура занимает всю комнату.

— Благодарю, мэм. Передайте молодому капитану, что я вернусь. Может, завтра. Может, через денек-другой.

— Я передам.

Она проводила его до двери, где он прищурился от солнечного света. Мешочек снова загремел у него на поясе.

— Это произошло не более двух лет назад, но кости очистились и стали как новые. Поначалу немного смердели, но это прошло. Хотите взглянуть?

— В другой раз, — ответила Демельза.

Толли осклабился гнилыми зубами.

— Я продал вам отменную лошадь.

— Пони.

— Называйте, как хотите, но капитан Полдарк получил чертовски хорошую цену. Не желаете ли купить бойцовского щенка? Превосходная родословная. Превосходная для травли быка. Три месяца от роду. Или хорька? Вам он нужен.

— Я спрошу у капитана Полдарка, — ответила она.

Толли сел на мелкую неухоженную лошаденку, надел шляпу, снял ее снова и помахал, лягнул в бок животное, и они медленно потащились вверх по долине.

Демельза наблюдала за ним, пока он не исчез из виду. Затем вернулась в дом. Джейн Гимлетт убирала со стола.

— Кто это был, мэм? — спросила она. — Простите, если суюсь, куда не следует.

— Призрак, — ответила Демельза. — Думаю... призрак.

— Лопни мои глаза! — воскликнул Росс.

Прежде Демельза слышала такое только от Пруди.

— Что ему было нужно?

— Увидеться с тобой. В основном, кажется. И со мной тоже, по-видимому.

— С тобой?

— Ну да. Посмотреть, что из себя представляет та, на ком женился молодой капитан.

Он рассмеялся.

— Вполне возможно. Не думаю, что он ушел с негативным впечатлением.

— Не совсем понимаю, что это значит, Росс?

— Ты бываешь когда-нибудь негативной?

— Было немного этим утром.

— Он тебе понравился?

— Друзья моего мужа — мои друзья, — спокойно произнесла она.

— Я вообще-то не о том спрашивал.

— Вот видишь? Сейчас я негативная.

— Вовсе нет. Ты уклончива, это совсем другое.

Она задумалась.

— Росс, в прошлом году объявились два человека из моего прошлого, а в этом году к нам пожаловал человек из твоего.

— Будем надеяться, что он не доставит столько неприятностей, как Сэм и Дрейк! Но останавливаться у Салли-забери-покрепче — в его духе. Когда я видел его в последний раз, он сказал, что хотел вернуться домой, меня это удивило... Но горяченькая вдовушка, так долго прожившая в одиночестве, да еще и с пивнушкой в придачу, где он может оказаться вдвойне полезным — это как раз по нему!

— Он еще и собак разводит для травли быков и хорьков, да бог знает, кого еще.

— Значит, он всё же тебе не нравится, — сказал Росс, поддразнивая ее.

— Не думаю, что мне приятно, когда перед лицом трясут старыми костями, чтобы проверить, дрогну ли я от страха.

— Да, он такой.

— С женщинами?

— Возможно. У него их было немало, и всё же это не притупило его мужскую проницательность к женщинам, особенным женщинам, исключительной женщине, я бы сказал. О чем вы говорили, когда исчерпали запас шуточек?

— О его детях. Он не видел их, не знаю сколько лет.

— Я знаю. Тринадцать. Их вырастили в богадельне.

— Он сказал, его дочь работает у костоправа.

— Да. Она работает кухаркой у Чоука. Похожа на отца — высокая, смелая и привлекательная. Говорят, мужчин меняет как перчатки, но полагаю, у нее как-то получается делать это осторожно, иначе Полли Чоук давно бы выгнала ее из дома, если бы она была слишком вульгарна. Мальчик похож на мать, маленький и тихий, женат, с кучей детей. Он работает дробильщиком руды в Сол-Комбе. Покинув богадельню, пошел в подмастерья к фермеру Хосе, но когда ему стукнуло семнадцать, его обвинили вместе с другим парнем в краже яблок из сада мистера Тренкрома и отправили в Бодмин на месяц каторги. На жерновах он подорвал здоровье и уже не годился для тяжелой работы...

— Подорвал здоровье?

— Да. Когда работаешь с колесом, нужно делать пятьдесят шагов в минуту, по три часа в день, что обычно приводит к перенапряжению. В этом нет ничего необычного. Но Лобб Трегирлс с тех пор всегда с обидой смотрел на жизнь. Не думаю, что он обрадуется отцу после стольких лет пренебрежения.

У ручья под вечерним дождем прокричала сипуха. Росс спросил:

— Трегирлс упоминал, что был в плену у французов? Интересно, говорит ли он на этом языке.

— Он лишь испробовал на мне свой собственный, чего мне вполне хватило, Росс. А почему ты спрашиваешь?

— Эта авантюра.

— А... что вы решили?

— Откуда ты узнала, что вообще что-то было?

— По тому, как долго ты там пробыл. И по твоему лицу, когда ты вернулся домой.

Росс хохотнул.

— Подозреваю, что скорее по второму, чем первому. Болтовня мало чего стоит, к тому же ее было предостаточно за последние месяцы.

— Но сейчас ты узнал что-то важное?

— Кажется, да. Правительство согласилось выделить средства на военную операцию, обеспечить ее транспортом и прикрытием из британских военных кораблей. Французы совершат высадку под командованием графа Жозефа де Пюизе, как мы и предполагали. Мы пока точно не знаем, когда именно, но это случится в хорошую погоду — когда море будет наиболее спокойным.

— И зачем тебе Трегирлс?

— После высадки, если всё пройдет успешно, несколько англичан выпустят на берег.

— Полагаю... надеюсь, ты не собираешься в этом участвовать.

Росс ослабил шейный платок, оттянув его пальцем:

— Положа руку на сердце, любовь моя, у меня и в мыслях этого не было. Только не лично. Точно не первым...

— У тебя жена и двое детей.

— Да. О да. Я прекрасно об этом помню. Но позволь мне повториться — высаживается не английская армия, никто и не собирается ее посылать. Пять-шесть тысяч французов высадятся на берег с поддержкой с моря и некоторое число солдат морской пехоты для поддержки на первых порах. После этого на берег выгрузят огромное количество военного снаряжения для роялистов, которые толпой стекутся к прибывшим. После успешной высадки некоторое количество англичан смогут помочь в обеспечении припасами, организовав интендантство на берегу, или вести переговоры с Англией. Но мной движет другое. Кемпер, где держат Дуайта, всего в двух десятках миль от места, где произойдет высадка. Когда армия лоялистов захватит Кемпер, Дуайта отпустят, и тогда свои люди ему точно не помешают, а, возможно, будут просто необходимы.

Демельза сунула в камин скрученный лист бумаги и стала зажигать свечи. С кухни слышался плач Джереми, но она не двинулась с места.

— А если высадка закончится провалом?

— Если она не удастся, то это вряд ли случится до того, как мы дойдем до Кемпера. Поверь мне, очень важно, чтобы эту тюрьму захватили.

— Ты думаешь, что даже когда узники будут свободны, их могут не... как там это называется?

— Репатриировать. Да, такое возможно. Тех, кто выживет.

Свечи потихоньку, словно нехотя разгорались. Демельза задернула шторы, и Росс ей помог. В этом году даже птицы неохотно начинали свои песни. Этим промозглым вечером огни здания подъемника в долине казались далекими и призрачными. Демельза задернула последнюю штору.

— Ты предупредила Дрейка по поводу его дружбы с мисс Морвенной? — спросил Росс.

— Нет. Запреты редко останавливают влюбленных, Росс.

— Я знаю. Но на этой неделе должны вернуться Джордж и Элизабет. Не хотелось бы, чтобы снова разгорелась старая вражда между нашими семьями.

— Я спрошу Сэма, — сказала Демельза. — Спрошу, видятся ли они еще.

Вошла Бетси-Мария Мартин, чтобы зажечь свечи, но увидев, что те уже горят, собралась уходить.

— Что-то с мастером Джереми? — спросила Демельза.

— Если позволите, мэм. Не ест он своего хлеба с молоком. Миссис Гимлетт пыталась его накормить, а он не желал и стал молотить ложкой в тарелке и расплескал молоко по всей кухне, миссис Гимлетт пришлось его шлепнуть, а это ему не понравилось.

— Это уж точно, — сказала Демельза. — Спасибо, Бетси.

Девушка ушла.

— Что ты имел в виду, Росс, когда говорил о тех, кто выживет?

— Что? Ах да, в тюрьме. Ну, именно то, что сказал.

— Вероятно, ты рассказал мне не всё.

— Я слышал куда больше, но не хотел мучить тебя подробностями, а в особенности Кэролайн.

— Что ж, тогда расскажи сейчас.

Росс взглянул на жену.

— Там был один голландец, его выпустили в феврале, думаю, из-за того, что Франция и Нидерланды заключили мир. Он провел шесть месяцев в Кемпере и видел, как туда поместили многих англичан. Одного моряка застрелили за то, что глядел в щель в воротах, его труп валялся там несколько дней. Пленные живут на черном хлебе и воде, и хотя воды в колодце полно, им дозволяют ходить к нему только дважды в день, а хранить воду негде. Многих пригнали от места пленения почти нагишом и избитыми, украв все пожитки. Любое серьезное нарушение наказывается смертью, а любые беспорядки в лагере означают лишение пищи и воды на много часов. Никаких медикаментов, нет одеял. С офицерами обращаются хуже, чем с остальными, поскольку они олицетворяют правящий класс Англии. Беременная французская крестьянка попыталась передать пленным миску супа, и стражник всадил ей штык в живот. Офицер поблагодарил его за этот поступок. В общем, можно долго рассказывать. Свирепствуют тиф, инфлюэнца, цинга и прочие болезни. Дуайту будет чем заняться, если он еще жив.

Демельза опустилась на колени на бархатную кушетку рядом с Россом, откинула волосы и посмотрела на него.

— В феврале он был жив.

— Да. В феврале он был жив.

Поднявшийся ветер бросал струи дождя в окна. Вода бурлила в новом водостоке.

— Не понимаю, Росс. Что такое вселилось в людей? Или это только французы такие кровожадные?

— Нет. Хотя они пережили гражданскую войну и такие лишения, которых мы, к счастью, избежали.

— Ну да... Но оглянись вокруг и посмотри на людей. По большей части они не выглядят озлобленными. Простой народ живет тяжело и тяжко трудится. Лишь немногие могут на досуге насладиться жизнью. Но и все остальные, все они, не кажутся злобными. Я не получила утонченное воспитание, но видела мало зла. Едва ли...

— К примеру, каждую ночь тебя избивал пьяный отец.

— Ну да, — она помолчала, немного выбитая из колеи. — Но ведь только спьяну...

— Или те мальчишки, которые связали Гаррика с кошкой хвостами просто ради забавы.

— Да... Но они же просто мальчишки, заслуживающие хорошей порки. Но я все равно не понимаю, откуда берется зло в людях вроде тех, о ком ты толкуешь. Да ведь та женщина была своя же! Никак не могу этого понять, Росс.

Он положил руку ей на шею и пробежался пальцами в том месте, где кудрявились черные волосы.

— Наверное, это потому, что в тебе самой так мало злого.

— Нет, нет. Я так не думаю. Я совсем не о том. Я не верю, что в обычных людях коренится это зло. Возможно, это что-то вроде лихорадки, которая прилетает с ветром, как холера или чума — прилетает с ветром и оседает на каких-то людях или на целом городе, или стране. Все становятся жертвами.

Росс поцеловал ее.

— Это объяснение ничем не хуже любых других.

Демельза чуть-чуть отодвинулась, чтобы увидеть выражение его лица.

— Не смейся надо мной, Росс.

— Я вовсе не смеюсь, точнее, не так, как ты себе представляешь. Совсем не свысока, поверь. В последнее время я частенько боюсь оказаться ниже тебя в суждениях о людях.

— Не думаю, что у меня есть какие-то суждения, по крайней мере те, которыми стоит гордиться. Наверное, я просто более земной человек по сравнению с тобой. Я как Гаррик — могу учуять друга.

— Или врага?

— Иногда.

— А Толли Трегирлс?

— О, он не враг, — нахмурилась Демельза. — Пожалуй, опасный друг.

— В каком смысле опасный? Потому что может утянуть меня к прежним дурным привычкам?

— Если ты вернешься к прежним дурным привычкам, как ты их называешь, то будешь зачинщиком, а не ведомым. Нет. Я о том... Ты человек преданный, возможно, даже слишком. Как только кто-то становится твоим другом, он практически оказывается вне критики.

— Может, это форма эгоизма.

— Вряд ли я понимаю, что это значит.

— Эгоизм — это когда думаешь слишком много о себе и собственном мнении. Мнении о политике или религии или просто о вине или друге, для эгоиста всё это одинаково бесспорно.

Демельза выпрямила ноги и села рядом с ним.

— Ты меня запутал, Росс. Я лишь хотела сказать, что дружба причиняла тебе неприятности в прошлом, и Толли Трегирлс может стать опасным, если попадет в беду, и ты помчишься на выручку.

— Как с Джимом Картером и Марком Дэниэлом? А теперь еще с Дуайтом Энисом?

Она кивнула.

— Правда, они более стоящие люди, чем Толли Трегирлс, так мне кажется.

— Какой милый розовый бант на твоей блузке. Она новая?

— Новая. Миссис Треласк ее сшила.

— Чудесно... Чудесно. С тобой в любом случае приятно говорить о дружбе. А что до Толли Трегирлса, что ж, поживем — увидим, стоит ли по этому поводу волноваться.

— Ох, я и вовсе из-за него не волнуюсь.

— Тебя взволновали новости о Дуайте?

— Да.

— Хочешь, чтобы я бросил этим заниматься?

— Огонь на свечах сдувает, — сказала Демельза. — В комнате сквозняк.

— Надо повесить портьеры на дверь.

После паузы Демельза спросила:

— Ты ведь получил два сообщения из Кемпера? А о чем второе?

— Пришло на прошлой неделе. Молодой мичман с фрегата «Кастор» написал матери в Сент-Остелл. Письмо пришло недавно и датировано на месяц позже того, что получила Кэролайн от Дуайта.

— Плохие новости?

— Он пишет, что из четырех захваченных в плен мичманов в живых остался он один. Он похож на скелет и потерял все волосы из-за болезни. Я не помню точные слова, но не могу забыть то чувство, которое произвело письмо — сердце сжимается при мысли о наших солдатах без денег, без одежды, до крайности истощенных болезнями, дерущимися за дохлую собачатину и жадно ее пожирающих. За голову и потроха собаки, по его словам, всегда можно выручить тридцать су, продав ее голодающим товарищам.

Демельза встала.

— Кажется, Клоуэнс проснулась. По-моему, я ее слышала.

Росс не пошевелился, пока Демельза обходила кушетку.

Потом она остановилась и прижалась подбородком к макушке Росса.

— Когда планируется высадка?

— Думаю, где-то в июне.

Джорджа Уорлеггана нельзя было назвать нетерпеливым, он никогда не давал волю дурному настроению, если события шли не по намеченному пути, и в Тренвит он вернулся в хорошем расположении духа. Новогодний бал оказался полным фиаско, и кто-то за спиной наверняка над ним смеялся. А кроме того, и менее значительное дело с браком Чайноветов и Уитвортов задерживалось из-за упрямства девчонки, а его отец переживал из-за очередного унижения со стороны Боскауэнов. Но имелось и много причин для радости. Самая главная из них — героическое лечение доктора Бенны (или чуть менее героическое продолжение со стороны доктора Прайса) возымело эффект, и Валентин пошел на поправку. Бенна был совершенно уверен, что деформации костей не будет, либо она будет почти незаметной.

Осборн и его мать приняли приглашение провести неделю в Тренвите в начале июля, и Джордж предчувствовал, что через неделю в обществе Осборна Морвенна не сможет сопротивляться мягкому, но упорному давлению со всех сторон. К тому же дела Уорлегганов в условиях войны процветали как никогда. А на прошлой неделе он завел полезное знакомство за ужином у Пендарвов. Поместье и дом по возвращении выглядели куда лучше прежнего. И в следующую пятницу он впервые займет место на судейской скамье.

Поездка, по правде говоря, выдалась утомительная. Дождь, привычный для корнуольской весны (а также лета, осени и зимы), лил целый день, и как только они съехали с главной дороги, Джордж даже дважды предлагал Элизабет ехать дальше верхом. Но Элизабет, хотя ей тоже надоело трястись в карете, отказалась оставлять Валентина на попечении Полли Оджерс, так что пришлось ехать дальше.

Но к сумеркам, как опять-таки частенько бывает в Корнуолле весной (а также летом, осенью и зимой), погода внезапно прояснилась, и когда они добрались домой, облака развеялись и вышла полная луна. Ветер стих, где-то ухала сова, серебрилась вода в пруду, а острые крыши дома отбрасывали готические тени на подъездную дорожку, лужайку и кусты. В окнах приветливо горели свечи.

Элизабет ушла спать, и Джордж поужинал со старшими Чайноветами — они были не столь утомительны, как обычно, а потом позвал Тома Харри и двух старших слуг и получил полный отчет о том, что происходило зимой, после чего еще до десяти лег в постель и проспал как убитый до шести утра.

Когда он проснулся, то чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Элизабет еще спала, раскинув прекрасные хрупкие руки по бледному шелку стеганного покрывала, и Джордж решил, что не станет ее будить и велит приготовить лошадь для утренней поездки по поместью. Он полежал еще несколько минут, сонно разглядывая голубое небо, виднеющееся в щелке между шторами, выскользнул из постели и натянул зеленый вышитый халат. Тихонько пробрался в свою уборную, воспользовался недавно установленным chaise-percée [22] и позвонил камердинеру. Утро было чудесным, хотя и предвещало вечерний дождь. Но пока — превосходное время для верховой прогулки, воздух такой чистый и свежий после промозглого холода Труро.

До его ушей донесся звук. Этот звук Джордж особенно не любил и не желал слышать в собственном доме. В особенности после того, как в прошлом году отдал четкие указания от него избавиться. Когда пришел камердинер, Джордж не попросил у него воду для умывания, а рявкнул:

— Позови Тома Харри.

Слуга, услышав стальные нотки в голосе хозяина, поспешно ретировался, и минуты через три раздался стук в дверь, и вошел Том Харри, утирая рот ладонью.

— Сэр?

— Подойди сюда.

Харри приблизился и встал рядом.

— Сэр?

— Слушай. Что ты слышишь?

Харри прислушался.

— Я не...

— Тихо! Слушай! Вот!

— Лягушки? Там, внизу? Ну и ну, поверить не могу! Это...

— Пруд в прошлом году чистили. Откуда они там взялись?

— Сэр, да не знаю я! Честно, сэр, сам удивлен. Мы их весь март караулили. Вы ж знаете их привычки, сэр.

— В прошлом году ты сказал, что их больше нет.

— Да, сэр. Как пить дать, они успели метнуть икру, вот и вывелись, а потом они уходят в поля, вниз по течению ручья. Когда мы вычистили пруд в прошлом году, сэр, это было летом, мы достали икру, головастиков и молодых лягушек и жаб. Не было их там. Быть не может, чтобы вдруг нашлись старые...

— И? Что же случилось в марте?

— Сэр, мы смотрели в оба. Как только они появились, мы сразу поймали. Пару десятков выловили, а то и больше. Трижды за март. Но с тех пор ни одной не было. Мы с Билко каждый вечер глядим, и до сих пор ни одной не было. Клянусь, весь месяц ни следа!

— Надеюсь, — сказал Джордж, — что другие мои задания вы выполнили лучше. Отправляйся вместе с Билко чистить пруд.

— Да, сэр. Сию минуту, сэр. Простите, сэр. Даже не знаю, как это вышло.

Когда Джеффри Чарльз узнал о вторжении лягушек, он с диким хохотом похромал вниз, чтобы понаблюдать, как Том Харри и Пол Билко уныло шлепают по воде в поисках лягушек. Они прихватили терьеров, но стоило собакам схватить одну жабу, как они тут же выпустили ее и больше не приближались, поскольку не могли вытерпеть ядовитой кожи. После короткой выволочки от Джорджа Джеффри Чарльз перестал хохотать, а Морвенна с пунцовым лицом отказалась поддержать его шутку.

Весь день время от времени раздавались крики, топот бегущих ног и хруст камышей. Тетушка Агата встала рано утром, каким-то образом прослышала о происшествии и проковыляла на удобное место у окна, откуда громко проклинала слуг и подбадривала жаб. Это событие испортило Джорджу настроение на большую часть дня, и слуги старались не попадаться ему на глаза. Джеффри Чарльзу хотелось бы присоединиться к проклятьям тетушки Агаты, но он не осмелился. Время от времени у него вырывался смех, как вода из подземного источника.

Лодыжка никак не заживала. Рана частично затянулась, но прямо над ней возникла болячка, и мази и припарки доктора Чоука не давали ей излечиться своим чередом. Пациенту пускали кровь, делали клизмы и две недели продержали в постели, а когда это не помогло, доктор порекомендовал активный образ жизни и ходить с палкой, насколько это возможно. Совет был с радостью принят, поскольку рана на лодыжке болела только от прикосновений, и мальчик ходил повсюду, прихрамывая и не переставая болтать, без особой охоты занимался уроками с Морвенной и совершенно отбился от рук.

Джордж смотрел на всё происходящее абсолютно невозмутимо. Решительный отказ Морвенны от предложения Осборна Уитворта не изменил отношение к ней Джорджа. Оно было вежливым, но не теплым — впрочем, как и всегда — однако вполне дружеским. Обычно он добивался своего и не хотел выглядеть необоснованно настойчивым, особенно в глазах Элизабет. Так что пока на эту тему не говорили. Но Джордж не знал, что с тех пор как Морвенна вернулась в Тренвит, многое произошло. За три недели она трижды встречалась с Дрейком, который навещал Джеффри Чарльза каждое воскресенье, а поскольку мальчик лежал в постели, Дрейк после встречи с ним проводил полчаса наедине с Морвенной в комнатке за гостиной.

Это были полные чувств и напряжения встречи, отношения крепли день ото дня. Морвенна ничего не сказала о сопернике, частично потому, что «соперник» было неверным словом. Не мог же Дрейк претендовать на ее руку? Не мог же Осборн претендовать на ее сердце? Но во время этих встреч, сознавая их опасность, но не в силах сопротивляться собственным чувствам, девушка отдалась на волю эмоций, чего никогда прежде не делала и не стала бы делать, если бы Дрейк был молодым человеком, который ухаживал за ней как подобает.

Принимать молодого человека и проводить с ним время втайне от старших значило скомпрометировать себя и свою честь, если бы он был из ее круга. Но чувства, которые она испытывала на этих встречах, были настолько подлинными и сильными, что она с трудом могла их контролировать. Правильно ли выйти замуж за человека, который ей даже не нравится, отдаться ему, делить с ним немыслимую близость на манер... она даже не вполне понимала как, только из-за денег, положения в обществе и желания старшей родни? Почему неподобающе выйти замуж или хотя бы любить стройного, честного и достойного юношу из рабочего класса? Только из-за того, что у него мало денег, и разницы в социальном положении и образовании? Неужели любовь — это неправильно, такая любовь, сильная, безрассудная, пылкая до боли, неужели нужно забыть о ней навсегда?

Во время второй встречи они сидели на потрепанной кушетке и болтали о всяких пустяках минут пять, а потом Дрейк стал целовать ее руку, а затем и губы. Поцелуи по-прежнему были целомудренными, но по мере того, как разгорались чувства, становились всё более страстными. Они сидели на кушетке — не в силах вдохнуть, ошеломленные, пьяные от любви и счастливые, печальные и потерянные.

Когда Дрейк ушел, Морвенна поняла, что ее отношение к замужеству с мистером Уитвортом — еще не повод позволять кому бы то ни было такие вольности. Ее не просто так воспитали в доме священника, в Труро она немало времени провела в молитвах. Главным образом она просила Господа дать ей силы противостоять нажиму родни, и теперь виновато размышляла: может, она молилась не в поисках наставления, а лишь чтобы получить поддержку в уже принятом решении?

Сейчас Морвенне требовалась сила другого рода, чтобы сопротивляться искушению плоти, а она полагала, что это именно так; сила сохранять равновесие и сопротивляться нежеланному браку, но при этом не допустив мезальянса, который приведет к катастрофе.

Морвенна наконец-то получила письмо от матери — долгое, мудрое, взвешенное, но не успокаивающее. Разумеется, не следует выходить замуж, если она этого не желает. Конечно же, не стоит выходить замуж поспешно. Но... И затем шли эти «но». Ее отец декан умер, не оставив почти ни гроша. Миссис Чайновет не осталась совсем без средств благодаря щедрости брата, но у нее еще три дочери на попечении. Ни у одной нет достойного положения. Всем девочкам придется искать работу гувернантками или учительницами.

Им повезет, если они найдут такого приятного воспитанника, как у нее. А без денег их шансы на замужество невелики. Служить всю жизнь гувернанткой — это не то будущее, которое она желала бы дочерям. Но в случае Морвенны всё совершенно изменилось. Благодаря необыкновенной щедрости мистера Уорлеггана она получила приличное приданое. А затем и предложение выйти замуж за перспективного молодого священника, преданного церкви, да и не без средств, а после смерти матери он унаследует еще больше, к тому же он из хорошей семьи.

После замужества она могла бы жить в доме викария в самом современном городе графства, иметь хорошее положение в обществе, детей — всё, чего только может пожелать молодая дама. Ее положение будет таково, что со временем с ее детьми могла бы заниматься одна из сестер. Морвенне следует основательно подумать, прежде чем отвергать этот брак, и молиться, молиться и молиться, чтобы Господь указал ей путь.

Под конец миссис Чайновет добавила, что той же почтой отправила письмо Элизабет с просьбой помягче относиться к ее дочери и предложила на два месяца отложить окончательный ответ на предложение.

Так что во время третьей встречи с Дрейком Морвенна с куда большим успехом держала себя в рамках. Настолько успешно, что поначалу Дрейк даже обиделся и испугался. Но это долго не продлилось. Где-то в глубине ее сердца раздался голос: «Если я все равно потеряю это чувство, то почему бы не отдаться ему, пока возможно?»

Во вторник вернулся Джордж, а всю среду пруд чистили от жаб. Том Харри всё повторял и повторял Джорджу и всем вокруг, кто желал слушать, что не может понять, откуда их столько развелось. Джордж лишь фыркал в ответ, но в четверг он проснулся в тишине, как и в пятницу и субботу. В воскресенье жабы снова появились.

Теперь он просто разъярился и велел бы выпороть Тома Харри и Пола Билко, если бы старший брат Тома не пришел к нему с мольбой и возможным объяснением.

— Это не те жабы, от которых мы избавились в прошлом году, сэр. Это уже обычные жабы из тех, что живут в прудах Марасанвоса.

— И что? — нетерпеливо перебил его Джордж.

— Ну так они же перемещаются. Лягушки и жабы — такие странные создания. Плодятся тут уже полвека. Или... Или кто-то нарочно их принес.

Джордж посмотрел на слугу, пытающегося не встречаться взглядом с хозяином.

— И кому такое могло прийти в голову?

Харри не знал. Не его дело — находить причины. Но Джордж без труда ответил на собственный вопрос. Молельный дом переделали под сарай? Закрыли шахту и оставили семьи без средств к существованию? Перегородили идущие по поместью тропы и воздвигли заборы? Всё это могло вызвать детское желание отомстить.

— И далеко отсюда до Марасанвоса?

— Мили три до ближайшего пруда.

— И что, жабы могут так далеко допрыгать?

— Ну, сэр, наверное, могут, но не думаю, что допрыгали.

Джордж снова понаблюдал за мучительными потугами слуг в пруду.

— Я хочу поставить охрану, Гарри, — сказал он. — С заката до рассвета. Раз за это отвечают Том и Билко, путь они и займутся.

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр, но если выяснится, что это проделки гнусных хулиганов, то, вероятно, не раньше следующего вторника или среды. Они подождут пару деньков до следующего раза.

— Выставляй охрану на каждую ночь, пока они не появятся. Твоему брату не повредит спать поменьше, чем он взял себе в привычку.

— Да, сэр. Хорошо, сэр.

Следующий день прошел в точности как и среда. Весенний денек выдался на редкость солнечным и свежим, но в доме атмосфера оставалась довольно мрачной. Джеффри Чарльз беспрерывно ковылял из комнаты и обратно. Он пожаловался на боль в животе, встревожив мать, но оказалось что эта «боль» вызвана долго сдерживаемым смехом. Раз Морвенна отказалась его выслушивать, он с удовольствием поделился бы подозрениями с тетушкой Агатой, но робел при мысли о том, что пока будет кричать ей в ухо, где-то поблизости окажется Люси Пайп.

К счастью, именно в этот день Джордж узнал о еженедельных визитах в дом Росса. Элизабет услышала об этом в первый же день после приезда, но благоразумно решила не сообщать мужу. После возвращения Джордж еще не виделся с тетушкой Агатой. Но в это солнечное воскресенье она решила спуститься вниз, опираясь на руку Люси Пайп, и в одиночестве сидела в большой гостиной, когда Джордж проходил там по пути от пруда, где проверял, сколько жаб выловили егеря.

Возникла беседа, а скорее монолог, и в результате Джордж предстал перед Элизабет с белым от ярости лицом.

— Ты знала, что в наше отсутствие сюда регулярно наведывался Росс?

Элизабет вспыхнула.

— Слышала от Люси. Я подумала, что не стоит создавать из этого проблему.

— То есть, рассказав мне?

— Да. Что сделано, то сделано. Мы все равно ничего не можем изменить.

— Этот высокомерный наглец... Явился сюда, хотя знает, что ему здесь не рады, пробрался в мои владения, свободно бродил по дому, бранил и отдавал приказы слугам, высматривал, что мы тут сделали, без сомнения копался в моем столе и сидел в наших креслах, в общем, чувствовал себя как дома. Боже мой! Это невыносимо!

Элизабет нагнулась к ребенку, сделав вид, что разглядывает его сонное лицо.

— Дорогой...

— Что?

— Я разделяю твое раздражение и понимаю его, хотя, возможно, не так остро его чувствую. Он не имел права входить в этот дом без твоего разрешения. Но к сожалению, мы сами дали ему предлог — не больше, но все же предлог, оставив тетушку Агату без присмотра.

— Здесь были слуги! И у нее есть собственная горничная.

— Если ты позволишь мне закончить, я собиралась сказать, что без присмотра родственника или друга. Разумеется, у нее были слуги и личная горничная, и этого должно быть достаточно, но видишь ли, это предоставило ему возможность повести себя так вольно — чего он и добивался. Без всяких на то оснований он рассматривает этот дом как семейный, потому что это дом его дедушки и в детстве Росс много времени провел здесь. Он прекрасно знает этот дом, наверное, лучше меня. Не сомневаюсь, что его не хотели впускать, но он добился этого тем или иным путем. Ты сам помнишь, как он однажды ворвался.

— Хочешь сказать, что даже сейчас, когда мы дома, я не могу его выгнать?

— Не думаю, что он попытается прийти. Он более благоразумен. В особенности если в прошлом году сказал правду. Но я считаю, что если тетушка Агата протянет еще год, нам нужно что-то для нее придумать. Нельзя давать ему предлог.

Джордж тоже посмотрел на ребенка. После болезни Валентин набрал вес и во сне выглядел чудесно. Как один из тех ангелочков на расписном потолке особняка в Гринвиче. Пухлые ручки сжаты, губы сложены так, будто он вот-вот задует в горн архангела Гавриила. Он был темноволосым — в отца, но с очень светлой кожей, с обрамляющими лицо тонкими кудряшками. Как всегда, взгляд на сына доставил Джорджу удовольствие и удовлетворение. Этот взгляд слегка унял, но не смог полностью подавить гнев Джорджа. Он выступил против Росса более яростно, чем когда-либо со времени женитьбы, и хотя не хотел задеть чувства Элизабет, не мог вынести ее спокойствия.

— Если Агата протянет еще год! Не сомневаюсь, что ты в курсе ее планов на август.

Спящий младенец заворочался, и Элизабет поправила одеяльце.

— Она мне сказала. Мне кажется подобный праздник само собой разумеющимся.

— В нашем доме. С нашими слугами!

— Это ее дом, Джордж. Еще до меня, до тебя, до Росса. Она сказала, что оплатит...

— Ах, оплатит! Это еще меньшее из зол. Ты наверняка знаешь, что с тех пор как я впервые сюда вошел, задолго до того как мы поженились, она ведет против меня личную войну. Ненавидит меня и мою семью и не может смириться с тем, что я владею домом Полдарков, как она считает. А теперь она собирается отпраздновать здесь свой столетний юбилей, распоряжаясь домом как своим собственным и пригласив всех своих вонючих и немощных знакомых!

Элизабет улыбнулась.

— Дорогой, ее вонючие и немощные знакомые давно мертвы. Она может пригласить лишь пожилых людей из окрестностей, которых мы тоже прекрасно знаем.

— И Росса Полдарка?

— Росса Полдарка?

— Она только что сказала мне, что пригласила его на свой прием.

Элизабет положила руки на край колыбели.

— Боже!

— И его жену. И их двоих детей.

Валентин заворочался и проснулся — его разбудили голоса. Обычно в это время его как раз кормили, но доктор Бенна рекомендовал ему спать как можно дольше и добавил немного опиумной настойки к вечерней порции лекарств, чтобы совет возымел эффект.

— Не думаю, что он придет, — сказала Элизабет.

— Ты его недооцениваешь.

Она покачала головой.

— Нет. Не думаю, что он придет, да еще с Демельзой.

— Почему же? Это даст ему желанную возможность добавить еще оскорблений.

Элизабет вздохнула.

— Возможно, нам стоит посмотреть на это, как на возможность уладить старую вражду.

Джордж бросил на нее пристальный взгляд.

— Ты этого хочешь?

Для него это был очень важный вопрос.

Валентин открыл глаза, увидел, как на него смотрит Джордж, и неожиданно пукнул. Иллюзия ангельской невинности полностью улетучилась. Джордж тут же подхватил его и протянул палец, который младенец немедленно стиснул пухлой ладошкой.

— Я бы предпочла никогда больше их не видеть. Я бы предпочла не жить так близко с ними. Но раз того желает Агата, их придется пригласить. А если они придут, нам следует постараться скрыть неприязнь и воспользоваться возможностью. Эта вражда длится уже многие годы и стала притчей во языцех по всей округе. Хотя бы поверхностное примирение слегка утихомирит эти разговоры.

— Так ты этого хочешь?

— Я не сказала, что этого хочу. Но мы не можем лишить тетушку Агату приема по случаю дня рождения. Если мы так поступим, это станет известно повсюду и принесет больше вреда, чем полдюжины ссор.

Тем же утром, после поездки верхом в сопровождении Танкарда, когда они посетили несколько дальних деревушек для раздачи благоразумной милостыни, Джордж вернулся и увидел, что четверо мужчин по-прежнему прочесывают сетями пруд. Ему в голову пришла идея. Этой зимой дом часто посещал Росс Полдарк и разговаривал с тетушкой Агатой в ее комнате. Когда пруд в первый раз очистили от жаб, Агата жаловалась, что это были специальные жабы, которых ее отец привез из Хэмпшира, и истреблять их — это гнусность. Во время бесед с Россом этой зимой она наверняка пожаловалась и ему. Не мог ли он оказаться ответственным за эту отвратительную, но ребяческую шутку?

Это выглядело не вполне в его духе, но чем больше Джордж об этом думал, тем больше эти события казались ему связанными. Кто еще мог знать о его отвращении к лягушкам? Кто еще в деревне мог знать о том, что пруд вычистили? Кто еще мог задумать подобное и принести жаб в пруд специально к его приезду? Шутка была нелепой и ребяческой, но таила в себе подлинную злобу.

У конюшни он послал за Гарри Харри.

— Сэр?

— Вот что. Я хочу, чтобы к тем двоим, что охраняют пруд по ночам, приставили подмогу. И в том числе тебя.

— Меня, сэр? Да, сэр.

— Всё понял? Пятеро. Каждую ночь на всю неделю. От заката до рассвета. Отмени все дневные дела. Вы все должны быть свежими и начеку всю ночь.

— Да, сэр.

— Кстати, Гарри. Если поймаете кого-нибудь и он окажет сопротивление, не стоит обращаться с ним мягко. Помни, что это преступник, проникший в чужие владения и сопротивляющийся аресту. Разбитая голова и несколько сломанных костей будут не лишними.

— Ясно, сэр. Можете на меня положиться, сэр.

— Только не перебуди весь дом. Мы же не хотим расстроить дам.

Всю неделю светила луна, но теперь она вставала слишком поздно, чтобы приносить пользу в первой половине ночи. Но на ветреном небе с клочками облаков светило несколько звезд. Этого было достаточно, чтобы свершить задуманное, да и в тени передвигаться безопаснее, чем под ярким светом луны.

Дрейк лег спать рано и проснулся около десяти, как раз когда его брат громко захрапел. С Сэмом трудно было ссориться, вообще-то с тех пор как всё это началось, ссор как таковых и не было. Только горе. Только печаль. Только сожаления, что собственный брат Сэма, принявший Христа, оказался таким гнилым в душе и сердце и позволил вере покинуть его, очутившись в долине теней. Некоторое время Сэм молился вместе с братом и спорил с ним, объясняя, что его сердце — это сад, в котором срубили древо зла. Но пенек остался, и этот пенек, лишь слегка торчащий из земли сожалений, может пускать и наверняка уже пустил сильные корни греха, угрожающие задушить и убить цветы духа. Дрейку следует очнуться. Выдернуть этот пенек вовремя, иначе смертоносные остатки плотских соблазнов разрастутся, и он навсегда отправится к Сатане и в геенну огненную.

Дрейк возражал, что не считает свои действия грехом. Его встречи с девушкой других религиозных взглядов, возможно, не самый лучший выбор, но кто знает, если до того дойдет, ведь со временем она может и обратиться?

А женитьба — это не грех. Супружество — это не грех. Любовь — это не грех. Конечно, нехорошо, что он встречается с девушкой другого сословия, и брак в таких условиях почти невозможен. Но отношения совершенно невинны (или почти невинны). Он готов понять беспокойство Сэма о слишком плотских взглядах на жизнь. Но не готов признать, как утверждает Сэм, что эта жизнь — лишь подготовка к следующей.

Дрейк любил жизнь, любил все ее проявления: закаты, восход луны, золотое сияние созревших зерен, чернильный блеск мушиных крылышек, вкус чистой воды из источника; любил лежать на спине и потягиваться от усталости, любил вставать по утрам, предвкушая новый день, любил свежеиспеченный хлеб и ощущать холодную морскую воду ногами, любил поджарить в угольках картошку, очистить ее и съесть, пока еще такая горячая, что и в руку не возьмешь, любил бродить по утесам, лежать на солнце и высекать искры кочергой. Он мог насчитать еще пятьдесят радостей жизни.

И в числе всего этого он любил девушку, и эта любовь была самой большой. Со многих сторон их отношения выглядели не самыми удачными, но в них не было греха. Возможно, рай сулит больше удовольствий, но Дрейк не мог их вообразить.

И в результате Сэм и Дрейк согласились, что их точка зрения может не совпадать. Находясь дома, Дрейк принимал участие во всех делах: по-прежнему еженедельно трудился на строительстве молельного дома на холме и каждый вечер молился вместе с Сэмом. Но Сэм больше не пытался контролировать каждое движение брата, и когда тот вставал посреди ночи и уходил из дома, Сэм молчал. Он верил, что в его брата могло вселиться настоящее зло, да и по выражению лица Дрейка поутру Сэм решал, что дьявол еще не стиснул его своими лапами.

Этой ночью Дрейк вышел в третий раз. Он задумал озорную шутку. Джордж Уорлегган, с которым он никогда не говорил и видел только однажды в церкви, стал для него чем-то вроде дракона. И он мог насадить дракона на копье лишь одним способом.

Сначала Дрейк решил сделать это только один раз. Он одолжил у Бетси Триггс две корзины для рыбы и сеть для сардин у одного рыбака в Соле. С помощью сети, жерди и пары веток он соорудил что-то вроде сети для ловли креветок. Дальше всё было просто. В этом году лягушки и жабы спаривались поздно, и три сообщающихся пруда в Марасанвосе просто кишели ими. Дрейк поймал пару дюжин, положил по дюжине в каждую корзину и прикрыл их мешковиной. И отнес куда надо. А потом вернулся в постель и поспал еще пару часов.

Он решил, что всё получится, и будет весело. Жабам переезд мог не понравиться, и к утру они переместились бы на прежнее место обитания. Но пруд в Тренвите был их домом, и Дрейк подумал, что они не будут возражать. Конечно, он знал, что рискует, и риск непропорционально высок по сравнению со смехом и удовольствием. Нарушение границ владений — серьезное преступление, в особенности ночью. Но во время воскресных визитов Дрейк уже очень хорошо изучил Тренвит, все входы и выходы. Несмотря на высокий рост, он двигался быстро и бесшумно и был уверен, что сможет перехитрить любого неуклюжего егеря, встретившегося на пути. Собак можно было не опасаться, поскольку Джордж их не любил. Только у Харрисов жила пара терьеров, но обычно их запирали.

В среду Дрейк еще гадал, заметили ли его визит, но в пятницу, вернувшись в свой коттедж, он обнаружил письмо от Джеффри Чарльза. По всей видимости, его доставил кто-то из тренвитской прислуги.

«Дорогой Дрейк,

В среду я был в полном восторге! В пруду оказались жабы, а дядя Джордж был вне себя от злости! Это сделал ты? Я так хохотал, что меня отослали обратно в мою комнату. Том и Пол навлекли на себя беду за то, что не очистили пруд. И теперь целый день они ловили жаб. Я думаю, выловили всех. Дорогой Дрейк, мы можем встретиться и сходить в Марасанвос?

С любовью, Джеффри Чарльз».

И другой рукой наспех приписано внизу: «Если это ты, не следовало так поступать. М.».

И тогда в субботу ночью он снова это сделал. Казалось, это не намного рискованней, ведь вину возложили на егерей, зато Джеффри Чарльз повеселился. На сей раз луна взошла до того, как он добрался до пруда в Тренвите, хотя и светила не так ярко, и Дрейк действовал осторожно. Но никто не заметил, как он пришел и ушел, а на радость Джеффри Чарльзу он выпустил в пруд вторую партию жаб. Этим могло и закончиться, и больше он не получил бы писем с поощрением или предупреждением. Но разошлась молва, как всегда бывает, когда в доме служат жители деревни.

Полли Оджерс поговорила с отцом, Люси Пайп — с братом. Шар Нэнфан услышала об этом происшествии от Бет Бейт, чей муж Сол Бейт служил в доме садовником. Люди стали шептаться и обмениваться догадками. Деревенские не верили в нашествие жаб с полей. Это жабы из Марасанвоса, и на своих четырех им оттуда не допрыгать. Это чья-то шутка, и отличная шутка, а что самое интересное — никто не знал чья. Все болтали и посмеивались по поводу жаб и лягушек, падающих с неба средь бела дня, и теперь мистеру Уорлеггану придется открыть одну из своих мельниц, чтобы перемолоть их в фарш и съесть. И так далее.

И тогда Дрейк решил, что стоит сделать это еще разок.

Этой ночью жабы и лягушки голосили вовсю. Им нравилась такая погода: свежо, влажно, но по-прежнему прохладно.

Дрейк взял обе корзины и отправился в путь.

Он даже почти не замочил ноги. В полутьме лягушки квакали и шлепали по воде повсюду, хотя и замолкали при его приближении, но Дрейк с легкостью их ловил, когда те прыгали прочь. Как и прежде он старался брать не только самых шумных, иначе бы наполнил корзину одними самцами, а в отсутствии противоположного пола у них не было бы причин продолжать брачные песни.

Наполнив корзины, он накинул на них мешковину, спрятал сеть в ветвях дерева и зашагал дальше со своей ношей. Пленники, сгрудившиеся на дне корзин, вели себя тихо.

До Тренвита было целых три мили. Дрейк перелез через ворота неподалеку от той рощицы, где впервые заговорил с Морвенной и Джеффри Чарльзом. Теперь он шел осторожней, стараясь не наступить на упавшую ветку, высматривая, не мелькнет ли где негаданная тень. Он решил, что на ночь наверняка выставили охрану, но если и так, то где-то у пруда.

Пруд с двух сторон обрамляли лужайки, а с третьей — открытое поле, где в былые времена пасся скот, неподалеку стояли сараи. С четвертой стороны, самой узкой, по галечной ложбинке в пруд втекал ручей. Там рос боярышник, утесник и скрюченные ветром сосны, именно с этой стороны Дрейк и заходил, когда выпускал в пруд свою добычу среди камыша — одну жабу за другой. В этот раз в целях предосторожности он поставил корзины за тридцать ярдов, у сарайчика, чтобы разведать обстановку.

После полуночи дом погрузился к темноту, не считая огонька наверху, которого Дрейк раньше не замечал. Он свернул налево и не увидел там огней, ни на этой стороне дома, ни над конюшней, где спала прислуга. Ночной ветер шелестел в траве, но пока не приносил приятное дуновение наступающей весны. Из-за вчерашнего дождя влажная почва пружинила под ногами, так что почти не было вероятности с хрустом наступить на веточку. Где-то вдалеке шумело море.

Дрейк почти сразу же увидел первого человека, прислонившегося к двери конюшни. Он находился слишком далеко, чтобы что-либо предпринять — по всей видимости, спрятался от холодного ветра. Будет несложно выпустить жаб так, чтобы он не заметил. Но неужели егерь один? Обычно они, как голуби, ходят парами.

Второй егерь мог оказаться более добросовестным. Или они по очереди караулят ближе к пруду. Если один укрылся у дверей конюшни, то второй, скорее всего, где-то в поле зрения, чтобы мог подать сигнал... Дрейк тщательно оглядел все места, где он мог скрываться. Дерево, стена, куст, каменная колонна, дерево, дерево, телега, стена, сарай, куст. А вот и он. Второй человек сидел рядом с прудом, скрываясь за кустом. Сидел неподвижно, и лишь легкое движение головы его выдало.

Задача стала сложнее. Дрейку наверняка не удастся выпустить жаб, не попавшись на глаза егерю. Он сможет лишь приблизиться под прикрытием кустов и выпустить их в ручей в надежде, что жабы сами доберутся до пруда, следуя вниз по течению.

Дрейк резко развернулся и наткнулся на третьего человека.

— Попался! — рявкнул тот и схватил его за руку.

Это резкое движение, сделанное Дрейком без осознания опасности, спасло его от немедленной поимки: он выдернул руку, порвав рукав. Мимо уха просвистела дубина, слегка задев плечо, и стукнулась о стену. Он пригнулся, упал и пополз на четвереньках, а потом, спотыкаясь, побежал к дому. На его пути внезапно вырос еще один человек, Дрейк вовремя уклонился в сторону. Вскоре повсюду были люди. Егеря, как он понял слишком поздно, не всегда охотятся парами.

Он оказался на подъездной дорожке, на самом виду, его окружали со всех сторон. Он свернул под прямым углом и метнулся к низкой стене за цветочными клумбами. Двое попытались отрезать ему путь, но длинные ноги Дрейка их опередили, он перепрыгнул через стену, оказался на открытой местности и помчался изо всех сил по первому полю, ведущему к роще, где он познакомился с Морвенной. Собак у преследователей не было, хоть с этим повезло.

Но не успел он добежать до леса, как на поле с подъездной дорожки выскочил еще один человек — верхом, и поскакал наперерез. Дрейк свернул в дальний угол поля, где оно резко шло вниз. Там стояли развалины старой ветряной мельницы, давно заброшенной и со следами пожара. В той стороне негде было укрыться, но на короткое время он спрятался за низкой каменной стеной. В руинах мельницы можно было спрятаться, но за ней в сторону Сент-Агнесс тянулась холмистая местность, впервые на его памяти распаханная и засеянная яровой пшеницей.

Старая корнуольская стена была не выше трех футов, полуразрушенная, она сбегала к строениям фермы. Дрейк перебрался через нее, свернул направо, и пополз на четвереньках, обдирая ноги и руки о камни и острые ветки утесника. В этой бешеной гонке приходилось действовать не только быстро, но и тихо. Если всадник перемахнет через стену, усилия Дрейка будут напрасны. Но тот явно не хотел рисковать в темноте лошадью, спрыгнул и перебрался через стену, а за ним последовали и еще два задыхающиеся от бега человека.

Они подошли к Дрейку, лежащему среди камней и утесника и пытающегося успокоить оставшиеся без воздуха легкие. Лишь теперь он ощутил боль в плече, куда угодила дубинка.

— Думаю, сюда...

— Эта сволочь наверняка на мельнице.

— Нам лучше разделиться.

— У него есть нож? Если крысу загнать в угол...

— Том, иди на мельницу. И ты, Джек. Я поскачу вдоль стены, погляжу, не видно ли там чего.

Они разделились, но по парам. Им не хотелось драться в развалинах мельницы один на один. Передышка. Но всего на пару минут.

Услышав топот удаляющихся ног, Дрейк пошевелился. Совершенно наудачу: он не видел, куда они направились. Но никто не закричал.

Пригнувшись, он двинулся дальше. Дрейк пытался сообразить, сколько человек его ищут. По меньшей мере пятеро или шестеро. Только что он встретил троих. Но всадник, которого он потерял из виду на пути к роще, наверняка поймет, что беглец далеко не ушел, и вернется. А где остальные? Еще рядом с домом?

Временно место событий погрузилось в тишину. Когда дыхание успокоилось, стала сильней ныть рука. Дрейк добрался до конца стены. Если отсюда свернуть и добраться до конюшни, то там будет фруктовый сад, потом еще пара полей, поднимающихся вверх, к вересковым пустошам у утесов.

Он всмотрелся в темную конюшню. Заржала лошадь, а над крышей захлопала крыльями сова, но в остальном всё было тихо. Даже если его там ждут, была не была. Через несколько минут вернутся остальные. Дрейк оглянулся. Всадника позади до сих пор не было. Он посмотрел на дом. Отсюда он не видел, горит ли еще огонек. Где комната Морвенны? Он никогда там не был, не знал, где она спала. Комната Джеффри Чарльза выходила во внутренний двор. Его дружба с мальчиком всегда была не больше чем прикрытием для других отношений.

Он пошел, но не к конюшне. Фонарь у двери дома не горел. Дрейк проскользнул к пруду, открывшись для пули или еще одного преследователя. Но все искали его в другом месте.

Он прошел мимо пруда и вверх по течению ручья. Две корзины по-прежнему стояли на месте, оттуда доносился шум. Пленники набрались смелости и стали беспокойными. Дрейк поднял корзины и отнес их к пруду, откинул мешковину и вытряхнул жаб на мелководье. Одна немедленно заквакала.

С корзинами в обеих руках он стал осторожно огибать дом, а потом пошел к утесам.

К утру плечо почернело, но Дрейк как ни в чем ни бывало отправился в библиотеку и каким-то образом продолжил работу. По правде говоря, теперь там особо нечего было делать, пока Росс не примет решения. Когда сняли крышу, выяснилось, что, вопреки всем ожидания, стены библиотеки отделаны гранитом лишь снаружи, а внутри — бутовый камень. Стена была построена примитивно: камни сложили в грубую двойную стену шириной два фута и шесть дюймов и зацементировали, а промежуток заполнили всем, что попалось под руку: обломками камней, глиной, почвой и отвалами породы из ближайшей шахты. В результате стена получилась довольно крепкой, но все же оставались сомнения, сможет ли она выдержать второй этаж. Росс с раздражением обнаружил, что здание подъемника в Уил-Лежер сложено из лучшего гранита.

Но все-таки Дрейк нашел себе занятие, и всё прошло бы незамеченным. если бы в тот день у него не было урока по чтению и письму. Первую половину он довольно успешно справлялся, но потом сдался.

— Ты слишком напрягаешь руку, — сказала Демельза. — Что это с ней? Что случилось?

— Поскользнулся и упал, — объяснил он. — Просто синяк, но буквы выводить сложно.

— Дай-ка посмотрю, — Демельза отклонила все его протесты и заставила снять куртку. — Что ж, синяк здоровенный и явно не от падения. Дай-ка... Рука не сломана?

— Фух... Нет. Просто синяк. Только проступает, потому и темный такой.

— Нужно перевязать руку. А иначе кожа может сойти, и будет открытая рана. Найду тряпицу и мазь из базилика.

Закончив с этим, Демельза сказала:

— Что ж, писать ты сегодня не сможешь. Тогда давай почитаем.

Они провели отведенный на учебу час в гостиной, обоим это нравилось. Зимой брат с сестрой сблизились. Они часто смотрели на жизнь одинаково. Хотя мужчины в этих краях взрослели рано, Дрейк в некотором отношении был еще очень юн. Его бесшабашная жизненная сила привлекала Демельзу. Она не хотела думать о том, что он восстал против Уорлегганов в бессмысленной и неравной борьбе, но молчала по этому поводу, чувствуя, что это все равно бесполезно. Теперь под влиянием порыва она нарушила обет молчания, но уже слишком поздно. Но подобное всегда происходит слишком поздно.

— Ты по-прежнему встречаешься с Морвенной Чайновет?

Дрейк удивленно поднял взгляд.

— Кто тебе сказал?

— Сэм.

— А... Сэм, — Дрейк вздохнул с облегчением, его лицо разгладилось. — Да.

Демельза подождала, но больше он ничего не сказал. Дрейк взял книгу, которую они читали, и стал ее листать.

— Жаль, что всё так случилось, — сказала Демельза.

— Возможно... Наверное, именно так все и думают.

— Дрейк, из этого не выйдет ничего хорошего.

— А что это значит? — ответил он. — Иногда я об этом задумываюсь.

— Ничего хорошего для вас обоих. Она тобой увлечена?

— О да.

— Мне часто хотелось поговорить с тобой об этом, но хотя я твоя сестра, возможно, это не мое дело.

— Не твое. И не Сэма.

— Но не принимай это в штыки.

— Не буду. Ты ведь желаешь мне добра.

— Именно так. Но я хотела бы пожелать тебе кого-нибудь из другой семьи. Кто знает, что может произойти. Но только не с Уорлегганами.

— Морвенна не из Уорлегганов. Не больше, чем я — из Полдарков.

— Но к сожалению, в родстве с ним.

— Вражда — это дурно, сестренка. Не знаю, кто тут прав, а кто виноват, но эти вещи не должны иметь значения для человека, посвятившего себя Христу.

— Но тем не менее Сэм считает эту дружбу неуместной.

— Он считает ее неуместной, потому что считает плотской и думает, что из-за нее я отодвинул Господа на второе место. А еще он считает ее неуместной, потому что Морвенна не спасена и может увести меня с пути истинного.

— А она может?

Дрейк покачал головой.

— Мы почти не думаем об этом. Но есть много способов служить Господу. Думаю, что два человека, мужчина и женщина, находящиеся в полной гармонии, могут дать миру и Господу куда больше, чем каждый по отдельности.

Демельза ласково посмотрела на брата. Его слова так соответствовали ее собственным воззрениям и опыту, что ей нечего было возразить.

— Морвенна Чайновет — дочь декана. Захочет ли она... сможет ли принять другую жизнь?

— Ох, не спрашивай меня, сестренка. Я пока не знаю. Я пока ей не предлагал. Потому что это для меня тяжело. И мы пока не задумываемся над чем-то кроме следующей встречи. А иногда даже об этом не думаем. Что промеж нас хорошо, спасибо Господу, так это то, что мы стоим выше всех предрассудков и запретов.

Он встал и с книгой в руках подошел к окну.

— Только еще кое-что, Дрейк, — сказала Демельза. — Если вы встречаетесь, мы не можем вас остановить. Это только ваше дело и никого больше не касается. Но место, где вы встречаетесь — совсем другое дело. Теперь, когда вернулся мистер Уорлегган, это не может быть Тренвит. У него много слуг, и капитана Полдарка там дважды встретили насилием. Если мистер Уорлегган узнает, что ты встречаешься с его кузиной, ты можешь получить и более серьезные синяки, чем сейчас.

— А что случилось с капитаном Полдарком? — спросил Дрейк, поворачиваясь.

— Ответил на насилие насилием. Победителей не было, но кровь пролилась.

— Не сомневаюсь...

Демельза подошла к нему сзади и взяла за руку.

— Если я не желаю такого для мужа, то и для брата тоже. А ты не в таком положении, как он, чтобы ответить... Так что будь осторожен, ради меня и ради Морвенны... Так на какой странице мы остановились? На двадцать второй, да? Как раз ее перевернули.

Дрейк вернулся в коттедж Рис около четырех. Демельза сказала, что он не может работать с одной рукой и должен пойти домой и отдохнуть. Но его тело не желало отдыхать или не нуждалось в отдыхе, и Дрейк решил выпить чаю и прогуляться по пляжу. Он был так занят всякими делами и мыслями, что с ноября и не ступал на берег. Сэм должен был вернуться домой с шахты поздно.

Дрейк высек огонь и поджег хворост в очаге. Построивший коттедж Марк Дэниэл не был искусным в таких вещах, да и не особо об этом беспокоился, поэтому единственный очаг и дымоход разместил таким образом, что, стоило зажечь камин зимой, как будто бы возникали дополнительные сквозняки со всех направлений: из двери, окна и с крыши. Чтобы согреться, всё следовало плотно закрыть, и тогда наконец-то в доме становилось тепло. Но в этом случае очаг начинал дымить.

Утром Дрейк принес из колодца в Меллине полную бадью воды. Он аккуратно налил две чашки в кастрюльку и поставил ее на потрескивающий хворост. Как раз в этот момент кто-то постучал в дверь, он обернулся и увидел Джеффри Чарльза.

Мальчик бросился в его объятья. Стараясь не вздрогнуть от боли, Дрейк засмеялся и обнял Джеффри Чарльза в ответ, устремив взгляд в дверной проем в поисках еще одной фигуры.

— Вот так сюрприз, да, Дрейк? Ты удивлен? Я вышел тайком. Никто не знает. Mon cher, мне почти одиннадцать. Разве не пора мне ездить верхом в одиночестве?

— А мисс Морвенна?

— Помогает маме делать вино из примул. Я приказал седлать Санту, и Кейгуин спросил: «Куда это вы? Я поеду с вами», а я ответил, что только до рощи у ворот, забрался в седло и ускакал!

— Но как ты узнал, где меня найти? Обычно я работаю и не возвращаюсь раньше шести.

— Я спросил. И решил попытать счастья, может, ты здесь. И видишь, мне повезло. Удачный день.

— И у меня, — сказал Дрейк. — Мне тоже повезло, что могу тебя здесь поприветствовать. Я как раз поставил чай. Присоединишься?

Мальчик ответил, что с радостью, и они поболтали о том о сем, пока вода кипятилась. Чтобы скрыть разочарование, что гость пришел один, Дрейк со смехом рассказал ему про сквозняки и их борьбу за то, чтобы зимой жить в тепле, но при этом не задохнуться. Джеффри Чарльз огляделся.

— Похоже на часовню, Дрейк. Больше похоже на часовню, чем на дом. Не хотел бы я жить в таком доме. Кстати, насчет очага. Почему бы не подкопать пол?

Дрейк достал из жестянки несколько чайных листьев, бросил их в чашки и залил кипятком.

— Зачем?

— От входной двери пол понижается, так что можно проложить трубу до очага. Вкопай ее, потом положи решетку, отличную решетку в камин над тем местом, где выходит труба. Воздух снаружи будет раздувать камин. Дрейк, ты снова приходил сегодня ночью?

— Снова? У меня нет молока, Джеффри. Ты пьешь без молока?

— В пруду опять появились жабы! Этим утром там было несколько дюжин. И они так громко квакали! Дядя Джордж был вне себя.

— Отличная идея насчет очага. Собираешься стать инженером, а? Только пепел будет падать сквозь решетку и закупорит трубу, так мне кажется. Что скажешь?

— Придется чистить, как чистят сажу в трубах. Так ты приходил?

— Нынче ночью было облачно. И я подумал: еще до первых петухов прольется дождь из жаб, и что тогда скажет мастер Джеффри?

Мальчик захихикал от удовольствия, взял чашку и взболтнул ее.

— Да ты меня дразнишь! Это был ты, ведь правда? Утром поднялась такая суета! Слуги бегали, терьеры гавкали, егеря плескались в пруду. О, это длилось много часов! Дядя Джордж был так зол! Я поднялся к себе и спрятал лицо в подушку, чтобы не расхохотаться. Дрейк, как тебе удалось не попасться? Я слышал, они всю ночь караулили преступника и чуть его не схватили. Они и правда чуть тебя не схватили? Ты что, улетел? У тебя есть крылья, как у эльфа?

Но Дрейк не дал себя заманить. Он не был уверен, не проболтается ли мальчик, и хотя порадовался тому, что Джеффри Чарльз подозревает правду, признаваться не стал.

— А как твоя лодыжка? Наконец-то зажила?

— Не совсем, но гораздо лучше, чем когда я лежал в постели. Кстати, о полете. Помнишь тот лук, который ты мне сделал в ноябре, а еще сказал, что сделаешь лучше, когда найдешь время, а я ответил, что хотел бы, чтобы мы могли сделать настоящий длинный лук, как в битве при Азенкуре? Ну так вот, теперь я знаю как. В книге, которую мне купил дядя Джордж, есть рисунок, я скопировал его, чтобы ты мог взглянуть.

Потягивая горячий слабый чай, они разложили листок на грубо сколоченном столе и стали его рассматривать.

— Видишь, — сказал Джеффри Чарльз, — я проставил размеры и прочие детали. Но сначала нужно найти тис. В книге говорится, что тис подходит лучше всего.

— Но этот лук... Разве там не говорится, что сила натяжения шестьдесят фунтов? Возможно, у тебя не получится из него выстрелить.

— Я вырасту. Когда я уеду в школу, то возьму его с собой. Там наверняка будут уроки по стрельбе из лука, и здорово будет приехать с настоящим длинным луком. Ни у кого такого не будет, это уж точно.

— Все равно лучше сделать его поменьше. Сорок фунтов вполне достаточно. Ты вроде не говорил, что уезжаешь в школу.

Джеффри Чарльз кивнул.

— Дядя Джордж наводит справки. Я буду по тебе скучать, Дрейк, но это же только на время, и когда я вернусь на каникулы...

— То сможешь поболтать со мной сколько угодно. А когда ты уедешь, что будет делать мисс Морвенна?

— О, я вряд ли уеду до ее свадьбы. И я никогда не устану с тобой болтать, Дрейк, потому что ты мой лучший друг. Ты мой первый друг, первый настоящий друг. А когда я стану старше и буду сам себе хозяином, и больше не будет «можно мне это, мама» и «можно мне то, дядя Джордж», тогда я смогу открыто с тобой дружить, не то что сейчас.

Дрейк сложил чертеж, который принес мальчик.

— Мисс Морвенна выходит замуж? Не понимаю. О чем это ты?

— О, это случилось, когда мы были в Труро. Священник, Оззи Уитворт. Мне он не особо нравится — напоминает расфуфыренного голубя. Но мама и дядя Джордж всё решили еще до нашего отъезда.

— А... а что говорит мисс Морвенна?

— Ну, думаю, она не возражает. Ведь все девчонки мечтают выйти замуж. Конечно, они будут жить в Труро, и мы с ней время от времени будем видеться. Дрейк, ты знаешь, где растет тис? Если бы я смог найти...

— Я как-нибудь сделаю тебе этот лук... Когда я... Когда я...

— Оставь рисунок себе. Для этого я его и скопировал.

— Джеффри, когда они поженятся?

— Морвенна? Кажется, день еще не назначили. Вроде спорили по этому поводу. Морвенна не хочет торопиться. А я этому рад, потому что не хочу с ней расставаться, пока я еще дома.

Джеффри Чарльз поставил чашку. Хворост в очаге догорел, и в глубине камина рдела только пара угольков.

— Попрошу тис у дяди Джорджа. Он может достать что угодно.

Они вышли наружу и поболтали еще под показывающемся время от времени солнцем. Джеффри Чарльз не заметил молчания друга. Наконец Дрейк сказал:

— Тебе пора, а не то они бросятся на поиски и скажут, что я тебя похитил. Но можешь кое-что для меня сделать? Нечто особенное?

— Разумеется! Certainement! А что?

— Передай мисс Морвенне записку. Я кое-что забыл в последний раз, когда мы виделись в твоей комнате, а теперь вернулся мистер Уорлегган, и я боюсь приходить. Просто... просто я кое-что забыл, когда мы в последний раз встречались, так ей и скажи.

Пока мальчик ждал снаружи, бросая камнями в грачей, Дрейк зашел в дом и одолженным у гостя карандашом вывел трясущимися пальцами буквы, которым его научила Демельза. Боли в руке он почти не чувствовал.

«М. Ты встретешся со мной в церкве в васкресене в пять часов? Буду ждать. Д.».

Запечатать письмо ему было нечем, и он перевязал его лентой, оторванной от старой рубашки Росса, которую отдала ему Демельза. Он не боялся, что Джеффри Чарльз откроет письмо. Выйдя на улицу с карандашом и листком бумаги, Дрейк попросил мальчика отдать письмо Морвенне наедине, и тот пообещал.

Джеффри Чарльз сел на лошадь, Дрейк пожал маленькую мягкую ладонь и смотрел, как мальчик удаляется по главной дороге к сторожке. Потом он вернулся в коттедж и опустился на колени перед огнем, пытаясь снова его разжечь. Он сходил за хворостом и принесенными с работы обломками досок, и положил их на угли. Он раздул их, и пламя снова стало лизать древесину. Дрейк остался на том же месте. В доме не было холодно, но его трясло. В это время года не требовалось оставлять огонь в камине, и Сэм сказал бы, что это напрасная трата дров. После марта огонь разводили только при готовке и часто предпочитали купить хлеб у булочника, чтобы сэкономить дрова. Дрейку нужно было их тепло и компания. Ему казалось, что во всем мире вдруг стало холодно.

На третьей неделе мая в Нампару снова заехал Толли Трегирлс. Вскоре после его визита к Демельзе в пивнушке Салли-забери-покрепче завязалась драка, в чем он был частично повинен. Обычно Салли поддерживала в пивнушке порядок, и тот факт, что она вдова, этому способствовал. Пьяные завсегдатаи отправлялись домой шатаясь, но обычно вполне мирно, а если тот или другой становился агрессивным и пытался нарваться на драку, то находилось достаточно ответственных людей, готовых его вразумить или выкинуть в канаву за порогом.

Прибытие Толли всё изменило. Теоретически присутствие в доме мужчины, причем крепкого и сильного мужчины, должно было поддерживать закон и порядок. Но это освободило завсегдатаев пивнушки от неписанного правила присматривать за безопасностью вдовы. К тому же у деревенских была хорошая память, и Трегирлса они вспоминали без удовольствия и теплых чувств.

Позже никто уже не мог вспомнить, с чего началась заварушка, но на самом деле зачинщиком был Джуд Пэйнтер. Под влиянием Сэма и его учения методизм Джуда, многие годы дремавший, внезапно снова запылал, и хотя Джуд никогда не позволял религии вмешиваться в привычку пьянствовать, он стал еженедельно посещать встречи для молитв, чтобы набраться мудрости.

Беда с Джудом была в том, что он считал своим долгом щедро поделиться новыми знаниями, и его голос в толпе всегда звучал громче всех, а потому его слова невозможно было проигнорировать даже в самой шумной компании. Тем вечером, разогревшись несколькими кружками пива, сдобренного ромом, он оказался в углу с Джакой Хоблином, Сидом Бантом, Джо Нэнфаном и двумя выходцами из Сент-Агнесс, Кемпом и Коллинсом, им-то он и поведал о тех благах учения Сэма, о которых узнал накануне, по крайней мере то, что смог запомнить.

— Ну и вот, жил, значит, этот царь, незнамо сколько лет тому назад, но о нем написано в Священном Писании, чистую правду говорю. Навхуднасёр. И вот поставил он золотого истукана, огроменного, больше дома, даже больше дымохода на шахте, поставил, значит, и говорит, мол, кажный раз, как я задую в свою арфу и власяницу, в цимбалы и гуси, падите ниц и ползите, и поклоняйтесь мне во всю глотку. А ежели кто не падет ниц и не станет меня почитать, когда я задую в арфу и власяницу, в цимбалы и гуси, то хрясь! И ты уже копыта отбросил и горишь синим пламенем. Ясно? Так-то...

— Ты все слова попутал, — укоризненно произнес Кемп. — Всё перепутал. В школе нам рассказывали эту историю. Навхуднасёр! Ну надо же!

— И давно ты ходил в треклятую школу, Том? — спросил Толли, наполняя стакан. — Достаточно давно, чтобы обрюхатить дочку училки?

Он хотел лишь пошутить, но Кемп был злопамятным.

— И тогда, — напирал Джуд, обнажив два своих зуба, — тогда встали трое. Ну вот как ты, я и Джака. Стоят они, значит, и говорят: «О царь, здравия тебе навеки! Только не жди, что мы будем ползать, пока ты дудишь на арфе, власянице, цимбалах и гусях. Не будем и всё тут, ясно?»

— И там еще другая музыка была, — прервал его Кемп. — Где-то там про другую музыку. Всякую разную.

— Ну так я ж сказал! Арфа, власяница и всё остальное. Это музыка и есть, ясно тебе? Не уверен, но кажись так. Но эта музыка... — Джуд сделал большой глоток сдобренного ромом пива, и как только пенный рот оторвался от кромки стакана, продолжил рассказ: — Ну вот, и вскоре царь это услыхал... И как только услыхал...

— Да будь ты проклят, чего ты в меня плюешься? — рявкнул Коллинс и вытер лицо рукавом. — Брызги во все стороны летят, как из дырявой лейки!

— А он и говорит тем троим, будь я проклят, если помню, как их звали, говорит, мол, склонитесь или в печку брошу. Склонитесь, когда я дую в арфу, власяницу, цимбалы и гуси, а не то в печку. Пых-пых, и отбросите копыта.

— Эта история из жидовской книги, — сказал Джака. — В общем, оттудова. И мы тута вообще не при чем.

— Это из Священного Писания! — напустился на него Джуд, чуть не опрокинув стакан. — Всё из Священного Писания! Это из книги Иова. Я-то знаю, потому и рассказываю. А кто говорит иное, тот просто невежда.

— Всё это Писание про жидов, — заявил Джака. — Я и в половину этих сказок не верю.

— Иисус Христос был евреем, — сказал Толли, вернувшись с новыми напитками и присоединяясь к беседе, словно никуда и не уходил. — Может, и мы все евреи, а? Ты, Том Кемп, я и вон тот мужик. Если Господь — еврей, кто захочет быть кем-то еще?

— Нет, Иисус — христианин! — проревело несколько голосов.

— Вы все просто не хотите знать правду, — сказал Джуд, вставая и осушая стакан. — Не хотите вы знать слово правды из Священного Писания, а я говорю, говорю вам, и Евангелие, и все говорят, что Иисус Христос был из Корнуолла, и попробуйте только поспорить!

Отовсюду донесся хохот, а когда Джуд хотел сесть, Коллинс дал ему пинка под зад, так что Джуд снова вскочил.

— Да пусть его! Пусть говорит! — проорал Кемп. — А я говорю, что это бред!

— Конечно, он был из Корнуолла! — рявкнул Джуд, его лысина блестела от пота. — Из Сент-Остелла, это уж точно, помяните мое слово. В Вефиле родился, рядом с Сент-Остеллом. Помяните мое слово! Всё это тута случилось. И проповедь на горе. Всё туточки, недалече от еврейского рынка. А жил он в Сент-Обине или где-то поблизости, в холмах. Но в давние времена всё было по-другому! Совсем по-другому!

— Ну да, ври больше, — хмыкнул Коллинс. — Вот же жук навозный. Да ты свою жопу от башки не отличишь! Вот если б...

— Джуд! — заржал Кемп. — Джуд! Вот же верное для тебя имечко! Интересно, и как это тебя назвали Джудом? Наверное, это сокращенное от Иуды? — и он покатился со смеху. — Иуда Пэйнтер. Как тебе? Иуда Пэйнтер.

Чисто случайно, хотя выглядело это намеренным, Джуд со звоном опустил стакан прямо на голову Кемпа, а когда разворачивался, то локтем задел кружку с пивом Джо Нэнфана и опрокинул ее на колени Коллинса. Потом он рухнул на Джаку Хоблина, опрокинув и его стакан. В потоке разлитого пива и сожалений Джака встал и треснул Джуда, и через мгновение тот уже исчез под топчущими его ногами. Началась драка. Том Кемп, припомнив давно тлевшую неприязнь к Толли, к которой добавилось оскорбление, когда тот обозвал его евреем, плеснул остатки пива Толли в лицо.

Джака врезал Кемпу по морде, и начался ад, словно вырвалась на поверхность дремавшая весь вечер ярость.

Через пятнадцать минут половина пивнушки была разгромлена, а когда наконец большая часть драчунов оказалась на улице, свара продолжилась, и к утру человек двенадцать или четырнадцать по-прежнему валялись на дороге или в канаве у пивнушки — во сне или в пьяном полузабытьи, некоторые наполовину голые, некоторые — в луже собственной блевотины. Только к полудню последний пропойца поднялся и поковылял прочь. Джуд прихромал домой посреди ночи, а поутру пестовал разбитый нос и глубокую обиду. Весь день он то и дело громко повторял, чтобы могла услышать Пруди:

— Он был из Сент-Остелла!

Позже вдова Треготнан сказала:

— Это всё твоя вина, Толли, уж точно. Кого ж еще винить, если десять лет здесь было тихо, и мне на что было жаловаться.

— А что такое? — удивился Толли. — Четверых или пятерых я вышвырнул собственными руками. А остальные вроде вели себя достаточно мирно.

— Мирно? Ну да, как же. Руками? В смысле рукой? Этот крюк — не рука, и некоторые из тех, кого ты приложил, это почувствовали. Я не хочу, чтобы сюда явились представители закона. И лучше бы тебе съехать, пока всё не уляжется.

— Съехать? Но я же только что прибыл! И надолго ли, дорогуша? Не могу с тобой расстаться.

— Остынь. Месяца будет довольно. Но имей в виду... Я не шучу. Когда вернешься, чтоб такого больше не было, иначе нам придется расстаться.

И Толли на месяц уехал. Забрал с собой мелкую неухоженную лошаденку и шесть щенков и отправился в Пензанс, где устраивал собачьи бои и прочие мероприятия, не одобряемые добропорядочными гражданами. Ему удалось продать всех щенков по отличной цене, а деньги он потратил на хорошую жизнь (в своем понимании). Но он все же вернулся в Сол в новом сюртуке и с десятью гинеями в кармане, хотя и не удовлетворил любопытство Салли по поводу того, где их раздобыл.

Росс в эти недели тоже часто отсутствовал и однажды, возвращаясь домой мимо перекрестка Баргус, где стояла давно не используемая виселица, без особого удовольствия увидел поджидающего его сгорбленного человека в потрепанной шляпе, черном шерстяном сюртуке и с длинными ногами, болтающимися по бокам низкой лошаденки. Он был похож на Санчо Пансу, ждущего Дон Кихота. Когда Россу пришел в голову этот образ, он улыбнулся и быстро подумал, с присущей ему самокритикой, не потратил ли он часть своей жизни на борьбу с ветряными мельницами.

— Заметил тебя на дороге, — сказал Трегирлс. — Как дела, молодой капитан? Могу я составить тебе компанию на пару миль?

— Тебе же не по пути.

— Ничего подобного. Я как раз хотел к вам заехать, но был в Пензансе и только недавно вернулся.

— Прибыльная поездка?

— Так себе. Продал всех щенков, так что если тебе нужен пес, то придется подождать следующего помета.

— Я вроде сказал «нет». Ты разве не видел Гаррика, когда заезжал в Нампару?

— Гаррика?

— Нашего пса. Он не любит других собак.

Они поехали дальше.

— Видел твою женушку, — сказал Толли.

— Она мне сказала.

— Попили чаю, мы с твоей женушкой.

— Удивлен, что ты узнал вкус.

— Вкус чего?

— Чая.

— Ну, немного странновато для меня, признаю.

— Потрясение устоев.

На некоторое время повисла пауза.

— Мы с твоей женой поладили.

— Это она мне тоже сказала.

— Она сказала, что та лошадь, которую я вам продал, стоит своих денег. Лучшее животное из тех, что ты когда-либо покупал.

— Вот — лучшее животное из тех, что я когда-либо покупал, — ответил Росс.

— Ох, да ладно, но ведь она уже старовата, а? Взгляни на ее морду. И на холку. Седеть уже начала. Скоро тебе понадобится другая лошадь.

— Возможно.

— Дай мне знать, когда понадобится.

— Я слышал, ты уютно устроился в постели вдовы Треготнан.

— Мы поладили. Ей нужен мужчина.

— Чтобы поддерживать порядок в пивнушке, а как же.

— Ах, это. Это было просто недоразумение. Никто не пострадал. Теперь смирные, как голубки.

Голубок? Росс бросил взгляд на спутника. Скорее уж черная ворона.

— Как твои дети?

— Только на прошлой неделе впервые с ними повидался. Там мне нет места, капитан.

— Это тебя удивляет?

— Так давно всё это было. Простить и забыть, вот мой девиз. Но только не их... Какие же они разные! Эмма пошла в меня, сильная и крепкая красотка. И характером тоже, — Толли облизал губы. — Ага, характером тоже. Прям душу греет... Но Лобб! Вот бедолага. Весь в мать. Прям доходяга, скрюченный как старик. Лет пятьдесят на вид. А его дети! Старший еле жив — говорит-то с трудом и припадочный. А остальные, бедные детки, корчатся у очага с угольками, животы распухшие, ноги как тростинки. Все выродились, весь выводок.

С возвышенности можно было увидеть море, которое то появлялось, то исчезало за утесами, деревья вокруг Тренвита и около Фернмора, дома Чоуков, наклонный шпиль церкви Сола, даже клубы дыма вдалеке, над единственной работающей шахтой.

— У них своя жизнь, — сказал Росс. — Вряд ли стоит ожидать, что они будут о тебе беспокоиться.

Толли пнул лошадь каблуками.

— Я подумывал помочь Лоббу и его семье.

— А ты можешь помочь?

— Могу, если мне помогут другие.

Ага, вот оно, подумал Росс. Этого следовало ожидать.

— В таком случае лучше отдать милостыню сразу им.

Трегирлс опустил плечи, чтобы дышать свободней.

— Я не о деньгах думал. А о работе. Иногда, когда она есть. А еще тебе нужна новая лошадь, когда эта старая кобыла околеет, хромая старая кобыла, на которой ты едешь. Когда она околеет, кто найдет тебе новую, а? Я умею покупать и продавать. Знаю все о женщинах и животных. Ну так вот, когда надумаешь купить, не трать время понапрасну, молодой капитан, предоставь это Толли, а? Ну, как тебе?

Росс заметил на себе оценивающий взгляд Толли и засмеялся.

— Я подумаю.

Они поехали дальше, не сказав ни слова, пока не добрались до развилки, где Росс поскакал бы дальше, а Трегирлс сворачивал на Сол.

Когда они натянули поводья, Росс сказал:

— Есть кое-что, что я мог бы тебе предложить, но не знаю, как тебе это понравится. Ты говоришь по-французски?

— Ага. Болтаю как заведенный. За своего принимают.

— Но должен предупредить: это может быть опасно, хотя и не обязательно.

Толли потряс костями в мешочке.

— Вот это слова молодого капитана. И как будто и Старого капитана тоже слышу.

— Что ж, Толли, очнись, потому что это не так. Через несколько недель я отправляюсь во Францию вместе с французским отрядом, который высадится где-то на побережье. Помимо моряков на корабле среди нас будет мало англичан, но я хочу взять полдюжины людей под свое командование, хотя сам я буду подчиняться кому-нибудь из англичан или непосредственно французам.

— Я к твоим услугам.

— Стой. Не соглашайся так поспешно, пока я не рассказал условия. Никакого мародерства и набегов, кражи французского имущества или насилия над женщинами. Виновный в этих преступлениях будет расстрелян.

— Все как полагается и по закону, да, кэп? Но ведь мы вроде воюем с Францией?

— Только не во время совместной высадки. Там не будет поживы, Толли. А если найду ее у тебя, то буду считать своим долгом немедленно тебя пристрелить.

— Тогда какой в этом смысл?

— Жалованье. Я заплачу каждому, кто поедет. Твердую сумму, и она будет единственным вознаграждением.

Бартоломью Трегирлс громко закашлялся в холодном весеннем воздухе.

— И сколько?

— Двенадцать гиней.

Кашель возобновился, и когда Толли смог говорить, Росс не разобрал, что он бормочет.

— Что?

— Я сказал, пусть будет пятнадцать, кэп, и я поеду.

Окончательное решение ехать Росс принял именно в этот день, после встреч в прошлом месяце в Киллуоррене, в Техиди и в Фалмуте. Экспедиция была полностью готова, отплыть собирались через три недели. Главные силы собирались в Саутгемптоне: три с половиной тысячи французов на сорока транспортных судах, еще тысяча должна была прибыть из разных мест на побережье. Четыре небольших суденышка ждали в Фалмуте примерно с двумя сотнями человек. Флот предстояло возглавить адмиралу Борлэзу Уоррену, его флаг развевался над сорокапушечным фрегатом «Помона», с ним шли еще пять кораблей. Вообще-то до места назначения экспедицию сопровождал весь флот Пролива под командованием лорда Бридпорта — несомненное свидетельство того, что кабинет на Сент-Джеймс-сквер полностью поддерживает высадку. Вдобавок к имеющемуся вооружению транспортные суда везли боеприпасы, оружие, мундиры и провизию для роялистов во Франции.

Командовал граф де Пюизе, огромный бретонец, именно благодаря его энергии схема воплотилась в жизнь, и принцы Бурбоны, сами крайне неторопливые и осторожные, назначили его генерал-лейтенантом и командующим французской армии лоялистов.

Росс не встречался ни с Пюизе, ни с полковником, графом д'Эрвильи, когда-то командиром одного из лучших французских полков, а сейчас заместителем командующего, поскольку они оставались в Лондоне, но через Кэролайн поддерживал связь с привлекательным молодым виконтом де Сомбреем, мадемуазель де ла Блаш, его невестой, энергичным, но переменчивым де Марези, мадам Гиз, которая проводила время в постелях многочисленных корнуольских джентльменов, а также встречался с десятком других. Из всех ему больше всего нравился де Сомбрей — несмотря на жизнелюбие и остроумие, его лицо часто омрачала тень. Возможно, тень гильотины, которая почти стерла с лица земли всю его семью. Виконт сказал Россу, что когда наступит мир, он пригласит его с женой в свой замок под Лиможем. Росс ценил эту подлинную дружбу, вероятно потому, что в Корнуолле у него было на так много близких друзей.

В компании французов ему всегда поднимала настроение их решимость и энтузиазм, а также явная храбрость. Этого в экспедиции было в достатке. Все донесения, слишком многочисленные, чтобы оказаться фальшивыми, сообщали о крайнем разочаровании французского народа в нынешнем режиме террора.

Если Англия сильно пострадала от войны и погоды, то Франция — еще сильнее. Хотя она практически владела всей Европой, очереди за хлебом протянулись по каждому французскому городу. Валюта обесценилась, и крестьяне не хотели продавать зерно. Порядок, который до сих пор правительству удавалось поддерживать в Париже, рухнул, и банды молодежи прокатывались по улицам, беспрепятственно убивая и грабя, а некоторые города даже осмелились выбрать мэров-роялистов. Простые французы больше не стремились к свободе, равенству и братству, по крайней мере не за счет законности, порядка и продовольствия. Дела обстояли именно так, и Росс надеялся, что экспедицию ждет заслуженный успех.

Но иногда он все же сомневался, что чудовищная сила революции себя исчерпала. Он и сам мечтал о лучшем обществе равных людей и помнил, как первые воззвания революционеров отозвались в его сердце. Последовавшие анархия и тирания лишили его иллюзий, и он был готов сражаться с этими революционерами где угодно и как угодно.

Но он помнил, как всего несколько месяцев назад приветствовали революционеров голландские города. Возможно, боевой клич потускнел и испачкался, но не потерял свою магию. И пусть даже голландцы горько сожалеют о своем восторге по поводу блестящих идей, когда стало очевидным их практическое воплощение, пусть даже французы страдают от режима уже шесть лет, альтернатива — возвращение старого — тоже малопривлекательна.

Хотя де Сомбрей был исключением, многие эмигранты, которых встречал Росс, считали крестьян чем-то вроде скота и обращались с ними соответственно. Даже с прислугой своих английских друзей они обращались без гуманности, некоторым образом присущей отношениям хозяев и слуг в Англии.

Так что, несмотря на энтузиазм и надежду, Росса не покидали сомнения. И они лежали в основе его решения поехать самому и взять несколько друзей. Все те, кого он пригласил присоединиться, не считая человека, с которым разговаривал только что, были благодарны доктору Дуайту Энису: Джака Хоблин, Джо Нэнфан, Джон Боун, Том Эллери, Уилф Джонас, сын мельника. Уилла Нэнфана он не стал просить — тот недавно снова женился, Заки Мартина — потому что зимой тот был нездоров, а Пола Дэниэла — из-за старой трагедии с Марком и Карен. С Трегирлсом отряд составил шесть человек, и этого вполне достаточно. Возможно, даже слишком много.

Покинув Толли, Росс поскакал дальше, пока не добрался до границы своих владений. Он не спешил увидеться с Демельзой, потому что придется рассказать ей о принятом решении. Росс знал, что она согласится и сочтет решение правильным, но не хотел ее волновать, поскольку прекрасно понимал, что если во время высадки что-то пойдет не так, его дополнительный план может привести к беде. Этого он говорить жене не собирался.

Но сам он это понимал и по пути вниз по долине, рядом со струящимся ручейком Меллинджи, боролся с собственным смятением. Сегодня солнце наконец-то намекнуло на лето. Оно было ярким и искрящимся, воздух наполнился жизнью и озоном, а небо словно поднялось на миллион миль вверх. В такие дни приятно ощущать, что ты жив.

Зачем вообще рисковать?

Во-первых, он многим обязан Дуайту. Это было главной причиной решения Росса. Но нельзя забывать и о его едва осознанной тяге к опасностям и приключениям в мужской компании. Дома, к которому он сейчас приближался, его ждала жена, чью бесшабашную красоту и житейскую мудрость он по-прежнему находил привлекательными, у него подрастал четырехлетний сын — красивый, вечно что-то придумывающий, с массой других достоинств. А еще семимесячная дочь, темноволосая и темноглазая, как и ее мать, пухленькая, смешливая и довольная тем, что родилась. И всё это он поставил на кон. Случайная пуля могла оставить Демельзу вдовой с двумя детьми, а Росса вычеркнуть из жизни, и больше он не сможет дышать и ощущать ее вкус.

Но все же нельзя думать лишь о своем, вкус жизни можно ощутить, только если не принимать ее как должное. Возможно, в этом и заключается вся философия того мира, в котором мы живем. Если бы мы жили вечно, то кто бы ждал завтрашнего дня? Если бы не было темноты, кто бы смог насладиться солнцем? Тепло после мороза, пища после голода, вода после жажды, любовь после отсутствия любви, отцовские чувства после долгого отсутствия, домашний уют и сухость после поездки под дождем, мир и тепло очага после схватки с врагом. Без контрастов не было бы и удовольствия.

Росс не считал эти мысли оригинальными, но они легли в основу его решения ехать. Он знал, как быстро Демельза может их опровергнуть, стоит только ей рассказать. Приняв первую причину, она несомненно укажет на ошибочность остальных. Любовь коротка, солнце светит недолго, покой, тепло и отцовское счастье длятся всего несколько лет. Мало кто может похвастаться такими отношениями, как сейчас у нас. Так наслаждайся, пока можешь. Всё это и так быстротечно, не стоит нарываться на французскую пулю, чтобы усилить вкус жизни.

Это было разумно, и если бы дошло до спора, Росс признал бы, что она права. Но до спора не дошло, потому что он не открыл жене вторую причину своего решения. Она должна знать лишь о его преданности Дуайту.

У преподобного Кларенса Оджерса вошло в привычку посещать Тренвит-хаус каждое субботнее утро, когда вся семья была дома. Теперь он потерял всякую надежду пообедать там в воскресенье. Хотя его старшая дочь работала няней Валентина, Джордж едва замечал существование миссис Оджерс или семьи Оджерсов. А по субботам священник нечасто, но добывал немного денег и мог обсудить проблемы прихода. Позже он получал указания на воскресный день — посетят ли мистер и миссис Уорлегган службу и есть ли у них предпочтения относительно проповеди и гимнов.

Сегодня, шестого июня, Джордж принял священника в кабинете, эту комнату особенно любил старый Джошуа. Джордж был в бежевом шелковом шейном платке, длинном шелковом халате с цветочным узором и малиновых тапочках и находился в прекрасном расположении духа. Можно даже было спутать его учтивость с дружелюбием. Это с одной стороны облегчало задачу мистера Оджерса, с другой — наоборот. Он мог более свободно заговорить на эту тему, но боялся, что последует перемена настроения.

— Мистер Уорлегган, — начал он. — Мистер Уорлегган. Надеюсь, вы простите мне вмешательство в частные дела вашего дома. Я никогда бы не стал вмешиваться в ваши семейные дела или в любые аспекты вашей жизни, если бы это не имело прямого касательства к церковной жизни в Грамблере и Тренвите. Но, мистер Уорлегган, я должен вам кое-что рассказать. Если вам уже это известно, и вы это одобряете, то нижайше приношу свои извинения, и будем считать, что я никогда об этом не заговаривал.

Выражение лица Джорджа слегка изменилось.

— Не могу сказать, в курсе ли я, пока не узнаю, о чем речь.

— Речь, мистер Уорлегган, речь о вашей племяннице, мистер Уорлегган. Прошу прощения, о кузине вашей жены. Я говорю о мисс Чайновет. Достойной молодой леди, как я всегда считал, дочери декана, христианке, помогающей церкви. О редком украшении, мистер Уорлегган, если позволите так сказать.

Джордж наклонил голову в знак признательности.

— В последнее время она помогала с хором и делала вышивку для аналоя. Весьма ценно. Но... Но, боже мой, мистер Уорлегган, она встречается... Вы это знали? Встречается с юношей... с молодым человеком из секты методистов и использует нашу церковь как место для свиданий. Не могу поверить, что вы с этим согласились! Учитывая то, что этот молодой человек — один из вожаков тех смутьянов, которых мы выгнали из церкви по вашим указаниям. Ну или по вашему совету, мистер Уорлегган, по вашему совету. Вы помните, как я заезжал к вам в прошлом году, это было в конце прошлого лета, и мы согласились, что в интересах паствы...

Джордж поднял руку, чтобы остановить этот поток слов. Мистер Оджерс послушно умолк. Джордж тоже молчал целую минуту.

— Когда и как она с ним встречается?

— В церкви по воскресеньям, возможно, и где-то еще, я не знаю, — мистер Оджерс пошамкал беззубой челюстью. — Поскольку она помогает церкви, то знает, где лежат ключи, и может войти когда угодно. Я застал их две недели назад, вошли в церковь из ризницы. Они меня не видели, потому что я вовремя скрылся. Но за эти две недели я видел их там дважды.

— Вы уверены, что это мисс Чайновет?

— О да, несомненно, мистер Уорлегган. Боюсь, что это так. И тот же юноша.

— Что за юноша?

— В ваше отсутствие, мистер Уорлегган, я воспользовался возможностью и время от времени посещал мисс Агату Полдарк. Она давняя прихожанка моей церкви, еще до меня. В общем, дважды во время этих визитов: один раз, когда я только пришел, а второй — когда уже уходил, я видел молодого человека, того же самого, приближающегося к дому, словно он собирался нанести визит. Я могу лишь предполагать, и это предположение кажется вполне обоснованным...

— Это было до Рождества или недавно?

— О, до Рождества. Потом погода стала столь ужасной, что я не осмеливался выйти.

Джордж встал и подошел к окну. Эти окна не выходили на пруд, источник его раздражения. Они смотрели во внутренний дворик.

— Я не знал об этих встречах, и вы совершенно правильно поступили, что меня уведомили. Возможно, они имеют невинное объяснение, я на это надеюсь. Но даже в этом случае их следует прекратить.

— Благодарю вас, мистер Уорлегган. Я действовал из лучших побуждений, из ваших интересов, да и из интересов мисс Чайновет.

Почесав голову под париком из конского волоса, Оджерс стал рассказывать ту же историю и делать те же замечания, только другими словами. Получив одобрительное «похлопывание», он так обрадовался, что снова и снова твердил о чистоте своих намерений в надежде опять заслужить похвалу. Но не получил ее. Джордж крепко задумался над услышанным, и теперь ему не было дела до священника. Несколькими словами, кивками и бурканьем он от него избавился.

Джордж прямиком направился к Элизабет, но та знала не больше. Их неведение показало пробел в существующих связях — они жили в изоляции, хотя и окруженные слугами и прочими обитателями деревни. Многие знали о прогулках Морвенны и Дрейка по пляжу, его визитах в дом, их последующих встречах в церкви, хотя пара и была убеждена, что никто не в курсе. Тайну можно сохранить в городе, но не в сельской местности, где наблюдение за соседями — одно из немногих доступных развлечений. Если бы в Тренвите жила Верити или даже Фрэнсис, кто-нибудь наверняка бы им намекнул между делом. Но люди опасались говорить с Джорджем, потому что боялись его, а Элизабет хотя и любили, но она всегда держалась отстраненно.

Вызвали слуг, допросили и отправили обратно по своим делам. Потом Джеффри Чарльза, который был радостно откровенен, затем вел себя вызывающе, расплакался и снова вел себя вызывающе. Наконец, пришла Морвенна.

Она встретила это испытание с колотящимся сердцем и задыхаясь, но внешне поначалу сохраняла спокойствие. Да, Джеффри Чарльз встречался с этим молодым человеком в ее присутствии начиная с прошлого лета. Поскольку он в родстве с Полдарками, она решила, что в том нет вреда, хотя он не имеет образования и занимается ремеслом. Джеффри Чарльзу, как он наверняка уже сообщил, очень нравится этот юноша. Дрейк... Дрейк Карн научил Джеффри Чарльза многим житейским знаниям, которым не могла бы научить она. Она занималась его формальным образованием, но как завязывать узлы, разжигать огонь и стрелять из лука, она не знает. Вот так зародилась и окрепла дружба.

— А ваша дружба, мисс Чайновет? — спросил Джордж. — Как вы ее объясните?

Морвенна подняла на него испуганный взгляд и снова потупила, уставившись на свои руки.

Ее дружба зародилась из общей симпатии всех троих. Она была рада видеть Джеффри Чарльза счастливым и присоединилась к его счастью. Вот так, сама того не желая, она позволила молодому человеку ей увлечься и сама им увлеклась.

— И теперь вы сидите здесь и нам все это рассказываете? — сказал Джордж.

— Простите. Я знаю, что поступила неразумно. Но так уж случилось! Я откровенна с вами, мистер Уорлегган! Так всё это и случилось. Никто не хотел причинить вреда, даже не думал об этом — ни он, ни я.

— Давайте оставим пока его намерения. Поговорим о ваших. Вы прибыли сюда в качестве гувернантки моего пасынка. Тем самым вы приняли на себя обязательства присматривать за ним и обучать так, как мы того желаем. Вместо этого под предлогом обучения навыкам сельской жизни, а должен сказать, что я рассматриваю это только как предлог, вы связались с безработным шахтером, с этим методистом. Вы скомпрометировали себя и сделали наше имя, а вместе с ним и Джеффри Чарльза, предметом сплетен и насмешек на каждой грязной деревенской улице.

Морвенна невидящим взглядом обратилась за помощью к Элизабет, но та на нее не смотрела.

— Теперь я прекрасно понимаю, — продолжил Джордж, по-прежнему спокойным тоном, — почему вы так не желали достойного и завидного жениха, которого мы для вас нашли. Отдавшись этому шахтеру, вы не могли предстать на свадебной церемонии чистой душой и телом.

— Я не отдавалась этому шахтеру, как вы его называете! — ответила Морвенна, вставая. Слезы хлынули по ее щекам. — Мы разговаривали и... и увлеклись друг другом.

— Увлеклись друг другом, — сказал Джордж. — Уже во второй раз вы прибегаете к этому выражению. Что ж... И делаете это заявление безо всякого стыда или извинений!

— Я уже пыталась...

— Позвольте мне закончить. Интересно, что бы сказал ваш отец, будь он жив. И кстати, что скажет ваша матушка, потому что ей следует рассказать. Или ваши юные сестры, рассматривающие вас как образец для подражания. Эта интрижка под нашей крышей до того отвратительна, что даже не знаю, что нам еще откроется!

Он продолжал говорить. Элизабет, соглашаясь с его чувствами, посчитала, что он слишком строг и слишком сердит. Она не могла не задаваться вопросом, не потому ли Джордж воспользовался возможностью унизить одного из Чайноветов, нарушившего правила приличия, что всегда чувствовал себя ниже по положению? И вот наконец-то одного из Чайноветов можно заслуженно заклеймить... Конечно, оскорбление усиливалось тем, что Карн был шурином Росса Полдарка... Поскольку Элизабет до сих пор не смогла в полной мере понять образ мыслей мужа, то не осознавала, что Джорджа и самого привлекает Морвенна, и он находит извращенное удовольствие в том, чтобы обращаться с ней грубо, потому что она его разочаровала.

Видя, что Морвенна вот-вот упадет в обморок, Элизабет резким жестом велела Джорджу остановиться.

— В одном можно быть уверенными, — сказал он жене. — Свадьба с мистером Уитвортом не состоится. Я напишу ему и объясню причины, попросив отложить свой визит к нам, пока мисс Чайновет не уедет. К концу месяца мисс Чайновет вернется к матери. Я также подготовлю всё, чтобы отправить Джеффри Чарльза в школу. Но встречи с этим Карном должны прекратиться. Я знаю, ты за этим присмотришь, дорогая. Оставляю это в твоих руках. Ты сделаешь всё наилучшим образом.

Он вышел из комнаты, оставив кузин наедине.

У Элизабет оставался единственный выход. Она одобряла поведение Морвенны не больше, чем Джордж, но всё недовольство уже было высказано. Она положила руку на плечи девушки и поцеловала ее мокрую щеку.

— Ну, будет тебе. Давай сядем и всё обсудим. Я не хочу разрывать тебе сердце.

Урожай собрали месяц назад — скудный и плохого качества. Корнуольские фермеры не прикрывали ранний картофель, и майские заморозки его погубили, как навредили и многим овощам. Трава выросла короткой и хилой, и Росс решил, что ее нельзя будет косить до конца июля.

Нужда, а в особенности голод, означали волнения и мятежи. По всей стране возникали беспорядки. Когда всего в нескольких милях за Ла-Маншем находилось революционное государство, и для представителей закона, и для его нарушителей, настало время испытаний. Одни заняли позицию наставлений и увещеваний, другие — позицию открытого неповиновения, и приняв их единожды, не желали уступать даже в условиях необходимости компромиссов. Но к удивлению многих взяла верх сдержанность. Овладевшие городом мятежники не грабили склады, а продавали товары по ценам, которые считали справедливыми. В Бате толпа женщин забралась на борт судна с зерном, а когда судьи прочли им «Акт о мятеже», женщины ответили, что не поднимают мятеж, а лишь хотят предотвратить экспорт зерна, и запели «Боже, храни короля».

Но все же последовали репрессивные меры, и зачинщиков наказали.

В Корнуолле серьезные беспорядки случились в четырех городах. И снова шахтеры вели себя организованно: захватывали мельницы и амбары и принуждали мельников и торговцев дешево продать зерно, но не применяли насилия и обычно, получив своё, мирно расходились. Но многие сельские сквайры Корнуолла встревожились, поползли слухи, что солдатам приказали стрелять по восставшим шахтерам в Труро, а те отказались выполнять приказ. Это выглядело как прямой путь к французскому аду.

Жители Грамблера и Сент-Агнесс тоже роптали, но до взрыва не дошло. Поспособствовали этому долгие светлые дни, даже короткие ночи были достаточно светлыми, солнце словно только слегка пряталось, а не скрывалось насовсем. Высоко в небе щебетали жаворонки, а пострадавшие зимой чибисы верещали и кружились над ячменными и пшеничными полями. Живые изгороди, раздавленные после многих недель под мерзлым снегом, снова ожили, а колокольчики, смолёвка и луговые сердечники трепетали в собственном патриотическом мятеже. Спокойное море не приносило поживы. С наступлением теплых дней тиф восстал против карантина в домах бедняков и распространился среди шахтерских семей. Самое время для возвращения доктора Эниса.

Но несмотря на всё это строительство молельного дома продолжалось. Росс отметил, что Сэм запланировал его значительно больше прежнего. Что касается библиотеки, то, посоветовавшись с парой строителей и старым Хорасом Тренеглосом, разбиравшимся в таких вещах, Росс решил использовать имеющиеся стены. Мингуз, по словам Тренеглоса, целиком построили из бутового камня и гранита, и он до сих пор стоит. Но больше всего Росса приободрился после того, как два оконца в дальней стене, выходящие на юго-запад, превратили в одно большое. Когда в стене стали делать проем, все сомнения в ее надежности и способности выдержать еще один этаж отпали.

В июне в Гвеннапе случилось духовное пробуждение. Началось всё в Редрате, где восемь человек почти одновременно вдруг примирились с Господом. Следующим вечером еще большее число людей внезапно осознали собственные грехи и после самобичевания в молитвах обрели Спасителя. Одним из них был житель Гвеннапа, и, прибыв на этой волне домой, он стал зачинателем еще более грандиозного духовного возрождения, которое сосредоточилось в открытом амфитеатре Гвеннапа, где часто проповедовал Уэсли. Эта огромная воронка, считающаяся древней, на самом деле возникла в результате открытой горной добычи и теперь представляла собой естественный амфитеатр, так любимый греками, где Джон Уэсли многих обратил в свое учение.

Окружала его область горной добычи размером с квадратную милю, одна из самых больших в графстве: шахты Уил-Юнити, Трексбери, Уил-Дамсель и Тресэвин, все ныне заброшенные, и потому повсюду царила безработица и нищета. Но в этом районе люди не подняли мятеж, а обратились к Богу. Благодаря прекрасной погоде и светлым ночам обращение длилось целую неделю, и более пяти тысяч невежественных жителей этих мест покаялись в грехах и вступили в религиозную общину, стоящую над лишениями и нуждой этого мира и находящую утешение во Христе и обещании жизни вечной.

Сэм, прослышав об этом на второй день, явился к капитану Хеншоу, отпросился с работы и прошагал двенадцать миль до Гвеннапа, чтобы принять участие в религиозном действе. Он всеми силами пытался убедить Дрейка присоединиться, но тот был настолько эмоционально и физически опустошен, что жизнь духовная в этот момент его не прельщала. Сэм отправился в путь, прославляя Господа и его доброту в стремлении открыть сердца людей, но печалился, что любимый брат настолько ожесточился, что не может сейчас быть с ним.

В Тренвите Джордж больше не настаивал, чтобы Морвенну немедленно отослали домой, но все понимали, что она должна вернуться в Бодмин в начале сентября, когда Джеффри Чарльз уедет в школу. Джордж уже год наводил справки о школах, и теперь с присущей ему способностью извлекать выгоду из неприятностей воспользовался случаем, чтобы убедить Элизабет. Дома Джеффри Чарльз явно отбился от рук. Взгляни, какую он закатил истерику, когда ему сказали, что он больше не увидит этого молодого шахтера, Дрейка Карна. Похоже, теперь даже учитель не сможет его вразумить. Школа-пансион — это единственное верное решение.

— Харроу — подходящая школа для Джеффри Чарльза, — сказал Джордж. — Я знаю, что поездка туда утомительна и дорого стоит, но недавно объявленная политика руководства именно такова, которая нам необходима. Они говорят — видишь, в этом отпечатанном документе, что каковы бы ни были намерения учредителей, «школа не годится для людей низшего сословия, а больше подходит для представителей высшего». Вот чего мы хотим для Джеффри Чарльза — чтобы он общался с людьми своего круга и выше. В другие школы, которые я в последнее время рассматривал, Итоне, Вестминстере, Винчестере, до сих пор принимают сыновей ремесленников.

— Поездка туда и обратно займет почти две недели от его каникул, — заметила Элизабет. — И придется довольно много платить за его невеликие нужды.

— Ты знаешь, что я уже давно предусмотрел расходы на его образование. Мне сказали, что проживание, книги и плата за обучение встанут в тридцать фунтов в год, а одежда — еще в двадцать пять. К этим тратам добавится стоимость поездки, но он наследник дома и поместья, и потому должен иметь всё самое лучшее. И как твой сын тоже должен иметь всё самое лучшее.

Элизабет улыбнулась Джоржу, а он похлопал ее по руке. Элизабет понимала, что он не случайно сделал это льстивое замечание, и знала, что он хочет ослабить связь матери с сыном.

Элизабет не была достаточно беспристрастной (и, вероятно, никогда такой не стала бы), чтобы понять, насколько Джеффри Чарльзу пошла на пользу свобода. Временами ее охватывала ревность при виде сына в компании Морвенны, но она с радостью принимала это как временное явление, всё лучше, чем потерять его навсегда, когда он уйдет в грубый мир мужчин, который изменит его настолько, что домой вернется уже совсем другой мальчик.

Но эти счастливые времена уже миновали.

Поскольку настроение Джорджа улучшилось, Элизабет заговорила о деле, которое хотела упомянуть уже несколько дней, но знала, что это снова его разозлит.

— Тетушка Агата составила список приглашенных, — Элизабет протянула мужу лист бумаги, выглядящий так, как будто на нем билась в предсмертных конвульсиях чернильная муха. — Некоторых она вписала сама, некоторых — Джеффри Чарльз по ее просьбе. Признаюсь, я не знакома и с половиной этих людей.

— И вряд ли хочешь познакомиться, — Джордж взял листок двумя пальцами, словно из рук пациента с лихорадкой. — Я и впрямь не понимаю, почему мы вынуждены согласиться на это. Чем ближе событие, тем большую тошноту вызывает.

— Не вынуждены — в физическом смысле. Но разве не обязаны в моральном?

— Не думаю. Боже, нет, я так не думаю. А что за зачеркнутые имена?

— Умершие. Я спрашивала мистера Оджерса и старую Агнес из Сола, она работала у Полдарков много лет назад. А тетушка Агата явно считает, что все эти люди еще живы.

Джордж вернул жене листок.

— Может, лучше устроить день рождения прямо на церковном кладбище? Когда будут разрезать торт, разверзнутся все могилы.

Элизабет поежилась.

— Некоторых, разумеется, мы прекрасно знаем, этих людей мы с радостью примем в любом случае. Тренеглосы, Бодруганы, Тревонансы. Некоторые наверняка не придут, потому что слишком стары или живут далеко. Не думаю, что соберется много народу. Может, человек двадцать или тридцать.

— Да здесь наверняка сотня!

— О да, но большинство не придет.

— Элизабет, если я вынужден терпеть вторжение в свой дом, в наш дом, орды омерзительных людей, чтобы потрафить жалкому эгоизму старухи, то я... мы не собираемся предлагать им остаться на ночь! Не хочу наполнять наш дом ковыляющими скелетами, у одних наверняка недержание, а у других — слабоумие. Они не устроятся на ночь в нашем доме, даже ради того, чтобы создать впечатление, будто мы одобряем это отвратительное мероприятие. Нет, Элизабет, это должно быть ясно с самого начала. Скажи старушке, если сможешь ей что-либо втолковать, что это нас сделать не заставить!

— Думаю, — примирительно сказала Элизабет, — тетушка Агата планирует окончание приема около шести. Так что у большинства будет достаточно времени для возвращения — тем, кому здоровье и средства позволят сюда добраться.

Джордж обдумывал эти слова несколько мгновений, позвякивая мелочью в кармашке для часов.

— И у старушенции есть идеи, что за прием мы должны для нее устроить?

— Дорогой, она же сама за него платит. Не забывай. И она родилась в этом доме. Прости, что напоминаю тебе об этом, ты, разумеется, знаешь, но... Видишь ли, она считает, что имеет право на дом. Скажем, как если бы твой отец был на сорок лет старше и по-прежнему жил бы в Кардью. Потому она строит планы и ожидает, что мы поступим согласно ее желаниям, при условии, что эти желания разумны.

— А они разумны?

— Полагаю, что да. Я поднималась к ней ненадолго...

— Да хранит тебя Господь.

— И мы всё обсудили. Она хочет... она бы хотела пригласить гостей на завтрак в два часа. Она надеется спуститься, чтобы принять их. Завтрак будет накрыт в большой гостиной или зимней столовой. Ничего особенного — горячий шоколад или крепленое вино, бисквиты и имбирный кекс и тому подобное. Затем мы подумали, что если погода будет хорошей, гости могли бы погулять по саду с час или дольше. Кто-то из гостей, несомненно, останется поболтать с Агатой, другие могут полюбоваться тем, что мы сделали в доме и в саду.

Она замолчала. Если бы Элизабет могла получить поддержку Джорджа или хотя бы смягчить его возражения, она бы гораздо лучше себя чувствовала.

— А затем мы подумали подать холодный обед в столовой. Агата хотела полноценный обед, но я отговорила её. Она сядет во главе стола, остальные — там, где захотят. Горячий суп, разумеется, и что-нибудь несложное в приготовлении: жареный язык, холодная баранина, куриный пирог, голуби. Спаржа, если мы сможем купить немного, и маринованные яйца. Сливки и фруктовые пирожные. И торт. После еды мы разрежем торт и выпьем за её здоровье. Я чувствую, что всё пройдёт просто замечательно.

Джордж облизал губы.

— А потом?

— А потом, я полагаю, тётушка Агата почувствует, что это был её день. Несомненно, она устанет от всей этой суматохи. Она говорит, что останется внизу до шести, но мы посмотрим. В любом случае мы подадим чай к шести, и я надеюсь, все разъедутся по домам к семи.

— Аминь, — сказал Джордж. — Но почему мы должны готовиться в июне, если эта жалкая годовщина только в августе?

— Я подумала, надо сказать тебе, дорогой, чтобы ты был в курсе. Тебе не понравится, если подготовка будет проходить без твоего ведома и согласия. Тётушка Агата хочет, чтобы приглашения разослали как можно скорее. Она живёт этим днём, все её мысли только о нём.

Джорджу приходилось терпеть некоторые неудобства после женитьбы и переезда в дом Полдарков, но это уже не лезло ни в какие рамки, и он по природе своей не мог больше этого выносить. Мрачно пробормотав себе что-то под нос в знак согласия, он удалился.

Сэм провел великолепную неделю в Гвеннапе, и только когда пыл стал угасать, он вернулся домой. Стоял замечательный день для прогулки пешком, и он испытывал такое счастье, такую радость от того, сколько всего Господь смог свершить за такое короткое время, что по пути несколько раз кричал во весь голос. Люди вдалеке, работающие в полях, поднимали головы и глазели на него: ворчащие старики, девушки в соломенных шляпах, беспризорники, роющиеся на стерне в поисках колосьев. Все они думали, что он сошел с ума.

Но в нем не было безумия, только радость от единения с Христом. В Гвеннапе он повидал такие чудеса, какие могли произойти, только когда могучий дух Господа шагает по земле. И это был еще не конец. В этом он точно был уверен. В Гвеннапе всё поутихло, может, только на время, а может, надолго, потому что его работа была там окончена. Но однажды воспламенившись, мощь и благодать Святого Духа разгорались, как лесной пожар. Он тлел и, казалось, пропадал, но вдруг появлялся в другом месте. Началось великое духовное возрождение, на этот раз в Редрате, а через несколько дней переместилось в Гвеннап — оттуда оно может внезапно попасть в Сент-Остелл или Пензанс. Возможно, огонь этот теплится и может вспыхнуть в маленьких прибрежных деревушках Грамблер и Сол. Кто знает? Кто знает, на что способно даже такое мерзкое и подлое существо, как он, если его пропитать верой и связать неразрывными узами с блаженным Христом?

Вернувшись домой, он осознал, что вера его долгое время была слишком ничтожна, что он должен не только настойчивее увещевать самого себя, но и убеждать свою небольшую паству делать то же самое. Если бы только Дрейк был свободен от могучих чар дьявола и смог бы снова насладиться благословением Божьим во всей его красе, никто не мог знать, точнее, никто кроме Него, чего они могли бы достичь вместе.

Сэм решил, что для начала должен заглянуть в свое сердце и узреть свои плотские слабости, которые мешали ему оказать должное влияние на Дрейка, чтобы тот вновь мог ощутить красоту духовной жизни. Отчасти он до сих пор мог быть одержим грехом. И лишь молитва — долгие часы на коленях перед Создателем, откроет ему двери к самопознанию. Если бы только ему удалось убедить Дрейка присоединиться к нему в молитвах. Тогда, кто знает, скольких еще людей им удалось бы повести за собой? Вера способна творить чудеса. Вера уже творила чудеса. Он видел это собственными изумленными глазами на протяжении всей этой недели.

Но иногда плотские желания слишком сильны, и даже такой человек, как Сэм, не сможет им противостоять. Сколько бы чистым ни было его сердце, зло, телесное и духовное, закралось в ему душу, поработило разум и отвлечет помыслы, по меньшей мере, на какое-то время, от благих намерений привнести жизнь новую в деревни Грамблер и Сол. Когда он дошел до дома, время далеко перевалило за семь часов вечера. В рваном башмаке, замученный жаждой, голодом и усталостью, он хотел поскорее преломить хлеб с Дрейком и рассказать ему хорошие новости — о спасении стольких душ. Но Дрейка дома не было. Днем стояла погожая погода, но сейчас над морем и за холмами сверкали серебристые потоки дождя, который через несколько минут мог достичь суши. Солнце наполовину скрылось за тучами, но на болотах и полях виднелись его золотистые лучи.

Сэм сделал большой глоток воды, отрезал себе хлеба и кусок сыра, как вдруг в дверь постучали — у порога стоял Боб Барагванат. Боб был отцом Чарли, и Сэм молился с ними, когда Чарли умер. Для того, чтобы понять, что именно сделал для них Сэм, Бобу не хватало ума, но он оценил его поступок.

— Твой брат, — сказал он.

— Да? Дрейк? А что с ним? Он оставил сообщение?

— Нет. Не сообщение. Забрали. Забрали его. Уже с час назад. С час назад забрали.

Сэм опустил кусок хлеба.

— Что случилось, Боб? Дрейка забрали? Куда забрали?

— Констебль. Констебль Вейдж. Забрал с час назад. Забрал в тюрьму. В тюрьму Сент-Агнесс.

— Дрейка? В тюрьму? За что? Констебль Вейдж? Я... Ты сам видел?

— Ага. Собственными глазами. Забрали за воровство! Констебль так сказал. Воровство! Забрали с час назад.

Когда прибыл Сэм, в Нампаре как раз заканчивали ужинать. В эти ясные и светлые дни питались менее плотно, чем зимой, и ужин становился основной едой за день. Ели молча, в последнее время такое часто случалось, к тому же Росс вскоре отправлялся во Францию. Демельза не корила его за это, но приближение поездки омрачало ей настроение. Она не щебетала как обычно о саде и не делилась предположениями о мыслях Гаррика, когда она отобрала у пса крольчонка, не описывала снегиря, склевавшего белую мякоть оставшегося без семян одуванчика. Она была не в настроении разговаривать, а поскольку Росс по натуре не был болтлив, то ужин проходил в тишине.

И тут пришел ее брат с известием, что другого брата арестовали за воровство.

Демельза встала и уставилась на него.

— За воровство? Дрейка? Это невозможно, Сэм.

— Да, сестра, невозможно, что он это сделал, но вполне возможно, что его в этом обвинили.

— И что, по их мнению, он украл?

— Ну, до правды трудно докопаться, но я повидался с Артом Карноу, он при этом присуствовал, и констебль сказал, что Дрейк украл Библию, Библию с серебряной застежкой из Тренвит-хауса.

— Из Тренвит-хауса? Но когда? Он уже многие недели не появлялся в Тренвит-хаусе, с тех пор как Джордж... мистер Уорлегган вернулся домой.

— Я не знаю всей правды, сестренка, знаю только то, что мне сказали: Дрейка отвели в тюрьму в Сент-Агнесс и заперли как преступника.

Росс тоже поднялся, но отвернулся, чтобы скрыть от них раздражение.

— Ты знаешь, кто выдвинул обвинение?

— Мистер Уорлегган, я думаю.

Именно так. Мистер Уорлегган. А раз юноша приходился Демельзе братом, то он сделал это с большим удовольствием. И как Росс мог не втянуться в это, а тем более как могла не впутаться Демельза во время его отсутствия? Росс рассвирепел. Больше всего на свете он жалел, что не был строг с братьями и не отослал их обратно в Иллаган сразу после приезда, их место там. В то время он предупредил Демельзу, что в будущем братья могут поставить ее в неловкое положение, женившись на местных девушках и тем самым помешав ее продвижению в обществе. Но даже в самых страшных кошмарах Росс не предполагал, что один из них закрутит роман с кузиной Элизабет! А теперь он арестован за кражу Библии, ну надо же было такое выдумать!

Но сейчас не стоит показывать раздражение Демельзе. Ей без того хватает забот с его чувством вины, причудами, дружбой, верностью и вечной тягой к приключениям, толкающими его во Францию. Не стоит ожидать, что Демельза будет этому потворствовать, как и не стоило потворствовать ей.

— Мистер и миссис Уорлегган пару дней отсутствовали, — сказал Росс. — Может, Дрейк успел посетить Тренвит?

— Не знаю, капитан Полдарк. Я и сам отсутствовал по божьему делу. Пришел только нынче вечером.

— Ты в курсе, Дрейк виделся с мисс Чайновет в последние несколько недель?

— Они пару раз встречались в церкви Сола в воскресенье днем. Но потом всё открылось, в начале месяца, в Тренвите был переполох. И с тех пор они не виделись. Думаю, мисс Чайновет собираются отослать.

— Очевидно, — сказала Демельза, — Джордж хотел выдать мисс Чайновет замуж за какого-то Уитворта из Труро. За преподобного Уитворта.

— Что, за Осборна Уитворта, сына судьи Уитворта?

— Кажется да. Для нее это была бы хорошая пара. Так что когда открылась ее дружба с Дрейком, это было особенно неприятно.

— Этот вычурный сноб. Ты должна его помнить. Он не раз вокруг тебя крутился, но обычно его оттесняли Хью Бодруган и Джон Тренеглос.

— Я помню его, — сказала Демельза.

— Но кто тебе рассказал?

— Дрейк. На прошлой неделе, когда приходил на урок письма.

Росс уставился на тарелку с недоеденным малиновым пирогом.

— Вряд ли обвинение обоснованно, верно?

— Конечно же, нет, — сказала Демельза, — Дрейк не вор.

— Не вор, — согласился Сэм.

— Да, что ж... это все, конечно, прекрасно, однако обвинение предъявлено. Должны быть какие-то основания, хоть и незначительные. Но хуже всего, что в это дело вцепились зубами Уорлегганы, будет трудно убедить их отступить. Другие бы поступили разумно. Но не они. Сэм, ты еще пожалеешь о том, что каким-то образом связан с Полдарками.

— Возможно, если бы я встретился с ними сам... — предложил Сэм.

— Даже не думай. Тебя воспримут плохо, хуже некуда. Нет, сначала нужно повидаться с Дрейком и узнать его версию событий. Пока не узнаем, ничего нельзя сделать.

Все замолчали.

— Сегодня я не засну, — сказал Сэм. — Но пойти-то можно не раньше завтрашнего утра. Я с ним повидаюсь.

— Нет, — возразил Росс. — Держись от него подальше. Мы же не хотим, чтобы в чем-нибудь обвинили еще и тебя. Я сам этим займусь утром.

— Спасибо, — сказала Демельза.

— А пока бессмысленно строить догадки. Возможно, обвинение уже отозвали. Мы не сможем ничего больше узнать, так что лучше и не обсуждать это. Поеду с самого раннего утра.

— Благослови вас Господь, — сказал Сэм, — я сегодня глаз не сомкну.

«Тюрьма» в Сент-Агнесс была и не тюрьмой вовсе, а домом, в котором держали преступников до вынесения приговора местными мировыми судьями. В том же здании располагалась лавка мистера Ренфрю, торговца горным оборудованием. Комнаты на первом и втором этажах предназначались для тюремных камер, но мистер Ренфрю использовал их по-своему, превратив в склад. В итоге комната на втором этаже была до отказа набита мотками веревок, фонарями, талями, свечами, резцами, фитилями и прочим горно-шахтным инвентарем. Несмотря на то, что комната на нижнем этаже использовалась по назначению, даже в ней мистер Ренфью хранил кое-какие мелочи, которым, как он полагал, не навредит соседство с заключенными, а те, в свою очередь, не смогут использовать их для побега.

По дороге туда Росс много думал о своей проблеме. В его голове все еще звучало напутствие Демельзы, которая хоть и волновалась за брата, но еще больше переживала за мужа, как бы тот снова не организовал побег из тюрьмы, как шесть лет назад. Росс же размышлял над тем, как правильнее себя вести, чтобы Дрейка оправдали.

Семь или больше лет тому назад, когда Джима Картера поймали за браконьерство, Росс поехал в Труро и на заседании лично просил судью вынести Джиму оправдательный приговор. Ему отказали в грубой форме, и Росс извлек из этого урок. Не стоит просить о снисхождении во всеуслышание, лучше переговорить с судьей с глазу на глаз и попросить в качестве жеста доброй воли дать обвиняемому еще один шанс. Как поступить в этом случае? Росс не мог просить Джорджа Уорлеггана об одолжении. Был бы Росс мировым судьей, это сыграло бы на руку. Но он отказался. Кто знал, что такое может произойти?

Мистер Ренфрю был у себя и встретил Росса с восторгом, его близорукие глаза лучились улыбкой. Мистер Полдарк был его покупателем, как и мистер Уорлегган. Заключенный? Да, мистер Полдарк может с ним увидеться. Конечно. Естественно. Возможно, в камере не так чисто, как этого бы желал мистер Ренфрю, но на прошлой неделе было много дел. В камере в тот момент находилось еще двое заключенных, ожидающих следующего заседания суда. Всех привезли вчера, и пока то да се, одному человеку невозможно все успеть. За что их посадили? Ну, один напал на мистера Ирби в его же лавке. Другой напился и разбил пару окон в таверне «Герб горняка». Может быть, уже завтра им предъявят обвинение. Мистер Полдарк, следуйте за мной. Мистер Полдарк последовал за ним.

Камера была маленькой, прямо посередине стоял столб во всю высоту. К этому столбу приковывали особо буйных заключенных. В углу лежала куча мешков и груда плавника, больше ничего, кроме трех узников, в этой комнатке не было. Вонь стояла ужасная, потому что уборная отсутствовала, к тому же мешки не меняли уже несколько недель. Когда дверь отворилась, один заключенный продолжать спать, лежа в собственной блевотине, двое других подняли головы.

— Могу я поговорить с ним наедине на заднем дворе? Обещаю, он не сбежит, — сказал Росс, закрывая нос платком.

— Ну, сэр... Полагаю, если вы ручаетесь...

— Вы можете наблюдать за нами на расстоянии, если хотите.

Дрейка выпустили. Он щурился на яркий свет и выглядел на удивление бледным, проведя ночь взаперти. Росс с болезненным раздражением осознал, насколько Дрейк похож на Демельзу.

— Что ж, парень, ты в беде. Как это случилось?

— Ох, капитан Полдарк, как хорошо, что вы пришли. Я и не знал, что вы в курсе. Сэма не была дома и...

— Сэм вернулся вчера вечером. Что стряслось?

— Ну, даже не знаю, с чего начать. Вы наверное знаете, что я влюбился в юную леди из Тренвит-хауса. Сестренка всё об этом знает.

— Да, она мне сказала.

— Ну вот, а когда Уорлегганы прознали, что мы встречаемся в церкви, то запретили это. Ну и мы... с тех пор мы не виделись, а потом... Джеффри... мастер Джеффри Чарльз возмутился и стал ко мне приходить. Видите ли... видите ли, я же не только с мисс Морвенной подружился... и он тоже... У нас эта дружба...

— Да, да, я понимаю.

Дрейк почесал щетину на подбородке.

— На этой неделе мистер и миссис Уорлегган уехали к кому-то с визитом, и мастер Джеффри Чарльз послал мне записку, что их нет дома, и не могу ли я прийти хоть еще разочек, ведь он скоро уезжает в школу.

— Вот ведь идиот, — сказал Росс. — заманил тебя в беду.

— Может и так. Но я решил, что попробую, и пошел. Прошел через поля, в заднюю дверь, они уже ждали, — лицо Дрейка дернулось. — Морвенна сказала, что ее тоже отсылают, и это прощание. Мы просто сидели и разговаривали где-то с полчаса, а потом я сказал, что мне пора. И тогда Морвенна дала мне шарф, чтобы я о ней не забыл, как будто я могу забыть, а Джеффри, тот сказал, что тоже должен мне что-то подарить. Вот, мол, тебе Библия, на которой меня крестили, держи. Я сказал, что не возьму, что там твое имя на первой странице, застежка, я не могу ее взять. Но он сказал: «Прошу тебя, Дрейк». Вы же знаете, каков он, и в конце концов я взял. Потом я ушел домой. Не знаю, видел ли меня кто, но мне было всё равно. Я просто шел домой, ничего не видя вокруг, и положил оба подарка под соломенный тюфяк на кровати, лег на него и... в общем, повел себя не по-мужски.

На поле поблизости двое мужчин пытались отобрать у коровы теленка, и мычание животных прокатывалось эхом в утренней прохладе.

— Когда это было?

— Во вторник.

— А пришли за тобой вчера. Значит, за эти сутки Уорлегганы вернулись, кто-то сказал им о твоем визите, и они обнаружили пропажу Библии. Кто пришел к тебе в коттедж?

— Констебль Вейдж и высокий худой человек с близко посаженными глазами. Я видел его в поместье.

— Танкард, по всей видимости. Они предъявили обвинения?

— Сказали, у них есть причины полагать, что я украл Библию и другие ценности из Тренвита, и они обыщут коттедж. Они нашли Библию там, куда я ее положил. Я даже и не успел на нее взглянуть с прошлой ночи. Не было желания.

Росс внимательно посмотрел на молодого человека.

— Да, ну что ж...

— Это не должно вас заботить, капитан Полдарк. И сестренку тоже. Не хочу причинять вам беспокойство. Когда я предстану перед судом, то скажу чистую правду. Это ошибка, и они меня отпустят. Я не сделал ничего дурного.

— Думаю, тебе следует принять нашу помощь, юноша. Когда свидетельские показания разнятся, обвиняемому не всегда могут поверить. В особенности если дело касается одного из судей. Какого размера Библия?

— О, небольшая. Вот такая примерно. Но красивая, на обложке сзади буквы Д. Ч. П. и серебряная застежка.

— Ты просто дурак, что ее взял.

— Ага, я знаю. Но он так меня упрашивал. А я был сам не свой, едва понимал, что происходит.

— Потерял свою девушку? Да, это тяжело. Но ты слишком высоко замахнулся, Дрейк.

— Когда мы встретились, я ничего такого не думал. Уж поверьте. Это просто... случилось.

— Да... — Росс оглянулся на Ренфрю, который делал вид, что пересчитывает лопаты. — Да. Что ж, пора вернуться на землю. Мисс Чайновет была в комнате, когда Джеффри Чарльз дал тебе Библию?

Дрейк задумался.

— Нет. Она вышла посмотреть, смогу ли я выскользнуть незамеченным. Но она наверняка видела книгу у меня в руках, когда вернулась. Я ее не прятал.

— Хм. Но Джеффри Чарльз... На него можно положиться?

— О да! Готов на это поставить собственную жизнь.

— Возможно, тебе придется, — сухо заметил Росс. — А теперь иди. Ренфрю! Заключенному пора возвращаться.

Перед уходом Росса Ренфрю сказал ему, что местные судьи встретятся завтра, в пятницу, в таверне «Герб горняка» в Сент-Агнесс. Конечно, если они решат, что это срочно, то один из судей может рассмотреть три дела сегодня же и вынести приговор или отправить заключенных в Труро, но раз заседание назначено на завтра, то всё отложат до этого дня.

Росс кивнул, поблагодарил Ренфрю, сел на лошадь и уехал. Он решил, что Ренфрю прав. Единственным судьей, готовым отвлечься от прочих дел ради этого дела, был Джордж. А Россу казалось, что Джордж, как человек новый, не захочет слишком много на себя брать, в особенности когда речь идет о краже его собственности. Как бы он ни хотел, чтобы Дрейка приговорили или отослали ждать приговора, он не станет оскорблять коллег по судейской скамье, вольно пользуясь своей новой властью.

Значит, остался еще день. Судьи встречаются в одиннадцать, то есть еще больше двадцати четырех часов. Как их использовать? В прошлый раз он повел себя глупо, теперь всё должно быть по-другому. Но насколько? Поговорить с каждым судьей по очереди? Но кто из них будет завтра в Сент-Агнесс? Кто будет участвовать в заседании? Тревонанс, Бодруган, Тренеглос? Несомненно, Уорлегган. И как разговаривать с остальными?

Кража Библии с серебряной застежкой — это серьезное преступление. Не стоит ожидать, что к нему отнесутся со снисхождением. Возможно, даже сочтут слишком серьезным для рассмотрения на месте и отправят парнишку на квартальную сессию суда. Если Библия стоит больше сорока шиллингов, то за ее кражу могут приговорить к смерти. Росс не знал, вызывают ли в суд детей и как относятся к их свидетельствам. Джордж вполне может в жажде мести усилить обвинение показаниями какого-нибудь слуги, и это перевесит сказанное Джеффри Чарльзом.

Досадная проблема, и Росс хотел посоветоваться по этому поводу с Демельзой. Но по мере приближения к дому его настроение менялось, как и направление движения. Демельза, несмотря на всю разумность и здравомыслие в этом случае мало чем могла помочь. Она слишком беспокоилась за Дрейка, ничего не знала о законе и необходимой для победы в суде тактике. Тогда кто? Только Николас Паско в Труро или старый нотариус Пирс. И какой они дадут совет? Законопослушный, незамысловатый и компромиссный. И так можно предсказать. Пусть дело слушают на квартальной сессии. Больше вероятность беспристрастного суда. Больше времени подготовить защиту и прощупать свидетелей. Но когда состоится этот суд? Росс собирался уехать в Фалмут в воскресенье, самое позднее в понедельник. Он будет отсутствовать около месяца. Всё, что он успеет до понедельника, будет бессмысленно без его присутствия на суде.

После Грамблера он свернул и поскакал мимо сторожки, обогнув свои владения и спустившись через песчаные дюны к морю, в то самое место, куда обычно приходили Джеффри Чарльз с Морвенной. Ветра не было, и он привязал поводья Джудит к подходящему столбу, а сам пошел по пляжу.

Как иногда случается тихим утром, был сильный прибой. Он наступал волна за волной, как строй безупречных кавалеристов, бросающихся в атаку на неприступную позицию врага. Нескончаемо и быстро — как только умирала одна волна, появлялась другая, с грохотом обрушиваясь на барьер пляжа. То там, то сям при ударе о камень в воздух взлетали белые перья и постепенно растворялись в пронизанном солнечными лучами тумане. Воздух был наполнен движением и шумом. Росс двинулся вдоль берега.

Итак, с тактической точки зрения лучше добиться рассмотрения дела завтра. Но как повлиять на исход? Куда бы ни сворачивали его мысли, в конце каждой улицы стоял Джордж.

Если бы это произошло с Джоном Тревонансом, всё бы решилось за какой-нибудь час. Или любой другой. Даже Хью Бодруган. Цивилизованная дискуссия, сомнения по поводу фактов дела, извинения и предложение заплатить за Библию. Парень — просто ходячее недоразумение, отошлите его куда-нибудь, а я отзову обвинение. Вот и всё.

Но как подступиться к Джорджу? Чтобы это не было обречено на провал? Джордж вполне может искренне верить, что Дрейк — вор, и это убеждение подкреплено и усилено пониманием, что тем самым он может нанести удар по Демельзе и Россу. Встречаться с ним по этому поводу — в любом случае унизительно. Элизабет? Но Росс не мог с ней разговаривать, даже ради спасения жизни Дрейка. Да и всё равно она руководствуется мнением Джорджа.

Росс взглянул на приземистые строения Уил-Лежер на утесе. С тех пор как шахта закрылась, он почти не спускался на пляж. Погода была такой скверной, а он не хотел смотреть на затихшую шахту. Его первое предприятие, которое открылось восемь лет назад. Такое многообещающее до посягательств Уорлегганов. Они посягают на всё. Даже на его желание мирно жить на своей земле. Искушают обретенную в недавнее время решимость. Возможно, намечающаяся поездка во Францию — не что иное, как попытка выпустить пар подавленной жажды насилия. Лучше воевать с Францией, чем с собственным соседом.

А если сосед сам усиленно напрашивается на войну? Неужели нужно постоянно подставлять вторую щеку? В позапрошлое Рождество он поставил Джорджа перед выбором и предложил ему над этим подумать. С тех пор они виделись лишь мельком — в церкви и на официальных событиях. И не обменялись ни словом. Теперь, возможно, придется. А как еще чего-либо добиться в этом деле?

Но как поговорить с Джорджем, чтобы разговор не превратился в войну? На письма времени не было, да и в любом случае письма бесполезны. Нужно с ним увидеться. Каким-то образом встретиться и поговорить, как если бы речь шла о Тревонансе или о любом другом. И каким-то образом беседа должна пройти цивилизованно. Нужно найти способ решить дело достойным образом. Если Джордж выйдет из себя, то придется пересмотреть свою позицию.

Почти неосознанно Росс вернулся обратно к тому месту, где привязал лошадь. Он прошел по мягкому песку, и кобыла вскинула голову и заржала. Забравшись в седло, Росс увидел направляющегося к нему Сэма.

— Увидел вашу лошадь, капитан Полдарк. Что вы едете в этом направлении. Решил подождать. Вы виделись с братом?

Подавив порыв рявкнуть на юношу, Росс всё ему рассказал.

— Благодарение Господу! — сказал Сэм. — Значит, всё это ошибка, и завтра его освободят.

— Продолжай молиться, — ответил Росс, — потому что всё не так просто. А теперь ступай, передай своей сестре мои слов и объясни, что мне нужно немного над этим поразмыслить. Я пока не решил, что делать. Нужно спросить совета у знающих людей. Это может занять час или два, но я вернусь к обеду. Передашь ей?

— С радостью, — сказал Сэм. — Всем сердцем верю, что скоро Дрейк будет свободен. И молюсь, чтобы после всего этого свободным оказалось не только его тело, но и душа.

— Давай сначала позаботимся о теле, — язвительно произнес Росс и поскакал дальше.

Трудно было недооценить сложность того, что он собирался сделать. Джордж мог просто выкинуть его из своих владений. Мог отказаться его принять, и тогда ничего уже не поделать.

Приняв решение, Росс уже не отступал, но здравый смысл подсказывал, что он должен принять меры, чтобы себя обезопасить. И самая очевидная мера — найти провожатого.

Он без сомнений выбрал бы Заки Мартина, но пятидесятилетнему Заки нездоровилось. Пол Дэниэл шел следующим в списке, но он был одним из немногих шахтеров, нанятых на Уил-Грейс после закрытия Уил-Лежер, и сейчас находился под землей. От Сэма всё равно никакого проку, только хуже. Трудно представить менее подходящую кандидатуру для бесед о Боге, чем Том Харри.

Росс проехал мимо сторожки, по деревне Грамблер и мимо церкви Сола и свернул на дорогу в Сол. Слева стояла пивнушка вдовы Треготнан, а перед ней — человек, которого он искал, выкатывал из-за угла бочку.

— А, молодой капитан! Добро пожаловать! Да еще верхом на лучшей лошади в этих местах! Ну разве она не красавица? Ну разве я не продешевил? Знаешь, кэп, если захочешь ее продать, буду рад взять за те же деньги. Уж больно дешево продал.

— Осторожней, а не то поймаю на слове, — ответил Росс. — Уверен, что ты этого не хочешь. Толли...

— Что?

— Ты не мог бы со мной проехаться? Мне нужен благодушный телохранитель.

— Что, сейчас? Ага, охотно. Дай только поставлю эту бочку куда хочет вдова Салли, и я весь твой.

— У тебя есть оружие? — спросил Росс. — Не стрелять, а просто для вида. Чтобы всё прошло тихо-мирно.

— А как же, — ухмыльнулся Толли. — Погоди минутку, я принесу.

До двери Тренвита они ехали нестройной процессией, такие разные, но в то же время на удивление соответствующие друг другу: оба крупные, длинные ноги болтаются по бокам низких лошадей. Странствующий рыцарь и его оруженосец. Дон Кихот хотя бы ездил на нормальной лошади.

Дверь открыл слуга, которого Росс отчитывал на кухне в Рождество. При виде Росса на крыльце он явно перепугался. Росс велел передать хозяину, что хочет с ним побеседовать пять минут. Слуга захлопнул дверь перед его носом и отсутствовал почти те самые пять минут, о которых просил Росс, затем в двери открылась щель, и слуга объявил, что для них хозяина нет дома.

— Скажи своему хозяину, что я пришел с миром. Я не желаю причинять зла ни ему, ни этому дому, но мне необходимо с ним поговорить по срочному делу, и если он отказывается меня принять, я никуда не уйду.

Слуга взирал на него с разинутым ртом, не зная, что делать.

— И меня не заставят сдвинуться с места, — добавил Росс, оглянувшись на Толли.

Всё еще сидящий на лошади Толли подтянул на плече старое ружье и присвистнул сквозь обломки зубов.

Слуга снова закрыл дверь.

Они подождали. Толли осматривал ясным взглядом величавый фасад дома, подстриженные лужайки, ухоженные хозяйственные постройки, цветы и декоративный пруд.

— Прекрасное место, — заметил он.

— Да, — согласился Росс.

— Помню этот дом, еще когда им владел твой дядя, у него и сад тоже был.

По поводу цели визита они до сих пор не перемолвились ни словом.

На поле неподалеку паслась гнедая кобыла, размахивая белым хвостом. На ближайшем дереве сидели куропатки. Толли облизал губы.

— И добра тут полно.

Дверь снова отворилась.

— Хозяин вас примет. Только вас.

— Подожди здесь, Толли. Если ты мне понадобишься, я позову из окна.

Толли ухмыльнулся и поднял крюк.

— Если я понадоблюсь, то приду.

Росса проводили в маленькую комнату на первом этаже, бывший кабинет дяди Чарльза. Здесь мало что изменилось. Джордж сидел за письменным столом. Рядом стоял высокий и косоглазый Танкард. Джордж был в длинном халате в цветочек и с вышитыми пуговицами, застегнутыми до самой шеи. Он не поднял взгляд на Росса, а продолжал писать. Танкард осторожно наблюдал за гостем. Когда они встречались в этом доме в последний раз, ему пришлось укрыться под столом, пока Джордж и Росс дрались у него над головой.

Танкард облизал губы.

— Вы хотели увидеть мистера Уорлеггана?

Росс его проигнорировал и поднял обе руки над головой.

— Я пришел с миром, Джордж. Не собираюсь прибегать к насилию, разве что придется на насилие ответить. Но прошу десять минут твоего времени.

— Спросите этого человека, чего ему надо, — обратился Джордж к Танкарду.

Росс жестом велел Танкарду молчать, сел и закинул ногу на ногу.

— У меня дело к тебе, Джордж, а не к твоему поверенному. Предпочитаю поговорить наедине, но если настаиваешь на присутствии поверенного, не буду возражать.

— Говори, что собирался.

— Когда ты закончишь писать.

Перо продолжало царапать бумагу. Росс взял со стола книгу и лениво перелистал страницы.

Перо остановилось.

— Так что же?

— Молодого человека по имени Дрейк Карн обвинили в краже Библии из этого дома. Сейчас он находится в зловонной тюрьме в Сент-Агнесс, ожидая заседания судей, которое, как я понимаю, состоится завтра.

Джордж впервые поднял взгляд и остановил его на потрепанном костюме для верховой езды Росса.

— Именно так.

— Возможно, ты этого не знаешь, но Библию ему по собственной воле подарил ее владелец, твой пасынок Джеффри Чарльз. На прощание после долгой дружбы, которую ты запретил. Джеффри Чарльз хотел оставить Карну что-нибудь на память. Он заставил Карна ее взять, и тот неохотно принял подарок и унес домой.

— А я слышал другое.

— Но правда именно такова.

— Не сомневаюсь, что такова версия Карна, и он надеется, что ее примут судьи.

— Ты спрашивал об этом Джеффри Чарльза?

— Мальчик еще слишком мал, его легко обдурить. Несомненно, теперь он скажет что угодно, лишь бы выручить своего жалкого приятеля из беды. Но бесспорный факт состоит в том, что Карн пробрался в дом в мое отсутствие, вопреки моим четким указаниям. Другими словами, совершил преступление, проникнув в мои владения, что само по себе карается законом, а затем сыграл на чувствах мальчика и убедил его не разрывать их так называемую дружбу, а сохранить ее вопреки моему запрету, — Джордж провел пальцами по перьям пера. — Когда Карну это не удалось, потому что Джеффри Чарльз согласился с тем, что дружбу следует прекратить, он присвоил Библию и унес ее, намереваясь при первой же возможности ее продать. По чистой случайности Библии хватились: моя жена, подарившая ее сыну на крестины, заметила отсутствие книги у его кровати и спросила, куда она делась. После долгого допроса вся отвратительная история вышла наружу. Но никто даже не предполагал, что это был подарок. Это в чистом виде кража. Как только об этом стало известно, мистер Танкард вместе с констеблем Вейджем направился в коттедж Карна, стоящий на твоей земле, и обнаружил припрятанную под кроватью Библию. Карна схватили с поличным, и другие судьи наверняка поддержат ту же точку зрения.

Росс был склонен с этим согласиться. Джордж тщательно проработал это дело. Особенно хорошо поработал над слабыми местами. Танкард топтался с ноги на ногу, и Росс гадал, как ему удается стоять на таких тощих ногах.

— Полагаю, Джеффри Чарльза вызовут свидетелем обвинения?

— Он еще мал и склонен к истерикам. Твоему приятелю это не принесет ничего хорошего.

— Моему шурину.

— Да, если ты хочешь его так называть. Твоему шурину. Я его не знаю, но вероятно, он тоже по натуре истеричен, как часто бывает с методистами. Возможно, украл Библию в порыве мести за то, что в этом доме так противятся его дружбе. Подозреваю, что он повинен и в других наглых выходках этого лета. Но не будем об этом. Это не повлияет на исход дела.

— Юный Карн, похоже, весьма привязан к Джеффри Чарльзу, а мальчик к нему.

— Он попытался влиять на впечатлительного ребенка. Какая наглая самонадеянность.

— Полагаю, ты имеешь в виду неравенство в положении?

— Да.

— Но многие люди желают возвыситься над своим классом. Ты, например.

Росс тут же пожалел о своих словах, потому что тем самым отрезал всякую надежду на компромисс. Хотя разве Джордж уже не показал со всей ясностью, что надеяться не на что?

Джордж побелел.

— Проводите этого так называемого джентльмена.

— Минутку. Я еще не закончил.

— Нет, закончил. Ты обещал не прибегать к насилию, и надеюсь, что сдержишь слово и покинешь этот дом, не оказывая сопротивления.

— Я пришел, — сказал Росс, — в надежде на примирение. И в духе примирения беру свои слова назад и прошу у тебя прощения. Ты мне не нравишься, Джордж, а я не нравлюсь тебе. Но пусть и невольно, мы связаны родственными отношениями. Я не стремился к этим отношениям, да и ты наверняка принял их с неохотой, но таковы обстоятельства. Сын моего кузена — твой пасынок, и он стоит в центре всей этой заварушки. С любой другой семьей графства, смею заверить, я бы решил эту проблему в дружеском ключе, самое большее — с парой крепких выражений. И надеялся, что так будет и между нами, хотя бы ради наших достойных жен, мы урегулируем это дело, не доводя до суда и избежав неприятных сплетен.

— Боюсь, чувства твоей жены меня не заботят. Тебе бы следовало это знать.

Росс пытался держать себя в руках.

— А Элизабет? Она тебя заботит?

— Ей это дело не интересно.

— А должно бы, потому что речь идет и о ее кузине, мисс Чайновет.

Джордж похлопал себя по подбородку.

— Танкард, спуститесь вниз и скажите миссис Уорлегган, что я присоединюсь к ней через пять минут. И пришлите братьев Харри, чтобы проводили этого человека. Мы же не хотим, чтобы он шлялся по окрестностям.

Когда поверенный ушел, Джордж сказал:

— Раз у ж ты решил приплести имя мисс Чайновет, то могу заверять, что и это не принесет ни тебе, ни твоему шурину ничего хорошего. Я буду охранять ее репутацию, но не до такой степени, чтобы отозвать обвинение, так что можешь забыть о шантаже.

Некоторое время они молчали, и наконец Росс сказал:

— Ты надеешься найти мисс Чайновет достойного мужа. Ведь так? Уитворт, хотя мне он не нравится, будет для нее хорошей партией. Неужели ты готов разрушить этот брак, а возможно, и ее жизнь в попытке наказать юношу, который не сделал ничего дурного, разве что слишком много о себе возомнил?

— Помолвка мисс Чайновет с мистером Уитвортом не состоялась. Я посчитал своим долгом сообщить ему, что она скомпрометировала себя с другим мужчиной. Разумеется, конфиденциально, и он будет хранить это в тайне. Но в конце лета мисс Чайновет отправится к матери в Бодмин. Ее будущее мне больше не интересно. Как и моей жене. Мы ничего не потеряем из-за твоих неджентльменских разоблачений. Пострадает только мисс Чайновет.

Росс опустил взгляд на сапоги. На выцветший турецкий ковер свалился кусок засохшей грязи. Тень дяди Чарльза, раздутого и хрипящего, с вечной отрыжкой, когда он просматривал примитивные счета поместья. Он частенько сидел в том кресле, где сейчас находился Джордж. Будучи застенчивыми юнцами, они с Фрэнсисом иногда заглядывали сюда, чтобы о чем-нибудь попросить, и Чарльз дремал — в ногах собака, под рукой графин с портвейном.

— Помнишь, когда я заходил к вам с Элизабет на Рождество девяносто третьего года? — спросил Росс. — В тот вечер вы ужинали, я вошел, и мы побеседовали о том, чтобы жить в мире. Помнишь, как я сделал несколько предложений о примирении и возможных последствиях, если этот мир будет нарушен?

— Мне неинтересны твои угрозы.

— Это были не угрозы, а обещания.

Снова настала тишина. Уже давно они не находились вот так, наедине. Всегда их взаимодействие, словесное или в виде ударов проходило в компании других людей. Росс вспомнил, когда они встретились на аукционе в Труро и вместе шли по улице, но это было давно. И теперь, наедине, несмотря на всю враждебность, они чувствовали себя скованно. В каком-то смысле враждебность удобнее было выражать на людях. И дело не в ожиданиях этих других, а в том, чего они сами от себя ожидали. Но здесь публики не было. Неприязнь лежала будто на дне глубокой реки и не могла всплыть на поверхность приемлемым путем.

— Отпусти его, Джордж, — наконец произнес Росс.

Джордж покачал головой в холодном отказе. Римский император, отклоняющий изменения в декрете.

— Сам посуди, это же буря в стакане воды, — сказал Росс. — А если заденет кого-нибудь еще, ты можешь потерять не меньше меня.

— Ему предъявят обвинения. Ты зря тратишь слова.

— Я уважаю твой ум. И знаю, что ты никогда не совершишь ошибку, полагая, что когда дойдет до драки, меня могут остановить какие-то правила приличия. Ты можешь презирать людей моего класса, но я всегда был ренегатом.

— И что с того?

— Я прошу тебя отозвать обвинения. Как судье, тебе это не составит труда. Отпусти его завтра же и забудь обо всем. Это не будет твоей или моей победой, просто здравым смыслом.

Джордж покачал головой.

— Угрозы — удел драчунов, ты ничего этим не приобретешь, я уверен. Но если дело будет завтра на слушаниях, я найму хорошего адвоката и не упущу ни одной возможности для того, чтобы освободить парня. Вызовут Джеффри Чарльза...

— Джеффери Чарльз в Кардью. Мы отослали его туда в среду. Мои родители о нем позаботятся, он совершенно истощен и болен. На его показания нельзя полагаться.

— Вызовут и мисс Чайновет. Пусть Элизабет и не беспокоится за нее, но ей не понравится то, что репутация девушки будет разрушена в глазах ваших соседей и коллег по судейской скамье.

— Она не станет к тебе лучше относиться, Росс, если ты так поступишь, но не могу тебе воспрепятствовать, если ты намерен это сделать.

Росс вдохнул и медленно выдохнул.

— Что ж, так тому и быть. Видишь ли... Меня-то это дело не особо заботит...

— Так брось его, и пусть решает закон.

— Но оно заботит Демельзу, и потому я хоть и неохотно, но глубоко вовлечен. Я виделся с Дрейком Карном и убежден, что он говорит правду, когда утверждает, что Джеффри Чарльз отдал ему Библию в подарок. Таким образом, это дело я рассматриваю как злоупотребление правосудием, осознанно сфабрикованное тобой, а также как объявление войны, которой я пытался избежать.

Джордж перевернул страницу письма, которое писал, и пошелестел бумагами, но не ответил.

— Если юношу признают виновным и приговорят, тем самым ты вынудишь меня нарушить обещание, данное тебе два года назад, хотя мне сложно его держать, — Росс помолчал, гадая, как передать свою мысль как можно более кратко. Всё в нем восставало против открытой конфронтации. Он коротко сказал: — Шахтеры могут устроить беспорядки.

— Сейчас повсюду беспорядки.

— До сих пор здесь было вполне спокойно. Я думаю... Я верю, что мое влияние на местных жителей помогает держать их в узде. Но не твое, Джордж. Уж точно не твое. С тех пор как закрыли Уил-Лежер, ты стал самым непопулярным человеком в округе.

Джордж встал.

— Убирайся из моего дома. Этот спектакль не поможет!

— Нет, погоди. Я почти закончил. Я не собирался устраивать драматических сцен, но позволь подчеркнуть то, что я уже говорил: переехав сюда, ты стал заложником собственной судьбы. Почти всем, что ты сделал: перекрыл старые тропы, огородил общественные земли, разрушил молельный дом, закрыл Уил-Лежер, хотя она была еще прибыльной, ты добился крайней непопулярности среди шахтеров и простонародья. Да, не у сквайров, которым ты так желаешь угодить. Но среди остальных. Эта непопулярность сейчас пока ничем не грозит, но это основа, на которой многое может быть построено. Если парнишка отправится в тюрьму, я об этом позабочусь.

Джордж подошел к окну и поправил шторы.

— Не обманывайся. Эти беспорядки среди черни уже подошли к концу.

Росс стряхнул еще немного грязи на ковер.

— Так редко случается, Джордж. Толпа редко прибегает к насилию. Мятежи, если их можно так назвать, проходят достаточно мирно. Когда люди получают желаемое, они обычно расходятся по домам. Но толпу сложно контролировать, как ты прекрасно знаешь. Она состоит из отчаявшихся, голодных людей, а не злобных и пьяных. Ты когда-нибудь видел день выдачи жалованья даже на такой маленькой шахте как моя? Сложно помешать людям с деньгами в карманах разойтись по пивнушкам и их пропить. Обычно шахтеры напиваются вполне чинно, стычки быстро заканчиваются. Но если их на это подбить, они могут легко превратиться в пьяную толпу. Тогда мятеж, если его направить на нужную цель, становится жестоким кошмаром.

— Угрозы? — спросил Джордж. — И ты называешь их обещаниями? Это обыкновенные угрозы самого отвратительного толка, и ты не посмеешь их выполнить. С твоей-то репутацией, и когда графство так озабочено сохранением законности и порядка, тебя просто повесят за такое!

— Что ж... — пожал плечами Росс. — Значит, это угроза. Но у тебя нет свидетелей, Джордж. Ты слишком скоро отослал поверенного. Следовало бы позаботиться о свидетелях на случай, если возникнут беспорядки.

— И позволить другим тебя повесить? И это говорит благородный защитник бедноты!

— В этом случае я вовсе не благородный защитник бедняков. Я уже сказал. Я не готов быть джентльменом. Сейчас я борюсь с тобой за свободу глупого мальчишки, к несчастью, моего шурина. Вот и всё.

Джордж повернулся и опустил плечи.

— Ты пытаешься запугать меня пустым хвастовством. Ты никогда на это не осмелишься. Даже на мгновение. Иди домой к своей неграмотной жене, займись делами своей крохотной шахты и забудь об этих иллюзиях.

Росс тоже встал, но между ними пролегла вся комната.

— Не могу сказать, Джордж, насколько это пустое хвастовство, пока не попробую. Прошло уже шесть лет с тех пор, как я заводил толпу. Тогда мне удалось. Сейчас может не получиться. Если не выйдет, то ты исполнишь свой... заговор по наказанию юного Карна, и ничего плохого с тобой не случится, разве что поломают пару изгородей и свалят пару деревьев. Но к концу ночи, кто знает? Возможно, от этого великолепного дома ничего не останется кроме нескольких перепуганных животных и обугленных развалин.

Они уставились друг на друга.

— Ты же не всерьез.

— Я пришел сюда не для шуток.

— Так сделай это, — сказал побелевший Джордж. — Вот и всё. Просто сделай.

— Надеюсь, ты не станешь меня принуждать.

Кто-то постучал в дверь.

— Подождите, — сказал Джордж.

Росс прошел по комнате и оперся руками о стол.

— Я не жду, что тебя испугают мои обещания. Их цель не в этом. Но взвесь все альтернативы. Стоит ли рисковать ради мелкой мести? Мы оба, как мне кажется, обладаем кое-каким мужеством, нас не так-то просто сбить с пути. Но между нами есть разница. У тебя более твердые суждения и более взвешенные взгляды на жизнь. Я же — игрок. Если ты думаешь, что это пустые угрозы, то просто не обращай на них внимания. Но не обращать на них внимания — это поведение игрока, а не человека уравновешенного вроде тебя. А я, как игрок, хочу подкрепить свою ставку.

— Ты закончил?

— Да, теперь я закончил.

— Тогда уходи.

— Надеюсь, ради нас обоих ты сделаешь разумный выбор.

В дверях оказался Танкард, но Росс, небрежно задев его плечом, вышел в коридор и спустился по лестнице. Горничная юркнула обратно в дверь, больше он никого не встретил.

Трегирлс поприветствовал его, обнажив в улыбке черные зубы.

— Жив-здоров, молодой кэп?

Росс буркнул что-то неразборчивое в ответ. Когда они трусили обратно по подъездной дорожке, с ближайшего поля вспорхнула стая чаек, усеяв небо белыми крыльями.

Когда напряжение начало спадать, Росс совершенно взмок. Он гадал, происходит ли с Джорджем то же самое. Росс не знал, будет ли толк от его вмешательства, но понимал, что мог сделать только хуже. Если Джордж примет вызов, то и Россу придется действовать, а это приведет к многочисленным последствиям. Он знал, что хотя Демельза очень хочет спасти Дрейка, она никогда не стала бы так рисковать, как только что сделал он, а если узнает, то обругает его. Если же Дрейка приговорят, а Росс попытается выполнить угрозы, Демельза будет этому противиться.

Этими угрозами он только сыграл Джорджу на руку. Если бунтовщики войдут в раж и повредят или разрушат дом, Джордж может решить, что это достаточная цена для того, чтобы снова посадить Росса на скамью подсудимых. Ведь невозможно подначить бунтовщиков и при этом не впутаться самому. Лишь немногие вроде того мрачного пугала, что сейчас едет рядом, с готовностью откликнутся на подобное предложение, но может ли он, вопреки всем своим заявлением, действительно смотреть, как их обвинят в мятеже вместо него? К тому же кто предупрежден, тот вооружен. Если Дрейка приговорят, а Джордж будет ожидать ответные меры, он не оставит свои владения без присмотра. Полдюжины егерей и слуги, настроенные решительно и вооруженные, вполне могут противостоять толпе.

Вся эта затея выглядела отчаянной заварушкой, которую он своим вмешательством еще усугубил. Теперь всё зависело от того, насколько хорошо он понимал характер Джорджа. Осторожный, холодный человек, богатый и постоянно богатеющий, честолюбивый и желающий обладать в графстве реальной властью, жаждущий популярности в обществе людей высокородных и со вкусом, привыкший пользоваться деньгами для удовлетворения своих прихотей, действительно пользоваться их преимуществами и платить по счетам. Но он не был склонен к насилию. Он считал насилие старомодным, чем-то средневековым, презираемым. В современном мире человек достигает своих целей совершенно другими средствами. Он вовсе не был трусом, но, впутавшись в грубую и опасную затею, мог бы многое потерять. К тому же Росс надеялся, что Джордж достаточно уверен в себе, чтобы воспротивиться угрозе только лишь из боязни прослыть трусом. Росс надеялся.

Но до завтрашнего дня он ничего не узнает. Всему свое время. Если обвинение не снимут, то остается еще надежда, хоть и слабая, что Дрейка оправдают. Это зависело от того, кто из судей соберется завтра на заседание и насколько на них повлияет хороший адвокат.

В таком деле адвокат был почти немыслимым явлением, но после фиаско с Джимом Картером Росс не намеревался вверять исход собственному искусству красноречия. Значит, нужно найти адвоката, а ближайший жил в Труро. Старый Нат Пирс давно отошел от дел и вряд ли пригодится, но Харрис Паско наверняка знает кого-нибудь помоложе. Нужно его нанять. И повидаться с ним сегодня же.

— Толли, — сказал Росс. — Отсюда я поеду дальше. Заплачу тебе за беспокойство, когда увидимся в следующий раз.

— В воскресенье?

— Что?

— Это будет воскресенье, ты сам сказал.

— Ах да... Забыл. Уже так скоро.

Трегирлс уставился на него.

— Планы же не изменились?

— Возможно, отложу отъезд до понедельника. Посмотрим. В любом случае мы не отплывем до утреннего прилива во вторник.

— Ага, ага, — Толли осадил лошадь. — Так ты и сказал. Остальные пойдут пешком? Только не я. Никогда не любил ходить пешком, молодой капитан. Четыре ноги завсегда лучше двух. Но приятно будет снова почувствовать под ногами палубу. Два года — долгий срок.

Одна персона в Тренвите, не потревоженная событиями прошлой недели и не затронутая ссорами в доме и напряженной атмосферой за его пределами, сидела в самом сердце этого циклона, погрузившись в собственные эгоистичные замыслы: диктовала список покупок, бормотала что-то о своих разочарованиях, перебирала свое приданое и строила планы на день. Тетушка Агата ни разу не была замужем, и теперь готовилась встретить жениха-призрака, который коронует ее десятого августа лавровым венком по поводу столетия. Чтобы отметить это событие подобающе, она нуждалась в таком же внимании и потакании капризам, как юная невеста. И конечно же, она его не получала.

От Люси Пайп не было проку — она с трудом умела читать, а писала и того хуже, а кроме того, не имела никакого влияния в доме. Она была служанкой, и на посланные с ней сообщения никто не обращал внимания. Некоторое время помогала юная Чайновет, но вот уже два дня она не появлялась.

Старшие Чайноветы беспокоились только о себе, да и в любом случае, Агата и миссис Чайновет никогда особо не ладили, даже в счастливые годы двадцать лет назад.

Так что за неимением лучшего оставалась Элизабет, а Элизабет вечно была занята, вечно куда-то торопилась и обещала вернуться.

— Если материя вскорости не прибудет, — сказала тетушка Агата, — то ничего уже не успеть. Когда ты поедешь в следующий раз? Ох уж эта Треласк! Подозреваю, она думает, что сама может выбрать. И все эти модные клиенты. На нас, стариков, не остается времени. Я еще помню ее начинающей швеей, она не стеснялась выйти из лавки и починить тебе чулок за пенни или два. Так не пойдет. Ничего хорошего не выйдет.

— Я посылала на прошлой неделе, — прокричала Элизабет. — На прошлой неделе! Обещали доставить материю в понедельник! Её привезет дочь госпожи Треласк!

— Да? Почему не приедет?

— Она привезет! И останется здесь, пока вы не выберете ткань, а потом подготовит всё для первой примерки.

— А... — сказала Агата. — Ах, да. Но когда же?

— Потом она вернется в Труро и закончит платье там. Еще полно времени!

— Время. Вот в чем дело. Нет времени. Наступит одиннадцатое августа, а ничего не будет готово. Как там зовут твою... Венна?

— Морвенна... Она... нехорошо себя чувствует, — прокричала Элизабет.

— А что с ней? И где мое кольцо с топазом?

— Здесь. В этом ящике! Куда вы его положили!

— Да? А, ну да. Оно не годится. Я уже говорила. Суставы распухли. Его нужно расширить.

— Сделаем. Джордж об этом позаботится.

— Джордж ни о чем не стал бы заботиться, если бы мог, — сказала Агата с неожиданной живостью. Она закашлялась и вытерла слюну с губ кружевной оборкой ночной сорочки. — Попроси об этом Фрэнсиса, девочка моя. Он позаботится. После смерти я оставлю это кольцо тебе.

— Мне не нужно ваше кольцо, — ответила Элизабет, но так тихо, что тетушка Агата всё равно не услышала.

Сегодня Элизабет нездоровилось. Проблемы с Морвенной, а в особенности с Джеффри Чарльзом, сломили ее физически. Вчера она отправила сына в Кардью, его лицо побелело от ярости, и впервые он так явственно напомнил Фрэнсиса. Джеффри Чарльз и Джордж всегда ладили — поначалу Джордж прилагал особые усилия, чтобы подружиться с мальчиком, но ссора по поводу шахтера проложила между ними первую глубокую трещину.

Конечно, в свои неполные одиннадцать лет Джеффри Чарльз сильно зависел от их мнения и подчинялся указаниям, но Элизабет невыносимо было видеть в его глазах гнев и бунтарство. В будущем это доставит неприятности. У нее было нехорошее ощущение, что отношения Джорджа и Фрэнсиса, начавшиеся с теплой дружбы и закончившиеся непримиримой враждой, могут повториться в случае с сыном Фрэнсиса. Это сильно расстраивало Элизабет, она считала, что любое отчуждение между мужем и сыном приведет к тому, что сын отдалится и от нее, а возможно, она и вовсе потеряет его любовь.

Она ненавидела того человека, который каким-то образом втерся Джеффри Чарльзу в доверие, и ненавидела Морвенну за то, что та это допустила.

— ...и еще мне нужно новая бархотка, — проговорила тетушка Агата. — Старая рассыпалась, и мне нужна действительно новая. Ты могла бы послать за ней в Труро... Эй, куда это ты?

— Мне пора! Нужно повидаться с Джорджем! И проведать Морвенну! Я вернусь!

Во вторник утром с отливом они отплыли из Фалмута на адмиралтейском куттере, яле и трехмачтовом люггере. Всего около двухсот человек: сто сорок французов, остальные или англичане вроде Росса, присоединились к экспедиции из-за своих убеждений, в поисках приключений или по дружбе. Они встретились с основной флотилией у полуострова Лизард в среду вечером и продолжили двигаться на юг в составе конвоя. Де Марези и де Сомбрей с куттера перешли на флагманский корабль, «Помону», Росс из дружеских побуждений последовал за ними. Его сопровождающие остались на «Энергичном».

Это было странное прощание. Демельза была молчалива, но не вследствие неискренности, а потому что из-за множества противоречивых чувств основная причина ее тревог не проявлялась так явно, как в октябре. С одной стороны, она не вынашивала ребенка и могла лучше скрыть страх. С другой стороны, Росс спас Дрейка от тюрьмы, тем самым несколько успокоив ее.

Хотя он никогда не сообщал ей, что делал и говорил во время визита к Джорджу, она знала: Росс мог добиться результата лишь угрозами или предложив сделку, и это ставило под угрозу всех. Казалось, что разобравшись с одной опасностью (принесенной с ее стороны), он может быстро ввязаться в другую. Или у нее будет меньше права возмущаться. Демельза чувствовала некий фатализм, и это помогло ей осознать, куда яснее, чем самому Россу, что она вышла замуж за мужчину, для которого приключения — что вторая натура. Ей не нравилась эта идея, но она принимала ее как неизбежность.

Росс не сказал ничего определенного о сроках возвращения, поскольку это явно не зависело от него. Он мог отсутствовать и две недели, и шесть. Муж лишь поцеловал ее в холодные губы, погладил по щеке и сказал, что напишет, если задержится больше четырех недель.

— Хорошо, Росс, – ответила Демельза, глядя ему прямо в глаза. — Я буду ждать. А у Клоуэнс прорежутся еще два зубика.

— Хорошенько позаботься о них. И о себе, любимая. Я привезу тебе особенный шелк.

— Лучше просто вернись сам.

И с тем он отправился в путь. Демельза не возражала против того, чтобы Росса сопровождал Дрейк, ведь иначе ее брат просто уехал бы куда глаза глядят. Но она вновь чувствовала, что, защитив его от одной опасности, они теперь подвергают его другой.

Россу наведался в Киллуоррен, чтобы попрощаться с Кэролайн.

— Женской части человечества в наши времена приходится играть довольно отвратительную роль. Она предоставляет свой дом, время и деньги для подготовки величайшей авантюры, а когда доходит дело до осуществления, ее оставляют на полке, как некое пыльное украшение, ждать, покачиваясь, пока все не закончится.

— Не думаю, что ты бы наслаждалась двумя неделями раскачивания в утлых лодках в компании четырёх тысяч человек, страдающих морской болезнью. Подозреваю, вся «величайшая авантюра» уложится в короткий отрезок времени, а остальное время уйдет на тяжелую работу в море или на берегу.

— Для человека здравомыслящего это глупая отговорка, Росс.

Он улыбнулся и глотнул шерри, который Кэролайн ему вручила.

— Что ж... Ради тебя я не могу этого изменить, вероятно, все равно не стал бы, даже если бы мог. Война — это отвратительное, жестокое дело, хотя может рядиться в красивые одежды, и я предпочитаю хранить от нее дам, которые мне не безразличны.

— А я предпочитаю хранить от нее мужчин, которые мне не безразличны, но тем или иным образом они все равно впутались. Надеюсь, это в последний раз.

— Аминь.

Он уже собрался уходить, но Кэролайн окликнула его:

— Росс.

— Да?

— У меня неприятное чувство, что это моя вина.

— Что именно?

— То, что ты делаешь. Что Дуайт там. Так оно и есть. Так будь осторожен, если не ради себя, то хотя бы чтобы успокоить мою совесть.

— Особенно позабочусь о твоей совести.

— Благодарю.

Кэролайн обхватила его лицо ладонями и поцеловала в губы. Это длилось несколько секунд.

— Что ж, — сказала она, отстранившись, — мне давно хотелось это сделать.

— Не стоит отказывать себе в удовольствии, — ответил Росс. — А не то еще примут за пуританку.

Они улыбнулись друг другу, и Росс ушел.

До отплытия из Плимута он повидался и с Верити, они дважды обедали вместе и болтали о былых временах.

Он думал обо всех этих прощаниях и прочем всю первую неделю на борту «Помоны», не меньше чем о капитуляции Джорджа, которая принесла Россу большое облегчение и весьма его удивила. Она показала, что его оценка характера Джорджа была верной, но показала также, что Джордж — человек разумный. Несомненно, он скрепя сердце склонился перед грубой угрозой, но это доказало, что с ним вполне можно ужиться в качестве соседа. Возможно, гораздо раньше, чем кто-либо мог предполагать, они примирятся и будут жить спокойно.

Всю неделю погода была благоприятной: дул восточный ветер, и каждое утро, туманным и красным рассветом, перед ними представало чудесное зрелище. Южнее «Помоны» плыли корабли флота Пролива, словно огромные морские птицы, севшие на воду, но распустившие крылья. «Король Георг» и «Королева Шарлотта» несли по сто пушек. «Королева», «Лондон», «Принц Уэльский», «Принц», «Барфлер», «Принц Георг» — по девяносто восемь. У одного корабля, «Сан-Парея» было восемьдесят пушек, и у пяти — по семьдесят четыре («Вэлианта», «Ориона», «Неотразимого», «Рассела» и «Колосса»). А рядом с «Помоной» шли остальные корабли эскадры сэра Джона Борлэза Уоррена: три линейных корабля, пять фрегатов и сорок или пятьдесят транспортных судов с французскими войсками и припасами. Крупный флот, достаточный, чтобы вселить уверенность в самых сомневающихся.

Но в те первые дни пессимистов было мало, и вечерние трапезы в кают-компании «Помоны» наполняло веселье и уверенность, разговоры велись на двух языках, иногда одновременно. Шарль де Сомбрей выступал в этом обществе и как острослов, и как стратег.

Но даже в те первые дни Росс заметил расхождение во взглядах среди французов. Выяснилось, что граф Жозе де Пюизе никогда прежде не встречался с графом д'Эрвильи, своим заместителем. Попытки познакомить их в Лондоне провалились, д'Эрвильи всегда был слишком занят в полку. И теперь, глядя на них рядом, становилось понятно почему.

Де Пюизе был крупным и могучим мужчиной, бретонцем по происхождению, когда-то предводителем шуанов — тех бретонцев, которые собрались в отряды и начали бессистемную войну против революции после казни короля. Графский титул, как и акцент, был провинциальным, к тому же в глазах многих людей он имел еще один существенный недостаток — в первые годы революции, перед тем как восстал против нее, был жирондистом. Д'Эрвильи, с другой стороны, был полковником одного из лучших французских полков и приверженцем короля Людовика. Его аристократическое происхождение было безупречным, отношения с Бурбонами в изгнании — самые близкие, а презрение к месье де Пюизе и его наполовину крестьянским корням — едва скрываемым. Не самое удачное начало похода.

Разделение существовало и в войсках. Ударные полки состояли из лучших солдат, натренированных и дисциплинированных. Но из-за недостатка средств их было мало, а остальные представляли собой пеструю толпу, набранную где попало и как попало.

Более того, чем ближе флот подходил к месту назначения, тем сильнее разгорались споры о стратегии и тактике. Стало понятно, что ясного представления о том, как воспользоваться вероятным успехом, нет ни у одного из лидеров. Де Пюизе просто отмахнулся и объяснил, что при виде контрреволюционеров все кругом восстанут, и войска с триумфом будут освобождать один город за другим. Два офицера-шуана, недавно прибывшие из Бретани, подтвердили, что на холмах вокруг Киберона и Карнака ждут десять тысяч вооруженных людей, готовых присоединиться к ним, стоит только высадиться.

Д'Эрвильи, командующий войсками, развернул карту, ткнул в нее длинным тонким пальцем и спросил, где именно — тут или тут? При каждом неясном ответе он пожимал плечами, нюхал щепотку табака и холодно оглядывал товарищей.

Когда они находились неподалеку от французских берегов, фрегат авангарда заметил французские корабли, и весь флот Пролива умчался сражаться. Погода переменилась, небо затянуло угрожающими тучами, но через некоторое время ветер стих. Росс воспользовался возможностью, чтобы доплыть на «Энергичный» и посмотреть, как там его сподвижники. Все оказались при деле, он даже не ожидал. Дрейк одолжил Библию, сидел на бухте канатов и читал, водя пальцем по словам. Боун чинил рубашку, Эллери и Джонас помогали с канатами на корме, Хоблин и Трегирлс играли в трик-трак, а французы на них глазели.

Росс не мог остаться надолго, поскольку если бы поднялся ветер, он бы застрял на «Энергичном», но он переговорил с каждым, дольше всего с Дрейком, которому неделя на море пошла на пользу. Когда Росс уже собрался отплыть, Толли подошел к нему и спросил:

— Знаешь, что я думаю, кэп?

— Нет. И что ты думаешь?

— Что нам грозят неприятности. Вот это всё. С этой высадкой, в общем.

— С чего ты так решил?

— Эти лягушатники. Слыхал их разговоры. Они думают, я не понимаю. Некоторые из них — военнопленные. Были пленными, а теперь их выпустили.

— Ты хочешь сказать... Выпустили, чтобы они отправились с нами?

— Именно так. Кто-то ходил по лагерям военнопленных в Англии и искал добровольцев. Понятно? Ты роялист? Хочешь драться за нового короля? Хочешь сбросить республику? Тогда присоединяйся к нам.

— И?..

Толли громко откашлялся через жуткие зубы.

— А чего тут ожидать? Отличный способ отправиться домой. Так они и говорят. Я слыхал, как они шепчутся в темноте.

Росс посмотрел на свой фрегат. Там поднимали парус.

— Думаешь, когда они сойдут на берег?..

— Некоторые, может, и станут драться. Некоторые нет. А кое-кто просто бросит оружие и драпанет.

— Может, это единичный случай. Ты слышал много подобных разговоров?

— Достаточно.

— Ох... Ну ладно, буду иметь в виду.

— Простите, сэр, — сказал подошедший к Россу моряк. — Думаю, нам пора.

— Да, — Росс похлопал Толли по здоровой руке. — Аккуратней тут, не выигрывай слишком много у Джаки. Если его вывести из себя, он становится несносным.

Больше они не видели флот, но получили известия о том, что в сражении захватили три французских линейных корабля. Сами же они встали на якорь у берегов Франции с подветренной стороны полуострова Киберон на следующий вечер, во вторник.

На этой части побережья Росс никогда раньше не бывал. Бухта Киберон выходила на восток, и в сторону острова Белль выдавался узкий язык земли. Этот язык, как сказали Россу, был шесть миль в длину и три — в ширину. Он защищал бухту от всех ветров за исключением юго-восточного и делал эти берега идеальным местом для высадки войск и припасов.

В тот вечер берег выглядел таким мирным — под заходящим солнцем дремали две или три деревушки, почти безлюдно. Длинная девственная полоска песка напомнила Россу пляж Хендрона, только здесь почти не было прилива и утесы не такие грозные. Он стоял рядом с де Сомбреем и еще парой человек, глядя как к конвою приближаются две французские лоцманские лодки. Над обеими развевался белый флаг, а когда они подошли ближе, раздался крик: «Vive le Roi! Vive le Roi!» [23]

— Это только начало, — сказал притихший де Сомбрей, его энтузиазм уступил место трезвому созерцанию. — Это моя земля. И я приветствую ее. Вы же так это видите, да? Для человека из Америки или еще откуда-нибудь это просто земля, берег. Для меня — это Франция, мой дом и моя жизнь.

— Где мы высадим людей?

— Вон там. В самом дальнем конце Киберона. Это деревня Карнак. Нам сказали, что они готовы нас принять. Но два дня назад двух офицеров послали вперед на баркасе, всё будет зависеть от их доклада.

Росс увидел знакомую фигуру на борту «Энергичного», который подошел, чтобы встать рядом на якорь. Росс помахал рукой, и в ответ поднялся железный крюк. Лоцманы перекрикивались со стоящим на якоре флотом, два человека поднялись на борт и спустились в каюту. Там они пробыли полчаса, а потом снова появились в сопровождении худощавого и сурового полковника д'Эрвильи.

— Собирается посмотреть лично, — объяснил де Сомбрей. — Не думаю, что он лучший выбор для командования таким пестрым отрядом, но никто не оспаривает его мужество.

Они смотрели, как граф плывет на одной из лоцманских лодок и сходит на берег. Появилась пара других лодок, похожих на рыбацкие, они огибали флот. Никаких признаков враждебности. Солнце скрылось. После двух дней ветреной погоды, последовавшей за безветрием в Бресте, снова наступило спокойствие. Росс гадал, как там его сено.

После наступления темноты д'Эрвильи вернулся, и в капитанской каюте «Помоны» собрался военный совет. Росса не пригласили, но де Сомбрей ввел его в курс. Встреча прошла на повышенных тонах. В Карнаке д'Эрвильи ничего не обнаружил, только несколько офицеров-шуанов, парочку дружелюбных крестьян, готовых помочь, и никаких признаков обещанных десяти тысяч солдат, лишь заверения, что они появятся, слетятся с холмов, чтобы присоединиться к экспедиционным силам, как только те высадятся. Как только они высадятся, всё будет, так ему обещали. Но увидев всё собственными глазами, д'Эрвильи решил, что высадки не будет.

Ничто не могло изменить его мнение. Это противоречит воинской тактике, сказал он, а вдобавок — указаниям королевского двора, он не может высадить слабые войска, почти лишенные пушек, тяжелого вооружения и лошадей, на берег, где они могут вскоре натолкнуться на хорошо организованное сопротивление республиканцев. Все обещания шуанов, так настойчиво повторяемые в Лондоне, оказались нарушены. Высадившаяся армия может остаться здесь, на транспортных судах, или вернуться в Англию, но он не поведет ее на погибель на берег.

Все попытки его убедить со стороны де Пюизе и других бретонцев были тщетными. Они клялись, что половина Бретани уже подняла мятеж. Достаточно огонька, зажегшегося на Кибероне, чтобы вспыхнула вся страна.

Они спросили командующего, встретил ли он сопротивление, когда сошел на берег? Его приветствовали как друга. Тогда сэр Джон Борлэз Уоррен, до сих пор державший себя в руках, попытался воздействовать на разъяренного француза. Они собрали эти силы для вторжения, со всем вооружением и припасами, и теперь бесславно вернуться, даже не сделав попытки? Даже если после высадки всё пойдет не так, им не отрезан путь обратно. Флот останется сторожить пути к отступлению. Французский флот сильно пострадал и отошел к Бресту. На море бояться нечего. Всегда можно погрузиться на корабли.

Тогда кто-то наконец упомянул мужество, и англичанам пришлось вмешаться, чтобы предотвратить дуэль. И тут д'Эрвильи неожиданно сдался. Хорошо. Они его убедили. Высадка произойдет завтра на рассвете. Ответственность за нее ляжет на него, ответственность за принятие решения о высадке — нет. Это следует записать, тогда он согласен.

Как только де Сомбрей вышел, он тут же рассказал всё Россу.

— Пора спускать шлюпки. Солдатам выдали по тридцать патронов и по паре кремней на каждого, и провизию на четыре дня — всего один ранец. Они займут места в лодках еще ночью, а с рассветом начнут высадку. Ну вот и началось!

— Вы согласны с де Пюизе?

— Думаю, де Пюизе слишком взвинчен. Но как же иначе. И в целом он прав, я считаю. Страна восстанет, но только если сначала нас не уничтожат.

Росс поплыл на «Энергичный», с которого уже спускали шлюпки. Найдя в темноте проем между ними, он поднялся на палубу и перемолвился с каждым своим спутником. Ни они, ни другие англичане на борту не готовились к высадке. Последним Росс переговорил с Дрейком и сказал ему, почему высадятся только французы.

— Но я пока не стану объяснять, почему я привез сюда тебя и остальных.

— Не имеет значения, — ответил Дрейк. — Я хотя бы перестал обо всем этом думать.

— Что же касается моих планов, если что-то удастся предпринять, то это будет зависеть от успеха высадки. У меня нет четких планов. Возможно, нам вообще не придется ничем заниматься.

— Я не возражаю, — сказал Дрейк. — Лишь бы подальше от прошлого.

Высадка началась с первыми лучами туманной зари.

Около трех тысяч французов, которые провели большую часть ночи в маленьких лодках, болтающихся на холодном ветру, высадились на берег около Карнака. Однако их появление уже ожидали и поприветствовали ружейным залпом солдаты-республиканцы, спешившие сюда всю ночь. Несколько роялистов упали, но д'Эрвильи приказал одному из лучших подразделений высадиться в бухте позади врага, перебраться через скалы и зайти с тыла. Что они и сделали со стремительным натиском — многие солдаты не стали дожидаться, пока лодки причалят к берегу, а выпрыгивали прямо в море и плыли к берегу.

После часового сражения республиканцы, которых экспедиционный корпус превосходил числом в десять раз, побросали оружие и побежали по дороге, ведущей в город Оре. Когда солнце поднялось над клубами тумана, роялисты триумфально вошли в Карнак. Их обступили толпы крестьян с криками «Vive le Roi!» и размахивая флагами. Прибывшему д'Эрвильи пришлось продираться сквозь толпу. Теперь, когда они действительно высадились, когда армия роялистов оказалась в окружении местных, из близлежащих деревень и впрямь стали прибывать люди с криками восторга. Похоже, де Пюизе все-таки был прав. Де Пюизе же был уверен в своей правоте.

Сам он высадился в десять часов вместе со своим штабом, и его приветствовали как ангела-освободителя. Де Сомбрей находился в своем полку с рассвета, а теперь позволили высадиться и Россу, как и де Марези, и полудюжине британских морских офицеров.

Это была потрясающая сцена, потому что крестьяне принесли вино и разную снедь, чтобы угостить спасителей. Многие из наименее дисциплинированных французов не двинулись дальше пляжа, побросали оружие и уселись на ящиках в окружении восторженных шуанов, пили вино из литровых кружек, закусывали сыром, пирогами прочими яствами, которые предлагали благодарные крестьяне. Другие кутили в городке. Превосходная ситуация для контратаки, подумал Росс.

К счастью, многим пришла в голову та же мысль. Пока графа де Пюизе принимали в мэрии, как вернувшегося к жизни Людовика XVI, д'Эрвильи отдавал приказы лучшим подразделениям прочесать местность на предмет каких-либо признаков врага. Он лично повел роту гренадеров, а де Сомбрей — другую. Росс предпочел бы отправиться с ними — он чувствовал себя неловко среди этого веселья.

Он прошелся по пляжу и смотрел, как сгружают припасы. Наполненный энтузиазмом де Пюизе приказал выгрузить их и раздать шуанам, нуждающимся в оружии, но операцией никто не командовал и не отдавал указаний, как именно распределять оружие. В результате его мог взять любой. Большие ящики поставили на пляж и открыли. Некоторые были набиты ружьями, некоторые — боеприпасами, некоторые — одеждой, а другие — медикаментами.

Три офицера-шуана сделали попытку придать распределению хоть какой-то порядок, но вскоре крестьяне, не желая ждать в очереди, окружили ящики и выхватывали предметы тотчас же, стоило открыть ящик. Росс много раз видел женщин, идущих прочь с английскими ружьями, а другие хватали военные мундиры. Время от времени среди французов вспыхивали заварушки. Росс заметил, как шуаны вшестером волокут легкую пушку, перекатывая ее по мягкому песку. Он видел человека с шестью ружьями — тот чуть ли не полз на коленях, не в силах их дотащить.

Поначалу он пытался вмешаться, но все на него только огрызались.

Лейтенант Макартур, один из британских офицеров, сказал:

— Ничего вы с ними не сделаете. Оставьте их.

— Кто-то должен сказать де Пюизе, пока не станет слишком поздно.

— Думаете, он сможет их остановить?

— По крайней мере он может прекратить выгрузку припасов.

Они вместе вернулись обратно и, приложив некоторые усилия, смогли добраться до генерала. Но теперь все пребывали в эйфории. Д'Эрвильи прислал сообщение о том, что Сен-Мишель, важный форт с правого фланга, сдался без единого выстрела, а он оставил там роту из пятидесяти шуанов и выступил дальше на юг. Де Сомбрей сообщил, что деревня Плуарнель пала и бегущие республиканцы бросили много провизии и боеприпасов. Вся страна восстала, как и предсказывали. Какое имеет значение, если припасы с кораблей распределяются не так уж справедливо? Скоро всего будет в достатке.

Так прошел день, наступила ночь. Все командиры авангардных отрядов вернулись и на встрече в мэрии показали свою диспозицию. Несмотря на хаос этого дня, всё было сделано настолько мудро, как мог бы пожелать любой хороший генерал. Освободители заняли теперь целый амфитеатр со сценой в виде пляжа. Полукруг тянулся на пять миль от одного конца к другому и вдавался на пять миль вглубь побережья. Армия разместилась удачно для отражения атаки, но по-прежнему имела в тылу море с поставками припасов и путем к отступлению. Республиканцы оказывали то тут, то там сопротивление, но не долгое и не ожесточенное. И всегда отступали.

— Кто командует армией республиканцев в этом районе? — спросил Росс де Сомбрея, прежде чем они расстались на ночь.

Тот поморщился.

— Лазар Гош.

— Мне это имя незнакомо.

— Боюсь, придется познакомиться, если только нам не удастся в ближайшее время с ним покончить.

— Способный человек?

— Возможно, лучший у них. Но он еще молод, примерно моего возраста — двадцать шесть или двадцать семь. Коварный, жестокий, мудрый. Посмотрим.

— Какие планы на завтра?

— Пока никаких. Наверняка болтовня. Наверняка разногласия. Возможно стычки.

— Разве не следует сначала взять Киберон? Нам нужен порт. Разве из Англии не прибудут еще припасы?

— О да. Но форт Пентьевр, охраняющий перешеек, не так-то легко взять. Полуостров в том месте едва милю шириной, а пушки форта направлены во все стороны. Для атакующих нет укрытий, и чтобы взять форт, потребуется много жизней. Что до остального, сами видите, сколько подозрений и вражды среди командиров. Кто знает, что произойдет? Ну хоть начали неплохо. Посмотрим.

Настал день, и все случилось так, как и предсказал де Сомбрей. Споры, разногласия и стычки. Французские аристократы не доверяли войскам, которым предстояло охранять фланги, считали шуанов толпой ненадежных крестьян, что разбегутся при первом же выстреле. Шуаны считали высокомерную и надменную знать щеголями и хлыщами, во всем желающими получить превосходство, и отвечали презрением на презрение. То тут, то там вспыхивали ссоры, когда акцент и манеры какого-нибудь французского аристократа передразнивали люди, с которыми приходилось иметь дело.

Тем временем припасы продолжали сгружать на берег и раздавать всем желающим. Человеку даже не нужно было объявлять о симпатии к роялистам, как ему уже выдавали ружье и патроны. На третий день раздали все восемьдесят тысяч ружей.

Но враг почти не сдвинулся с места и без боя покинул несколько важных позиций. Это обнадеживало. Дивизия шуанов атаковала и взяла город Оре в семи милях от побережья. Там была хорошая река, город годился в качестве порта для небольших судов, хотя не мог принимать военные корабли или транспорты. Подразделение гренадеров выдвинулось вперед, чтобы отрезать все пути сообщения с Ваном — важным региональным центром. Пали Ландеван и Миндон.

Де Пюизе снова рвался вперед, не особо задумываясь о стратегии. Хотя он был лидером шуанов еще до того как уехать в Лондон, его идеи о войне были туманными и геройскими. Но идеи д'Эрвильи были настолько же ограниченными, насколько необузданными у Пюизе. Он совершенно не верил в то, что если войска дойдут до Вана, город падет. Он видел лишь собственную армию, нехватку лошадей, пушек и тяжелого вооружения, необходимого для сражения с армией республиканцев, если она к тому вынудит.

Наконец, он решил атаковать форт Пентьевр. Росс понял, что де Сомбрей не преувеличивал оборонную мощь этой крепости, и всё же это была важная позиция, которую необходимо было захватить, прежде чем идти дальше. План состоял в том, что англичане прикроют высадку на оконечности полуострова лучших французских частей — полков графа д'Эктора и «Верных трону» под командованием самого де Пюизе, флот будет бомбардировать форт с близкого расстояния.

Одновременно с этим д'Эрвильи поведет со стороны суши полк «Людовики Франции» и полк маркиза де Дренея. Обе атаки поддержат многочисленные шуаны. Началось всё на заре, но ко всеобщему удивлению сопротивление было вялым, и почти незамедлительно комендант форта предложил переговоры. Д'Эрвильи, серьезно рискуя, вошел в форт один и после многих часов переговоров убедил коменданта сдаться. Это был триумф. С капитуляцией форта весь полуостров Киберон оказался в руках роялистов. Даже д'Эрвильи, которого теперь принимали как героя, позволил себе роскошь улыбнуться.

Но после этого снова последовал период бездействия и разногласий на совете. Даже штаб раскололся. Солдаты, находящиеся в нескольких милях от штаба, жаловались в сообщениях, что их не кормят до шести вечера. Не могли решить даже простейшие административные проблемы, и никакой попытки это исправить сделано не было. Никто не заглядывал даже на несколько дней вперед.

Росс начинал терять терпение. В глубине души он понимал, что осторожность д'Эрвильи, желающего подождать прибытия тяжелых пушек из Англии, до того как ввязаться в сражение, вполне обоснована в военном смысле, поскольку уже пару раз во время небольших стычек неопытные бретонцы показали свою ненадежность. Но пока дела шли таким образом, он понимал, что наступление на Кемпер — дело по меньшей мере нескольких недель. Всеобщего восстания не случилось. Если придется пробиваться с боями лига за лигой, кто знает, сколько времени это займет? Он уже отсутствовал дома около трех недель и отправил Демельзе письмо со вчерашним баркасом. Но пока пользы его пребывание здесь не принесло. Ему даже не позволили сражаться. До сих пор его корнуольским спутникам лишь дважды разрешили сойти на берег.

А потом пришли известия о том, что генерал Гош наконец-то выдвинулся. То тут, то там сквозь слабо защищенный периметр роялистов проникали атакующие республиканцы. Двух- или трехтысячную армию шуанов обратила в бегство атака центральных сил Гоша. Затем недавно захваченный Оре снова пал, обороняющиеся побросали оружие и сбежали даже без сражения. Командовал ими аристократ по фамилии де Вобан, и ему удалось сплотить войска и остановить наступление, но он не убедил их контратаковать и посылал в штаб полные язвительного презрения депеши. По армии расползлись подозрения. По крайней мере дважды сбылись предсказания Бартоломью Трегирлса — солдаты, сражавшиеся за короля? вдруг переходили на другую сторону и объявляли себя верными сторонниками республики.

Три дня спустя, на одном из самых бурных военных советов, д'Эрвильи объявил свое решение убрать все лучшие войска с периметра обороны и сосредоточить их на пятнадцати квадратных милях полуострова Киберон. Внешний периметр поручили нерегулярным войскам шуанов под командованием нескольких аристократов, таких как де Вобан и де Марези. С точки зрения военной логики решение было безупречным. Регулярные войска, находящиеся с одной стороны под защитой британцев, патрулирующих море в районе форта Пентьевр, теперь были в мощной оборонительной позиции. Но Росс чувствовал, что с точки зрения политической стратегии это решение — катастрофа. Для тысяч колеблющихся жителей провинции это стало знаком, что нужно держаться тише и не помогать роялистам, пока всё не закончится.

Быстро стало ясно, что жители деревень вроде Карнака, которые встречали высадившихся как спасителей и предлагали всю возможную помощь, восприняли это, как будто их бросили. Они не слишком верили в то, что нерегулярные части долго продержатся против закаленных войск Гоша, а как только деревни захватят, жителям придется страдать от репрессий безжалостных республиканцев. Тысячи людей возмущались и стенали, что армия лоялистов собирается по-тихому уплыть, и толпа следовала со своими пожитками и детьми за войсками к Фале, где теперь обустраивали новые оборонительные позиции.

Большую часть дня Росс провел на «Энергичном» и ничего об этом не знал, но, высадившись вечером на берег около Пентьевра вместе с Боуном и Эллери, он увидел перемещение войск и услышал жалобы людей, следующих за ними, поэтому поспешил расспросить о случившемся. Потом он пару часов бродил по полуострову, поскольку сошел на берег с определенной целью. После падения форта многие солдаты разместились на постой в деревушках полуострова, но главным образом шуаны, а ударные полки находились в других местах. Теперь, когда регулярная армия возвращалась, шуанам пришлось уступить ей место. Повсюду возникали споры и стычки, одни приказы сменяли другие. Даже рядом со штабом солдаты с рассвета ничего не ели.

Через некоторое время три англичанина вернулись в форт, и Росс попытался найти кого-нибудь из командования. Но ему удалось лишь проникнуть в большую комнату для офицеров и увидеть грузную фигуру де Пюизе, окруженную толпой возмущенных шуанов. Росс потерял всякую надежду с ним переговорить и вернулся к Боуну и Эллери.

— Сегодня мы ничего не сможем сделать, — сказал он. — На борту будет безопаснее.

В этот беззвездный июльский вечер c топотом ног, скрипом колес и голосами взбудораженных французов Росс не особенно опасался за собственную безопасность в этой сутолоке. В худшем случае он мог объясниться по-французски, а повелительные манеры помогли бы ему справиться, но Боун и Эллери не знали ни слова по-французски, и на них могли напасть, приняв за шпионов, поскольку сейчас все подозревали всех.

Они почти добрались до лодки, когда с ними поравнялся одинокий всадник. Даже в темноте его фигуру нельзя было спутать ни с кем другим.

— Де Сомбрей! — окликнул его Росс.

Лошадь остановилась.

— Кто здесь? А, это вы, Полдарк. Почему вы не на корабле?

— Привез двух друзей поразмять ноги. У вас есть пять минут?

— Даже час, если пожелаете, мне все равно, где его провести — здесь или где-то еще. Решение принято. Или это еще только начало? Просто кошмар.

— Отведи Эллери в лодку, — сказал Росс Боуну. — Я догоню через пять минут.

Де Сомбрей спрыгнул с лошади и похлопал нервное животное по морде. Даже обычная сельская лошадь заразилась всеобщим беспокойством.

— И что теперь будет, Шарль? — спросил Росс, указывая на мерцающий свет движущейся колонны.

Француз пожал плечами.

— О, я знаю, я знаю. Кто так решил? Не я. Иногда я присутствую на совете, иногда нет. Вообще-то я отсутствовал, когда д'Эрвильи протолкнул свое решение. Разумеется, впереди нас ждет сражение. Разумеется. Враг неподалеку. И отозвав войска, мы получили сильную позицию. Кто нападет первым? Но не все решается в сражении.

Некоторое время они стояли молча.

— Шарль.

— Да, друг мой?

— Я здесь совершенно бесполезен, вы это знаете?

— С вами можно разделить пищу и бокал вина, а это весьма ценно.

— Да-да, но я чувствую себя калекой, потому что не состою в регулярных английских войсках, и к тому же англичане ходят по острию ножа, чтобы не выглядело так, будто мы вторглись во Францию.

— Если было иначе, вы не стали бы моим другом.

— Это было понятно, еще когда я решил поехать. Но вы же знаете мою изначальную цель. В ближайшем будущем ее не достигнуть.

— Что ж... сражение еще предстоит. Если бы Гош был на нашей стороне, я чувствовал бы себя лучше.

— Простите, но хотя высадка была удачной, она не достигла успеха, на который мы рассчитывали. Помните, как де Марези в Киллуоррене скатывал ковер? Тогда он сказал, что армия роялистов прокатится по всей Франции.

— Луи всегда был склонен к театральным жестам.

— Так значит... — Росс взял француза за руку. — Я могу позабыть об этих честолюбивых планах, оставить вас здесь и попытаться достичь своих целей другим путем?

— Нет, Росс. Это не так. Честолюбивые планы лелеяли вы, а не мы. Я их принял, как и многие другие. Мне хотелось бы, чтобы вы были рядом, в моем полку во время сражения, но это невозможно, и считайте себя свободным отправиться домой.

— Не домой.

— Не домой?

— Не домой.

— А... Понятно.

Где-то вдалеке, у Сент-Барба, прогрохотала пушка, но на этом всё кончилось.

— Но для этого, — сказал Росс, — мне потребуется лодка.

— У вас их много.

— Французская. Рыбацкая лодка. Кеч или небольшой люггер.

— Что ж... на этом побережье их в достатке.

— Я не могу просто реквизировать лодку. Но вы можете.

Шпоры де Сомбрея звякнули.

— На каком основании? Меня это вовсе не радует. Находиться между нашими войсками и этими необразованными крестьянами — уже больше чем достаточно.

— Так значит, я не получу лодку?

— Друг мой, не могу сказать, что вы получите лодку. Но не могу сказать, что и не получите, правда? В Кибероне во всех деревнях, на каждом причале вы найдете такие лодки. Сейчас такая неразбериха. Кто-то хватится лодки, но ведь вы будете осторожны, и никто не узнает, куда она делась?

— Что ж... Благодарю, надеюсь, что не наврежу этим нашим отношениям.

— Не думаю. Не думаю. Но это будет непросто. Сделайте это ночью и после тщательной разведки.

Они прошли несколько шагов, и де Сомбрей положил руку на седло.

— И в этом вашем предприятии тоже будьте осторожны. Это не так легко, как вам кажется.

— Вероятно, и вовсе невозможно. Пока не увижу собственными глазами, не узнаю. А пока, друг мой... Если нам уже не суждено увидеться...

— Не суждено? Никогда? — засмеялся де Сомбрей. — Через год или два вы приедете в мой замок в Лимузене, и мы будем пить лучшее вино, что вы когда-либо пробовали. Мой виноградник, хотя и небольшой, один из лучших во Франции.

— Я не говорю «никогда». Только во время этой авантюры.

— Что ж, да. Да. Но конечно, возможно и никогда. Впереди — жестокое сражение... Знаете, так странно — потерять семью, зарезанную этими санкюлотами, и вместе с ней потерять страну, поместье, дом предков. Человек словно отстраняется от жизни и перестает ей дорожить.

— И все-таки вы дорожите ею, ведь это всё, что у нас есть.

— Это всё, что у нас есть, но чтобы терпеть эту жизнь, должна быть какая-то веская причина. Это вторжение будет для меня решающим в выборе.

— А мадемуазель де ла Блаш?

— Ах да. Как только всё это закончится, мы поженимся. Когда я смогу вернуться вместе с ней домой и мирно жить с новой семьей...

Именно этим я и занимался, подумал Росс, но всё равно покинул семью.

— Если вы увидитесь с мадемуазель де ла Блаш раньше меня, а это вполне вероятно, могу я попросить передать ей это кольцо? Оно принадлежало моей матери. Я нашел его в кошельке незадолго от отъезда. Оно ничего не стоит.

Росс достал свой кошель и опустил туда кольцо.

— И мою любовь, — добавил де Сомбрей.

— И вашу любовь.

— Это простая безделушка, — сказал де Сомбрей. — Не знаю, зачем я его хранил.

— Я не могу обещать, что доставлю его.

— А кто может? Вы или я? Посмотрим... Когда вы отбываете?

— О, не раньше чем завтра или послезавтра. Как вы сказали, лодок тут много. Но много и владельцев. В любом случае, если до моего отъезда начнется сражение, я останусь и подожду исхода.

Де Сомбрей улыбнулся в темноте.

— Никакого сражения не будет — ни завтра, ни послезавтра, ни вообще никогда, пока командует д'Эрвильи. Мы будем несколько дней стоять и пялиться друг на друга — мы и те, что в синем, — ожидая, пока противник сделает решающий ход.

Росс подождал еще три дня. В это время республиканцы, воодушевленные отходом противника, быстро заняли Карнак и другие деревни, обороняющиеся шуаны отступили к полуострову или удрали на лодках, в море их подобрали англичане. С ними были женщины и дети и всё имущество, которое они смогли унести. Зрелище не ободряло. Республиканцы приблизились к форту Пентьевр на расстояние ружейного выстрела, а затем отступили, как приливная волна. Они заняли позиции на возвышенности у Сент-Барба и зажгли костры вдоль всего побережья.

Итак, обе армии уставились друг на друга. Граф д'Эрвильи наконец-то придумал план наступления. Разведчики докладывали, что армия противника почти вдвое превосходит его собственную, но Гош не знал, что в его тылу находится армия шуанов. Д'Эрвильи считал, что если обе армии атакуют Гоша одновременно, то могут одержать внушительную победу. Такое, конечно, было вероятно, но никто не знал, как этого добиться. Росс больше не мог ждать. Настало время отправиться в путь. И он тихо ускользнул.

Это была типично бретонская рыбацкая лодка — двухмачтовый люггер, очень похожий на подобные корнуольские лодки. Примерно сорок пять футов длиной и четырнадцать шириной, лодка несла парус размером в тысячу триста квадратных футов, ей было легко управлять при обычных порывистых ветрах у побережья, для чего люггер и предназначался. Вполне годился для людей, не слишком чувствительных к легкому ветерку летних вечеров.

К счастью, той ночью, когда они взяли лодку, дул постоянный западный бриз. Трегирлс заметил люггер двумя днями раньше, и всё это время они наблюдали. Рыбаки обычно выходили в море с отливом, но эту лодку не использовали. Трегирлс провел полдня в деревне и обнаружил, что три недели назад владелец скончался, и все ждали его брата из Вана, наследника.

Не так-то просто оказалось проникнуть туда в темноте. Вокруг шаталось слишком много солдат, слишком многие военные жили в коттеджах, так что крохотная бухточка никогда не спала, как в прежние времена. Но отсутствие полной тишины играло им на руку. Если их увидят, то меньше вероятности, что остановят. Да и кто точно знает, какие приказы отдало высшее командование?

И вот они двинулись по камням от одной тени к другой. Пару раз тявкнули собаки, полдюжины мертвецки пьяных валялись у пристани. Трегирлс забрался на борт, потом Дрейк, а за ними и остальные, и под конец Росс. До сих пор никто не закричал «Держи вора!» Но были и тревожные минуты, пока «Сарзо» отвязывали от пристани и тихо выводили в устье бухты. Мелькнула тень последнего угла каменной пристани, они подняли один парус, потом второй. По-прежнему никаких криков. Когда лодка стала слушаться руля, Росс снова смог нормально дышать.

Из восьми человек, отплывших на «Сарзо» этой ночью, когда небо с легкими облаками то заволакивало туманом, то прояснялось, пятеро знали, как управлять парусником: Росс, Трегирлс, Боун, Эллери и Нэнфан, и это был знакомый им тип лодок. Они плавали на подобных многие годы, еще с самого детства. Они взяли провизии на десять дней, рыбацкие свитера и бретонские шейные платки ярких расцветок, чтобы на расстоянии могли сойти за тех, кем прикидывались. Они также взяли с собой три пистолета, четыре ружья и несколько ножей.

На заре ветер стих и не поднялся вновь вместе с солнцем, так что часть дня они вяло плыли в сторону острова Груа и Иль-де-Гренан. Они не торопились. До заката они все равно мало что могут сделать. Росс вместе с Толли целый час провел над картой, рассматривая местность вокруг Кемпера, а потом вытащил план монастыря, который начертил для него в Фалмуте бывший заключенный, голландец. Здание было внушительным, скорее несколько зданий, расположенных на большой территории.

Росс не был готов к такого рода затее, когда они покидали Англию. Он думал, что в худшем случае высадка роялистов приведет к такой сумятице в провинции, что к тому времени, как он доберется до Кемпера, пленные могут сами броситься в бега. А вместо этого роялисты оказались запертыми на полуострове в пятидесяти милях от нужного места, да еще и в обороне. Он мог надеяться только на то, что войска республиканцев поблизости от Кемпера скорее всего отойдут южнее, чтобы помочь Гошу сдержать вторжение.

Но будет ли тюремная охрана невнимательной или неосторожной, он не имел понятия. Голландец сообщил о расположении и численности охраны. Но они будут вооружены, и Росс размышлял, не ведет ли семерых бравых корнуольцев на смерть. Единственное преимущество, или одно из немногих, заключалось в том, что охрана ожидает неприятностей только изнутри, а не извне. Если бы такое место существовало в Труро, подумал Росс, то охрана ни за что бы не ждала, что снаружи на нее нападут французы. Аналогия была хорошей, поскольку Кемпер стоял на реке в десяти или одиннадцати милях от побережья.

Росс был человеком действия, но так же склонным размышлять. Эта часть его характера, так скептично настроившая его против любой власти, работала и против него самого. Та же способность оспаривать справедливость закона и законодателей подвергала и его собственные действия похожему тщательному анализу. Эта особенность характера была и благодатью, и досадной помехой. А потому этот день был для него не столь приятным, как для остальных, которые смеялись и шутили от радости, что наконец-то что-то предприняли после стольких дней простоя.

Он наблюдал за ними и прислушивался (даже Дрейк иногда присоединялся к шуткам), но сомневался в своем решении, от которого так многое зависело. Нетерпение — чувство, что время уходит, ощущение тщетности усилий, заставило его покинуть экспедиционный корпус в Кибероне, чья судьба была неясной. Несмотря на всю видимую храбрость роялистов, вторжение несло привкус неудачи, предчувствие поражения. Все те мысли, которые подавлял всеобщий энтузиазм, теперь всплыли на поверхность. Росс больше не считал, что даже де Сомбрей и де Марези верят в победу. Они оставались здесь, потому что находились на французской земле и присягнули роялистам, а еще потому что были храбрецами.

Следовало бы остаться и ему, пока всё не решится? Может, он трус или по крайней мере менее храбр, если покидает французов сейчас, когда всё висит на волоске? Пару раз за день Росс чувствовал, что был бы рад согласиться с этим. Тогда он мог просто развернуться и сказать своим спутникам, что планы изменились. Они не будут болтаться у французского побережья, а поплывут обратно в Корнуолл, домой, к безопасности и уюту будничной жизни. Эта авантюра годилась для пылкого двадцатилетнего глупца, мечтающего о славе, а не для процветающего владельца шахты тридцати шести лет с женой, двумя детьми и положением в обществе. Вот Джордж бы повеселился. Или, скорее, высмеял бы его. И вполне заслуженно.

Около шести вечера они вошли в бухту и снова стали изучать карту в поисках устья реки. Трегирлс дважды бывал в этих водах, когда ходил в море, и именно благодаря его знаниям они поплыли в сторону деревни Бенодет, в устье реки Одет. Часом спустя они вошли в узкий залив, который затем расширился. Еще светило солнце, но их французская рыбацкая лодка позволила пройти свободно. Их дважды окликали с других лодок, и Толли отвечал руганью, вполне всех устроившей.

Ветер между лесистыми холмами дул подходящий, а когда залив снова сузился, а холмы практически сомкнулись, почти стих. Но они продолжали двигаться вперед. Теперь они приближались к крутым, поросшим лесом утесам. Было неясно, сколько они еще смогут плыть. По карте выходило, что после этой теснины река снова расширялась в тихое озеро полмили шириной. Но теперь их в любой момент могли остановить, а темнота наступит еще нескоро. Росс вопросительно посмотрел на Толли, стоящего у румпеля, а тот пожал плечами и буркнул:

— Как скажешь, кэп.

— Тогда рискнем.

Они добрались до залива, как он назывался на картах, когда заходящее солнце отбрасывало резкие тени и золотило верхушки деревьев. Несколько домов поблескивало под вечерним светом. В основном они стояли на восточном берегу, так что пришлось держаться западного — заросшего и более дикого, где среди деревьев торчали остроконечные крыши двух замков. Лодка устремилась в узкий проливчик слева, он выглядел достаточно глубоким. Росс подал знак Толли, и он немного поднял румпель. Они мягко подплыли к мысу и как можно тише спустили паруса. Выступ был не больше сотни ярдов длиной, на краю виднелась желтоватая глина. Над водой пролетели два кроншнепа, меланхолично и испуганно выкрикивая что-то на своем языке. Толли подвел люггер к левому берегу, где начиналось мелководье, и Нэнфан привязал лодку к подходящему дереву.

— Сейчас прилив или отлив? — мрачно поинтересовался Джака Хоблин, уставившись за борт.

— Прилив, но вряд ли полный.

— Тогда, наверное, нам стоит отплыть при отливе.

— Зависит от того, когда мы вернемся, — ответил Росс. — Придется рискнуть.

Они поужинали хлебом, сыром и вином под щебетание птиц и заходящее солнце. Когда наконец опустились сумерки, Росс повел своих спутников по берегу реки к городу.

Монастырь стоял на холме к северу от города. До сих пор они не останавливались. Они сильно рисковали нарваться на патруль. Стоит только кому-то их окликнуть, и всё пропало, потому что лишь Трегирлс говорил по-французски достаточно хорошо, чтобы перемолвиться словечком, не вызвав подозрений. Но Росс снова сравнил ситуацию с Англией и подумал: с чего вдруг патрули будут охранять улицы корнуольского города?

При виде высокой стены, окружающей монастырь, они присели, и Росс тихо ознакомил их с планом здания.

— За этими высокими стенами находится целый город. Одно большое здание и четыре поменьше, расположенные на территории размером с шахту Грамблер. Вокруг них — парк, пшеничные поля, огород, пастбище и озеро. Всё, что кормило монахинь. Теперь монахинь не стало, но мало что изменилось... Мы точно не знаем, в каком здании содержат доктора Эниса, но мне сказали, что раз он доктор, то наверняка в главном. Вот главное здание. Здесь, слева — входные ворота, а еще левее — дверь. В главных воротах в стене имеется смотровое окошко, и часовые могут осмотреть посетителя, прежде чем открыть. Сразу за воротами — помещение для часового, построено там двести лет назад, охрана стоит денно и нощно.

Росс замолчал. В кустах стрекотал сверчок.

— Больше ничего не рассказывай, кэп, — сказал Трегирлс. — А не то лишишь их мужества.

— Говори за себя! — огрызнулся Джака Хоблин.

Джака всегда был скор на ссоры, и Росс умел его контролировать, но он не рассчитывал на столь долгое заточение на «Энергичном» вместе с Трегирлсом.

— Когда минуете главную дверь, — продолжил Росс, — окажетесь в холле, ведущем к церкви. Ее, конечно же, лишили всех религиозных атрибутов, но это самое большое помещение в здании, там спят пятьсот пленных. Справа от холла будет еще одна дверь, ведущая к дому капитула, его превратили в караульную. Там спят остальные часовые, обычно шестеро. Они редко патрулируют здание, поскольку среди спящих пленников все равно не протолкнуться. За церковью — ряд келий, комната отдыха и трапезная. Конечно, все они не используются по прежнему назначению, там содержат заключенных.

— И больше караульных нет, сэр? — спросил Эллери.

— Есть. Еще около дюжины живут в прачечной, она в трехстах ярдах от главного здания. Они не на службе, но их могут вызвать в случае надобности. Но как мне сказали, обычно там только половина от этого числа, поскольку многие предпочитают ускользнуть на ночь домой.

— Или еще куда, — заметил Толли.

— Шесть... Двенадцать... По меньшей мере четырнадцать, — сказал Дрейк, — если поднимут тревогу. Но вы надеетесь проникнуть туда, не поднимая тревогу?

— Это вполне возможно.

Они двинулись только после одиннадцати. Только что вышел тонкий серп луны. Голландец считал, что часовой на воротах сменяется в десять вечера, в шесть утра и в два ночи. Окружающая монастырь стена была около десяти футов высотой, ее венчали стальные зубья, чтобы помешать проникновению. Дверь в стене — дубовая с железными скобами, а решетка в ней находилась в пяти футах от земли. Услышав стук, часовой открыл дверцу решетки и увидел двух посетителей.

— Quels poissons pêche-t-on ici?

— А? А? — пискнул Толли. — Voici mon prisonnier! Un Anglais qui s'échappe de votre petite crèche! Je l'ai attrapé près de chez moi! [24]

Он схватил Боуна за воротник и встряхнул.

— Пустите! — засипел Боун. — Отпустите! Вы меня задушите!

После долгого молчания засовы отворились. Часовой высунулся наружу.

— Qu'y a-t-il? De quoi s'agit-il? Qu' voulez-vous? Je ne sais pas de… [25]

Толли пырнул часового ножом в живот.

Тот вскрикнул, но крик потонул в бульканье хлынувшей изо рта крови. Боун подхватил падающего часового. Толли прошел дальше, ко второму солдату, показавшемуся из караулки. Росс следом за ним, но Толли оказался проворней, орудуя железным крюком. Второй француз рухнул, звякнув ружьем, саблей, пряжкой и прочим снаряжением. Через минуту все налетчики оказались за стеной, закрыли за собой дверь и стали ждать и прислушиваться.

После страшного грохота настала тишина. Только сверчки пиликали свое скрипичное соло у подножия стены. В большом здании слева показалось шесть огоньков. Они подождали, пока зажгутся другие. Справа находилось другое приземистое здание. Прачечная? Стояла полная темнота. Рядом заухала сова.

Росс наклонился и осмотрел второго француза.

— Этого ты тоже убил, — сказал он Толли.

Трегирлс сгорбился и кашлянул. От усилий проснулась его астма.

— Ты так нежно не сможешь. Как этим-то, — он поднял свой крюк.

Росс заставил их прождать дольше, чем кто-либо хотел. Потом они двинулись по траве, по гравийной дорожке и снова по траве к двери главного здания монастыря.

Там была маленькая дверь из крепкого дуба, но без смотровой решетки. На стене над дверью висел фонарь, но не горел. Росс резко и властно постучал и стал ждать. Ничего не произошло. Он попробовал звонок, но безрезультатно. Он снова постучал.

Раздались шаги, приглушенные французские слова. Человек явно не ожидал появления старшего офицера, в лучшем случае лишь одного из часовых по ерундовому делу. Зазвенели ключи. Скрипнула дверь. Показался мужчина в исподнем с фонарем в руках. Росс ткнул пистолетом ему в грудь. Мужчина открыл было рот, чтобы закричать, но поднятые пальцы Росса его остановили, и он сделал шаг назад. Толли подхватил готовый выпасть из рук фонарь. Дверь гулко захлопнулась за их спинами. Оказавшись внутри, Нэнфан связал часовому руки, а Боун заткнул кляпом рот.

Дверь в конце коридора была приоткрыта, на отделанные деревянными панелями стены и плитки пола лился луч света. Росс скользнул туда, Толли и Дрейк за ним. Когда они добрались до двери, в ней показался человек. Росс толкнул его обратно, и все бросились следом. Там оказалось еще четверо: трое играли в карты за столом, четвертый стул пустовал. На столе лежали деньги, стояли стаканы и кувшин. Четвертый человек стоял у окна и надевал мундир.

— Стоять, — велел Толли. — Не двигаться! Одно движение, и вы покойники.

У Джаки Хоблина был второй пистолет, у Эллери — третий. Теперь все ввалились в помещение, Нэнфан и Боун держали того человека, которого схватили первым. Джонас разматывал с пояса веревку, они стали связывать всех четверых. Почти ничего не говорили. Мужчина у окна пытался спорить и бороться. Это не принесло ему ничего хорошего. Но связывать их всех пришлось долго. Такое испытание для нервов! Через целых пятнадцать минут, к радости Росса, они с этим справились. Неудача здесь означала бы провал всей операции.

— Пора, — сказал он и поднял связку из восьми больших ключей, торчащую в двери.

Прихватив в комнате два фонаря, они шагнули в темноту и вошли в холл, к следующей двери, ведущей в церковь. Она была заперта на замок и щеколду. Ключ подошел, они аккуратно сдвинули щеколду. Сейчас главное было не создать впечатления, что они пришли освобождать пленных. Если такое придет кому-то в голову, то начнется хаос, свалка у двери и поднимется тревога.

В нос ударила вонь немытых тел, рвоты и пота. Церковь была футов двести в длину и сорок в ширину, а с учетом нефов — раза в два больше, вверх взмывали готические своды. Они вошли через западную дверь. Все сиденья и обычные предметы мебели вынесли, пол покрывал неподвижный и отвратительный ковер из человеческих тел, уложенных так тесно, словно их сплели друг с другом. То там, то тут кто-то чихал или стонал, некоторые храпели, по большей части люди лежали тихо, либо во сне, либо бодрствуя, словно понимали, что могут выжить, только оставаясь спокойными. Боже, думал Росс, я что, снова в Лонсестонской тюрьме, спасаю Джима Картера? Неужели жизнь всегда ходит по кругу?

Он уставился под ноги. За несколько шагов можно опросить любого из двадцати человек. Но кого из них выбрать? Он заметил отблеск фонаря в чьих-то глазах и шагнул в ту сторону.

— Эй, вы. Проснитесь-ка. Мы тут новенькие. Только что прибыли. Поможете нам?

— Бог поможет, приятель. Кто ж еще? Тут и лечь-то негде. У алтаря больше места.

— Мне велели найти доктора Эниса. Вы знаете, где он?

— Кто? Никогда о таком не слышал! Убирайтесь и дайте поспать!

Мужчина опустил голову, но Росс схватил его за руку и приподнял.

— Слушайте, нам нужно это узнать!

— Отвали, собака! — Рука пленника дернулась. — Никому не позволю себя лапать! Если ты такой...

Росс крепче сжал руку и встряхнул мужчину. Тот стал брыкаться и разбудил двух других рядом.

— У нас больной! Вы англичане или кто? Вы что, даже не поможете? Слушайте, мне нужно знать! Доктор Энис! Вы все должны знать доктора Эниса!

— Энис? — спросил один, приподнимаясь. Он был похож на обнаженный труп, но почему-то еще живой. — Чтоб тебя, Картер, ну и норов у тебя! А кто это? Кто вы такие? Новенькие? Да поможет вам Бог! Энис? Да, мы все знаем Эниса.

— И где же он? Где он спит?

— Не здесь, приятель.

— В этом здании или в другом?

— В этом, если вам удастся его найти. Он где-то недалеко от лазарета. Он всегда там, могу заверить. Но он там не спит. Поищите в келье рядом с трапезной.

— А где это?

— У вас глаз что ли нет? Ступайте к алтарю. В южном приделе есть дверь, ведущая в ризницу. За ней лазарет, а дальше — кельи. Обычно он там.

— Благодарю, дружище.

Росс поднял фонарь повыше и стал пробираться между спящими на полу скелетами, Боун замыкал процессию со вторым фонарем. Они протискивались вперед. Невозможно было идти, не разбудив кого-либо из спящих, поскольку между ними и ногу негде было поставить. Несколько раз они наступали на людей и спотыкались в полутьме, вслед неслись проклятья. Росс прекрасно знал, что не только пробуждает людей, но и будит в них любопытство. Он не сомневался, что вновь прибывшие входят только в сопровождении часовых и не посреди ночи, с двумя фонарями.

Дверь в ризницу невозможно было открыть из-за спящих. Пришлось растормошить двоих и чуть аккуратней пробудить остальных, они завалили чужаков вопросами. Один был очень молод и внимателен, вероятно мичман, он первым догадался, что им здесь нечего делать. Он вскочил и схватил Дрейка за руку, но тот лишь стряхнул руку, улыбнулся и последовал за остальными. Парнишка пошел за ними. Из-за истощенного состояния он выглядел не старше Джеффри Чарльза.

Они вошли в лазарет. Вонь там была в два раза сильнее, но больным оставалось мало места, чтобы даже пошевелиться. Они лежали рядами, как трупы, собранные с поля битвы. Но там был хотя бы свет: единственная свеча в фонаре, висящем так высоко, что никто не мог дотянуться. Она отбрасывала геометрические тени — одно изможденное и жуткое лицо высвечивала, а другое оставляла в тени. Чернобородый оборванец ухаживал за бредящим больным. Увидев входящих, он поднялся.

— Кто вы такие? Здесь больше нет места.

— Я капитан Полдарк. Мы ищем доктора Эниса.

— Я лейтенант Армитадж с «Эспиона». Нельзя сейчас его будить. Но освободился только час назад. Я немного разбираюсь в медицине.

— Нам нужна не медицина. Где он спит?

Армитадж оглядел их с сомнением.

— Зачем вы здесь? — спросил юный мичман. — Сэр, думаю, у них нет тут никакого дела!

— К вам — никакого, — ответил Росс. — Мы ищем доктора Эниса для его же блага. Уверяю вас, лейтенант Армитадж. Даю слово офицера.

— Смотрите, сэр, — сказал мичман. — У этого человека кинжал. Зачем они здесь?

— Чтобы перерезать тебе глотку, — рявкнул Толли, надвигаясь на него сзади, — если тебе нужно больше воздуха, он пройдет через дыру в горле.

Армитадж уставился на Росса.

— Вы что, вломились сюда?

— Отведите нас к доктору Энису, и я объясню.

— Я не могу уйти, — ответил Армитадж. — Энрайт, отведите их к лейтенанту Энису.

— Есть, сэр.

Когда они ушли, больной закричал, попросив воды, и Армитадж вернулся к нему. Мичман повел их по каменному коридору налево, где были кельи. Двери не были закрыты, и около третьей Энрайт остановился.

— Думаю, он здесь.

Росс вошел. В келье находились восемь истощенных мужчин, и Росс поднял фонарь, пытаясь отыскать друга. Все пленные были бородатыми, и он решил, что Дуайта здесь нет. Потом один заключенный заворочался и сел.

— Что такое? Я вам нужен?

Это была реакция врача, привыкшего к вызовам больных.

— Да, Дуайт, — сказал Росс. — Ты нам нужен.

Росс поначалу с трудом его узнал — густая борода с проседью, похожая на скелет фигура. Дуайт весил не больше семи стоунов [26]. Лицо покрывали язвы. Глубоко запавшие глаза придавали ему вид человека, которому уже недолго осталось.

Поначалу Дуайт не поверил, потом засомневался и в конце концов отказался уходить.

Росс почти ожидал такой реакции и проявил настойчивость.

— Слушай, Дуайт. Мы ввосьмером рискнули ради этого жизнью! Ты выполнил здесь свой долг. Теперь исполни его перед другими людьми. Если откажешься идти, потащим силой!

— О, конечно, я глубоко ценю то, что ты для меня сделал. Но некоторые из людей на моем попечении находятся на краю смерти...

— А что насчет тебя? Как долго до смерти осталось тебе?

Дуйат отмахнулся.

— Мы все здесь рискуем. Люди в этой келье в последний год получали от меня минимальное лечение, и они могут не пережить...

— Здесь нет других докторов? Хирургов?

— О да, четверо. Но у нас хватает работы, и...

— Так что, нам возвращаться домой без тебя?

— Ох, Росс, дело не в этом. Нет, нет. Я так тебе благодарен, не могу выразить...

— Уж поверь, всё висит на волоске, каждое мгновение спора добавляет опасности. Но когда мы уйдем, остальные тоже могут сбежать, если пожелают. Мы так далеко забрались в полной тайне и проникли сюда бесшумно...

— И сколько человек смогут добраться до Англии, если сбегут? Скольких не схватят снова, сколько человек не погибнет, пытаясь сбежать?

— Они сами могут выбрать. Никто их не принуждает. Но если у них будет шанс, то разве не лучше погибнуть в бегах, чем в этом смердящем аду?

— Ага, — сказал один из проснувшихся. — Уходите, Энис. Не будьте дураком. Хотел бы я, чтобы мне выпал такой шанс!

— Это побег! — выкрикнул юный Энрайт из дверного проема. — Побег!

Его крик стих, когда Эллери заткнул ему рот ручищей.

Дуайт оглядел пленных, снова остановил взгляд на Россе и облизал покрытые коркой губы.

— Кэролайн... Она здорова?

— Не будет, если ты останешься здесь.

— Я готов. Томпсон, оставляю вас за главного.

— Есть, сэр. Даже не думайте. Будь у меня хоть малейший шанс, я бы последовал за вами.

— Задержите этого юного идиота, — попросил его Росс, указывая на вырывающегося Энрайта. — А не то переполошит всю Францию.

Он передал парнишку, и они вышли из кельи. Росс заметил, что Дуайт нетвердо держится на ногах.

— Куда? — спросил Дуайт.

— Есть путь к главной двери не через церковь?

— Через крытую галерею. Но она запирается на ночь.

— У меня есть ключи, — сказал Росс.

— Ясно, — болезненно улыбнулся Дуайт. — Тогда я поведу.

Он повернулся к другой двери и замер. Корнуольцы сгрудились за его спиной. Боун держал второй фонарь, освещая путь. Дуайт не двигался. Он прислушивался.

— Думаю, уже слишком поздно, — сказал он.

— Что это?

Кто-то кричал, послышался нарастающий гул голосов. Затем прозвучал выстрел. Не успело затихнуть эхо, как зазвенел церковный колокол.

Голландец, рассказавший Россу о расположении тюрьмы, был чрезвычайно точен. Ошибся он только во времени смены караула. У главных ворот она происходила не в десять часов, а в полночь.

— Что ж, — сказал Росс. — Возможно, в конце концов нам придется к тебе присоединиться. Есть другой выход?

— Нет. Ничего подходящего, — ответил Дуайт. — Есть выход через кухню, но он на щеколде. Да и дверь на кухню заперта.

— Мы можем ее открыть.

— Да... Что ж, есть небольшая вероятность.

Под шум просыпающихся людей, крики и вопли снаружи, они поспешили через следующую комнату, наполненную ворочающимися во сне пленниками. Теперь не было времени пробиваться аккуратно, и многие кричали и ругались, когда их задевали. Росс, замыкающий процессию, подумал, что его предположение относительно того, что они присоединятся к заключенным, слишком оптимистично. Наказание за двух убитых часовых...

Дверь в кухню находилась в конце лестницы из пяти ступенек. Три выбранных в спешке ключа не справились с замком. Четвертый его открыл, и они оказались в большом помещении со сводчатым потолком и разными кухонными принадлежностями, но ничего съестного в ней не было. В углу находился колодец со свисающим ведром. В дальнем конце дверь: четверо или пятеро подбежали к ней и навалились всем весом. Трегирлс взял у Росса ключи и по очереди совал их в замочную скважину. Со вторым замок щелкнул, но дверь не поддалась.

— Снаружи задвижка, — сказал Дуайт.

— Черт бы ее побрал! Если открывать, то поднимется страшный грохот!

— Джака, — сказал Росс. — Возьми ключи и запри дверь, через которую мы пришли. Она на некоторое время защитит наш тыл.

Пока Хоблин убежал выполнять поручение, остальные стали искать какой-нибудь рычаг. У камина обнаружилась большая кочерга, Эллери и Толли принесли ее, но в двери не было ни одной щели, куда можно было бы воткнуть кочергу. Дверные петли находились с этой стороны, и Росс подумал, что куда лучше нацелиться на них, чем на крепкую дубовую дверь. Но если часовые освободились, а к ним присоединились еще по меньшей мере шестеро из прачечной, то этого будет достаточно, чтобы патрулировать монастырь, и любой громкий стук немедленно приведет их к двери, и охранникам останется только подождать, когда из нее появятся беглецы. Затея была обречена на поражение.

Два окна, большое и маленькое. Но за стеклом — решетки. Росс приложил ладони к стеклу и надавил, потом размотал шейный платок и сунул его между руками и стеклом, чтобы не порезаться. Он уже собрался разбить стекло, но Дрейк схватил его за руку.

— Капитан Полдарк. Смотрите.

— Что?

— Дымоход. Я уже смотрел. Да, небо видно, — нахмурился Росс, — и что из этого?

— Я могу подняться по нему.

— Как?

— Тут достаточно широко. У Джонаса осталась веревка. Я оберну ее вокруг пояса, а когда поднимусь, спущу ее вниз.

Позади него появился Дуайт.

— Огонь все еще горит, кирпичи горячие. Ты обожжешься.

— Не так всё плохо. Я уже отгреб угли в одну сторону.

— И если мы поднимемся? Окажемся на крыше, — сказал Росс.

— Всё лучше, чем сидеть здесь, как крысы в мышеловке, — сказал Трегирлс. — Знаю я этих французов: если нас поймают, нам крышка.

Росс убрал шейный платок с окна.

— Думаешь, у тебя получится?

— Да.

— Ну ладно. Тогда попробуй.

На какое-то мгновение Росс почувствовал на себе взгляд Демельзы, влезающей на дерево в Нампаре. Пока Дрейк снимал башмаки и наматывал остаток веревки на пояс, Росс подошел к двери кухни и прислушался. В главном здании монастыря — вопли и грохот. Разбуженные пленники подняли мятеж и попытались выбраться, это задержало охрану. Но это дело нескольких минут.

— Подтащи к двери всё, что сможешь, — велел Росс Джаке. — Стол подойдет.

Угли в очаге отгребли и плеснули на них водой, пепел и дым наполнили кухню. Дрейк сунул в очаг разделочную доску, наступил на нее и поднял фонарь, чтобы осмотреться. В дымоходе было несколько выемок для рук, но не оказалось подходящих уступов, которыми пользуются трубочисты, как в Англии. Он сделал глубокий вдох и начал подъем.

Через несколько шагов он ободрал руки и подпалил чулки. Там, где дымоход сужался, стояла самая страшная жара. Кирпич был неровным и давал упоры для рук и ног, Дрейк поднимался, опираясь ногами и спиной на противоположные стенки.

На самом верху дымоход сузился еще больше. Дрейк прополз уже, видимо, футов двадцать, а осталось еще шесть. В глаза, ноздри и волосы забилась сажа, но когда он поднял взгляд, то увидел наверху звезды. Дрейк моргнул, кашлянул и стал нащупывать последнюю опору. Ее не было.

Кто-то окликнул его снизу, и он ответил, что всё в порядке. Но всё не было в порядке. Он выгнул спину дугой, прижавшись головой и ягодицами к стенке, и прополз еще дюжину дюймов, потом еще шесть и еще один. Верхний край был совсем близко. Дрейк вытянул руку, пальцы сомкнулись на выступе, соскользнули и снова вцепились. Он отпустил вторую руку и дернулся, на секунду зависнув в воздухе. Одна нога нашла опору в том месте, где осыпался раствор. Дрейк пару раз оттолкнулся и оказался наверху.

Остальные по очереди присоединились к нему. Дуайт был предпоследним, пришлось обвязать его веревкой за талию и вытащить наверх. Росс замыкал отряд. Как только он скрылся в дымоходе, в кухонную дверь замолотили. Она продержится, наверное, еще минуты три-четыре.

Дымоход на четыре фута возвышался над коньком крутой крыши. Но другие крыши такой же высоты скрывали их из поля зрения с земли, за исключением северной стороны. В этом направлении они видели прачечную, где мелькали огни, два других здания тоже пробуждались.

— Если сможем добраться по крышам до трапезной, то там есть спуск, — сказал Дуайт. — Одна крыша переходит в другую, а там уже нужно спрыгнуть не выше чем с шести футов.

— И куда мы спрыгнем?

— На задний двор монастыря. За ним коровник, отдельное здание, а дальше — пастбище для коров, оно поднимается до стены.

— Можешь показать путь? Боун тебе поможет.

— Могу.

— Снимите обувь, — велел Росс остальным. — И Бога ради, не споткнитесь. Если они услышат нас на крыше, мы пропали.

Они двинулись по краю крутой крыши. Дуайт и Боун впереди, замыкали Росс и Дрейк.

Подойдя к крыше трапезной, они посовещались, поскольку оказалось, что до крыши одноэтажного здания придется спуститься на девять футов. Первым соскользнул вниз Боун, остальные помогали ему сверху, затем аккуратно спустили Дуайта, а за ним последовали все прочие. Отсюда они слышали крики внизу, а потом еще один выстрел из ружья.

Дуайт повел их вдоль парапета крыши, который просматривался снизу. На звезды наползло несколько облаков, но все равно было слишком светло. Крышу здесь украшали горгульи и каменные скульптуры. Беглецы крались и скользили от одной к другой по почти плоской крыше, до земли было совсем ничего.

— Бежать можешь? — спросил Росс Дуайта Эниса.

— На короткое расстояние.

— Куда?

— Видишь коровник? Сначала туда, потом через поле. У ворот на той стороне поля нужно повернуть на юг. Там старый сад. Весной один пленный сбежал, перебравшись по яблоне, чьи ветки свешиваются через стену.

— Других ворот кроме главных нет?

— Есть, но они заперты на засов, и охрана первым делом побежит туда.

Росс повернулся к остальным, теснившимся за его спиной.

— Слышали?

Все закивали.

— Тогда Боун и доктор Энис поведут. Мы с Трегирлсом замыкаем. Но если нас обнаружат, не толпитесь кучей. Разбегайтесь и перебирайтесь через стену, как сумеете. Яблони — наш лучший шанс. Если кто-то из нас выберется, а другие нет, не ждите снаружи, бегите к лодке и ждите там. Не сидите в лодке, прячьтесь в лесу неподалеку. Подождите весь завтрашний день. Если кто-то не появится к завтрашней полуночи, значит, его схватили. Отплывайте, пока вода стоит высоко. Вперед.

Боун спрыгнул на землю и поймал Дуайта. Оба покатились по высокой траве. Как только они побежали, спрыгнули и остальные. Они помчались к укрытию, в коровник. В это мгновение из-за угла появились люди, и рявкнуло ружье.

Боун и Дуайт еще опережали остальных, они выскочили из тени и понеслись по полю. На углу коровника Росс схватил Толли за руку.

— Мы должны дать им время.

Они остались в тени. К ним бежали двое, один с ружьем. Росс ударил его рукоятью пистолета.

Другой вовремя заметил Толли, пригнулся и занес над его головой саблю. Толли отразил удар железным крюком, от соприкосновения металл заискрил. Росс снова стукнул противника, пытающегося подняться, и повернулся к другой паре, катающийся по траве. Он нащупал французский сапог, уложил солдата лицом вниз, а Толли покончил с ним своим крюком. Он потянулся к кинжалу, но Росс его остановил.

Они последовали за остальными. Над ними просвистела пуля. Странно, потому что Росс не слышал выстрела, лишь близко пролетевшую пулю. Они оказались среди коров, в относительной безопасности. Потом снова на открытой местности у ворот и повернули направо. Толли остановился перевести дыхание.

— Эти коровы! Та, с белой мордой. Я думал, это француз!

— Не вижу остальных, — всмотрелся в темноту Росс.

Толли выпрямился, тяжело дыша. Он последовал за Россом, опережающим его на пару шагов. Пригнувшись, они двинулись в сторону группы деревьев. Впереди выросла чья-то фигура.

— Я вернулся, — сказал Дрейк. — Подумал...

— Слушай, парень, — сказал Толли, — мы ведь могли и перепутать. Мой нож не узнал бы разницы.

— Где они? — спросил Росс.

— Там. У того дерева. Легко забраться. Сид с доктором уже почти перелезли.

Они протиснулись вперед сквозь заросли крапивы и ежевики. С тех пор как отсюда выкинули монахинь, за яблочным садом явно никто не ухаживал. Впереди сгрудились темные фигуры.

— Вперед! — раздраженно буркнул Росс. — Не ждите нас!

Следующим отправился Хоблин. Его силуэт на краткий миг высветился на фоне ночного неба, потом он выбрал зазор между зубцами и спрыгнул. Потом Джонас и Эллери. Когда Эллери поднялся, чтобы спрыгнуть, тявкнуло ружье, где-то довольно близко. Настала очередь Трегирлса, поскольку ему недоставало руки, то залезть на дерево ему помог Джо Нэнфан. Когда он добрался до верха и распрямился перед прыжком, снова раздался выстрел. Значит, стрельба не была случайной или наугад. Кто-то их видит.

— Давай же, идиот! — зашикал Росс, но Нэнфан, заметив, как близко прошла пуля, снова пригнулся к дереву. Возможно, стрелок не один, хотя это маловероятно, и задержка означала, что он успеет перезарядить.

— Нет! — прошептал Дрейк. — Давай же!

Нэнфан привстал для прыжка, ружье выстрелило, Нэнфан пошатнулся, шагнул между зубцами и исчез на той стороне стены.

— Быстро! — сказал Росс. — Давай быстрее!

Дрейк по-кошачьи вскарабкался на дерево и на стену. Потом поднялся, чтобы прыгнуть, но не прыгнул, а простоял так несколько долгих секунд, раскачиваясь взад-вперед, словно задумавшись. Росс уже наполовину забрался на дерево, выругался и рявкнул, чтобы Дрейк прыгал. Тогда ружье выстрелило в четвертый раз, Дрейк качнулся и прыгнул, Росс перебрался за стену сразу за ним.

Они очутились еще в одном фруктовом саду, здесь росли деревья поменьше, возможно, для сидра. Все обступили чье-то тело. Росс решил, что это Дрейк, но тот вдруг появился из высокой травы.

— Это Джо. Плохо дело.

Дуайт стоял перед Нэнфаном на коленях. Было еще слишком темно, чтобы рассмотреть как следует, но пуля попала Нэнфану в голову, сбоку, оторвав половину уха. Пуля застряла в черепе, но Джо еще не умер. Он быстро моргал.

— Я ничего не могу сделать, — сказал Дуайт. — Да и никто не может.

— Боже, нам нужен фонарь! — воскликнул Росс.

— Придется его бросить! — сказал Трегирлс. — А иначе мы все окажемся на его месте.

— Я останусь, — заявил Дрейк. — А вы уходите. Догоню вас, как смогу.

— Не будь идиотом, парень! — рявкнул Росс. — Теперь они знают, что мы за стеной. Как только этот стрелок расскажет остальным...

— Но я хочу остаться! — возразил Дрейк. — Мне всё равно.

— Ты подчиняешься моим приказам! — сказал Росс. — Вы уйдете все, как и договаривались. А я останусь с Нэнфаном, пока он...

— Нет, — сказал Эллери. — Он мой друг. Мы целых три года работали бок о бок и...

— Ты подчинишься моему приказу! Все вы! Мы идем к...

— Нет нужды оставаться, — тихо произнес Дуайт, вставая. — Он умер.

Они миновали яблоневый сад, потом еще один, и еще один, каждый уводил их всё дальше от монастыря, но и на север, дальше от реки. Когда они перестали слышать преследователей, то решили сделать круг, но Дуайт слишком устал и не мог больше идти, его пришлось нести, что сильно их замедлило. Потом начал отставать Дрейк. Поначалу решили, что дело в ноге, но когда немного посветлело, Росс заметил, что он держится за плечо, а рукав пропитан кровью. Стрелок попал дважды. Два раза из четырех не промахнуться звездной ночью — это многое говорило о навыках и глазомере француза.

Но ничего не говорило об их шансах добраться сегодня до лодки. На заре они обогнули город и находились на возвышенности над ним. Они двигались в нужном направлении, против часовой стрелки, и теперь река не лежала между ними и лодкой. Когда стало понятно, что Дрейк ранен, Дуайт сделал временную перевязку, чтобы остановить кровотечение, но как только полностью рассвело (к счастью, стоял легкий туман), и они оказались в лесу без каких-либо следов человека, он осмотрел Дрейка более тщательно. Пуля вошла чуть выше подмышки и вышла под лопаткой. Размер и положение выходного отверстия предполагали, что пуля задела кость.

Без воды для промывания раны и свежей корпии, чтобы к ней приложить, Дуайт мало что мог сделать. Он привязал Дрейку руку к груди с помощью нарезанных из рубашек бинтов, чтобы предотвратить кровотечение и закрепить повязку. Дрейк потерял много крови. Это лотерея, подумал Росс. Многие поправлялись и от куда более страшных ран. Многие умирали и от более легких.

При свете дня они выглядели жалко. Все исцарапанные и в синяках, с черными от золы лицами. Руки Дуайта были похожи на стариковские, его кожа — темной и покрытой пятнами, лицо — синюшное, как жидкое молоко, что подчеркивало красные пятна от цинги. Даже его голос стал хриплым и тонким. Если его немедленно привести домой, отпаивать теплым молоком, куриным бульоном и пинтой вина в день, то он наверняка воспрянет. Но день на открытом воздухе без пищи, а за ним, возможно, неделя лишений на море, и его шансы выглядят призрачными. Росс обругал себя. После смерти Нэнфана он весь извелся. Если он вернется домой еще и с мертвыми Дрейком и Дуайтом, как он сможет с этим жить?

Но сейчас он должен быть лидером этой бесславной авантюры. В каком-то смысле он выполнил задачу, ведь Дуайт был на свободе, а потеря одного человека — не чрезмерна, учитывая масштаб того, что они сделали. Капитан, командующий взводом, счел бы такие потери незначительными. Но Росс, несмотря на чин, не был капитаном в обычном смысле, да и отряд его не был обычным взводом. Теперь им срочно нужна была пища и вода. На борту лодки, если ее не украли, имелось достаточно провизии. Но вряд ли они могли пройти по открытой местности и провести весь день в лодке или поднять парус среди бела дня, когда предстояло еще проплыть десять миль по реке. Сейчас они находились в относительной безопасности только потому, что на юге имелись дела поважнее. Если в Кемпере осталось всего двадцать часовых, а вряд ли больше, то после вчерашнего набега и мятежа на посту будет около дюжины.

Все жители ополчатся против них, но едва ли кто-то будет вооружен чем-то более смертоносным, чем вилы. Эллери где-то потерял пистолет, но осталось еще два.

Внизу, к югу, в березовой роще дымился очаг, вдали виднелся город и блестела река, на западе находилась ферма.

— Река — там, — сказал Толли, показывая пальцем. — По ивам видно.

— Но туда не доберешься, пока не пересечешь открытую местность.

— Да, но тут возвышенность. Если пойду по ней, может, доберусь до реки даже не спускаясь. К тому же там коровы. А раз коровы, то без еды не останемся.

— Тогда возьми Джонаса. Поищите что-нибудь. Но не рискуйте. Лучше денек попостимся, чем нас обнаружат.

Они ушли в шесть и не появлялись до восьми, а вернулись с водой в шляпе Джонаса и молоком в шляпе Толли. Это была пища на всех, а Дуайту досталось чуть больше.

— Дома-то за такое точно в тюрьму угодили бы, — сказал Эллери. — Мой кузен в восемьдесят восьмом году провел два месяца в тюрьме за то, что доил соседскую корову. Судьи говорят, такое случается сплошь и рядом.

Всё долгое утро некоторые дремали, а другие стояли на стреме. Дрейк потерял во время побега оба башмака и обмотал израненные ноги тряпками. Около полудня Джонас снова ушел, теперь вместе с Эллери, и часом спустя они вернулись с двумя яйцами из гнезда куропатки. Одно дали Дуайту, а другое предложили Дрейку. Но он сказал, что не голоден, и яйцо оставили для Дуайта.

День тянулся бесконечно. Они видели пришедшую за коровами женщину и мужчину, собирающего в стог сено. Вокруг с лаем бегала собака, но к счастью, слишком далеко, чтобы их учуять. Они разглядели мелководье на реке, позже, с приливом, пару парусов. День был тихим, и дым из очагов стелился над городом. Высокие облака заслоняли солнце. Росс с тревогой взирал в небо. Ненастье стало бы катастрофой, но пока что стоял мертвый штиль.

Когда они прибыли сюда, Росс думал, что если всё пойдет хорошо, они могут и не вернуться к лодке, а дойти до моря и украсть другую, более подходящую рыбацкую лодку. Возвращаясь к «Сарзо», они рисковали, что не смогут на нем отплыть, а еще их могут поджидать там солдаты. Но теперь выбора не оставалось. Дуайт ни за что не прошел бы одиннадцать миль. Как и Дрейк.

Позже Росс сел рядом с Дрейком, который прислонился к кусту и осматривал свою рану и ожоги. Россу показалось, что щеки Дрейка поменяли цвет, и это ему не понравилось.

— Как ты?

— Хорошо, сэр, спасибо.

— Как думаешь, сможешь идти, когда придет время?

— О да. Тряпки отлично сойдут вместо башмаков, если не наступать на острые камни.

— А как плечо?

— Онемело.

Они замолчали. Росс подумал, что если проклятый пес прибежит сюда...

— Вчера ночью, — сказал он, — почему ты колебался, прежде чем спрыгнуть со стены?

— Разве?

— Ты сам прекрасно знаешь. Вертелся туда-сюда.

— Хотел посмотреть, куда прыгать.

— Думаю, ты врешь.

Дрейк засопел, но промолчал.

— Ты хотел, чтобы тебя подстрелили? — спросил Росс.

— Нет... Я ж не такой дурак.

— Значит, хотел дождаться выстрела? Чтобы я мог благополучно перебраться, пока стрелок перезаряжает.

— Пить хочется, — сказал Дрейк. — В той шляпе осталась хоть капля?

Росс принес ему шляпу.

— Слушай, парень, если мне понадобятся героические спасители, я об этом попрошу.

Дрейк поднял перевязанную руку, чтобы вытереть губы.

— Я просто не знал, куда прыгать, — сказал он.

Они двинулись, как только угасли последние солнечные лучи. Спуск оказался долгим и утомительным, поскольку приходилось избегать всех строений — и домов, и сараев. В любой момент они могли наткнуться на возвращающегося домой работника. И хотя сегодня не было никаких признаков преследования, все в радиусе двадцати миль слышали о нападении. Многое будет зависеть от того, расквартирована ли где-то поблизости рота солдат. Если так, то они будут здесь еще до утра. Не говоря уже о разведчиках из Бреста и Конкарно.

Росс и Трегирлс шли впереди. Оба имели представление о воинской службе и перед уходом с «Сарзо» тщательно запомнили приметы местности, где привязали лодку. Не так-то просто найти точное место на берегу незнакомой реки под слабым лунным светом.

Они прошли два часа, разбившись на пары, Боун помогал Дуайту за первыми двумя, Эллери — Дрейку, а замыкали Джонас и Хоблин. Они находились уже не больше чем в сотне ярдов от реки, но несколько ниже по течению. Росс только что поменял направление, обратно к городу, но тут Толли поднял крюк. Все притихли. Больше всего шума производило дыхание Толли, похожее на закипающий чайник.

Росс сделал шаг назад, поравнявшись с Толли, который поднял руку и куда-то указывал. Их окружали только естественные вечерние звуки: щебетание птиц, журчание воды, шорох листьев, где-то вдали кричала чайка. Но не было ветра, который бы мог шуршать листьями.

Раздались шаги. Очень осторожные, они направлялись к ним. Здесь был густой подлесок, в этом им повезло, а может, повезло с острым слухом Толли, и они услышали приближающегося человека, а не наоборот. Чтобы идти, приходилось раздвигать заросли крапивы и ежевики и приподнимать низкие ветви деревьев. Осторожно, по одному, они прошмыгнули обратно в подлесок по обеим сторонам тропы. Но и шаги прекратились. Толли вытащил нож.

Послышались приглушенные голоса. Люди прошли по развилке тропы так близко, что до них почти можно было дотронуться. Кто-то и впрямь дотронулся до плеча Росса. Он яростно обернулся. Это оказался Дуайт.

— Это англичане. Два человека. Думаю, из тюрьмы.

Шаги снова затихли. Наверное, люди услышали шепот Дуайта.

Росс поднял руку, чтобы остановить Дуайта, но тут кто-то выбежал из укрытия и помчался прочь. Дуайт громко произнес:

— Здесь Энис. Вы из лагеря?

Один из двоих еще не пустился в бега. Он двинулся к ним. Толли поднял нож.

— Энис? — раздался голос. — Я Спейд. Лейтенант Спейд. Вы где? Говорите.

— Сюда! Не надо, Трегирлс, это друзья.

Бегущий остановился. Они вышли из подлеска и вгляделись друг в друга сквозь темноту. Два оборванца, которых можно было принять за нищих.

— Армитадж, — сказал второй. — Кажется, мы уже встречались.

Росс кивнул.

— Только вы? С вами есть кто-то еще?

— Мы одни. Вырвалось, может, с дюжину человек, но мы разбились по парам ради безопасности.

Они разговаривали на пониженных тонах, но Росс поднял руку, и все замолчали, прислушиваясь. Но больше не последовало никаких звуков.

— Что произошло в тюрьме? — спросил Росс.

— Вы связали охрану? Караульные у ворот обнаружили, что их товарищи пропали, и поспешили освободить тех, которых вы связали. Они вошли в тюрьму с фонарями, разыскивая вас. Эта зараза, юный Энрайт, устроил панику, ворвавшись в церковь с криком: «Побег! Побег!» Возможно, это было и к лучшему, потому что все хлынули к дверям, и даже охрана не могла их остановить. Не знаю, скольких затоптали, но человек двадцать добежали до стен, и около половины перебрались через них. Боюсь, я покинул свой пост в лазарете, Энис. Но мысли о свободе были сильнее меня, — закончил Армитадж.

— Они сильнее всех нас, — признал Дуайт.

После небольшой паузы Спейд сказал:

— Мы не ели и не пили весь день. У вас не найдется чего-нибудь?

— Ничего. Но здесь должна быть лодка, на которой мы приплыли. Там есть пища и вода, если только не украли.

Группа снова двинулась вместе с двумя новичками. Росс понимал, что еще двое не увеличивают их шансы. Но спасение еще двоих делало всю затею более оправданной.

Они подошли к тому месту, где река расширялась до озера. Вода сверкала в лунном сиянии. Росс с облегчением почувствовал дуновение ветра на лице.

— Ее нет! — сказал Эллери. — Мы оставили лодку вон у того дерева!

— Нет, постой, — возразил Толли. — То дерево не было таким кривым. Ага. Это вон то, дальше.

Бредя по заросшему травой берегу, они всматривались в темноту. Там не было ничего — ни мачт, ни... Но Толли бросился бежать и высоко задрал крюк. Люггер был по-прежнему там, мачты накренились, а лодка твердо сидела на глинистой отмели.

Росс на несколько секунд остановился, задержав Дуайта, Дрейка и Боуна, опасаясь засады. Но ни один выстрел не нарушил спокойствия сонного подлеска, и, положившись на удачу, он шагнул вперед. Если там солдаты, всё пропало. Но если нет, и никто не появится, то останется только подождать несколько часов, пока не поднимется вода.

Под палубой на «Сарзо» имелся приличного размера трюм. За фок-мачтой находилась каморка, куда складывали запасные паруса, а за ней — большое помещение для рыбы. За ним — склад сетей, а дальше — каюта, задняя мачта пронзала ее посередине. Каюта была размером десять на восемь футов, туда и отнесли двух больных.

По крайней мере, теперь у них были вода и хлеб с прогорклым маслом. Все поели, но Росс, озабоченный тем, насколько удачно они обнаружили люггер на месте, велел не двигаться и ни в коем случае не шуметь. Пока не поднимется вода, они должны лежать, как мертвые.

Вода поднялась, дюйм за дюймом, поначалу так медленно, что это едва ощущалось. Казалось невозможным, что такая большая лодка, лежащая на боку, поднимется прямо. По мере ожидания темнота сгущалась, за каждым деревом мог притаиться солдат. Когда вода поднялась на половину высоты, вниз по течению проплыла весельная лодка, потом обратно. Патруль или кто-то возвращался домой после любовных утех? В протоке час за часом трещал козодой.

Конечно же, вода поднимется почти на два часа позже, чем в день прибытия. Может, и никогда. Может, вода в озере доходит до этого берега только с весенним половодьем после полнолуния. Уже так близко, но всё еще так далеко. Может, следовало всё же идти к побережью, а двух больных нести.

Лодка начала выравниваться. Медленно и неохотно, как прилив, как поднимающееся тесто, как само время, как смерть. И наконец выпрямилась и сошла с отмели.

Для управления необходимый минимум — Трегирлс у штурвала, Боун и Эллери — ставить паруса, остальные внизу. И благодарение Господу за легкий бриз.

Они отплыли. Лодка лениво слушалась руля. Эллери шестом оттолкнулся от берега, и лодка двинулась.

Ветер был порывистым. Сначала, у берега, дул, потом стих, затем как будто возник с другого направления и снова стих. Паруса наполнялись и опадали. Наполнялись и опадали. Лодка медленно пересекла озеро.

А потом Росс с ужасом понял, что они движутся не к выходу из озера, а в противоположном направлении. Приливное течение несло их к городу.

Он подобрался к Трегирлсу.

— Ты можешь увеличить скорость? Нас сносит быстрее, чем мы плывем вперед.

— Я вижу, кэп. Но треклятый ветер стих.

— Как думаешь, какая здесь глубина? Эллери сможет отталкиваться шестом?

— Только не против течения.

Росс обхватил голову руками.

— Боже мой! Гореть мне в аду!

— Ты не мог знать. Мы могли бы встать на якорь.

— В центре озера, всего в двух милях от городской пристани? Кто-нибудь наверняка нас увидит, если уже не увидели. И тогда перекроют реку в ущелье Вир-Кур.

— Мы могли бы вернуться на то место, откуда отплыли. Через пару часов течение изменится.

— Нет, плывем дальше. К другому берегу. В темноте разницы между ними мало, но думаю, там глубже.

Они медленно пересекли течение, постоянно сбиваясь с курса. Когда они приблизились к противоположному берегу, Толли смог развернуть люггер против течения, а Боун бросил якорь, они убрали паруса. Осторожно. Джака Хоблин высунул голову из люка.

— Что такое?

— Слишком рано вышли. Скажи остальным. Нужно подождать, пока не переменится течение.

Настала тишина. Вода мягко плескалась о нос.

— Здесь не хуже, чем на прежнем месте, кэп, — сказал Толли. — Ну кто бы стал ждать?

— Моряк, — ответил Росс. — Или человек с головой, в которой хоть что-то есть. Я это заслужил.

— Никто этого не заслужил, — просипел Толли. — В мире всё происходит не так. Люди не получают то, что заслужили. Повезло мне с этим, правда, кэп?

— Ты умеешь молиться? — спросил Росс.

— Не особо. Сам знаешь, что нет.

— Всё равно молись.

Несколько часов спустя, а может, дней, когда было еще темно, ветер снова поднялся, и они вышли в реку. Теперь ветер был не таким переменчивым, а приливное течение прекратилось. Они потихоньку выплыли в более узкое место к югу от озера.

Здесь постоянно было течение, кроме времени полного отлива и прилива, и оно могло нести их и всю среду, так что они и не заметят. С таким ветром, как сегодня, можно и не надеяться выплыть против течения. Теперь они двигались совсем медленно, наверное, ненамного быстрее весельной лодки, но держали курс, пробираясь между лесистыми холмами, с каждой минутой всё ближе к безопасности. Небо просветлело и снова потемнело, когда его заволокли тучи. Близился рассвет.

Они миновали теснину и плыли по более широкому месту. Из согнутых ветром деревьев выглядывал квадратный силуэт замка. Осталось недолго, но впереди ждала еще одна узкая горловина у устья, рядом с Бенодетом. Там могли караулить, не проплывет ли лодка с беглецами. Россу не пришло в голову сменить людей на палубе, да и сам он и не думал спуститься вниз. Для всех них это вопрос жизни и смерти, а Боун и Эллери — лучшие моряки.

Трегирлс снова дышал с присвистом через черные сломанные зубы. Росс взглянул на него и подумал, что вряд ли кто-либо другой больше похож на пирата. Недельная борода, длинный шрам от ножа на грубой коже щеки, развевающиеся на ветру седые волосы, гнилые зубы, одна рука на румпеле, крюк на другой зацеплен за фальшборт для равновесия. Прошлой ночью он убил двоих и раскаивается в этом не больше, чем если бы прихлопнул муху.

Толли встретился взглядом с Россом и кивнул.

— Рассветает, кэп.

Росс понял это в то же мгновение, потому что смог хорошенько рассмотреть лицо товарища.

— Сколько еще, как думаешь? Две мили?

— Меньше. Совсем недалеко. Видишь, там на холме церковь. Это совсем рядом с устьем.

Росс посмотрел на церковь, а потом взгляд наткнулся на то, что находилось за кормой. По мере того, как становилось светлее, он разглядел три лодки, а затем четвертую, выходящие из-за поворота.

— Это недалеко может оказаться слишком много.

— Ты о чем? — Толли оглянулся, и лодка вильнула, когда его рука дернула румпель. — Матерь божья! Нам крышка! Они идут за нами!

Появились еще две лодки, теперь их стало семь. До «Сарзо» им оставалось еще порядочно, недострелить из ружья, но они нагоняли.

— Нужно позвать остальных, — предложил Толли. — Семеро всяко лучше, а внизу есть еще четыре пистолета. Так просто мы им не дадимся! Джон! Джим! Поставьте кливер! Позовите Джаку и одного из беглецов на помощь! Мы должны попробовать и навалиться, мы...

Росс схватил его за руку.

— Толли! Минутку! Стой! Стой!

Двое других пошли на корму, а Джака снова высунул голову из люка на звук громких голосов.

— Ну? — спросил Толли. — Что такое?

— Взгляни еще раз, — ответил Росс. — Внимательно. Думаешь, лодки нас преследуют? Мне так не кажется. Думаю, это просто рыбацкие лодки из Кемпера, выходят с утренним отливом.

Они поплыли дальше. Все одиннадцать лодок шли следом и нагоняли, поскольку лучше знали ветра и течения. Но если Росс предположил верно, это скорее сулило преимущества, чем опасность. В теснине у Бенодета стояли еще две лодки с убранными парусами, люди на палубе явно кого-то караулили. Обе лодки могли бы перехватить люггер, но не стали останавливать «Сарзо». Это была просто одна рыбацкая лодка из многих, вышедших на ежедневный лов.

В устье Одет их встретило покрытое зябью море. Теперь риск заключался в том, что кто-нибудь из рыбаков, а они то уж точно различат чужаков, решит их захватить. «Сарзо» опережал остальные лодки где-то на четверть мили, они уменьшили парус и встали на юго-западный курс, чтобы обогнуть мыс Пенмарш. Все с тревогой ждали. Одна за другой лодки пробивались на юго-восток, расстояние между ними росло, и наконец они развернулись кормой, и рыбаки исчезли из поля зрения.

Долгое ожидание отлива, вместо попытки пробиться и сбежать, их спасло.

Весь день радостно бились сердца, они воспрянули духом, оставив французский берег позади. Казалось невероятным, что никто их не остановил, но теперь вряд ли какой-нибудь французский военный корабль станет преследовать люггер, а если они встретят английский, то он не причинит им вреда.

Они нарезали хлеб с маслом и солью и разлили кипяток. Еды было достаточно на неделю, а до Англии они доберутся до того, как она закончится. Такая диета даже начала ставить на ноги Дуайта, он сидел на носу люггера, сильный и теплый ветер раздувал его волосы, и на белых как бумага щеках даже появился легкий румянец. Наточенным ножом Толли он срезал бороду и соскреб щетину с подбородка.

Но у Дрейка начался жар. На второй день он был почти без сознания. Дуайт рвался сидеть рядом, но его убедили, что ради собственного здоровья ему следует оставаться на палубе и быть терпеливым. Внизу находился Боун, время от времени его сменял Эллери, который привязался к парнишке.

Посередине Ла-Манша ветер переменился и стал шквалистым, море стало неспокойным, и долгое время они почти не двигались вперед. Росс немного посидел рядом с Дуайтом на палубе, под укрытием откидного люка.

— Придется провести еще день в море, — сказал Росс. — Забравшись так далеко, жду не дождусь, когда мы наконец-то будем дома.

— И я, — отозвался Дуайт.

— Не сомневаюсь.

— Росс, кажется, я не поблагодарил тебя за всё, что ты сделал, за то, как рисковал. Да и никогда не смогу как следует отблагодарить, хоть неделю буду над этим раздумывать.

— И не пытайся. Что сделано, то сделано.

— Но я должен попытаться, хотя наверняка у меня это не получится. Когда ты пришел, когда появился в ночи как призрак, с фонарем и пистолетом в руках и вооруженными людьми вокруг, я понял, что судьба мне улыбнулась.

— Неудивительно...

— О нет, удивительно. Но, видишь ли, даже тюремное заключение превращается в рутину, и через год становится будничным, ты почти смиряешься с голодом, грязью, болезнями и смертью, привыкаешь к вони и гнойным ранам, к лихорадке и отсутствию медикаментов, ты становишься... зубцом в лагерной шестеренке, важным зубцом, потому что даже небольшие познания в медицине бесценны. Лагерем управляют те, кому повезло чуть больше остальных. Нескольким гражданским заключенным позволяют иметь немного денег, в отличие от остальных, которых лишили всего, как только мы добрались до монастыря. Леди Энн Фицрой, недавно освобожденная, оказывала неоценимую помощь, в особенности только что прошедшей губительной зимой. Вокруг меня постоянно умирали люди, но фантастическая решимость остальных помогала им выжить, несмотря на болезни и лишения. Меня всегда поражала в людях эта воля к жизни, даже когда не осталось ничего, для чего стоит жить... Что ж... — Дуайт промокнул кровоточащие губы тряпкой и посмотрел на бурное море. — Что ж, дюжина пленных сбежала. Все в тюрьме в какой-то степени были под нашей ответственностью: гражданские в одном блоке, военные и моряки — в другом, женщины в третьем. Мы организовывали собрания, организовывали жизнь, пытались изобрести людям занятия — хватались за соломинку, но делали, что могли. И это стало нашей жизнью, нашим призванием. И потому, когда ты вошел, в первый миг удивления, я не хотел сбегать...

— Я понимаю.

— Но не думай, что я до сих пор пребываю в этом состоянии гипноза. Я сожалею, да, сожалею, что все эти люди, почти все, до сих пор в плену и нуждаются во внимании, которое я не могу больше им уделить. Я был бы поистине счастлив, если бы нас освободили всех вместе.

— Это было невозможно.

— О, я знаю. Чтобы добраться до дома, нам понадобился бы целый линейный корабль. Но сейчас я на свободе, действительно на свободе, и не могу выразить, что я чувствую. Дышать чистым воздухом, видеть солнце, ощущать соль на губах, знать, что я больше не вернусь в тот... тот ад. Знать, что я среди друзей и скоро увижу всех старых друзей. И наконец-то увижу Кэролайн... Я готов расплакаться.

— Да... — растроганный Росс нахмурился и посмотрел на неровную линию горизонта.

— Как она?

— Неплохо, как только услышала, что ты жив. А до того напоминала сорванный цветок, который не поставили в воду.

— Не думаю, что мне стоит видеться с ней таким. Наверное, сначала мне потребуется месяц, чтобы привести себя в порядок.

— А я предполагаю, что она сама захочет привести тебя в порядок.

— Да... Да. Не знаю. Я такое пугало.

Они замолчали. Стоящий у румпеля лейтенант Спейд с «Александра» отвернул на румб по ветру.

— Вместе с тобой мы спасли по меньшей мере еще двоих, — сказал Росс. — Небольшой бонус. И еще парочка могла обрести свободу. Я тревожусь только из-за Нэнфана. В ужасе думаю о том, как придется говорить с его отцом.

— Ох, — вздохнул Дуайт. — Должен кое в чем признаться. Когда мы ушли, Нэнфан еще не был мертв.

— Не был мертв? Но...

— Он умирал. Был задет мозг. Он не протянул бы и часа. Но я понимал, что на этот час, если только я не солгу, ты или кто-то еще останетесь с ним. И эта преданность не принесет ничего хорошего. Кто-то, возможно ты, тоже расстанется с жизнью.

Росс снова замолчал, раздумывая над этими словами. Что, если Нэнфан пришел в сознание? Его оставили умирать среди врагов. А если он снова, как и во время несчастного случая на шахте, опровергнет все предсказания докторов?

— На сей раз никаких шансов, могу заверить, — сказал Дуайт, прочитав его мысли. — С внутренними повреждениями никогда нельзя сказать определенно. Но тут всё было очевидно.

Росс кивнул.

— А что с другим нашим раненым?

— С юным Дрейком? Пока не могу сказать. У меня нет медицинских инструментов. Пулевые ранения обычно не воспаляются, но мы не знаем, не попали ли в рану нитки от рубашки. Мы также не знаем, насколько сильно раздробило кость. Но это менее существенно для выживания.

— Каковы его шансы?

— Узнаем, как только сойдем на берег. Мне не нравится его жар, но это может быть всего лишь результатом шока. Разумеется, если рана загноится, то надежды нет. Плечо не ампутируешь.

Встречный ветер продолжал над ними измываться, и за день они продвинулись недалеко. Судя по немногочисленным парусам в поле видимости, они с таким же успехом могли бы находиться и посреди Атлантики. Лейтенант Армитадж, самый опытный из всех, предположил, что они примерно в шестидесяти милях к северо-западу от Бреста и, вероятно, на том же расстоянии к юго-западу от Лизарда. Ветер дул с северо-востока, и чтобы пристать в нужном месте, приходилось постоянно лавировать галсами против ветра.

Чтобы вообще куда-либо высадиться, им нужно было бороться с ветром, поскольку английское побережье заканчивалось где-то неподалеку, а им вовсе не хотелось очутиться посреди Атлантического океана. Всю ночь на палубе оставались трое, остальные сгрудились в вонючей каюте, которая не переставала раскачиваться и трястись. Свечи закончились, в фонаре горела последняя. Некоторые страдали от морской болезни, другие пытались поспать. Дуайт сидел рядом с Дрейком, тому стало хуже. Дуайт сказал, что слишком устал, чтобы провести ночь на палубе, и ему нужно отдохнуть после двух дней на воздухе.

После спора Росс сдался, сам он с тех пор как они покинули Киберон спал урывками. Он провалился в усталую дрему, объясняя Демельзе, почему во время вылазки погиб ее брат. «Он был при смерти, — говорил Росс, — вот мы его и бросили. Каждый сам за себя, а больше мы ничего не могли сделать». Демельза смотрела на него и превращалась в Кэролайн. «Но я хотя бы вернул тебе Дуайта. Я потерял Джо Нэнфана и убил двух французских часовых, многие английские военнопленные расстались с жизнью, и Дрейк, брат Демельзы, тоже умрет. Но мы хотя бы привезли Дуайта». Росс повернулся, чтобы показать ей, но там были только два санитара из больницы с носилками, а на носилках лежал мертвый Дуайт. «Но ты хотя бы сможешь похоронить его на семейном кладбище, — говорил Росс, — так что затея имела смысл».

К утру он выкарабкался из ночного кошмара и поднялся по шаткому трапу на палубу. После того как зашла луна, пару часов стояла такая тьма, что не видно было даже гребней волн, но теперь на востоке зарождался рассвет. Росс глубоко вздохнул. Он чувствовал себя гораздо хуже, чем до сна. Всё тело болело, во рту горчило, саднило горло и подступала тошнота от морской болезни. Росс проковылял к лейтенанту Спейду, стоявшему у румпеля.

— Есть признаки перемен?

— Пока нет. Но надеюсь на это. Будет очень странно, если северо-восточный ветер продлится дольше. В это время года.

На заре они заметили на горизонте трехмачтовый барк, но он двигался в другую сторону и вскоре исчез.

— И как он? — спросил Росс.

Дуйат пожал плечами.

— Не могу сказать точно. Он совсем притих. Может быть, спит, а может, это кома. Но я каждый час нюхаю его повязку, и пока никаких признаков некроза. К полудню будем знать больше.

Около десяти ветер стих, и люггер переваливался по неспокойному морю, как подстреленная птица. Затем ветер задул с запада, а приближающаяся туча намекала на дождь. Паруса хлопали и наполнялись, лодка накренилась под новый ветер. Борьба закончилась, они устремились домой.

В полдень, под теплым ливнем, Дуайт подошел к Россу, стоящему у румпеля.

— Думаю, на твоей совести будет одним человеком меньше, Росс. Он поправится.

Когда они добрались до Фалмута, было уже около семи вечера, лил проливной дождь, ветер сбивал с ног. Несмотря на белые рубахи, которые ветер яростно трепал на каждой мачте, в них пару раз стрельнули из форта, причем последний выстрел определенно не был предупредительным. После выстрелов подошел флотский баркас для проверки документов.

Вместе с сумерками к Верити прибыли посетители: в дверях она увидела высокого худого мужчину, а за его спиной крепкий слуга поддерживал похожего на скелет человека.

— Росс! — воскликнула она. — Ох, ты вернулся! Слава Богу! Я так волновалась за тебя! Входи, прошу, входи! Поднимайся! Ты голоден? У меня много холодных закусок, вино…

— Дорогая, ты помнишь доктора Эниса?

— О… о да! — Верити сглотнула. — Так вам удалось! Я так счастлива! Входите же.

Они подняли Дуайта по лестнице, что оказалось нелегкой задачей. Когда они уселись, Дуайт сказал:

— Я прошу прощения за свой изможденный вид, миссис Блейми… В Кемпере нас не каждый день кормили курицей. Ваш кузен вытащил меня оттуда как раз вовремя, чтобы я сохранил остатки былой внешности. Пара дней на домашней пище, без сомнения, пойдет мне на пользу.

Верити уставилась на него при свете лампы, а затем быстро проговорила, пытаясь скрыть свой ужас:

— Курица! Я вспомнила, у нас же есть куриные кости как раз для бульона. Попрошу Марту, чтобы она поставила его греться. Скоро он будет горячим…

Она собралась выйти, но Росс удержал ее вопросом:

— Сколько здесь спален, Верити?

— Три, помимо нашей. Достаточно для доктора Эниса, тебя и твоего слуги…

— Дорогая, нас больше. Среди нас еще один больной. Дрейк Карн, брат Демельзы, он ранен и до сих пор в опасности. Если хотя бы сегодня ты смогла его приютить, или, может быть, завтра…

— Сейчас же приводи его, он может оставаться здесь сколько необходимо. Нигде в Фалмуте о нем не позаботятся. Где он? Внизу?

— Он еще на борту, я хотел сначала повидаться с тобой…

— Как тебе не стыдно! Ты можешь за ним послать? Где вы пришвартовались? Я разбужу миссис Стивенс, она сходит…

— Боун сходит, если ты согласна. Но я предупреждаю, он серьезно болен, и если ты намерена за ним смотреть, это займет дни или даже недели.

Верити улыбнулась крепкому слуге.

— Отправляйтесь, Боун, прошу вас. Не беспокойтесь о вашем хозяине.

Росс, Дуайт, Дрейк и Боун остались на ночь у Блейми. Армитадж и Спейд обосновались в гостинице «Королевский герб». Барт, Эллери, Джонас и Хоблин остались на борту «Сарзо».

Утром в голове у Дрейка прояснилось, несмотря на жар. Дуайт тщательно осмотрел повязки, но запаха омертвения не чувствовалось. Импровизированная повязка оставалась на ране уже пять дней, и он решил не трогать ее. Если плоть здорова, смена накладки могла скорее повредить.

Дуайт еще недостаточно окреп для поездок и не стремился к ним. Если бы миссис Блейми великодушно разрешила ему остаться еще на день-другой, он бы остался и отдохнул.

— Ты не должен бояться встречи с Кэролайн, — сказал ему Росс. — Ты недооцениваешь ее, если считаешь, будто твой бледный вид ее оттолкнет.

— Дело не в бледности. Я выгляжу, будто едва оправился от чумы.

— Как бы ты ни выглядел, она все же хочет тебя видеть.

— Дай мне пару дней. Даже поездка верхом сейчас для меня большое дело.

— Не верхом, мы возьмем экипаж. Хотя, упаси боже, местами дорога такова, что все четыре колеса на ней одновременно стоять не будут. Но так и быть, оставайся еще на пару дней. А я пока что отправлю сообщение.

Росс пошел к лодке, полагая, что Толли с большой охотой съездит к Демельзе с сообщением, что ее муж в целости и сохранности в Фалмуте и появится дома через несколько дней. Но Трегирлс такой охоты не выказал. За французскую рыболовную лодку, которую он помог привести, полагалась награда, и он не собирался покидать Фалмут, пока не получит свою долю. Тем не менее, он не отказался одолжить свою лошадь Эллери, который тем же утром и отправился домой с вестями. По пути Эллери должен был заглянуть в Киллуоррен и сообщить Кэролайн, что Дуайт прибудет в среду. Росс поручил заняться своей долей в награде за лодку Толли, решив, что всё ему причитающееся нужно разделить поровну между остальными. А если возникнут какие-либо формальности и бумажные дела, его можно найти в доме капитана Блейми.

Двое других, к его удивлению, тоже пожелали остаться на борту: Джака Хоблин, который во время плавания беспрестанно страдал морской болезнью и донимал остальных, сейчас наслаждался своей скромной славой и совершенно не торопился к семье в Сол. То, что казалось невыносимо желанным в те мгновения, когда жизнь висела на волоске, было не так привлекательно теперь, когда ничто больше не стояло на его пути.

Росс был удивлен, что вокруг их эскапады поднялся такой шум, хотя, если подумать, в этом не было ничего необычного. Оба лейтенанта дали интервью, которые должны были вскоре выйти в «Эксетер Кроникл» и «Шербурн Меркьюри». Какой-то мужчина следовал за Россом по пятам до самого дома, пытаясь выспросить детали, но не смог выудить ничего ценного.

Утром в понедельник по-прежнему лил дождь. Росс зашел к Дрейку. Тот сидел на кровати и, не считая перевязанного плеча и затянутых бинтом пальцев, выглядел куда лучше Дуайта. Наверное, ничего особо удивительного в этом не было. В девятнадцать лет, если человек не умирает от раны, он быстро поправляется.

— А я-то уж думал, что придется принести твоей сестре дурные вести, — сказал Росс.

Дрейк улыбнулся. У всей проклятой семейки эта очаровательная улыбка, подумал Росс. Уж точно не от отца унаследовали.

— Нет, сэр. Утром я съел два яйца и овсянку. Обо мне никогда так не заботились.

— Миссис Блейми — моя любимая кузина. Она позаботится о тебе, как мать, а доктор Энис считает, что тебе нужна еще одна неделя для выздоровления.

— Уверен, что так много времени не понадобится. Но буду рад остаться. Думаю, денька через три или четыре...

— Посмотрим. Или, скорее, пусть миссис Блейми решит. Доктор Энис не хочет передавать тебя в таком состоянии какому-нибудь фалмутскому аптекарю, считая, что он тебя добьет. А когда в среду он уедет, я отправлюсь с ним, так что только миссис Блейми сможет сказать, насколько ты поправился, и ты должен ее слушать.

— Как скажете, капитан Полдарк.

Росс подошел к окну. Печальная правда в том, что когда мужчина влюбляется в девушку, ему не обязательно нравятся ее братья и сестры, даже ее родители. Такова уж человеческая природа, что чем больше мужчина любит жену, тем больше чувствует себя собственником, тем меньше преклоняется перед породившей ее утробой или другими плодами этой утробы. По натуре Росс не был ревнивым собственником, но с тех пор как приехали братья Карн, рассматривал их как досадную помеху. Сначала лишь из-за приезда, когда они потребовали одолжений на основе родственных связей, потом — из-за фанатичного методизма, и наконец, совсем недавно, из-за пагубных отношений Дрейка с Морвенной Чайновет. Он так рисковал, чтобы спасти мальчишку, ради Демельзы, и неприятие этого риска настроило его против Дрейка.

За полтора года, что он знал братьев, Росс почти не встречался с ними и не разговаривал, поскольку Демельза стояла между ними одновременно как связующее звено, но и как помеха. Лишь во время путешествия Росс поговорил с Дрейком с глазу на глаз. И его чувства мало помалу изменились.

— Есть еще кое-что...

— Сэр?

— До того как ты отправился со мной, ты собирался уехать. Куда-нибудь, куда глаза глядят. До того как я уеду, хочу получить от тебя заверения, что ты вернешься в Нампару на пару недель, и мы обдумаем сложившуюся ситуацию.

— Хорошо, обещаю, капитан Полдарк.

— А если ты не захочешь оставаться с Сэмом, проведи эти две недели с нами. Это может принести тебе пользу и восстановить душевное равновесие.

— Спасибо, капитан Полдарк. Мне хорошо и с Сэмом, но может, приятной перемены ради, поживу у вас.

— И не называй меня капитаном Полдарком, — нетерпеливо перебил Росс. — Так тебе велела Демельза, но можешь звать меня по имени, если хочешь.

Дрейк уставился в спину зятя.

— Когда мне двадцать один стукнет, буду звать вас Россом, а покуда — капитаном Полдарком. Так-то оно сподручней.

— Для кого?

— Для всех.

— До этих лет тебе еще далеко.

— Два года.

Росс смотрел в окно на толпу, глазеющую на двух драчунов у сточной канавы.

— Но всё равно, — сказал Дрейк, — побуду немного дома и уеду. Не думаю, что там останусь. Да и как я уже говорил, так лучше после всех бед, которые я принес. И даже если я забуду или попытаюсь забыть...

— Морвенну Чайновет?

— Да. Хотя сомневаюсь, что смогу. Это куда хуже, чем рана от пули в плече, и вылечить нельзя.

— Время лечит.

— Ага. Все так говорят.

— А она чувствовала к тебе то же самое, Дрейк?

— Да... Не сомневаюсь.

— Пожалуй, это даже хуже. Не знаю... Когда-то я и сам прошел через подобное. Ни с каким адом не сравнится.

— И вы через это прошли?

Росс улыбнулся.

— Я влюбился в твою сестру.

Драка на улице продолжилась. Зеваки подбадривали участников криками.

— Это хорошо, — Дрейк болезненно заворочался в постели. — Хорошо для вас.

— Это лучшее, что со мной случилось, но понадобилось много времени, чтобы это осознать.

— Не могу представить, что в моей жизни случится нечто, что отодвинет это на второе место.

— Жизнь длинная, теперь будет длинной, когда ты не станешь больше пробовать с ней расстаться.

— Я и не пытался. Но может, просто мне было плевать.

— Я никогда не был таким безрассудным, как ты. Пытался пить. Но у меня так и не получилось уйти от действительности, и я оставил эти попытки.

Через минуту Дрейк произнес:

— Хотел бы я думать, что могу что-нибудь сделать со своей жизнью! Даже Сэм, даже мысли о Боге больше не помогают.

— Тем больше причин нам всё это обговорить вместе с твоей сестрой. И Сэмом, если захочешь. В таких случаях четыре головы лучше одной.

— Спасибо... капитан Полдарк.

К разочарованию зевак, драчуны в конце концов решили разойтись, один вытирал кровоточащий нос, другой хромал и сопел. По мостовой сквозь редеющую толпу с цоканьем проехала всадница с конюхом и остановилась у крыльца внизу. По-прежнему моросило.

— Не думаю, что ты когда-нибудь станешь похож на Сэма, для которого Бог и религия значат всё. Мне такой образ жизни кажется неестественным, но я против воли им восхищаюсь, — сказал Росс.

— Хотел бы я быть похожим на него. Тогда без усилий смог бы позабыть о своих теперешних мыслях...

— Минутку, — сказал Росс. — Боюсь, мне придется тебя покинуть. — Он заметил огненно-рыжие мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам спешившейся наездницы. — Полагаю, приехала мисс Кэролайн Пенвенен.

Она вошла, дрожа как высокая мокрая бабочка. Ее лицо было спокойным и удивительно прекрасным.

— Что ж, капитан Полдарк, как вижу, вы вернулись, — она опять, как перед отъездом, взяла его лицо ладонями и поцеловала в губы, к неудовольствию поспешившей к ней миссис Стивенс. — Как и было обещано. А вы привезли моего заблудшего доктора? Невредимым? Всего целиком? И готовым исполнить обещания, которые он дал, уезжая?

— Кэролайн... Ты бы встретилась с ним в среду! Мы собирались ехать, и ты...

— И ты решил, что я буду сидеть в Киллуоррене, занимаясь вышиванием, пока в Фалмуте кипит жизнь? Ты неверно понял мой характер. Где он? Наверху?

— Наверное, в гостиной. Но он только что встал. Ты, видно, выехала рано.

— На заре.

— Но должен предупредить. В письме я намекнул, что он пока очень слаб...

— Верити, — сказала Кэролайн, взлетев на половину лестничного пролета, а Верити тем временем спускалась. — Как приятно снова увидеться! И куда в более радостных обстоятельствах!

— Кэролайн! Мы тебя не ждали!

— Так сказал и Росс. Но должны были ждать. Я слишком долго просидела дома, как увядающая старая дева.

— Кэролайн... Я его не предупредила! Он только что встал, не думаю, что он достаточно хорошо себя чувствует...

— Недостаточно, чтобы увидеться со мной? Недостаточно, чтобы со мной говорить? Я же не дракон какой-нибудь, с которым не встречаются без должной подготовки, — она поцеловала Верити и улыбнулась ей, вода капала с длинных волос на ковер. — Так ты разрешишь нам подняться?

Остановить ее было невозможно, и они поднялись. Дуайт стоял перед камином, где из-за сырости разожгли небольшой огонь. Повернувшись, Дуайт посмотрел на Кэролайн. Худой и иссохший, он выглядел как изможденная и потерявшая краски карикатура на самого себя. Он был в сюртуке Эндрю Блейми табачного цвета, слишком широком и болтающемся на нем, как на вешалке. Его подстригли и побрили, но в волосах серебрилась седина. Сейчас его лицо было уже не таким ужасным, как при первой встрече с Россом, но по-прежнему белым, как бумага, с красными язвами и натянутой кожей.

Кэролайн на секунду застыла с нежной улыбкой на лице, но не меняя выражения.

— Дуайт... — она сняла шляпку, встряхнула ее и бросила на кресло. — Значит, тебя-таки вытащили оттуда, и ты приехал, чтобы выполнить обещания!

Она пересекла комнату и поцеловала Дуайта в потрескавшиеся губы.

— Кэролайн! — он попытался отвернуться.

— Боже, — сказала Кэролайн, — мне опять приходится самой делать первый шаг. Ты ведь знаешь, дорогой, мне никогда не удавалось хранить девичью скромность, я бегала за тобой, искала тебя, а теперь целую тебя, не получая даже объятий взамен!

Дуайт смотрел на нее, словно не в силах поверить, что она здесь, словно сомневался в том, что она не изменилась, не постарела, не потеряла свежести юности.

— Кэролайн! — повторил он.

— Всё это время, пока ты скрывался в лагере для военнопленных, я гадала, смогу ли дождаться, когда ты выполнишь свои обещания. Иногда я думала: нет, он никогда их не выполнит, я обречена остаться старой девой. А теперь, когда ты наконец в Англии, я скакала всё утро под проливным дождем, чтобы поймать тебя, прежде чем ты вновь ускользнешь. Посмотри на мою амазонку, придется ее сушить и гладить, возможно, она сядет и полиняет. А мои волосы? — Кэролайн выжала прядь пальцами, и на ковер упало еще несколько капель. Но не только из волос.

— Кэролайн, любимая, моя...

— Ты только послушай это, Росс! Наконец-то он признался! Я начинаю верить, что мы все-таки поженимся. А если так, то это будет самая пышная свадьба в Корнуолле! Наймем оркестр из Адмиралтейства, армейских трубачей и хор из трех приходов, отпразднуем, что доктора Эниса наконец-то сцапали! Видишь, я плачу от облегчения. Я спасена от ужасов жизни старой девы! Но взгляни, доктор Энис тоже плачет, наверняка по своей свободе.

— Кэролайн, прошу тебя, — сказал Росс, вытирая глаза ладонью.

— Но я тебя не покину, Дуайт, — продолжала Кэролайн, похлопывая его по руке. — Я останусь где-нибудь поблизости, пока ты не сможешь путешествовать, и позабочусь о том, чтобы ты не сбежал в море. А когда ты будешь готов к поездке, буду сидеть рядом с тобой в карете и держать за руку, чтобы ты не выпрыгнул. Когда мы поженимся? Можешь назначить день и наконец успокоить мое сердце?

— Я не готов... таким, — едва слышно произнес Дуайт. — Как видишь, любимая, я немного изменился.

— Да, я вижу, и мы должны вернуть тебя прежнего, правда? Должны откармливать тебя бараньим бульоном и телячьей печенью, сырыми яйцами и канарским. А потом ты наберешься мужества взять меня в законные жены, как мы собирались в старые добрые дни...

Верити взяла Росса за руку.

— Идем, Росс, оставим их вдвоем. С ними ничего не случится.

— Кэролайн, — снова заговорил Дуайт, но теперь голос звучал так, словно у него раскалывалось сердце. — Ты меня получишь. Но мне нужно время...

Когда Росс ушел, Кэролайн продолжала тихо говорить. Но решительно.

— Думаю, свадьбу нужно устроить в октябре, как ты считаешь? После столетия тетушки Агаты нужно дать соседям оправиться перед следующим головокружительным празднеством! А пока ты вернешься со мной домой, пусть даже это вызовет скандал. Мы будем кормить тебя самым лучшим, что только сможем найти. Тебя будут баловать, кормить и лелеять. И если через неделю-другую ты не почувствуешь себя лучше, то пошлем за доктором...

Во вторник Дуайт наконец снял повязку с руки Дрейка. Она еще кровоточила, в особенности выходное отверстие, но лишь поверхностно, и обе раны уже затянулись. Но в среду у самого Дуайта начался жар, и заказ кареты отложили на день.

Из-за этой задержки они узнали новости о вылазке на Киберон. Во вторник на рассвете прибыл флотский куттер. История оказалась печальной.

Дополнительные припасы и подкрепления из Англии, посланные лордом Мойрой, встретили возвращающийся флот адмирала Уоррена. Всего через день после отплытия «Сарзо» д'Эрвильи атаковал республиканцев, сгруппировавшихся у Сент-Барба. Но поддержка с тыла, обещанная шуанами, чтобы загнать Гоша меж двух огней, превратилась в несколько жалких и трусоватых вылазок, и роялистам пришлось атаковать армию, превосходящую их численностью в два раза, имеющую отличную оборонительную позицию и куда больше пушек. Авангард наступающих войск был уничтожен перекрестным огнем скрытых батарей, половина солдат была ранена или убита, ранило и д'Эрвильи, его унесли с поля боя без сознания. Он не назначил заместителя, и в отсутствии такового де Сомбрею удалось отвести остатки армии обратно к форту Пентьевр.

Но вскоре с помощью перебежчиков из форта, выдавших пароли, республиканцы атаковали крепость и перерезали остатки армии роялистов. Отступая дальше по полуострову с теми силами, которые сумел собрать, де Сомбрей отражал нападения с тыла, его армия таяла, некоторые солдаты перешли на сторону врага, некоторые сдались, многие сели на утлые лодки и поплыли под защиту английского флота. Серьезно раненный д'Эрвильи уже находился на борту «Энсона».

Граф де Пюизе накануне поднялся на борт «Помоны» под тем предлогом, что хочет посовещаться с адмиралом Уорреном, но так и не вернулся. Де Марези и еще десять человек сели на шлюпку и добрались до «Энергичного». Почти все остальные офицеры погибли или попали в плен. Де Сомбрей держался с тысячей солдат на мельнице Сент-Жульен на самом краю полуострова. Окруженные с трех сторон морем, слишком бурным, чтобы стать спасением, а с четвертой — наступающим противником, они оборонялись до последнего патрона. Затем де Сомбрей начал переговоры о жизни своих людей, ему это пообещали, и он с честью капитулировал.

Но после этого до Англии дошли новости о том, что решение Гоша сохранить жизнь побежденным отменил Конвент во главе с Тальеном. В кровавой бойне неподалеку от Оре семьсот человек, цвет французской аристократии, расстреляли. Остальных, наиболее важных персон, казнили в парке Гаренно в Ване, а среди них и храброго Шарля-Ожена-Габриэля, виконта де Сомбрея, на двадцать седьмом году его жизни. Еще одним казненным был епископ Воля, он стоял рядом с де Сомбреем и попросил, нельзя ли снять с него митру, чтобы он помолился за всех перед смертью. Часовой уже хотел это сделать, но де Сомбрей со связанными руками снял митру зубами и громко объявил, что убийцы недостойны касаться божьего человека.

Вот так, с характерным благородным жестом, умер единственный француз, к которому Росс испытывал глубокую привязанность. А в его кошельке лежало кольцо. Когда-нибудь он должен отдать его мадемуазель де ла Блаш, которая никогда не будет жить в величественном замке и восстанавливать семью, разрушенную революцией.

Полная и окончательная катастрофа, постигшая экспедицию, казалась Россу постыдной, он не мог выкинуть ее из головы. Дорога в ад частенько вымощена благими намерениями, но эти намерения должны быть как минимум скоординированными и контролироваться подлинным лидером. Все пылкие разговоры прошедших месяцев, вся неустрашимость, подготовка и надежды с самого начала не имели ни шанса. Британское правительство было столь же виновно, как и французские роялисты. Полумеры и снова полумеры. Четыре тысячи британских солдат, отправленных в поддержку высадки, когда высадка уже провалилась.

Его собственный маленький успех затмила величайшая трагедия, величайшее поражение. Он не смог бы этого исправить, если бы остался, но все же чувствовал себя виноватым. И теперь он знал, каждый теперь должен был знать, что война будет долгой и жестокой. С провалом в Кибероне исчезла последняя надежда на восстановление монархии и разумный исход переговоров. Не осталось никакой надежды заключить с республиканцами почетный мир. Перед Англией теперь стоял вопрос — завоевать или погибнуть.

Но его успех был реальностью. Только теперь, когда всё закончилось, он мог оценить, насколько невелики были шансы, что отправившись с де Марези и де Сомбреем, он достигнет своей основной цели. Потеряв Джо Нэнфана, неженатого и в каком-то смысле обязанного жизнью Дуайту, Росс привез обратно своего друга. Все тягостные сожаления не могли рассеять мысли об этом успехе.

Он покинул Дуайта и Кэролайн у ворот Киллуоррена и отказался от приглашения. Он хотел оставить их наедине со своим счастьем, в их будущем доме. Для них это начало жизни. Третий будет лишним. Кэролайн, участвовавшая в подготовке, в той же степени могла сожалеть о неудаче вторжения на Киберон, но личное счастье сейчас заслоняло для нее всё остальное. Она уже несколько раз пыталась поблагодарить Росса, но он всегда ее прерывал.

Но его извинения, что он хочет поскорей добраться до дома, были предлогом лишь отчасти. Пять недель отсутствия показались ему годом. Что ж, он не знал, насколько приключения позволяют лучше оценить прелести жизни дома. Приключений в Кемпере хватит ему надолго.

С этими теплыми чувствами, колеблющимися между ощущением успеха и поражения, он долго думал о Дрейке, о том, что мог бы сделать для него больше. Долгие часы бездействия в Фалмуте его разум не бездействовал. Дрейк должен получить какой-то статус или способ получить статус. Проблема заключалась в том, что он еще так молод. Что можно сделать для девятнадцатилетнего мальчишки? Что ж, теперь у Росса были деньги. Он наверняка сможет что-то сделать. А Джордж сказал, что брак Морвенны и этого хлыща, священника Уитворта, отменен. Значит, девушка вернется к матери в Бодмин. Появится ли у нее в ближайшем времени новый ухажер? Маловероятно.

Если Морвенна так же влюблена в Дрейка, как он в нее, то вполне возможно, что она еще год или около того будет думать только о нем.

Так неужели ничего нельзя предпринять? Пусть Дрейк — всего лишь колесный мастер, но его зять — Полдарк. А это уже кое-что. А происхождение, социальное и финансовое положение имеют в Англии не столь уж четкие ограничения, как когда-то. Нынешний архиепископ Кентерберийский — сын стекольщика. Именно эта возможность перемещения между классами спасла Англию от судьбы Франции. Каждый человек, поднявшийся из низов, был дополнительным спусковым клапаном общества, позволяющим выпустить пар.

И браки не всегда заключались между равными. Томас Коуттс женился на горничной брата, а теперь ее принимал принц Генрих Прусский, одна из ее дочерей вышла замуж за сэра Фрэнсиса Бёрдетта, другая помолвлена с графом Гилфордом. Социальные барьеры при определенных обстоятельствах могут пасть. Почему обедневшая дочь покойного декана Бодмина не может связать жизнь с талантливым ремесленником, имеющим богатых родственников достойного происхождения? Единственная настоящая преграда — это родственные связи Морвенны с Уорлегганами. Стоит только ей покинуть Тренвит, а Дрейку — Нампару, как исчезают все причины, почему бы им не быть вместе через год или два.

С этой радостной мыслью Росс проехал через деревню Грамблер, миновал последнюю хибару, где жили Джуд и Пруди Пэйнтеры, и переправился через ручей Меллинджи. Тут он увидел мальчишку, несущегося к нему со стороны старой шахты Уил-Мейден. Он не сразу узнал своего четырехлетнего сына, пока не заметил и бегущую женщину, когда она показалась из-за скрюченных ветром елей.

Он спрыгнул с лошади, и Джереми задыхаясь бросился к нему в объятья, завизжав от радости. Потом подоспела и Демельза с сияющей улыбкой. Росс осознал, что наконец-то дома.

Они смеялись и болтали, поднимаясь на холм, где над молельным домом возводили крышу, а потом спустились в долину, к собственному дому. Там над библиотекой уже почти закончили второй этаж, а у двери их встретили Гимлетты, Кобблдики, Бетси-Мария Мартин и Эна Дэниэл, все хотели поприветствовать его как героя-победителя.

Еще одна награда за риск? И вот опять. Жизнь состоит из контрастов: свет становится ярче на фоне тени, думал Росс. Но он был рад этому свету, и будет рад еще долгое время.

Джереми, как объяснила Демельза, почти весь вчерашний день простоял у Уил-Мейден, а вместе с ним и она с Джейн, так что домом целый день никто не занимался, но они так и не дождались Росса. Он извинился и объяснил причины. За поздним обедом он едва был способен есть или говорить, а Демельза не переставала задавать вопросы, а также заявила, что он потерял несколько фунтов веса и выглядит так, будто сам побывал в тюрьме, и спросила, когда они повидаются с Дуайтом и Кэролайн, и когда будет их свадьба.

Боже, думал Росс, это действительно сработало, пусть и не вполне справедливо, но я желаю ее, и никого больше, не восемнадцатилетнюю красавицу, рожденную в морской пене, не соблазнительную гурию из гарема султана, я желаю ее, с такими знакомыми жестами, сияющей улыбкой и ободранными коленками, и знаю, что и она меня желает; если и существует более полное счастье, то не уверен, что оно мне нужно. Вот значит как, ты уехал и рисковал своей жизнью, болван, и получил незаслуженную награду.

И в курсе ли он, спрашивала Демельза, распознав его взгляд и ответив на него, но пытаясь еще на часок затянуть будничную беседу, в курсе ли он, что на следующей неделе они приглашены в Тренвит-хаус на столетие тетушки Агаты, все четверо, и не сделает ли Росс исключение и не примет ли приглашение?

— Разумеется, мы пойдем, — сказал Росс. — Верити приглашена, и Эндрю будет дома, так что они приедут вдвоем, вместе с малышом Эндрю. Я пригласил их провести ночь здесь после приема.

— Удивительно, что тетушке Агате разрешили нас пригласить, но Джордж, вероятно, не смог отказать ей в прихоти.

— Мы пойдем, — сказал Росс, — и кто знает, может, это положит начало лучшей эпохе в отношениях наших семей. Я имел с Джорджем малоприятную и отчаянную беседу по поводу ареста Дрейка, но он его отпустил. Не знаю, склонился ли он перед моими угрозами или прислушался к доводам рассудка, но исход благоприятен. Так что, возможно, мы научимся жить рядом, и вражда несколько поутихнет. Ни один из нас не желает дружбы, но ведь нелепо, что мы не можем время от времени встречаться как цивилизованные люди, а не огрызаться друг на друга, будто дикие звери.

— Возможно, — ответила Демельза, — хотя и сомнительно. — А Дрейк? Говоришь, он вполне поправился?

— После пули? Не совсем. Но Дуайт считает, что он вне опасности, а когда я уезжал он уже вовсю объедался. Трудно сказать, восстановится ли полностью рука... Демельза...

— Да?

Росс прислушался к жалобам Джереми, которого только что увели. Клоуэнс давно уже мирно спала.

— Я думал о Дрейке.

— Да?

— Знаешь, дорогая, мне кажется, я его недооценивал. В этой вылазке он вел себя мужественно. Расскажу тебе позже. Но думаю, нужно как-то попробовать устроить его жизнь. Теперь у нас есть деньги. Он слишком юн, и это недостаток, но недостаток, который время излечит. Не знаю, какое-нибудь собственное дело, к примеру, мастерская или, может, отправить его к Блюитту на верфь в Лоо с перспективой стать партнером. Через два года ему исполнится двадцать один, и он сможет представлять там мои интересы.

Демельза изучила выражение лица Росса.

— Бог ты мой, вот это перемена! Я думала, мои братья для тебя вроде казней египетских.

Росс засмеялся.

— Дрейк... Дрейк так похож на тебя, что я восставал против него. Но несмотря на неприятности в Тренвите, я за него беспокоюсь. Вообще-то по дороге домой я как раз об этом думал.

— Любимый... — сказала Демельза.

— Если мы устроим Дрейка на какое-нибудь хорошее место, он сможет позволить себе достойную жену, а если мисс Чайновет пару лет сохранит ему верность, что мне кажется весьма вероятным, почему бы их не соединить, вдалеке от Уорлегганов? Она будет жить в Бодмине, а он, скажем, в Лоо...

— Любимый. Должна сказать тебе, что это уже невозможно.

— Почему?

— Потому что неделю назад Морвенна обвенчалась с Осборном Уитвортом в церкви Сола.

Всё произошло с Морвенной очень быстро. Или ей так показалось. Поток эмоций, нажима, паники и чувства долга могли бы постепенно погрести под собой любого, но человек, столько перенесший, чувствовал себя словно накрытым лавиной.

Известие о том, что Дрейка освободили, принесло такое облегчение, что казалось, больше ее ничего не волновало, Морвенна смирилась с возвращением домой и всем, что за этим следовало. Разочарование матери, любопытство и расспросы сестер, попытка вернуться к рутине, которую она уже переросла. Джеффри Чарльз еще оставался в Кардью, и она не надеялась повидаться с ним до отъезда. Но Дрейк был цел и невредим и на свободе, вот что самое главное. Всё прочее теперь было позабыто, и в конечном счете, время покажет — как считали все, кроме нее.

Полтора года, проведенные в доме Уорлегганов, станут просто эпизодом в жизни девушки, которая завела глупую и опрометчивую дружбу. Бодмин далеко. Сплетни о неосторожном поведении могут распространиться, несомненно, в преувеличенном виде, но она это переживет. Ей не хотелось ехать домой, жизнь с Джеффри Чарльзом была приятна, и Морвенна понимала, что возвращается к более скучному и бедному существованию. Но она смирилась с тем, что остается только дождаться, когда приедет мать и заберет ее.

Морвенне казалось, что ее хрупкой и обремененной другими проблемами матери не было необходимости совершать это путешествие, но Джордж и Элизабет настояли.

В ожидании Морвенна проводила больше времени с тетушкой Агатой, чьи потребности всё увеличивались по мере приближения юбилея. С удивительными для столь престарелой дамы энергией и вниманием Агата находила всё новые причины что-то сделать и о чем-то подумать. «Сделать» означало, что кто-то сделает за нее, и теперь, когда Джеффри Чарльз больше не находился на попечении Морвенны, а девушка старалась как можно реже попадаться на глаза остальным членам семьи, она проводила несколько часов в день со старушкой, главным образом в ее комнате, но иногда сопровождала старую даму во время ее вылазок вниз. В компании тетушки Агаты Морвенна была защищена от вопросов о собственной жизни. А кроме того, эта помощь была своего рода искуплением грехов. Жутковатая атмосфера спальни тетушки Агаты была чем-то вроде власяницы, заслонявшей собственные болезненные мысли.

В воскресенье, после утренней службы, она вернулась домой и обнаружила, что все старики собрались вместе внизу. Морвенна знала, что Джордж предпочтет держаться от них подальше, и потому села, чтобы выпить чашку чая, прислушиваясь к их обрывочному разговору.

В это время вошла Элизабет, улыбнулась всем с холодной вежливостью, отказалась от чая, поскольку, по ее мнению, его не стоило пить в такой час, и сказала, что хочет поговорить с Морвенной. Девушка встала и вышла вслед за кузиной. Элизабет велела Морвенне переодеться к обеду, потому что к семи часам они ожидают Уитвортов.

У Морвенны сжалось сердце.

— Но... почему они приезжают, Элизабет? Вы же сказали, что я уеду до их появления!

— Нет... они хотят повидаться с тобой. Мистер Уитворт был весьма добр и терпелив. Осборн Уитворт ничего не знает об этих неприятностях.

— Но... мистер Уорлегган сказал, что написал ему!

— Он написал. Но выпустив того человека, того молодого человека, решил не посылать письмо. Леди Уитворт и мистер Осборн Уитворт в любом случае собирались у нас погостить, и мы не стали их расстраивать.

— А... а как мне с ними разговаривать? Как я могу...

— Как будто ничего не произошло.

— Но так многое произошло! Невозможно притворяться, что...

— Нет нужды притворяться. Просто будь собой. Чего ты боишься?

— Но, Элизабет... Как же это?..

Элизабет улыбнулась.

— А что такого? Мы с мистером Уорлегганом поговорили и решили, что инцидент с твоим увлечением этим юношей слишком ничтожен, чтобы разрушать тебе жизнь. Мы больше не должны о нем упоминать. Да и кто об этом знает?

— Многие... Многие люди. Даже здесь, в этом доме! Ваши родители и... и...

— Мои родители знают о некоем происшествии, но никогда этим не интересовались. Достаточно на них взглянуть, чтобы это понять. Тетушка Агата ничего не знает. Джеффри Чарльз проведет остаток лета вдали отсюда. Что до остальных — нескольких деревенских, на них не стоит обращать внимания. — Элизабет подошла к двери и оглянулась. — Сегодня чудесный день, надеюсь, их путешествие будет приятным. Леди Уитворт уже немолода, а мистер Уитворт не хотел ехать, пока не прочтет молитвы и проповедь.

— Элизабет!.. Я... Это всё так неожиданно! Не знаю, как я смогу встретиться с ними без подготовки!

— Времени вполне достаточно. Мы решили, что лучше организовать всё именно так. Знаю, это тебя удивило, даже поразило. Но я уверена, если ты поразмыслишь несколько минут, то поймешь, что ничего не потеряла, как считала ранее, и будешь рада с ними встретиться.

— Не представляю, как это возможно!

Лицо Элизабет окаменело. Нежная кожа ее щек и подбородка редко покрывалась резкими линиями, но когда это происходило, перемена была разительной.

— Морвенна, молись, молись и вымаливай прощение. Этот молодой человек избежал наказания, которое разрушило бы его жизнь. Когда мистер Уорлегган решил отозвать обвинение, он поступил милосердно. Уверена, ты это оценишь.

— О, несомненно! Я ценю это! Я лишь...

— Что ж, отсюда проистекает и другое наше желание. Если молодой человек не пострадал за свою оплошность, то почему должна страдать ты? Пришло время быть благодарной, а не упорствовать в своем упрямстве.

Они спустились вниз и вышли в сад. Садовник прикоснулся к шляпе, и Элизабет заговорила с ним о розах. Потом она вновь обратилась к Морвенне:

— Уверена, твоя матушка даст тебе правильный совет, дорогая.

— Да, несомненно! Когда она приедет?

— Сегодня она переночует в Труро, и если позволит погода, приедет к нам к завтрашнему обеду. Я знаю, как тебе не терпится снова ее увидеть.

— Элизабет, а нельзя ли мне встретиться с мистером Уитвортом после того, как я повидаюсь с матушкой? Мне так нужны ее советы и помощь!

— Едва ли это возможно. Ты же не будешь отсутствовать целый день. Но в первый день нет нужды принимать решение. Тебе просто следует быть приветливой и любезной, ты прекрасно знаешь, как это делать.

— Но если... Как можно сохранить в тайне то, что случилось? Я всё рассказала матушке, а она наверняка поделилась с моими сестрами. Возможно, и с другими...

— Она еще не знает.

— Но я ей написала, шесть страниц на прошлой неделе. Она наверняка получила письмо до отъезда и...

— Я не отправила письмо, — сказала Элизабет. — Оно наверху. Его не открывали. Ни одного твоего слова не прочли. О, ты можешь счесть вольностью с моей стороны задержку письма. Но если и так, я сделала это из наилучших побуждений.

Морвенна прикусила губу, чтобы сдержать возмущение.

— В связи с этим... новым соглашением, — сказала Элизабет, — мы подумали, будет лучше, если твоя мать ничего не узнает о твоей связи с этим мальчишкой шахтером, пока не приедет. Тогда ты сможешь рассказать ей об этом так, как захочешь, своими словами. Мы не можем остановить тебя, дорогая, и даже не станем пытаться! Но встретившись с ней, ты будешь более спокойна и склонна к размышлениям. Она приедет завтра, зная только о том, что мистер Осборн Уитворт сделал тебе предложение, как ты ей писала.

Пожилая леди Уитворт вовсе не показалась Морвенне нежным цветком, как описывала ее Элизабет. Это была высокая, крепко сложенная женщина с жесткими, но обвисшими щеками, мужским голосом и настырными глазами-пуговицами. Сама она никогда не посчитала бы эту скромную тихую девушку подходящей для Осборна. Но узнав о том, что к ней прилагаются деньги мистера Уорлеггана, она в некоторой степени одобрила такой союз с практической точки зрения. Леди Уитворт беспрестанно обмахивалась веером и в доме, и на улице, оставляя его только во время еды. Где бы она ни появилась, ее сильный аристократический голос заполонял все комнаты.

Сын был выше ее на пару дюймов, и его голос в сочетании с голосом матери заглушал всех остальных. Тетушка Агата, которая знала мать леди Уитворт и была невысокого мнения о ее дочери, не включила их в список приглашенных на свой день рождения.

Оззи относился к Морвенне сдержанно, чуть более высокомерно, чем прежде. Он знал, что в Труро ему отказали, но придавал этому мало значения — многие девушки считали своим долгом пару раз отказать претенденту, это было частью игры — терзать его отказом. Он нуждался в приданом, а лучшего в поле зрения не оказалось, хотел он заполучить и девичье тело, такое недосягаемое под этими строгими нарядами, но ему не нравился характер, скрывающийся за взглядом застенчивых и сонных карих глаз. Оззи готов был с ним смириться ради прилагающихся благ, но все же чувствовал себя несколько скованно.

В первый вечер Осборн провел с Морвенной несколько минут наедине, но унижаться до ухаживания не стал. Вместо этого он пересказал ей свою утреннюю проповедь и эффект, который она оказала на паству, о том, как ему было тяжело оставить приход ради визита в Тренвит. Более холодную и формальную беседу трудно придумать. Но при этом Осборн не сводил глаз с Морвенны, и она чувствовала на себе его взгляд.

На следующий день перед обедом приехала ее мать, действительно уставшая после путешествия, в отличие от леди Уитворт, не отказавшейся от крепкого рома и игры в кадриль. Из-за усталости ее матери обед пришлось отложить до трех часов.

Амелия Чайновет была, да и по-прежнему оставалась весьма привлекательной женщиной. Урожденная Трегеллас, дочь Трилони Трегелласа, печально известного банкрота. Когда он умер во время службы во флоте, подходящей партией для нее сочли преподобного Губерта Чайновета, выходца из безупречной семьи, обладателя прекрасного тенора, восходящей звезды в церковной иерархии.

Что ж, звезда взошла, размножилась и слишком рано угасла, оставив обнищавшую вдову сорока двух лет и выводок детей, которых она не могла содержать. Амелия Чайновет, возможно, как дочь человека, никогда не шедшего в ногу с обществом, сначала в родном графстве, а потом и в столице, которую он отправился покорять, старалась не допустить ни единого неверного шага. В высказываниях, в поведении, во вкусах и мнениях она соглашалась с общепринятым. С годами конформизм перестал быть пылкой потребностью и превратился в рутину и привычку. Так что совершенно не удивительно, что она с удовольствием взирала на союз старшей, но не имеющей средств дочери с человеком из более знатной семьи, очередной восходящей звездой в церковной иерархии, пусть даже он не обладал достойным тенором.

На следующее утро они проговорили об этом два часа в тесной и темной спальне с деревянными панелями в стиле Тюдоров, единственной комнате, оставшейся для миссис Чайновет. Морвенна не сказала матери всей правды — пророчество Элизабет сбылось, и история отношений, рассказанная в письме, так и не вышла наружу. Морвенна говорила о Дрейке, как о молодом человеке, живущем по соседству, плотнике и родственнике Полдарков, как о добром христианине, которого она преданно любит и будет любить до самой смерти.

Ее мать проявила сочувствие и понимание. Она знала искренность и честность Морвенны и твердость ее характера. Когда скончался Губерт, Морвенна служила матери утешением. Но Амелии недоставало сопереживания, способности поставить себя на место другого и посмотреть на мир его глазами. Она так часто делала это за прошедшие двадцать лет, причем поверхностно, что утратила способность чувствовать глубоко. Пока Морвенна говорила, миссис Чайновет оглядывалась на собственную жизнь и не могла вспомнить, любила ли она Губерта, когда выходила за него замуж. Замужество стало кульминацией «правильных» поступков. После свадьбы «правильные» поступки стали более четко очерченными рамками ее положения и ответственности. Став вдовой декана, она действовала машинально.

И как теперь поступить с дочерью, чье сердце разбито, потому что она влюбилась в неподходящего мужчину?

— Морвенна, милая. Конечно, я понимаю твои чувства. Но думаю, тебе следует помнить, как ты еще молода.

При этих словах сердце Морвенны сжалось, потому что она ясно увидела неминуемое поражение. Когда кто-то говорит ей, как она молода...

Миссис Чайновет говорила еще несколько минут, но Морвенна почти ее не слушала, думая о кошмарном будущем. Лишь через некоторое время голос матери пробился сквозь темноту, печаль и страх.

— Разумеется, тебе вовсе не обязательно выходить замуж, по крайней мере сейчас. Тот молодой человек, с которым ты к несчастью и неблагоразумно познакомилась... Ведь вряд ли можно думать о браке с ним, не так ли? Ты и сама такого не предполагаешь. Я знаю, ты это понимаешь. Но другой вариант, этот мистер Уитворт. Мне кажется, ты должна тщательно всё взвесить, прежде чем ему отказывать. Понимаю, что чувства к одному человеку усложняют появление подобных чувств к другому. Но думаю, ты должна принять это во внимание и попытаться преодолеть.

— А если я не смогу, мама?

Миссис Чайновет поцеловала дочь.

— А ты постарайся. Ради твоего же блага. И ради всех нас.

— Ты просишь меня сделать это ради тебя?

— Нет-нет, не ради меня. Хотя меня бы это порадовало, и уверяю, эта радость не была бы эгоистичной. Посмотри на всё это шире. Ах, хотелось бы мне приставить мою старую голову на твои плечи, чтобы ты могла мудро и тщательно всё обдумать, учитывая опыт, которого у тебя пока нет. Перво-наперво рассмотри это с позиций собственного блага: это лучший брак, на который ты могла бы рассчитывать, достойное положение в обществе, достаточно денег, приятный молодой муж с хорошими перспективами в церкви, благополучие до конца твоих дней и чудесная религиозная жизнь. Любая девушка с радостью бы на такое набросилась. Я знаю, как бы радовался твой отец при мысли о том, что дочь выходит замуж за священника. А после того, как ты поразмыслишь об этом, подумай о щедрости мистера Уорлеггана, сделавшего этот брак возможным. Какое облегчение, дорогая! Не могу этого не признать. Облегчение. Не то чтобы я хотела тебя потерять или не готова принять тебя дома с распростертыми объятьями, но у меня есть еще три дочери, как ты прекрасно знаешь, и все моложе, а наши средства весьма скудны. Ты знаешь, какое у меня хрупкое здоровье и как мне приходится мучиться, с тех пор как умер твой отец. Конечно, это не главная твоя забота...

— О, но это так, именно так!

— Не главная твоя забота, дитя мое. Первым делом тебе следует думать о собственном будущем. И ради твоего будущего я надеюсь, что ты примешь мудрое решение. Но я уверена, что мистер Уитворт поговорит с тобой завтра или послезавтра. Прошу, хорошенько обдумай ответ.

И мистер Уитворт с ней поговорил. Он нашел Морвенну в саду ближе к вечеру, где ее неслучайно оставили в одиночестве.

Она прогулялась с матерью почти до самых утесов, они тщательно избегали разговора о замужестве и болтали о церковной жизни в Бодмине. Когда они вернулись, миссис Чайновет отправилась в дом отдохнуть, а встретившую их Элизабет вызвали по какому-то таинственному делу. Мистер Уитворт, увидев Морвенну в одиночестве, подошел к ней, и они прогулялись по саду вдвоем.

Как уже говорилось, Оззи имел дело с дамами главным образом поверхностно, в гостиных, или за пару серебряных монет за час в комнатах наверху. Его ухаживания за первой женой были короткими и простыми, поскольку она обожала его еще до свадьбы, и он считал такое поведение естественным для женщины и полагал формальные слова ненужными. Это слегка враждебное юное создание однажды уже встретило его почти что отказом. Весьма обескураживающе повторять всё то же самое еще раз, в особенности без полной уверенности в успехе.

Да и сад — не то место, которое он выбрал бы, но время поджимало, и его чувство самоуважения не позволяло уклониться от такой возможности.

Он начал разговор с замечания относительно плохого урожая и натянуто произнес:

— Мисс Чайновет... Морвенна... Вы знаете о беседах, которые мы вели с вашим кузеном, мистером Уорлегганом, относительно нашего брака, относительно сделанного вам предложения, предложения руки и сердца. Вы можете посчитать, что я слишком много говорю о вашем благодетеле и слишком мало о вас. Но при нашей последней встрече я сообщил вам о своих чувствах, и вы дали понять, что вам нужно время обдумать мое предложение, время подготовиться к столь важному шагу. И мне показалось правильным не надоедать вам ухаживаниями, но от вашего благодетеля я время от времени узнавал, каковы ваши чувства и насколько они изменились.

Осборн замолчал и поправил шейный платок, а потом вернул руку на привычное место за спину. Он похвалил себя за то, что до сих пор ни разу не запнулся и не засомневался.

— Да, — сказала Морвенна.

— Вчера вечером я снова побеседовал с мистером Уорлегганом, а сегодня перед обедом — с вашей очаровательной матушкой. Оба сказали мне то, что я хотел услышать.

— Вот как?

— Да. Но... чтобы мое счастье стало полным, я должен услышать то же самое из ваших уст.

Морвенна опустила взгляд на клумбу с колокольчиками, нежно кивающих в такт ветру. Потом посмотрела на лужайку и на старые серые камни дома. Чуть левее лежал декоративный пруд, где Дрейк развлекался с лягушками. А еще дальше, за пригорком, рощица, где она впервые встретила Дрейка. А вон из того окна на первом этаже она обычно наблюдала за его появлением и смотрела, как он медленно уходит по дорожке в последний раз, его фигура уменьшалась, пока не исчезла за воротами. А с ним ушла ее любовь и ее жизнь.

— Мистер Уитворт, я...

— Осборн.

— Осборн, даже не знаю, что сказать...

— Вы знаете, что я хочу услышать.

— Да, да, но... Простите меня, если вы хотите услышать мое признание в любви, то я не могу этого сделать. Если... Если для полного счастья вам нужно именно это, то... то я не могу вам этого дать. Сожалею.

Осборн уставился на нее, сглотнул и отвел взгляд.

— Мне сказали, — продолжила Морвенна, — что я... — она замолчала.

— Умоляю, продолжайте. Прошу вас, говорите открыто.

— Я не знаю, что произойдет, если мы поженимся. Мне сказали, подобное чувство появляется постепенно...

— Вам сказали совершенно верно.

— Но, мистер Уитворт, я не буду с вами честна, если притворюсь... что чувствую то, чего я не чувствую. Вы говорите, что хотите на мне жениться. Если, услышав мои слова, вы по-прежнему этого хотите, то я выйду за вас. Даже несмотря на то...

— Именно это я и хотел услышать, больше мне ничего и не надо!

— Больше ничего...

— Пока что. А в браке придет всё остальное. Чувства, которые вы еще не осознаете! Вы слишком молоды, чтобы понять. Просто поверьте. Я вас направлю, — он взял Морвенну за руку, рука была холодной. Ее руки всегда были холодными. Осборн терпеть этого не мог. — У меня нет сомнений. Вы станете матерью моим дочерям и в должное время — матерью собственных детей. Дом викария готов. Летом завершили необходимый ремонт, поскольку прежний викарий довел дом до запустения. Камин перестроили и вычистили плесень. Однажды вы войдете в этот дом.

— Дело не в этом, — пробормотала Морвенна. — Я уверена, что дом...

— Я хотел вернуться в воскресенье, потому что не отдал своему заместителю распоряжений насчет молитв. Поскольку я в приходе человек новый, а среди моей паствы много людей выдающихся, мне не хотелось бы отменять положенную воскресную службу. Мы можем пожениться в пятницу и вернуться в тот же день.

— В пятницу? — ужаснулась Морвенна. — В эту пятницу? Но это невозможно! Как же это? Говорю вам, это невозможно, — он запнулась, поняв, что если решила через это пройти, то лучше начать новую жизнь так, как ей велят, и попыталась сдержать возмущение в голосе. — Простите... но ведь это же невозможно, не так ли? Нельзя сделать все приготовления к этому сроку.

— Получив определенные заверения, — ответил Осборн, — и в надежде на то, что время и размышления переломят ваши колебания, я осмелился сделать кое-какие приготовления. На прошлой неделе я получил разрешение от епископа Эксетера, и мы можем пожениться в вашей церкви до возвращения в Труро.

Морвенна почувствовала, что ускользает последняя надежда и все двери к отступлению, пусть и временному, захлопываются, стоит к ним только приблизиться.

— Мистер Уитворт, прошу вас...

— Осборн.

— Осборн... У меня нет ни платья, ни прочих вещей для свадьбы! Ничего не готово! Вы должны дать мне время, дать мне больше времени...

Его лицо напряглось. Теперь он был куда больше уверен в себе.

— Любовь моя, у вас было полгода, чтобы всё обдумать. Этого времени вполне достаточно. Что до платья... Кому есть до этого дело? У вашей матушки нет средств для подвенечного платья, — добавил он с долей презрения, — она сама мне об этом сказала, но у вас есть белое платье, а у миссис Уорлегган — фата, несложно будет соорудить что-нибудь из этого. А когда мы поженимся, то купим вам повседневные и вечерние платья. Моя жена будет одета подобающе. А свадьба — это религиозная церемония, а не повод выставляться напоказ.

— Но пятница всего через три дня! Нельзя ли отложить до сентября? Я обещала остаться здесь на день рождения старой мисс Полдарк. Это всего через две недели. Всего чуть-чуть времени...

Оззи не отпускал ее руку. И это прикосновение словно заражало его настойчивостью.

— Нет... Это должно случиться сейчас. Морвенна, посмотрите на меня.

Она подняла затуманенный взгляд и снова отвернулась.

— Это должно случиться сейчас, — повторил Осборн и впервые запнулся. — На этой неделе. Вы мне нужны. Моим... моим детям вы нужны. А кроме того, когда еще и ваша, и моя матушка соберутся под одной крышей? И можно ли найти лучшую церковь для венчания, чем семейная церковь Уорлегганов, которая так вам хорошо знакома?

И вот, как раз в то самое время, когда Дрейк возился с раненой рукой в лесу у Кемпера и старался не просить воды, поскольку знал, как трудно ее достать, Морвенна Чайновет готовилась расстаться с девичьей фамилией в готической церкви святого Сола. Элизабет не только одолжила кузине фату из старого кружева, но и отдала ей свое первое подвенечное платье двенадцатилетней давности, с тех пор она его ни разу не надевала. Для Морвенны оно оказалось коротковато и сидело слишком плотно, но за три дня кропотливого труда Элизабет и миссис Амелия Чайновет сотворили чудо, так что к нужному сроку платье сидело отлично, и никто не мог бы предположить, к каким ухищрениям пришлось прибегнуть.

В церкви собралось только с десяток гостей, а позже состоялся скромный завтрак в Тренвите, только семья и Оззи с Морвенной. Оззи нарядился в новый сюртук из рубчатого оранжевого бархата с двойными лацканами, нижние — в зеленую полоску, и бледно-лавандовый галстук, купленный специально для этого случая. Морвенна сидела, как застенчивая мадонна, из-за белого платья ее кожа выглядела смуглой, но шелковистой, она улыбалась, когда подобало, но взгляд был отсутствующим, душа пыталась взлететь, но ее сковали цепями.

Джордж смотрел на происходящее невозмутимо и со сдержанным удовлетворением. Поражение для него значило не то же самое, что для большинства людей, для него это был лишь повод собрать всё по кусочку заново и построить на другом месте. После тщательных размышлений он уступил перед угрозами Росса, взвесив риски в случае отказа и вычислив преимущества цивилизованного тактического отступления. Он не позволял себе действовать сгоряча. Джордж решил, что отзыв обвинений вернет его к первоначальной позиции и в конце концов сделает возможным брак с Осборном Уитвортом. Значительный успех по сравнению с незначительной потерей лица. И в целом он был доволен обменом.

После завтрака последовало поспешное прощание, где-то на заднем плане тетушка Агата возмущенно трепыхалась, как подстреленная летучая мышь, остальная семья стояла в дверях, пока они шли к одолженной Джорджем карете. Через три часа тряски по колдобинам, причем Осборн ни на секунду не прекращал дотрагиваться до жены — до руки, колена, плеча или лица, они наконец спустились по крутому холму к Труро.

Затем они покатили по мостовой через город, к церкви святой Маргариты на другом его конце, через ворота и по короткой и грязной дорожке к дому. Двое слуг склонились в поклоне, а две девчушки на попечении няньки всё глазели и глазели с пальцами во рту. Потом наверх, в спальню, пахнущую старой древесиной и свежей краской. После этого час в одиночестве и ужин, только они вдвоем, прислуживал лакей, Морвенна почти не притронулась к лакомствам и выпила достаточно канарского, чтобы подавить дрожь, которая ей завладела.

И всё это время Осборн громко говорил, голос его был похож на материнский. Целый день он пребывал в радостном возбуждении, но эта радость как будто скрывала истинные чувства. Несколько раз во время ужина он вставал из-за стола, чтобы поцеловать ей руку, а один раз поцеловал в щеку, но Морвенна непроизвольно съежилась, и Осборн больше не стал пытаться. Он всё время не сводил с нее тяжелый взгляд. Морвенна искала в его глазах любовь, но находила лишь похоть и долю обиды. Как будто она только что пыталась сбежать, и он до сих пор сердился на нее за это.

Ужин закончился, и Морвенна в панике пожаловалась на плохое самочувствие после поездки и спросила, не может ли она пойти спать пораньше. Но время ожидания и задержек закончилось, он уже и без того прождал слишком долго. И Осборн проводил ее наверх, в спальню, пахнущую старой древесиной и новой краской, и там после быстрых и формальных нежностей стал ее раздевать, с величайшим интересом снимая и изучая каждый предмет. Морвенна попыталась воспротивиться, и он ее ударил, после чего она уже не сопротивлялась. И наконец Осборн уложил ее обнаженной в постель, и Морвенна свернулась, как испуганная улитка.

Осборн встал на колени у постели и произнес короткую молитву, потом поднялся и стал щекотать Морвенне ступни, а затем набросился на нее и грубо овладел.

В среду пятого августа выдался исключительный день за всё это холодное и ветреное лето. Солнце поднялось в небо, прикрытое облаком, словно оконной шторой, ветер утих, а земля нежилась в полудреме от первого тепла.

До юбилея оставалось всего пять дней. Агата проснулась рано и хотела было встать, влекомая нежным дуновением воздуха из окна и сонным щебетанием птиц, но подумав о том, что силы ей пригодятся, решила провести утро как обычно в постели, легкий обед в два, а после — перекус внизу за два-три часа до вечернего чая.

Отъезд Морвенны, случившийся почти две недели назад, сильно разочаровал старушку. Морвенна была для нее надежной опорой, а теперь она снова зависела от Люси Пайп и кратких визитов Элизабет. Так или иначе, почти всё было готово. Миссис Треласк сшила платье из черного фламандского кружева с двумя цветками из белого атласа на груди и черной атласной пелериной до пояса. Оно совершенно не соответствовало вкусу Агаты, но всем остальным женщинам казалось необычайно элегантным и подходящим случаю. По крайней мере, оно было новое, опрятное и стоило кучу денег, так что нехотя она всё же согласилась надеть его.

Кольцо с топазом растянули, чтобы она смогла втиснуть его на палец. Трясущейся рукой на оборотной стороне старого счета она написала, чтобы после ее смерти кольцо передали Клоуэнс Полдарк. Сделали и подогнали по размеру новый парик из особенно хороших волос, почти белых, но с несколькими седыми прядями, купили черный кружевной чепец. Тетушка Агата заказала и только вчера получила новую черную бархотку. Это привело ее в ярость, так как бархотка была слишком велика и спускалась с ее крошечной шеи, как ожерелье, но она надеялась, что Элизабет успеет вовремя ее укоротить.

Чего ей не хватало, так это новых пряжек для туфель. Ступни у нее были столь сморщенные и бугорчатые, что заказывать новую обувь не представлялось возможным. Для этой цели могли бы подойти ее лучшие тапочки, если украсить их серебряными пряжками. Но пряжки не доставили. Элизабет поклялась, что дважды посылала к серебряных дел мастеру в Труро, и им твердо обещали всё сделать до понедельника, но времени осталось так мало. После всего этого ожидания, долгих-долгих месяцев, всей подготовки, так мало времени. Уже через пять дней. Через пять дней.

Уголек пошевелился на кровати и потянулся. Опершись о приставной столик, тетушка Агата подняла блюдце с молоком ему на кровать, и он лениво лизнул пару раз.

Тридцать восемь гостей приняли приглашение... или сорок восемь? Агата не могла вспомнить. Пару раз она задумывалась над тем, почему Джордж Венеблс не ответил. Пожалуй, он был самым милым человеком из всех, что она знала. Все говорили, что он слишком стар для нее, хотя тогда ему было не больше сорока (сорок — ребенок, совсем еще ребенок). Но он потерял все свои деньги в афере «Компании Южных морей» [27] и уехал за границу с герцогом Портлендским (или кем-то еще?), с тех пор она ничего о нем не слышала (но сохранила адрес и лично проследила, чтобы приглашение было отправлено. В этом доме никому нельзя доверять. Они могли потерять приглашение или забыть его отправить).

Потом был Лоренс Тревемпер. Веселый и привлекательный. Капитан (или нет?) в одном из отличных полков. Как же они танцевали вместе! Он говорил ей: «Мисс Полдарк, когда я с вами танцую, ей-богу, у меня вырастают крылья!». Убит в какой-то безрассудно-храброй, но тщетной кавалерийской атаке в месте под названием Фонтенуа [28]. Тридцать пять ему было, кажется (или сорок пять?). Его жена слыла просто несносной занудой.

До него был еще Рендольф Пентайр. Тот еще плут, постоянно крутился у какой-нибудь юбки. В конечном счете женился на этой Китти, Китти Хоуэ, а детьми так и не обзавелся. После всей-то его похотливости. Их Агата не пригласила.

Потом еще, ох, пять или шесть. От поклонников отбоя не было. Только вот ни один из них не подошел по той или иной причине. Или они уехали, как дорогой Джордж. Послушать молодых сейчас, так можно подумать, что в прошлом вовсе не было никаких волнений, душевных страданий, проблем, горьких разочарований или впечатляющих свершений. Нынешняя молодежь более чем скучна: напыщенные, эгоистичные, уверенные в том, что их проблемы важнее всего на свете. У них нет ни перспективы, ни чувства меры. Возможно, чтобы овладеть истинным чувством меры, нужно состариться. Не то чтобы это утешает, но всё же.

Пока она тихо и мечтательно размышляла на грани между сном и явью, вошел другой Джордж, не тот, о котором она грезила, а тот, которого так сильно ненавидела.

На минуту она уставилась на Люси Пайп, которая складывала ее ночную шаль. Затем, открыв глаза, увидела Джорджа Уорлеггана и пропадающую за дверью Люси.

Такое случалось редко. Или лучше сказать — никогда. Если он и был когда-нибудь в этой комнате, Агата не могла этого вспомнить. Ей не понравилось, что он пришел и помешал ей. Она съежилась и натянула на плечи дневную шаль, закрываясь от него, словно от сквозняка. Встрепенувшийся Уголек вытянул спину и зашипел. Теперь Уголек не шипел ни на кого, кроме Джорджа — это доставляло Агате величайшее удовольствие.

Мистер Уорлегган был одет, словно встречал гостей — в обтягивающем сюртуке на пуговицах, укороченном так, чтобы были видны облегающие брюки, и в короткий двубортный жилет из красного шелка с медными пуговицами. Ее острый критичный взгляд отметил, как Джордж старательно втягивает живот. Его щеки и плечи становились всё тяжелее с каждым годом. Вдруг она увидела улыбку на его лице. Это было неслыханно. Он улыбался ей. Но от этого краше не стал — любые его гримасы были ей противны, кроме тех, что вызваны болью. Он что-то говорил. Он положил на стол перед ней книгу и говорил, прекрасно зная, что Агата его не слышит. Злоба скрючилась на ее влажных серых губах.

— Говори громче! Чего ты хочешь?

Он подошёл ближе и прижал носовой платок к носу. Это было умышленное оскорбление.

Агата повторила ещё раз:

— Говори громче, Джордж! Ты же знаешь, я плохо слышу. Чем обязана такой чести, а? А? У меня день рождения только в понедельник.

Уголёк пролил немного молока из блюдца, и две белые капли, как два белых глаза, застыли на покрывале. Агата смахнула их.

Джордж подошёл ближе, чем когда-либо. Он наклонился к серому волосатому уху и громко сказал:

— Сейчас ты меня слышишь, старушенция?

— Да. Я тебя слышу. И больше никаких оскорблений, или расскажу всё Элизабет.

— У меня для тебя плохие новости, старушенция.

— А? Что такое? Что такое? Я знала, ты бы не явился с хорошими новостями, только с плохими. У тебя это на лице написано. Говори.

Джордж посмотрел на неё и потряс головой. Улыбка сошла с лица. Сейчас он был спокойным, серьёзным и решительным.

— Праздника в понедельник не будет.

Агата почувствовала, как кровь запульсировала в её старом теле. Она должна быть осторожна. Если он пришёл, чтобы загнать её в гроб своими насмешками, она должна быть очень осторожна.

— Вздор. Ты не можешь помешать, хотя это доставило бы тебе огромное удовольствие.

— Я должен помешать, старушенция. Иначе ты превратишься в лгунью.

Агата открыто посмотрела на Джорджа. Давний враг. Нужно остерегаться его выходок.

— Оставь меня. Оставь меня в покое.

— Ты слышишь меня? Ты должна меня услышать, это важно! Когда Морвенна выходила замуж за преподобного Осборна Уитворта, я заметил церковную книгу и увидел, что записи там ведутся уже полтора века. Вчера, проходя мимо, я зашел к мистеру Оджерсу и потратил полчаса, чтобы просмотреть эту книгу. Любопытное чтиво — вся история Полдарков и Тренвитов высохшими старыми чернилами. Почти такими же старыми и выцветшими, как ты, старушенция.

Агата не отвечала. Она смотрела на него сощуренными ядовитыми глазками.

— Я просмотрел записи крещений. И искал твое в 1695-ом. Но ничего не нашел. Ты слышишь меня? Его там нет! Согласно записям, тебя крестили в сентябре 1697-го. Что ты на это скажешь?

У Агаты заколотилось сердце. Ей показалось, будто оно бьется прямо у нее в голове. Спокойно. Спокойно. Не позволяй ему взять верх.

— Это вранье, паршивец, вранье! Ничего такого там...

— Послушай, старушенция. Ты еще меня слышишь? Я на этом не успокоился, потому как крещение не обязательно происходит сразу после рождения. Весь вчерашний день, и вечер и сегодняшнее утро слуги по моему приказанию разбирали хлам в старой комнатушке над кухней. Когда реставрировали дом, туда сбрасывали всё ненужное. Ты слышишь? Я подойду поближе. Я скажу тебе прямо в ухо. Мы нашли старую семейную Библию, которая раньше лежала внизу в зале, когда отец Фрэнсиса был жив, и, представь себе, я нашел там запись. Сейчас прочту. Или сама прочитаешь? Вот!

Взяв книгу со стола, он открыл ее и предложил Агате, но та лишь съежилась еще больше.

— Тогда я прочту. Осмелюсь полагать, этот почерк принадлежит твоему отцу, чернила совсем светлые. Но очень, очень четкие, старушенция. Очень четкие. Здесь говорится: «В десятый день августа 1697 года, сырым летним утром в одиннадцать часов родился наш первенец, дочь, Агата Мэри, хвала Господу». Ты слышишь меня или прочитать еще раз?

— Слышу.

— А рядом на полях другим почерком написано: «Крещена третьего сентября». Так что, старушенция, в следующий понедельник тебе будет только девяносто восемь.

Агата сидела совершенно неподвижно. Черный кот, не подозревающий о ее смятении, посмотрел на нее, зевнул и попытался устроиться рядом. Джордж повернулся, отнес книгу к столу у окна, вернулся обратно и посмотрел на свою жертву. Он годами мечтал отомстить этой старухе. Всё произошло слишком давно, никто уже не помнил причин этой вражды, было ли это взаимное неприятие с самого начала или кто-то кого-то обидел. Но сейчас уже слишком поздно это исправлять, слишком поздно для того, чтобы забыть обо всем и закопать топор войны.

— Ты слышишь меня? Я иду вниз приказать, чтобы всем, кто принял твое приглашение, отослали письма. В них будет написано, что ты ошиблась в своем возрасте, и новые приглашения вышлют через два года.

— Ты не посмеешь! Элизабет никогда, никогда не позволит тебе! Не позволит! Не позволит!

— Она не сможет меня остановить. Я хозяин в этом доме, и хотя разрешил бы провести этот праздник здесь, но не собираюсь участвовать в вопиющем обмане. Тебе девяносто семь, старушенция. В понедельник будет девяносто восемь. Поживи еще пару лет, и можешь снова приглашать своих друзей.

Ты пытаешься контролировать свои чувства. Вся железная дисциплина и накопленная с годами стойкость подсказывают, как поступить: закрыть глаза, глубоко дышать, выкинуть из головы злобу и помнить только о выживании. Как много раз это уже помогало в будничных проблемах! Громкие перебранки и ссоры были лишь поверхностными бурями, не волновали по-настоящему, глубоко. Ты научилась это делать... Но иногда дисциплина не помогает. Бешеная ярость вскипает и вырывается наружу через все преграды, и ты становишься беззащитной против навалившихся чувств, которые сметают тебя и могут уничтожить.

И сам Господь тут не поможет.

Джордж направился к двери.

— Стой! — сказала Агата.

Джордж вежливо повернулся. Он никак не проявлял ликование, которое, должно быть, чувствовал. Будет ли она умолять? Унизится ли до мольбы?

— Всё подготовлено, — сказала она. — Мое платье. Всё остальное. И на кухне. Провизия заказана.

Она замолчала и попыталась восстановить дыхание. Но не смогла. Весь воздух словно вышел из легких.

— Какая жалость, — ответил Джордж. — Придется готовить всё сначала.

Агата выдохнула, сглотнула и успела вдохнуть немного воздуха.

— Пришли ко мне Элизабет. Попроси Элизабет прийти... Мне исполнится сто лет. Я знаю. Знаю. Я считала. Как я могла ошибиться?

— Но ты ошиблась, старушенция, и празднества не будет. Его легко отменить. И открой окно пошире. Такой чудесный день, а здесь воняет.

Джордж опять направился к двери.

— Стой! Я не проживу еще два года. Ты это понимаешь. Кто узнает, если ты промолчишь? Я ни за что не протяну еще два года. Я больше не буду тебя сердить, Джордж. Я так долго этого ждала. А? А? Я не буду больше тебя сердить, Джордж. Ну что тебе стоит? Что тебе стоит? Я напишу новое завещание... Оставлю тебе все свои деньги в облигациях. Больше о них никто не знает.

— Мне не нужны твои деньги, старушенция! — Джордж снова вернулся, с книгой под мышкой. — Ни твоя благосклонность. Теперь мне тебя даже жаль, но ты сгниешь в этой комнате, прежде чем я устрою фальшивый праздник.

И тогда ненависть полыхнула с обеих сторон, и в этом обычно холодном, сдержанном и горделивом мужчине, и в обломках человеческого существа, едва дышащего на кровати. По ее щекам текли слезы, но теперь не просто из-за слезящихся глаз.

— Если ты так со мной поступишь, — сказала Агата, брызжа слюной и задыхаясь, — ты сам сгниешь, это уж точно. Да, вместе с нелепым папашей, дядей-стервятником и своей... своей тупой жирной мамашей и сыном-калекой. Малютка Валентин! Родился во время лунного затмения и уже калека! Черви начнут его глодать еще до того, как он покинет этот мир! Не сомневаюсь! Родился во время затмения! Последний из Уорлегганов!

Хотя ее дни подходили к концу, тетушка Агата была достаточно проницательна, чтобы понять, насколько этот ничтожный выпад задел Джорджа. Пусть она проиграла, но будет бороться до конца. Этот выпад показал направление. Осталось сделать последний выстрел.

— Последний из Уорлегганов, Джордж! Да и Уорлегган ли он?

Джордж подошел к двери и обернулся, чтобы взглянуть на Агату, ничтожную, вонючую и дрожащую старуху. Зрелище было жалкое: она скрючилась и тяжело дышала, губы посинели, хотя кровь прилила к щекам, глаза похожи на щели, губы дрожат, чтобы напоследок еще раз крикнуть, укусить, впрыснуть в него яд.

— Ребенок родился не семимесячным, Джордж. Даже не восьмимесячным, если на то пошло. Я видела недоношенных младенцев, много раз. У них не бывает ногтей. А кожа сморщенная, как... как высохшее яблоко, и... — она закашлялась и сплюнула на простыню, — и они не плачут, а едва слышно подвывают, и волос у них нет. Это был обычный младенец! Твой драгоценный калека Валентин родился в срок, могу присягнуть! Так что...

Джордж уставился на нее, словно собирался плюнуть в ответ. Но не плюнул. Он стоял и слушал этот последний выстрел, последнее оскорбление.

— Может, вы с Элизабет не дождались свадебной церемонии, а? Может, и так. Это так, а? — Агата обнажила в ухмылке десны. — Или кто-то другой ее объездил до вашей свадьбы. А? А? Твой драгоценный Валентин!

Джордж вышел и с такой силой хлопнул дверью, что старый дом содрогнулся. Агата Полдарк откинулась на подушки. Черный дрозд в клетке у окна испуганно защебетал. Легкий ветерок приподнял шторы, и комнату наполнил свежий воздух.

В четырех милях от Тренвита Росс и Демельза с двумя детьми сидели на лужайке перед домом. Не считая дребезжания и стука дробилки для олова, к которым слух уже привык, стояла тишина. На холме из трубы Уил-Грейс поднималась струйка дыма, между строений шахты сновали люди.

Так удивительно было для них сидеть подобным образом всей семьей, но жаркий день спутал все планы. Росс держал на коленях Клоуэнс, а Гаррик грыз кость у его ног. Джереми растянулся на животе и мастерил венок из маргариток, Демельза тоже растянулась на животе и помогала ему. На всех лицах было написано удовольствие.

Потрясенно узнав о том, что его планам по поводу Дрейка не суждено сбыться, Росс запретил себе об этом думать. Иногда по ночам он просыпался, вспоминал Джорджа и его редкую и раздражающую способность обращать поражения в победы, и зародившееся во время возвращения домой благодушие снова исчезало. Но он прекрасно понимал, что безответственно позволять очередной горечи в одном аспекте жизни испортить всё остальное. Для Дрейка нужно что-то сделать, а пока об этом стоит забыть. Забыть Джорджа, Элизабет и думать только о том, что он имеет. Потому что он имел всё, что желает. Солнце сияло, Клоуэнс тихо посапывала у него на коленях, ее головка на тонкой шее показалась неожиданно тяжелой, на траве перед Россом Демельза и Джереми плели венок из маргариток...

А в двенадцати милях от Нампары Кэролайн Пенвенен смотрела, как конюх помогает Дуайту сесть на лошадь. Дуайту понадобились две опоры, как старику, прежде чем его собственным мускулам удалось его поднять, а оказавшись в седле, он выглядел так, будто вот-вот свалится. Но при этом он триумфально ухмыльнулся бесцветными губами, потому что неделя хорошего питания еще не вернула им краски, и Кэролайн улыбнулась, радуясь, что они выбрали самую старую и спокойную кобылу. Свадьбу назначили на октябрь, хотя пока колебались между желанием Кэролайн устроить пышный праздник и желанием Дуайта ограничиться скромным. Она подозревала, что решение Дуайта будет зависеть от того, насколько быстро он придет в форму.

А в Труро преподобный Осборн Уитворт, вновь в прекрасном расположении духа, громко спорил с церковным старостой о пожертвованиях семей, занимающих отдельные скамьи в церкви. Тем временем Морвенна Уитворт, положив руку на плечо падчерицы, смотрела на сад и обмелевшую реку и думала, не лучше ли утонуть прямо в грязи, в настоящей грязи, чем задыхаться в грязи физического отвращения.

А в Фалмуте Дрейк Карн прихрамывая шел по главной улице вместе с Верити Блейми, чтобы встретить ее мужа, чей пакетбот «Кэролайн» бросил якорь в порту час назад. Рука Дрейка была еще перевязана, но плечо заживало, а ладони зажили полностью. Он хорошо питался, чувствовал себя прекрасно и снова начал получать некоторое удовольствие от жизни. В особенности потому что Росс до отъезда обронил, что Морвенна теперь не выйдет замуж за священника из Труро. Даже если Морвенна не для него, эта новость много значила для Дрейка, поскольку он знал, что Морвенне не нравится Уитворт. Теперь жизнь перестала быть для него пыткой. Сейчас она, наверное, в Бодмине, думал Дрейк. Кто знает, может, когда-нибудь он дойдет до Бодмина и повидается с ней? Достаточно просто видеть ее изредка. Дрейк не загадывал ничего большего. Ничего большего не просил...

А в Тренвите Джордж медленно вышагивал по дому с бесстрастным лицом, но все-таки что-то в его мине заставляло слуг скрываться подальше, когда он проходил рядом. В этот чудесный день вся семья находилась на улице, даже старики Чайноветы.

Он убил гадюку. Нанес ей смертельную рану, Джордж это знал. Но стоило убрать ногу с ее шеи, как гадина извернулась и укусила в ступню. И яд начал действовать. Намотав по дому два круга, Джордж медленно поднялся по лестнице и вошел в кабинет. Он запер дверь и сел в любимое кресло. Единственный раз в жизни он чувствовал себя плохо и неуверенно. Яд разливался по венам медленно, но верно. Джордж не знал, сможет ли от него избавиться.

Возможно, он даже погибнет от этого яда. Или погибнут другие. Джордж этого не знал, лишь время покажет действие яда...

А на другом конце дома тетушка Агата боролась за жизнь в полном одиночестве. Люси Пайп сидела на кухне и уж точно не собиралась дергаться на звук колокольчика. Лишь дрозд щебетал в клетке, а Уголек, потревоженный беспорядком в постели, спрыгнул на пол и вылизывал у двери заднюю лапу.

Несмотря на возраст и прочитанную Библию, Агата не особо верила в загробную жизнь и потому с редким упорством цеплялась за жизнь нынешнюю, пытаясь собрать последние силы, чтобы увидеть завтрашний день. С годами она перестала заглядывать далеко вперед. Марафонские дистанции юности укорачиваются и сужаются с барьерами старости. Если она доживет до завтра, то поставит следующую цель. Главное — это контроль: успокоить сердцебиение, отрегулировать дыхание, дать отдохнуть разуму. Позабыть о злости и разочаровании, сосредоточиться только на одном — на необходимости сделать следующий вдох, просто выжить.

Но время бежало слишком быстро. Шок от этого разоблачения и переполняющая ее ярость в две минуты сожрали последнее топливо старого тела. Это было не просто недомогание, а нечто более серьезное, Агата это знала. Сейчас нельзя заболеть, ведь через несколько минут отец поведет ее на праздник. Наконец-то будут танцы и несколько партий виста. Нужно совладать с бунтующим желудком, мама говорит, что в семнадцать лет уже пора этому научиться. Нужно встать. Агата попыталась пошевелить ногами и не смогла. Она перестала их чувствовать. Она завыла от ужаса и шевельнула рукой. Хотя бы это ей удалось.

В комнате стоял гроб. Приторно пахло цветами и разложением. Она много таких навидалась. А этот чей? После смерти все выглядят спокойными, но как-то съеживаются, перед тем как приколотят крышку. Все они уже умерли.

Агата поднесла руку к глазам и смахнула пелену вместе с гробом. Комнату затопил теплый солнечный свет, дарующий жизнь. Но только не ей. Нежный благоухающий ветерок, тени от шелестящих листьев, щебетание птиц — всё это могло бы помочь, но только не в этот раз. Осталось всего пять дней до ее совершеннолетия, и все так разочарованы, что она не выросла красавицей. Некоторые, к примеру тетя, говорят, что ей недостает живости. Но Джордж Венеблс считает по-другому. Джордж Венеблс произнес так много красивых слов. Но почему он не позволил ей устроить прием в честь дня рождения?

Смерть как поднимающийся прилив дюйм за дюймом погружала тело в сон. Вскоре Агата не чувствовала живота, потом прекратилось и дыхание. Она больше не ловила воздух ртом, он не был ей нужен. В последний раз перед надвигающимся концом разум снова прояснился. Что она сказала? Что за беду она накликала и на кого? Ей не хотелось навредить Элизабет. Что она сказала?

Кровать дрогнула — на нее снова прыгнул Уголек. Голова Агаты упала на край подушки. Сделав огромное усилие, она снова подняла голову прямо. На миг ей стало лучше, но потом свет начал меркнуть, теплый, молочно-желтый свет солнечного дня. Потолочные балки потускнели и расплылись в тумане. Агата не могла закрыть рот. Она пыталась, но ничего не вышло. Язык онемел. Но одна рука еще шевелилась. Уголек ткнулся в нее носом и стал лизать шершавым языком. Это шершавое прикосновение отдалось через пальцы в мозг. Больше она ничего не чувствовала. Пальцы на мгновение двинулись по шерсти. Помоги мне, удержи меня, говорили они. Потом спокойно и наконец-то мирно, покорившись более сильной воле, чем ее собственная, Агата открыла глаза и покинула этот мир.