Все описанное в этой книге — правда. Изменить пришлось лишь имена, дабы не навредить виновным. Сплетни, истории, действующие лица, происшествия, мерзости, прелести, аферы, наркотики, страдание, любовь, смерть и безумие — все передано в точности так, как поведал Аноним, человек, всю жизнь проработавший в первоклассных лондонских гостиницах. По юридическим соображениям действие перенесено в вымышленный отель — «Вавилон». Период более чем в десять лет сокращен до суток. Остальное, как в жизни. Толстосумы сорят деньгам и, отель обогащается, горничные воюют с посыльными из-за монеты в два фунта.

Повеселились мы вчера на славу, и, бог ты мой, как мне теперь паршиво! В голове шум, будто ремонтируют дорогу, язык — кусок ковра с длинным жестким ворсом. Вообще-то я не планировал набираться, но отмечали уход Мишель, вот я и дал слабину. Если трудишься в гостиничном бизнесе высшего класса, этого не избежать: вокруг тебя сплошной разгул и беспутство — к концу тяжелого долгого дня ты, работник сферы обслуживания, просто жаждешь наклюкаться.

Под занавес пили в «Саманте» на Оксфорд-стрит. Там вечно обитают гостиничные служащие — любители наливать шары и гулять до поздней ночи. Место известно всем, кто работает в крупных столичных отелях. Предъявляешь служебный пропуск и без проблем входишь. Вчера нас собралась целая тьма — пили за успехи Мишель. Ее знают все. Около года она проработала бок о бок со мной на ресепшн, а сейчас переходит в «Клариджез». Или в «Дорчестер»? Мишель говорила много раз, но я никак не запомню.

В общем, вечер удался на славу. Теперь пойдут слухи. Джеймс, заведующий отделом закупок — он частенько наполняет бормотухой пустые бутылки из-под «Шато Ротшильд» 1982 года, чтобы произвести впечатление на подружек, которых приводит домой, — куда-то удалился с официанткой. Одну горничную вырвало. И самое интересное: мне сообщили, будто какая-то девица из хозяйственной службы видела, как Мишель делает минет Адриану, управляющему. Вот это да! Если бы вы знали Адриана, клянусь, не поверили бы собственным ушам. Он из тех пижонов, что поступили к нам, пройдя «савойскую» школу: рубашки в полосочку, запонки для манжет, лосьон после бритья с цитрусовым ароматом… Словом, и в голову не придет, что подобный тип готов спустить штаны в мужской уборной на Оксфорд-стрит.

Впрочем, я достаточно долго работаю в гостиницах, чтобы судить о людях по внешности. Чопорные ребята в костюмчиках, как нередко оказывается, привозят с собой целые портфели презервативов и порножурналов; парни сомнительного вида пьют минералку и рано ложатся спать, а затащить в постель служащих стремятся, как правило, замужние женщины. И первых, и вторых, и третьих кое-что объединяет. Объединяет то, чем грешит каждый, кто останавливается в отеле: все воруют. Телевизоры, чайные ложки, пепельницы, напитки из honour-баров[1], «Кит-кат», чипсы, ковры, мебель, произведения искусства. Попадаются чудаки, которые раскошеливаются на три тысячи пятьсот фунтов за сутки (не включая завтрак) и при этом мочатся в бутылочку из мини-бара, дабы не платить за выпитый из нее виски «Тичерс».

Вчерашний поступок Мишель любопытен прежде всего тем, что сегодня у нее с Адрианом интервью по выяснению причин ухода. На таких заключительных беседах управляющий либо начальник отдела кадров обычно рассказывает, в чем ты силен, в чем слабоват, советует, что не мешало бы в себе исправить, а какими достоинствами можешь по праву гордиться. Вот бы стать мухой и посидеть во время их разговора на стенке! Скорее бы одиннадцать! Сегодня хоть есть чего ждать.

В это утро, когда я вхожу, в вестибюле тишина. Моего сменщика Бена, который всю неделю дежурит ночью, нигде не видно. Я знаю, что на пару минут опоздал. На часах семь ноль пять, когда, повесив пальто в гардеробе для персонала, я иду вверх по лестнице назад, к регистрационной стойке. Все равно он еще не мог уйти — должен был дождаться меня и устроить мне допрос о вчерашнем.

— Эй. Дерек! — окликаю я швейцара, который что-то плоховато выглядит для человека, всю ночь просидевшего в мягком кожаном кресле. — Не в курсе, где лоботряс портье?

— Бен, что ли? — спрашивает Дерек.

— Он самый.

— В служебку не заглядывал?

— А, точно.

За стойкой расположен тесный кабинетик, где служащие выписывают счета, получают факсы и корпят за компьютером над планом размещения, который вечно меняется и вечно действует на нервы. Клаустрофобная клетушка; днем из-за «ароматов» растворимого кофе, черствого печенья и несвежего дыхания в ней стараешься надолго не задерживаться. Ночью же длинный стол с гладкой поверхностью можно использовать и в качестве кровати. Бену уже влетало за то, что он любит поспать в дежурке. Портье — первый человек, которого видят постояльцы, входя в гостиницу. А наш отель первоклассный, номер в сутки здесь стоит от двухсот до двух тысяч фунтов. Физиономия портье должна излучать довольство; на ней недопустимы складки, помятости и отметины от стэплера.

Вхожу. Разумеется, он тут. Лежит на спине, рот открыт. Ловит мух.

— Эй, Бен, скотина! Вставай! — кричу я.

Ну и резко же парнишка подскакивает!

— Что? Черт! — Мгновенно приходит в себя, будто получил по хребту электропогонялкой для скота. — Простите? A-а, елки, ты… — бормочет он, проводя руками по прямым каштановым волосам. На лице облегчение — накрыло не начальство. — Лег вздремнуть буквально на пять минут. Вроде есть немного времени до того, как из Хитроу повалят приезжие с ночных рейсов.

— Ну да, ясное дело.

— Честно тебе говорю: я тут совсем недавно! — пытается доказать он, потирая лоснящиеся лацканы пиджака. — Лучше расскажи, как проводили Мишель.

Передаю сплетню о Мишель и Адриане, и Бен прыскает со смеху. По его мнению, истории забавнее он не слышал целую неделю.

— Думаешь, речь у них пойдет о ее методах? И она получит достойную оценку?

Он говорит: хоть оставайся до одиннадцати, чтобы увидеть, как Мишель явится на беседу, и просит позвонить ему после и посвятить во все подробности.

Ночь, по его словам, прошла спокойно. Серьезных неприятностей, с которыми он не мог бы справиться, не возникло. В баре двое напились, еле-еле выпроводили, а в три ночи по вестибюлю прошлась девица, неся в руке пластиковый пакет, наполненный блевотиной — с таким видом, будто это модный аксессуар. Где искать проституток, когда подойдет время освободить номера — добровольно или по принуждению, — помнит якобы Дерек. Сам Бен-де не обратил на них внимания. Но мы оба знаем, что он просто был или в баре — заправлялся водкой, дабы дотянуть до конца смены, — или в служебке. Растянувшись, отдыхал на столе.

Улыбаюсь. Сменять Бена — сплошная нервотрепка: парень активно отлынивает от работы, и ему пока все сходит с рук. Даже не просто нервотрепка; наглость Бена прямо-таки бесит. Особенно сегодня, когда я с такого похмелья.

— Еще что-нибудь, о чем мне следует знать? — спрашиваю я, играя с мятными конфетами для клиентов и щелкая бесплатной фирменной ручкой.

— Больше вроде ничего, — отвечает Бен. — Только вот, по-моему, сегодня явится какой-то янки. Техасец. — Оголяет в улыбке зубы. — Звяк-звяк-звяк.

— Да, верно, — говорю я, немного оживляясь.

— Еще как верно. — Бен улыбается, потирая руки. — Техасцев любят все.

— До вечера, — говорю я, легонько толкая его.

— Ага, — отвечает он, поднимая воротник куртки.

— До семи.

— Да, естественно. — Бен шмыгает носом. — Позвони мне, когда придет Мишель. — Подмигивает. — Я буду скучать по ней.

— А я думал, твое сердце принадлежит Джеки.

— Так оно и есть, приятель, — произносит Бен, тыча в меня указательным пальцем. — Увидимся.

— Ага, — говорю я в некотором изумлении.

Понимаете, Бен крутит роман с Джеки, хорошенькой управляющей хозяйственной службой, по меньшей мере три месяца. Пару раз я даже оставался вместо него за стойкой, — когда, насколько мне известно, он убегал к Джеки. Сценарий их встреч не меняется. Она звонит нам и говорит, например: «Надо проверить номер двести двенадцатый». Бен мчится вверх по лестнице, как пес на собачью свадьбу, они вешают на дверь табличку «Не беспокоить», около получаса этим занимаются, а потом Джеки отправляет горничную убраться в номере. Интрижка не прекращается, вот я и подумал: наверное, это любовь, во всяком случае, что-то подобное. Очевидно, нет.

Раздумывать времени нет — как только Бен исчезает из виду, звонит телефон.

— Здравствуйте! Ресепшн! — весело, будто после семи кружек пива, восклицаю я.

— Здравствуйте, — отвечают с американским акцептом. — Я из номера пятьсот четырнадцать.

— Доброе утро, сэр.

— Примерно полчаса назад я заказал на завтрак бифштекс, его до сих пор нет.

— Мне очень жаль, сэр. А вы звонили в отдел обслуживания номеров?

— Отдел, беспредел! — ворчит постоялец. — Я звоню и звоню, никто не поднимает трубку, а теперь меня переключили на вас.

— Все правильно, сэр. Это происходит автоматически после трех-четырех неотвеченных звонков.

— Ну, так сходите и выясните, в чем там дело.

— Видите ли, я не могу, сэр.

— Не можете или не сходите? — спрашивает клиент, начиная повышать голос. — Через час у меня крайне важная встреча. Если бифштекс не принесут до моего ухода, виноваты окажетесь вы вместе с вашим отелем, и я потребую возместить причиненный мне ущерб.

— Да, сэр.

— Не дакайте мне, — рявкает постоялец, не на шутку расходясь. — Лучше примите меры!

— Сию минуту, сэр, — отвечаю я.

— Чудесно! — орет он и кладет трубку.

— Обслуживание номеров? — интересуется Дерек с кожаного кресла.

— Угу. Американец заказал бифштекс.

— Опять, — ворчит Дерек. — Почему у них вечно проблемы? Великий труд — сварганить на завтрак яичницу с беконом! Сходить к ним?

— Не беспокойся, приятель, — говорю я, прикидывая, что во время похода на кухню смогу быстренько выпить чашку кофе. — Я сам.

— Ступай, — милостиво позволяет он. — Буду за хозяина, пока не вернешься.

Дерек славный человек. Работает швейцаром и ночным портье двадцать с лишним лет, пять последних — в нашем отеле. Пост получил по наследству от дяди. Эта гостиница более престижная, чем четырехзвездочная развалина за углом, где Дерек трудился раньше. Он постоянно твердит, что свое место тоже передаст кому-нибудь из трех сыновей. За неделю ему в карман, бывает, попадает более тысячи фунтов — такую работу, конечно, лучше бы сохранить за семьей. Однако все меняется. Те времена, когда посты консьержей и швейцаров переходили от отца сыну, почти миновали. Ультрамодные отели типа «Сандерсон» или «Метрополитен» все больше предпочитают, чтобы у их парадного входа красовались мужчины-«экспонаты» с подиума, а другие гостиницы охотно становятся звеньями крупных корпораций, для которых традиции больше практически ничего не значат.

— Принести тебе кофе? — спрашиваю я уже у самой лестницы.

— Нет, спасибо, дружище. — Дерек вздыхает. — Мне дежурить меньше часа. Если выпью кофе, не усну.

Уснуть… Господи, думаю я, спускаясь к кухонным помещениям и столовой для служащих, всем нам страшно не хватает сна. Никто из гостиничных работников толком не высыпается. Еще нет и семи двадцати, а первая смена на кухне пашет по меньшей мере два часа. Шеф-повар приехал примерно в пять утра. И до сих пор следит за тем, как варят сосиски. В районе пяти тридцати он начал готовить завтраки служащим, а с семи будет кормить постояльцев.

В подвальном этаже пахнет белилами и беконом. В коридорах так жарко и душно, что тяжело дышать. Вхожу в кухню — воздух тяжелый от масла, на котором жарится сотня яиц. Перед громадным бруском из нержавеющей стали единственный парень: лицо серое и блестит от жира. Глаза будто стеклянные, взгляд устремлен вперед, прикован к яичницам. Парнишка довольно молодой, лет двадцати с небольшим. Я его не узнаю. Наверное, новичок. Текучка среди ребят на кухне довольно высокая. Кому охота вкалывать в этом аду по пятнадцать часов кряду? Впрочем, если преодолеешь все испытания и дослужишься до помощника главного повара, уходить расхочешь. Повара, которые знают толк в своем деле, получают более ста тысяч в год; если же твое имя появляется над главным входом, заработок увеличивается в три, а то и в четыре раза.

Кричу, но парень меня не слышит. Может, из-за шипения на плите, или же бедняга так устал, что отключились мозги.

— Эй! — снова выкрикиваю я. На этот раз он поворачивает голову. — Янки из пятьсот четырнадцатого желает знать, что с его бифштексом.

На лице повара почти ноль эмоций. Не говоря ни слова, он быстрыми резкими движениями указывает лопаткой в дальний конец раскаленной плиты — туда, где шипит бифштекс.

— Долго еще? — спрашиваю я, и парень машет поднятыми указательным и средним пальцами, что я расцениваю как две минуты. — Хорошо. Побыстрее.

Повар не реагирует. Поворачивается к подносам за своей спиной, на которых разложены ножи, вилки, салфетки, тосты, стоят солонки и перечницы, и начинает заполнять тарелки яичницами. В некоторые кладет по ложке омлета из большого бака. Потом добавляет по паре ломтиков скользкого бекона, что лежат слева под ярко-желтым светом ламп. Все выглядит довольно омерзительно, но, странное дело, миновав коридоры, остыв и оказавшись перед клиентом в номере, блюдо примет вполне сносный вид. Платят за это удовольствие немало: полный английский завтрак в высококлассном столичном отеле стоит от двенадцати с половиной до двадцати пяти фунтов. Нам, конечно, это выгодно: на приготовление одной такой порции затрачивается менее пятидесяти центов.

Выхожу из кухни; в соседней комнате звонит телефон.

— Алло? Отдел обслуживания номеров, — отвечает другой облаченный в белое парень.

Мчусь прямо по коридору в столовую для служащих, мечтая выпить кофе. От запахов из кухни тянет покурить. В столовой все время прохладно и сыро и пахнет дешевыми сигаретами, независимо от того, что сегодня в меню. Впрочем, нельзя не признать, что еда здесь вполне ничего. Если учесть, что на человека расходуют около фунта двадцати центов в день, кормят нас всех и что большинство работников съедают за смену по меньшей мере два основных блюда, не так уж и плохо. К тому же нам нередко перепадают остатки со вчерашних банкетов: салаты не первой свежести, выпечка к чаю. Бывает, даже немного рагу из баранины, тушеного мяса с овощами, реже чили кон карне. И непременно приправа карри, которую готовят для уборщиков из Бангладеш. Эти ребята приезжают к полуночи и все вокруг вылизывают. Когда я вхожу, двое из них еще не ушли с ночной смены. Сидят, согнувшись над тарелками, будто боятся, что у них отнимут еду, даже не разговаривают.

Прошу чашечку черного кофе и сажусь напротив парня в коричневой спецовке, по-моему, поляка. Я вовсе не расист, но есть вещи, которые в отеле принимаешь как должное. Всем известно, что, во-первых, большинство гостиничных техников поляки. Во-вторых, что ночные уборщики в основном из Бангладеш. В-третьих, что среди горничных не встретишь англичанок.

Помню, в одном отеле, где я работал прежде, был разносчик белья англичанин. Всем нам это казалось немного странным, но мы помалкивали. Ему было пятьдесят с хвостиком. Казалось, его что-то гнетет, однако никто ничего о нем не знал. Однажды разносчик не выдержал и на глазах у всех нас залился в столовой слезами, заявив, что ему невмоготу больше хранить свой секрет: как выяснилось, он зарубил жену топором и отсидел в тюрьме. С тех пор в отеле его больше не видели, а я ни разу не сталкивался с соотечественником-разносчиком белья или британкой-горничной.

Кофе и сигарета свершают чудо: сердце стучит быстрее, в голове проясняется. Смотрю на часы. Черт! Семь сорок пять. Куда подевалось время? Дую вверх по ступеням и влетаю в вестибюль. Моя сегодняшняя напарница, Лиз, приветствует меня ледяным взглядом.

— Где тебя носило? — спрашивает она, стараясь казаться суровой.

— Ходил вниз разобраться с обслуживанием номеров насчет одного заказа, — отвечаю я. — Между прочим, ты опоздала.

— На пять минут, — заявляет Лиз.

— Все равно, — говорю я.

Спорить с Лиз не имеет смысла. С ней предстоит работать целый день и лучше сохранить мир, ведь она из тех, кто долго помнит зло и, если захочет, может целое утро изводить молчанием. Ей около двадцати пяти, у нее светлые волосы и отличные сиськи; по таким куколкам сходят с ума мужчины средних лет. Лиз всегда загорелая, ее жесткие ресницы загибаются кверху, а ногти на пальцах рук — из прочнейшего нейлона. Наш с ней, Мишель и Беном график — четыре дня рабочих, один выходной и неделя ночных дежурств. Теперь, когда Мишель ушла, стало на одного портье меньше. Мы ждем ей замену, которая, надеемся, появится завтра.

— Какие-то проблемы? — спрашиваю я.

— Официантка Мари позвонила и сказалась больной, — отвечает Лиз.

— Мари? — Смеюсь. — Ничего удивительного. На празднике Мишель она соблазнила Джеймса из отдела закупок. И что же с ней, по ее словам?

— Пищевое отравление.

— Пищевое отравление? Не знал, что от джина с тоником может расстроиться желудок.

— Ну… — Лиз пожимает плечами. — Если судить по тому, что рассказал о вчерашнем вечере Дерек, уверена, «заболела» не одна Мари.

— Надо полагать. — Улыбаюсь.

— Думаешь, Мишель явится? — спрашивает Лиз.

— Надеюсь, — отвечаю я. — С удовольствием посмеюсь.

Звонит телефон.

— Ресепшн, доброе утро, — произносит Лиз низким голосом. — М-м-м. М-м-м. Ясно, — говорит она с присвистом. — Нет, боюсь, у нас не найдется противозачаточных таблеток экстренного действия. Но если вы подождете, в восемь придет наш консьерж Тони. Он наверняка знает, в какой ближайшей аптеке есть такие препараты. Хорошо?.. Гм, да. Я позвоню, как только он появится. — Кладет трубку.

— Здорово, что ответила ты, — говорю я. — Теперь никому не обидно: на прошлой неделе мне пришлось доставать тест на беременность.

Тони входит через вращающуюся дверь ровно в восемь. Пальто роскошное, костюм с иголочки, туфли сияют. Рубашка белоснежная в лучших традициях «Даз», черный галстук «Прада». Темные волосы аккуратно зачесаны набок. На губах та магическая улыбка, увидев которую хочешь стать его другом. Впрочем, дружить с Тони желательно и по многим другим причинам, отнюдь не только из-за улыбки.

Во-первых, он в курсе всего, что происходит в Лондоне. Этакий ходячий и говорящий справочник. Подскажет, где можно отдохнуть, вкусно поесть или потанцевать. Швейцары и вышибалы всех приличных клубов — его приятели. Тони знает, какая голливудская звезда в каком играет театре и куда знаменитости ездят выпить. Без проблем закажет тебе столик в «Айви», «Нобу», «Шикиз», «Вулзли» или «Гордон Рамзай». Раздобудет билет на представление, на которое уже нет билетов. Поможет провернуть сделку с дорогими машинами. Достанет девочек, наркотики и гомосексуалистов-проституток. Найдет подходящую виллу на юге Франции. Знает то чудесное местечко, которое его друг, тоже консьерж, заказал за астрономическую сумму для Кортни Лав. Судя по всему, это сущий рай на земле, только Кортни Лав им не насладилась: деньги заплатила, а приехать не соизволила. Тони организует все, что вашей душе угодно: выходные за городом, автобусную экскурсию по Лондону. Избавит от необходимости томиться в очереди у входа в Музей мадам Тюссо. Подскажет, где отремонтировать часы, почистить пистолет, выбрать лучшую в городе ткань для сари. Сделать покупки посреди ночи. Приобрести небольшой подарок для жены. Найти именно такие, как вы ищете, туфли. Золотистый знак консьержа с изображением ключей он носит на лацкане пиджака с гордостью; может, потому-то, что эти ключи особенные, перед ним и распахивается любая дверь в городе.

— Привет, Тони, — говорю я, когда консьерж входит.

— Привет, дружище, — отвечает он. У него отличное настроение. Впрочем, у Тони оно практически всегда такое. Любой жил бы припеваючи, если бы каждую неделю клал в карман пару тысяч чаевых и взяток, с которых не отстегивал бы почти ни цента налогов. — Говорят, вчера было весело?

— Да, — отвечаю я. — Как ты успел узнать?

Тони улыбается, не произносит ни слова и легонько бьет пальцем по крылу носа. Дерек тем временем встает с кресла и уходит домой. Появление Тони и швейцара Стива означает конец его смены. Тони садится за стол, просматривает почту, рекламные проспекты, предлагающие съездить в Котсуолд — ему с прибыли причитается десять процентов.

Стив раскрывает дверь перед взвинченным на вид человеком. Похоже, парень только что с самолета.

— Доброе утро, сэр, — говорит Стив. — Взять сумки?

— Да-да. — Взвинченный тип мгновенно опускает вещи, проходит в дверь и устремляется к стойке.

— Доброе утро, сэр, — приветствую его я, а Лиз снова поднимает трубку.

— Эндрю Оливер, — представляется гость с неопределенным трансатлантическим акцентом, что означает, он мог прилететь откуда угодно. — Хочу прямо сейчас поселиться в вашей гостинице. Моя секретарша заказала на это время номер. И заранее оплатила по счету, сколько потребовалось.

— Да-да, сэр, — отвечаю я. — Минуточку. Я проверю.

В гостиницах обожают, когда клиент вселяется с самого утра и заказал номер заранее. В такие счастливые дни у нас есть возможность сдать номер дважды. Все очень просто. Первый постоялец оплачивает сутки и проводит в гостинице ночь, второй, что приезжает рано, тоже должен выложить денежки за ночь, якобы дабы без проблем вселиться утром. То есть ты берешь двойную плату за один и тот же номер. Главное удостовериться, что первый клиент уехал раньше, чем явился второй. В противном случае не миновать скандала.

— Да, мистер Оливер. — Беру его канадский паспорт. — Мы забронировали для вас номер пятьсот четырнадцать.

— Пятьсот четырнадцать, — повторяет он с глубоким вздохом облегчения, обдавая меня запахом самолетной пищи.

— Верно, пятьсот четырнадцать.

Улыбаюсь, но перед глазами поглощающий бифштекс американец, а в душе сигнал тревоги. Похоже, неприятностей не избежать. Пятьсот четырнадцатый еще занят и не освободится, наверное, в течение получаса. Потом его надо привести в должный вид, а мистер Оливер все это время будет дышать на тебя coq au vin[2].

— Да-да, пятьсот четырнадцатый, — повторяю я, и мистер Оливер понимает: что-то не так.

— В чем дело? — спрашивает он. — Недоразумений быть не может. Я оплатил заранее. Могу доказать — у меня с собой факс. — Клиент открывает свой тяжелый портфель.

— Нет, сэр, — торопливо говорю я. — Дело не в оплате. С ней полный порядок — у нас все отмечено. — Указываю в неопределенном направлении бесплатной ручкой. — Видите ли, сегодня ночью произошло нечто непредвиденное. Человек, который занимал ваш номер вчера, вдруг слег с…

— Пищевым отравлением, — подсказывает Лиз. — Страшным-престрашным пищевым отравлением. Просто жуть. И был вынужден задержаться еще на сутки. По-моему, он накануне ел устриц.

— Устриц? — переспрашивает мистер Оливер.

— Да, устриц, — повторяет Лиз, искренне начиная верить в свою выдумку. — Ему пришлось задержаться. Так рекомендовал врач.

— Поскольку отель переполнен, сэр, — говорю я с улыбкой, — боюсь, в данную минуту мы не можем предложить нам другой номер. Однако если вы согласитесь полчасика подождать, проблема наверняка решится.

— Полчаса, — вяло повторяет Оливер.

— Да, сэр. А знаете что, — добавляю я с таким видом, будто мысль только сейчас пришла мне в голову, — вы можете пройти в ресторан и попросить бесплатный завтрак — яичницу с беконом, кофе или что-нибудь в этом роде. Когда номер освободится, мы сразу же вам сообщим.

Мистер Оливер явно слишком устал, чтобы поднимать скандал. Все, что ему нужно, это теплая кровать, чашка кофе и Си-эн-эн по телику. Но бедолага плетется в столовую, а я быстро вставляю в считывающее устройство его золотую корпоративную карточку «Американ экспресс».

— Отлично сработали, — замечает Лиз, тряхнув светлыми волосами.

— Во всяком случае, лучше, чем Бен в начале недели, — говорю я.

Несколько дней назад Бен совершил чудовищную ошибку: выдумал неправдоподобную ложь, когда объяснялся со сварливым американцем. Тот прилетел ночным рейсом из Нью-Йорка. Вместо обычной истории с пищевым отравлением Бен заявил: забронированный номер затопило, и обслуживающий персонал как раз приводит его в порядок. Американец не поверил. И захотел тотчас же подняться в номер. Бен ответил, что это невозможно, потому как комнаты в страшном состоянии. Американец прямо в лицо назвал его лжецом. Бен сказал: раз уж вы так настаиваете, я провожу вас. Клиент не отступал. Тогда Бен повел его к номеру в самом конце коридора, где, по счастью, действительно делали мелкий ремонт. Американцу и этого оказалось мало, и он потребовал управляющего. Прескверная вышла история. В итоге отель был вынужден поселить борца за справедливость бесплатно, еще и преподнести ему бутылку шампанского. Адриана шутка отнюдь не позабавила.

Телефоны начинают разрываться. Постояльцы звонят с просьбой подготовить их счета, а кое-кто из служащих в самом деле сообщает о внезапной болезни. Сегодня пятница, судя по всему, денек выдастся суматошный. В понедельник, пятницу и выходные работы целая пропасть. А с некоторых пор, если ты не выходишь, тебе не платят. Сумеешь раздобыть какую-нибудь медицинскую справку, получишь обязательное пособие по болезни; не предъявишь ничего, останешься с носом. Впрочем, с какой стати тебе должны платить за похмелье? К слову сказать, мне в эту минуту ой как тяжко. За стакан воды и таблетку нурофена отдал бы, честное слово, что угодно.

Снова звонит телефон.

— Доброе утро!

— Здравствуйте, мое имя Хасинта, — раздается из трубки женский голос.

Тотчас догадываюсь: это одна из горничных звонит сказать, что больна и не придет. Как пошло. Я знаю, что она лжет. Она знает, что я это знаю. Но мы все равно играем в жалкую игру. Ее отговорка хотя бы отличается от заезженного «пищевого отравления», из-за которого я уже настроился притворно ей посочувствовать. По словам Хасинты, у нее «проблема с трубами». Не знаю, о каких трубах речь, водопроводных или маточных, потому бормочу нейтральное «вот ведь беда, надеюсь, все уладится» и заканчиваю разговор.

Поздновато она позвонила, задумав увильнуть от каждодневных обязанностей. Большинство горничных и работники хозяйственной службы являются в отель до восьми. В это время суток работы у них как никогда много: надо чистить и мыть, причем как можно быстрее. Чем скорее они уберут положенное количество номеров, тем раньше уйдут домой. Чего-чего, а того, чтобы номера, на которых и зарабатываются деньги, простаивали грязные, не может себе позволить ни один приличный отель. У горничных четкие указания: два больших полотенца должны висеть на горизонтальной вешалке (краями внутрь), свернутые полотенца для лица — лежать возле раковины, вешалку надо опустить, стеклянные стаканчики поставить за кран, радио выключить, а кондиционер и настольную лампу включить. Кроме того, любая уважающая себя горничная должна уметь проникнуть в номер как можно раньше — практически в ту минуту, когда постоялец закрывает дверь. Некоторые из них оставляют чаевые на самом виду, а горничным меньше всего хочется, чтобы деньги достались Джезу или Дейву — кому-то из посыльных. На прошлой неделе, когда я проходил мимо одного номера на четвертом этаже, увидел, как горничная-португалка, ей двадцать с небольшим, и двадцатидвухлетний Дейв дерутся из-за монеты в два фунта. Клиенты, которым прекрасно известны гостиничные порядки — люди, разъезжающие по всему миру, — кладут чаевые в недоступные для посыльного места, к примеру, под подушку. Другие же, кто не имеет понятия о воровских склонностях коридорных, оставляют деньги на столе, прямо посреди комнаты. В таких-то случаях горничным и стоит подсуетиться, дабы то, что причитается им, в их руки и попало.

Поверьте мне на слово, они по праву заслуживают этой небольшой награды. Чего только беднягам не приходится убирать! Грязное нижнее белье, использованные презервативы, обляпанные засохшей спермой порножурналы, дорожки кокаина, старые шприцы, изрядно потертые игрушки из секс-шопа… В гостиничных номерах люди до того опускаются, что после их отъезда, бывает, волосы встают дыбом. Помню историю о ребятах из одной поп-группы, которые приняли столько провоцирующего понос кокаина, что стали вытирать задницы шторами — туалетная бумага закончилась.

Работа горничной, пожалуй, самая дерьмовая в гостинице. Я не зря говорю «дерьмовая» — она именно такая. Пару месяцев назад расфуфыренная дама средних лет оставила посреди кровати огромную кучу. Странно, просто не укладывается в голове! Дама остановилась в отеле с дочерью, в однокомнатном номере; по всей вероятности, они спали на одной кровати. Дочь по каким-то делам уехала очень рано, мать ушла около девяти утра. Направляясь к двери, она премило сообщила мне, что едет на художественную выставку. Об оставленной в кровати куче нс обмолвилась ни полусловом. Несчастная горничная чуть не скончалась, наткнувшись на эту гадость. Безумная вонь била ей в нос с самого начала уборки, но дерьмо она увидела, лишь откинув простыни па кровати. Картина настолько потрясла бедняжку, что ей сделалось дурно, и довести дело до конца пришлось Джеки из хозяйственной службы. Дама, что еще более странно, как ни в чем не бывало вернулась вечером и опять даже не намекнула о куче. Они уехали на следующий день и — можете себе представить? — не оставили чаевых.

Впрочем, горничным иногда перепадает прилично. А вот кухонным работникам, что пашут в наихудших, по моему мнению, условиях, не достается ни шиша. Толкуя про наихудшие условия, я знаю, о чем говорю: когда-то и сам имел несчастье горбатиться на кухне. Это невыносимо. Если бы вы знали, какой там процветает сволочизм, не поверили бы. Повара — сущие ублюдки и чуть ли не гордятся этим.

Помню свой первый день, будто это было вчера. График прерывистый, что означает: работа с восьми утра до трех дня, потом с трех до пяти перерыв — это время проводят в пивной или у букмекера, — потом снова работа до одиннадцати вечера. Не работа, а проклятие: внизу так жарко и тяжко, что кажется, будто ты находишься в средневековой камере пыток. И обращаются с тобой соответственно. В первый же день меня заставили забраться на горячую плиту и громко объяснять, почему я достоин работать в их долбаной кухне. В подошвах моих туфель, прежде чем мне позволили спуститься вниз, образовались дыры. Целую неделю на ступнях не проходили волдыри. Как новичок я был обязан потрошить рыбу и чистить картошку.

Чистка картошки — идиотский труд, запросто с ума сойти можно. С картофелины надо срезать верхушку и низ, а кожуру с боков снять длинной лентой так, чтобы в итоге получилось нечто типа бочонка. Поначалу я осиливал лишь две штуки в минуту, потом приноровился и под конец начищал целое ведро в час, то есть в минуту управлялся примерно с пятью картофелинами. Чистить картошку мне приходилось с утра до вечера каждый день в течение трех месяцев. Дошло до того, что она стала мне сниться. Я спал и видел проклятые бочонки. Жутко вспоминать. В «Савое» есть парень из Южной Америки, в чьи обязанности входит исключительно чистить картошку. Он занимается этим долгие годы. По-моему, совсем недавно ему предоставили специальное кресло — то-то, наверное, обрадовался!

Чистя картошку, я усвоил одну хитрость: хоть скорость в этом деле и немаловажна, слишком спешить не стоит. Однажды я допустил страшную ошибку, подойдя к помощнику главного повара, который варил суп, и сказав, что я закончил и больше мне нечем заняться.

— Что? Нечем?! — завопил он. — Нечем заняться? Я правильно расслышал?

Я кивнул.

— Тогда пойдем со мной.

Помощник шеф-повара повел меня в дальний конец кухонного отсека, где стояли в ряд три промышленных морозильника — такие здоровенные камеры, в которых можно заморозить даже рослого человека. Гад открыл одну из них, достал шесть пакетов размером с наволочку каждый и высыпал прямо в камеру кучу замороженного гороха.

— Вот, — сказал он. — Полезай в морозильник и снопа разложи горох по пакетам. И чтоб больше не смел подходить ко мне и заявлять: на кухне, мол, нечего делать!

Я был вынужден наклониться и голыми руками собирать горох. Убил на дурацкое занятие целых три часа, и к тому моменту, когда закончил, пальцы посинели от холода. Словом, как вы, наверное, догадались, к кухням я особой любовью не пылаю.

К Лиз в данную минуту — тоже. То, как она все утро щелкает нейлоновыми ногтями, постукивая друг о друга пальцами, начинает действовать мне на нервы. Может, я такой раздражительный из-за похмелья? Обычно я вполне спокойно ее терплю.

Опять звонит телефон. Лиз и бровью не поводит. Слишком занята: уложила бюст на стойку и строит глазки какому-то толстяку, интересуясь, как ему у нас понравилось. Решаю поднять трубку.

— Добрый день!

— Здравствуйте, это из номера сто шестьдесят, — доносится до меня женский голос. — Некоторое время назад я разговаривала с кем-то другим. Кое о чем.

— Так.

— Вопрос в некотором смысле щекотливый.

— Понимаю, — говорю я.

— Гм… — Постоялица кашляет. — Я звонила узнать, нет ли в гостинице противозачаточных таблеток экстренного действия. Мне ответила девушка, обещала связаться со мной позднее и… гм… до сих пор не связалась.

— А! — говорю я. — Пожалуйста, извините нас, мэм. Если подождете буквально минутку, я постараюсь выяснить, смогу ли чем-то вам помочь.

Иду к Тони, который сидит за столом и подсчитывает, сколько продал за неделю билетов на концерты и в оперу, точнее, вычисляет, какова сумма причитающейся ему доли. Он с удовольствием занимается билетами, потому что, отправляя постояльцев на «Кошек», «Отверженных» и «Мышеловку», имеет в месяц до четырехсот фунтов.

— М-м, Тони, — говорю я.

— Чем могу служить, дружище? — спрашивает он, отрываясь от подсчетов.

— Противозачаточные таблетки «наутро после»?

— А, ясно. — Тони вздыхает. — Аптека в конце улицы. Можем сбегать и мы, но лучше пусть идет сама дама — там засыплют вопросами.

— Понял, — говорю я. — По-моему, ей бы хотелось, чтобы таблетки купили мы.

— Хорошо. — Тони поднимается. — В таком случае отправлю Дейва.

Он щелкает пальцами, делая знак Дейву, который в эту минуту стоит у багажной тележки и полирует металл. Молодой и смышленый парень тотчас оставляет свое занятие и быстро подходит к Тони.

— Ему разминка не помешает, а то целое утро сидит на заднице… Верно, Дейв?

— Верно, мистер Уильямс, — соглашается Дейв.

— Из какого звонили номера? — спрашивает Тони.

— Из сто шестидесятого, — отвечаю я.

— Сто шестидесятого, — повторяет Тони, и его губы растягиваются в улыбке. — Не та ли это девица, что разгуливала ночью с блевотиной в пакете?

— Э-э… не знаю.

— Наверняка она, — произносит Тони. — Готов поспорить, ей сегодня очень хреново.

— М-да. — Киваю. — И я готов поспорить.

— Да-да. Скорее бы одиннадцать. — Тони потирает руки. — Не терпится взглянуть на физиономию Мишель.

Дейв выходит из вращающейся двери на залитую солнцем улицу в то мгновение, когда Адриан, управляющий, делает шаг внутрь.

— Здравствуйте, сэр! — восклицает Тони, сгребая в кучу проспекты, рекламирующие экскурсии на автобусе с открытым верхом.

— Куда это он? — спрашивает Адриан, указывая большим пальцем поверх плеча назад.

— За противозачаточными таблетками «наутро после», сэр. — Тони улыбается. — Для дамы из сто шестидесятого.

— А, понятно, — говорит Адриан.

— Да. — Улыбка все еще играет на губах Тони. — По всей вероятности, прошлая ночка была еще та.

— Думаешь? — расплывается в улыбке и Адриан, прекрасно понимая, на что Тони намекает. — Не знаю, не знаю. Я только что приехал. Верно? — спрашивает он у меня.

— Верно, сэр, — поддакиваю я.

— Похмелье? — интересуется Адриан.

— Ни капельки, — вру я.

— Отлично, — хвалит управляющий. — Замечательный ответ. Портье-профессионал. Доброе утро, Лиз, — произносит он, направляясь в свой кабинет.

— Доброе утро, мистер Томпсон, — отвечает Лиз, кивая и одаривая управляющего светлейшей улыбкой, какой индустрия обслуживания может по праву гордиться.

Адриан настоящий красавец. Высокий, с темными волосами и зелеными глазами. Он в кратчайшие сроки взобрался по служебной лестнице, хоть и щеголь, и, можно сказать, крутой парень. Удивительно. Я о том, что человеку в его положении не пристало получать минет от подчиненных. Он ведет дело, прибыль от которого составляет около тридцати пяти миллионов в год. И, подобно капитану корабля, должен стоять впереди, служить воплощением мудрости, вызывать благоговейный трепет. Адриан же другой, быть может, потому что его слишком любят. Впрочем, ему от этого одна только выгода. Он посещает вечеринки и дурно себя ведет. На Рождество неизменно закатывает большую гулянку и все время пытается упоить шеф-поваров.

Они с Тони хорошие приятели. Тони может устроить для Адриана все, чего тот ни пожелает: организовать поездку, заказать столик в ресторане, достать билеты на концерт, помочь претворить в жизнь очередную задумку; в прошлом году он отправил в аэропорт лимузин, чтобы встретить управляющего из отпуска. Тони нередко помогает Адриану в затруднительных ситуациях. Например, поспособствовал его брату провернуть аферу с ценными бумагами — обстряпал дело так, что они разошлись по всему городу. Взамен Тони получает относительную свободу действий и занимается, чем ему выгодно. Имеет комиссию с продажи театральных билетов; следит, чтобы мини-кебы мы заказывали в одном и том же агентстве; отправляет клиентов в Дорсет и Котсуолд и навязывает им билеты туда и обратно, которые берет по сниженным тарифам.

У Адриана тоже рыльце в пушку. Я слышал, когда-то его уволили из одного модного отеля во Франции, что расположен на первоклассном лыжном курорте. Болтают, будто, дежуря по ночам у приемной стойки, он, когда отдыхающие укладывались спать, приводил друзей, открывал бар и до рассвета бесплатно их поил. Как-то раз, набравшись особенно сильно, он решил устроиться под диваном и поспать. В небольших отелях ночью дежурит, как правило, один портье, не то что у нас, где непременно есть еще кто-нибудь, тот же Дерек. В общем, когда Адриан крепко заснул, в вестибюль вошли два грабителя, взяли ключи и принялись один за другим обчищать номера. Адриан проснулся от криков «Voleur! Вор!». Вопили отдыхающие, несясь по лестнице за негодяями в надежде спасти свое имущество. Адриан смылся до появления управляющего, целый день прокатался на лыжах, вернулся вечером, чтобы забрать платежный чек и вещи. Француз не стал портить его личное дело. Наверное, потому, что Адриан был еще желторотым студентом и работал практически задаром. Впрочем, в гостиничном мире правду нередко предпочитают скрывать.

Одного управляющего рестораном, что проработал у нас какое-то время, уволили за воровство. Лишь тогда Адриан удосужился позвонить в отель, где мошенник служил раньше, и узнал, что и оттуда его попросили по той же причине. С руководством мошеннику удалось договориться. Несмотря на проступки, он был отличным работником. Прекрасно справлялся с обязанностями, сумел заманить каких-то знаменитостей, которые произвели настоящий переполох и превратили отель в место, «где можно поглазеть на звезд». Поэтому-то ему и решили простить три похищенных ящика с вином и более пятисот фунтов прикарманенных чаевых. С ним заключили соглашение: сказали, если он уйдет по собственному желанию, в его документах не станут делать запись о воровстве. Он поступил к нам, и примерно полгода все шло замечательно — парень управлял рестораном, привлекал клиентов. Потом проверяющие стали обнаруживать несоответствия. Через некоторое время его разоблачили.

Кстати говоря, именно сегодня проведут инвентаризацию, во всяком случае, мне так сказали. Среди нас завелся вор «Бомбейского сапфира», вот начальство и задумало проверить, не пропало ли что-нибудь еще. Только за последние сутки кому-то удалось стащить, по-моему, целых семь бутылочек «Бомбейского сапфира». Удивительно, что крадут именно джин. Обычно большой популярностью пользуется водка, вероятно, потому, что невозможно выносить, как ею на тебя дышат. Так или иначе, странности творятся уже две недели, и Адриан выходит из себя. Даже подумывает, не начать ли осматривать сумки горничных, когда в шесть вечера они отправляются домой. Бездельник Мустафа, дни напролет протирающий штаны перед телевизором в своей будке охранника под лестницей, как видно, в жизни никого не поймает. Впрочем, Адриан уверен: если в отеле появится ревизор со стороны, вор наверняка обделается от страха и наконец прекратит красть.

Звонит телефон, и Лиз поднимает трубку; говоря, она противно причмокивает губами. Надо бы чем-нибудь заняться, не то ее привычки совсем сведут меня с ума. Выясняется, что парень из триста второго собрался выписаться. Грязнуля с перхотью на воротнике и в обляпанном яичным желтком галстуке. Выглядит так, что хочется поскорее отправить его в ванную. Лиз говорит, ей надо в «комнату для девочек» (ну и идиотское выраженьице, правда?), и грязнулей приходится заниматься мне. Иду в служебку, набираю на компьютерной клавиатуре номер триста два и нажимаю «печать». Где чертов молчун Эван? Когда в нем возникает необходимость, помощника никогда нет на месте! Из принтера с гудением выезжает длинный список. Номера служб «секс по телефону». Вообще-то стоимость таких звонков — около пятидесяти центов в минуту, если же звонишь из отеля, обязан за каждые шестьдесят секунд выложить по десять фунтов. Придурок из триста второго висел на порнолиниях полночи. Я отрываю лист и смотрю на него круглыми глазами. Грязнуля звонил в разные службы почти непрерывно с двух тринадцати до четырех утра и теперь должен отелю целых восемьсот пятьдесят фунтов.

Сумма внушительная, однако отнюдь не рекордная. Пару недель назад один тип, приехавший на двое суток, назвонил из номера аж на три тысячи фунтов. Уму непостижимо! Мы дважды связывались с ним (когда удавалось прорваться) и предупреждали, что сумма счета быстро растет, но ему было как будто все равно. За номер заплатила заблаговременно его сестра, и у нас остались данные ее кредитной карточки, так что мы не слишком волновались. Придя выписываться, клиент заявил, что не в состоянии оплатить счет. После продолжительных пререканий мы позвонили его сестре, она приехала и устроила скандал. Но, представьте себе, ее гнев обрушился не на братца, а на нас — за то, что отель подобное допустил. Когда же я объяснил ей, что мы-де по меньшей мере два раза предупреждали вашего брата о последствиях, она притихла и заплатила. Если я не ошибаюсь. Под конец к разбирательству подключился Адриан. По-моему, дама что-то сказала ему про чек.

В общем, хоть я сталкивался с чудаками, которые звонили в «секс по телефону» и больше нынешнего, этот счет тоже достаточно велик, чтобы повлечь за собой неприятности. Тем более что номер для грязнули заказала организация и он здесь явно по рабочим делам. Не представляю, каким образом можно отчитаться перед боссом за счет в восемьсот пятьдесят фунтов, начисленных за секс по телефону.

Иду назад к стойке, держа в руке лист длиной в метр.

— Ого! — удивляется Лиз, вскидывая очень уж сильно выщипанные брови. — Любитель поболтать?

— Поговорить не прочь, это уж определенно.

— Секс по телефону? — спрашивает она.

— Что же еще? — Сворачиваю лист.

— Ну, не знаю, — задиристо произносит Лиз, обиженно подергивая плечиками. — Он мог общаться и с женой.

— Ну да, как же. С женами никто так подолгу не разговаривает. А! — восклицаю я, слыша шум подъехавшего лифта. — Тсс! Это он.

К стойке подходит парень с перхотью на плечах. Вид у него такой, будто он ночью не спал и минутки. Что вполне соответствует счету.

— Доброе утро, сэр, — приветствую его я. — Надеюсь, вам у нас понравилось.

— Очень, — отвечает парень. Его пиджак поблескивает в свете утреннего солнца. — Спал как убитый.

— Замечательно, сэр. — Протягиваю ему конверт, из которого выглядывает половина свернутого листа с номерами. — Хотите взглянуть на счет?

— Да. — Гость шмыгает носом и разворачивает длиннющую бумагу. — Восемьсот пятьдесят фунтов? — изумляется он. — Вы хотите сказать, что я наговорил по телефону на восемьсот пятьдесят фунтов?

— Да, сэр, — отвечаю я.

— Немыслимо, — бормочет клиент. — Целых восемьсот пятьдесят фунтов за телефон? Да быть такого не может!

— Боюсь, сэр, тарифы на линии, услугами которых вы пользовались, самые высокие.

— Самые высокие? Нет, нет и еще раз нет!

— Боюсь, вы ошибаетесь, сэр, — возражаю я.

— Нет! — протестует клиент.

— Боюсь, что да, сэр.

— Может, прекратите бояться? — взрывается он. Его щеки от гнева заливает краской.

— Прошу, не повышайте голос, сэр, — говорю я.

— Я вовсе не повышаю голос! — кричит он, естественно, повышая голос.

— Допустим, сэр, — соглашаюсь я. — Номер стоимостью двести пятьдесят фунтов вы снимали на двое суток. Плюс тридцать два фунта за продукты из мини-бара…

— Два бокальчика виски! — кипятится клиент, шлепая рукой по стойке.

— Два бокала виски, шоколад, пачка чипсов и минеральная вода.

— О Господи ты Боже мой! Чипсы и минеральная вода, — саркастически произносит он. — Я разорил отель!

— Плюс восемьсот пятьдесят фунтов за телефонные разговоры.

— Да это ведь грабеж средь бела дня! — негодует он, тряся головой. На стойку сыплется перхоть. — Простите, но счет за телефон я оплачивать не стану. Вы должны были предупредить меня, что у вас безумные расценки.

— Ноль-девять-ноль-шесть «Горячие малышки» — одна из самых дорогих служб, — спорю я. — Вас предупреждают об этом, как только вы набираете номер.

— Откуда вы знаете?

— Услугами этой линии пользуются многие наши клиенты.

— Может, что-нибудь придумаем, а? — спрашивает он.

— Если желаете, выплатите сумму частями, — предлагаю я.

— Хорошо, — соглашается клиент.

— Фунтов пятьдесят мы могли бы вам простить, — добавляю я. Такое я не раз проделывал и раньше. Придурки в приступе благодарности нередко тотчас выплачивают весь остаток. За пятьдесят фунтов экономишь кучу нервов.

— В самом деле? — спрашивает клиент изумленно и вместе с тем заискивающе. — Как великодушно с вашей стороны.

— Никаких проблем, сэр, — говорю я.

— Можно за номер расплатиться кредиткой? — интересуется клиент, облизывая большой палец. — А за разговоры наличными? — Он достает стопку купюр по пятьдесят фунтов и начинает одну за другой осторожно класть их на стойку. — Ну вот. — Улыбается. — Ровно восемьсот.

— Большое спасибо, сэр, — отвечаю я. — Позвольте, вашу карточку. Нужна помощь с багажом?

— О нет, спасибо, — говорит он, глядя на свой маленький черный рюкзак. — Думаю, я справлюсь сам.

Иду в служебку с его зеленой корпоративной карточкой «Американ экспресс» и вставляю ее в считывающее устройство. Пока операция производится, не обращаю ни малейшего внимания на чудесным образом появившегося Эвана — он распечатывает счет для Лиз. Смотрю в окно на фургон с мясом, остановившийся у задней двери в кухню. Человек в белом халате и белом бумажном колпаке начинает выгружать бараньи окорока, свиные и говяжьи полутуши.

Помню по тем временам, когда я тоже работал на кухне: все продукты привозят в промежутке между девятью и десятью утра. Ну и осторожным же надо быть! Связываешься с поставками — смотри не разевай рот. Дурят на каждом шагу. Все дело в том, что первоклассные гостиницы заказывают чертовски дорогие продукты, и очень трудно сообразить, кто кого надувает. Поставщики и служащие стремятся облапошить отель, отель — всех вокруг.

Самую прибыльную на моей памяти аферу проворачивали в «Лейнсборо». Служащий, ответственный за получение товара, вступил в сговор с поставщиком. Если шеф-повар просил, к примеру, килограмм ветчины «Парма», подчиненный заказывал пять кило. Отель платил за пять, ответственный брал только килограмм, остальные четыре кому-то продавал поставщик, а прибыль они со служащим «Лейнсборо» делили пополам. Так продолжалось около полугода, потом мошенников разоблачили, и ответственный за получение товара, насколько я помню, угодил за решетку.

Тем не менее в том или ином жульничестве замешаны абсолютно все. Шеф-повара постоянно берут взятки у поставщиков. Иначе с какой такой стати отель покупал бы «Джерси ройлл» именно у этой организации, а не у другой? Они вечно воюют за право заполнить наши кухни своим товаром. Только задумайтесь, сколько картошки потребляется в гостинице за год. А Рождество! Чего только в эту пору не закупают, лишь бы клиент оставался доволен. Индеек, говядину, печень, корзины трюфелей. Готов поспорить, шеф-повар в период между Рождеством и Новым годом и носа в магазины не кажет. Сидит себе, жирный, как гусь, и празднует достающимися задаром угощениями.

Поставщики, впрочем, тоже не бедствуют. И становятся на редкость хитроумными, когда речь заходит о подсчетах. Надо быть предельно внимательным, если имеешь дело с крупными заказами, особенно овощей. Разве вспомнишь о подносе недоданных яблок, когда получаешь цикорный салат, бобы, брокколи, малину, чернику и цветную капусту? А после того, как поставил в бумаге свою подпись, пеняй на себя. Возмущаться уже бесполезно. Они делают все, что в их силах, дабы ты таки оплошал. Фургон постоянно опаздывает. Шеф-повар орет, ему, мол, нужна морковь, поставщик вопит: и так опаздываю, давай скорее! А ты под эти крики должен проверить, столько ли привезли ящиков с апельсинами, потому что, если хоть одного потом недосчитаются, платить будешь из собственного кармана. Либо выложишь нужную сумму сразу, получив головомойку от главного, либо ее вычтут из твоей зарплаты.

В конце дня шеф-повар производит подсчеты. В большинстве отелей работает система вознаграждений. Наверное, таким образом администрации легче держать кухню под контролем. Если расходы не вышли за пределы сметы, а то и оказались меньше, шеф получает дополнительную тысячу фунтов в месяц, либо два-три процента от прибыли. Так что устраивать нагоняи подчиненным ему лишь на пользу. Можно и без причины.

Важно тщательно осмотреть полученные товары. Поставщики вечно пытаются подсунуть тебе какую-нибудь гадость — подгнившую малину, некачественную капусту, несвежих омаров. А в первоклассных гостиницах и еда должна быть на уровне. Если за основное блюдо с тебя берут сорок пять фунтов, все должно быть идеально. Обычно так и бывает. С мясом, которое сюда попадает, обращаются лучше, чем с большинством работников. Создается впечатление, что шефу известно все: и кем были предки убитой скотины, и где она жила, и чем питалась, и достаточно ли много резвилась, и с достойными ли собратьями спаривалась! Готов поклясться, ему стократ дороже говяжья полутуша, которую сюда привозят, чем люди из Бангладеш, что моют тут полы.

Данные с зеленой корпоративной карточки «Американ экспресс» наконец-то считаны. Беру квитанцию и возвращаюсь к стойке. Лиз выписывает на вид состоятельную пару, лица у обоих изрядно помяты.

— Вы брали что-нибудь из мини-бара? — спрашивает Лиз, опять щелкая ногтями.

— Посчитайте один, — отвечает парень.

— Что один? — не понимает Лиз.

— Один мини-бар. — Клиент улыбается.

— Как это один мини-бар? — Лиз в замешательстве.

— Целый мини-бар, — говорит парень. — Мы съели и выпили все, даже «Малибу».

— О-о-о! Пожалуйста, не произноси слово «Малибу», — просит женщина, берясь за голову. — Мне и без напоминаний тошно.

Лиз пытается подсчитать стоимость всего, что было в мини-баре, а я протягиваю клиенту квитанцию.

— Возьмите, сэр, — говорю я.

— Спасибо. — Он шмыгает носом; на стойку снова сыплется перхоть.

— Надеюсь, до встречи, — говорю я, когда грязнуля наклоняется взять рюкзак.

— Ага, — отвечает он, уже шагая по мраморному полу прочь. — Вряд ли.

Поднимаю руку и беру в рот авторучку, чтобы не показать выходящему из отеля клиенту средний палец.

Лиз поднимает трубку звонящего телефона — управляющий зовет нас на утреннее собрание. По правилам один портье должен пойти, а другой остаться у стойки. В это время многие еще выписываются, к тому же надо удостовериться, что в номерах не осталось проституток.

Жрицы любви — сущее проклятие для служащих в первоклассных гостиницах. Отели типа нашего для них вроде Мекки для паломников. Почему? Наверняка сами понимаете. У нас полно богатых клиентов, которые лишь счастливы освободиться от наличных. Хватает и таких, кто готов выложить последнее, что есть в бумажнике. Распоясавшиеся, изрядно выпившие, сами себе хозяева, довольные, что за номер платит организация и что жены или подруги на другом конце света — их почти всех тянет на клубничку. Статистика поражает: примерно девять из десяти мужчин, которые останавливаются без спутниц в гостинице, просят предоставить им «компанию». Мы же приличное заведение, которому вроде бы не к лицу смотреть на проституцию сквозь пальцы или даже способствовать ее процветанию. С другой же стороны, сказать, что ничего подобного у нас не происходит, сделать вид, будто каждую ночь отель не наполняют толпы проституток, и заявить, что Тони никоим образом с этим делом не связан и не имеет с него прибыли, было бы несусветной ложью.

В действительности отель буквально кишит проститутками, и сейчас как раз самое время их выпроводить. Тони в курсе, кто из постояльцев пришел не один, а кто сделал заказ посреди ночи. Заставить женщин уйти — наша задача. В противном случае, когда мужчины разъедутся по делам в Сити или в другие места, девицы начнут воображать, что они в проклятой «Красотке», и заказывать в номера еду и напитки, или парикмахеров, или целый чертов список услуг, предлагаемых консьержем. Все выльется в полный кошмар. Клиент, разумеется, заявит, что в десять тридцать он не заказывал на завтрак копченую лососину. Словом, сейчас надо сосредоточить особое внимание на звонках из номеров, иметь в виду тех, кто выписывается, и тех, кому не следует, точнее, не по карману делать многочисленные заказы.

Мы с Лиз быстро прикидываем, кому разбираться с проститутками, а кому идти на собрание к управляющему. Признаюсь, я с удовольствием пошел бы к боссу. Представляю кофе с молоком и сухое печенье, какое покупают для офисов, и душа радуется. Подумываю, не воззвать ли к лучшему, что есть в Лиз, но тут понимаю, что в ней подобного вообще нет. Поэтому решаю прибегнуть к хитрости.

— У меня такое чувство, что сегодня прибудут важные гости. Ты моложе и привлекательнее, значит, должна остаться, а я пойду. — С хрустом грызу авторучку.

— Ладно, — с нотками раздражения отвечает Лиз.

— И повнимательнее к подозрительным звонкам из номеров, хорошо?

— Хорошо. — Лиз вздыхает, будто услышала самую нудную за целую жизнь просьбу.

— Тогда ладно. — Улыбаюсь. — До скорого.

— Удачно провести время, — не без яда говорит Лиз.

Возгораюсь страстным желанием сбить с нее спесь. Однако ограничиваюсь улыбкой и произношу:

— Тебе того же.

Направляюсь к стеклянной двустворчатой двери, ведущей к главной гостиной. На часах десять минут одиннадцатого, но в гостиной уже есть посетители — парочка тощих блондинок с жесткими на вид волосами и в бежевых с золотом нарядах. Курят, пьют кофе, о чем-то беседуют. Главная гостиная — смесь старины и нового. В стенах зеркала со сказочными золотыми светильниками, отчего в зале отдает Францией давно минувших дней, мебель же вполне современная: диваны с толстыми подушками, кожаные кресла, низкие столики, украшенные тонким листовым золотом. Сочетание весьма эксцентричное, тем не менее благодаря этому к нам все время являются попозировать отряды фотомоделей.

Пройдя по коридору, ведущему к бару и к дальнему концу гостиной, где высятся громадные золоченые статуи со светильниками-факелами в руках, оказываешься перед кабинетом управляющего. Точнее, перед целым комплексом кабинетов. Первый — своего рода приемная, где работает секретарша Анджи и куда приходят все особо важные факсы; налево внутренний офис — царство кожи и деревянных панелей, с огромным столом у стены, за которым, спиной к окну, сидит управляющий; а направо от стола Анджи — гораздо более просторный кабинет. Посреди него — стол переговоров и стулья с высокими спинками. В деревянно-кожаном офисе управляющий очаровывает невест, дабы те выложили двадцать пять тысяч фунтов и отпраздновали у нас свадьбы, и отчитывает подчиненных. В конференц-зале проводит ежедневное собрание. На которое являются все.

Ну, или почти все. Блондинка Джеки, управляющая хозяйственной службой, которая крутит шашни с Беном, представляет уборщиков и горничных. Еще приходят Джеймс — сивый придурок, возглавляющий отдел закупок, — ответственный за еду и напитки, организатор банкетов и праздников, начальник техслужбы, начальник охраны (глава отдела кадров в отпуске, у нее медовый месяц), управляющий рестораном и шеф-повар, который, если речь заходит о питании, говорит один за всех. Бывает, присутствуют Тони, Джино, старший бармен, и Линнет, менеджер по бронированию. Непременно приглашают и нас — администратора и кого-нибудь из портье, чтобы мы ввели Адриана в курс текущих дел.

Собрание начинается всегда одинаково. Входит Анджи, величественная, как статуя в главной гостиной, с жесткими бледно-желтыми волосами, розовыми губами и в кардигане, благоухающем лавандой. У нее в руках — поднос, на нем большой серебряный чайник, большой серебряный кофейник, молочник, сахарница и блюдо с разным печеньем. Поначалу все скромничают — выбирают какое-нибудь сухое «Рич Ти». И лишь когда блюдо идет вокруг стола повторно, каждый норовит угоститься бурбоном. Правда, мы всегда следим, чтобы по крайней мере штучки две остались для Адриана, если он опаздывает, что случается практически всегда — из-за неотложных дел и телефонных разговоров с важными персонами.

— Здравствуй, здравствуйте, здравствуйте, — говорит он, быстро шагая к своему месту во главе стола и поглаживая шелковый галстук в розово-синюю полоску. Галстуки ему идут. У него их целая коллекция, в основном подарки от гостей. В августе, когда у нас полно ребят из стран Персидского залива и отель раздувается от денег, Адриану преподносят по три, а то и по четыре галстука «Гермес». Сегодняшний экземпляр смотрится не слишком шикарно. — Итак, — говорит Адриан, садясь. — Не стряслось ли чего такого, о чем я непременно должен знать? Каких-нибудь ужасов?

Собрание в кабинете управляющего обычно дело серьезное. Но в небольших гостиницах может и развлечь. Помню, когда я работал в одном таком месте, мы дружески болтали на собраниях и смеялись, в общем, они нас сближали. Конечно, Адриану можно намекнуть о его неблагоразумном поступке на вчерашней вечеринке и даже подшутить над ним. Но когда отель крупный, как наш, и речь идет о столь больших деньгах и о проблемах, которых всегда хватает, шутки уместны, лишь если Адриан в соответствующем настроении. Сегодня он вроде бы как раз весьма словоохотлив. Возможно, из-за вчерашнего. Старается вести себя так, будто мы ему ровни, где-то даже юлит.

Рассказываю про женщину, которая прогуливалась по вестибюлю с блевотиной в пакете, Адриан смеется. Сообщаю и про парня, что разорялся по поводу телефонного счета, и про небольшую неувязку с канадцем, заказавшим номер заранее. Адриан хвалит меня за скидку в пятьдесят фунтов, говорит, лучшего способа успокоить клиента было и не выдумать. Спрашивает, в какой номер вселили измученного канадца, и заявляет: надо отправить ему бутылку шампанского. Потом смотрит в журнал дежурного менеджера и просит шеф-повара объяснить, что вышла за история с американским бизнесменом, заказавшим рано утром бифштекс. Тот в растерянности сваливает вину на подчиненных и обещает устроить им встряску, какой они в жизни не видывали.

— Очень хорошо, — говорит Адриан. — Имейте в виду: из-за того, что вы не справились с заданием и своевременно не подали клиенту бифштекс, канадец не смог сразу въехать в номер. Мы все взаимозависимы. Мы одна команда и должны функционировать как целое.

Шеф-повар что-то бормочет себе под нос.

— Понимаю, работа у вас не из легких, — немного успокаивает его Адриан, — однако именно поэтому вы получаете в три раза больше, чем остальные служащие кухни. Но довольно об этом, — продолжает он. — Линнет, что интересного у вас?

Высокая, худая и невзрачная, с плохим зрением, Линнет подходит к работе крайне ответственно. Ее обязанность — просматривать списки приезжающих важных гостей и решать, кому отправить бутылку, кому полбутылки шампанского, кто достоин бумажника с названием отеля, кто — плюшевого мишки или другого знака внимания. Линнет взгромождает на стол кипу бумаг и почему-то решает, что ей надлежит встать. Адриана это явно веселит — его губы растягиваются в улыбке.

— Полагаю, — начинает Линнет, — необходимо обсудить несколько вопросов. Во-первых, приезжает миссис Диксон, значит, снова жди неприятностей.

— Верно, — соглашается Адриан. — По-моему, следовало внести ее в черный список.

— Не так-то это просто, — возражает Линнет, — ведь у ее мужа часть наших акций. Даже если мы дадим понять, что сыты ею по горло, она все равно будет являться, поскольку чувствует себя здесь хозяйкой. В некотором смысле так оно и есть — ее супруг владеет отелем, пусть и малой его долей. В общем, сейчас миссис Диксон везет с собой йоркширского терьера, и нужен человек, который будет его выгуливать.

— Такое ощущение, что к нам пожалует сама Джери Халлиуэл, — перебивает Адриан, громко смеясь. Сегодня он определенно пытается быть одним из нас.

Мы улыбаемся. Историю про Джери Халлиуэл слышал каждый. После того как дом звезды ограбили, она поселилась в отеле «Хэлсиен», и кто-нибудь из служащих должен был регулярно гулять с ее собакой по кличке Гарри. Адриан снова рассказывает, какой ненавистью все воспылали к псу, затем пускается вспоминать, как певица, заплатив около восьми тысяч фунтов, велела поставить в ее номере какой-то агрегат, на котором стала всего лишь развешивать наряды. Питалась она многослойными бутербродами и тем, что заказывала в номер. В рестораны не ходила.

Смеемся.

— И еще, — продолжает Линнет, позволив нам немного расслабиться. — Я решила поселить ее в номере, по поводу которого ей еще не выпадало случая возмущаться.

— Это мне тоже кое о чем напоминает. — Адриан щелкает пальцами. — О той истории с Ричардом Гиром. Остановившись в Лондоне, он заставил работников отеля поменять ковры, заявил, его раздражают пятнистые, какие у них лежали во всех номерах. Его пожелание исполнили, потратив сумасшедшие деньги, а он больше ни разу туда не явился!

— Ага! — Тони смеется. — А душевая кабина увеличенного размера, которую установили специально для Паваротти, помните?

Адриан хохочет.

— Какие только капризы нам не приходится исполнять!

Он заводит любимую байку про Майкла Джексона и сорок восемь бутылок «Эвиан», вылитых в ванну номера в «Лейнсборо». Воды набралось едва ли до половины, к тому же она была холодная. Адриан по сей день не имеет понятия, что певец сделал. Может, залез в нее и добавил горячей из крана.

— Даже не представляю себе…

— А еще, — вновь подает голос Линнет, — сегодня приезжает мистер Мастерсон.

— Мистер Мастерсон? — переспрашивает Адриан.

— Нефтяной барон из Техаса.

— Ах да, тот самый… — Адриан кивает.

По-видимому, Адриану очень хреново. Голова совершенно не варит. Все, кто сидит за столом, отлично знают, кто такой мистер Мастерсон. При упоминании о нем даже машинально выпрямили спины. Толстый, розовощекий, энергичный, он ведет себя так, будто лично изобрел чаевые. Десятифунтовые купюры раздает на каждом шагу. В те дни, когда в отеле мистер Мастерсон, не «болеет» почти никто.

— Он попросил запасти «Тринидад дипломатикс», — сообщает Линнет.

— Запасти что? — Шикарные сивые волосы Джеймса падают на одну сторону.

— «Тринидад дипломатикс». В «Лейнсборо» одна такая сигара стоит пятьсот фунтов, — объявляет с довольным видом Линнет, будто школьница, выполнившая домашнее задание. Впрочем, Линнет действительно сделала все, что ей надлежало.

— Первый раз про такие слышу, — говорит Джеймс.

— Что-что? — вопрошает Джино, понимая, что значительная прибыль пройдет мимо бара.

— Не волнуйся, дружище, — произносит Джеймс, наклоняясь вперед. — Мой поставщик сигар вернется в Лондон через полчаса. Уверен, он знает, где достать пару коробочек этих «Тринидад дипломатике».

— Пару коробочек! — повторяет Джино с видом человека, которого вытошнило на собственные туфли.

— Послушай, приятель, — говорит Джеймс, — обращаться к «Хантерс и Франкау» все равно уже слишком поздно. В любом случае придется этим делом заняться мне.

— Мне не важно, с кем вы заключаете сделки, — говорит Адриан. — Главное, чтобы в отеле было все, что нужно клиенту.

— Сегодня приезжает и мой поставщик икры. — Джеймс улыбается.

— Чудесно, — отзывается шеф-повар.

— Откуда на этот раз? — интересуется Адриан.

— С Каспия через Иран и, если не ошибаюсь, Франкфурт, — отвечает Джеймс. — Икра за полцены.

— То, что удастся сэкономить, надеюсь, получит отель? — спрашивает Адриан.

— Само собой, — заявляет Джеймс, и по одному его тону понимаешь: так называемое «то, что удастся сэкономить» вполне может уплыть и куда-то на сторону. — Кстати, сегодня я достал бутылку редкого коньяка и бутылку бренди.

— Сегодня! Ну конечно! — Джино расплывается в улыбке и с наслаждением потирает руки. — Значит, есть уже все из того моего списка?

— Угу. — Джеймс похлопывает рукой по верхнему карману. — Я побеседовал с «Сотби», и они пообещали коньяк, который так любят твои друзья из Японии.

— Замечательно, — радуется Джино. Ему явно не терпится загнать коньяк по пятьсот фунтов за бокал.

— Надеюсь, паршивец Сальваторе из «Лейнсборо» не приберет к рукам несколько бутылок бренди «Биньон» 1800 года. Слышал, из-за него до сих пор едва не дерутся. Я про то, которое у тебя расходится по семьсот фунтов за бокал, — говорит Джеймс, откусывая кусочек печенья «Бурбон».

У Джеймса, пожалуй, одна из лучших должностей в гостинице. Не только потому, что большую часть времени он листает разноцветные каталоги с целью узнать — чтобы спустить чужие деньги, — где устраивают распродажу изысканных вин или продают с аукциона виски, коньяк либо бренди, но еще и потому, что он совершает сказочные путешествия за границу. Его приглашают в столицу игристого вина, французский Реймс, посетить винные подвалы «Вдова Клико». Там он напивается шампанского и набивает живот фуа-гра. Его купают в гостеприимстве, выражая признательность за уже сделанные заказы и надеясь на грядущие. В качестве гостя компании, производящей джин, он ездит смотреть, как собирают урожай можжевельника в Тоскане. Потом вдруг летит на юг Франции взглянуть на новый сорт мягкого сыра. В рождественские дни Джеймсу необходимо ездить по делам исключительно на личной машине. Ему преподносят так много подарков, корзин с продуктами, ящиков вина и кусков лососины, что увезти это все домой на общественном транспорте нет никакой возможности.

Он вечно проворачивает делишки с шеф-поваром. К примеру, предлагает новый сорт оливкового масла, и когда шеф заказывает тридцать пять бутылок, и тому и другому перепадает по паре литров бесплатно. Такие же трюки проделываются с деликатесами, например, с копченой лососиной и продуктами, с которыми темнить удобнее, скажем, дичью. Если кухня закупает шотландских куропаток, последующий «навар» идет в карманы Джеймса и шеф-повара. Говорят, будто от обилия шоколада, который Джеймс получил к Рождеству задаром, его подружку даже вытошнило.

— Простите, мне надо идти, — объявляет шеф-повар, поднимаясь с места. — Минут через десять к черному ходу подвезут сыр.

— Да, хорошо, — говорит Адриан.

— Спасибо, — произносит шеф-повар, уже торопливо выходя. — Если закажут что-нибудь в духе Селин Дион, например, закуску из икры или лаваш, звоните!

Повар выходит за дверь. Мои мысли переключаются на поставки сыра. В желудке тихо урчит, несмотря на то что я съел целых три печенья. Момент, когда привозили сыр, был одним из самых светлых в мою бытность на кухне. Небольшой фургон приезжает через день и останавливается у заднего входа. Шеф-повар или кто-нибудь из его помощников забирается внутрь и принимается пробовать различные сорта вкуснейшего сыра, привезенного из разных уголков света. Стильтон, чеддер, фета. Выбор огромный, а от аромата, когда залезешь в фургон, голова идет кругом. Иногда квадратики на крекере доставались и мне; порой даже тончайшие ломтики, которые буквально таяли на языке — их дивный вкус ощущаешь где-то у дальней стенки носа. Я многое бы отдал сейчас за двадцать минут в сырном фургоне и за лакомые угощения.

В эти минуты одобрительных слов шеф-повара дожидается не только поставщик сыра. Еще торговец грибами с корзиной сморчков и аккуратно завернутых трюфелей. Может, и человек, что привозит рыбу. Когда-то поставляли и морских ежей из Франции. В Хитроу товар прибывал рано утром, а в отель попадал примерно в это время. Есть ли сейчас на подобные вещи спрос, не имею понятия. Морские ежи пользовались популярностью в конце восьмидесятых, ведь так?

Линнет зачитывает список важных гостей и повторяет, что надлежит быть особо обходительными с мистером Мастерсоном и женой акционера, у которой собака. Еще предупреждает, что сегодня вечером торжество в зале для танцев: мол, надо следить, чтобы туда не заявились те, кто не приглашен.

— Правильно, — поддакивает Адриан, хлопая в ладоши. — Что ж, тут, по-моему, полный порядок. Что-нибудь еще? Хозяйственная часть?

— У меня ничего, — говорит Джеки. — Только хотела бы всем напомнить о сегодняшней инвентаризации.

— Да-да, верно, — подтверждает Адриан. — Особое внимание уделят бару.

— Черт! — восклицает Джино, медленно опуская голову к приподнятым рукам.

— Уж не обессудь, приятель. — Адриан улыбается. — Что еще?.. Замечательно. Тогда я, пожалуй, пойду; у меня беседа по выяснению причин ухода. Всем счастливо!

— Счастливо, — бормочу я, быстро собирая бумаги со стола. Цепляться с кем-нибудь языком и терять время у меня нет ни малейшего желания. Хочу скорее очутиться у стойки и лицезреть позорное появление Мишель.

Лиз в жизни не видывала, чтобы я вернулся с утреннего собрания так скоро. Обычно я еще некоторое время слоняюсь по гостинице: курю внизу, тайком выпиваю чашечку кофе. Порой даже отправляюсь на ранний ленч вместе с работниками кухни и кое с кем из техников-поляков. Сижу и, как все они, молча мешаю в тарелке макароны. Сегодня же у меня есть важная причина, чтобы очутиться за стойкой в одиннадцать: Мишель.

Физиономия пылает. Наверняка с потом вышел весь вчерашний алкоголь.

— Еще не пришла? — тяжело выдыхаю я.

— Кто? — спрашивает Лиз, скрепляя стэплером листки бумаги.

— Мишель, конечно!

— Ах, она! — Лиз фыркает. Подругами не разлей вода они с Мишель никогда не были — одного поля ягоды; однако Мишель, к неудовольствию Лиз, ягодка посвежее, выше себя ценит и, возможно, лучшего качества. — Нет, еще не явилась.

— Чудесно. — Улыбаюсь. — Было бы обидно, если бы я пропустил.

— Что пропустил? — спрашивает Лиз.

— Позорное появление!

— А, да, — говорит Лиз, демонстрируя странное безразличие к бесчестью соперницы. Впрочем, наверное, ее бесит, что к Мишель приковано так много внимания. — Не сказала бы, что тоже сгораю от любопытства.

— Хм… А где Тони?

— Пошел помочь Джезу и Дейву выдворить девицу с четвертого этажа, — сообщает Лиз.

— Не знал.

— Разумеется, — с улыбочкой произносит Лиз. — Пока ты мечтаешь о Мишель, все остальные работают.

Она рассказывает, что ночью в отель явилась Ягуар и что попытка выставить ее после ухода мистера Мейза не увенчалась успехом. Лиз никак не ожидала, что столкнется с подобной проблемой. Удивляюсь и я, ведь Бен не сказал, что вчера приехал мистер Мейз. Наверное, он пожаловал довольно поздно. Впрочем, мистер Мейз имеет право вселяться почти в любое время. Он наш постоянный клиент и бесплатный бумажник получил давным-давно. Живет в Манчестере, останавливается у нас примерно трижды в месяц. Работает в индустрии развлечений и, когда бывает в нашем отеле, веселится по полной программе. Постоянно заказывает бутылки две шампанского «Кристаль» и обязательно принимает грамма по два кокаина. Приезжает Мейз всегда с проституткой. У него есть четыре любимицы, которых по каким-то ему одному ведомым причинам он окрестил названиями машин: Мерседес, Ягуар, БМВ и Роллер. На выходки самого Мейза мы закрываем глаза, поскольку он приносит отелю приличный доход, девицы же порой доставляют немало хлопот. Сегодня, судя по всему, денек из таких.

— Она заказала завтрак, и я была вынуждена ответить: ничего, мол, не получите, пока не заплатите наличными, — рассказывает Лиз. — Тогда она заорала в трубку. Облила меня с ног до головы грязью и заявила: «Если мне сейчас же не подадут завтрак, мы с девочками уйдем работать в другую гостиницу». А еще, говорит, мистер Мейз спускает в вашем отеле по пять тысяч ежемесячно, так что если хотите его удержать, будьте добры немедленно обслужите меня.

— Скверная ситуация.

— Ну! Поэтому, как только Тони вернулся с собрания, я послала его разбираться.

— Неплохо придумала, — отвечаю я. История мне начинает наскучивать. Тони всегда отправляют разбираться со шлюхами. Это входит в его обязанности.

Мы продолжаем говорить на эту же тему, когда Тони выходит из лифта в сопровождении Ягуар. Она невообразимо красива. Длинные ноги, длинные темные волосы, потрясающая грудь — не стань Ягуар проституткой, могла бы сделать карьеру модели. Она дружески машет Тони рукой и плывет в своих высоких черных сапожках к выходу.

— Чудеса! — удивляюсь я, когда проститутка выходит. — Что ты такое ей сказал?

— Ничего дурного. — Тони улыбается. — Вроде: мистер Мейз вот-вот вернется; если не хочешь, чтобы твои с ним весьма прибыльные отношения прекратились, сваливай, пока не грянул гром.

— Умно, — хвалю я.

— С теми, кого давно знаешь, работать проще, — говорит Топи. — Они…

Его голос стихает, наше внимание приковано к парадной двери. Из остановившегося перед отелем такси выходит Мишель, опаздывая на интервью по выяснению причин вот уже на десять минут. На ней сапоги высотой по колено, колготки телесного цвета и очень короткая юбка. Почти как на только что уплывшей Ягуар. В темном костюме и белой рубашке, которые Мишель носила, работая у приемной стойки, она выглядела гораздо менее привлекательной. У Стива, швейцара, отпадает челюсть, когда Мишель, высоко подняв голову, плавно проходит через вращающуюся дверь. А Дейв даже перестает полировать тележку.

— Всем доброе утро! — восклицает Мишель все еще с явным австралийским акцентом, хоть прожила в Лондоне уже три года.

— Привет, Мишель, — отвечает Тони. — Как тебе вчерашняя вечеринка?

— Отлично, спасибо, — говорит Мишель, не замедляя шага.

— Не терпится повидать начальство? Точнее, ублажить? — Тони смеется.

— Ха-ха-ха, — саркастически произносит Мишель, направляясь к стеклянной двустворчатой двери. — Я сваливаю отсюда.

— O-o! — Тони делает вид, что изумлен. — Поднимаешься на новую высоту? Упархиваешь в «Савой»? Управляющий там, насколько я знаю, парень сговорчивый.

— Пошел на хрен, — говорит Мишель, приостанавливаясь в дверях и показывая Тони средний палец.

— Удачно побеседовать. — Тони улыбается. — Ты нас всех изрядно позабавила.

— Угу, — отзывается Мишель, но без прежней уверенности.

— А некоторых в особенности, — добавляет Тони.

Джез и Дейв прыскают со смеху. Одна Лиз, судя по ее виду, не увлечена ходом событий. Она работает: любезно показывает, где расположена гостиная, двум дамам из графства Кент или Суррей, облаченным в вельветовые юбки и джемперы и сжимающим в руках пакеты с покупками. Отель стоит в двух шагах от Слоун-стрит и буквально в нескольких минутах езды на такси от магазинов «Дженерал трейдинг» и «Питер Джоунз», которые, по-видимому, дамы просто обожают. В периоды распродаж у нас пьют чай и перекусывают песочным печеньем по двадцать — тридцать женщин в одно и то же время. Болтают в основном о купленном по дешевке постельном белье и ценах на ткани для обивки мебели. Но у нас их принимают с распростертыми объятиями. Они нам практически ничего не стоят. На кофе и печенье, потребляемое одним человеком, затрачивается менее десяти центов, а с двух посетительниц здесь берут десять фунтов. Общий доход, который они приносят, вполне неплохой, потому мы от этого источника не отказываемся. К тому же любительницы походить по магазинам никогда не поднимают шум, не задерживаются надолго и требуют минимум внимания. Для нас это — сущая благодать.

Работники бара вроде бы тоже в хорошем настроении Входя в дверь, смеются и о чем-то болтают на итальянском. Понятия не имею, почему все они итальянцы. Трое из главного бара: Альфредо, Франческо и Джанфранко, который, точно преданный пес, следует по пятам за старшим барменом Джино, куда бы тот ни направился. Все они доброжелательные и приятные на вид ребята, но с нами дружбу почти не водят. Наверное, это из-за графика: их рабочий день начинается в двенадцатом часу дня и заканчивается лишь в минуту, когда последний посетитель бара, решая отправиться спать, наконец встает и уходит. Распорядок дня неудобный, зато будто создан для чаевых; чем дольше приходится задерживаться, тем клиенты сильнее пьянеют и, естественно, становятся щедрее. В баре только рады, когда теплая компания мужчин из стран Персидского залива открывает несколько бутылочек виски «Далвинни» 1919 года и начинает травить байки в духе графа Монте-Кристо. В августе прошлого года клиенты из Саудовской Аравии за единственный вечер оставили в баре восемнадцать тысяч фунтов; еще тысячу добавили в качестве чаевых. Работники бара поделили ее между собой. Про легендарный случай болтали потом несколько недель подряд.

Нынешним утром Тони, по-видимому, намерен подпортить итальянцам настроение — кричит им, когда они идут мимо по вестибюлю:

— Эй, ребята!

— Что? — спрашивает Джанфранко, поворачивая голову.

— Ждете не дождетесь инвентаризации?

При одном упоминании о проверке у итальянцев как по команде опускаются плечи.

— Только не говорите, что вы про нее забыли! — Тони смеется.

— Только не думай, что нас не предупредили! — ворчит Джанфранко.

— Да ладно, ребята! — Тони улыбается. — Расслабьтесь!

Как только служащие бара входят в стеклянную дверь и исчезают из вида, спеша переодеться в костюмы и галстуки и подготовиться к рабочему дню, появляется ревизор. По крайней мере я распознаю в нем проверяющего. Тип в длинном пальто, с портфелем и папкой.

— Здравствуйте, меня зовут мистер Кент, — сообщает он, кладя папку на стойку. — Я из компании «Аудит». У меня встреча с управляющим, мистером Томпсоном.

— Да, сэр, — говорю я, поражаясь, сколь «затейливо» названа его фирма, и протягивая руку к телефону. — Я сообщу, что вы здесь.

Одного слова о появлении мистера Кента достаточно, чтобы повергнуть в ужас всю гостиницу. Слух разлетается со скоростью степного пожара. Ревизии в отелях ненавидят, в особенности там, где торгуют выпивкой.

Большинство из нас полагают: раз ты работаешь в отеле, то имеешь право сделать глоток-другой или даже опрокинуть рюмочку, — легче будет дотянуть до конца смены. Мы с Джино то и дело угощаемся бокальчиком того, бокальчиком сего, особенно если ночь и много проблем. Бармен выходит в вестибюль со стопкой бренди или водки и незаметно подает ее мне. Правилами это строго-настрого запрещено, однако начальство на подобные проступки смотрит сквозь пальцы. Ревизоры же подмечают все. За зоркость и наблюдательность управляющие отелями и платят им деньги — возможно, гораздо более крупные суммы, чем те, которые благодаря проделанной ревизорами работе впоследствии экономят.

В былые времена красть по мелочи было гораздо проще. Любой мог без труда прикарманить полбутылки водки или «Бейлис» на Рождество, чтобы по пути домой не тратиться на подарок матери. Воровали лишь джин, водку и «Бейлис», к винам и виски даже не притрагивались. В основном потому, что их хранят в погребе, где поддерживается нужная температура. Бутылки, расставленные в специальных штативах, регулярно поворачивает смотритель, увеличивая угол наклона; к тому же, чтобы попасть в погреб, надо раздобыть две связки ключей. Впрочем, если задаться целью, добьешься чего угодно. Но теперь, когда все данные заносят в компьютер, «угощаться» намного сложнее.

Хотя к некоторым уловкам можно прибегать и в наши дни. Например, наполнять пустые бутылки из-под водки и джина водой и ставить их в задние ряды на барных полках. Пока никто ничего не обнаружит, воруй себе, сколько душе угодно. Другая хитрость возможна лишь при условии, что ты работник бара. Смысл в обдуривании клиента. Он заказывает двести грамм, ты приносишь сто, деньги берешь за двести и надеешься, что никто ничего не заметил. Если клиент достаточно пьян, все благополучно сходит с рук. В конце смены ты подсчитываешь, сколько «выручил» денег, и с чистой совестью берешь пару бутылок водки, которые чаще делишь с остальными служащими бара. Гениально. В предыдущем отеле, где я работал, ежемесячно получал бесплатно по бутылке водки.

Задача ревизора — найти бутылки с водой и мешаниной, о которых работники бара совершенно забывают. И подсчитать стоимость утечек — расплесканного и пролитого, особенно поздно ночью, что в итоге составляет целую бутылку, к примеру джина. Вообще-то за подобные вещи мы вынуждены платить. Начальство удерживает десять процентов из чаевых и доплаты за обслуживание, компенсируя недостачи в кассе и убытки от разбитой посуды и мелких краж. Хотя, если учесть, что бутылка воды «Хилдон» стоит всего сорок центов, а тебе ее продают за три с половиной фунта, небольшая недостача не кажется серьезной проблемой. Когда же воруют «Бомбейский сапфир», отель несет ощутимые потери.

Мистера Кента отправляют мучить Джино в баре, а в отеле появляется еще один тип — весьма несвежего вида, болтающий с кем-то по мобильному. Волосы вьющиеся, до плеч, костюм лоснится по известным причинам. В руке тяжелый на вид рюкзак. Не успевает он и рта раскрыть, чтобы представиться, как в вестибюль вылетает Джеймс — пятерня вытянута, наготове сладкое словцо — и уводит пришедшего в свой кабинет.

— Кто, по-твоему, это такой? — спрашиваю я у Лиз. — Поставщик сигар или икры?

— Сигар, — говорит Лиз.

— Почему ты так решила?

— Я прекрасно его помню. Он является каждые пару месяцев, всегда с тяжелой сумкой. А уходит налегке и с улыбочкой на физиономии. И потом, — добавляет она, — те люди, что занимаются икрой, в основном из Восточной Европы, и от них несет соленой рыбой. А этот хмырь, по-моему, откуда-то с юга.

— Схожу-ка я, пожалуй, на ленч, — говорю я.

Лиз не возражает. Она на диете и вообще не нуждается в ленче. Указывает мне на печенье «Слим фаст», что лежит под ежедневником в кожаной обложке, и просит не очень задерживаться.

В столовой для персонала полно народа. Обделенные свежим воздухом и солнечным светом, составленные в ряды столы и стулья блестят в сиянии неоновых ламп. Пахнет луком, потом и крепким табаком. Беру тарелку и иду к тому, что называется салатной стойкой. Там нарезанные помидоры и базилик; похоже, они знавали и лучшие времена — на вчерашнем банкете. Рядом баки с жухлым латуком и большая кастрюля с консервированной кукурузой, немного разбавленной красным перцем. Морщу нос. Даже макароны с тунцом выглядят так, будто попали сюда, уже однажды побывав на столах. Прохожу к горячим блюдам, которые вчера после обеда собрали вместе, чтобы сегодня разогреть на радость нам. На них светят большие специальные лампы, и так и хочется снять со всего, на что ни падает взгляд, верхний обветренный слой. Два помощника главного повара раздают чили. Прошу положить мне две ложки и беру кусочек белого хлеба. Временами я стараюсь питаться правильно, но сегодня день определенно не из таких.

Смотрю по сторонам и замечаю, что четвертый стул за столиком Альфредо, Франческо и Джанфранко уже занят. Сказать по правде, я даже рад; выслушивать их нытье по поводу проверки мне совершенно неохота. Решаю присоседиться к горничным и человеку, ответственному за проверку и пополнение мини-баров.

— Привет! — говорю я, подсаживаясь к троице. Они прекращают болтать на испанском. Или португальском? Во времена учебы мне, увы, недоставало усердия.

В ответ молчание. И горничные, и ответственный за мини-бары гораздо старше меня. Всем за сорок, может, даже пятьдесят с небольшим. Наверняка у всех есть дети, и родители надеются, что их отпрыски устроятся в жизни лучше, чем они. Задача не из самых сложных. Зарабатывать четыре с половиной фунта в час и драться с посыльными из-за чаевых — мало кто мечтает о такой участи. Причем в столь шикарном месте, как наш отель, и все это при условии, что они живут в стране на законном основании.

— День начался удачно? — спрашиваю я, пытаясь их разговорить.

— Не особенно, — отвечает женщина, что сидит напротив. — Мне пришлось убрать два использованных презерватива и оставленный в ванной тампон.

— Сочувствую, — говорю я, отправляя в рот немного чили. — Ужасно неприятно.

— А я вроде бы сломала кнутовище, — прижимая руку ко рту, сообщает вторая горничная, которая сидит слева от подруги.

— Что? — спрашиваю я, поднимая на нее глаза.

— Я пылесосила возле шкафа. Внезапно открылась дверца, и на пол вывалились все эти штуковины — наручники, резиновый костюм и кнут, который, закрывая шкаф, я прищемила дверцей и, по-моему, сломала. Теперь придется ждать, пока Джеки не поговорит с хозяином и не выяснит, должна ли я платить.

— Ага, — произношу я, не зная, как реагировать.

— А я обнаружил три фальшивые «Кит-кат» — клиент набил их бумагой и снова положил в мини-бар, — говорит ответственный за мини-бары.

— Терпеть этого не могу, — восклицает первая горничная, вращая глазами. — Когда выкидывают фокусы с «Кит-катом». — Она вздыхает. — По-моему, за него проще заплатить.

— А Анна-Мария сегодня утром заснула прямо в номере, — докладывает ее приятельница.

— Да ты что? — Пораженная горничная откидывается на спинку стула.

— Да-да. Включила телевизор, дверь закрыла, в общем, создала себе все условия. И крепко уснула прямо на кровати, которую только что застелила.

Все трое осуждающе качают головами. Труд у горничных нелегкий, и по причинам, известным только им, они вроде даже горды своей работой. Что можно найти достойного в раскладывании по чужим подушкам шоколадных конфет и мочалок у раковины, лично я ума не приложу.

Откусываю кусочек хлеба и благодарю свою счастливую звезду за то, что я, зарабатывая на жизнь, не вожусь с измазанными дерьмом простынями. И что у меня есть перспектива роста — не исключено, что в один прекрасный день я стану дежурным менеджером или даже управляющим.

Поверите, если я скажу, что хотел работать в гостинице с шестилетнего возраста? Это правда. Мечта моего детства — подняться в гостиничном бизнесе по карьерной лестнице и даже возглавить собственный отель. Женщины, что сидят напротив меня, судя по всему, не умеют мечтать. Кошмар. Их удел — всю жизнь мыть и чистить после других. Горничных не повышают по службе, их могут только уволить. Даже командует ими чаще всего девица, которая лишь готовится к более ответственной работе. Горничные отчищают зубную пасту от раковин на заре карьеры, точно тем же и заканчивают трудовой путь. А получают четыре с половиной фунта в час, два или три раза в день бесплатную еду и, если посчастливится, пятерку от клиента-американца. Даже оттого, что я просто здесь сижу, на душе делается муторно. Вытираю тарелку последним кусочком хлеба и, погруженный в мысли, иду вниз по лестнице покурить.

Вхожу в служебную курилку, и тут до меня доходит, что я слишком увлекся раздумьями. Время пролетело незаметно. Уже одиннадцать пятьдесят пять, и в курилке толпятся помощники шеф-повара, младшие повара и кухонные грузчики наслаждаются последней сигареткой перед кошмаром, что разыграется с началом ленча. Бледно-зеленые стены запотели от дыма; тех, кто стоит в дальнем конце, почти не видно. Присаживаться нельзя — костюм пропитается табачной вонью, и она будет бить в нос всем, кто ни приблизится к стойке. Выходить на улицу лень, и я медленно плетусь назад, в приятнейшее общество Лиз.

Становлюсь за стойку. Лиз озадачена. Как раз примерно в это время суток порой внезапно обнаруживаешь, что кое-кто из постояльцев еще не уехал. Иногда звонят горничные и сообщают, что не могут войти в номер из-за таблички «Не беспокоить» на двери. Или же сам замечаешь, что значки на экране, которые должны окраситься в зеленый, что означает «проверен и чист», до сих пор красные — «занят и не убран». Обычное время выписки в нашем отеле — половина двенадцатого, и мы строго следим за соблюдением установленного правила. Бывает, постоялец говорит, что вынужден задержаться, и ему позволяют пробыть до двух дня, но ровно в два он должен рассчитаться и уехать; в противном случае ему звонят и спрашивают, готов ли он заплатить за дополнительные полусутки или даже за целые, если его пребывание в отеле слишком затянется. Это вовсе не грубость. Просто на совести горничных так много номеров, которые следует подготовить к вселению гостей, что, поверьте, нам в самом деле нужен запас времени.

— Простите за беспокойство, сэр, — говорит Лиз, когда я прихожу. — Выписываются у нас в одиннадцать тридцать, а на часах уже двенадцать. Когда вы освободите номер?

Понимаю, что клиент в бешенстве, поскольку вижу, как, выслушивая его крики, Лиз слегка морщится.

— Очень сожалею, сэр, — говорит она. — Может, спуститесь к приемной стойке, и мы побеседуем здесь?

Постоялец что-то отвечает и, по-видимому, бросает трубку.

— Ну? — интересуюсь я.

— Он заявляет, что у него из номера украл и сотню фунтов и что ответственность понесем мы.

— Конечно. — Киваю. — Готов поспорить, случай типичный: придурок так нарезался накануне, что просто спустил свою сотню и ни черта не помнит.

— Возможно. — Лиз поворачивает голову и улыбается.

— Что?

— Сделаешь мне одолжение? — спрашивает она.

— Ладно.

— Понимаешь, еще один номер до сих пор занят, но на звонки клиент не отвечает. Я пыталась связаться с ним полдюжины раз — никто не берет трубку. Может, поднимешься и выяснишь, в чем там дело?

— Думаешь, он отбросил коньки? — предполагаю я.

— Не болтай ерунды, — отклоняет мою версию Лиз.

Поднимаюсь на четвертый этаж на лифте — чувствую себя слишком разбитым, чтобы тащиться по лестнице. В коридоре кипит работа. Двое техников-поляков пытаются расправить складки на ковровой дорожке, молчаливый уборщик пылесосит ее. По моему мнению, дорожку пора заменить. Отель только проигрывает из-за нее в глазах постояльцев. Она красная с золотистой полосой сбоку, ворс примят, поблескивает, а местами совсем вытерся. На такой в самую пору посходить с ума рок-музыкантам.

Распоясавшиеся знаменитости — лучший способ раскрутить администрацию на покупку чего-то нового. В одном отеле полностью обновили столовую — заменили ковры, поклеили другие обои и прочее — после того как в ней «постреляли» друг в друга едой расшалившиеся звезды. Менеджер артистов в беседе с управляющим спросил, на какую сумму нанесен ущерб, а некоторое время спустя прислал счет на восстановление всего испорченного. Уборкой занимались, естественно, работники отеля. Впрочем, опять же — такова их участь. Помню, я слушал с улыбкой рассказ о том, как члены группы «Оазис» изуродовали атриум в отеле «Лэндмарк». Ребята скакали на столах, разбрасывали бутылки с выпивкой и били по клавишам пианино, в общем, устроили настоящий бедлам. Представляю, как просияла физиономия управляющего, когда он узнал, что сделает ремонт благодаря Лайэму и Ноэлю.

Киваю техникам, которые разговаривают между собой по-польски и словно совершенно меня не замечают. Порой возникает ощущение, что ты работаешь в Организации Объединенных Наций. Только представьте себе: в столовой для персонала почти не услышать английскую речь! В половине случаев служащие-иностранцы не могут взять в толк, что ты пытаешься им объяснить. Если в разговоре с ними употребляешь не те слова, которыми они пользуются в ходе работы, тебя наверняка не поймут.

Нужный мне номер как раз там, где пылесосит уборщик. Таблички на двери «Не беспокоить» нет — громко стучу. Никто не реагирует. Снова стучу. Открываю дверь ключом-картой и вхожу. В номере страшный бардак. Горничная ждет, когда же клиент выпишется, чтобы приступить к уборке, а его нет. Заглядываю в ванную. Никого. Выход один — позвонить Линнет и узнать, не планируем ли мы вселить в этот номер кого-то из приезжающих сегодня гостей. Если нет, дождаться постояльца и снять с него плату за дополнительные сутки.

Звоню Линнет, она приходит в ужас. На момент разговора в отеле и так не хватает мест — заказов выше крыши. Номер следует немедленно подготовить. Линнет, если есть возможность, всегда берет больше заказов — в нашу эпоху мобильных телефонов многие отменяют заказ в последнюю минуту или же переносят дату. Бизнес развивается теперь со столь поразительной скоростью, что никто не в состоянии сказать наверняка, где он или она будет в такое-то время в такой-то день. Словом, Линнет принимает максимум заказов, причем общее их количество может поменяться до тридцати раз в день. Линнет столь ловкий жонглер, что с успехом выступала бы в цирке. В данную же минуту лучше бы я вовсе с ней не связывался. Она паникует, говорит, клиент должен освободить номер, потому как не предупредил, что задержится еще на сутки. А сегодня после обеда явится пара из Ланкашира — отпраздновать годовщину свадьбы.

Раскидываю мозгами. Что делать? Звоню в офис Адриана, но, по словам Анджи, тот все еще беседует с Мишель. Остается лишь самому собрать вещи. На что я и решаюсь. Достаю из шкафа чемодан и упаковываю в него одежду. Предметы личной гигиены складываю в сумку для туалетных принадлежностей, ее тоже засовываю в чемодан. Туда же запихиваю книги, газеты и автомобильные журналы; «Стафф» предварительно быстро пролистываю. И тащу чемодан вниз.

Лиз, узнав, что я натворил, ужасается. Прижимает ладони к щекам, как на той картине Мунка, и твердит:

— Ты не имел права! Не имел права!

— Плевать, — отвечаю я, пожимая плечами. — Что сделано, то сделано. И потом нам ведь нужен номер.

К счастью, внимание Лиз переключается на второго клиента, что не выехал вовремя и обвиняет гостиницу в воровстве. Для постояльца пятизвездочного отеля выглядит он не очень-то привычно: волосы не мешало бы расчесать, костюм почистить, а сальную физиономию умыть после сна.

— Добрый день, сэр! — вежливо, но умышленно делая ударение на слове «день», произносит Лиз.

— Доброе утро, — отвечает клиент. — Итак, — с ходу начинает он, — я хотел бы немедленно сделать письменное заявление о пропаже из моей комнаты ста фунтов. Где управляющий?

— Мне очень жаль, сэр, — говорит Лиз. — А вы уверены, что деньги пропали? Может, вы просто положили их не туда, куда обычно кладете? У нас в отеле не воруют. С такой проблемой мы просто не сталкиваемся, — лжет она.

Это наш метод. Все время отрицать вероятность того, что обслуживающий персонал нечист на руку. Самая удобная политика. По закону за все, что находится в номере клиента, отвечает он сам; мы не несем за его имущество никакой ответственности. Ценности следует сдать на хранение или положить в сейф.

— Деньги были в сейфе? — спрашивает Лиз. Я сам постоянно задаю этот вопрос, хоть он и несколько взвинчивает постояльцев.

— Нет, разумеется, они были не в сейфе! — отвечает клиент. Его голос начинает дребезжать от гнева. — Если бы я знал, что в гостинице воры, естественно, спрятал бы деньги подальше!

— В гостинице нет воров, — утверждает Лиз.

— Так как же тогда получилось, что у меня пропала сотня? — требует клиент, подаваясь ближе к стойке.

— Чем вы занимались вчера вечером, сэр? — интересуется Лиз.

— Ходил ужинать. Потом в казино. А после вернулся сюда.

— Вы уверены, что не проиграли деньги? — осторожно высказывает предположение Лиз.

— Нет. То есть да. Конечно, уверен, — заявляет клиент.

— Если так, наверное, следует обратиться в полицию, — говорит Лиз, поднимая телефонную трубку.

— Видите ли, — внезапно выдает клиент, — на возню с полицией у меня совершенно нет времени. Дайте мне счет, и я пойду.

Обычное дело. Не знаю, специально ли он разыграл этот спектакль, чтобы снять с отеля деньги — у него в любом случае ничего не вышло бы, — или же правда проиграл их и совершенно забыл об этом, либо сотню в самом деле прикарманил какой-то жулик из обслуги. Так или иначе, при одном упоминании о полиции все — будь то ярый поборник справедливости либо алкоголик, у которого спиртное отшибает память, — тотчас идут на попятную.

Клиент без слов платит и смывается. Хозяйственная служба вздыхает с облегчением. Слава Богу, номер благополучно освободился.

Смотрю на часы: без двадцати час. Долго же Мишель обсуждает причины своего ухода! Впрочем, возможно, Адриана перехватил ревизор, и ей пришлось сидеть перед кабинетом, ожидая, когда управляющий освободится.

Движение в вестибюле становится все более оживленным. Прибывают те, кто не прочь пропустить рюмочку во время ленча, — сначала их путь лежит в бар, потом в ресторан.

Любителей питаться средь бела дня в дорогих отелях типа нашего, чья кухня славится современными блюдами, равно как и традиционными, можно разделить на несколько различных групп. Первая — богачи, бизнесмены, что ведут дела где-то поблизости и во время ленча встречаются с важными клиентами. Их заказы основательные — говядина на кости, спиртное, потом кофе. Вторая группа — гламурные дамы, которые потребляют лишь салаты и шипучие вина. Едят и пьют они мало, однако задерживаются надолго и удаляются, лишь когда подходит время забирать детей из школ. Третья группа разношерстная. В нее входят иногородние, что приезжают в столицу на какое-нибудь шоу или привозят бабушек и дедушек отметить их восьмидесятилетие. Либо это молодые люди, решившие познакомить невесту с родителями. Представители третьей группы являются в отель компаниями, иногда по пять-шесть человек, и тоже сидят в ресторанах подолгу, а заказы делают довольно приличные.

В бар же идут перед ленчем в основном предприниматели. Едва человек появляется перед стойкой и заказывает первый напиток, Джино уже определяет, планирует ли клиент раскошелиться или нет и имеет ли смысл перед ним расшаркиваться. Помню, как-то раз он сказал: если люди приходят и тут же заказывают двойную порцию алкоголя, значит, намерения серьёзные. Если же тянут резину, не зная, на чем остановить выбор, им и зубы-то заговаривать без толку — все равно не заглянут потом ни за конфетами, ни за шоколадом.

Улыбаюсь, глядя на типичных представителей в элегантных полосатых костюмах, рубашках ручной работы и красных подтяжках. Желаю им доброго утра и сосредоточиваю на них так много внимания, что чуть не пропускаю Мишель, которая выходит из стеклянных дверей.

— Мисс Лейн, — окликаю я ее, когда она пытается прошмыгнуть мимо.

— А, привет, — отвечает Мишель, тормозя.

— Ты бы не ушла, не сказав «до свидания», правда? — произношу я, старательно делая вид, что смертельно обижен. Мишель мне нравится. Мы проработали бок о бок целых восемь месяцев. С ней гораздо интереснее, чем с Лиз. Мишель не прочь посплетничать и опрокинуть бокальчик. Такие девочки в моем вкусе.

— Нет.

Мишель улыбается, поворачиваясь к столу Тони в ожидании хлесткого комментария. Но Тони занят: разговаривает с клиентом, молодым парнем, который приходил уже раза два. Он бизнесмен, у него за углом офис. В наш отель предприниматель присылает партнеров по бизнесу, россиян, и ежемесячно платит Тони по пятьсот фунтов наличными, чтобы мы как следует о его гостях заботились. У Тони не один такой клиент, но о делах подобного рода он предпочитает не распространяться. Если о них узнает Адриан, наверное, не очень-то обрадуется. Сделки с людьми, не имеющими отношения к гостиничному бизнесу, — игра небезопасная; предсказать, как к ним отнесется начальство, совершенно невозможно.

Мишель подходит ближе и становится перед огромным цветочным украшением, надеясь, что Тони ее не заметит. Лиз разговаривает по телефону и отщипывает малюсенькие кусочки от печенья «Слим фаст».

— Как прошла беседа? — любопытствую я.

— Гораздо лучше, чем я думала, — отвечает Мишель. — Он упомянул буквально обо всем. Высказался по поводу каждого отзыва, что когда-либо делали в мой адрес клиенты. И все в таком духе.

— Правда? Поэтому-то он и держал тебя так долго? Сделал все, как полагается.

— Да. — Мишель кивает. — Может, посчитал своим долгом восполнить отсутствие начальницы отдела кадров, у которой медовый месяц.

— О вчерашнем не упоминал? — спрашиваю я.

— Ни словом, — отвечает Мишель. — Слава Богу. Мне было так неловко, когда я к нему входила. Сам подумай: каких-то семь часов назад он стоял передо мной в мужской уборной. — Хихикает. — Так и вижу его со спущенными штанами… Сегодня он держался безупречно. Настоящий профессионал. И как люди умудряются быть то такими, то совершенно другими?

— Удивительно, — соглашаюсь я. — Но в этом весь Адриан, разве не так? Может быть рубахой-парнем, когда хочет. Или идеальным боссом.

— Ну. — Мишель пожимает плечами. — Ладно, я, пожалуй, пойду. Надо кое-что успеть сделать.

— Все в порядке? — спрашивает Лиз, кладя трубку.

— Да, спасибо, — говорит Мишель. — Как ты?

— Дел по горло. — Лиз улыбается.

— Могу себе представить.

— Когда выходишь на новую работу? — интересуется Лиз.

— Через неделю. Сначала съезжу отдохнуть.

— М-м, — произносит Лиз. — Замечательно.

— В Испанию, — добавляет Мишель.

— Отлично, — одобряет Лиз. Звонит телефон. — Еще увидимся, — одними губами говорит она, поднимая трубку.

— Пойду, — повторяет Мишель.

— Я провожу тебя до двери, — отвечаю я.

Мишель проходит мимо стола Тони, и тот не произносит ни слова. Позволить себе отпустить какую-нибудь гадость в присутствии клиента он не может — слишком ответственно подходит к работе.

Стив толкает дверь, и мы выходим на улицу.

— Пока, Мишель! — Стив протягивает ей руку в белой перчатке. — Удачи.

Мы проходим какое-то расстояние вместе, я чмокаю Мишель в щеку и прошу не теряться. Она лжет, что будет звонить. Я отвечаю тем же. Но мы оба прекрасно знаем, что поддерживать отношения сможем только в том случае, если я вслед за ней перейду в «Савой». Такова уж судьба гостиничных работников — возможности общаться с друзьями у нас почти нет. Большую часть свободного времени я выжатый как лимон, поэтому сижу дома перед ящиком. Мишель шагает вверх по улице, а я машу ей рукой. Мне будет ее не хватать. У стойки воцарится нестерпимая тоска.

Киваю Стиву, который открывает дверцу такси, надеясь, что клиент ему заплатит. У Стива ловко получается раскручивать народ на деньги. Каждый раз, когда он толкает вращающуюся дверь, ловит такси, берет чью-нибудь сумку, ему непременно протягивают монетки. Они отправляются Стиву в карман и там дружно позвякивают. К концу недели набирается от шестисот до тысячи фунтов монетами. Неудивительно, что многие мечтают очутиться на его месте. Несмотря на то что ему приходится торчать на улице в любую погоду, носить тяжелую форменную ливрею и ни на минуту не забывать о любезности.

Решаю пройти за угол и быстренько перекурить. Из кухни доносится страшный шум. Похоже, у шефа истерика, потому что не привезли куриную печень. Только и слышу ругательства и крики «печень, печень, печень!». Из открытых кухонных окон валит пар, внутри носятся как угорелые.

Час перед ленчем всегда настоящее безумие, прекрасно это помню. И дело больше в том, что сам заранее настраиваешься на запарку. Шеф-повар готовится командовать парадом. Казалось бы, задача весьма простая, но впечатление обманчивое. Работа шефа, пожалуй, труднейшая во всей кухне. Ему приходится управлять действиями полутора сотен подчиненных. Он вроде дирижера симфонического оркестра: должен организовать все так, чтобы каждый справился с заданием вовремя и функционировал с остальными как единый организм. Стоит одному человеку допустить оплошность, и расстроится весь отлаженный ход работы. Руководителю несладко, он постоянно в напряжении, особенно если кто-то не делает, что от него требуют. Быть шеф-поваром — истинное искусство. Когда же что-то не ладится, он рвет и мечет. После главного идут помощники. Зная о кухонных делах почти все, они жужжат, точно синезадые мухи. Повара, ответственные за отдельные виды работ — например, за приготовление овощей либо рыбы, — тоже не знают ни минуты покоя и постоянно в делах. На ступень ниже стоят те, кто проработал на кухне около двух лет, — младшие повара первой категории. Они заколачивают вполне приличные деньги — примерно четырнадцать тысяч фунтов, — работая по сорок часов в неделю; впрочем, вкалывать приходится иногда и вдвое больше. Опыта у них все же еще маловато, и они, бывает, допускают ошибки. Младшим поварам второй категории по восемнадцать-девятнадцать лет. Они стажеры, ни черта не знают, и на кухне в них летят все шишки. На этой должности работал и я. Наконец, грузчики. Их много, и они таскают огромное количество продуктов. Ужас. Словом, работы на кухне невпроворот. Напряжение немыслимое, пахать надо на износ, без перекуров и передышек. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему перед ленчем с его неизменной беготней накаляются страсти.

Тушу сигарету под радостные возгласы из кухни — наконец-то прибыла куриная печень. Возвращаюсь в гостиничный вестибюль — Тони заканчивает беседовать с предпринимателем. И выглядит весьма довольным. На лице широкая улыбка, в кармане пиджака коричневый конверт с наличными. Лиз зовет меня частыми кивками и быстрее обычного щелкает ногтями.

— Наконец-то явился! — восклицает она. — Я даже отправила тебе сообщение на пейджер. Ужасно хочу в туалет, а телефон все звонит и звонит.

— Ой, прости, — говорю я, извлекая из кармана маленький красный пейджер. — Забыл включить.

— Разумеется! — Лиз закатывает глаза.

— Ну, иди. — Встаю за стойку. — И можешь не торопиться, — добавляю я, планируя в ее отсутствие улучить минутку и позвонить Бену — сообщить ему последние новости о Мишель, ставшей столь популярной из-за вчерашнего минета. Удобного случая пока не выдается — снова трезвонит телефон. Это Джеки.

— Привет, — говорит она. — Послушай, не мог бы ты отправить наверх Бена? Надо проверить четыреста седьмой номер.

— Серьезно? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Джеки.

— Бен будет позднее. На этой неделе он в ночную смену.

— А, точно! — восклицает она.

— Но вместо него мог бы подняться я. Через несколько минут.

— Нет-нет, не беспокойся, — говорит Джеки. — Я справлюсь сама. — В трубке щелкает.

Смеюсь:

— Ни стыда, ни совести.

— Ты о ком? — любопытствует Тони, чей идеальный слух уловит сплетню при любой удобной возможности.

— Да о Джеки.

— Что, опять приспичило трахнуться? — Тони ухмыляется.

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю я. — По-моему, это нечто вроде секрета.

— Во-первых — давно пора это уяснить, — в отелях не бывает секретов; во-вторых, если что-то и остается в тайне, то уж мне-то положено знать об этом по долгу службы; а в-третьих, Джеки и раньше играла в эти игры. Бен не первый красавчик, что угодил в ее корзину для грязного белья.

— Не может быть! — разеваю от изумления рот. Какой же я наивный!

— Еще как может, — говорит Тони, постукивая зубами и указывая на меня пальцем. — Не исключено, что и тебе выпадет шанс узнать, на какие фокусы способна наша Джеки.

Еще раз прокрутив в голове все, что я услышал про корзину Джеки и про ее фокусы, отказываюсь от затеи звонить Бену. Мысль, что она давно этим занимается, немного сбивает с толку. Не потому, что Бен в нее влюблен, он не пылает особыми чувствами; просто выходит, его положение несколько дурацкое, а их отношения в каком-то смысле фальшивка. Даже не знаю, стоит ли ему об этом рассказывать. Как бы Бен среагировал, если бы узнал, что до него осматривать номера вместе с Джеки бегали и другие? Важно ли это для него? Не имею понятия. Может, все же следует открыть ему глаза? Мы как будто друзья. Он рассказал мне, что к чему, когда я полтора года назад только пришел работать. Бен тут два года и вроде бы вполне доволен. Я же мечтаю добиться большего. Хочу, чтобы мной гордился отец. Пожалуй, размышляю я, задумчиво глядя в пространство и не обращая внимания на разрывающийся телефон, я все расскажу Бену после, когда он придет. Если у него будет подходящее настроение.

Лиз возвращается с затянувшегося «перекура». Не знаю, чем она занималась, но от нее буквально разит духами. На кой черт женщины поливают себя парфюмом? Только-только начинала пахнуть нормально после утреннего обливания — и на тебе! Снова обрызгалась этой гадостью. Даже клиентам запах явно не по вкусу: они немного отступают, когда Лиз наклоняется продемонстрировать свои сиськи.

Обычная для дневного перерыва суета в самом разгаре. По вестибюлю снуют толпы людей в строгих костюмах. На лицах входящих предвкушение сытного ленча. Джино, я уверен, не выпускает из рук шейкер, безмолвно предлагая коктейль любому, кто войдет в бар. Есть что-то магическое в постукивании кубиков льда о металл. Джино смешивает «Кровавую Мэри» с таким рвением, будто от качества коктейля зависит жизнь его матери.

Тони за столом, беседует с парнем, который — если я правильно расслышал — предлагает по сходной цене возить желающих на велосипеде. Парень тощий и говорит немного с напором, Тони таких терпеть не может. Как раз в это время дня к нему начинают приходить дельцы. Люди с портфелями и брошюрами в течение целого часа будут уговаривать его принять их предложения. Он в зависимости от того, выгодно это ему или нет, будет отвечать положительно либо вежливым отказом. Разумеется, велосипедист получает от ворот поворот.

— Наши постояльцы в основном ездят на такси, — говорит Тони, вставая, чтобы пожать неудачливому собеседнику руку. — Но желаю успеха, приятель. Идея в принципе интересная.

Тони никогда никому не грубит; говорит: кто знает? Может, позднее именно тот, кого ты отшил, вдруг пригодится. В общем, все, с кем он общается, уходят в полной уверенности, что стали его новыми лучшими приятелями. У Тони особый талант. Тощий парень выходит на улицу, а Тони берет журнал «Тайм аут» — библию консьержа, из которой можно узнать, что где устраивается, и такие важные мелочи, как, к примеру, часы работы того или иного заведения. На столе Тони и выпуск журнала «Золотые ключи». Переполненный сплетнями из жизни консьержей, он держит Тони в курсе всех мировых событий: рассказывает, кто из его знаменитых собратьев преуспевает, например, в Сингапуре, кто в какой отель перешел.

Из-за угла выскакивает запыхавшаяся Линнет. Ее путь лежит в служебку. Она чем-то озадачена и сжимает в руке стопку бумаг.

— Как успехи с размещением? — спрашиваю я.

— В данную минуту заказано на десять номеров больше, чем имеется, — говорит она, моргая близорукими глазами.

— Что? На целых десять? — спрашиваю я.

— Да, да, — произносит Линнет. — Но ситуация может измениться в любой момент, сам ведь знаешь. Два часа назад, перед собранием у Адриана, заказов было на пятнадцать штук больше, чем теперь.

— Ага.

— Кого уже вселили? Кто-нибудь явился? — спрашивает она, просматривая бумаги.

— Люди с ночных рейсов. И канадец.

— О Господи! Не проконтролируешь, чтобы кто-нибудь послал ему бутылку шампанского в качестве, извинения за утреннюю неразбериху? — спрашивает Линнет.

— Конечно, — отвечаю я.

— Кто еще? — Она подносит к бумаге ручку.

— Пока больше никто. Еще только ленч, Линнет.

— Ленч? — удивленно переспрашивает она.

— Да.

— Ой. А я думала, уже часа три.

— Нет.

— Уф. Только бы не забыть отправить атласные простыни в пятьсот пятый.

— Если хочешь, я сам позвоню.

— Правда?

— Естественно.

— Простыни для техасца, — объясняет Линнет.

— Когда он появится? — интересуюсь я.

— Сегодня во второй половине дня, — сообщает Линнет, уже убегая прочь — к кабинетам управляющего.

Звоню Джеки — напомнить, чтобы на шикарную кровать техасца постелили правильные простыни. Номер, в котором его поселят, стоит две тысячи фунтов в сутки (не включая завтрак), а за атласные простыни, я уверен, накинут еще сотню. Если б вы только знали, как в гостиничном бизнесе любят исполнять особые пожелания! Помню, в отеле, где я работал прежде, остановившейся как-то раз Мадонне пришелся не по вкусу велотренажер в спортзале. Мы заказали новый, такой, чтобы ей угодить, и сняли с нее за пребывание тройную плату. Конечно, нервы она нам потрепала изрядно — все возмущалась, что в номерах занавески ужасного цвета; и нам пришлось переселять ее из «люкса» в «люкс» пять или шесть раз. Впрочем, Мадонна — не самый тяжелый случай. Вот Шер, как мне рассказывали, прежде чем появиться в «Сент-Мартинз-лейн», велела своим людям позвонить туда и предупредить, что пищу она принимает только экологически чистую и исключительно из «Харродз». Служащие отеля в счастливой горячке накупили на баснословную сумму продуктов в «Харродз». Еще певица попросила, чтобы в ее номере поставили два велотренажера, и станки с радостью перетащили из спортзала в «люкс». Шер приехала, обозвала отель клоповником и тут же удалилась. Куда они дели все эти продукты — понятия не имею.

Но больше всего требований, если продолжать разговор об особых пожеланиях, выдвинул Майкл Джексон, заказав номер в «Лейнсборо». Он попросил, чтобы еду и питье ему подавали только американские. Мы отправили человека купить шоколадные батончики, жевательные конфеты с твердой оболочкой и мягкой фруктовой начинкой и напиток под названием «Гаторейд». Джексону больше ничего и не требовалось, ведь основные блюда для него готовит личный повар, которого он, единственный из звезд, возит за собой.

Питается Джексон как ребенок — мелкими кусочками курицы, гамбургерами и рыбными палочками. Еще он пожелал, чтобы его номер превратили в галерею игровых автоматов — напичкали компьютерными играми типа «Космических пришельцев». Мы даже поставили ему в комнату новый телевизор, чтобы он с утра до вечера мог в свое удовольствие смотреть мультики. Наверное, запросов у Джексона больше, чем у кого бы то ни было из знаменитостей, с которыми мне довелось столкнуться. С другой стороны, он же и самый великодушный по отношению к своим поклонникам.

Их вокруг отеля толпились сотни. Каждый повторял его имя в отчаянной надежде подозвать звезду к окну. Мы с ребятами из обслуживания номеров даже забавлялись: надевали белую форменную перчатку, немного отдергивали занавеску и, когда гомон толпы усиливался, махали рукой. Фанаты неистовствовали. А мы падали за занавеской на пол, покатываясь со смеху. Однажды они так разгорячились, что заорали: «Это он! Он здесь!» — и тут один из ребят вытолкнул меня на балкон. Защелкали сотни вспышек. Потом, когда до поклонников дошло, что перед ними всего лишь я, последовал всеобщий вздох разочарования.

Самые преданные фанаты разбили лагерь прямо за гостиничной оградой — поставили палатки, разложили спальники. Холодными ночами Джексон отправлял им сотни кружек горячего шоколада. По-моему, очень благородный жест. Больше никто из звезд не делал ничего подобного. Разумеется, народ безумствовал после этого пуще прежнего.

Джеки отвечает на мой звонок с некоторым раздражением. Может, потому, что Бен на этой неделе в ночь, и ее некому обслуживать, или ей не по душе, что мне поручили проверить, не забыла ли она о своих обязанностях. Естественно, простыни готовы. И, само собой, номер к приезду техасца вычистили должным образом. Кладу трубку, сожалея, что вызвался оказать Линнет услугу.

Лиз что-то быстро записывает на листке бумаги.

— Да, сэр, конечно, сэр, безусловно, сэр, — говорит она. — Немедленно кого-нибудь отправлю. — Кладет трубку. — Отнесешь вот это мистеру Мэйсону в ресторан, а? — Обведенные карандашом губы растягиваются в широкой улыбке.

— Хорошо, — сразу соглашаюсь я. — А как он выглядит, имеешь представление?

— Синяя рубашка, красный галстук, лысая голова, — отвечает Лиз.

— Попробуем найти. — Беру записку.

И иду в обеденный зал. Золотые люстры, стулья с высокими спинками, покрытые скатертями столики, расторопные официанты и бурлящие разговоры; ресторан выдержан в традиционном стиле, все столики заняты. Пахнет восхитительно. Красным вином, трюфельным маслом, ростбифами и шипящей жареной рыбой. Воздух изобилует ароматами, от которых начинают течь слюнки. Есть в ресторанных залах приличных гостиниц нечто такое, от чего ни с того ни с сего берет тоска. Меня вдруг охватывает неодолимое желание затянуться дорогой сигарой и почувствовать запах кожи, чтобы вспомнить о старых добрых временах в «Савой-гриль».

Удивительное некогда было место! До преобразований Маркуса Уэринга там пахло деньгами и влиятельностью. И собирался цвет общества, что придерживался старых идей и традиций. Каре ягненка, говядина на кости и двадцать четыре разнообразных блюда из картофеля — от фри до картофельного суфле. Я работал в «Савой-гриль» в пору великих расточителей. Туда нередко наведывался Роджер Мур. Как-то раз он с двумя приятелями пришел на ленч. О тратах они не задумывались ни на секунду и к концу шестичасовой трапезы назаказывали еды и напитков в общей сложности на четыре с половиной тысячи фунтов. Заплатили наличными — положили на столик приличную стопку. Я забрал ее, а двадцатью минутами позже заметил, что на том же самом месте лежит еще одна стопка. Все трое ушли подшофе, поэтому я решил, что алкоголь затуманил им головы, и догнал их.

— Джентльмены, — сказал я, — вы уже оплатили счет.

Один из них повернул голову:

— Это чаевые, дурень!

Помню, я шел назад, сжимая в руке двести фунтов, и тщетно пытался придумать, как бы исхитриться и оставить всю сумму себе. В ресторане действовала система tronc[3], изобретенная поборниками равноправия, — когда все чаевые делят между официантами. В «Савой-гриль» зарабатывать на чай можно было очень даже неплохо. У меня выходило до четырехсот фунтов в месяц, а метрдотелю и управляющему доставалось по две с половиной, а то и по три тысячи. За обслуживание денег с клиентов не брали, они же давали чаевые только наличными. Обойти tronc можно было единственным способом: убирая со стола, накрыть пачку купюр салфеткой, а потом незаметно положить их в карман. Но если тебя разоблачат, не сносить головы!

Работая в «Савой-гриль», чего я только не повидал! Там постоянно появлялась Маргарет Тэтчер. Ну и охотница же она была до виски! Все время заказывала двойное, а садилась непременно за один и тот же столик — номер четыре. Если бы и вы считались завсегдатаем «Савой-гриль», располагались бы за банкетными столиками у стены: четвертым, пятым, шестым, седьмым или восьмым. Они стояли в дальнем конце обшитого дубовыми панелями зала. А зал походил на старый добрый джентльменский клуб. Столы были огромные, но садились за каждый лишь по двое. Благодаря углублениям в высоких стенах атмосфера царила по-домашнему интимная, и можно было не бояться, что твой разговор услышат посторонние. В «Савой-гриль» заключали многочисленные сделки и крутили романы. Ужасно интересно.

Может, из-за этого-то уюта и безопасности в ресторан нередко наведывалась сама королева Елизавета II. Когда я работал на кухне, мы шутили: ей надо возить с собой стремянку, чтоб легче было взбираться на стул — настолько она мала ростом. Однако держалась бесподобно. Все ее охранное сопровождение усаживалось за один столик, а сама Елизавета устраивалась за другим. Ужинала всегда поздно и лишь с друзьями, с другими членами королевской семьи — ни разу. Заказывала обычно блюда, каких не было в меню, и предпочитала простую пищу. Рыбу и жареную картошку так просто обожала. А пила сладкое «Вдова Клико» (его поставляли специально для нее) или коктейли из шампанского — к нему добавляли бренди, кусочек сахара и немного горькой настойки «Ангостура». Край бокала украшали мараскиновыми вишенками. Вслед за напитком королева заказывала рыбу и картошку. После ленча пила зеленый шартрез, потом желтый. Забавно. На кухне работали все без исключения. Повара резали картофелины так, что брусочки получались идеально ровной формы. В общем, королева ела рыбу, картошку и свежий горох, не какие-нибудь там замысловатые кушанья. И готов поклясться, принимала «Савой-гриль» за высококлассную забегаловку.

Любила «Савой-гриль» и принцесса Диана. «Савой-гриль» и «Клариджез». Помню, как-то раз я пошел на кухню за полудюжиной устриц, ее заказом. Повар, который их готовил, сказал: «Хочу поцеловать леди Ди». Лизнул руку и провел ею по устрицам. Я не знал, что отвечать и стоит ли нести блюдо принцессе. Но понес. От нее исходило волшебство. Оказываясь рядом с ней, все немного теряли рассудок. Никогда не забуду эту встречу. Принцесса поднимала на тебя свои удивительные голубые глаза — и сражала наповал.

Королева чаще появлялась в «Клариджез». Он был настолько ей по сердцу, что стал известен как «второй дом королевской семьи». Ей нравилось бывать на устраиваемых там банкетах — в огромных залах, что вмешают полторы тысячи человек. Празднества закатывались столь грандиозные, что проводили их в нескольких помещениях одновременно. Сначала подавали шампанское и коктейли, потом объявляли ужин, и все рассаживались по местам. Если мимо проплывала королева, надлежало встать и поклониться или сделать реверанс. А она выходила и возвращалась четыре или пять раз за вечер. Мы, официанты, должны были тотчас отложить все свои дела, выстроиться в ряд и стоять со склоненной головой, пока она шла мимо нас. К сожалению, наши физиономии расплывались в улыбках. Со стороны это выглядело, наверное, как громкий смех в тишине церкви.

А принц Филип потребляет лагер или горькое охмеленное пиво. Во времена моей работы в «Клариджез» он предпочитал «Раддлз эль» и коктейль под названием «Серебряная пуля» — смесь джина и лимонного сока. Подается в бокале без ножки, со льдом, крепость убийственная.

Чудаковатость высокопоставленных особ и знаменитостей, которых мне доводилось обслуживать, всегда казалась мне занятной. Кэтлин Тернер, например, была большой любительницей стащить махровые нарциссы. Каждый раз, заказывая после еды кофе, актриса заворачивала цветы в салфетку, прятала их в сумочке и заявляла, что вообще не видела никаких нарциссов. Однажды я поймал ее с поличным, и она подозвала меня:

— Вы заметили, как я убрала их в сумку, так ведь?

— Да, мадам, заметил, — ответил я.

— Но никому не расскажете, правда?

— Нет, мадам, не расскажу.

Я удалился и принес ей еще целый поднос нарциссов. Уходя, она оставила мне пятьдесят фунтов чаевых.

Жаль, не все известные люди столь приятны. Ноэль Галлахер, например, оказался отъявленным грубияном. Помню, как-то в рождественскую пору он заявился в «Лейнсборо» в предпраздничном настроении. Просидел в компании друзей с ленча часов до девяти вечера. Ожидая, когда освободится столик, люди уже выстроились в очередь. Управляющая рестораном сказала Галлахеру, что их больше не будут обслуживать: мол, пора уступить место тем, кто пришел ужинать, и предложила ему перейти с друзьями в бар. На что Галлахер заявил: «Этот столик мой, и мы не намерены его кому бы то ни было уступать». Управляющая согласилась терпеть их еще полчаса, а когда вернулась позднее и снова спросила, не переместится ли компания в бар, Галлахер встал и рявкнул: — Знаешь что? Катись-ка ты на хрен!»

Выплеснув вино из бокала прямо управляющей в лицо, он ушел.

Скверно себя ведут не только знаменитости; случается, сталкиваясь с богатыми и известными, выкидывают фокусы и служащие отеля. Однажды я провожал до номера Мэрайю Кэри. На унитазе в ее туалете сидел техник со спущенными штанами. У меня отпала челюсть. Я просто не поверил собственным глазам. Слава Богу, Мэрайа в эту минуту смотрела в другую сторону. Только когда я вытащил придурка из номера, узнал, что он поклонник Кэри и хотел, чтобы его задница в каком-то смысле приблизилась к ее.

Обвожу зал быстрым взглядом и отмечаю, что звезды сегодня едят в других местах. Подхожу к Андрэ, управляющему рестораном, и спрашиваю, нет ли среди клиентов человека, который подходил бы под описание мистера Мэйсона.

— Синяя рубашка, красный галстук, лысая голова, — говорю я.

Андрэ на взводе. Клиенты за тремя столиками ждут основные блюда, а официант требует, чтобы сначала приготовили кофе на столик для двоих, и намерен лишь после этого нести остальное — кухня в бешенстве. Андрэ и сам обпился кофе, поэтому весь в поту и не в силах сосредоточиться. Мне смешно. Не могу поверить, что здешние официанты до сих пор забавляются былыми проказами.

Когда я только пришел сюда работать, это была любимая шутка: подсунуть Андрэ побольше кофе. У него проблемы с сердцем, поэтому ему вообще противопоказано баловаться крепкими напитками, но по утрам он непременно выпивает два эспрессо. После одиннадцати же позволяет себе исключительно кофе без кофеина. Признаться честно, Андрэ бывает приличной сволочью. Он из тех управляющих, которые, когда зал полностью готов к ужину, тайком убирает со стола вилку и заставляет все еще раз проверить, и если ты не замечаешь пропажу, устраивает тебе встряску. Поэтому-то официанты специально накачивают его кофеином. Когда перед началом ленча или ужина он просит кофе без кофеина, подсовывают ему тройной эспрессо, надеясь отправить его в стратосферу. Сегодня, судя по испарине на белом лбу, явно один из стратосферных деньков. Всегда представляю себе, как однажды он не выдержит и упадет замертво. Тогда, возможно, кое в ком из официантов заговорит совесть.

Замечаю мистера Мэйсона у дальней стены. Он трапезничает с двумя другими лысыми джентльменами в галстуках. Приближаясь, вижу на их столике красное «Палмер Шато Марго» 1989 года по четыреста пятьдесят фунтов за бутылку. По-видимому, что-то празднуют. Протягиваю записку, мистер Мэйсон театрально извлекает бумажник из кармана брюк. Стою, улыбаюсь и жду, прикидывая: здорово, если достанет коричневую купюру, хотя голубая тоже сойдет. Мэйсон же выуживает из глубин кармана и кладет мне на ладонь пятьдесят пенсов. Так и подмывает перевернуть руку, чтобы монета упала на пол. Но за душой ни гроша, а мелочь, скапливаясь, выливается в какую-никакую сумму.

Возвращаюсь к стойке, должен признать, совсем павший духом. Греет единственное: мысль о скором приезде техасца.

В данную минуту в вестибюле относительно спокойно. Лиз постукивает нейлоновыми ногтями по стойке и, причмокивая, сосет мятную конфету из вазы для посетителей. Перед ней паспорта парочки французов, которые только вселились. Подсчитав, сколько женщине лет, Лиз расплывается в улыбке.

— Можешь поверить, что ей сорок четыре? — Обсасывая конфету, она втягивает щеки.

— Знаешь, я ее не рассмотрел. Когда вернулся из ресторана, они уже шли к лифтам, — отвечаю я. Звуки, раздающиеся изо рта Лиз, действуют на нервы не меньше, чем стук ногтей.

Сумки французов все еще стоят перед стойкой на блестящей багажной тележке. Ни Джез, ни Дейв не горят желанием тащить их на четвертый этаж. Ведь если американцы славятся щедростью, то французы на чаевые довольно скупы.

Впрочем, «глубокие карманы, но короткие руки» не только у них. Еще у итальянцев и, безусловно, у испанцев и греков. Японцы прижимистостью не страдают, а русские тем более: внезапно получив доступ к большим деньгам, они как будто ничего не могут с собой поделать — так и сорят ими. Но особо дорогие гости в отеле, конечно, арабы — им рады больше, чем американцам. Для ребят из стран Персидского залива деньги и редкое виски — все равно что вода. Помню, в гостинице, где я работал прежде, одна девица получила билет первым классом до Индии и обратно за то, что была очень любезна с постояльцем из Саудовской Аравии. Консьерж немного разозлился: его наградили всего лишь наручными часами стоимостью чуть более пятисот фунтов. Такая вот встает проблема, когда в отеле появляется щедрый богатей: мы как один вдруг превращаемся в жадин. Сегодня все, кто планировал увильнуть от работы, прослышав про техасца, потихоньку подтягиваются.

Смотрю на часы и улыбаюсь. На кухне до сих пор кипят страсти: клиенты все еще заказывают основные блюда, однако приближается время, когда вновь заявит о себе талант главного кондитера.

У меня был друг, тоже кондитер. Странный они народ. И по-моему, почти всегда под кайфом. Во всяком случае, этим отличался мой приятель. Кондитеры работают в отдельном помещении. Там прохладно, потому что в тепле могут растаять продукты, и спокойно — труд на редкость кропотливый. Если шеф-повар — художник, то главный кондитер ни дать ни взять гравер. Он не шумит и не взрывается. Те, с которыми меня сводила судьба, — все как на подбор тихони, интроверты и педанты, могут часами вырезать в глазури розу. И умеют сотворить сахарную корзину или впрыснуть в пирожное крем через отверстия, о существовании которых ты и не догадаешься. Остальные работники кухни на кондитеров внимания не обращают, но отдают им должное во время пятичасового чая. К этому моменту результат их труда уже красуется на тележке для сладостей, а его название появляется в десертном меню. В ресторане, который придерживается давнишних традиций, типа нашего, это старомодный шоколадный пудинг; в «Гранд Маринере» — для более прогрессивных клиентов — предлагают фрукты и ягоды в сладком креме.

Больше не могу терпеть стучащие ногти Лиз, лучше сходить в служебку и проверить, не прислали ли важных сообщений по электронной почте. Эван вечно занят с факсами и телефонными звонками — заглядывать в ящик пять-шесть раз в день у него, видите ли, нет времени. Впрочем, я и сам не прочь это сделать. Заодно отдохну от стойки, хоть дышать спертым воздухом служебки порой просто невыносимо. Эван своим монотонным надоедливым голосом обсуждает по телефону чьи-то грядущие мини-каникулы. Киваю ему, он кивает в ответ. Вбиваю адрес сервера. Пришло пять писем. Первые два — просьбы забронировать номера, и я отправляю их в папки Эвана и Линнет; третье — ерунда из «Райанэйр»: снова предлагают нам бесплатные билеты. Четвертое сообщение от производителя вин — реклама какого-то нового южноафриканского сорта. А тема пятого выглядит несколько странно: «Помогите!»

Письмо от женщины, у которой как будто претензии по поводу счета за содержимое мини-бара, который мы ей отправили. Однако чем внимательнее я вчитываюсь в текст, тем больше понимаю, что никакой претензии нет, авторша письма лишь просит, чтобы мы изменили дату. «В этот день я не должна была находиться в вашем отеле, — пишет она. — К несчастью, письмо от вас вскрыли прочел мой супруг. Теперь, как вы сами понимаете, у меня серьезные неприятности, и надо найти выход». Дальше идут два электронных адреса — первый ящик муж может проверить, второй нет — и мольба изменить дату на счете, а соответственно и время пребывания постоялицы в нашем отеле. «От вас зависит судьба моего брака, — пишет она. — Я сейчас же отправлю вам «официальное письмо» с другого адреса, и, если вы откликнетесь, мой муж увидит ответ. Горячо надеюсь на вашу помощь».

Ну и ну, размышляю я, вот что происходит, если не заплатишь вовремя за апельсиновый сок и бутылку воды. Бедная женщина.

Мысль, что чья-то семья может разрушиться лишь потому, что при выписке не хватило такой ничтожной суммы, представляется мне поистине ужасной. Выхожу из служебки и делюсь новостью с Лиз. Она прочитывает письмо трижды — круглыми глазами, с приоткрытым ртом — и наслаждается развязавшейся драмой. Потом делает вид, что вспомнила сладкую парочку, и начинает описывать обоих в подробностях. Я ее не слушаю.

— Что нам, по-твоему, делать? — спрашиваю я.

— Само собой, написать письмо на адрес, который известен мужу, сказать: так, мол, и так, мы допустили ошибку, — говорит Лиз таким тоном, будто перед ней круглый идиот.

— Думаешь? — Я намерен поступить, как считает нужным Лиз, но чувствую, что это в корне неправильно. Одну оплошность я сегодня уже совершил — собрал вещи постояльца без его ведома, — теперь же должен предварительно посоветоваться с Адрианом. — Я схожу к управляющему.

— Иди, если считаешь, что не в состоянии принять решение без его помощи, — отвечает Лиз, пренебрежительно взмахивая рукой.

— Полагаю, так будет лучше, — говорю я.

— Наверное, — бормочет она, уже просматривая какие-то газеты на стойке. — Поступай как знаешь.

Беру распечатку и иду в стеклянную двустворчатую дверь. Лиз просто-напросто завидно, рассуждаю про себя, что не она первая прочла сообщение.

Анджи вводит меня в офис управляющего, и я вижу Адриана за столом, а вокруг корзины с фруктами, бутылки шампанского, кожаные бумажники, плюшевые медведи и открытки «От управляющего с наилучшими пожеланиями». Адриан держит ручку «Монблан» — пишет «добро пожаловать», лично приветствуя важных гостей.

— Простите, что беспокою, мистер Томпсон, — говорю я, останавливаясь у двери.

— Входи, входи. — Он приглашает меня жестом, и золото запонки поблескивает в солнечном свете. — Какие-то проблемы?

Протягиваю письмо и объясняю, в чем дело. Адриан откладывает ручку и принимается читать. Его губы растягиваются в лукавой полуулыбке. Поднимает глаза.

— Бедная распутница. Ну и попалась же — на счете за мини-бар! — Смеется. — Пренеприятный случай.

— Как мне быть? Написать ее мужу, что мы ошиблись?

— Пожалуй, не стоит.

— Что?

— Тогда мы фактически совершим преступление, — поясняет Адриан. — Если дело дойдет до суда и наш счет принесут в качестве доказательства, нам и в суде придется лгать. Еще, не дай Бог, муж докажет, что мы врем. Отелю такие проблемы совсем ни к чему.

— Хм, — мычу я. — Немного жаль женщину. Судя по письму, она в полном отчаянии.

— Согласен. — Адриан пожимает плечами. — Однако ради нашей безопасности, думаю, мы не должны ввязываться в эту историю.

— Верно, — говорю я. — Ну, так как мне поступить?

— Гм, никак, — произносит Адриан. — Напиши ей что-нибудь типа «нам очень жаль, но ничем не сможем помочь». Если пришлет еще одно письмо, принеси его мне, я сам отвечу.

— Неужели больше ничего нельзя придумать? — спрашиваю я, забирая распечатку.

— Нет. Боюсь, ничего.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, и тут раздается стук в дверь. Входит Тони.

— Тони? — удивляется Адриан.

— По-моему, сэр, к нам пожаловал вор, — сообщает Тони.

— Да? — Адриан выпрямляется. — С чего ты взял?

— Вор, или, может, это постоялец, либо кто-то из новых техников, но я его раньше не видел. В общем, парень вошел в отель, поднялся на лифте на четвертый этаж и как будто провалился сквозь землю.

— Провалился сквозь землю?

— Именно, — отвечает Тони, как ни странно, в растерянности. — Я как раз разговаривал по телефону с одним клиентом. На этого типа обратила внимание Лиз. Она сказала, у него бейсболка подозрительно низко натянута на глаза, и предложила отправить наверх Дейва, чтобы проверить, кто это такой. Когда Дейв вышел на четвертом этаже, парня уже не было.

— М-да… — Адриан поднимается из-за стола. — А охранника Мустафу ты поставил в известность?

— Первым делом. Он осматривает здание при помощи системы видеонаблюдения.

— Правильно. Не дай Бог пропадут картины. Из полиции предупредили, что банда грабителей орудует как раз в нашем районе.

Адриан рассказывает, что на этой неделе похитители полотен уже поживились в отелях «Кадоган-Гарденз» и «Блейкс». По всей вероятности, они просто вошли, сняли картины со стен и спокойно удалились. Все, кто воров видел, подумали, что это работники выполняют какое-то задание. «Блейкс» и прежде обчищали, говорит Адриан. В прошлый раз туда нагрянула целая банда и принялась выносить столы, стулья, посуду и прочее, и лишь потому, что грабители действовали столь уверенно и открыто, никто ничего даже не заподозрил.

— А помните, как тот тип вынес телевизоры? — спрашивает Тони. — Из «Моего отеля»?

Он рассказывает про вора, который вселился в двухкомнатный номер в новой гостинице, челсийском «Моем отеле». Там во всех комнатах стоят современные компьютеры с плоскими мониторами, на которых можно проверять почту и смотреть телеканалы. Потрясающие машины и стоят что-то около пяти тысяч штука. В общем, вор просит консьержа послать кого-нибудь в «Харродз» и купить ему две компьютерные сумки. Просьбу, естественно, выполняют. Вор спокойно кладет в сумки телевизоры и уходит с ними из отеля. Позднее его пытались найти по данным кредитной карты, но выяснилось, что он и ее у кого-то стянул.

— За всеми нужен глаз да глаз, — говорит Адриан. — Помните, как из конференц-зала в «Лейнсборо» исчезли пять ноутбуков?

— Ага. — Тони кивает. — По-моему, все ушли на ленч? Зал не заперли, а когда вернулись, его уже кто-то обчистил?

— Да-да, правильно, — говорит Адриан. — Просто кошмар.

Конечно, к мелким кражам отель все время готов. Стоимость пепельниц, чайных ложек, халатов — все это включается в общий счет за номер. Но когда речь о холодильниках, сиденьях для унитаза (двух деревянных и одном викторианской эпохи из «Савоя»), коврах и картинах из спален, руководство выходит из себя. Десять процентов, что прибавляют к общей сумме, не покрывают стоимость стула с позолоченными ножками, который относят вниз по пожарной лестнице и грузят в фургон, ожидающий у черного входа.

— И дело даже не в цене картин, — признается Адриан. — А в том, что придется подыскивать новые — скучнейшее занятие.

Адриан велит нам с Тони держать ухо востро, когда в дверь снова стучат. На пороге появляется Салли. Темный костюм, прямые светлые волосы, на щеках — треугольники темных румян. Салли — гламурное лицо отеля, ответственная за связи с общественностью. Она встречается с журналистами, преподносит приглашения пожить в нашем отеле бесплатно и посещает конференции, на которых обсуждаются запутанные вопросы имиджа и коммуникаций, но основная ее задача — заговаривать зубы. В основном благодаря ее стараниям в отеле устраивают богатые свадьбы, собрания и вечеринки с коктейлями. Салли обязана водить невест по залам, ненавязчиво умасливать их шампанским — все ради того, чтобы те согласились оставить у нас тысяч сорок фунтов за единственный вечер. Вот почему отель только счастлив дать на пробу молодой паре несколько видов канапе или открыть в их честь не одну бутылку игристого вина. Увы, мы на рынке далеко не одни, и из десятка невест, которым Салли демонстрирует красоты отеля, обычно лишь одна решает разрезать свадебный торт в стенах именно нашего отеля.

Во второй половине дня у Салли особенно много дел — показывать гостиницу потенциальным клиентам удобнее всего, когда кругом тишина. Среди них и участники будущих съездов, и разного рода журналисты. А посмотреть убранные и свободные номера можно лишь в окошке между двумя и тремя пополудни.

На лице Салли широкая улыбка. Взгляд переходит с Адриана, на меня, на Тони и опять на управляющего.

— По какому поводу радуешься? Все из-за того, что благодаря твоим стараниям не сорвалась сегодняшняя вечеринка? — интересуется Адриан, снова снимая колпачок с ручки «Монблан».

— Нет, — отвечает Салли.

— В чем же тогда дело? Хочешь, чтобы тебе поаплодировали?

— Ну, если совсем чуть-чуть. — Салли торжествует. — Я только что провернула великое дело: в воскресенье у нас крупная свадьба, приглашенных — пятьсот пятьдесят человек!

— В воскресенье? — спрашивает Тони.

— Кто это женится в воскресенье? — интересуюсь я.

— Очень милая парочка евреев откуда-то из северной части Лондона, — отвечает Салли.

— Замечательно. — Адриан расплывается в улыбке. — Молодец, Салли.

— До сих пор поверить не могу, — говорит она. — До последнего было не ясно, кого они предпочтут: нас или «Мандарин ориентал». Пришлось скинуть им пару тысяч, но их мы спокойно доберем на откупоривании.

Большое преимущество крупных торжеств — откупоривание. Отель вправе снять с клиента до десяти фунтов просто за то, что официант подаст и откупорит бутылку вина или шампанского, закупленного самим клиентом. Забавно. Со спиртным надурить можно даже дважды. Сказать, что выпили сорок бутылок, когда на самом деле — всего тридцать две. Помню, после свадьбы, которую у нас сыграли совсем недавно, Адриан вписал в счет восемьдесят пять бутылок, хоть откупорить пришлось только шестьдесят пять. Еще празднующие выпили лишь сто двадцать бутылок воды, а мы взяли плату за двести. Подсчитывать ведь никто не станет. И потом, если ты настолько богат, что выкладываешь сорок тысяч на свадьбу, разумеется, ты не пойдешь посреди ночи в недра гостиницы, чтобы проверить, сколько там пустых бутылок. А уж как воруют в дни подобных торжеств! Не поверите, пока не увидите собственными глазами. Помню, одному моему товарищу, когда праздновали чью-то свадьбу, пришлось работать тридцать часов подряд, зато он умудрился стащить аж восемь бутылок «Дом Периньон». Заворачивал каждую в кухонное полотенце и, делая вид, что идет в уборную, по одной уносил бутылки в шкафчик, где хранилась его одежда. Еще отелю выгодно, когда заказывают большое помещение. За час аренды берут от трехсот фунтов, а если клиент вообще не нашелся бы, зал просто стоял бы пустой. Банкеты, церемонии награждения, конференции и свадьбы для гостиниц хороши во всех отношениях.

Мы с Тони поздравляем Салли, выходим из офиса Адриана и возвращаемся в вестибюль. Показываю Тони распечатку письма. Посвящать его в разного рода сплетни немаловажно — чтобы он был к тебе расположен. Мне все время приходится одергивать себя, дабы не стараться сделать его своим лучшим другом чересчур явно.

Выходя из стеклянных дверей, мы оба застываем на месте. Ни он, ни я не знаем, куда девать глаза. Тони едва заметно фыркает, приводя себя в норму. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и иду за стойку.

— Добрый день, — произношу я.

Две сплошь покрытые бинтами головы поворачиваются в мою сторону. На лицах обеих темные очки — клиентки явно только что из больницы, где делали подтяжку лица.

— Здравствуйте, — мямлит одна из них, но тут же содрогается от боли и, видимо, сожалеет, что раскрыла рот.

— М-м-м, — мычит вторая, шаря в кармашках кошелька в поисках кредитной карты.

— Вы намерены остановиться у нас на четыре дня, правильно? — спрашивает Лиз, глядя в разложенные на стойке бумаги.

— М-м-м, — произносит в знак согласия более высокая женщина.

— Чудесно, — говорит Лиз с таким видом, будто не видит перед собой ровным счетом ничего необычного. — Поселим вас в смежные комнаты, чтобы вы могли общаться.

— М-м… хм… — опять отзывается та, что повыше.

— Джез отнесет ваши сумки. Помните: наклоняться вам обеим строго запрещается. — Лиз улыбается. — Надеюсь, завтра боль поутихнет.

Обе клиентки очень медленно идут к лифту.

Мы привыкли видеть среди своих постоялиц женщин после пластических операций. Они вселяются обычно днем, приезжают прямо от врача. Только видеть их — каждый раз потрясение. Вообще не знаешь, куда смотреть. Ведь невозможно не заметить губы, которые походят на рот пантомима, изображающего утку. Или два дирижабля в районе груди, которые вплывают в отель на час раньше их обладательницы. Во всем этом есть что-то безумное. По-настоящему смешит лишь то, что им кажется, будто в солнцезащитных очках они выглядят не столь ужасно.

Англичанки склонны действовать на пару. Две подружки вместе ложатся под нож — в каком-то смысле разнообразят жизнь, состоящую из светских ленчей и подобных скучных развлечений. Иностранок утягивают и режут по одной, но их сопровождает свита, порой даже несколько маленьких детей. Три-четыре дня оперированные не показываются на глаза, питаются супами, которые заказывают в номер, потом едут куда-то на Харли-стрит забрать вещи, возвращаются и как ни в чем не бывало выписываются из отеля. Большинство во время пребывания у нас не отвечают на звонки и не принимают посетителей. Уезжают инкогнито, как и приезжают, готовые представить на суд скептически настроенных, но изумленных друзей свои новые лица, губы, ягодицы или грудь.

— Такое впечатление, что это адски больно, — говорит Лиз, когда закрываются двери лифта.

— Шоу уродцев, — произносит Тони, садясь за стол. — Одна, похоже, обновила еще и задницу. Конечно! На кой хрен цеплять на физиономию застывшую маску испуга, если зад болтается где-то у коленок?

— Тш-ш… — шипит Лиз. — Как бы не услышали.

— Услышали? Сквозь такую обшивку? — Я смеюсь, снимая с телефона трубку.

Стоим с Лиз за стойкой и обсуждаем, какие части собственных тел хотели бы увеличить, уменьшить, подтянуть либо разделить. Она начинает перечислять свои недостатки, о которых раньше я как-то не задумывался. Ей кажется, что у нее слишком толстые икры, а плечи, напротив, худоваты. Раньше, признаться, я не обращал на эти места никакого внимания. Еще она с удовольствием убрала бы мешки из-под глаз. Высказываю предположение, что они от тяжелой работы. И теперь, когда Лиз сама на них указала, к сожалению, вынужден согласиться: нижние веки ей не мешало бы немного укрепить. Она ведь молодая, очень симпатичная девушка, и, если бы не мешки, по ней никогда не сказал бы, что работа у нее не из легких. Лиз поднимает трубку, улыбается, советует кому-то включить в номере телевизор, а я все думаю и думаю про ее мешки.

Внезапно в вестибюль вылетает Джеймс. Его волосы, подстриженные, как у Хью Гранта, колышутся, пока он идет к стойке.

— Привет, — говорит он.

— Здорово, — отвечаю я.

— Мой поставщик икры еще не появился? — спрашивает Джеймс с непривычно беспокойным видом.

— Нет.

— Черт! — Он наклоняет голову, и челка спадает ему на лоб. — Шеф-повар не дает мне покоя. Наш друг техасец заказал ведро икры, хочет, чтобы к его приезду оно стояло во льду, в номере.

— Хм, — отвечаю я.

— Такие вот дела. — Джеймс кивает и поднимает глаза к потолку. — Я вляпался в дерьмо.

— А как он выглядит?

— Кто?

— Поставщик икры.

— О! — восклицает Джеймс. — Не имею понятия. Сказали, он угрюмый, славянской наружности, может, даже несколько потрепанного вида. Зовут не то Сергей, не то Саша. Не знаю, я с ним не встречался. Его координаты дал мне один приятель, который тоже работает в ресторанном бизнесе.

— Понятно.

— Понаблюдаешь за всеми, кто приходит, ладно? — просит Джеймс.

— Конечно, — киваю я.

— Я и сам буду периодически выглядывать, но все время тут торчать не могу — удалось отыскать «Пулиньи Монтраше» 1980 года по вполне сносной цене. Не хочу, чтобы оно попало в лапы козлам из «Дорчестера».

— Конечно.

— А еще мне пообещали что-то там сорок второго года.

— Здорово. — Киваю. Вина времен Второй мировой войны в наши дни на вес золота.

— Да, — говорит Джеймс, уже шмыгая назад в стеклянную дверь. — Еще как здорово!

— Если кто-нибудь появится, я тебе позвоню.

— Спасибо! — отвечает Джеймс. — Ты настоящий друг.

Размышляя, каково бы это было — в самом деле считаться другом Джеймса, замечаю целую толпу кухонных работников, проходящих гуськом перед гостиницей. Некоторые в белых форменных одеждах и голубых либо клетчатых штанах, остальные в джинсах, толстовках и легких куртках; от холода все втягивают голову в плечи. Компанию сопровождают облачка сигаретного дыма.

У ребят начался перерыв. Везет же. За пинту пива или рюмку водки, чтоб взбодриться, я отдал бы сейчас что угодно. В полном распоряжении поваров целых два часа, и, уверен на сто процентов, большинство из них направляются в пивную.

Ехать домой почти нет смысла. Когда я только начал работать на кухне и еще ни с кем не сдружился, пару раз поступал именно так и лишь после осознал, что совершаю ошибку. В метро всю дорогу до дома проклевал носом, то и дело роняя тяжелую от усталости голову на собственное плечо, приехав, успел лишь сварганить себе бутерброд и съесть его перед телевизором, по которому шли мультики. Затем поспешил назад и снова спал в метро. Вскоре до меня дошло, что два часа свободного времени лучше тратить на более занятные дела.

Я стал почти каждый раз ездить в пивную. Где сошелся с другими ребятами и неплохо отдыхал. Мы садились вместе — младшие повара и официанты — и начинали друг другу плакаться: во время ленча случилось то-то, пришлось отдуваться, потому что тот-то ни черта не смыслит в гриле. И все в таком духе. Было забавно. Разговор одновременно на шести или семи языках, но удивительным образом клеился. За время перерыва я выливал в себя две или три пинты пива и выкуривал полпачки сигарет. Возвращались мы обычно, слегка пошатываясь, однако никто этого как будто не замечал или всем было плевать. По пути в отель мы сосали мятные конфеты, чтобы не несло пивом. Впрочем, если бы кто-то и возмутился, боюсь, мы тут же подняли бы мятеж. Сто пятьдесят парней не могут пахать как проклятые по шестнадцать часов в сутки без перерыва, во время которого имеют право расслабиться. В любом случае по прошествии минут тридцати в бурлящем аду кухни хмель выходил из нас вместе с потом.

Кое-кто не пил никогда — в основном люди, выполнявшие самую грязную работу. Английский они знали плохо и половину заработка отправляли домой, куда-нибудь в другую страну. На выпивку у них, по-видимому, не хватало либо сил, либо денег. Некоторые работали где-то еще — уборщиками или мойщиками, поэтому, едва начинался двухчасовой перерыв, удалялись в служебные помещения и там забывались на два часа сном.

Впрочем, и пьющие спиртным не злоупотребляли. Даже предпочитали нескольким пинтам пива несколько сигарет с марихуаной. В пивной садились в углу, жевали чипсы и периодически выходили на улицу — покурить за углом. Я все удивлялся, как им удается дорабатывать до конца смены. От марихуаны чувствуешь себя более разбитым и клонит ко сну. Я и без косяка ближе к вечеру едва держался на ногах. По-видимому, они баловались чем-то еще — «спидом» или коксом. В одиннадцать вечера, когда заканчивалась смена, некоторые из них были полны сил и еще планировали повеселиться. Остальные же, отправляясь домой, с трудом передвигали ноги.

Лиз занимается дневной почтой. Разложила ее на стопки: в одной брошюры Тони с предложениями куда-то съездить на выходные, во второй винные каталоги Джеймса. Обе стопки внушительных размеров. Удивительно, что в наши дни, когда все заказы делаются по телефону, по почте пересылают столько разной ерунды! Лиз несет все, что пришло, в служебку. Не в меру любопытная, она сначала просматривает почту сама и лишь потом подпускает к ней Эвана.

— Фантастика! — провозглашает Тони, с шумом опуская телефонную трубку. Его лицо сияет от удовольствия. — Пьянка будет высший класс!

— Что? — спрашиваю я, облокачиваясь на стойку. Лиз в служебке, самое время на пару минут забыть об установленных правилах.

— «Чатни Мэри» проводят пиар-акцию — ну, то заведение в Челси, где готовят блюда с острыми приправами.

— А, да. Я там никогда не бывал, но слышал, место отличное.

— Короче, — Тони улыбается, — на следующей неделе они устраивают вечеринку для консьержей, меня тоже позвали. В общей сложности приглашенных тридцать человек. Все консьержи. Каждый может привести с собой пару приятелей.

Замечаю, что Джез и Дейв мгновенно напрягаются. Когда Тони приглашают на подобные праздники, а случается это примерно дважды в месяц, с ним идет либо один, либо другой, кому выпадет жребий. Это часть их учебы: так они узнают, какие рестораны можно рекомендовать, какие не стоит, а в какие имеет смысл ехать хоть через весь город. Горе тому консьержу, который рекламирует клиенту второсортную закусочную, тем более если клиент оставил в отеле две тысячи фунтов за сутки.

— Интересно, — киваю я.

— Ага, — соглашается Тони. — Всегда любопытно пообщаться с остальными ребятами. Послушать рассказы. Полезная вещь — знать, как идут дела в других гостиницах.

— Еще бы, — подтверждаю я.

— Не хочешь составить мне компанию? — спрашивает Тони.

Выпрямляю спину в легком ошеломлении. Джез и Дейв разочарованно опускают плечи.

— Я?

— Ты, ты, — говорит Тони. — Платить не придется, — добавляет он, как будто для того, чтобы я быстрее согласился.

— А когда пьянка? — интересуюсь я, словно какой-нибудь очень занятой человек — с заранее намеченным планом, ежедневником, личной жизнью или даже постоянной подружкой. У меня ни того, ни другого, ни третьего. Девушка была, но несколько месяцев назад мы расстались, потому что ей надоели мои ночные смены. Из-за них же я по сей день не нашел другую.

— В следующий четверг, — отвечает Тони.

— Предложение заманчивое, — произношу я, раскрывая пустой ежедневник. — Пожалуй, я согласен.

Делаю в ежедневнике пометку о вечеринке в компании нового лучшего друга и замечаю боковым зрением подозрительную личность, что прохаживается по вестибюлю. В руке большая сумка, красная бейсболка низко натянута на глаза. Подозрительную — мягко сказано. На техника парень не тянет — слишком медленно ходит и как будто без определенной цели. Впрочем, и кое-кто из технических работников не особенно спешит, выполняя задания — порой так и хочется добавить им скорости.

Смотрю на Тони. Он походит сейчас на терьера: весь напрягся, глаза горят, следит за каждым движением странного гостя. По описанию это тот самый тип, из-за которого поднялся переполох. Что у него в сумке — свернутые в трубки полотна? С толку сбивает лишь то, что он не торопится отсюда исчезнуть. Тем не менее вид у него более чем подозрительный. Но подойти к нему мы вправе лишь в крайнем случае. Любой, кто вошел в отель, может оказаться всего-навсего клиентом. И уж тем более у нас нет полномочий просить его, чтобы он открыл сумку. Не исключено, что это рок-певец или какая-нибудь знаменитость, специально замаскировавшаяся под человека «с улицы». Вайнона Райдер, например, все время ставила нас в тупик: наряжалась в мужские одежды, дабы, выходя из отеля, не становиться жертвой папарацци. Обращаться с такими людьми надо крайне осторожно. Тони же, как видно, решает отставить это правило, и целенаправленно идет к незнакомцу.

— Простите, — говорит он. Человек поворачивается. — Не могли бы вы открыть сумку?

На лице парня изумление. Он кладет на сумку руку и качает головой.

— Пожалуйста, откройте, — повторяет Тони. — Вам же лучше будет.

Человек не прекращает крутить головой.

— Ну что ж! — восклицает Тони. Грубо отталкивая незнакомца одной рукой, он хватает сумку второй.

— Не-е-е-е-ет! — взвывает парень, валясь с ног.

— Я просил по-хорошему, — заявляет Тони, расстегивая молнию на сумке. — Ой! — смущается он, заглядывая внутрь.

— Что? — Выхожу из-за стойки, собравшись предложить запоздалую помощь.

— Будь добр, позвони Джеймсу, — бормочет Тони. — Скажи, пришел поставщик икры.

— Э-э… — Застываю на полпути.

— Да, неудобно получилось, — говорит Тони, спеша к стене. — Прости, приятель. — Протягивает парню руку.

Тот не отвечает. Не обращая внимания на готового ему помочь Тони, поднимается и хватает сумку с икрой.

Джеймс, снова вылетая в вестибюль, суетится больше обычного.

— Ты не бил его? Не бил? — спрашивает он у Тони. — Умоляю, скажи, что не притронулся к нему пальцем. В противном случае он больше никогда здесь не появится.

Тони отрицает, что по недоразумению применил физическую силу, а поставщик икры весьма скверно говорит по-английски и не может возразить. Через несколько секунд Джеймс уводит его в свой офис, чтобы успокоить водочкой и побеседовать по душам про цены на икру белуги, севрюги и осетра.

Скорее всего отель купит все, что у парня в сумке. Продать деликатес в гостинице типа нашей проще простого. Постояльцы съедят икру ложками, точно ежевичный джем. Нефтяной барон из Техаса, если мне правильно передали, уже заказал целых полкило.

Сначала Джеймс попробует товар серебряной ложечкой. Когда собираешься потратить тысячи фунтов из казны отеля, надо тщательно проверить, не подсовывают ли тебе какую-нибудь дрянь. Сделки с торговцами черного рынка опасны еще и тем, что, если тебя надурят, в суд не обратишься. Потому-то поставщик икры целых полчаса сидит в кабинете Джеймса: тот осматривает банки, какую-нибудь открывает, желая удостовериться, что имеет дело не с мошенником. Потом шеф-повар распродаст икру всем желающим. Может, кое-что перепадет и нам.

На часах десять минут четвертого — скоро повалят любители посидеть за чашечкой чая. В главную гостиную уже направляются несколько туристов. Порой из-за них возникают неприятности. Мы первоклассный пятизвездочный отель, в нашей гостиной нельзя появляться в кроссовках и шортах, а в период предвечернего чаепития это нередко влечет за собой проблемы. Дело в том, что выпить чайку в основном приходят американцы, а они, независимо от габаритов, обожают кроссовки и шорты. Отсюда недоразумения. Впрочем, если группа большая и если можно предположить, что она оставит в отеле крупную сумму, мы отступаем от правил. Если же американцев приходит только парочка и на лицах обоих благоговейный страх перед гостиничным великолепием, я предлагаю им отправиться в кафе за углом.

А по большому счету традиционное английское чаепитие, как и все остальное в гостиничном бизнесе, лишь способ заработать деньги. Их в это время суток можно получить от клиентов прилично. Только задумайтесь о наценках. Чайник чая, порция печенья и бутербродов, пара клубничин и капелька густых сливок стоят меньше фунта. Мы берем за них почти двенадцать с человека и еще пять, если попросят добавку чая. В ресторане, где я работал прежде, примерно то же удовольствие оценивали в двадцать восемь фунтов, а тратили на него всего два. Теперь у нас на кухне больше не готовят мини-эклеры и клубничные меренги. Главный кондитер тратит слишком много времени на канапе и замысловатые творения для банкетов, чтобы убивать несколько часов подряд на изысканные пирожные. Их мы закупаем. Когда же дел у кондитера не слишком много, он может создать истинное произведение искусства, впрочем, в последнее время им радуются только те, кто делает заказ на свадьбу.

Во время чаепития ухитряется заработать и Джино. К примеру, загоняет шампанское стоимостью два фунта за бокал по целых десять с половиной. Или — я не раз бывал тому свидетелем, — если задержавшихся после ленча немало, проходит по гостиной с целой бутылкой, надеясь, что захмелевшие клиенты примут предложение.

Если не считать туристов из Японии и Америки, для которых традиционный английский чай был мил во все времена, в последние годы контингент клиентов несколько изменился. Прежде отдохнуть за чашкой чая и утреннего кофе, приходили в основном женщины в городских одеждах с крестными детьми, подругами или мамашами, и гостиная пропитывалась духом окружающих Лондон графств. Теперь же публика собирается более гламурная. Дамы, что являются на ленч, приходят и на чаепитие, но, насколько я заметил, в разные дни. К тому же в последнее время заказывают нередко вовсе не чай, а главным образом шампанское. Словом, чаепитие нынче в моде, в основном среди женщин, и Джино этому не нарадуется.

Лучший месяц в этом смысле — август. Впрочем, август во многих отношениях самый прибыльный, потому что отель наводняют арабы. Кстати, арабы обожают чай. Приезжая, они вручают управляющему рестораном фунтов сто, чтобы за ними закрепили определенный столик и уголок в гостиной. И начинается настоящее сумасшествие.

Экономить деньги они не умеют и любят во всем быть первыми. Их расписание совсем не такое, как у остальных постояльцев. Просыпаются арабы между двумя и тремя часами дня и спускаются позавтракать — как раз в то время, когда начинается чаепитие. На женщинах-арабках одежды, каких ты в жизни не видывал. Они приходят в ресторан и оценивают, на ком из них самые дорогие украшения и кто сделал самый большой заказ. Нам все это, естественно, на руку, хотя, бывает, действует на нервы, потому что «чаепитие» арабов тянется очень долго. Даже чересчур долго. Когда в пять тридцать ресторан пора закрыть, чтобы подготовить к раннему ужину, они все еще там.

Обычно женщины-арабки, нагрузившись наличными, около пяти отправляются в поход по магазинам, а мужчины остаются и говорят о делах. В какой-то момент все куда-то исчезают и возвращаются примерно в девять тридцать поужинать. Едят они помногу, мужчины хлещут водку, делая вид перед женами, что пьют обыкновенную воду. Потом целой компанией едут в ночные клубы, казино и на стриптиз-шоу в Сохо, а возвращаются около трех ночи. В отелях типа «Лейнсборо», где в августе специально для арабов предлагают особое меню, заказать в номер поесть гости из стран Персидского залива могут и посреди ночи.

Вообще-то в период между тремя и четырьмя дня, когда у большинства кухонных работников перерыв, наплыв посетителей не очень-то желателен. Помню, мне рассказывали, один менее крупный отель в Кенсингтоне буквально заполонили однажды днем, когда в Лондоне шла Неделя высокой моды. В него хлынул поток красоток на каблуках, прямо из Национального музея естественной истории, где проводилось большинство показов. Целая толпа супермоделей: Наоми Кэмпбелл, Клаудия Шиффер и прочие тощие красавицы, все вместе. В ресторане не было ни души, и вдруг как гром среди ясного неба в три сорок пять наводнившие его манекенщицы стали заказывать чипсы, «Космополитен», «Кровавую Мэри» и шампанское. Заказывали, заказывали, заказывали, пробыли три четверти часа, оплатили счета и бац! Исчезли все до одной. Ресторан оставили в жутком виде: повсюду бокалы, миски и переполненные пепельницы. Потом, примерно в шесть пятнадцать, модели снова нагрянули.

На следующий день в отель прислали расписание показов, и стало понятно, когда ждать очередного набега. На кухне нажарили уйму креветок, приготовили салат из сырых овощей, сардельки чиполата в медовом соусе, море «Космополитена» и «Кровавой Мэри»; положили шампанское в лед, а об обычной подготовке к ужину и вовсе забыли. Выставили угощения напоказ и успокоились. Модели снова явились, умяли все, за исключением салата, к которому, как ни странно, даже не притронулись. За два дня ресторан продал девяносто пять порций чипсов (по два фунта семьдесят пять центов) и двести бокалов шампанского. Невероятно!

Стою, облокотившись на стойку, наблюдаю, как Тони выслушивает по телефону рекламу какого-то ресторана, и вдруг замечаю подъезжающий к отелю черный лимузин. Гость пожаловал явно важный — Стив сосредоточивает на машине все свое внимание, а уж он-то чует деньги за добрых полмили. Подойдя задом к стеклянной двери, швейцар тихонько шлепает по окну белыми перчатками. Тони поднимает голову и немедленно прекращает разговор. Кладет трубку и громко объявляет Джезу и Дейву, которые укладывают на тележку чей-то багаж:

— Эй, ребята! Приехал наш друг техасец.

Новость о появлении мистера Мастерсона проносится по гостинице, точно электрический разряд. Все, кто полдня бродил как сонная муха и работал спустя рукава, мгновенно оживают и приободряются. Аромат больших денег творит в гостиничных делах истинные чудеса. Сводит на нет любую проблему. Доселе закрытые двери вдруг растворяются настежь, а люди расцветают счастливыми улыбками.

Первым преображается Стив. Расторопно открывает дверцу лимузина, приветствует гостя, обращаясь к нему по имени, достает багаж и вносит его в вестибюль, прежде чем техасец успевает застегнуть кашемировое пальто верблюжьего цвета. За усердие и поклоны Стив получает двадцатифунтовую купюру. И уходит на место, пятясь, будто перед ним член королевской семьи. Впрочем, по-моему, в гостиничном мире мистер Мастерсон и есть король.

Следующий одаривает техасца всей теплотой широкой улыбки Тони. Он протягивает руку, говорит, что очень рад снова видеть мистера Мастерсона, и спрашивает, как тот чувствовал себя в дороге. Вообще-то это задача не его, а Адриана, но за заботу и внимательность консьерж получает полтинник.

По сути, услышав о приезде долгожданного гостя, все вдруг выбираются из своих нор. Джеймс выводит поставщика икры в вестибюль, «неожиданно натыкается» на мистера Мастерсона, который как раз подходит к стойке, как будто между прочим упоминает о том, что достал сигары «Тринидад дипломатикс», и тоже зарабатывает пятьдесят фунтов. Из бара, на минуту оставляя ревизора, выскакивает Джино, спешащий сообщить, что ему привезли отменное редкое виски, которое мистеру Мастерсону, возможно, захочется отведать. За старания старший бармен получает две купюры по пятьдесят фунтов. Даже у накачанного кофеином Андрэ, управляющего отелем, находится причина выглянуть в вестибюль, хоть дел у него во время чаепития предостаточно. Он сообщает мистеру Мастерсону, что тот в любой момент может занимать свой любимый столик, и удаляется тоже с полтинником. Наконец из стеклянных дверей выходит и сам Адриан. С ослепительной улыбкой на губах, включив все обаяние, на какое только способен работник индустрии обслуживания, он встречает техасца так, будто это его лучший в целом мире товарищ. Они обмениваются крепкими рукопожатиями, приятельскими похлопываниями по спине, справляются о здоровье друг друга — с таким видом, будто это их и в самом деле волнует Такого рода приветствия Адриан приберегает для клиентов, оставляющих в отеле более десяти тысяч фунтов за раз. Интересно, чтобы он выделывал перед Дэвидом Бэкхемом, который в мадридском отеле «Санто-Мауро» заплатил по счету целых четыреста тридцать три тысячи сто пятьдесят семь фунтов.

Уступаю право зарегистрировать мистера Мастерсона напарнице. По-моему, такое изобилие подхалимства и коммерческого угодничества способно вызывать лишь отвращение. Не понимаю, почему я так реагирую на ретивость сотрудников. Ведь несколько дней подряд все кругом только и разговаривали, что об этом человеке и его несметных богатствах. Перед ним ходят на задних лапках в надежде получить награду, и это не должно меня шокировать. Лиз лезет из кожи вон. Потряхивает волосами, выпячивает бюст. Строит глазки, будто перед ней раскрасавец киноактер, а не низенький, лысый, краснолицый старик семидесяти лет. Мастерсону ее кривлянья как будто нравятся, и, принимая ключ от номера, он вручает ей розовую пятидесятифунтовую бумажку. В течение пяти минут, не успев добраться до лифта, нефтяной барон раздал уже почти пятьсот фунтов.

Джез и Дейв едва не устраивают драку, решая, кому нести в номер багаж мистера Мастерсона. В итоге каждый хватает по чемоданчику «Луи Вюиттон». Для столь состоятельного человека путешествует мистер Мастерсон всегда налегке.

— Желаем приятно провести время, — машинально говорю я, когда техасец проходит мимо.

— Ой, а вас я как-то и не заметил, — несколько удивленно произносит он. — Спасибо. — Кладет на стойку еще двадцатку.

Чувствую себя немного подавленным. План, согласно которому я намеревался продержаться с достоинством в окружении стаи лизоблюдов, не вполне удался. Теперь я настолько же низок, как все они.

— Нет, благодарю, не нужно, — отвечаю я, отодвигая купюру.

— Да что ты, сынок, возьми, — протяжно говорит техасец, уже шагая к лифту. — Там, откуда эта бумажка, еще пропасть таких.

— Гм, спасибо, сэр, — бормочу я.

— И тебе спасибо.

Как только лифт уходит, все разражаются бурными возгласами. Вестибюль превращается в школьную площадку для игр во время большой перемены. Отовсюду только и слышишь: «просто не верится!», «розовые купюры», «немыслимо». Общий запас энергии с приездом единственного человека, кажется, удвоился.

— По-моему, он очаровашка, — выдает Лиз, тряся белыми волосами и щелкая ногтями.

— Еще бы, — ворчу я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Пойду покурю.

Дымить перед гостиницей нам вообще-то не разрешается — это может дурно сказаться на ее имидже. Сами понимаете, группка официантов с сигаретами в зубах и забросанный окурками асфальт — отнюдь не лучший способ привлечь клиентов. Но сейчас я в скверном настроении, и мне наплевать. Странно, ведь в былые времена я и сам сходил с ума по этому техасцу. Раскланивался перед ним, был готов чуть ли не на руках его носить, а сегодня меня от раболепства тошнит. Может, я расстроился из-за ухода Мишель больше, чем признаюсь себе. Мы были добрыми приятелями, а мысль о несчетных дежурствах бок о бок с Лиз меня буквально убивает. Или слишком уж часто я поднимал вчера за Мишель бокалы, поэтому-то на душе теперь столь мрачно и терзают сомнения.

Подхожу к Стиву, который переминается с ноги на ногу. Довольно зябко, и темнеет, а ему торчать перед парадной дверью, толкать ее и любезно улыбаться еще почти четыре часа.

— Как ты? — спрашиваю я.

— Отлично. — Стив кивает. Нос у него красный, и под ним мокро от холода. Как он тут выдерживает в любую погоду — для меня загадка.

В отеле четыре швейцара: Грэхем, Дерек, Стив и Деннис. Стив и Деннис двоюродные братья. Работают вместе из тех же соображений: хорошее место стоит удерживать в семье. Деннис у нас семь лет, а Грэхем и Дерек относительно недавно. Впрочем, все здесь относительно недавно, если сравнивать со Стивом. Стив стоит у парадного входа вот уже три десятка лет. Его график: четыре дня рабочих, четыре выходных. Двенадцатичасовая смена начинается в восемь утра и заканчивается в восемь вечера. В обязанности входит толкать вращающуюся дверь и следить, чтобы перед гостиницей поддерживались чистота и порядок. Официально Стив зарабатывает одиннадцать тысяч в год, но если считать со всеми монетами, что попадают в его карман, сумма увеличивается впятеро. С годами он стал настолько неотъемлемой частью отеля, что кое-кто из постоянных клиентов, приезжая снова, покупает ему небольшие подарочки. Его приветливое лицо — символ постоянства гостиницы. Он так радушно встречает гостей, к некоторым даже обращаясь по имени, что те чувствуют себя уважаемыми и нужными. Никто и не подозревает, что перед ними тот еще гад, который часто в дурном настроении, а по выходным нередко прикладывается к бутылке. И что рана на его мясистом носу не имеет никакого отношения к уличным хулиганам, на виду у которых он стоит с утра до вечера, а заработана дома, во время очередной пьянки. Сегодня, впрочем, Стив, судя по всему, в нормальном расположении духа. Может, его душу греет двадцатка, которая лежит в кармане, или мысль о том, что рабочая неделя почти закончилась и через три часа начнется четырехдневный отдых. Он даже сам заводит разговор.

— Как себя чувствуешь? — Шмыгает носом.

— Не лучшим образом, — отвечаю я.

— Затосковал по подруге? — спрашивает Стив, перенося тяжесть тела на другую ногу.

— По какой еще подруге?

— Мишель.

— Угу. — Киваю. — Больше, чем можно было ожидать.

— Сексапильная штучка.

— Мне казалось, ты этого не замечаешь.

— Хм. — Обветренное красное лицо Стива расплывается в улыбке. — Я замечаю гораздо больше, чем вы думаете. Всем вам кажется, будто только один Тони как никто другой видит и знает, что творится в отеле. Ошибаетесь. Я встречаю и провожаю всех, кто здесь появляется, и, если стою к приемной в основном спиной, это еще не значит, что не имею ни о чем представления.

— Угу, — отвечаю я, делая затяжку.

— Мне известно и про Бена с Джеки из хозяйственной службы, — говорит Стив.

— Ага.

— И про то, что тебя их связь шокирует. — Он похлопывает сбоку по носу рукой в перчатке.

— Да, немного — как выяснилось сегодня, — отвечаю я.

— Н-да. — Стив переводит взгляд на остановившееся у гостиницы такси и с улыбкой идет открыть дверцу. — Кстати, — добавляет он, быстро оборачиваясь ко мне. — Не оставляй здесь эту гадость. Забери с собой.

Поднимаю с асфальта окурок и медленно иду вслед за приехавшей постоялицей сквозь вращающуюся дверь. На счастье курильщика-портье, постоялица — миссис Робертсон. Дай ей Бог здоровья. Милый божий одуванчик, восьмидесятилетняя миссис Робертсон поселилась в отеле два с половиной года назад, когда скончался ее муж. Она славная, вежливая, в меру словоохотливая, но, к сожалению, глуха как пень.

Слух у нее настолько плох, что нам пришлось изобрести специальную систему по обслуживанию ее номера. Она живет на верхнем этаже, из ее окон чудесный вид на Лондон, которым старушка, когда не смотрит бега по телевизору, с удовольствием любуется. В первый год ее страсть к скачкам сводила нас с ума. Телевизор в ее номере орал так громко, что, когда ребята приносили ей утренний чай или еду, она не слышала стука в дверь. Входить внутрь без приглашения нам не разрешается, вот беднягам и приходилось битый час стоять в коридоре и колотить по двери. В это самое время до миссис Робертсон пытались дозвониться по телефону из приемной — без толку. В конце концов Тони кое-что придумал. Друг его приятеля достал нам пульт дистанционного управления, который мы стали хранить у двери в спальню старушки. Теперь каждый раз, когда требуется привлечь ее внимание, ребята из обслуживания номеров подносят пульт к щели под дверью и убавляют звук телевизора. Миссис Робертсон, разумеется, приняла идею на «ура», а мы вздохнули с облегчением.

— Добрый день, миссис Робертсон, — говорю я, опередив постоялицу и встав за стойку.

— Что? — спрашивает она, поворачивая ко мне свое морщинистое личико.

Должен признаться, у меня к старушке самые теплые чувства. Пару лет назад умерла моя бабушка, а миссис Робертсон мне чем-то ее напоминает. К тому же меня умиляют ее манеры: выходит на улицу она непременно в шляпке и перчатках. В наши дни мало кто соблюдает это правило.

Впрочем, миссис Робертсон по сердцу всем, главным образом потому, что всегда учтива и не доставляет особых хлопот. Помню, в отеле, где я когда-то работал, одна скупая и сварливая старушонка постоянно мочилась на стулья. В итоге нам пришлось покрыть их пластиковыми чехлами, а под простыню на кровати постелить клеенку. Потом она съехала. Ей, видите ли, казалось, что отель — нечто вроде дома престарелых, а у нас не было специально обученных людей, которые могли бы за ней ухаживать.

Вообще-то к тем, кто задерживается в отеле надолго, отношение двойственное. Вы, наверное, думаете, что нам выгодно, когда комнаты заняты продолжительное время, но, бывает, от этого одни неприятности. Во-первых, насладиться пятичасовым чаем и печеньем перед телевизором желают не только благовоспитанные престарелые дамы. На длительный срок поселяются в отеле и иностранцы-бизнесмены, за которых платит банк или иной богатый работодатель. Подыскивая достойное жилье, они проводят в отеле по нескольку месяцев и начинают чувствовать себя здесь как дома, потому становятся более привередливыми; требуют, чтобы на завтрак им подавали, к примеру, только малину или чтобы консьерж оказывал им услуги, даже когда они в офисе, — бронировал билеты на самолет, вызывал такси. Номер превращается для них в подобие личной квартиры, доступ туда горничным либо значительно ограничивается, либо вообще запрещается. Тем не менее когда постоялец обнаруживает, что у него не убрано, опять же поднимает шум.

Еще в отель переселяются на несколько месяцев те, у кого в доме ремонт. С этого рода клиентами одна морока — они в постоянном напряжении и на всем экономят. В обслуживание номеров практически не обращаются, а алкоголь покупают в городе. Счет долгосрочникам выписывают раз в месяц, и только те, у кого ремонт, непременно устраивают скандал по поводу суммы — разбирают все, за что с них просят деньги, буквально по косточкам. Некоторые предпочитают платить не ежемесячно, а вперед. Мы сразу снимаем с их кредитной карты внушительную сумму и какое-то время вообще не тревожим. Миссис Робертсон всегда платит заранее. Нам по понятным причинам удобнее, когда люди в преклонном возрасте поступают именно так.

Есть, однако же, и такие долгосрочники, кому отель бесконечно рад. Миллионеры, у которых, подобно Мику Джаггеру в «Клариджез», в гостинице личные апартаменты. Миллионер оплачивает номер за целый год вперед, и в него не имеют права вселять никого другого, чтобы сам миллионер, когда ему вздумается, мог раз-два в год приехать и без проблем расположиться в отеле. На деле же, разумеется, это правило повсюду нарушают. Помню, кто-то мне поведал ужасную историю: Керри Пакер явился однажды в «Савой» как раз в тот момент, когда его номер был занят. Он снимал «люкс» и платил за все триста шестьдесят пять суток в год, хоть и проводил в отеле максимум три-четыре недели. В общем, как-то раз он приехал без предупреждения и не смог тотчас же вселиться. Пока портье пудрили ему мозги рассказом о давшей течь трубе, целая толпа служащих поспешила наверх перенести вещи второго постояльца в другой номер. По-видимому, до Паркера дошло, в чем дело, и он заявил, если, мол, через десять минут я буду не в номере, больше нога моя сюда не ступит. Скандала удалось избежать. Понятия не имею, чем они объяснили переселение второму клиенту. Человек остановился в дорогом номере. Должно быть, возвратили ему деньги и многословно извинились.

— Добрый день, — повторяю я, глядя на миссис Робертсон.

— Ах да. — Старушка кивает, прочитав по движению моих губ какой-то вопрос. — Ездила на встречу с внуком, чудесно посидели в «Симпсоне» на Странде.

— Хорошо, — говорю я.

— Очень хорошо, — отвечает она.

— Подать ключи?

Мой голос грохочет на весь вестибюль, и Тони немного злится. Сейчас у него море дел. Надо сообщить, что заказы столиков в различных ресторанах по всему Лондону остаются в силе. Или, если у кого-то изменились планы, снять заказ, чтобы место предоставили другим клиентам. Как раз между четырьмя и пятью дня по этому же поводу начинают звонить постояльцы: просить, чтобы для них заказали столик там-то либо там-то. Словом, ситуация складывается парадоксальная, и задача Тони быстро решить, отменять ли заказ в «Айви» или «Шикиз», где десятью минутами позже, не исключено, пожелают провести вечер другие клиенты, или сохранить столик, рискуя испортить отношения с метрдотелем, который в следующий раз не захочет иметь с тобой дел. Опытный консьерж ловко выходит из подобного положения, и таких ценят столь высоко, что даже переманивают в другие отели — это случается сплошь и рядом. На днях и у нас что-то вынюхивала странная личность. Тони, разумеется, немедленно доложил об этом Адриану, а тот повысил ему зарплату. Достойные консьержи — большая редкость, и в первоклассных отелях их, как могут, удерживают.

Моего последнего вопроса миссис Робертсон не услышала, тем не менее я протягиваю ей карточку-ключ. Переспрашивать после брошенного на меня выразительного взгляда Тони не решаюсь.

— Какая муха его укусила? — интересуется Лиз, отрывая глаза от калькулятора. Она пыхтит над расчетами — я иду на любые хитрости, чтобы мучиться с цифрами не приходилось мне.

— Откуда я знаю, — отвечаю я, отдавая ключ миссис Робертсон.

— Неужели у него закончились билеты на «Мышеловку» в амфитеатр и бельэтаж?

— Возможно. — Смеюсь. — Или оказалось слишком много желающих на «We Will Rock You!»[4].

— Эй вы, достали! — произносит Тони громким шепотом, кладя трубку.

— Я все слышу, — заявляет миссис Робертсон, которая уже стоит у лифта.

— Что за фигня?.. — одними губами спрашивает Тони, когда старушка входит в раскрывшуюся кабину.

Мы с Лиз пожимаем плечами.

На столе Тони надрывается телефон. Консьерж расплывается в милейшей улыбке, из чего я заключаю: звонит важный клиент. Лиз продолжает возиться с цифрами, подсчитывая, сколько мы должны за противозачаточные таблетки «наутро после» и все остальное, что пришлось сегодня купить. Решаю звякнуть в хозяйственную службу, удостовериться, что номера убраны и в них можно вселять людей — с наступлением вечера постояльцы прибывают толпами. Джеки начинает ныть мне в ухо, негодуя по поводу разбитой лампы в номере двести сорок, и как раз в эту минуту появляется девушка-цветочница по имени Дженни.

Светловолосая, в ярком пашмина-шарфе, задрапированном на плече, Дженни приходит несколько раз в неделю, чтобы заменить в отеле цветы. По понедельникам она занимается номерами, по средам — общими залами и вестибюлем, по пятницам — ресторанами и баром. Когда речь идет об управлении гостиницей в целом, цветы могут показаться глупым пустяком, но, поверьте, они играют очень важную роль. Поскольку создают атмосферу отеля. В «Бентли», например, на цветы тратят четыре тысячи фунтов в месяц, в гостиницах поменьше, типа нашей — около трех. Неплохая сумма договора для того, кому удалось его заключить. Прибыль можно утроить, если получаешь заказы на банкеты и свадьбы.

Дженни «переболела» загородными букетами и теперь зациклена на тропических цветах. Сочных и броских, совсем без запаха. Мне они, сказать по правде, не по вкусу. Впрочем, моя задача — просто работать в декорированном ими вестибюле. Кого волнует мое о них мнение?

Обычно Дженни приезжает с уже готовыми цветочными композициями и останавливает мини-фургон перед отелем, где Стив следит за ним на случай, если покажутся инспекторы дорожного движения. Минут десять Дженни украшает приемную и треплется с Лиз о своих двух чадах. Клянусь, о семье цветочницы мне известно больше, чем о своей собственной. Сейчас оба ее ребенка в постели с гриппом, и Лиз почему-то сочувственно стонет. Ухожу к другому концу стойки, подальше от их болтовни. На работе мне еще мучиться добрых два часа, а последствия вчерашней гулянки дают о себе знать. Скорее бы очутиться дома, на диване, съесть тарелку супа и пораньше лечь.

— Хрен знает что такое! — очень громко и крайне непрофессионально восклицает Тони.

— Поосторожнее с выражениями, — говорит Дженни, поворачивая голову.

— Прошу прощения, — произносит Тони с натянутой улыбкой. — Понимаешь, я только что отменил все заказы в «Айви», и вот мне звонит чертовски важный клиент и говорит, что хотел бы именно там заказать столик на шесть.

— Какая досада, — бормочет Дженни, укрепляя какую-то мясистую красную ерунду с белой тычинкой, похожей на спутниковую тарелку.

— Случайно, не Мастерсом? — спрашиваю я.

Тони кивает и обхватывает склоненную голову руками.

Сколько бы Тони ни кусал локти — делу, увы, не поможешь. Он удерживал столики в «Айви» как только мог долго, тем не менее попал-таки впросак. Теперь полушепотом беседует с кем-то по телефону. Голову наклонил низко, говорит почти себе в грудь. Когда он пытается что-то уладить, всегда ведет себя именно так. В этот раз, по-видимому, ничего не выходит — Тони непрерывно почесывает лоб. А минуту спустя кладет трубку и устремляет взгляд в пространство перед собой, видимо, напрягая мозги.

Лиз и Дженни прекращают разговор, и цветочница, взяв оранжевую композицию правой рукой и вазу с зелеными листьями — левой, идет в бар. Как только за ней закрываются стеклянные двери, в вестибюль вылетает Джино.

— Мать твою! — Он подскакивает к стойке и в жутком отчаянии наваливается на нее грудью. — Знаете, — произносит он, закатывая глаза, — бывают случаи, когда не грех наложить на себя руки. Для меня денек именно такой. О Господи! Проклятый ревизор. Готов поспорить, сейчас он пересчитывает оливки! Одна, две, три… — Тонкими длинными пальцами он вынимает воображаемые оливки из воображаемой чашки.

— Что? — вопит Лиз, наклоняясь вперед. — Неужели в самом деле пересчитывает оливки?

— Да нет же, дурочка! — Джино вновь поднимает к потолку глаза. — Но он настолько дотошный, что от него жди чего угодно!

— А, ясно, — бормочет Лиз, наклоняя голову и проявляя неожиданный интерес к стопке газет на стойке.

— А у нас, — продолжает Джино, качая головой, — недостает трех бутылок апельсинового «Бритвика» и бутылки водки. К тому же какой-то гад ополовинил «Бейлис». — Он складывает руки перед грудью, будто при молитве. — Но разве это так страшно, черт возьми?

— В отеле воруют «Бомбейский сапфир», — напоминает Лиз, поджимая обведенные карандашом губы.

— Знаю, дорогуша, — отвечает Джино, — так ведь это в треклятой службе горничных, не у меня! У нас спиртного в маленьких бутылочках вообще нет, понимаешь?

— Я просто так сказала, — говорит Лиз.

— Да, да. — Джино машет рукой. — Только к нам это в любом случае никоим образом не относится.

Облокотившись на стойку, он оплакивает свою омраченную ревизией судьбу, а в вестибюль тем временем быстрыми шагами выходит Адриан.

— О! Джино, — говорит управляющий, щелкая пальцами. — Почему ты до сих пор в утреннем костюме? Шестой час. — Он постукивает по стеклу дорогих золотых часов. — Время облачиться в смокинг.

— Уже бегу, — театрально заявляет Джино. — Злосчастная проверка меня доконает.

— Живее! — рявкает Адриан, не желая подыгрывать старшему бармену. Джино тотчас удаляется. — Тони, — продолжает Адриан, шагая дальше, — что там вышла за история с Мастерсоном и «Айви»? Мы только что беседовали по телефону.

Он присаживается половиной задницы на стол консьержа и что-то говорит приглушенным голосом. Тони какое-то время смотрит на него снизу вверх и слушает, потом принимается беспрерывно кивать. Ни Лиз, ни я не улавливаем ни слова. Но напрягаем слух. Без толку.

Пару минут спустя переключаю внимание на бредущих мимо парадной двери работников кухни — перерыв закончен. Хорошо, что Адриан занят и не видит: подчиненные в подпитии. Это сразу бросается в глаза — ребята смеются и похлопывают друг друга по спине. Никакой дурак так не радовался бы, возвращаясь на кухню, если бы шел трезвый. Вдруг один из парней подбегает к окну, прижимает к стеклу физиономию и целует его, оставляя мутное пятно. В какое-то мгновение мне приходит в голову: сейчас он снимет штаны и покажет приемной голый зад, но парень вдруг замечает спину Адриана и поспешно возвращается к толпе приятелей.

Не осуждайте их за желание побаловаться перед пятичасовым кошмаром. Вторая половина дня на кухне лично мне всегда казалась более тяжкой, чем утро. По возвращении с перерыва ты переодеваешься в свежие белые одежды, и разыгрывается сущий ад. Люди утомлены, нервы на пределе, а дел больше прежнего, и напряжение утраивается. Во-первых, как только ты пришел, должен сделать уйму закусок. Например, сегодня в шесть тридцать в отеле вечеринка на четыреста человек, и одному Богу известно, сколько им потребуется рулетов из копченой лососины и блинов, чтобы разгуляться. Море закусок требуется и для бара. В баре первоклассного отеля, поверьте, никак не обойтись чипсами, арахисом и странно зелеными оливками. Дабы оправдать цену на бокал мартини, надо быть готовым подать к нему филе анчоуса под белым соусом на соленом печенье, половинки перепелиных яиц, фаршированные икрой, и креветки на тостах. Закуски должны быть готовы до того, как помощники главного повара займут свои места и начнут резать зелень и овощи, колдуя над ужином. Машу рукой одному из младших поваров и благодарю судьбу за то, что в эти дни работаю не в подвальном этаже.

Адриан внезапно встает со стола Тони и, похлопывая его по плечу, говорит нечто вроде: рад, что нашелся выход. На лице консьержа облегчение. Адриан же, направляясь к стойке, чем-то несколько озадачен.

— Как дела? В пределах нормы? — спрашивает он.

— Да, — отвечает Лиз на удивление тонким голоском.

— Чей это багаж? — интересуется управляющий, указывая на чемодан, который я собрал без ведома владельца и поставил у стойки.

— Одного постояльца, — быстро произношу я, вдруг чувствуя себя не в своей тарелке. То, что я натворил, уже вылетело у меня из головы. Краснею. И гадаю, замечает ли мою растерянность Адриан.

— Уберите в служебное помещение, — распоряжается он. — Нельзя загромождать вестибюль вещами. Когда чемодан заберут? Имейте в виду: надолго оставлять багаж в гостинице, из которой клиент уже выписался, не положено.

— Да, мистер Томпсон, — говорю я, не глядя в глаза Адриану и уже наклоняясь, чтобы взять чемодан.

— Так когда его заберут? — спрашивает управляющий.

— Гм, скоро, — бормочу я, надеясь на удачный исход.

— Хорошо. — Адриан направляется к стеклянной двери. — Ревизор еще здесь?

— Точно не знаю, — отвечаю я.

— Да или нет? Ты у приемной стойки, — сухо замечает Адриан.

— Нет, — произношу я как можно увереннее.

— Вот это другое дело, — говорит управляющий. — Твоя задача — все замечать, — добавляет он, поворачивая голову и указывая двумя пальцами на собственные глаза. — Смотри в оба.

— Да, мистер Томпсон, — отчеканиваю я, когда Адриан поворачивается и входит в стеклянную дверь.

Все вздыхают с облегчением. Напряжение мало-помалу отступает. В присутствии Адриана даже Джез и Дейв как на иголках: смотришь на них, и такое впечатление, будто они только о чертовой работе и думают!

— Не в духе, — говорит Лиз, сообщая очевидное. — Интересно, что его вывело из себя.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но терпеть не могу, когда он такой. Тони, ты как?

— Нормально. — Консьерж показывает рукой на телефон. — Отправим янки в «Шикиз». Я пустил вход пару хитростей, и Адриан согласился позвонить ему и сказать, мол, «Шикиз» гораздо более престижное место, и публика там достойнее.

В отель входит весьма привлекательная рыженькая женщина с несколько утомленным лицом и мокрыми волосами. По-видимому, пошел дождь. В руках у незнакомки несметное количество сумок, в том числе две, которые, судя по всему, раскладываются и превращаются в подобие чемоданов.

— Здравствуйте, здравствуйте, — говорит она, подходя к стойке. — Ванесса, Ванесса О’Нейл. — Улыбается и опускает все сумки на пол.

— Добрый вечер, мадам, — отвечаю я, набирая ее имя на компьютерной клавиатуре.

Ванесса О’Нейл становится к стойке вплотную и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ.

— На двое суток, — говорит она.

— Прекрасно.

Мы умолкаем, и я улавливаю странные звуки.

— Что это гудит? — спрашивает Лиз.

— Бог его знает, — отвечаю я, подходя ближе к стойке, из-за которой и доносится шум.

Джез, спешащий взять багаж мисс О’Нейл, чтобы отнести его в номер, устремляет взгляд на сумки, застывает на месте и густо краснеет. Сама мисс О’Нейл гудения как будто не слышит и продолжает рыться в сумочке в поисках кредитной карточки.

— Номер четыреста шестьдесят, — говорю я, подавая ключ.

— Спасибо, — отвечает она, протягивая кредитку.

Звук не прекращается, и мисс О’Нейл наконец начинает крутить головой, ища глазами, откуда он доносится. Джез внезапно опускается на корточки, что-то поднимает с пола и нерешительно произносит:

— Мадам… — На его щеках ярко-красные пятна. — По-моему, это ваше. — Продолжая растерянно смотреть в пол, он подает клиентке большой черный фаллоимитатор.

— О Боже! — Мисс О’Нейл взвизгивает, хватает вибратор и принимается судорожно вертеть его в мокрых руках, безуспешно пытаясь выключить. В конце концов засовывает в сумку гудящим. — Э-э… — произносит она, поднимая на меня глаза.

— Да, мадам?

Мне приходится так больно укусить себя за внутренние стенки щек, что едва не течет кровь. Мы смотрим друг другу в глаза, делая вид, что вовсе не замечаем вибрирующую сумку.

— Не возражаете, если я отправлюсь в номер прямо сейчас, а с бумагами разберусь попозже? — протяжно, но настойчиво спрашивает она.

— Разумеется, не возражаю, — умудряюсь проговорить я почти через нос.

Мисс О’Нейл сгребает сумки в охапку, решительно отвергает несмелые предложения Джеза ей помочь и мчится к лифту. А когда входит в кабину и прижимается спиной к дальней стенке, мы почти слышим, как с ее губ слетает вздох облегчения.

Двери закрываются, и я прыскаю со смеху, потому что слишком долго сдерживался. Нам всем до сих пор ужасно неловко. Джез в таком потрясении, что без слов и будто в замедленном режиме идет за угол — поведать о секс-игрушке Дейву. Лиз заявляет, что сочувствует бедной мисс О’Нейл, и нет ничего страшного, если современная женщина пользуется вибратором. Тони говорит: за сегодняшний день это самое занятное происшествие. Тут же звонит приятелю в «Клариджез» поделиться впечатлениями и, давясь от смеха, расписывает все в преувеличенно ярких красках. Хохот того доносится даже до меня.

Впрочем, черный фаллоимитатор мисс О’Нейл не идет ни в какое сравнение с штуковинами, которые наши горничные обнаруживают в некоторых спальнях. Как раз сейчас, когда пришло время обходить номера, их и поджидают разные сюрпризы.

Вообще-то я никак не возьму в толк, зачем они это делают. Во-первых, в вечерние часы люди, живущие в гостиницах, как раз находятся в номерах — принимают ванны, разбирают вещи, расслабляются или смотрят телевизор и никак не желают, чтобы им мешали. Особенно лезли с ненужными услугами (например, пытались отвернуть край простыни) или делали то, с чем любой в состоянии справиться сам. Мне особенно нравится, как в этом отеле негромко включают радио, настроенное на «Джаз ФМ», и зажигают лампы у кровати — будто постояльцы не додумаются, как сделать это без посторонней помощи. На подушку кладут счет за завтрак, а на уголок отвернутой простыни — пульт дистанционного управления. Покрывало сворачивают и убирают в шкаф. Последний штрих — бутылка минеральной воды в подарок от отеля плюс, если полагается, кожаный бумажник или другой презент и, конечно, шоколадные конфеты на подушку.

Шоколад — одна из немногих мелочей, на которую отель раскошеливается почти безвозмездно. Трюфели — ими мы обычно одариваем наших клиентов — стоят три с половиной фунта за коробку. Постояльцы получают по бесплатной коробке каждый вечер.

Впрочем, «бесплатно» — это только так говорится. Если бы вы знали, насколько дешево обходится отелю поддерживать комнаты в первозданном виде, раскрыли бы от изумления рты. На один номер затрачивается в день чуть больше десяти фунтов. Сюда входит и стирка простыней, и свежие полотенца, и газеты (шестьдесят пять центов), и отопление, и свет, и износ, и возмещение украденного (фунт десять центов), и плата горничной за уборку (фунт двадцать пять центов), и стоимость чистящих средств, которыми она пользуется (тридцать девять центов), и туалетные принадлежности «Пенхалигон» (фунт шестьдесят), и, наконец, самое дорогое — пресловутые шоколадные конфеты. Когда знаешь эти цифры, задумываясь о том, что с некоторых клиентов мы берем за сутки две тысячи фунтов, просто диву даешься.

Тони все еще треплется по телефону про секс-игрушки, а Лиз вдруг объявляет, что идет на ужин в столовую. Не возражаю: за целый день она отлучилась всего на десять минут, а съела лишь диетическое печенье во время ленча. Так уж и быть, пусть насладится макаронами с сыром и булочкой.

Лиз уходит вниз по лестнице, а я регистрирую супружескую пару из Болтона, явившуюся с целой коллекцией от Луи Вюиттона: семейным чемоданам, сумками и карманным несессером. К выходным клиенты подготовились основательно. Женщина в предвкушении отдыха вся светится. Трижды повторяет мне, что пойдет в театр. Ее муж не в особенном восторге. Заполняя бланк и протягивая кредитную карточку, то и дело вздыхает. По-видимому, его сердце гложет мысль о том, что во время маленьких каникул им придется выложить по меньшей мере тысячу только за проживание в гостинице.

Работать мне еще больше часа. Облокачиваюсь на стойку и размышляю о пятничных передачах по телику, о готовом блюде на дом из ресторана, которое с двадцаткой от техасца запросто могу себе позволить, и о том, что пораньше лягу спать. Скорее бы. Зарегистрирую еще пару клиентов, и можно гулять.

Смотрю в окно и вдруг замечаю останавливающийся у гостиницы небольшой белый фургон химчистки. Настроение падает. Химчистка — сущий кошмар. Мало того, что они вечно опаздывают, еще и непременно что-нибудь теряют. Отель пробовал сотрудничать с разными фирмами — расположенными поблизости, в других престижных районах и известными по всему городу. Результат всегда один: недовольство постояльцев и утерянные вещи. По-моему, услуги этого рода обязан предоставлять сам отель; некоторые крупные гостиницы и предлагают их. Только мой вам совет: если вы останавливаетесь в отеле ненадолго, о химчистке вообще забудьте.

— Добрый день, — говорит, входя, человек в синих одеждах и с белыми картонными коробками в руках. В такие лучше класть не свернутые рубашки, а торты. Для этих ребят главное внешний блеск, вовсе не качество работы.

— Добрый вечер, — отвечаю я, подчеркивая, что он припозднился. Вообще-то им положено являться в четыре, чтобы работники хозяйственной службы успели отнести одежду клиентам до вечера.

Парень из химчистки выходит, возвращается еще пару раз и приносит красное пальто в целлофане и что-то типа дорогих платьев для коктейля.

— Вот. — Протягивает мне для подписи бумагу на дощечке с зажимом. — Тут все, что сдавали, — добавляет он, когда я начинаю проверять вещи и ставить против каждого названия галочку.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я. — Но для порядка хочу удостовериться. — Дохожу до конца списка и обнаруживаю, что, как и следовало ожидать, кое-чего не хватает. — Пропали две вещи.

— Вовсе не пропали, — заявляет работник химчистки. — Просто мы их привезем завтра.

— Ладно, — с сомнением в голосе отвечаю я.

— Говорю же вам, — стоит на своем он.

— Хорошо. — Расписываюсь в его бумаге. — Завтра постарайтесь приехать вовремя.

— Да-да. — Работник химчистки берет дощечку и уходит.

Звоню в хозяйственную службу сообщить, что привезли одежду. Никто не снимает трубку. Подумываю, не отправить ли сообщение кому-нибудь на пейджер, но в эту минуту Дейв вызывается разнести вещи по номерам. Быстро сообразил. А Джез, по-видимому, до сих пор под впечатлением от сцены с вибратором, потому и забыл, что, разнося одежду из химчистки, можно заработать по крайней мере двадцать фунтов чаевых.

После того как Дейв исчезает, проходит каких-нибудь пять минут, и мне уже звонят. Кто-то сдал две рубашки, а получил всего одну; кому-то не привезли галстук. Какой дурак, остановившись в отеле, отправляет в химчистку галстуки?

Телефон снова звонит.

— Это из номера четыреста четыре, — звучит из трубки женский голос.

— Добрый вечер, мадам, — отвечаю я.

— Потерялось мое платье от Валентино стоимостью две тысячи фунтов, — говорит постоялица.

— Уверен, оно не потерялось, мадам.

— Я сдавала его вместе с другими вещами. Остальное вернули, а платья нет.

— Очень жаль, что так вышло, — произношу я. — Не сомневайтесь, что получите платье завтра.

— Завтра? — визжит клиентка. — Что вы имеете в виду? Оно нужно мне сегодня, сию минуту! Через час я должна быть на вечеринке. Очень важной, понимаете? Мне необходимо платье. Потому что больше нечего надеть.

— А-а. — Накрываю микрофон трубки рукой. И шепчу: — Тони. — Консьерж поворачивает голову. — Проблемы с химчисткой.

Тони кивает и знаком велит мне соединить звонящую с ним.

— Не акайте мне! — вопит постоялица. — Принесите платье! Оно нужно мне прямо сейчас! — Еще немного, и у нее начнется истерика.

— Мадам, — говорю я, — мне ужасно жаль, но химчистка уже закрыта, поэтому забрать ваше платье сегодня мы не сможем при всем своем желании. Однако завтра во второй половине дня, гарантирую, вы его получите.

— Во второй половине дня!.. — орет женщина. — В восемь утра я уже выписываюсь.

— Тогда мы перешлем вам платье за свой счет.

— Разумеется, за ваш треклятый счет! — кричит она. — Вы же оплатите и мое проживание здесь, и услуги химчистки, и все прочее!

— Очень сожалею, мадам, — повторяю я.

— Да что мне ваше «сожалею»! — кипятится клиентка. — У меня больше нет с собой вечерних нарядов!

— Понимаю, мадам, — отвечаю я. — Сейчас я переключу вас на консьержа, который раздобудет вам любое платье, какое вы ни пожелаете. Готов поклясться, мадам, Тони найдет выход. Он самый надежный человек в городе. — Она продолжает распаляться, когда я нажимаю на кнопку «переадресация». — Поднимай трубку, — говорю консьержу, набирая его внутренний номер. Раздается звонок, и Тони отвечает самым что ни на есть умиротворяющим голосом.

«Боже правый!» — думаю я, опуская трубку и ощущая себя после воплей клиентки выпотрошенным. Хуже некуда.

Стою и слушаю речи Тони. На редкость одаренный парень. Наделен исключительной способностью разогнать тучи, обернуть трагедию в шутку и заставить человека вздохнуть с облегчением. Проговорив с женщиной каких-нибудь пару минут, он уже смеется вместе с ней, развлекает ее байками о более затруднительных положениях, в которых оказывались наши постояльцы по милости никуда не годной химчистки. В общем, в конце беседы клиентка чувствует себя едва ли не счастливицей.

— Ума не приложу, как тебе это удается, — говорю я, когда Тони кладет трубку.

— Опыт!.. Ну, — добавляет Тони, — мне следует поспешить. Надо узнать, может ли один мой приятель прислать платья из «Харродз», чтобы через полчаса они уже были здесь… А тебе скоро домой?

— Жду не дождусь, — улыбаюсь я. — Диван и телевизор чертовски по мне соскучились.

Трезвонит телефон. Беру трубку.

— Алло? — звучит очень знакомый голос. — Это Бен.

— А, привет, Бен! — восклицаю я, довольный, что звонит сменщик. — Уже едешь? Денек сегодня был еще тот. Только что вселилась клиентка со здоровым черным вибратором в сумочке — это надо было видеть! А техасец раздает розовенькие так, будто они вышли из моды.

Бен не отвечает. Даже не смеется.

— Бен? — зову я. — Ты меня слышишь?

Из трубки доносится негромкий кашель. У меня падает сердце. И опускаются плечи. Я, черт возьми, уже знаю, что последует.

— Понимаешь, — начинает Бен, — я неважно себя чувствую. — Кашляет снова, будто в подтверждение своих слов. — Грипп. Ужасный. В городе, оказывается, эпидемия. Я весь день пролежал в кровати, думал, смогу выкарабкаться и приеду на работу, но ничего не вышло. — Еще раз кашляет, теперь более убедительно. Так, что не возникло бы ни малейшего сомнения, если бы я не знал, что Бен выкуривает в день по тридцать сигарет и может закашляться в любую минуту. — Прости, дружище, — говорит он. — Но я не в состоянии выйти.

Я до того зол, что почти лишаюсь дара речи. Выдавливаю из себя краткое:

— Понял.

— Дружище, — продолжает Бен. — Поверь, мне самому ужасно неприятно. — Он опять кашляет.

— Угу, — отвечаю я.

— Честное слово, — произносит Бен слабым голосом. — Проклятая зараза. Надеюсь, тебя обойдет стороной.

От последних слов чаша моего терпения переполняется.

— Пошел ты знаешь куда?! — внезапно выдаю я.

— Что? — спрашивает Бен.

— Иди на хрен! Достал ты меня, честное слово.

— Ты что же, считаешь меня вруном? — как и подобает, исполненным обиды голосом спрашивает Бен. И снова кашляет, для пущей достоверности.

— Никак не считаю, — ворчу я.

— Если так, знай: я расскажу Адриану… Как только немного поправлюсь и выйду.

— Делай, что хочешь, — говорю я.

Бен собирается что-то сказать в ответ, но я опускаю трубку.

Черт знает что! Час от часу не легче. Опираюсь локтями о стойку и кладу голову на руки, представляя, что повлечет за собой внезапно подхваченный Беном грипп. Двойную смену. Одному из нас придется работать до самого утра. С ужасом осознаю, что мучиться придется мне. Лиз последняя дежурила ночью и непременно затянет нудную песню о том, что остаться сегодня никак не сможет. Замещать Бена буду в любом случае я. Наверное, даже не имеет смысла пререкаться с Лиз, и стоит без слов вызваться на роль ночного дежурного.

Боже мой! Ненавижу Бена! Он не только спит с начальницей хозяйственной службы и работает спустя рукава, но еще и не дурак выпить. Точнее, почти алкоголик. Страсть к выпивке — профессиональный риск всех, кто занят в гостиничном бизнесе. Не знаю, с чем это связано; может, с напряженной работой и нетипичными графиками, либо склонные к алкоголизму люди идут в отель, потому что знают: тут можно достать спиртное в любое время суток. Так или иначе, Бен последняя скотина. За этот месяц не выходит на работу вот уже третий раз. Вдрызг напивается и не в состоянии куда бы то ни было ехать. Поэтому звонит и под вымышленными предлогами отпрашивается. То у него заболела мать, то сломался водонагреватель, то расстроился желудок. На более оригинальную выдумку не хватает мозгов. Впрочем, должен признать, сегодня мне не показалось, что он очень навеселе. Обычно у него так заплетается язык, что сам соглашаешься: на работе ему делать нечего.

Не представляете, в каком я бешенстве. Терпеть не могу ночные дежурства. Хуже наказания и не выдумать. Не то чтобы меня страшит перспектива до утра стоять на ногах. Я постоянно храню в служебке кофеиновые таблетки проплюс, чтобы не заклевать на работе носом. К тому же Джино — несмотря на проведенную ревизию — позднее, когда мне станет совсем невмоготу, непременно принесет пару рюмок водки. Просто ночью творится бог знает что. Между двумя и тремя все переворачивается вверх дном. Впрочем, что я такое говорю? Слишком мягкое подобрал выражение. Отель в буквальном смысле сходит с ума, и я не уверен, что сегодня сумею справиться с вытекающими из этого последствиями. Все, о чем я мечтаю, это диван и телик. А получаю Содом, Гоморру и Бедлам — «три в одном».

Не знаю, в чем корень гостиничного зла, но поверьте на слово: едва вселившись в отель, люди странным образом меняются. По неведомым мне причинам, даже если в обычной жизни это добропорядочные граждане с хорошими манерами, давними друзьями и постоянными партнерами, когда они входят через вращающуюся дверь в гостиницу, тотчас словно забывают, как надлежит себя вести. Границы дозволенного стираются. Правила теряют силу. Обязанности выветриваются из головы. Дивы и внебрачные дети, что годами живут в них, вдруг выскакивают наружу. Кстати, всем кажется, что их никто не замечает. Что кутить они могут, как рок-звезды, а на следующий день предстать перед стойкой тихонями с лицами невинных младенцев. Они не учитывают одной мелочи: мы-то не пьем до потери пульса, потому все видим и слышим.

Нет, я не выдержу.

— Что это ты такой хмурый? — интересуется Лиз, вернувшись с макаронного ужина.

— Не хмурый, а злой как собака, — говорю я. — Бен, видите ли, снова заболел.

— Что? Опять? — спрашивает Лиз.

— Ага.

— Думаешь, он врет?

— Зачем задавать глупые вопросы? — бурчу я. — Сама ведь знаешь Бена.

— Прости, — говорит Лиз. — Да, ты прав.

— М-да…

— Я на ночь не останусь, — спешит сообщить Лиз. — У меня свидание, еще неделю назад пригласили на ужин.

— Не волнуйся, — отвечаю я. — Я сам останусь.

— Серьезно? — изумляется Лиз.

— Да. У тебя ведь свидание, и вообще. Мой диван, конечно, расстроится, но, думаю, переживет.

— Спасибо! — восклицает Лиз, наклоняясь вперед, чтобы чмокнуть меня в щеку. — Ты мой спаситель.

— Прекрати, — ворчу я, легонько отталкивая ее. — Дополнительный заработок в любом случае не бывает лишним.

— Что верно, то верно, — соглашается Лиз, снова поворачиваясь лицом к стойке. — Все равно спасибо.

Она едва не танцует от радости. Во-первых, ей не придется торчать здесь всю ночь, во-вторых, у нее свидание. В гостиницу входит бизнесмен, и Лиз принимается его регистрировать, а я смотрю на нее повнимательнее — по-моему, она заново накрасилась. Расчесала волосы, опять обрызгалась мерзкими духами и обвела губы красно-коричневым. Определенно идет с кем-то ужинать.

К великой радости Тони, является человек из «Харродз» с оливково-золотой коробкой, наполненной нарядами. Джеза отправляют в четыреста четвертый номер, и Тони зарабатывает приличные чаевые.

В вестибюле опять шумно и людно. Приходят те, кто живет неподалеку, — пропустить после работы и перед возвращением домой стаканчик-другой; являются стайками гламурные девицы — распить бутылочку шампанского, прежде чем отправляться на вечерние встречи; приезжают друзья постояльцев, чтобы вместе посидеть в баре, бизнесмены — выпить с возможными деловыми партнерами. И разные придурки — на ранний ужин для театралов.

Готовить и подавать ранний ужин в пятизвездочных отелях ужасно не любят. По сути, и охотников-то ужинать раньше времени находится весьма немного. Однако по той или иной причине мы всегда их обслуживаем. Подают ранний ужин в обеденном зале, обычно что-нибудь легкое: кусок копченой лососины, пирог с начинкой, салат, чашку супа или специально приготовленный омлет, от которого во время очередного акта не забурлит в желудке. Работники кухни страшно злятся: ранний ужин приходится как раз на то время, когда повара и помощники, занятые приготовлением ужина и закусок для банкетов, носятся туда-сюда как угорелые. Мы стараемся обслужить и выдворить театралов как можно быстрее, делая вид, что боимся, как бы они не опоздали к началу представления. Хоть, само собой, это нас ни капли не волнует. Просто хочется, чтобы зал своевременно освободили, и можно было привести его в порядок до прихода более серьезных клиентов.

Театралы — скучнейшие люди: раздражительные подростки, которым «культурные выходы» устраивают против их воли родители; женщины средних лет с такого же возраста подругами; пожилые пары. Ничего интересного они никогда не смотрят, ездят на «Отверженных» или что-нибудь в этом роде, что ставят десятилетиями.

Но это не самое страшное. Ужаснее всего в театралах то, что после представления они возвращаются полакомиться сладеньким. Примерно в четверть одиннадцатого, когда служащие кухни, вымотанные суматошным вечером, уже надеются, что в ресторан больше никто не пожалует, и начинают готовиться к закрытию, театралы заявляются вновь и требуют подать им карамельный пудинг, от которого быстрее уснешь. Честное слово, я никак не возьму в толк, зачем они вообще здесь нужны. Вот как раз мимо стойки проходят две дамы соответствующего возраста.

— Добрый вечер, — приветствую их я.

— Добрый вечер.

Улыбаюсь, машу им рукой и звоню в офис Адриану сообщить, что внезапно заболел Бен. Управляющий не в восторге. Когда-то они были с Беном приятелями, но теперь Адриан все больше держит портье на расстоянии. Адриан честолюбив и продвинулся так далеко в столь короткие сроки отнюдь не благодаря одному таланту. Выбирая друзей, он осторожничает, особенно любезен лишь с нужными людьми и прекрасно знает, перед которыми из клиентов не грех и полизоблюдничать. К слову сказать, вот наконец и миссис Диксон с проклятой тявкающей собакой.

Дейв уже к ее услугам — точнее, к услугам ее чемоданов. Тащит по два в каждой руке, проходя через вращающуюся дверь. Миссис Диксон собственноручно ведет собачку, впрочем, не глядя на нее, вернее, будто не замечая, что та лает и рвется к лодыжкам других клиентов, явно с намерением укусить. Миссис Диксон с ног до головы в розовом от Шанель, у нее ярко-желтые волосы, напудренное белое лицо и тяжелые накладные ресницы, точно лапы сдохших пауков. В общем, ни дать ни взять Барбара Картленд. Лиз без слов удаляется в служебку, и возможность оказать гостье почтение выпадает мне.

— Добрый вечер, миссис Диксон, — говорю я.

— Добрый? — спрашивает она. — Для кого-то он, может, и добрый, а я смертельно устала от чудовищной поездки.

— Неужели? Мне искренне жаль.

— И на том спасибо, — отвечает миссис Диксон. — Какой номер вы подготовили для меня на сей раз? Очень надеюсь, не тот ужасный, в котором я вся измучилась. Не помню точно, на каком он этаже. Сержант! — кричит она на пса, который, натянув поводок, бесстыдно норовит заняться сексом с ногой Джеза. Бедняга Джез! Весь день только и краснеет. — Оставь человека в покое!

Сержант по-прежнему заливается лаем, не щадя своей маленькой мерзкой глотки.

— Мы поселим вас в «люксе» пятьсот шестьдесят, — сообщаю я, расплывшись в дежурной улыбке.

— Пятьсот шестьдесят? — переспрашивает клиентка. — Где это?

— На самом верху, — отвечаю я. — Окна выходят на общественный сад.

— Общественный? Не желаю смотреть на достояния общественности.

— Сад очень живописный, — без былой уверенности бормочу я.

— Не исключено, — заявляет миссис Диксон. — Но я предпочитаю все эксклюзивное.

— Э-э… — протягиваю я.

— Э-э, — передразнивает меня она.

Пока я пытаюсь убедить ее в том, что вид на общественный сад тоже исключителен, жалея, что не сказал просто «сад», в вестибюле снова появляется мистер Мастерсон. В звуке его трубного голоса тонут разговоры театралов и пронзительное тявканье Сержанта. Джез и Дейв вытягиваются по струнке, как солдаты на построении. Мистеру Мастерсону это определенно по вкусу — он подает им пятерку. Но побеседовать ему надо не с ними, а с Тони. Голос техасца звучит еще громче, когда он заговаривает о столике в «Шикиз», похлопывая консьержа по спине и вручая ему еще одну купюру. Как назло, ее загораживают волосы миссис Диксон, и я не вижу, какого бумажка цвета. Судя по довольству, разлившемуся по физиономии Тони — фиолетового или розового. Мистер Мастерсон проходит в стеклянную двустворчатую дверь и направляется в бар.

— Боже мой, — изрекает миссис Диксон, морща белый нос так, будто в ноздри ударила жуткая вонь. — А это еще кто такой?

— Мистер Мастерсон, — грубо нарушая правила, сообщаю я. — Нефтяной барон из Техаса.

— О, — произносит она с таким видом, будто определила источник зловония.

— Он наш постоянный клиент, — говорю я. — Занимает обычно пятьсот шестидесятый номер, но в этот раз мы его приберегли для вас.

— В самом деле? — спрашивает миссис Диксон. — Весьма любопытно, правда, Сержант? — Она берет из вазочки бесплатную мятную конфету и бросает ее на пол. Сержант управляется с ней в считанные секунды. — Тогда, пожалуй, мы согласны на пятьсот шестидесятый.

Регистрирую миссис Диксон, и они с Сержантом идут к лифту, оставив багаж в вестибюле. Дейв и Джез в буквальном смысле тянут жребий, чтобы решить, кому нести вещи наверх. Как и парочка французов, что приехали сегодня после ленча, миссис Диксон не признает чаевых, во всяком случае, в этом отеле. Малой его частью владеет ее муж, поэтому ей кажется, будто для нее предоставляемые тут услуги все до одной бесплатные. Джезу опять не везет: взяв чемоданы и корзинку — по-видимому, Сержантову, — он отправляется на последний этаж. Сегодня явно не его день.

Лиз возвращается к стойке, и я решаю сбегать в бар сообщить Джино, что сегодня и не мой день, что я вынужден торчать в отеле до самого утра. Не потому, что нуждаюсь в его сочувствии, а потому как знаю, что непременно возгорюсь желанием промочить горло. Джино не раз приносил мне стопки с водкой. Иногда я плачу за них, чаще выпиваю на халяву. В особенно тяжелые минуты он всегда готов протянуть руку помощи. Впрочем, после сегодняшней ревизии, допускаю, ему будет вовсе не до меня.

В баре, когда я вхожу, полно народу. Гомон стоит — хоть уши затыкай. Свободных мест нет, в пепельницах горы окурков. Шум такой, что удивляешься, как люди, оживленно болтая, слышат друг друга. Громче всех галдит компания парней в дальнем углу зала. На их столике «Дом Периньон» урожая 1995 года. У бара две молодые красотки аплодируют Джино, а тот выделывает фокусы с шейкером, будто Том Круз в «Коктейле». В такие минуты в каждом движении бармена сквозит талант суперзвезды. Наш бар в сравнении с остальными — теми, что вечно до отказа набиты, и теми, которые почти отжили свой век, куда ходят лишь жалкие старики со скоплением газов в желудке, — в полном порядке; у нас благодаря Джино место особенное.

Стою в углу и наблюдаю, как он работает. Протягивает девицам бокалы с «Метрополитеном», пытается загнать им «Берритини» собственного изобретения: мартини с черникой. И тут же идет проверить, не закончилось ли у ребят за дальним столиком шампанское. Вполне понятно, почему он лишь счастлив лишний раз наполнить их бокалы — за бутылочку «Дом Периньон» клиенты выкладывают целых сто семьдесят два фунта. Проходя мимо мистера Мастерсона, Джино предлагает зажечь его сигару стоимостью в пятьсот фунтов, отвешивает неглубокий поклон, возвращается к стойке, на ходу получая заказ на бокал виски «Талискер» двадцатилетней выдержки, за который берет еще сорок фунтов.

— Джино, — окликаю его я, подходя.

— А, привет, друг! — Его глаза светятся довольством коммерсанта.

— Пришел сказать, что вынужден работать в двойную смену. Так что, если возникнут какие-нибудь неприятности, обращайся.

— Ага, непременно. — Джино делает шаг в сторону, уступая место Франческо, который собрался подсчитать выручку. — И, если появятся излишки, принесу угостить.

— Гм… — Улыбаюсь.

— Когда свалит долбаный проверяющий, — добавляет Джино, кивая в сторону подсобного помещения.

— Он до сих пор здесь? — спрашиваю я, удивляясь, что Джино так смел почти у ревизора перед носом.

— Через десять минут уйдет, — говорит бармен, грозя кулаком в сторону подсобки. — Не тянул бы резину, — добавляет он громко, но прикрывая рот рукой. — А то чувствуешь себя не в своей тарелке, мать твою.

— Я все слышу, — говорит мистер Кент, выходя в зал с папкой в руке.

— Ну, так подайте на меня в суд! Кстати, сейчас мне предстоит налить в бокал виски. Не желаете пронаблюдать, не пролью ли я несколько капель, которые будут стоить целых двадцать пять пенсов?

— Нет, спасибо, — отвечает мистер Кент. — На сегодня с меня достаточно.

— Слава Богу! — театрально восклицает Джино.

— Должен признать, — добавляет мистер Кент, — вы отлично ведете дела, мистер Лаури.

— Наконец-то, черт побери! Он отвешивает мне комплимент! — гремит Джино.

— Да, представьте.

— Я ведь сто раз вам повторил: того, кто ворует «Бомбейский сапфир», у нас вы не найдете. Проверяйте хозяйственную службу, мистер Кент, хозяйственную службу!

— Не беспокойтесь, мистер Лаури, — говорит ревизор. — На следующей неделе сразу возьмусь за них.

— Э-э…

— Ну что ж. Желаю вам удачного вечера.

— И вам того же, — отзывается Джино.

— Удачи, — произношу и я. — Еще увидимся.

— Само собой, приятель. И можешь не сомневаться…

— Хорошо. — Улыбаюсь. — Спасибо.

Иду назад к приемной стойке — на душе теперь не столь тяжко.

Когда я возвращаюсь, Лиз уже в пальто. То и дело бегает в служебку, рада-радешенька, что вот-вот отчалит.

— А, наконец-то вернулся. — Улыбается. Удивительное дело: когда рабочий день почти закончен, человека словно подменяют. — Позвонили два уборщика, говорят, тоже заболели.

— Два?

— Угу, — отвечает Лиз, скрепляя стэплером какие-то бумаги. — Да, кстати, нашла для тебя… — Протягивает мне коробочку с проплюс. — Тут их не так много. Как думаешь, тебе хватит? Или послать Джеза, пусть купит еще?

— Нет, — отвечаю я, доставая четыре таблетки. — Уверен, что продержусь.

— Может, не стоит глотать целых четыре за раз? — спрашивает Лиз.

— Стоит, иначе я как пить дать отключусь.

— Серьезно? — В ее голосе как будто тревога.

— Да. — Беру таблетки в рот.

— До завтра.

— Ага. Говорят, уже взяли новую девушку вместо Мишель. Завтра будете вместе работать.

— М-м, — мычит Лиз, не очень-то радуясь. — Интересно, какая она.

— Насколько я слышал, хорошенькая, — сообщаю я, просто чтобы позлить Лиз.

— Ну и чудесно! — Ее приподнятому настроению, как видно, сейчас ничто не помеха. — Держись тут.

— Постараюсь.

— Пока, — говорит Лиз, проходя мимо Тони.

— Пока, — отзывается он.

Вестибюль все больше походит на железнодорожный вокзал. Постояльцы идут в ресторан, направляются на встречи с друзьями или просто поужинать где-то в другом месте. Два джентльмена в теплых кашемировых пальто и с тяжелыми кожаными портфелями в руках шагают в бар, а группки модников и модниц — в зал, типа танцевального, угоститься коктейлями и канапе. Час для этого весьма поздний, но в том-то весь шик. Впрочем, зал настолько просторный, что подходит для настоящего бала; в предрождественскую пору в нем, бывает, и устраиваются балы. Там лепной потолок, на стенах золотые светильники, рояль и уйма банкетных стульев с позолоченными ножками.

Зал пользуется популярностью, и его часто заказывают, особенно вечером. За неделю в нем проводят два-три торжества. Готовят для него в тех же кухонных помещениях, что для бара и ресторанов, но официанты тут — люди со стороны. По сути, они не работают в нашем отеле. Платят им жалкие гроши, чаевых не дают, постоянного графика никто не определяет. Их могут вызвать в любой момент и нагрузить работой; а порой за целую неделю не приглашают ни разу. Текучка среди них, разумеется, высокая, и соглашаются на такие условия в основном студенты-иностранцы, австралийцы в период «пропущенного года»[5], нелегалы и иммигранты первого поколения, у которых нет ни языковых навыков, ни возможности выбирать. Временных работников никто не принимает за своих. Они приходят и уходят через отдельную боковую дверь; переодеваются в небольшом служебном помещении, где стоит всего несколько стульев; в отеле не питаются и почти не общаются с остальными служащими.

К стойке подходят две тоненькие девушки на немыслимых каблуках и в прозрачных платьях.

— Здравствуйте, — говорит светленькая, размахивая в воздухе белой картонной карточкой. — Не подскажете, где проводят презентацию новой парфюмерной линии?

— М-м. — Ах, вот что у них за сборище. — Идите в стеклянные двери, поверните налево, — зал в самом конце коридора.

— Благодарим, — произносит та, что потемнее, и обе, хихикая, удаляются.

Входит Стив. Ступает холодными, привыкшими к холоду ногами на индийский ковер, потирает ручищи в перчатках, снимает цилиндр и проводит пальцами по взмокшей макушке.

— Итак, — говорит он, шумно выдыхая, — я сегодня свое отработал.

— Хорошо, — отвечает Тони, поднимая глаза. — Уже уходишь?

— Угу, — гудит Стив, прикладывая к согревающемуся носу тыльную сторону ладони.

— Как денек? — интересуется Тони.

— Вполне. — Стив похлопывает по звенящему карману, как в рекламе «Асды»[6]. — А если считать с бумажкой янки — так вообще красота. Кто меня сменяет? Деннис?

— Да, — говорит Тони. — Вспомни дурака…

— Я тут! Тут! Тут! — Деннис, уже в форменной одежде и обуви, подходит к столу Тони.

— Являешься в последнюю минуту, — говорит Тони, стуча пальцем по стеклу наручных часов.

— Явился бы на пять минут раньше, — отвечает Деннис. — Да машин на дорогах до хрена.

— А, да, разумеется. Но, насколько мне известно, ты живешь буквально за углом.

— Так точно, за углом. — Деннис улыбается, поднимая пятерни в перчатках. — Только попробуй застать меня дома… Как дела, приятель? — Энергично машет мне рукой. — Я думал, мы сегодня с Беном?

— Правильно думал, Деннис. Но Бен позвонил и сказал, что заболел — придется тебе терпеть меня.

— Значит, ты сегодня в двойную смену?

— Угу. — Киваю, складываю вместе руки и опускаю на них склоненную набок голову, показывая, что хочу спать.

— Не повезло так не повезло. — Деннис снова поворачивается к консьержу. — Кстати, Тони, по-моему, придурок Бен жаждет остаться без работы. На этой неделе я дважды видел, как он дрыхнет в служебке. Дерьмо, что тут скажешь. Не переживай, приятель. — Снова смотрит на меня. — Я о тебе позабочусь, не сомневайся.

— Ладно, — отвечаю я с улыбкой.

Деннис — парень что надо. Когда с ним работаешь, покатываешься со смеху. Он двоюродный брат Стива, но совсем на него не похож. Напоминает скорее Тони. Симпатичный, всегда в отличной форме, и у него тоже хорошо подвешен язык. Очевидно, и ему по сердцу работа швейцаром — он в отеле достаточно давно. Если судить по тому, как часто звонит его сотовый, можно предположить, что и на стороне Деннис проворачивает не одно дельце.

Пару минут он стоит в вестибюле, перебрасываясь шутками с Тони и Стивом, но тут к отелю подъезжает такси, и Денниса будто ветром сдувает.

Звонит телефон — Линнет спрашивает о тех, кто вселился вечером. В голосе тревога и напряжение. Она признается, что клиентов, по-видимому, приедет больше, чем в наличии свободных номеров. Блин. Только этого мне не хватало. Проблемами я и так сыт по горло — похмельем, двойной сменой. Ненавижу давать от ворот поворот людям, которые забронировали номер заранее — слишком уж бурно они негодуют. Понимать, конечно, все понимаю, но как же это досадно!

— Не заняты несколько «полулюксов», — говорит Линнет, — больше номеров нет.

— Ага, — отвечаю я, проверяя данные в компьютере.

— В общем, вселяй еще несколько человек, даже тех, кто заказал номера более низкой категории, а остальных придется отфутболивать.

— Может, сдадим большой «люкс», который рядом с номером техасца? — предлагаю я.

— Нет, — поспешно отвечает Линнет. — Он для постоянных клиентов. Постоянных. Сегодня таких, судя по всему, не пожалует.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Куда отправляем их сегодня?

— В «Беркли».

Обычная история. Мы всегда выпроваживаем лишних клиентов в «Беркли», «Лейнсборо» и «Времена года». Из «Савоя» люди вынуждены ехать в «Клариджез», «Беркли» или в «Коннот». Между отелями существует давний уговор, который стараются не нарушать. «Сандерсон» подстраховывают «Сент-Мартинз-лейн» и «Метрополитен», которые, в свою очередь, помогают друг другу. Только в крайнем случае клиентов посылают в отели, с которыми соперничают.

— Да, и еще, — добавляет Линнет, — запиши две фамилии и внеси их в черный список.

— Хорошо, — говорю я, открывая в компьютере другой документ.

Линнет называет фамилии двух типов, которых в данный момент разыскивают. Полиция разослала описание их внешности и совершенных ими преступлений во все первоклассные гостиницы столицы. Насколько я понимаю, ребята появляются, просят поводить их по отелю, запоминают планировку, возвращаются позднее, крадут у горничных ключи и обчищают номера. Вообще-то этим ублюдкам удобнее «работать» в мелких гостиницах, во всяком случае, не модернизированных. В современных отелях давно перешли на систему карточек-ключей; те места, где до сих пор в ходу допотопные металлические ключи, обворовывать гораздо легче. Эти штуковины надо хотя бы хранить в недоступном месте: чтобы заполучить их, нередко стоит всего лишь зайти за приемную стойку.

Настало время, когда следить за всеми, кто входит в отель и выходит из него, рекомендуется с удвоенным вниманием, особенно если как собака устал. Впрочем, должен признать, на меня уже действуют кофеиновые таблетки. Такое ощущение, что в глаза вставили по зубочистке. Сердце бешено колотится. Не надо было глотать целых четыре штуки за раз, но я чувствовал себя препаршиво и чуть не валился с ног. Словом, у меня не было иного выхода.

Облокачиваюсь на стойку, опьяненный ударной дозой кофеина, и вижу медленно идущую в мою сторону женщину-монстра. Непомерно высокого роста, в огромного размера полуботинках, с шапкой подозрительно густых и слишком равномерно окрашенных волос, с тонной косметики на лице, дама желает зарегистрироваться. Я мгновенно его узнаю. Это один из клиентов-трансвеститов. Они приезжают к нам на выходные, чтобы спокойно походить в таком виде, какой им по душе, вдали от ворчащих жен и подруг. Эта дылда-брюнетка наша постоянная клиентка. С другой же стороны, как ни нелепо, парень нередко приезжает к нам вместе с женой. Когда они вдвоем, мы обращаемся к нему «сэр», когда он один и в темном парике, называем его «мадам».

— Добрый вечер, мадам, — произношу я. Тони беззвучно ухмыляется, и я краем глаза вижу его, но как будто ничего не замечаю.

— Добрый вечер, — льется из накрашенных губ клиента противоестественно низкий голос. — Мисс Остин.

— Вам повезло, мисс Остин, — говорю я. — Поскольку отель переполнен, мы поселим вас в «полулюксе». — Гость заинтригован. Его покрытые ярко-розовой помадой губы растягиваются в улыбке. — По цене того номера, который вы заказывали.

— Спасибо! — восклицает он с таким видом, будто я оказал ему немыслимую услугу. — Огромное вам спасибо!

— Рад стараться, — говорю я. Мне в самом деле приятно. Здорово, когда то, что мы делаем, поднимает кому-то настроение, ведь в большинстве случаев результат обратный. — Заказать вам столик в ресторане? — Не могу вспомнить, он или нет постоянно просит принести еду ему в номер.

— Буду вам признателен, — отвечает клиент.

— Хорошо. Если желаете, вам помогут отнести багаж.

— Нет, спасибо. — Мисс Остин поднимает с пола небольшую дорожную сумку. — Нет нужды кого-то беспокоить.

Регистрирую данные его кредитки, протягиваю карточку-ключ от «полулюкса» и прошу Тони присмотреть за приемной. Мисс Остин едет на лифте на пятый этаж, а я иду в стеклянную дверь, чтобы заказать для него столик в ресторане.

Зал еще не заполнен. Точнее, в нем почти никого, только американцы за двумя столиками, которые по каким-то соображениям предпочитают ужинать в семь тридцать. Но все готово к наплыву клиентов. Такое впечатление, что затишье перед бурей можно пощупать. Андрэ, управляющий, возвращается в ресторан со стороны бара.

— У-у-ух! — произносит он, тряся крепко сжатым белым кулачком. — Проклятый Джино Лаури. Достал он меня, честное слово.

— В чем дело? — интересуюсь я. Вообще-то мне на его обиды плевать, но нужно побыстрее заказать столик для мисс Остин, поэтому решаю его выслушать.

— Я пришел в бар, чтобы раздать кое-кому меню, а Лаури выставил меня вон, — сообщает Андрэ. От гнева у него над верхней губой выступили блестящие капельки пота.

— Гм, — мычу я в некотором замешательстве. — Не очень-то любезно с его стороны.

— Не очень-то любезно? — Андрэ поворачивается и смотрит на меня так, будто перед ним кусок вонючего дерьма. — Не любезно? Да какая тут к черту любезность! Это настоящая война!

Джино и Андрэ все время на ножах, особенно по вечерам. Проблема в том, что они преследуют разные цели. Андрэ надо, чтобы ресторан поскорее заполнился: кого-то можно будет пораньше выставить, кого-то обработать и раскрутить на баснословно дорогие вина, типа бутылки «Шато д’Икем» в два с лишним литра, что на днях ему достал Джеймс. Джино же хочет, чтобы клиенты подольше посидели в баре — ему, конечно, выгодно угощать их баснословно дорогими коктейлями. Договориться им, и дураку понятно, никогда не удастся. Само собой разумеется, им ни за что не стать друзьями.

— Да, — произношу я, никоим образом не желая быть втянутым в их войну. — Желаю удачи. — Улыбаюсь.

— Спасибо, — ворчит Андрэ, удрученно пожимая плечами. — Что тебе нужно?

— Заказать столик.

— На одного, двоих, троих, на четыре десятка?

— На одного.

— Одного. — Андрэ вздыхает. — Наш ресторан не для тех, кто приходит поодиночке. Здесь встречаются друзья, да и нет столиков на одного.

— Заказал клиент нашего отеля.

— А, тогда ладно. — Андрэ снова вздыхает, идет к своему большому деревянному столу с покатой крышкой и листает огромный журнал в кожаной обложке, в котором фиксирует заказы. — Может сесть за номер четыре. В девять пятнадцать. Как его фамилия?

— Остин, — отвечаю я.

— Остин, — повторяет Андрэ.

— Спасибо, — благодарю его я. — Еще увидимся.

Возвращаюсь за стойку. Тони весь в мыле: заказывает такси и названивает в рестораны, предупреждая, что клиенты опоздают, однако наверняка будут, так как уже выехали. Постояльцы просят отгладить рубашки или почистить туфли, и Тони связывается с хозяйственной службой, а обувь рекомендует выставить у двери в специальных пакетах. К утру ее обязательно приведут в порядок.

Опять звонит телефон. Еще один ночной уборщик. Тоже говорит, что плохо себя чувствует. Неизменное пищевое отравление. Я просто записываю имя, звоню вниз и сообщаю, что на данный момент можно не ждать целых трех работников. Обзывать уборщиков лжецами у меня нет ни малейшего желания. Им и так-то платят сущий мизер; если человек решил, что один день может пропустить и недополучить какие-то гроши, значит, так ему надо. Впрочем, они-то трясутся над каждым пенсом. Не исключено, что те, кто позвонил, и в самом деле нездоровы.

Мистер Мастерсон выходит из стеклянных дверей, отдохнув в баре. Судя по виду, он выпил не один сумасшедше дорогой коктейль Джино, еще и накурился «Тринидад дипломатикс», которым весь пропах. Когда техасец появляется, вестибюль замирает в ожидании. Утомленные физиономии Джеза и Дейва озаряются улыбками, Тони поспешно закругляется с телефонным разговором.

— Мистер Мастерсон, — говорит консьерж, поднимаясь с места и заправляя галстук в штаны. — Ваш «мерседес» у парадного входа.

— Отлично, — отвечает техасец, указывая на Тони красным пальцем. — Молодец.

— Я распорядился, чтобы вас дождались у ресторана, сэр, и привезли назад, но, если у вас другие планы, только скажите водителю, и он исполнит все, что бы вы ни пожелали.

— Замечательно, — хвалит мистер Мастерсон. — Прекрасно работаешь. — Он подходит к Тони, достает из бумажника две двадцатки, складывает их вчетверо, засовывает в верхний карман консьержа и пальцем проталкивает внутрь. Тони улыбается, но я-то знаю: он терпеть не может, когда с ним так обращаются. Потому что чувствует себя в такие минуты дешевкой.

— Доброго вам вечера, сэр, — произносит он, когда мистер Мастерсон направляется к выходу. — Приятно повеселиться.

— Спасибо, Тони, — отвечает техасец, на ходу прикасаясь к собственной макушке.

Деннис уже у «мерседеса». Приподнимает цилиндр, когда мистер Мастерсон усаживается на кремовое кожаное сиденье, и тем самым зарабатывает пятерку.

— За кого он, твою мать, меня принимает? — бормочет Тони, доставая из кармана деньги. — За гребаного приватного танцора?

Кстати сказать, я обращаю вдруг внимание на входящих в вестибюль двух женщин. Подозрительно они выглядят. Может, потому, что Тони упомянул про приватные танцы, или из-за того, что на обеих чересчур короткие юбки и туфли с высоченными каблуками, у меня возникает мысль, что эти две дамочки — проститутки.

Помню, я сказал, что мы смотрим на них сквозь пальцы, но это лишь в том случае, если они являются по заказу клиентов. Если же сами по себе, особенно в столь ранний час, по правилам отеля мы обязаны их выставить. Похоже, эти красавицы как раз из второй категории.

— Простите, — говорю я, уверенно выходя из-за стойки и приближаясь к женщинам. — Могу чем-то быть полезен?

— Нет, спасибо, — отвечает та, что в более короткой юбке.

Недобрый знак.

— Вы уверены? — не отстаю я.

— Совершенно, — произносит вторая.

Останавливаются посреди вестибюля и смотрят по сторонам, значит, явно никогда прежде здесь не были. Наверняка не собираются у нас поселяться. И не спрашивают, где бар, стало быть, явились не на встречу с друзьями.

— Прошу прощения, — говорю я со смехом в голосе, который, надеюсь, лишь придает мне обаяния. — В таком случае, боюсь, я вынужден попросить вас удалиться.

— Удалиться? — взвизгивает высокая.

— Да мы ведь только пришли, — добавляет ее подруга.

— Мне очень жаль, — говорю я, приближаясь к высокой и уже протягивая руку, чтобы проводить ее к выходу. — Женщинам не разрешается приезжать сюда без приглашения.

— Что?! — выкрикивает она. — О чем это вы?

— Боюсь, клиентов в нашей гостинице вам не найти, — чуть ли не по слогам разъясняю я.

— Клиентов?! — восклицает высокая. — Кто я, по-вашему? Проститутка?

— Ну… — Смеюсь.

— Джина! — вопит она. — Ты это слышала? Проститутка? Боже! Скорее доставай чертовы пригласительные, не держи меня под руку.

— Нас позвали на презентацию парфюмерной линии, — заявляет Джина, размахивая пригласительными прямо перед моим носом. — Так что отвали, проклятый извращенец. Нет, просто в голове не укладывается!

— Козел, — выдает более высокая девушка, и обе идут через стеклянную дверь к танцевальному залу.

Тони заходится от смеха. И отказывается верить, что я так глупо оплошал. Может, я слишком устал, но я и сам в это не верю. Не подумайте, что для меня привычное дело подходить в вестибюле к незнакомым женщинам и обвинять их в том, что они зарабатывают на жизнь грязным путем. Одно скажу в свое оправдание: девицы, желающие попытать счастья в баре, забредают к нам едва ли не каждый вечер, и наша обязанность — моя, Тони или Денниса — раскусить их и выпроводить.

Тони надевает пальто и все никак не успокоится.

— Немыслимо! Просто немыслимо, — повторяет он. — Они и не помышляли о клиентах. Ни одна, ни другая.

Даже Джез и Дейв потешаются над моим промахом: хихикают, правда, не так открыто — в воротники.

Рабочий день для всех троих закончен, и, насколько я понял по обрывкам фраз, ребята планируют немного взбодриться пивком. Если идея пришла в голову Тони, значит, он за всю выпивку и заплатит. Так, по его мнению, укрепляется командный дух. Вот какой у нас мудрый консьерж.

— Ну что, — говорит он, потирая руки, — готовы пропустить по кружечке в «Розе и короне»?

— Да, — в унисон отзываются Дейв и Джез, и тени на их усталых лицах вмиг бледнеют.

— Пока, дружище! — Тони поднимает руку. — Смотри, не хлопай ушами. Проститутки могут нагрянуть в любую минуту.

— Ага, — говорю я. — Идите вы все, достали уже.

— Сам иди. — Тони, улыбаясь, поднимает черный бархатный воротник серого пальто. — Паршивца Патрика кто-нибудь видел? — спрашивает он, с прищуром глядя на улицу.

— Я здесь, — раздается тонкий голосок соответствующе тонкого Патрика.

— Ты опоздал, — говорит Тони, поворачивая голову и обнаруживая облаченного в серо-золотую униформу Патрика у багажной тележки.

— Виноват.

— Конечно, виноват, — заявляет Топи, оглядывая Патрика с ног до головы. — Сходи в туалет и приведи в порядок волосы.

— Сию минуту, сэр.

— Не называй меня «сэр».

— Простите, сэр. Простите, — бормочет Патрик, уже плетясь к лестнице с намерением отправиться в один из туалетов наверху, предназначенных только для постояльцев.

— Не туда. — Тони вздыхает и щелкает пальцами. — Сколько раз можно повторять? В уборную для персонала. — Он закатывает глаза, а Патрик, понурив голову, топает мимо него к задней лестнице. — Пока, — говорит Тони мне, и троица отправляется в кабак.

«Бедняга», — думаю я, провожая взглядом спускающегося по ступеням Патрика. Тони постоянно к нему цепляется только потому, что Патрик новичок. Работает у нас всего три недели, и все это время Тони нещадно его терроризирует, твердя: сам же потом спасибо скажет. А как еще можно научить уму-разуму шестнадцатилетнего сопляка? Кто растолкует ему, что к чему? Объяснит, какие тут действуют правила? Все это верно, только у меня есть подозрение, что Тони по душе такого рода разминки. Так сказать, бодрят его. С другой стороны, Патрика на должность коридорного — ночного портье выбрал не он, а Адриан. Поэтому-то Тони парнишку и мучает. Несчастный пацан. С такой работкой не мудрено стать заикой и от нервного перенапряжения пойти пятнами.

К тому же, только между нами, уверен, что мальчишка еще не дорос до дежурств ночью. Он в отеле без году неделя, ума не приложу, откуда у него может взяться опыт, чтобы выполнять нелегкую работу ночного портье. И мне-то с ним не по себе. Мысль, что я могу оставить на него стойку регистрации, пока бегаю курить или в бар выпить водки, больше смахивает на шутку. Нет, разнести факсы, собрать заказы на завтрак и вычистить туфли он, конечно, в состоянии, но попадись ему разъяренный клиент или компания здоровяков, жаждущих разгромить отель, спорю на десять фунтов, наш Патрик сбежит, только пятки засверкают.

Кстати, на днях слышал историю о происшествии в отеле «Ковент-Гарден». Посреди ночи туда пожаловали двое неизвестных, которые прямиком прошли к лифту, поднялись наверх и бесследно исчезли. Ребята в вестибюле решили: что-то тут нечисто, а у ночного портье возникли смутные подозрения, и он стал на всякий случай внимательнее следить за лифтом и лестницей. Короче, один из воров забрался на крышу. Через открытое окно влез в номер, взял паспорта, сумочки и чемоданы клиентов. Назад оба бежали по лестнице, тут-то одного из них ночной портье и поймал. Завязалась серьезная драка, но дежурному удалось уложить противника на лопатки и продержать в таком положении до приезда полиции. Второго мерзавца схватили пару дней спустя.

В общем, если угодно, называйте меня отставшим от жизни, но не могу я представить, чтобы шестнадцатилетний Патрик, в котором веса девять с половиной стоунов[7], нокаутировал какого угодно неприятеля, да еще и сдал его по прошествии некоторого времени полиции. Словом, спасибо Господу, что на случай разных осложнений со мной рядом есть Деннис.

— Как дела? — спрашиваю я, когда Деннис возвращается с улицы.

— Все прекрасно, — отвечает он, садясь за стол Тони и кладя на него ноги. — А у тебя?

— Бывало лучше, — бормочу я.

В кармане Денниса пиликает мобильный.

— Прости, приятель. — Вообще-то в рабочее время ему не положено болтать по телефону, сотовый надлежит вообще выключать. Но Деннис вечно нарушает правила. За столом Тони он тоже не должен сидеть, его место — кожаное кресло. Только кто же станет делать ему замечания? Разумеется, не я и не Патрик.

Патрик возвращается в вестибюль. Темно-рыжие вьющиеся волосы зачесаны набок и приглажены, будто сегодня воскресенье и он собрался сходить на ленч с матерью. Мои губы против воли растягиваются в улыбке. Парнишка выглядит еще моложе, чем когда уходил в уборную.

— Все нормально, Патрик? — спрашиваю я.

— Да, спасибо, — отвечает он, приближаясь к тележке и принимаясь ее начищать.

Звонит телефон на стойке: дама с третьего этажа просит, чтобы кто-нибудь помог ей застегнуть молнию на платье. Голос исполнен вины. Говорю: не беспокойтесь. К нам все время обращаются с подобными просьбами. Самой странной из всех, о которых мне известно, озадачила Наоми Кэмпбелл человека в «Сент-Мартинз-лейн».

Когда в отеле поселяется знаменитость мирового масштаба, кому-то из служащих надо все время быть у нее под рукой. В некоторых гостиницах есть старший лакей, он-то и застегивает молнии на дамских платьях, а бывает, выполняет совершенно немыслимые поручения — например, пудрит кожу клиенток перед тем, как те натягивают комбинезоны-сетки. Старшие лакеи специально обучены, и их можно вызвать в любую минуту, отправив сообщение на пейджер. Им известно, как обмотать вокруг женщины сари, в какой последовательности разместить военные медали, как завязать галстук-бабочку, в каких случаях уместен белый галстук, они могут подсказать даже, как обращаться на приеме к послу. И знают множество хитростей, скажем, как удалить с тончайшей ткани трудновыводимое пятно.

Но вернемся к Наоми Кэмпбелл. Ее прихоти был обязан удовлетворять, увы, не старший лакей, а один из обычных служащих. Как-то раз около семи вечера она послала сообщение ему на пейджер, требуя, чтобы он немедленно явился. Человек примчался без промедлений. Наоми сидела на полу в спальне, явно чем-то потрясенная, и раскачивалась взад и вперед. Вокруг пестрели горы косметики. Повернув голову, она попросила служащего помочь ей найти губную помаду. Тот, естественно, растерялся. Прошел в ванную, увидел приготовленные полоски белого порошка. Вернулся в спальню, поднял с пола первый попавшийся тюбик с губной помадой и протянул его владелице. По-видимому, ей примерно это и требовалось. Человек быстро извинился и ретировался.

Решаю, что с платьем дамы на третьем этаже не возникнет особых проблем, и посылаю ей на подмогу Патрика. Парнишке еще не раз доведется увидеть постояльцев полуголыми и в разных затруднительных положениях, пусть привыкает. Патрик соглашается нехотя и в мгновение ока возвращается. По-видимому, на все про все у него ушло не более секунд пятнадцати. Но он ужасно смущен. Продолжает начищать тележку, а все еще красный, даже уши горят.

Собираюсь поддразнить его, но тут в вестибюль выходит Линнет. Уже в пальто, отправляется домой, провозившись целый день с заказами, звонками и изменениями в планах. Выглядит уставшей. И походит на панду — под глазами немного размазалась тушь.

— Ты? — говорит она утомленным голосом. Впрочем, Линнет все время уставшая. — До сих пор здесь?

— До сих пор, — отвечаю я. — Останусь до самого утра. Бен, похоже, тяжело болен.

— Опять, — бормочет Линнет. — У этого парня вечно что-нибудь не слава Богу. — Приостанавливается у стойки и рассеянно просматривает факсы. — А, вот, — говорит она, вытягивая один лист. — Да. Мистер Эндрюс и мисс Кокс.

— Ага.

— Видишь ли, дело в том, что они заказали смежные номера. Ну, понимаешь.

— Конечно, — говорю я.

— У нас свободен лишь «полулюкс» и «люкс» первой категории, — объясняет она. — В общем, может, предложишь им поселиться вместе?

— Вместе?

— Ну да. Понимаешь, — произносит Линнет в некотором смущении, — у них роман, по меньшей мере полгода, поэтому, я думаю, они не станут возражать.

— Серьезно?

— Они работают вместе в какой-то шотландской компании, часто бывают в нашем отеле и постоянно заказывают смежные номера — чтобы догадаться, какие между ними отношения, большого ума не надо. Пользуются только одним номером. Второй стоит пустой, и мне это всегда как ножом по сердцу — мы могли бы спокойно вселять в него кого-то еще. В этот раз так само собой и получилось.

— Да, конечно, — бормочу я, чувствуя, что попадаю в дурацкое положение.

— Сможешь с ними объясниться? — спрашивает Линнет.

— Надеюсь, не подкачаю, — говорю я.

— Предложи им один номер, скажи, в нем можно раздвинуть кровати. Проблем наверняка не возникнет.

— Думаешь?

— У меня за плечами огромный опыт — волноваться, по-моему, не из-за чего. Дай им понять, что знаешь об их романе. Лишние неприятности никому не нужны.

— Ладно, — отвечаю я.

— Всех остальных придется отшивать, — произносит Линнет, застегивая красное пальто на все пуговицы. — Так уж вышло, прости. Счастливо оставаться.

— Пока, — говорю я.

— До завтра, — добавляет Линнет.

— Нет уж, дай Бог, чтобы завтра мы не увиделись.

— А, конечно. — Улыбается. — Когда наконец доберешься до дома, желаю как следует выспаться.

Она выходит на улицу, а Деннис только заканчивает болтать по телефону.

— Черт! — восклицает он, убирая трубку в карман. — Приятель из отеля «Уан Олдуич» рассказал мне сейчас исключительную историю.

— Да? — говорю я.

Деннис постоянно названивает друзьям, работающим в разных отелях по всему Лондону. Ему не просто нравится знать, что и где происходит, у него есть специальные люди, которые только тем и занимаются, что собирают сплетни. Деннис в гостиничном бизнесе семь лет и зарекомендовал себя как великий знаток слухов, в том числе весьма скандальных.

Одна его любопытная байка — про Силу Блэк, есть парочка и о Мэг Райан.

Не успеваем мы с Деннисом заговорить о пикантных подробностях того, о чем ему поведали, как в вестибюле появляются мистер Эндрюс и мисс Кокс. Линнет была права: на объяснения, глупые улыбки и заискивания у меня уходит меньше минуты. Парочка соглашается занять «полулюкс» и отклоняет предложение раздвинуть кровати. Такое ощущение, что им не терпится с ходу прыгнуть вдвоем в одну постель.

Тайные любовники отправляются в свой «полулюкс», а я говорю Деннису, что схожу вниз покурить и выпить кофе. Он отвечает что-то вроде «ладно». Не знаю — мне или человеку, с которым говорит по телефону. Но ухожу.

Внизу пахнет ростбифом и дезинфицирующим средством, едва ощутимо — трюфельным маслом. Жарко, темно и почти безлюдно. Иду по коридору к столовой для персонала, наливаю себе чашку черного кофе и немедленно отпиваю. Холодный. Не то чтобы очень, но настолько, что на поверхности маслянистая пленка. Все равно пью. Я ведь не за горячим кофе сюда пришел, а только за кофеином. Шагаю по темному коридору к курилке. Найти ее по крепкому запаху дважды два даже во мраке. Опускаюсь на длинную скамью под вывешенными в ряд синими халатами уборщиков и закуриваю. Сижу курю и слушаю, как за стенкой горланит шеф-повар.

Какое-то из блюд разошлось сегодня на «ура». Не могу разобрать, о чем конкретно речь. Похоже, о чем-то горячем и сытном. На такие всегда большой спрос, если за окном дождь, а сегодня вечером льет как из ведра. Удивительно, но в определенную погоду наши вкусы точно совпадают; не зря некоторые рестораны нанимают специальных людей, которые предсказывают, ясно будет или дождливо — мы реагируем на климатические условия, как лемминги. Я серьезно: как только выглядывает солнце, мы все поглощаем салаты; едва похолодает или зарядит дождь, заказываем жареную филейную говядину с картофельным суфле, если, конечно, можем себе такое позволить.

Сколько раз я был свидетелем подобных сцен. Заканчивается что-то деликатесное, к примеру, жаркое из баранины, и шеф бесится, ведь заказы на то же самое продолжают поступать. В конце концов он говорит официанту, что баранины больше нет, тот идет и передает слова управляющему, а управляющий — остальным официантам. К этому моменту некоторые клиенты уже успели сделать заказы, и кому-то из бедных официантов приходится идти и всем сообщать, мол, не можем подать то, что вы просите. Кошмар, думаю я, делая затяжку, и снова благодарю Бога за то, что больше не работаю на кухне. По-моему, в отеле нашего уровня ничто не должно заканчиваться.

Прислоняюсь к засаленной стене курилки и на секунду закрываю глаза. «Нет, на целую ночь меня не хватит», — проносится в мыслях; даже с таблеток никакого проку. Делаю еще одну затяжку. Внезапно в дверь влетает Патрик.

— Вот вы где! — выпаливает он. Весь взмокший, красный, запыхавшийся. — Я отправил вам сообщение на пейджер.

— Он здесь не работает. — Достаю из кармана красный пейджер. — Сигнала нет.

— Господи! Скорее идите наверх. — Патрик нервно сжимает и разжимает веснушчатые пальцы. — Там человек из Саудовской Аравии, требует, чтобы ему немедленно предоставили номер. Говорит, он постоянно останавливается в нашем отеле. Я не знаю, что делать. Деннис велел сбегать за вами, и я ношусь повсюду, а вас нигде нет.

Тут с меня, разумеется, соскакивает вся дремота. Ощущение такое, будто мне в задницу вставили ракету, а в глотку напихали пригоршню проплюс. Лечу назад быстрее, чем Линфорд Кристи.

Взбегаю по лестнице с неистово бьющимся сердцем и вспотевшими ладонями и вижу высоченного араба в белом балахоне и красно-белой чалме. Как ни странно, все его сопровождение — две женщины, обе с головы до ног в черном.

— Ага. — Араб улыбается, глядя, как я иду к стойке. — Вот и тот, кто нам нужен.

— Прошу прощения, — говорю я, вставая на место. Дышать тяжело. — Мы не ожидали, что вы приедете, сэр.

— Знаю, — отвечает клиент, взмахнув рукой. — Я и сам не ожидал, что приеду. Бизнес — кокетливая дама. Что ей вздумается, то и будешь делать.

— Верно, — произношу я на выдохе, стараясь скорее прийти в норму. — Мне очень жаль, но отель сегодня переполнен, сэр.

— Неужели? — спрашивает араб. — А Адриан здесь?

— Управляющий? Да, конечно, сэр, гм… возможно… не исключено… Точнее, я не уверен. — Последнюю фразу произношу с таким видом, будто это лучшая из идей, родившихся за всю жизнь в моей голове.

— Что ж, — говорит он спокойно, но крайне решительно, кладя унизанные кольцами ухоженные руки на стойку.

— Я немедленно ему позвоню, — говорю я, начиная нервничать.

— Замечательно, — отвечает араб.

Патрик входит с улицы весь увешанный дорогими сумками. За ним следом, тоже нагруженный, шагает Деннис. Они складывают вещи на тележку. Араб поворачивает голову.

— В багажнике еще три штуки.

— Хорошо, — отзывается Деннис, вновь направляясь в вечерний холод.

Анджи не берет трубку, поэтому я набираю прямой номер Адриана, по которому разрешается его тревожить — он постоянно это повторяет — лишь в случае крайней необходимости.

— Алло? — По голосу управляющего я сразу понимаю, что он раздражен внезапным звонком.

— Вы еще здесь, — бормочу я, вздыхая с облегчением.

— Конечно, здесь, — заявляет Адриан таким тоном, будто не имеет привычки убегать к подружке уже в шестом часу. — Изучаю результаты ревизии.

— Очень хорошо, — говорю я.

— Рад, что ты так к этому относишься, — произносит Адриан. — Что тебе нужно?

— Приехал мистер…

— Шейх.

— Приехал шейх, желает вас видеть.

— Черт возьми! — Адриан закашливается. — Что же ты раньше не сказал? Передай, я уже бегу.

— Он уже бежит, — сообщаю я с широкой дежурной улыбкой, опуская трубку. — Скоро будет здесь.

— Замечательно, — говорит шейх.

Буквально через полминуты Адриан уже тут. Никогда раньше он не преодолевал расстояние от своего офиса до вестибюля за столь короткий срок.

— Шейх! Как я рад снова вас видеть! — восклицает он, выпархивая из стеклянных дверей. Его шелковый галстук трепещет от ветра. — Ужасно рад! — Простирает руки. Гостеприимный хозяин. В эту минуту, излучающий радушие, он немного похож на Иисуса.

Шейх менее сердечен. Подходит к Адриану и протягивает ему правую руку.

— Добрый вечер. Тоже рад.

— Чудесно, — распинается Адриан, тряся пятерню гостя, точно однорукий бандит. — Просто чудесно. — Наконец оставляет его в покое и входит за стойку. — Итак, — произносит он, рассматривая план размещения на компьютерном мониторе, — что мы можем предложить давнему другу?

Давнему другу? Я едва не фыркаю. Я этого человека в глаза не видел. Хоть и прекрасно понимаю, что шейхи — важные птицы. Может, это тот самый тип, который приезжал прошлым летом — я был тогда в отпуске — и подарил Мишель серьги с бриллиантами за то, что она столь особенная, а Тони — часы «Картье»? Остается лишь гадать, что он преподнес Адриану, раз тот готов теперь лизать его арабскую задницу. Судя по всему, подарок был из ряда вон.

— Как отдохнули с девушкой в Монте-Карло? — спрашивает шейх.

— Изумительно, просто изумительно, — тараторит Адриан. — Мы очень вам благодарны. Безмерно.

А, вот что это был за подарок. Тогда понятно, почему Адриан выскочил из офиса как ошпаренный. Позор нам всем, что лучший в отеле номер занимает техасец. Шейху, как видно, придется довольствоваться «люксом» попроще.

— А, вот, — говорит Адриан, поднимая на араба глаза и во весь рот улыбаясь. — По счастью, самый удобный в гостинице номер сегодня свободен. На верхнем этаже.

— В прошлый раз я жил там же, — с улыбкой отвечает шейх, судя по всему, вполне довольный.

— Э-э… — Адриан не перестает улыбаться. — Не совсем, — говорит он. — Это, можно сказать, там же, но номер немного другой. Точно такой по площади, с двумя спальнями, комнатой отдыха, двумя ванными и отдельной гостиной, но от предыдущего несколько отличается.

— Да? — удивляется шейх. — В прошлый раз меня поселили в лучший номер.

— Верно, — подтверждает Адриан, теперь явно сожалея, что не схитрил год назад. — Но в нашем отеле таких два.

— Очень интересно, — произносит шейх. — Я и не знал, что такое бывает. Всегда считал, что самый комфортабельный номер чем-то да отличается от остальных в лучшую сторону. Впрочем, мои познания в английском отнюдь не столь глубоки.

— Ха! Ха! Ха! — несколько истерично смеется Адриан, поворачиваясь, чтобы взять карточку-ключ. Шейх протягивает черную карту «Американ экспресс». — Минуточку, сейчас мы считаем данные, — говорит Адриан. — И если вас не затруднит, будьте любезны, заполните вот этот бланк. Мы понятия не имели, что вы приедете, поэтому не оформили бумаги заранее. — Адриан подает гостю шариковую ручку с корпусом из прозрачной пластмассы. По лицу шейха пробегает тень неодобрения. Он наклоняется, берет портфель, достает золотую перьевую ручку и принимается заполнять бланк.

Багаж на тележке, Патрик готов в любую минуту последовать за шейхом в лифт. Деннис, из чисто корыстных соображений, тоже в группе сопровождения. Шейх снова наклоняется к портфелю и извлекает две купюры по пятьдесят фунтов. Одну протягивает мне, вторую Адриану.

— Благодарю за беспокойство, — говорит он.

Глаза Патрика круглые от изумления. Мои, чувствую, такие же. Адриан убирает бумажку в карман с профессиональной ловкостью, выходит из-за стойки и провожает Патрика, двух жен шейха и его самого до лифта.

Когда дверцы закрываются, управляющий с шумом выдыхает.

— Слава Богу, выкрутились! — говорит он. — Чертовски не хотелось отдавать его «Беркли».

Презентация в зале для танцев подходит к концу, и группки захмелевших гостей идут через вестибюль на улицу, где берут такси. Деннис и Патрик все еще возятся с многочисленным, но сулящим неплохую прибыль багажом шейха, поэтому следить, чтобы никто не задержался в вестибюле и не стал хулиганить, приходится мне одному. Кое-кто сворачивает в бар. Джино, уверен, клиентам лишь рад, если те готовы тратить деньги и предпочитают дешевому вину шампанское.

Две пьяные женщины усаживаются за стол Тони и прикидываются, что кому-то звонят по телефону с таким видом, будто это самый оригинальный в мире комический номер. Наверное, и не догадываясь, что за неделю перед нами разыгрывают такие же сценки человек шесть.

— Прошу прощения, — говорю я, стараясь весело улыбаться. — Пользоваться служебным телефоном не разрешается.

— Извините. — Одна из женщин, хихикая, встает с места. Вторая буквально заливается смехом. Обе, пошатываясь, идут к выходу.

Постояльцы потихоньку возвращаются в отель после ужина. Кое-кто идет в бар угоститься на ночь дорогим спиртным Джино, кто-то поднимается наверх с намерением заглянуть на сон грядущий в наш honour-бар, он на пятом этаже.

Honour-бар — нововведение, распространенное главным образом в менее крупных, более уютных гостиницах. Нашему всего год с небольшим, он — одна из наиболее продвинутых идей Адриана. Кто-то одобряет ее, кто-то нет, а Джино, естественно, прямо бесится. По его мнению, когда клиенты идут в маленький бар без бармена, для него, Джино, это, мягко скажем, оскорбительно. Нет нужды объяснять, что honour-бар отнимает часть его заработка. Впрочем, если начистоту, люди, отдающие предпочтение honour-бару, может, никогда не пошли бы вниз пить виски по семьдесят пять фунтов за бокал. Им по вкусу тишь и уединение, а не шумливое добродушие бармена типа Джино. И потом, усевшись на обитые английским ситцем диваны и кресла, какие стоят у нас наверху, клиенты могут есть и пить, не задумываясь о том, что на них смотрят.

С другой стороны, когда дело касается honour-бара, на честность люди нередко плюют. В большинстве случаев чего-нибудь да не вписывают — содовую, орешки, третью рюмку водки. Либо указывают более дешевые сорта вин, в то время как пьют дорогие. Порой это происходит не намеренно: некоторые так набираются, что у них вылетает из головы, в каком они живут номере или сколько именно влили в себя спиртного. Время от времени Джино отправляет наверх кого-нибудь из работников бара — проверить, как обстоят дела. Джанфранко либо Франческо появляются в honour-баре раза два за вечер, дабы убедиться, что все идет своим чередом и никто не отключился прямо на диване. Выполняют это задание без всякой охоты: время, проведенное вне бара, — потеря возможных чаевых.

Honour-бар не приносит отелю особой прибыли. Воруют и не платят по пьяной рассеянности так часто, что мы вообще оставались бы внакладе, если бы не значительные накрутки к ценам на алкогольные напитки. Терпеть убытки не желает ни одна гостиница, правильно? Вообще не понимаю, зачем нам honour-бар — из-за вороватых клиентов и необходимости тайно за ними наблюдать с ним одна морока. Впрочем, как и без джакузи в номерах или больших насадок для душа, без honour-бара современному отелю, наверное, никуда. Если такого удовольствия нет, о гостинице могут подумать: застряла в средневековье. И потом, нынешний путешественник-космополит хочет чувствовать себя как дома даже вдали от дома, где ему доступны все земные блага, за исключением бесплатной водки, если он в ней нуждается.

Мисс Остин, в длинной юбке из ткани с принтами и цветной рубашке, проходит через вестибюль, направляясь в ресторан на ужин. Деннис и Патрик — они втроем приехали на лифте — желают ей приятного вечера. На физиономиях обоих улыбки до ушей. Глаза горят, так и кажется, что видишь в них отражение денежных купюр.

— Полтинник, — сообщает Деннис, возвращаясь за стол Тони. — Неплохой заработок в самом начале смены.

— Да уж, — бормочет Патрик. На его бледном лице красные пятна восторга. — О лучшем нельзя и мечтать.

— Бывает, получаешь и больше, приятель, — говорит Деннис. — Главное, быть всегда на подхвате — там, откуда эти бумажки, их еще пропасть.

Почти чувствую пятидесятифунтовую купюру, которая лежит в заднем кармане моих брюк, и думаю о том, что только ради нее не зря я остался на ночное дежурство.

Возвращается Тони. Кашемировое пальто расстегнуто. Он не останавливается и не говорит никому из нас ни слова, лишь деловито машет на ходу рукой. Как только консьерж входит в стеклянную дверь, в вестибюле появляется еще один человек.

— Двести два, — говорит он, приблизившись к стойке.

— Двести два, — повторяю я, набирая цифры на клавиатуре. Номер занят. — Кто-то приехал раньше вас, сэр? Может быть, жена или товарищ по работе?

— Нет, — отвечает клиент. — Я один. А что, какие-то проблемы?

— Гм, пока не знаю, сэр, — произношу я. — Назовите, пожалуйста, свою фамилию, и я проверю списки.

— Мистер Грей, — говорит он. — Моя фамилия Грей.

— Прекрасно, — бормочу я.

Должен признаться, мой лоб покрывается легкой испариной. Может, оттого, что интуиция подсказывает: жди неприятностей. Или я просто напичкал себя чрезмерным количеством кофеина.

— Мистер Грей, говорите… — тяну резину я, уже увидев, что двести второй сдали мистеру Макграту. Блин. Блин. Блин. Мое сердце стучит как сумасшедшее. Ладони повлажнели от пота. Это тот самый придурок, вещи которого я собрал во время ленча. Черт побери, не могу поверить. Я, наверное, придушу Бена, как только увижу. Почему, ну почему у меня сегодня двойная смена?

— Какие-то проблемы? — спрашивает клиент, готовый вцепиться мне в глотку при первой же возможности. — Я живу в этом номере уже три дня.

— Правильно, — говорю я. — Сегодня утром вы должны были выписаться.

— Нет, не должен был, — быстро и воинственно парирует он.

— Согласно нашим записям, должны были.

— В ваших записях ошибка.

— Но в ваше отсутствие, сэр, мы могли полагаться только на них.

— Что это значит?

— Это значит, сэр, что…

— Вообще-то мне нет дела до того, что это значит, — заявляет он, ударяя по стойке кулаком. Деннис, как обычно болтающий по мобильному, поднимается с кресла. — Я хочу немедленно отправиться в свой номер.

— Все дело в том, — отвечаю я, стараясь говорить как можно любезнее, — что это теперь не ваш номер. В нем живет другой человек.

— Что? — Клиент отступает на шаг назад, как будто я выплеснул ему в лицо стакан холодной воды. — Какой еще другой человек?

— Должен сообщить: мы вас выписали, — спокойно говорю я.

— Что, черт возьми?

— Прошу вас, поосторожнее в выражениях.

— Че-го? — Парень приближается к стойке вплотную, его лицо пылает от гнева.

Блин. Черт. Нет. Не надо было делать ему замечание. Я сам виноват и справляюсь с проблемой не слишком-то ловко.

— Мне очень жаль, сэр. Полагая, что вы сегодня уедете, мы поселили в ваш номер другого клиента.

— Ладно, хорошо, — отвечает он, стараясь взять в толк, что происходит. — Тогда скажите, в каком номере я могу расположиться теперь.

— Э-э… — произношу я. — Видите ли, отель переполнен…

— Что? — Клиент в таком бешенстве, что я не могу смотреть ему в глаза. — Позовите управляющего.

— Он только что уехал, — сообщаю я.

— Что? — почти визжит мистер Грей. — Где я, скажите на милость?

Меня подмывает ответить «в отеле», но чувствую, это будет последней каплей, и повторяю:

— Мне очень жаль, сэр. Я мог бы позвать дежурного менеджера, однако, боюсь, это не имеет смысла. По-видимому, мы допустили чудовищную ошибку, но исправить ее не в моих силах.

Ошарашенный мистер Грей не издает ни звука.

— Если хотите, можете поехать в отель «Беркли» — мы позаботимся, чтобы вам предоставили номер бесплатно. И в следующий раз, если вы у нас еще остановитесь, с вас, разумеется, тоже не возьмут плату.

— Полагаете, я хоть на секунду задумаюсь, возвращаться к вам или нет? Да как вам такой бред мог прийти в башку? — Видно, у него подскочило давление — глаза налились кровью.

— Прекрасно вас понимаю, сэр. — Иду в служебку и возвращаюсь с его чемоданом.

— Вы собрали мои вещи? — шепчет клиент.

— Да, сэр, — отвечаю я, прикрывая глаза в ожидании взрыва.

— Уму непостижимо, черт бы вас побрал. Называете себя пятизвездочным отелем? — ревет мистер Грей, наваливаясь на стойку. — Первоклассной гостиницей? Да вы понятия не имеете, что это такое! Люди, которые знают в этом толк, головы бы вам всем поотрывали!

— Да, сэр, — говорю я.

Он наклоняется, берет чемодан и устремляется к вращающейся двери.

— Простите, сэр, — произносит Деннис. — Я договорился, чтобы таксист бесплатно довез вас до «Беркли».

Мистер Грей резко тормозит и поворачивается к Деннису.

— Вы тоже катитесь ко всем чертям! — надсадно орет он.

— Да, сэр, — отвечает Деннис. — Приятного вечера, сэр.

Мистер Грей лихорадочно ступает во вращающуюся дверь, а выходя, тщетно пытается ее захлопнуть, чтоб хоть на чем-то выместить злобу.

— Замечательно, — говорит Деннис, подмигивая.

— Угу, — отвечаю я, с шумом выдыхая и пытаясь расслабиться. — По моей милости отелю придется раскошелиться на тысячу с лишним фунтов.

— Боюсь, сумма получится более значительная, — произносит Деннис. — Вряд ли он станет сдерживаться, когда заглянет сегодня в мини-бар.

— Вряд ли. И платить ни за что не станет.

— Согласен.

— Черт.

— Ругайся, сколько душе угодно.

— Уж лучше позвоню в «Беркли», предупрежу, что он едет.

— Вот это правильно. — Деннис улыбается.

Объясняя человеку из «Беркли», что произошло, вижу вернувшегося мистера Мастерсона. Лицо у него красное, добродушное и умиротворенное; по-видимому, он вполне неплохо поужинал в «Шикиз». Войдя, техасец приближается к Деннису, присаживается на край стола и начинает о чем-то болтать. Одним ухом пытаюсь уловить его слова, а вторым слушаю, что отвечает парень из «Беркли». К сожалению, убить двух зайцев не получается, и приходится дожидаться, пока мистер Мастерсон не уйдет в бар, где Джино ждет его с распростертыми объятиями, и спрашивать, о чем шла речь, у Денниса.

— Говорит, хотел бы «еще одну подушку», — сообщает тот.

— Ого! — восклицаю я, глядя на часы. — Неужели уже так поздно?

Деннис без труда достанет постояльцу «еще одну подушку», если сам того желает, ему так выгодно или возникает такая необходимость, однако не особенно это афиширует. У него есть выход на парочку высококлассных жриц любви, но он вызывает их лишь для избранных и дорогих гостей. Если бы не мистер Мастерсон, а кто-то другой попросил его достать проститутку, боюсь, Деннис поднял бы свой весьма короткий вздернутый нос, прикидываясь, что ничего не понимает. Даже отказался бы от денег. Сейчас же к нему подошел сам мистер Мастерсон, и Деннис засуетился.

Странные люди американцы. Вроде бы богобоязненные и строгих правил, а развлечься со шлюхой всегда не прочь. То ли потому что у них денег куры не клюют, то ли потому, что они удаляются от дома на столь огромное расстояние, — так или иначе здесь они все помешаны на проститутках. Просьба мистера Мастерсона, как и то, что он раскошеливается на невообразимо дорогое виски, — обычное дело. Японцы точно такие же: обожают виски и шлюх.

Впрочем, должен отметить: покупают секс в основном люди в возрасте; молодых современных ребят это не слишком интересует. Может, дело в различиях между поколениями. Сходят с ума в гостиницах по большей части те, кому за пятьдесят и у кого есть дома жена и дети. Толстяки с кредитной картой своей компании в кармане и привычкой курить сигары. Они с удовольствием выкладывают наличные.

Из европейцев услугами проституток пользуются чаще всего немцы. Французы и итальянцы обычно не проявляют к ним особого интереса, вероятно потому, что не возят с собой наличных. Русские, странное дело, приходят со шлюхам и соотечественницами. Может, они прихватывают пару девиц с собой или находят их здесь, но вечером в отель являются непременно в компании с Наташей. У англичан другой заскок: они предпочитают гомосексуальные связи. Знаю, это прозвучит странно, однако уже на первых стадиях опьянения ребята-англичане начинают приставать к работникам бара. Пара наших постоянных клиентов все время заказывают мальчиков по вызову, и, поскольку никто не догадывается об их развлечениях, мы не возражаем. То, что происходит в стенах номера, касается исключительно клиента. Особенно если он платит две тысячи за сутки.

Почти не сомневаюсь, что желающим Деннис достает и наркотики. Героин вряд ли, а пара граммов кокаина, «спид» или экстази наверняка попадают через него к клиентам каждый вечер. Но далеко не ко всяким — лишь к людям богатым, тем, кто оставляет в отеле немалые деньги и, разумеется, благодарит самого Денниса приличными чаевыми. Чтобы консьерж оказал тебе услугу, надо быть человеком определенного сорта и знать, как именно обратиться с просьбой. Иначе останешься при своих интересах. Консьержи — люди особого склада, а пятизвездочный отель, как никакое другое сообщество, на редкость уверенно живет двойной моралью.

Деннис что-то бормочет, договариваясь об «еще одной подушке» по телефону. Время от времени весело смеется, по-видимому, над какими-то шутками. В вестибюле шумно: люди приезжают и уезжают, направляются в бар и выходят оттуда. Но больше всего народа теперь в ресторане. Вечерние часы не для серьезных дел — пора, когда можно надеяться, что уже «теплые» клиенты выложат хорошие деньги за хорошие напитки.

Вспоминается невероятная история, свидетелем которой я был, работая в другом отеле: ирландский танцор Майкл Флэтли, дабы произвести впечатление на красавицу блондинку с пышным бюстом, однажды заплатил целых три с половиной тысячи фунтов за бутылку десертного вина «Шато д’Икем» 1921 года. Отделавшись от нее, сомелье прыгал на кухне от радости. Вино простояло у него в погребе более года. После того как он подал его клиентам, мы с приятелем словно бы случайно прошли мимо — чтобы взглянуть, довольны ли они. Уж не знаю, как должен выглядеть человек, пьющий мелкими глотками недельный заработок, только мне показалось, танцор и его подруга были не в особенном восторге. Самое удивительное, целых полбутылки вина они оставили. Наверное, спешили заняться делами поинтереснее. Видели бы вы, какая толпа ринулась убрать со стола; потом мы все, причмокивая, угощались вином. Было ощущение, что вливаешь в себя напиток богов, честное слово.

С дорогим спиртным всегда так: гадаешь, неужели оно и правда стоит столь бешеных денег. В нашем погребе несколько сортов бренди по тысяче восемьсот фунтов, бокал продают по семьсот, и мне интересно, неужели оно действительно такое, как его расписывают. Какими методами определяют, настоящие ли это напитки, ума не приложу. И уверен, что порой нам подсовывают и подделки, а мы спокойно продаем их клиентам. Бывает, кто-нибудь заказывает дорогое вино и, едва попробовав, решает, что оно ему не нравится. Сомелье хватается за голову, идет к клиенту и уверяет его, что вино не отдает пробкой. Заявляет: либо вы слишком пьяны, либо не в состоянии оценить напиток, потому что у вас нет вкусовых сосочков. Шучу, ничего подобного он, естественно, не позволяет себе, но я сотню раз наблюдал, как краснолицые джентльмены средних лет машут на бутылку руками и требуют заключения эксперта.

О том, чтобы спиртное — в бутылках с пробками или крышками — раскупалось, заботится не только работник погреба. Стоимость вина, что хранится в наших подвалах, равняется государственному долгу небольшой страны, поэтому каждую отдельную бутылочку следует любить, холить и лелеять. Никому не хочется, чтобы по его недосмотру испортился напиток стоимостью пять тысяч хотя бы в единственной бутылке. Заботиться о нем — огромная ответственность.

Мужчина и женщина средних лет, покачиваясь и притворяясь трезвыми, идут по вестибюлю. Она, в туфлях с высокими тонкими каблуками, постоянно спотыкается на блестящем мраморном полу, партнер крепко обнимает ее за талию, стараясь удерживать в перпендикулярном положении. Она настолько пьяна, что кивает пальме в горшке, очевидно, принимая ее за нечто одушевленное. По-видимому, отдохнула парочка на славу.

«А у меня вечер, можно сказать, только начинается», — размышляю я, глядя сквозь вращающуюся дверь на улицу. К отелю подъезжает такси. Патрик суетливо подбегает к парадному входу. К стойке с улыбкой ожидания на лице направляется невысокий бизнесмен-японец. Втягиваю голову в плечи и заставляю себя подняться на ноги. О черт. Ну сколько можно!

— Добрый вечер, сэр.

Бедняга кланяется, не подозревая, что я отфутболю его и ему придется снова усесться в такси и ехать вверх по улице в «Беркли». Он явился к нам из аэропорта и надеется, что после утомительного шестнадцатичасового полета сразу вселится в номер. А я, естественно, знаю, что ничем не смогу ему помочь. Клиент напрасно отдает багаж Патрику, который водружает его на тележку, и достает паспорт. Делаю все, что положено: прикидываюсь, будто внимательно рассматриваю паспорт мистера Ямамото, набираю его фамилию на компьютерной клавиатуре и тут подхожу к ключевому моменту, когда следует принести извинения:

— О! — Притворяюсь неприятно удивленным. — Надо же! — В эту минуту клиенты настораживаются. — Мне очень и очень жаль, сэр, — продолжаю я. — Похоже, произошло чудовищное недоразумение. В отеле целый день проводили ремонтные работы. Видите ли, мы не можем поселить вас в заказанный номер.

Очень важно убедить человека в том, что, когда он звонил, мы могли сказать с полной уверенностью: непременно предоставим вам номер, однако позднее возникли непредвиденные обстоятельства, из-за которых приходится нарушить данное обещание. Словом, что мы не поселяем бедолагу в нашем отеле исключительно по воле Божьей, а не потому, что Линнет снова приняла чрезмерно много заказов.

Мистер Ямамото опять кланяется и делает шаг назад. Советую ему поехать в «Беркли», и он благодарит меня за помощь. Патрик выносит его вещи на улицу, Деннис ловит такси, а я звоню в «Беркли» и говорю, встречайте, мол, следующего. Итак, я заработал за вечер уже шестьдесят фунтов. За каждого отправленного в «Беркли» клиента начальство платит мне двадцатку. Тони останется доволен.

Должен признать, японцу я искренне сочувствую. Так долго болтался в небе, наконец приземлился — и на тебе. В отеле для него нет места. Впрочем, бизнесменов из Японии, которые путешествуют по одному, мы все время спроваживаем. Линнет даже специально это делает. Как только количество заказов превышает допустимый предел, она просматривает список, решая, кого поселить в более удобном номере, а кого отшить. Если, делая заказ, человек говорит, что едет по какому-то очень важному делу, его вероятнее всего разместят в «полулюксе». Если с нами связываются через бюро путешествий, результат будет тот же. Для нас немаловажно оставаться на хорошем счету у крупных компаний и турагентств. Людей же, приезжающих поодиночке всего на сутки, — чаще всего это бизнесмены-японцы, — мы выдворяем в большинстве случаев. Для постоянных клиентов стараемся что-нибудь придумать, а тех, кто планирует остановиться на несколько суток, вообще принимаем с радостью. Чего всеми силами стараемся избегать, так это чтобы отель тратил деньги впустую, или того, что может отрицательно сказаться на прибыли. В общем, опять-таки страдают главным образом предприниматели из Японии.

— Доброй ночи, сэр, — говорит Деннис, махнув японцу рукой. — Приятного отдыха. — Снова звонит его трубка. Он отвечает самым что ни на есть веселым голосом. Беседа длится недолго. — Проклятие, — бормочет Деннис, нажимая на кнопку. Похоже, с «подушками» сегодня проблемы.

Трезвонит телефон на стойке. Это набравшийся постоялец звонит пожаловаться на отдел обслуживания номеров. Насколько я понимаю, клиент более часа назад заказал клубный сандвич, до сих пор не получил его и возмущен тем, как работают люди на кухне. У меня так и вертится на языке: ничего удивительного. Ребята в кухонных помещениях почти дошли до точки. Приготовили две тысячи блюд — для раннего завтрака, завтрака, ленча, чаепития, раннего ужина, ужина, бутерброды, канапе на четыреста персон, закуски для бара; меньше всего на свете им хочется возиться сейчас с каким-то долбаным клубным сандвичем для нажравшегося болвана, который осилит только половину и захрапит прямо на диване, не подумав раздеться. Но я не говорю ни слова, о котором в будущем непременно пожалел бы, а уверяю придурка, что схожу и выясню, в чем дело.

Отправиться на кухню в этот час вечера — все равно что пойти на прогулку по влажным джунглям в бассейне реки Амазонки. Жара там стоит такая и столько пара, что рубашка тотчас прилипает к телу. Еще один долгий день на исходе, но напряжения и безумной суеты не убавляется. Шеф выкрикивает последние команды, обращаясь к измотанному младшему повару, тот орет на помощников. А на тарелке под лампой медленно испускает дух кусок наперченной говядины.

Работники тоже еле живы. Их блестящие белые лица напоминают лики призраков. Темные мешки под глазами в голубом свете неумолимых неоновых ламп кажутся кровоточащими ранами. Бескровные щеки и лбы напоминают о тварях, что живут под камнями и почти не видят солнечного света. Впрочем, не избалованы солнцем и здешние обитатели.

Невысокий темноволосый грузчик, который, хоть и проработал тут пять лет, до сих пор прескверно говорит по-английски, натирает пол вонючим дезинфицирующим средством. Вокруг суетятся повара, роняя очистки и брызгая кровью с мяса на считающийся вымытым пол. Два парнишки в белых одеждах приводят в порядок столы, на которых делали закуски, двое других моют шкафы, где хранятся продукты, еще один шагает к кладовым — двум огромным круглым бочкам, что стоят стенка к стенке. В них морковь, лук, лавровый лист, фенхель и запасы курицы или говядины. Бочки моют и чистят щетками раз в два дня, потом опять заполняют продуктами.

Гул такой, что не разбираешь слов, даже когда кричат. Из-за скрежета металла, плеска воды, которой моют сковороды, непрерывных распоряжений, выкрикиваемых шеф-поваром, возможности спросить у кого-нибудь, где человек из обслуживания номеров, мне так и не удается. В небольшой комнате, в которой принимают заказы клиентов, никого. В конце концов я кладу руку на плечо кухонному грузчику, и он поворачивает голову.

— Обслуживание номеров? — ору я почти ему в ухо.

Он не произносит ни слова. Зато подносит к губам два пальца с воображаемой сигаретой, и мне все становится ясно.

Снова иду по длинному темному коридору и обнаруживаю в курилке двух человек. Первый — ночной уборщик, пришел немного раньше положенного. Сидит в зеленой спецовке и читает арабскую газету.

— Добрый вечер, — говорю ему я.

Человек настолько потрясен, что вообще не отвечает. Еле заметно кивает в знак того, что услышал мои слова, и вновь утыкается в газету. Рядом с ним, ссутулившись и, очевидно, уснув, сидит как раз тот парень, который отвечает за обслуживание номеров. Мирно посапывает и даже как будто улыбается. Не желаю его тревожить. Быть может, эти минуты — самые счастливые для него за целый день. А пьяный клиент наверняка уже не помнит про свой клубный сандвич. С другой стороны, может, и помнит. Тогда минут через несколько непременно спустится к стойке и устроит мне сцену. Осторожно прикасаюсь к плечу парня и легонько его тереблю. Он шире улыбается, ложится на скамейку спиной и растягивается на ней во весь рост, наверное, забыв, где находится. Потом вдруг открывает глаза, рывком садится, в ужасе смотрит на меня и бормочет с французским акцентом:

— Черт, блин, прошу прощения. — Теперь он выглядит моложе, чем когда спал. На вид ему лет двадцать.

— Гм… Ты из обслуживания номеров? — произношу я, больше подсказывая ему, чем спрашивая.

— Да-да. Простите.

— Клубный сандвич, — говорю я.

— Блин. — Паренек шлепает себя по лбу.

Не успеваю я добавить и слова, как он вскакивает со скамьи и выбегает из курилки. Выхожу за ним следом и вижу: он уже в другом конце коридора, мчится на кухню.

— Добрый вечер, — говорю я уборщику, собираясь закрыть за собой дверь.

— Добрый вечер, — очень нерешительно отвечает он.

Возвращаюсь в вестибюль. Тут по-прежнему людно. Хорошо, что в мое отсутствие за теми, кто явился в бар, присматривал Деннис.

Когда время близится к закрытию, туда непременно устремляются потоки охотников пить допоздна. По установленным правилам, если ты постоялец отеля, можешь сидеть в баре хоть до утра. На деле же, скажу по правде, все зависит от того, что именно вы пьете и согласен ли Джино вас терпеть. Посторонних людей положено выпроваживать до половины двенадцатого, однако, если они не шумят и делают приличные заказы, их никто не трогает. В некоторых более отдаленных от центра местах, например в отеле «Хэлсиен», что в Холланд-парке, бары открыты гораздо дольше, чем повсюду в центральных гостиницах. Бар «Хэлсиен» был спрятан от глаз полиции и находился в подвальном помещении; там каждую ночь засиживались до рассвета. У нас же некоторые из особенно упрямых любителей выпить обходят закон простым способом: снимают в отеле номер, в который даже не заглядывают, и пьянствуют себе, сколько душе угодно. Лично я таких гостей люблю. Беру с них плату за номер, который, я знаю, нет нужды убирать и в который могу поселить клиента даже рано утром. Жаль, отель набит до отказа — пьяниц сегодня не примешь при всем своем желании.

Деннис, похоже, немного приуныл, и я подхожу к нему, желая спросить, все ли в порядке. Замечаю, что Патрик снова направился в туалет для клиентов. Но и не думаю окликать его. По большому счету мне наплевать, увидит ли его в уборной постоялец. Думаю, в столь поздний час это не так уж страшно. Деннис говорит, что в баре полно народа — в основном люди с вечеринки, что проходила в танцевальном зале. По его мнению, ночка будет не из легких.

— Нашел «еще одну подушку»? — поддразниваю его я.

— Не спрашивай, — досадливо и без капли веселья отвечает он. — Я попросил, чтобы прислал и двух женщин, обе должны были приехать полчаса назад. И обе опаздывают.

— Двух? — спрашиваю я. — Ну и аппетиты у нашего друга техасца.

— Не думаю, что он возьмет и ту, и другую, просто хочу предоставить ему возможность выбора.

— Какая предусмотрительность.

— Хорош язвить, — говорит Деннис.

— Я не язвлю, — отвечаю я.

— Все равно.

— Господи! — кричит Патрик, несясь к нам. Его и так бледное лицо сейчас белое как простыня. — Идемте со мной. По-моему, надо вызвать «скорую».

Патрик ведет меня в мужской туалет. В отделении, где установлены писсуары, похоже, произошло убийство. Кровь повсюду. На выложенном плиткой полу блестящие лужи; на стенах разводы и растекшиеся капли; по стенкам одного из писсуаров медленно ползут вниз здоровые сгустки. Посреди этого кошмара лежит молодой человек в полосатом костюме. Брюки спущены до лодыжек, два передних зуба выбиты.

Сначала нам с Патриком кажется, что человек мертв или по крайней мере почти умер, как вдруг по нечленораздельному мычанию мы понимаем: он еще жив. Вздыхаем с превеликим облегчением. Вот только можно ли пострадавшего двигать? В том, как он лежит перед нами с голым членом, есть что-то крайне унизительное, но я боюсь усугубить его страдания. Постоянно слышишь: не прикасайтесь к раненым!.. И все-таки хоть что-нибудь, по-моему, предпринять необходимо.

— Патрик, — говорю я. Мы оба смотрим на беднягу широко раскрытыми глазами. — Сбегай в хозяйственную службу, принеси одеяло. Хотя бы прикроем его.

— Да, точно, уже бегу, — заикаясь, отвечает Патрик, довольный, что получил какое-никакое указание.

— «Скорая» в пути, — вбегает в туалет Деннис. — О Боже! Не могу видеть кровь. Черт! — Машет перед своим лицом рукой. — А губы-то как посинели!

Смотрю на лицо парня. В самом деле. По-видимому, он отдал-таки Богу душу, поэтому губы и потемнели.

— Господи, — бормочу я, наклоняясь вперед. — Надо сделать ему искусственное дыхание.

— К черту, — говорит Деннис. — Я ухожу, а то все тут облюю. — На вид Деннис человек крепкий, но железными нервами, как видно, не наделен. — Подожду на улице «скорую», встречу и провожу их.

Опускаюсь на колени в кровавой луже и кладу руку на разбитый рот пострадавшего, стараясь вспомнить, чему полгода назад нас учили на обязательных курсах по оказанию первой помощи. Я сидел в заднем ряду и комкал бумажные листы, на которых делал записи. Обхватываю нос парня губами и вдуваю в ноздри воздух. Смотрю на его грудь — вроде бы поднимается. Опять выдыхаю ему в нос, размышляя, не следует ли понадавливать на сердце или сделать массаж. Еще один вдох. Пострадавший слабо кашляет. Губы уже не такие темные. Тут в двери вбегает команда «скорой» — люди в зеленых костюмах и черных ботинках. Один говорит нечто типа «уступите место».

Выхожу из туалета немного не в себе. Человек был на волосок от смерти. Понятия не имею, правильно ли я поступил или делал то, что совершенно бесполезно. В вестибюле собралась небольшая толпа. Трагедия — лучший способ привлечь внимание хмельных зевак.

— Так-так, — говорит Деннис, внезапно взяв под контроль собственные чувства. — Не толпитесь здесь, смотреть не на что.

Вскоре люди из «скорой» выносят накрытого красным одеялом пострадавшего. Теперь он как будто в сознании, бормочет какой-то бред.

— Как он? — спрашиваю я у одного из медиков.

— Жить будет, — отвечает с улыбкой человека, через руки которого прошел не один подобный пациент. — Поскользнулся, когда мочился. Сильно ударился, лишился двух зубов.

— А, понятно, — говорю я.

— Ему крупно повезло, что вы вовремя подоспели, — произносит медик. — Сделали «рот в рот»?

— Гм, вдохнул в него пару раз воздух.

— Все могло закончиться гораздо печальнее. Хорошо, что он в стельку пьян. Утром почувствует себя намного хуже.

— Ага, — отвечаю я.

— Вам бы привести себя в порядок. — Медик кивает на мои брюки, все в липких пятнах крови. — А то распугаете клиентов. — Улыбается, похлопывает меня по спине и выходит.

Господи, думаю я, надо срочно покурить. Идти вниз в курилку нет сил, и я бреду на улицу. На дворе почти ночь, вряд ли кто-нибудь заметит пару бычков на асфальте. Стою, прижавшись спиной к колонне. К отелю подъезжает патрульная полицейская машина. Наверное, они всегда являются туда, откуда вызвали «скорую помощь», особенно в первоклассные гостиницы. Медики и копы работают сообща; этим ребятам, по-видимому, уже рассказали, что преступлением тут не пахнет. Один полицейский, по-моему, даже улыбается. Да уж, истории о вдрызг напившихся парнях, которые поскальзываются в уборной и разбивают себе башку, слышишь не каждый день. Наверное, если бы они увидели его, когда он лежал в луже собственной крови, не слишком бы веселились.

Бросаю окурок на асфальт и давлю ногой. Поднимаю голову и вижу, что вслед за копами в отель входят две «подушки» Денниса. Их ни с кем не спутаешь. Длинные ноги, длинные волосы, короткие юбки… Красивых девушек всегда сопровождают, в противном случае это проститутки. Следую за ними внутрь. Они такие проворные, что к тому моменту, как я обмениваюсь парой фраз с полицейскими, девицы уже в баре.

Деннис треплется по мобильному, излагает историю о «перебравшем клиенте со спущенными штанами» брату в «Дорчестере». Складно рассказывает. Прошло всего-то десять минут, а байка уже звучит, как остальные, по части которых Деннис великий мастер. Проходя мимо, слышу, как закатывается его брат.

Иду в недра отеля, надеясь раздобыть чистые брюки. Знаю, где-то есть шкаф, в котором хранят партию черных брюк, какие носят коридорные и официанты.

Внизу непроглядная темень. Прохожу мимо курилки, кухонных помещений и столовой для персонала. И ступаю на незнакомую мне территорию. Отель — настоящий лабиринт из коридоров и небольших комнат. Тут тускло горят лампы, пахнет хлоркой, капустой и дешевым табаком. Запах сладковатый и сильный. Кажется, если вдохнешь поглубже, тебя тут же вырвет. Дышу не полной грудью. Прижимаю ко рту руку и иду все дальше и дальше, на ходу открывая шкафы и проверяя, что в них. В нескольких первых — высокие стопки свернутых полотенец, скатертей и салфеток; некоторые чисто белые, другие старомодные, с цветными краями, каких я не видел несколько лет. Дальше по коридору — запасы уборщиков. Целые полки банок с моющими средствами и желтыми пластмассовыми бутылками «Сиф», швабры, ведра и пакеты, набитые ярко-розовыми резиновыми перчатками. Наконец натыкаюсь на уборщика — он набирает то, что ему требуется.

— Добрый вечер, — произношу я. Белки его глаз поблескивают в полутьме. — Не подскажете, где можно найти запасные брюки?

Человек не отвечает. Моргает, сверкая белками.

— Брюки? — повторяю я, всматриваясь в его лицо, чтобы уловить хоть тень реакции. Видимо, он не говорит по-английски.

Уборка в отеле — работа в основном для беженцев или незаконных иммигрантов. Администрация с удовольствием нанимает этих людей, делая вид, что документы для нее вообще ничего не значат. Работодателей не смущают даже подделанные паспорта, они без раздумий берут на службу и людей с временными номерами в системе государственного социального страхования. В Соединенном Королевстве такие правила: когда ты подаешь заявление на получение номера социального страхования, тебе выдают карточку с временным номером: на ней так и написано «ВН». Дальше стоит дата твоего рождения. Пока проверяют, имеешь ли ты право работать в стране, у тебя временный номер. Такие у большинства гостиничных уборщиков, и люди работают с ними порой по нескольку лет. Налоги с них могут взять лишь в чрезвычайных обстоятельствах, впрочем, вряд ли это греет им душу — деньги они получают в прямом смысле смешные.

Вы не поверите, если узнаете, какой в этой системе царит бардак. Отели перечисляют деньги прямо на счета работников, и никому нет дела, что счета эти открыты на имена посторонних людей. Бывали, конечно, случаи, когда, устраивая облаву на нелегалов, в отели внезапно являлись представители министерства внутренних дел, которые в два счета доказывали, что половина гостиничных служащих работают незаконно и носят совсем не те имена, под какими их здесь знают. В результате подобных рейдов человек по тридцать высылают из страны. Но не судите строго гостиничное начальство. Если у человека есть пара рук, которыми он может мыть и чистить, какая, к черту, разница, откуда он? К тому же на места уборщиков, на ночные смены, жуткие условия работы и низкую оплату охотников найти не так-то просто.

Разыскать человека в отеле не всегда легко. На ум приходит история с одной колумбийкой: у нее был временный номер социального страхования и студенческая виза. По закону ей разрешалось работать не более двадцати часов в неделю, она же, хоть бумаги и составлялись в соответствии с нормами, работала все сорок и получала фактически вдвое больше, чем по документам. То есть за полный рабочий день, а не за полсмены. Как-то раз в отель пожаловали ребята из министерства внутренних дел и сказали, что желают видеть эту колумбийку. К счастью, у нее в тот день был выходной. Ребята попросили прислать им копии паспортов всех наших служащих, в том числе и ее, однако забыли оставить номер факса. Дня два мы просто ждали, что последует, но не случилось ничего, люди из министерства больше не появлялись. Сама колумбийка, кстати, тоже.

В ночных уборщиках нет почти ничего привлекательного или экзотического. У нас работают марокканцы, кенийцы, несколько курдов из Ирака, но больше всего людей из Бангладеш. Я сказал, что самый тяжкий в отеле труд у горничных? Забудьте об этом: нет работы хуже, чем у ночных уборщиков. Их смена начинается в одиннадцать вечера и заканчивается в семь утра. Все это время они вылизывают кухни, чистят серебро, драят полы, моют туалеты и прочие помещения. Работа им ненавистна. В бизнесе, где кое-кто помимо нищенской зарплаты получает и чаевые, этим людям сверх положенного не перепадает ни пенни. Потому что им запрещено не только общаться с постояльцами, но и показываться им на глаза.

Сами понимаете, работают они без азарта и, разумеется, кое-как. А иногда прячутся в укромном уголке и засыпают. Недавно в комнате для персонала я наткнулся на парня, который забрался в шкаф и отдыхал, прямо стоя в нем. Когда я работал в «Савое», мне приходилось регулярно совершать великие обходы — осматривать подземные коридоры под Темзой, удостоверяться, что никто не затаился там, отлынивая от дел. Здесь следить за людьми проще, потому что отель не столь крупный, тем не менее они и тут находят уйму мест, где могут спокойно вздремнуть, разные углы и щели. За всеми ведь не уследишь.

Текучка среди ночных уборщиков непомерно высокая, и они часто болеют, по-настоящему и нет. Только не осуждайте их. Бедняги в профессиональном тупике и никогда из него не выберутся. Карьерный рост для них невозможен, ни один не получит более достойную работу. Их удел — мыть и чистить, потому они и задерживаются здесь — кто на три года, а кто всего на три дня. Разницы нет. Никто не знает их имен. Получают уборщики жалкие гроши и выполняют самую черную работу. В гостиничном бизнесе море жестокости. Чем выше ты стоишь, тем лучше живешь. Если же находишься на самом дне, ты ничтожество.

Наклоняюсь и тереблю штанину; засохшая кровь и материя отлипают от колен. Уборщик тотчас понимает, что я ищу. Ведет меня в другой коридор и открывает шкаф, полный тонких скверно пошитых черных брюк. Улыбаюсь и благодарю его, он растворяется во мраке. Пять минут роюсь на полках и наконец выбираю брюки, которые, кажется, будут мне впору. Снова иду по лабиринту коридоров и выхожу к кухне. Заглядываю в нее. Там почти никого, только двое уборщиков моют пол да еще парочка чистят огромные кастрюли и миксеры.

В раздевалке для персонала, слава Богу, ни души. Вхожу, скидываю с себя брюки и надеваю чистые. Они из дешевой ткани, и у меня начинают чесаться ноги. Свои брюки сворачиваю и кладу в пакет «Сейнзбериз», который висит в моем шкафчике. Замечаю, что до сих пор не снял с внутренней стенки фотографию бывшей подруги. Пора бы. Не представляю, что буду делать с грязными брюками. Наверное, сдам их за счет отеля в химчистку.

По пути в вестибюль сталкиваюсь с Рентокилом[8]. В отеле пропасть разных гадов; обязанность этого человека — не допустить, чтобы их развелось слишком много и чтобы клиенты узнали, сколько под ними крыс, мышей и тараканов.

— Добрый вечер, — произносит он. У него в руках клетки. Наверное, собрался разложить приманки у входов в кухни.

Вообще-то проверять, не попалась ли в крысоловку покрытая шерстью тварь, — задача уборщиков. Рентокил же приходит раз в неделю, примерно в это время, когда поваров уже нет, смотрит, на местах ли ловушки, кладет в них новые приманки и определяет, не грядет ли очередное нашествие. Один из отелей, где я работал прежде, как-то заполонили клопы. По-видимому, кто-то из клиентов привез их в чемодане, и в считанные дни паразиты распространились по всем помещениям. Забавно, что жалоб поступило всего ничего. По сути, к стойке спустились и выразили недовольство лишь несколько покусанных постояльцев. Нам велели не подавать вида, что мы знаем о клопах. Приходилось качать головой, изображать на лице недоумение и тревогу. Метод вроде бы действовал. До тех пор, пока проблему не решили.

Практически во всех крупных отелях водятся разные твари. Уничтожить их невозможно — здания огромные, часто старые, и в них сколько угодно мест, где паразитам удобно размножаться. Не раз видел собственными глазами, когда обслуживал клиентов во время пятичасового чаепития, прошмыгивавших вдоль плинтусов мышей в ресторанных залах «Клариджез». А в «Савое» полчища крыс. Он стоит на берегу реки, половина «Савоя» под землей, под Темзой, потому отель и кишит этими мерзостями. Служащим все время приходится держать ситуацию под контролем. А тараканов пруд пруди во всех гостиницах, где мне доводилось работать. Только благодаря стараниям горничных усатые гады не разгуливают по номерам.

— Как дела? — спрашиваю у Рентокила. Как его имя, я понятия не имею. Знаю одно: он уничтожает здесь паразитов уже более пяти лет.

— Дел хватает, — отвечает Рентокил, приподнимая клетки. — Только что поймали жирную крысу в винном погребе. — Улыбается. — Вот, несу новые ловушки.

— Замечательно. — Улыбаюсь в ответ. — Просто замечательно.

— Ага. — Рентокил шмыгает носом. — Ну, еще увидимся.

— Увидимся. — Он продолжает путь, а я, поджимая пальцы на ногах, успеваю заглянуть в крысоловки.

— А, да, — добавляет Рентокил, снова останавливаясь и поворачивая голову. — Поспеши наверх. По-моему, гудит пожарная сигнализация.

— Пожарная сигнализация? — переспрашиваю я. — Я ничего не слышу.

— Знаю. — Рентокил снова шмыгает носом. — Это-то и плохо, если вдруг в самом деле пожар, так ведь? — Идет в противоположную сторону к ближайшему дверному проему.

Взлетаю вверх по лестнице в своих колючих, узковатых в бедрах новых штанах и вижу сцепившихся Андрэ и Денниса. Сирена надрывается, но такое впечатление, что до нее никому нет особого дела. Будто в машине сработала сигнализация: любопытство вызывает, а чувства надвигающейся опасности либо страха — ни капельки. Помню, даже когда загорелся «Савой», нам потребовалось какое-то время, чтобы убедить постояльцев покинуть номера. В этот раз из бара вышла компания других пьянствующих, тоже с бокалами. Столпились в вестибюле и замерли в ожидании. Даже Патрик, который должен бы метаться и дергаться, точно невротик, как будто не слишком-то беспокоится.

— Мы говорили: придумай что-нибудь! — кричит Деннис на Андрэ. — Все из-за тебя! Ты ответственный. Потому что управляешь рестораном.

— Да иди ты! — огрызается Андрэ, непредусмотрительно пихая Денниса белой рукой. — Не могу же я уследить за всеми и каждым.

— Это твоя работа, черт возьми! — орет Деннис, с силой отталкивая Андрэ.

— Эй, успокойтесь, — говорю я, быстро приближаясь. — Что горит? В чем дело?

Визг стоит такой, что у любого нервы не выдержат.

— Ложная тревога, — ревет Деннис, перекрикивая сирену. — И все по милости долбаного…

Сигнализация внезапно умолкает, и в наступившей тишине ясно слышится «долбаного». Взгляды прикованы к Деннису. Постояльцы стоят с раскрытыми ртами.

— Отморозка, — тихо-тихо договаривает Деннис. — По милости долбаного отморозка, — шепчет он, указывая пальцем на Андрэ, — который все твердит: ничего, мол, нет страшного в том, что мы печем проклятые блинчики прямо под датчиком дыма. Сколько раз тебе повторяли? Гребаный кретин!

— Кретин? — спрашивает Андрэ. — Что значит «кретин»?

— Тупица! Дебил! Вот что! — разоряется Деннис, строя идиотские рожи. — Честное слово, — добавляет он, поворачиваясь ко мне, — только представь, мать твою…

— Надо приготовиться. Сейчас пожалует пожарная бригада, — говорю я, с тревогой выглядывая на улицу.

— Блин! А ведь верно, — говорит Деннис, снова повышая голос.

— Дамы и господа! Представление окончено. Возвращайтесь на свои места. Ступайте обратно в бар и наслаждайтесь напитками. Дамы и господа! Пожалуйста, в бар! Джино ждет вас!

Да уж, еще как ждет. И наверняка трясется от злости. Андрэ задолжал ему добрых десять минут лучшего времени, когда идет прибыль. Стоит зайти завтра, чтобы взглянуть, какой разгорится скандал на утреннем собрании.

У меня сжимается сердце. Проклятие. Улавливаю сигналы приближающихся пожарных машин. Судя по звукам, их по меньшей мере три. Наверное, никто не удосужился позвонить и сообщить, что сигнал ложный. Ну разумеется. Это ведь моя чертова обязанность! Слава Богу, меня не будет на завтрашнем собрании. Неприятностей из-за этого упущения последует выше крыши.

Сирены приближаются. Блин. Теперь мне кажется, машин четыре. В этом месяце придется выложить еще две тысячи — пожарникам.

С отеля, из которого им поступает ложный вызов, они сдирают от семисот пятидесяти фунтов (минимальную сумму берут с небольших гостиниц, номеров на сто). Впрочем, пожарных можно понять. По любому сигналу тревоги они обязаны приготовиться к трагедии огромного масштаба. В гостинице номера с клиентами, ресторанные залы, полные накачавшихся вином людей. Представьте, какой это был бы кошмар, если бы тревога оказалась не ложной. Потому-то пожарные и подходят к делу столь ответственно. Всегда отправляют к месту возгорания несколько команд и прибывают максимум через четверть часа.

Машины выезжают из-за угла и резко останавливаются. Мне приходит мысль: может, выбежать и помахать руками? Пожара, мол, нет, и помощь не требуется. Но вдруг решаю: еще подумают, несчастная жертва. Выскочил, чудом спасшись от огня. Только хуже будет. Остаюсь на месте и жду, что последует.

Пожарные в считанные минуты влетают в парадную дверь, в касках, со шлангами наготове. Человек, который, похоже, руководит остальными, возглавляет первую группу. Увидев меня, Патрика и Денниса — мы смотрим на них во все глаза, — он сбавляет темп.

— А-а. — Останавливается.

— Ложная тревога, — говорю я как могу уверенно.

— Понятно, — отвечает пожарник, подавая подчиненным знак рукой.

— Да. — Улыбаюсь. — Приносим извинения, — добавляю не слишком смело. — Произошла ошибка.

— Ясно. — Пожарный кивает. — Тогда мы просто осмотрим здание, на всякий случай.

— Да, конечно, пожалуйста, — говорю я. — Сигнализация сработала из-за блинчиков. В ресторане.

— Ясно. — Пожарный смотрит на меня так, будто я беседую с ним на греческом. — В каком ресторане?

— Сейчас. — Киваю. — Андрэ вас проводит.

Андрэ оживает. Мысль о том, что ему предстоит вести в ресторан красавца в плотно облегающей фигуру синей футболке, определенно приводит его в такое волнение, какого ему не доводилось испытать за целый вечер. Может, и за всю неделю. Он пружинистой походкой направляется к ресторану. Рады и пожарные: одобрительные возгласы из бара, куда они вваливают, прекрасно слышны в вестибюле. Уф, по крайней мере им не придется думать, где развлекаться ночью. Может быть, те две тысячи, которые мы им задолжали, они оставят сегодня в баре.

Увлеченный мыслями, я лишь в последний момент замечаю шагающего через вестибюль шейха в белых одеждах. Любопытно, куда это он собрался в столь поздний час?

— Добрый вечер, сэр, — быстро произношу я, когда араб уже у двери. Он не удостаивает меня ответа. Выходит из отеля и садится в черный «мерседес» с водителем.

Звонит телефон.

— Ресепшн, — говорю я.

— Здравствуйте, — произносит кто-то запыхавшимся голосом.

— Да?

— Это из номера двести тридцать три.

— Да, сэр. Какие-то проблемы?

— Не мог бы кто-нибудь принести мне презервативы? — спрашивает клиент без малейшего стеснения.

— Презервативы? — повторяю я. Деннис навостряет уши.

— Да, — отвечает постоялец. — Пачку, в которой три штуки.

— Хорошо. Размер и производитель имеют значение?

— Нет… гм… То есть да. Ребристые увеличенного размера.

— Ребристые увеличенного размера, — говорю я.

Деннис закатывает глаза и выдвигает левый ящик в столе Тони. Там полно разных презервативов, но в основном ребристые увеличенного размера, которые, бог знает почему, пользуются наибольшей популярностью. Деннис достает пачку и машет ею в воздухе, показывая мне.

— Да, сэр. Сделаем все, что в наших силах. Только…

— Послушайте, если это затруднительно, достаньте мне любые.

— Хорошо, сэр, — говорю я.

— Ну и скотина же ты! — восклицает Деннис, когда я кладу трубку.

— Знаю. — Улыбаюсь. — Пару минут назад отель мог сгореть дотла, а у этого парня на уме один секс. А если честно, все дело в том, что меня бесит, когда у кого-то секса много, а у меня нет вообще.

— А, точно, — говорит Деннис, щелкая пальцами, будто что-то вдруг вспомнив. — Я и забыл, что тебя бросили.

— Ага. Послали ко всем чертям собачьим.

— Такое случается и с лучшими из нас. Я слышал, Гэвин разводится.

— Что? Помощник управляющего?

— Он самый.

— Ого. — Впрочем, я слишком плохо знаю Гэвина.

— Причина та же, что у всех, — продолжает Деннис. — Слишком много работает. Дома почти не показывается.

— Кому ты рассказываешь, — говорю я.

— Ну да. — Деннис кивает. — Не желаешь сбегать, выпить кофе или чего-нибудь такого?

— С удовольствием навестил бы Джино.

— Разумеется, — отвечает Деннис. — Ой, Патрик! — кричит он через весь вестибюль. — Отнеси резинки в двести тридцать третий. Там какой-то болван без них умирает.

Вхожу в бар: народу тьма. Джино, виртуозничая с шейкером, светится от счастья; даже на физиономии сварливого Джанфранко играет улыбка. История с пожарными обернулась удачей — все кругом пьянствуют.

Замечаю в углу мистера Мастерсона: его руки на коленях обеих девиц. Для них он заказал «Дом Периньон Энотека» сбора 1988 года (по двести семьдесят фунтов за бутылку), для себя же, к великому удовольствию Джино, двойную порцию виски «Далвинни» 1919 года (по сто пятьдесят за бокал). Наблюдаю, прислонившись к двери, и раздумываю, не проглотить ли мне еще таблеточку проплюс, когда Джино замечает меня и зовет к себе.

— Привет! — говорит он, выходя мне навстречу. Улыбается, но взглядом указывает на блондинку, что сидит на высоком табурете у барной стойки. Кладет руку мне на плечи и шепчет на ухо: — По-моему, у нас небольшая проблема.

Блондинка, судя по всему, готова. Сегодня утром я регистрировал их с мужем, потом они вместе ужинали в отеле. Теперь она почему-то пьет в одиночестве.

— Добрый вечер, мадам, — обращаюсь к ней я. Начинать лучше в любом случае вежливо.

— О, привет, — отвечает блондинка. Ее глаза затуманены алкоголем, на белой шелковой рубашке расстегнуто чуть больше пуговиц, чем допустимо.

— Хорошо отдыхаете?

— Вполне, если не считать, что мой долбаный муж уехал на долбаную деловую встречу и бросил меня одну. — Некоторое время клиентка молчит, потом расплывается в улыбке. — Но теперь появились вы, и мне гораздо веселее.

— Чудесно, мадам, — говорю я. На заигрывания всегда лучше ответить, особенно если перед тобой пьяная дама — чего от них ждать, одному Богу известно.

Блондинка осушает бокал и, чуть покачиваясь, поднимается на ноги.

— Собрались уходить, мадам? — спрашиваю я.

— Хочу заказать кофе в номер, — отвечает она с блаженной улыбкой. — Принесете его мне?

Вообще-то это не моя работа, но за вестибюлем присматривает Деннис, а на кофе можно заработать фунтов двадцать. Щедрее постояльца, чем постоялец под мухой, пожалуй, не бывает. Раз уж я сегодня здесь, надо пользоваться любой возможностью.

— Конечно, — отвечаю я, улыбаясь. — Незамедлительно принесу вам кофе.

Звоню вниз, снова бужу нерадивого парня из обслуживания номеров и прошу, чтобы он принес к входу в бар чашку кофе и немного песочного печенья. Пока я жду, Джино дает мне стопку водки; платить не просит. Бормочет что-то типа: ревизии в ближайшем будущем можно не бояться. Вскоре появляется парень с подносом, я беру его, поднимаюсь к номеру блондинки и стучу в дверь.

— Войдите, — отвечает она.

Вхожу, держа поднос обеими руками, и чуть не роняю его. Елки зеленые! Клиентка лежит на кровати совершенно голая. Черт побери!.. Не знаю, куда девать глаза. И что говорить. Чувствую, что все мое лицо заливается густой краской. Постоялицы предлагали мне переспать с ними и прежде, но чтобы так откровенно — ни разу!

Связи между клиентами и служащими строго запрещены, хоть на деле, разумеется, случаются. Сам я никогда не принимал подобных предложений. Слишком уж велик риск, особенно если дама подшофе. Утром она может пожалеть об этом, и ты окажешься в положении человека, воспользовавшегося удобным случаем. Неизвестно, что за этим последует. Выглядеть в глазах начальства ты в любом случае будешь прескверно. За такие провинности увольняют в два счета. Поэтому, хоть это и не просто — не обращать внимания на обнаженную женщину, которая раскинулась на кровати, точно морская звезда, — я поступаю вот как. С трудом заставляю себя спросить:

— Куда поставить кофе, мадам?

— Туда. — Блондинка поворачивается на бок, упирает локоть в подушку и кладет голову на руку.

— Пожалуйста. — Ставлю поднос на круглый столик у спинки кровати. — Гм… — Изучаю толщину ковра на полу и прочищаю горло. — Желаете чего-нибудь еще?

— М-м… — мычит клиентка. Я не поднимаю глаз. — Нет.

— Тогда доброй ночи. — Быстро выхожу из номера и плотно закрываю за собой дверь.

А едва успеваю сделать шаг прочь, слышу вопль: «Да пошел ты!» И страшный грохот: по-видимому, блондинка метнула поднос с кофе в дверь. Не знаю, что делать. Вернуться в номер и помочь ей собрать осколки? Или позвать ночного дежурного? Несколько мгновений раскидываю мозгами и прихожу к выводу: меня она сейчас видеть не желает. Потому спешу в вестибюль и делюсь произошедшим с Деннисом. Пока он покатывается со смеху, звоню дежурным и посылаю одного из них убраться в номере блондинки.

Людей убавляется. Тем не менее именно в этот час стоит с особым вниманием следить за теми, кто уходит, и, главное, за теми, кто приходит. Любой оказывающийся поблизости бродяга на что только не пойдет, чтобы устроиться у нас на ночлег. Они вечно пытаются прошмыгнуть мимо портье, потому-то мы и не сводим глаз с двери, и регулярно обходим по ночам весь отель — бездомные могут пробраться внутрь и через пожарные ходы. Еще у них гнусная привычка разнюхать, где у нас honour-бар, и выпить оттуда все спиртное. Подумываю отправить на разведку Денниса, когда он закончит многословно рассказывать кому-то по мобильному о моем приключении. Разбираться с бродягами у него получается лучше. Он способен проявить твердость и ни о чем не задумывается, мне же вечно становится их жаль. Так и хочется позволить им уйти с нахапанными бутылочками спиртного, только стоимость украденного вычтут потом из наших зарплат.

Мои силы на исходе. Водка лишь начинает действовать. В ногах теплеет, щеки как будто розовеют, зато все остальное, похоже, вот-вот развалится. До сих пор не могу поверить, что из-за блинчиков Андрэ сработала сигнализация. Сколько раз его предупреждали: не добавляй так много бренди!.. Завтра получит от Адриана хороший нагоняй.

Улыбаюсь. Из стеклянных дверей выходят два пожарника. Куртки расстегнуты, на лицах — улыбки до ушей.

— Черт возьми, ну и весело же у вас в баре, — говорит один.

— Ага. Уже уходите?

— Да, — отвечает второй парень. — Мы последние. А виновата во всем сковорода, представляете? — добавляет он. — Из-за нее взвыла сирена. Загорелся бренди, и сработал датчик дыма — вспышку увидели даже клиенты в зале.

— Понятно. — Киваю.

— Все остальное в полном порядке, — сообщает первый.

— Отлично, — говорю я. — Простите, что заставили вас приехать просто так.

— Не стоит, — отвечает второй. — Хоть полюбовались в баре на красоток.

— Значит, все же не зря посетили нас, — произношу я.

— Само собой. — Первый потирает нос. — Девочки высший класс.

— Спокойной ночи, — желаю им я.

— Спокойной ночи, — отвечают оба.

Уже собираюсь прервать болтовню Денниса, чтобы отправить его на поиски бродяг, когда на стойке звонит телефон.

— Алло, — доносится из трубки явно пьяный голос. — Я из четыреста двенадцатого.

— Здравствуйте, сэр.

— Послушайте, я целый час пытаюсь дозвониться до обслуживания номеров, и вот меня переключили на вас. Хочу заказать бутылку шампанского.

— Понял, сэр, — отвечаю я. — По-видимому, служащие слишком заняты. — Я, наверное, убью этого спящего болвана.

— В общем, так, — невнятно произносит голос. — Мне нужна бутылка вашего лучшего шампанского.

— Лучшего? — переспрашиваю я. Где-то на заднем плане хихикает женщина. Клиенту определенно все равно, бутылку «Асти» ему принесут или что-то другое.

— Лучшего!

— У нас есть отличное шампанское стоимостью от двухсот семидесяти фунтов за бутылку до «Дом Периньон» 1959 года за тысячу четыреста пятьдесят.

— О! — восклицает постоялец без былого энтузиазма. — Пожалуй, остановимся на «Мадам Клико».

— Выдержанном?

— Нет, — быстро отвечает он.

— Такое вам обойдется в шестьдесят пять фунтов, — сообщаю я.

— Хорошо, — говорит клиент. — В самый раз.

— Я немедленно отправлю к вам человека, сэр.

На миг задумываюсь, не отнести ли заказ самому, но решаю: с меня хватит историй с поддатыми клиентами. И отправляю в четыреста двенадцатый Патрика, предупредив его, что постоялец под градусом и может неплохо дать на чай.

В это время с какими только просьбами не звонят в обслуживание номеров! Заправившись несколькими стаканчиками, люди начинают заказывать самые что ни на есть необычные и дорогие вещи. Например, ведра с икрой, которую утром горничные обнаруживают почти нетронутой.

Помню, один весьма богатый араб в «Лейнсборо» заказал как-то ночью бутылку в два с лишним литра «Шато Петрюс» за пять тысяч. Это исключительное вино простояло в погребе черт знает как долго; мечта сомелье наконец-то сбыть его с рук превратилась у нас во всеобщую шутку. Короче, он несет вино в номер к арабу, откупоривает бутылку и наполняет бокалы с такой торжественностью, будто у него в руках жидкое золото. Старается не пролить ни единой капли. Его душа поет: наконец-то удалось избавиться от бутылки. И администрация будет довольна, что вернулись деньги. В номере пять человек, и сомелье наполняет бокал каждого. После чего уходит, но несколько минут спустя возвращается, дабы осведомиться, пришлось ли гостям по вкусу фантастически изысканное вино. Стучит в дверь, ожидая прочесть на лицах людей исступленный восторг; входит и видит, как женщина вливает в волшебное «Шато Петрюс» 1947 года охлажденную воду перрье, нещадно портя всю его прелесть. Бедняга сомелье тотчас вылетел из номера и едва не разрыдался — вино было бесценное. Потом почти неделю ходил мрачнее тучи.

Деннис наконец прекращает разговор.

— Черт, — произносит он, вытирая с глаз слезы. — В «Савое» твоя история понравилась. — Хихикает. — Давно я так не смеялся, честное слово.

— Рад, что доставил тебе такую радость, — саркастически произношу я.

— Эй, только не дуйся, — говорит Деннис.

— Может, лучше сходишь посмотришь, нет ли где бродяг? — спрашиваю я. — Пока мы разбирались с сиреной и со всем остальным, в отель мог проникнуть кто угодно.

— Верно, — кивает Деннис, поднимаясь из-за стола. — Ты прав. У одного моего приятеля в «Шарлотт-стрит» сегодня уже возникли проблемы с незваными гостями.

Вспоминаю историю о том, как в предрождественскую пору в «Шарлотт-стрит» завязалась крупная драка.

Странное это время — дни перед Рождеством; люди так по-скотски себя ведут, просто диву даешься. С невоздержанностью и безумием сталкиваешься буквально на каждом шагу. Клиенты блюют под стол и накрывают рвотные массы салфетками, надеясь, что мы ничего не заметим. Растягиваются на асфальте перед гостиницей, едва выходят на улицу. Мочатся в цветочные горшки. Уму непостижимо.

В общем, я слышал, что один кинорежиссер как-то ужинал в «Шарлотт-стрит», а человек, сидевший за соседним столиком, что-то ему сказал. Вспыхнул спор. Режиссер вскочил с места, швырнул столик в воздух. Накинулся на того, кто к нему прицепился, и ударил его головой. Вскоре в потасовке участвовали едва ли не все присутствующие. Одна из «Спайс герлз», которая тоже оказалась в ресторане, подала сигнал тревоги, и в зал влетели четыре ее телохранителя, что сидели в машине на улице. Тут все опомнились и поспешили исчезнуть, остались лишь шеф-повара, пытавшиеся остановить драку (в этом отеле кухня открытой планировки). Вызвали полицию. Зачинщик столкновения вышел из побоища со сломанным носом, белая одежда поваров от кровавых брызг превратилась в красную, повсюду поблескивали разбитые бокалы. Сцена была, как в кино. Фантастика.

— И что же там сегодня приключилось? — спрашиваю я Денниса, уже шагающего к лестнице.

— В вестибюль завалила парочка алкашей, — отвечает он.

— А-а, — несколько разочарованно протягиваю я.

Деннис исчезает из виду — спешит вверх по лестнице проверить, не устроились ли где бродяги. Я попросил его заглянуть и в honour-бар на случай, если там кто-нибудь уснул.

Эти ребята — еще одна беда, с которой нам приходится сталкиваться во время ночных смен. Пьяные отключаются повсюду. Падают в коридоре, сворачиваются калачиком на диване, приваливаются к дверям пожарных выходов; доплестись до номера у них не хватает сил, потому они и засыпают непробудным сном, где придется, на любом этаже, в любой части отеля. В большинстве случаев совершенно непонятно, что они тут делали. Не раз собственными глазами видел, как вполне приличные бизнесмены лежат в беспамятстве, растянувшись на спине, посыпанные жареным арахисом, с бумажником и прочими личными вещами на виду у всякого вора, какой ни прошел бы мимо. И случается такое не только с постояльцами. Клиенты из бара нередко сворачивают не в ту сторону на обратном пути из уборной и, увидев удобный диван, непременно на нем укладываются. Порой мы не обнаруживаем их до самого утра, и тогда они, в безбожно измятых костюмах, появляются в ресторане и несмело просят подать им завтрак.

Звонит телефон на стойке.

— Здравствуйте, ресепшн.

— Алло, — мямлит очередной перебравший. — Никак не могу найти порно…

— Порно? — уточняю я. — О Боже. Где вы его ищете?

— По телевизору, — отвечает клиент.

— Все верно, — весело говорю я. — Эти каналы платные, сэр.

— Угу, знаю, — произносит он таким тоном, будто беседует с умственно отсталым.

— Прекрасно. — Пытаюсь не выдать голосом раздражения. Знаете, как действует на нервы, когда упившийся охотник до порнухи звонит в час пятнадцать ночи да еще и пренебрежительно к тебе обращается. — Пульт дистанционного управления у вас под рукой?

— Да.

— Замечательно. Нажмите кнопку «ноль». — Говорю медленно и внятно, будто ребенку.

— Так, — отвечает клиент. Следует молчание. Понимаю, что он не может найти нужную кнопку. — Где же она?

— В самом низу, — подсказываю я.

— Ага, — произносит клиент. Его дыхание звучит громче — приходится прилагать немало усилий. — Нашел.

— Замечательно, — повторяю я. — Теперь нажмите на эту кнопку.

— Угу.

— На экране список каналов, из которого нужно выбрать тот, который вам нужен. Прокрутите названия вниз, определитесь с выбором и нажмите красную кнопку. — Последние слова произношу быстро, чтобы запутать его.

— Постой-ка, постой, — сердито ворчит клиент. Мне все понятно: никогда не становись между пьяным и его обожаемым порно. Повторяю указания. — А, наконец-то. — Пьяный вешает трубку.

— Спасибо! — громко произношу я в трубку. — Хренов онанист!

В вестибюль входят три девицы, одежды на всех самый минимум.

— Простите, — говорю я. — Чем могу помочь?

— Номер четыреста пятьдесят, — выдает одна из них. Так, будто меня их здешние дела абсолютно не касаются.

— Пятый этаж, — произношу я.

— Да, спасибо, — отвечает другая. Голос исполнен юношеского сарказма.

Проходят к лифту и ждут, когда он спустится. Кабина приезжает, двери раздвигаются, и из лифта появляется Деннис. На его губах столь широкая улыбка, какой я давненько у него не видел. Он пропускает внутрь девиц и почти бегом бежит на место.

— Твою мать! — Его лицо светится радостью, глаза оживленно блестят. — Что за сценку я сейчас наблюдал — не поверишь!

— Какую сценку?

— Как пить дать не поверишь, — повторяет Деннис, закатывая глаза. — Женскую задницу.

— Что?

— Клянусь.

— Где, черт возьми?

— Короче, — начинает Деннис, — помнишь, ты сказал, сходи загляни в honour-бар?

— Да.

— Поднимаюсь я туда, и угадай, что вижу?

— Понятия не имею. Какой смысл гадать?

— Парочку! Трахаются, как собаки, черт возьми! — провозглашает Деннис.

— Что? — спрашиваю я, само собой, немного потрясенный.

— Да-да! Он сидит на зеленом диване, штаны спущены до самого пола, а она прыгает на нем, как ковбой на быке — юбка задрана до подмышек, трусы и колготки на полу. Задница сверкает — вверх-вниз, вверх-вниз.

— Бред какой-то.

— Никакой не бред. — Деннис улыбается. — Можешь себе представить?

— И что ты?

— Ну, пару раз кашлянул. Они как будто и не заметили. Я и говорю: «Прошу прощения. Я вернусь через пару минут». И тогда она — только вообрази себе — поворачивает голову и спрашивает: «Может, через десять?»

— Да ну?

— Честное слово!

— И что ты ответил?

— Ничего. — Деннис пожимает плечами. — Просто вернулся через десять минут. Парочки уже не было.

— Забавно, — говорю я, начиная смеяться. — Прямо как с той женщиной. Помнишь? Пару недель назад?

— Черт, конечно, — произносит Деннис. — Разве можно такое забыть?

С той поры не прошло и месяца. Мы так же дежурили в ночь вместе с Деннисом, когда в баре напилась и стала строить всем глазки одна постоялица. Вообще-то ничего страшного она не вытворяла, но было невозможно предугадать, чего от нее ждать, и Джино начинал нервничать, поэтому я выпроводил ее из зала, и она отправилась в туалет, где как будто сквозь землю провалилась. Полчаса спустя Деннис вел из бара до номера очередного готового постояльца и увидел, что клиентка занимается сексом с каким-то мужчиной прямо на полу возле лифта. Деннис попытался было осторожно прекратить безобразие, но любовники не повели бровью. В общем, мы решили: час все равно поздний, пусть сделают свое дело, а когда устанут, сами разойдутся по номерам. Однако десять минут спустя в отель вернулся муж клиентки. Деннис, тотчас вспомнив, что жена парня занимается сексом на четвертом этаже, помчался вверх по лестнице, чтобы предупредить парочку. А я задерживал мужа внизу. Исключительный был случай. Мы спасли их брак, но дамочка не потрудилась ни поблагодарить нас, когда, изрядно помятая, выписывалась на следующий день, ни даже дать на чай. Среди людей встречаются и чертовски неблагодарные. Удивительно.

В вестибюль входит еще одна группа молодых людей. Судя по виду, уже подвыпивших.

— Прошу прощения, — говорю я. — Чем могу помочь?

— Спасибо, ничем, — отвечает один из ребят. — Мы пришли к другу, он сегодня здесь.

— Да?

— Да. В четыреста пятидесятом номере.

— В четыреста пятидесятом, — повторяю я.

— Да-да. — Одна из девиц хихикает. — У него сегодня день рождения.

— Хорошо, — говорю я. Сил выяснять подробности больше нет.

Деннис снова треплется по мобильному, рассказывает кому-то из родственников историю про секс в honour-баре. Девушка, по его словам, попросила не тревожить их уже целых пятнадцать минут; готов поспорить, к концу смены они превратятся в полчаса. Честное слово, представить не могу, откуда у этого парня столько энергии на болтовню. Интересно, о чем он говорит с друзьями при встрече? Ведь любую новость выкладывает тут же. Может, никаких встреч вообще нет? И их отношения поддерживаются только по телефону?

Знаете, основная беда в нашей работе, пожалуй, не длинные смены, не жалкая зарплата и не обилие пьяных вокруг, а бескрайняя тоска. Стоять на ногах, когда смертельно хочется спать, в сто раз труднее, если умираешь от скуки. Если б вы видели, сколько раз Патрик начищает медные панели на двери или багажную тележку. Отвозит наверх вещи какого-нибудь придурка, возвращается и снова быстренько ее полирует. Наверное, спаривался бы с ней, если бы мог.

Проклятие, меня начинает все раздражать. Бедняга Патрик. Раз уж хочет чистить свою тележку ночь напролет, пусть чистит, не мое дело. Наверное, стоит сходить проведать Джино. Может, ему как раз нужен человек, который проглотил бы еще пару лишних стопок водки, что загромождают бар.

Вхожу в зал и оказываюсь в облаке сигарного дыма. Теперь тут спокойнее. Большинство постояльцев отправились в номера, остались лишь самые выносливые и набравшиеся до такой степени, что не могут подняться со стульев. Еще мистер Мастерсон с двумя проститутками. Очевидно, у него пропасть времени. Сидит, посасывает «Тринидад дипломатикс», ощущает близость женщин, на лице сияющая улыбка. Как только заходишь в бар, сразу обращаешь на него внимание. Одна из девиц определенно влила в себя слишком много шампанского. Бретелька красного шелкового топа съехала с плеча так низко, что левая грудь того и гляди совсем оголится. Проститутка как будто ничего не замечает, или ей все равно. А может, это и есть ее метод соблазнять.

Джанфранко, Альфредо и Франческо уже начали уборку: вытирают столы, наводят порядок за барной стойкой, выбрасывают остатки лимонов и лаймов. Джино у столика, стоит, опершись руками на спинку стула, и пудрит мозги «текучей историей» — рассказами об очень дорогом спиртном — весьма состоятельному на вид джентльмену, чьи красные щеки такого же цвета, что и носки. Я и отсюда вижу: Джино на охоте. Его выдают псевдонепринужденная поза и слишком веселая улыбка. Проходит некоторое время, и я слышу, как он предлагает клиенту коньяк «Наполеон» по семьсот пятьдесят фунтов за бокал.

— Семьсот пятьдесят! — восклицает тот. — Должно быть, это что-нибудь исключительное, если стоит таких денег.

— А вы, мистер Мастерсон? — спрашивает Джино, направляясь в сторону техасца и останавливаясь ровно посередине между двумя клиентами. — Не хотите попробовать? Досадно будет доставать из погреба бутылку «текучей истории», если пробовать ее будет всего один человек.

— Что? — спрашивает мистер Мастерсон.

— Не желаете ли отведать мою драгоценность — коньяк «Наполеон» 1796 года?

— А, да, конечно. Разумеется, желаю, — отвечает мистер Мастерсон, шлепая не по своей ляжке. — Он мне запомнился еще в прошлый раз. Речь ведь про тот, бокал которого стоит больше тысячи долларов?

— Именно про него, — подтверждает Джино.

— Потрясающе, — говорит мистер Мастерсон. — А мои гостьи попробуют?

— Если только совсем чуть-чуть, — мурлычет одна из девиц.

— Три бокала, — заявляет мистер Мастерсон. — И налейте в каждый по двойной порции.

— Будет сделано, сэр.

Джино поворачивается, знаком велит Джанфранко со всех ног нестись в винный погреб, и тут его взгляд падает на меня, но бармен делает вид, что слишком занят своими мыслями. У него сейчас нечто типа тантрического обряда: надо загипнотизировать клиентов байками об истории, роскоши и временах давно минувших.

Появляется бутылка. Джино кладет ее в специальную корзину, несет на столик, сдувает несуществующую пыль, любовно ласкает бутылку рукой и затягивает песню о том, что успели придумать с момента изобретения драгоценного коньяка. Заканчивает тираду годом, когда скончалась Екатерина Великая. Американцы в восторге. Потому что последние слова Джино — о том, какова была в ту пору численность населения Америки, а для них это бальзам на душу.

Я на сто процентов уверен, что сейчас не получу водки. Надо возвращаться к стойке и немного подождать. Впереди еще целая ночь.

Когда я прихожу, Деннис, естественно, болтает по мобильному. На стойке звонит телефон.

— Здравствуйте, ресепшн, — говорю я.

— Здравствуйте, — звучит сварливый и утомленный голос. — Я не могу заснуть.

— Мне очень жаль, сэр, — отвечаю я, думая: «Я тоже не могу».

— В соседнем номере пир горой, — сообщает постоялец. — Не могли бы вы что-нибудь предпринять?

— Сию минуту отправлю кого-нибудь наверх, сэр.

Такое случается все время. Кто-то заказывает номер, приглашает гостей, а ты и не подозреваешь, что затевается гулянка. Мне приходила мысль: в четыреста пятидесятом собирается многовато народа. Но я решил: если не поднимут шум, не стрясется ничего страшного. К сожалению, мои надежды не оправдались.

Прежде чем прервать разговор Денниса, звоню вниз, в обслуживание номеров, узнать, не сделал ли кто крупный заказ. Поверьте, это очень важно.

Однажды в «Лейнсборо» поселились молодожены, как будто на медовый месяц. Сняли огромный «люкс», но ни кому и словом не обмолвились о том, что устраивают в отеле свадебный прием. Явилось шестьдесят гостей, через обслуживание номеров заказали канапе и двадцать четыре бутылки «Тэтэнже» (по сорок девять фунтов пятьдесят центов). Закатили пир на весь мир, угомонились только к пяти утра. Другие постояльцы то и дело звонили с жалобами, но мы предпочли не обращать на них внимания. Ребята из обслуживания сказали: раз уж молодожены сделали столь приличный заказ, пусть веселятся. В общем, кое-кого нам пришлось переселить в другие номера, а некоторым раздать затычки для ушей. Мы были довольны как слоны из поговорки, потому что у старых отелей такой девиз: чем больше люди платят, тем больше им позволяется.

Чаще всего это относится к знаменитостям. Наверное, для всякого, кто проводит большую часть жизни в отелях, они — второй дом. Менее крупные городские гостиницы, в которых мне доводилось работать прежде, так и заявляют о себе в рекламе.

Помню, как-то вечером в отель «Ковент-Гарден» явились, чтобы пообщаться с друзьями, Джонни Депп и Кейт Мосс. Сняли лучший в отеле номер — огромное двухуровневое помещение на верхнем этаже. Сказочное. С кроватью на втором уровне, откуда видна гостиная-столовая, уставленная мягкими диванами. В общем, номер удобный и современный, стоимостью тысяча сто фунтов в сутки. Звезды приехали в пятницу вечером. И заказали тридцать шесть бутылок «Крюга». В отеле такого количества, естественно, не оказалось. Мы чуть с ума не сошли, бегая по всему Уэст-Энду и скупая «Крюг» в летних кафе, клубах и отелях. Еще они заказали море всякой всячины из меню, предоставленного обслуживанием номеров. И вскоре стали встречать прибывающих гостей. Модная вечеринка длилась всю ночь. Денег знаменитости потратили невообразимо много — заплатили по счету что-то около двенадцати тысяч. Безумие.

Впрочем, если сравнивать с тем, как мисс Мосс недавно отпраздновала тридцатилетие — в номере «Клариджез», суточное проживание в котором стоит четыре тысячи фунтов, — тогда первая сумма не кажется столь уж значительной. День рождения обошелся модели в двадцать тысяч. Пили шампанское «Луи Родерер Кристаль» (производства 1994 года, по двести пятьдесят фунтов за бутылку). Гости, судя по всему, не расходились до рассвета, Сейди Фрост ненамеренно продемонстрировала прессе бюст, и ходили слухи, будто празднующие позволяли себе разные дикости.

К сожалению, компания из четыреста пятидесятого заказала всего три бутылки «Моэ». Никакими выгодами тут и не пахнет. Поэтому я с трудом заставляю Денниса оставить в покое мобильный и отправляю его утихомирить молодежь. Советую сказать, что в противном случае все гости моментально вылетят вон. Деннис соглашается и с готовностью снова идет наверх. Видимо, надеется, что опять наткнется на свою парочку в самом неподходящем месте. Но он возвращается слишком быстро.

— Кучка молокососов, — фыркает Деннис и идет через вестибюль к своему месту. — Заткнулись, как только я постучал в дверь. Совсем еще дети, веселятся с папиной кредиткой. Больших бед не натворят. Ночная смена началась чересчур бурно, теперь наверняка последует затишье. Нутром чую.

Деннис садится за стол, а от парадного входа к стойке зигзагом направляется человек. На нем костюм в клетку «принц Уэльский».

— Похоже, я поторопился с выводами, — говорит Деннис, подмигивая. — Все только начинается! — добавляет он, прикрыв рот рукой.

— Здравствуйте, сэр. Чем могу быть полезен? — спрашиваю я, когда человек берется за стойку, чтобы не упасть.

— Фамилия Джоунс, и я забыл, в каком я номере, — сообщает он. От него разит перегаром.

— Ясно, сэр. — Улыбаюсь. Случай отнюдь не из ряда вон. — Я проверю в компьютерных записях.

Мистер Джоунс наваливается на стойку. Глаза у него красные, от пиджака несет табаком; к запаху спиртного примешивается вонь пота; вероятно, он веселился в каком-нибудь клубе. Набираю на клавиатуре его фамилию и не обнаруживаю ее в списках.

— Похоже на то, что вы у нас не зарегистрированы, сэр, — говорю я.

— Что? — спрашивает мистер Джоунс, резким движением головы выдергивая себя из лап дремоты.

— Скорее всего вы не зарегистрированы, — повторяю я.

— Зарегистрирован, — с трудом произносит он.

— В записях нет вашей фамилии.

— Посмотрите еще раз.

— Хорошо, сэр, — говорю я. — Но поверьте, в этом нет особой надобности.

— Как это понимать «нет надобности»? Надобность есть, черт возьми. Я лично тут зарегистрировался. Шесть часов назад. Посмотрите в долбаный компьютер еще раз. — Мистер Джоунс начинает повышать голос и указывать на меня пальнем. Красные жилки на его носу становятся багровыми.

— Шесть часов назад у стойки был я, сэр. Мне очень жаль, но я вас не помню.

— Какое мне, на хрен, дело, кого вы помните или не помните. Моя фамилия Джоунс! Я здесь остановился. Дайте мне наконец чертов ключ! — Мистер Джоунс так наклонился над стойкой, что его едкое дыхание раздувает мои волосы, точно струя фена.

— Простите, но у нас в записях вашей фамилии нет, — произношу я как могу спокойно.

— Да к черту ваши записи и то, что меня в них нет! Я лично, черт возьми, зарегистрировался здесь! Чертовых шесть часов назад!

— Вы уверены, сэр?

— Намекаете на то, что я чертов врун? — Мистер Джоунс ударяет по стойке рукой.

Деннис встает из-за стола и направляется к нам. Для человека, который не выносит вида крови, он выглядит чересчур храбрым.

— Потише, сэр.

— Потише? — Мистер Джоунс поворачивает голову. — А это еще кто такой?

— Швейцар, сэр, — говорит Деннис.

— Катись-ка ко всем чертям! — орет мистер Джоунс, упирая руки в бока.

— Простите, сэр, но вы здесь не зарегистрированы, — опять повторяю я.

— Да я все время, черт бы вас всех побрал, останавливаюсь в чертовом «Дорчестере»! — ревет мистер Джоунс прямо мне в лицо. — Каждый чертов месяц! Почти всегда, когда приезжаю в чертов Лондон!

— Вероятно, там вы остановились и теперь, — говорю я. — Может, отправитесь в «Дорчестер» и выясните?

— Хм? — удивляется мистер Джоунс, от смущения сокращаясь в размерах. — Я что, не в «Дорчестере»?

— Нет, сэр, — отвечаю я.

— «Дорчестер» вверх по улице, — говорит Деннис, осторожно поворачивая мистера Джоунса к вращающейся двери.

— Ну и хорошо, — заявляет мистер Джоунс по пути к выходу. — Я даже рад, и в таком месте никогда не поселился бы. Чертова дыра!

— Совершенно верно, мистер Джоунс, — говорит Деннис, помогая двери вращаться. — Пошел к черту, — бормочет он сквозь стекло, любезно махая рукой.

Деннис все еще любезно машет, когда в вестибюль входит шейх в сопровождении человек шести арабов. Приветствие Денниса всех немного обескураживает, но они целенаправленно идут в сторону бара, их белые одежды и тряпицы на головах колышутся при каждом шаге.

Любопытно, хватит ли у Джино сил. Время слишком позднее, в этот час старший бармен обычно уходит домой. Но ради семи клиентов из богатых нефтью стран Персидского залива наверняка снова повесит пальто на крючок и с удовольствием выставит в ряд самые дорогие напитки. Впрочем, он, вероятно, до сих пор весь в работе — я не видел, чтобы мистер Мастерсон с проститутками выходили из бара.

— Кто эти ребята? — Деннис садится за стол Тони и начинает выдвигать и задвигать ящики.

— Понятия не имею, — отвечаю я.

— Думаешь, его друзья?

— Нет. По-моему, они не в приятельских отношениях.

— Товарищи по бизнесу?

— Возможно.

— Арабы вечно беседуют о делах в совсем неподходящее для этого время. Что-то у них не в порядке с биологическими часами, — говорит Деннис, смахивая с рукава пушинку. — Просыпаются к чаепитию, на завтрак пьют чай со сливками, а ужинают в три ночи. Сумасшедшие.

Он совершенно прав. С приходом августа все первоклассные отели Лондона до отказа наполняются людьми из стран Персидского залива. Посреди лета на Ближнем Востоке несносная жара, потому-то самые богатые из его жителей переселяются на целый месяц в «Лейнсборо», «Дорчестер» или «Савой», занимают все «люксы», а порой и целые этажи. В некоторых местах настолько ревностно стараются угодить гостям-арабам, что подают в номера барбекю и даже национальные арабские блюда, в общем, могут приготовить и целого ягненка. А арабы любят попировать среди ночи.

К слову сказать, помню, когда я однажды дежурил в ночную смену, работая в другом отеле, из номера стоимостью в две тысячи фунтов позвонил постоялец и вызвал официанта. Я взял поднос, поднялся, постучал в дверь, вошел внутрь и увидел посреди комнаты мертвого барана. Его только что забили, повсюду на полу и на стенах в ванной алела кровь; кровью была наполнена ванна — в ней-то бедной скотине и перерезали горло. Сцена настолько потрясла и сбила меня с толку, что в какое-то мгновение я не знал, съесть ли они собрались барана или поиметь. Но потом решил: очистят от шкуры и съедят. Омерзительно. Задерживаться, чтобы удостовериться в правильности своей догадки, я не собирался. И случалось такое отнюдь не раз. Ребята, работающие в гостиничном бизнесе, рассказывали, что и они видели в номерах зарезанных баранов, даже во «Временах года». Понять не могу, как скот затаскивают в номера. Вы, наверное, думаете, что нельзя не заметить шагающего через вестибюль к лифту барана. Но в том-то все и дело. Ни в одной из гостиниц, где их видели только что зарезанными, никто понятия не имеет, каким образом они попадают наверх. Это одна из величайших загадок в мире.

— Чем занимаешься? — интересуется Деннис.

— Ничем, — говорю я, отправляя в рот сразу три мятные конфеты. Которые никогда не любил.

Боже, как невыносимо скучно! И беда не только в тоске, но и в одиночестве. Если бы моя девушка не бросила меня из-за частых ночных смен, я мог бы примерно в это время ей позвонить. Когда-то это доставляло мне немало удовольствия. Она разговаривала со мной сквозь сон, а на следующий день ничего не помнила. Я забавлялся. И рассказывал такое, чего она ни за что не воскресила бы в памяти. Впрочем, в последнюю минуту ночной беседы она страшно злилась, что ее вечно будят. Теперь мне некому звонить, и я по-прежнему торчу у стойки, раздумывая, не проглотить ли еще таблетку. Поможет ли она взбодриться или у меня просто начнется тахикардия? Такое чувство, будто мои веки прикрепили к глазам стэплером. Ощущаю себя подопытным кроликом, на котором ставят эксперимент: протянет ли сутки без сна? Работать по ночам небезопасно: во-первых, потому что подсаживаешься на кофеин, во-вторых, потому что не получаешь достаточно солнечного света. Неудивительно, что мы все такие бледные.

Деннис снова говорит по телефону — с братом, который работает швейцаром в другом пятизвездочном лондонском отеле. Они веселят друг друга забавными историями. По обрывкам фраз понимаю, хоть и притворяюсь, что не слушаю: у них в танцевальном зале сборище людей из шоу-бизнеса; по-видимому, там полно звезд и певцы одной из раскрученных телевидением групп. Расхаживают по отелю с такими физиономиями, будто он их собственность. Брат Денниса только что запретил какому-то парню мочиться в цветочный горшок. Деннис смеется так, будто самому никогда в жизни не доводилось останавливать подобных нахалов.

Всегда удивляюсь тому, насколько часто гости забывают, что они в отеле, и начинают вести себя, будто в собственном доме. Дома люди, конечно, не мочатся в цветочные горшки, тем более поразительно, что некоторые из клиентов ни в грош не ставят имущество гостиницы. Будто, заплатив деньги, они полагают, что вправе творить тут, что душе угодно. В одном месте, где я работал, постояльцы вечно прыгали посреди ночи в бассейн. Нас смешило прежде всего то, что каждая компания считала — нет чудаков более оригинальных, чем они. Начиналось их веселье с джакузи, следующим по списку шло купание в бассейне нагишом. Все нередко заканчивалось оргиями и групповым сексом, участники которого были неизменно убеждены, что они дерзки, эксцентричны и неподражаемы. И что до них в этом месте никто не выделывал ничего подобного.

Впрочем, попадаются среди гостей и настоящие оригиналы. В изобретательности не откажешь, к примеру, Памеле Андерсон и Томми Ли. Это еще мягко сказано. Однажды они влетели в спортзал «Лейнсборо», позанимались сексом сначала на велотренажере, а потом и на всех остальных станках, предназначенных совершенно для иных целей. На их несчастье и к великой радости служащих, знаменитостей все это время снимали сквозь полупрозрачное зеркало охранные камеры, установленные для предотвращения краж.

— Схожу-ка я проведаю Джино, — говорю я, наконец проглатывая конфеты.

— Что? — спрашивает Деннис, прикрывая микрофон мобильного рукой.

— Схожу-ка я к Джино.

— А, конечно, — отвечает Деннис. — А я отправлю Патрика проверить, не устроились ли где бродяги.

— Отличная мысль. — Я выглядываю за угол, где сонный Патрик стоит на своей начищенной тележке. Такое впечатление, что он сейчас заклюет носом.

— Эй, Патрик! — орет Деннис. Мальчишка вздрагивает. — Дуй-ка наверх, посмотри, нет ли где бомжей или пьяных, либо тех и других.

Патрик, боясь услышать «ты уволен», срывается с места и мчит вверх по лестнице так, будто у него воспламенились яйца.

— И проверь, не трахается ли кто в honour-баре! — кричит ему вслед Деннис, прежде чем продолжить телефонный разговор. — Прости, — произносит он в трубку. — Что? Разве я тебе не рассказал?.. Ну и зрелище было! Я видел ее задницу, точно говорю…

Снова вхожу в бар. Такое впечатление, что все, кто тут теперь есть, любители историй в духе графа Монте-Кристо. Джанфранко, Альфредо и Франческо выглядят уставшими. Лица бледные, вокруг глаз краснота, кожа поблескивает от капель давно проступившего пота. Стоят, облокотившись на стойку, спрятав куртки в полки, в ожидании позволения отправиться домой. Вокруг них идеальная чистота: каждый бокальчик на месте и сияет, вымытые и разобранные шейкеры сохнут на белых полотенцах. Только Джино до сих пор весь в работе. Щедро делится улыбками и дружелюбием с любым, кто готов раскошелиться на дорогие напитки.

Мистер Мастерсон наконец-то решает уйти. Неуверенно встает, используя обеих проституток как опору.

— Джино! — говорит он, взмахивая крупной рукой. — Поди-ка сюда, мой добрый друг.

— Да, мистер Мастерсон, — отзывается Джино. — Чего-нибудь еще?

— Пожалуй, я и так выпил немало, Джино. Не думаешь? — Мистер Мастерсон усмехается. — Вот, — говорит он, протягивая бармену сотню. — Купи подарочек жене.

— Спасибо, мистер Мастерсон. Очень великодушно с вашей стороны.

Ребята у стойки хихикают. Предположить, что у Джино есть супруга, все равно что поверить в обжорство Виктории Бэкхем. Только у мистера Мастерсона на этот счет, как видно, другие соображения.

— Отлично, — изрекает он, направляясь к выходу, — молодцы, ребята. — Смотрит на шейха и его облаченных в белое собеседников. Те бормочут в ответ что-то нечленораздельное.

Приблизившись к стойке, техасец шарит по карманам, извлекает пачку наличных и рассовывает пятидесятифунтовые купюры по верхним карманам Франческо, Альфредо и Джанфранко, отчего их щеки немного розовеют. То же самое мистер Мастерсон проделывает и со мной, просто потому что я стою у двери. Подумываю, не выразить ли протест, но мое прежнее отношение к его богатству улетучилось вместе с дневным светом. Если человек пьян и желает раздать деньги окружающим, какой смысл возражать? В общем, я улыбаюсь и, как остальные, говорю спасибо.

Проститутки, однако, не слишком довольны. Клиент выпил лишнего, значит, не годен для секса, и заработать обеим, похоже, не удастся. Задевает их и то, что он разбрасывает деньги направо и налево, а их в этом смысле не принимает в расчет.

— Ну, пойдемте, мистер Мастерсон, — говорит одна из них. — Один шажок, второй…

— Я в состоянии идти, женщина, — резко заявляет он. — И член еще как встанет. — Со знанием дела похлопывает сбоку по носу. — Спасибо чудесам виагры. — Смеется и шлепает вторую проститутку по заднице. Та радостно хихикает. — Итак, — говорит мистер Мастерсон, останавливаясь посреди коридора. — Раз… два… три… четыре… пять… — Красный палец указывает то на одну, то на другую девицу. — Ты! — объявляет техасец, делая нетвердый шаг вперед. — Ты счастливица. — Дает одной из девиц пачку наличных, даже не глядя ей в глаза. — Спокойной ночи, — добавляет он с едва заметным поклоном. Отвергнутая девица, темноволосая, идет прочь, стуча каблуками по мраморному полу. Вторая заговорщически смеется, берет пьяного за красную руку и ведет его в сторону лифта.

Вздыхаю. Сцена действует на меня угнетающе. Не то чтобы я не наблюдал ничего подобного раньше или думал, что не увижу такого впредь, просто сегодня особенно болезненно на это реагирую. Может, потому, что в голову вдруг приходит мысль, или, если честнее, потому что вспоминаешь: все мы в первоклассных отелях ни дать ни взять проститутки. Всю жизнь лебезим перед мерзавцами, особенно богатыми, в надежде получить на чай. Но, думаю я, вспоминая о том, что лежит в верхнем кармане моего пиджака, пятьдесят фунтов они и есть пятьдесят фунтов. Это намного больше, черт возьми, чем зарабатывают за день парни в подвальном этаже.

Джино подает ребятам у стойки сигнал, позволяя идти домой. Обслуживать приходится лишь столик шейха, держать всех работников тут как будто ни к чему. Тем более что шейх и его приятели не требуют много внимания: играют себе в карты, потягивают виски «Далвинни» 1919 года и курят кубинские сигары «Давидофф № 1». Джино не нарадуется — настолько все обнадеживающе дорогое.

Джанфранко, Франческо и Альфредо один за другим выходят из бара. Следую за ними.

— Черт возьми! — говорит Джанфранко, удаляясь от двери на такое расстояние, что в баре его уже не слышно. — Хреновый выдался денек. Все этот… сукин сын. — Качает головой. — Ревизор.

— Я понял. — Альфредо кивает. — Козел.

— Не хочешь выпить? — спрашивает Франческо.

— Черт, я бы с превеликим удовольствием, — говорю я. — Только мне тут торчать до семи утра.

— Бедняга. — Альфредо кладет руку на мое плечо, когда мы всей гурьбой проходим через стеклянные двери в вестибюль. — Что ж, — добавляет он с улыбкой, доставая что-то из-под полы пиджака. — Тебе нужно больше, чем нам. — Протягивает мне наполовину заполненную прозрачной жидкостью бутылку из-под тоника.

— Что это? — спрашиваю я.

— Водка. — Альфредо улыбается. — Удалось поживиться.

— Спасибо. — Пытаюсь вернуть подарок. — Ты ведь для себя ее припас.

— Ничего, дружище, не беспокойся, — отвечает он, убирая мою руку с бутылкой. — Мы благодаря господину американцу можем позволить себе выпить как следует.

— Кто поедет в «Омбрес»? — спрашивает Франческо, явно жаждущий где-нибудь расслабиться.

— Лично я едва держусь на ногах, — говорит Джанфранко.

— Все мы едва держимся на ногах, — произносит Франческо. — Ну, ребята! Это ведь в двух шагах — на Оксфорд-стрит.

— Ладно, — сдается Джанфранко. — Один бокальчик.

— Один бокальчик? — удивляется Альфредо. — Какой, на хрен, толк в одном бокальчике? Почему бы не выпить пару?

— Ладно, пару, — опять соглашается Джанфранко.

— Пару? — смеется Альфредо. — А в паре какой…

Все трое выходят на улицу и растворяются в ночи. Я остаюсь у стойки с полбутылкой водки в руках, а Деннис, как обычно, болтает по сотовому.

Иду в служебку и разыскиваю две старые кофейные чашки. Обе не слишком грязные, поэтому я наливаю горячительный напиток в одну и другую. Я знаю, что не обязан делиться с Деннисом, но знаю также и то, что, если бы ему перепало водки, он непременно угостил бы меня. Протягиваю ему чашку, и он прерывает беседу.

— Что это? — Нюхает прозрачную жидкость.

— Водка, — говорю я.

— А запаха не чувствуется.

— Это потому что она в кофейной чашке.

— А, да, наверное. Будем здоровы! — провозглашает Деннис и залпом выпивает водку. — О! — Шмыгает носом. — Теперь намного лучше. — Улыбается. — Спасибо, приятель.

— Не меня благодари — Альфредо, — отвечаю я.

— Нравятся мне эти итальяшки из бара, — говорит Деннис. — Хорошие ребята, все до одного.

— Ага, — соглашаюсь я, нюхая водку.

— Лучше одним махом, — советует Деннис. — А то она немного отдает кофе.

— Угу. — Выпиваю. — Ты прав. Привкус «Меллоу бердз».

— Терпеть не могу этот кофе.

— Я тоже. — Кашляю. Глаза немного слезятся, зато в горле и в желудке приятное тепло. — Пожалуй, схожу вниз, проверю, все ли там в порядке, — говорю я, ощущая столь необходимый прилив бодрости.

— Да, сходи, — кивает Деннис. — Куда запропастился поганец Патрик? Не дай Бог, где-нибудь дрыхнет, гаденыш. Если так, утром найду его и вытащу из теплого местечка за ухо.

— Заодно поищу его, — произношу я.

— Ладно, удачи, — говорит Деннис. — Еще раз спасибо за водку.

— Всегда рад помочь.

Спускаюсь по лестнице, направляясь в кухню. Признаться, мне немного боязно. Света тут мало, и тишина, как в могиле. Каждую последующую противопожарную дверь открываю с чуть большей тревогой, чем предыдущую. Наконец вхожу в кухонные помещения. Странно, что тут такая тишь. Здороваюсь с человеком, который до сих пор драит пол; ответа не получаю. Думаю, невежа, но тут парень поворачивается, и я вижу, что у него плейер и наушники в ушах.

Иду дальше. Туалеты для персонала уже вымыты: в мрачного вида унитазы стекает ярко-синяя жидкость, корзины для мусора пусты. В комнате для служащих сидят и курят двое мужчин; когда я вхожу, оба встают и тушат сигареты. Улыбаюсь и говорю «добрый вечер», но они и не думают отвечать. Один за другим выходят и идут работать дальше. Я открываю шкафы, проверяя, не спит ли в них кто. Никого. Шагаю назад и осматриваю кладовые в дальней части кухни. Тут тоже, бывает, располагаются любители уклониться от работы. Впрочем, о том, что я иду с проверкой, думаю, мгновенно всех оповестили, и дремавшие тут и там служащие тотчас повыскакивали из нагретых углов. Заглядывать в более укромные места у меня нет сил, как нет и охоты бродить в темноте и выискивать людей, особенно столь глубокой ночью. Потому я возвращаюсь наверх, в вестибюль.

— Докладывать не о чем, — говорю я Деннису, который читает одну из брошюр Тони с таким видом, будто подобная вещь впервые попала ему в руки.

— М-м-м, — мычит он. — Тут тоже порядок.

По главной лестнице наконец спускается Патрик. Ступает тяжело, выглядит измученным.

— Проверил все коридоры, все входы. Никого не обнаружил, — сообщает он усталым голосом.

— Хорошо, — говорит Деннис. На обход всего отеля он тратит минут десять. И за это время успевает зайти в туалет возле honour-бара. — Молодец. Может, хочешь сбегать на кухню, выпить кофе? Похоже, тебе не помешает.

— Большое спасибо. — Патрик шаркающей походкой идет вниз по лестнице.

Мы с Деннисом молчим. В отеле царит тишина, лишь время от времени из бара доносится мужской смех. Трудно поверить, что Джино до сих пор здесь — обслуживает клиентов, улыбается, точно маньяк, помешанный на любителях отведать дорогого спиртного.

Деннис хихикает.

— Что? — спрашиваю я.

— Что? — удивляется он.

— Ты засмеялся.

— Серьезно?

— Да. О чем ты подумал?

— А, черт. — Деннис улыбается. — О том придурке. Помнишь, на прошлой неделе один клиент так упился, что мне пришлось вести его вверх по лестнице?

— А, да, — отвечаю я. — Ты рассказывал.

Бедный Деннис чуть ли не нес болвана на руках, настолько тот был «хорош». А когда отпустил уже в его номере, клиент наклонился снять туфли, пошатнулся, схватился за шторы, чтобы устоять на ногах, но не устоял, разбил застекленную дверь и вывалился сквозь нее на балкон.

— Сущий кошмар, — посмеиваясь, вспоминает Деннис. — Отель был переполнен, мы не знали, куда переселять этого болвана.

Смеюсь и киваю одновременно.

— Хорошо еще, что он не сломал себе шею, — продолжает Деннис. — Лежал на балконе и трясся от хохота. По его мнению, ничего более забавного с ним в жизни не случалось. Номер превратился черт знает во что. А ему хоть бы хны! Вообще-то он и говорить-то толком не мог. Хотел поскорее лечь в кровать. В конце концов мы просто вернули на место карниз и задвинули шторы. С остальным разбирались утром.

— Помню. — Улыбаюсь. — Адриан был злой как черт.

— Ага. Готов поспорить, он внес в счет клиента стоимость нового карниза, новых штор и стекла.

— Даже не сомневаюсь.

— Угу.

— Я оставлю тебя на несколько минут, хорошо? — спрашиваю я, поднимаясь со стула.

— Да, — отвечает Деннис, глядя на часы. Теперь-то худшее наверняка позади. Следующий в программе «час психов». — Улыбается. — Осталось дождаться, когда по лестнице спустится Человек в халате.

— Ага. — Смеясь, поворачиваю с намерением сбегать в туалет. Поднимаю глаза, и у меня замирает сердце. Вниз по ступеням медленно и беззвучно идет Человек в халате.

— Привет, — произносит он. — Никак не могу уснуть. Подумал, схожу-ка к вам… поболтать.

Ничто так не омрачает ночную смену, как появление Человека в халате. Он — проклятие любого портье. Незваный гость спускается по лестнице в ту минуту, когда ты буквально валишься с ног и вовсе не ожидаешь его увидеть. Садится рядом в своих проклятых тапочках и начинает пудрить тебе мозги рассказами про тяготы жизни. Я выслушал таких историй больше, чем любой чертов психотерапевт, но психотерапевт хотя бы получает деньги за то, что терпит болтовню о занудных проблемах, трудном детстве, тяжелых разводах и своевольных детях-подростках. У меня в этом деле столь большой опыт, что пора всерьез задуматься, не открыть ли консультационное агентство.

— Добрый вечер, сэр, — говорю я, хоть на языке крутится: «А не пошел бы ты?» — Может, чего-нибудь желаете? Напиток из бара? Тот, в котором готовят коктейли, правда, уже закрывается, но наверху есть honour-бар.

— О нет, — отвечает Человек в халате — сама скромность и воздержанность. — Мне все равно не заснуть, вот и подумал: схожу-ка я вниз, посижу.

— Ясно. — Натянуто улыбаюсь. — Простите, я собрался в туалет; вас развлечет Деннис.

— Деннис? — спрашивает постоялец, поворачиваясь к швейцару.

— Конечно, — отзывается Деннис, поднимаясь и показывая мне под столом средний палец.

— Ну и замечательно, — говорит Человек в халате, усаживаясь на диване, обитом желтым английским ситцем, что стоит рядом со столом Денниса. Закидывает ногу на ногу, на миг показывая мне яйца. Было бы куда приятнее, если бы люди, прежде чем спускаться вниз и доставать нас своей бессонницей, надевали трусы. — Мое имя Теренций, но близкие друзья называют меня Терри.

— Понятно, Теренций, — произносит Деннис. — Долго вы у нас?

— Третью ночь.

— Вот как. В предыдущие две спали нормально? — Деннис спрашивает об этом таким тоном, что, если не знать его достаточно хорошо, можно подумать, его это правда волнует.

— Прошлой ночью спал хорошо, — сообщает Теренций. — А в среду, если честно, все ворочался с боку на бок.

— Кошмар, — вздыхает Деннис. — Нет ничего хуже, чем проворочаться целую ночь в постели, когда рядом никого.

Фыркаю и прикусываю кожу между большим и указательным пальцами, чтобы не рассмеяться. Лучше скорее исчезнуть из вестибюля, пока у меня не начался приступ хохота, которым как пить дать заразится и Деннис. Выхожу в стеклянные двери, издаю стон и, хихикая, шагаю прочь.

Внизу, в туалете для персонала, хоть его и совсем недавно вымыли, так же мерзко, как обычно. Один из кранов или бачков вечно течет, и никто никогда не помнит, что его надо починить. Резко пахнет мочой, сыростью и табаком. На полу всегда вода и наверняка моча, к тому же он сплошь покрыт граффити — языках, наверное, на семи. Смысл любой надписи, думаю, что-нибудь вроде «ад» или «заберите меня отсюда». Задерживаться в таком месте никому не захочется. Пользоваться писсуарами я не желаю, поэтому открываю дверь одной из кабинок — когда я только пришел сюда работать, замки уже были сломаны. На унитазе, прислонившись головой к стене, сидит и крепко спит один из уборщиков. Руки в ярко-желтых резиновых перчатках аккуратно лежат на коленях. Рядом тряпка. Кожа у человека темная, но не настолько, как у людей из Бангладеш. Наклоняюсь вперед и слышу сквозь журчание воды мерное похрапывание. Уборщик совсем расслабился. Выпятил губы, обрамленные усами. Кашляю. Бедняга так вздрагивает, просыпаясь, что вскакивает с унитаза и роняет тряпку на пол.

— Господи, Господи, Господи, — бормочет он, охваченный паникой, как будто я собираюсь ударить его или уволить — не пойму, чего именно он боится. — Пожалуйста, сэр, пожалуйста, — умоляет бедолага, вскидывая желтые руки.

— Успокойтесь, — говорю я, отходя на шаг назад. — Успокойтесь, приятель. Я всего лишь хотел помочиться.

— Простите, простите, — говорит человек. В его голосе и на лице — растерянность. Сложно сказать, понимает ли он английскую речь.

— Я всего лишь хочу в туалет, — произношу я почти по слогам.

— Я понимаю вас, — отвечает уборщик так же медленно.

— Серьезно?

— Да, сэр.

— Ни к чему называть меня «сэр».

— Хорошо, сэр, — говорит он.

— Откуда вы?

— Из Ирака.

— О!

— С севера Ирака.

— О! — повторяю я, рассматривая собеседника с головы до ног. — Давно вы здесь?

— В отеле?

— Да.

— Три месяца. А днем я работаю в другой гостинице.

— Ясно.

— В трехзвездочной, — добавляет уборщик.

— Понятно. — Киваю. — Вы давно в Англии?

— Приехал восемнадцать месяцев назад. Раньше был врачом.

— Врачом? — повторяю я с удивлением.

— Так-то. — Уборщик тоже кивает. — А теперь убираюсь и стелю постельное белье. Но я не жалуюсь, — быстро добавляет он.

— Да, конечно. Уверен, что не жалуетесь.

— Не жалуюсь.

— Это хорошо. — Улыбаюсь. — До конца вашей смены осталось совсем немного.

— Верно, — отвечает уборщик.

— И поедете домой, к жене.

— Она до сих пор в Ираке.

— А-а.

— Доброй ночи, — говорит уборщик, проходя мимо меня и направляясь к выходу.

— Доброй ночи, гм… — Замолкаю, осознав, что не спросил, как его зовут.

Поднимаясь по лестнице, чувствую, что Деннис сходит с ума от страшной скуки. Слышу монотонный голос Теренция, разбавляемый короткими репликами Денниса: «Правда?..», «Серьезно?..», «Да что вы говорите?..». Неужели Теренций думает, что его слушают?

— Ага! — восклицает Деннис, когда я появляюсь в дверях. — Вот и ты! — Поднимается со стула — на физиономии явное облегчение. — Теперь и я сбегаю в туалет.

— Да, конечно, — говорит Теренций. — Идите и можете не торопиться, Деннис. — Похлопывает рукой по диванной набивной ткани. — Я никуда не уйду.

— Хорошо, — произносит Деннис, уже шагая в мою сторону. — Ну, ты и свинья, — шепчет он почти мне в ухо, проходя мимо.

— Как себя чувствуете, Теренций? — справляюсь я, возвращаясь за стойку.

— Отлично, — отвечает он, удобнее устраивая задницу на подушках. — Славный человек ваш швейцар.

— Что верно, то верно, — говорю я. — Работает здесь много лет.

— Да, он мне сказал.

— Да. — Сосредоточенно смотрю на стойку, как будто у меня масса дел.

Едва Теренций делает глубокий вдох, готовясь завести разговор, в вестибюль выходит шейх в сопровождении тех, с кем играл в карты. Их появление заставляет Теренция закрыть рот. Шейх целует в обе щеки всех по очереди друзей-коллег-подчиненных и провожает их до парадного. Патрик подбегает к двери и толкает ее. Шейх машет уходящим рукой, протягивает Патрику десятифунтовую купюру и направляется к лифту.

— Спокойной ночи, сэр, — говорю я, когда он проходит мимо.

— Спокойной ночи.

— Надеюсь, вечер прошел удачно.

— Чудесно, — отвечает араб, делая шаг в лифт. Улыбается и смотрит на золотые часы. — Отличная ночь. И только начинается.

— Приятных снов, — говорю я, и двери лифта закрываются.

Прежде чем Теренций успевает повторно нажать кнопку «разговор» и засыпать меня вопросами о том, кто такой шейх, откуда он и как долго планирует тут пробыть, — а ему не терпится все разузнать, я вижу это по его лицу, — звонит мой телефон.

— Здравствуйте, ресепшн.

— Здравствуйте, — звучит очень веселый голос. — Простите, что беспокою…

— Да?

— Видите ли, я как-то раз останавливался в вашем отеле…

— Да?

— Не могли бы вы мне помочь?

— Гм, если это в моих силах, — конечно, — отвечаю я, гадая, к чему клонит собеседник.

— Замечательно. Понимаете, я купил кукурузу в початках и не знаю, как ее готовить.

— Что, простите?

— Я купил кукурузу в початках и не знаю, как ее готовить, — повторяет звонящий.

— Кукурузу в початках?

— Правильно, кукурузу в початках.

— Э-э…

— Я имею в виду, надо ли ее обжаривать? Теперь все кладут на сковороду, так ведь?

— Прошу прощения, — говорю я. — Когда, вы говорите, останавливались у нас?

— Дайте подумать, — отвечает мой собеседник. — Боже. — Громко вздыхает. — Уже года два назад. Я тогда привозил в Лондон жену. На выходные. Теперь мы в разводе. Примерно с той самой поры.

— А, понятно, — произношу я. — Я на вашем месте не стал бы жарить кукурузу.

— Не стали бы?

— Нет. Если уж говорить о кукурузе в початках, я бы придерживался старых традиций: отварил бы ее, намазал маслом и перцем и умял бы за обе щеки.

Теренций смотрит на меня так, будто я спятил. Даже во взгляде изнуренного Патрика возникает вопрос.

— Любопытно. — На звонящего мои слова явно произвели впечатление. — Замечательная мысль.

— Спасибо.

— Какие могут быть «спасибо»?! — восклицает он. — Вы здорово мне помогли.

— Ну и отлично. Так, ради интереса — такое впечатление, что вы на приличном расстоянии, — откуда вы звоните?

— Из Нью-Йорка. Доброй ночи и спасибо.

— Доброй ночи, — отвечаю я, кладя трубку.

— Похоже, звонок был несколько странный, — произносит Теренций.

— Не сказал бы, — говорю я, снова приковывая взгляд к стойке.

По сути, ничего особенного в звонке действительно нет. Время от времени нам постоянно звонят бывшие гости и интересуются разными рецептами. Все дело в том, что им хочется приготовить примерно такие блюда, какие некогда они пробовали у нас. Джино тоже все названивают клиенты из прошлого — пьяные и трезвые. Спрашивают, как приготовить коктейль из мартини с малиной или мартини с шоколадом. Бывает, звонят даже из других ресторанов, говорят, за столиком на шестерых требуют, чтобы им подали коктейль «Белый русский», точно такой, как делают у вас. Или что-нибудь еще. Не дадите рецептик? В таких случаях мы чаще всего отвечаем «нет». Раз уж кому-то так хочется именно нашего «Белого русского», пускай снова приезжают к нам. Всем же остальным стараемся помочь. Даже сумасшедшим хозяйкам, которые звонят во время собственных вечеринок и интересуются, как приготовить соус бешамель или сабайон из шампанского. Я столько раз рассказывал нашим прекрасным соотечественницам и иностранкам, какие ингредиенты входят в состав голландского соуса, что, наверное, смог бы приготовить его во сне. Но это одна из моих обязанностей. Заставлять людей почувствовать, что они — часть нашей гостиничной семьи.

В вестибюле появляется Джино в темно-синем пальто и кашемировом шарфе. Проходит к стойке, притворно пошатываясь от усталости, и тяжело опускает голову.

— Удачная ночка? — интересуюсь я.

— Ног под собой не чувствую, — говорит он.

— Да уж… — бормочу я.

— Но… — Джино поднимает голову, и его лицо озаряется торжествующей улыбкой. — Но я заработал больше восьми сотен чаевых, сумел загнать бутылку «Далвинни» 1919 года и полбутылки коньяка «Наполеон» 1796-го.

— Черт! — восхищаюсь я.

— Не черт, — поправляет меня Джино. — А мистер Мастерсон, шейх и его друзья-арабы.

— Заснешь сегодня как убитый.

— Сначала хотелось бы пропустить пару бокальчиков — отпраздновать. Не знаешь, куда подались остальные ребята?

— Гм, — бормочу я. — Прости, я не особенно к их разговору прислушивался. Не то в «Саманту», не то в «Омбрес».

— Ну, поищу. В свое удовольствие. — Джино улыбается. — Доброй ночи, — добавляет он, поднимая воротник. — До завтра.

— Надеюсь, нет, — отвечаю я.

— В общем, до скорого, — говорит бармен, направляясь к выходу.

Из стеклянных дверей выходит Деннис, и Теренций нетерпеливо ерзает на диване.

— Как ты быстро, — отмечаю я.

— Я это, — Деннис шмыгает носом, — решил проверить, не отлынивает ли кто от работы, раз уж спустился вниз, и разыскал троих. Спали в кладовке, в дальней части кухни. Напугал их до полусмерти. Сказал, сейчас же, мол, выпейте кофе и быстро за дела. Вы еще здесь, Теренций?

— Да, — говорит Теренций. — Сомневаюсь, что в ближайшее время смогу уснуть.

Деннис садится за стол, достает папку, в которой Тони хранит театральные билеты, ручку и делает вид, что очень занят. Взгляд Теренция блуждает по вестибюлю, приостанавливаясь на огромной люстре и разнообразных цветочных горшках, что стоят тут и там. Потом задерживается на тропическом украшении стойки.

— Удивительные штуковины, — произносит он. — Интересно, откуда…

К счастью, раздается телефонный звонок. Приподнимаю руку.

— Прошу прощения, — произношу я одними губами. — Я должен ответить. Ресепшн.

— О, здравствуйте, — звучит из трубки едва различимый женский голос. — Мне нужна ваша помощь.

— Конечно, мадам, — шепчу и я. — Чем могу быть полезен?

— Возле моего номера человек, — сообщает клиентка. — Стучит в дверь. По-моему, хочет вломиться.

— Не открывайте.

— Этого у меня и в мыслях нет, — шипит она. — Но пожалуйста, отправьте кого-нибудь наверх. Вызовите полицию, кого угодно. Только пусть он уйдет.

— Да, мадам, непременно, — произношу я. — Уже бегу.

— Скорее, — торопит меня клиентка. — Пожалуйста. Номер триста шесть.

— Бегу. — Кладу трубку. — Простите, — говорю я Теренцию. — На четвертом этаже проблемы. Деннис, — выскакиваю из-за стойки, — постоялица утверждает, что к ней рвется извращенец, я сбегаю проверю.

— Хорошо, — отвечает Деннис. — Может, пойти с тобой?

— Если понадобишься, я тебе позвоню.

— Ладно, — говорит Деннис, и я несусь сквозь стеклянные двери к главной лестнице и наверх. Так будет гораздо быстрее, чем ждать, пока приедет лифт.

Оставив позади шесть лестничных пролетов, вбегаю на четвертый этаж. Иду по коридору к триста шестому, с трудом переводя дух. Пора завязывать с курением, приходит в голову мысль. Чтобы бороться с извращенцами, нужно быть в форме. Поздно ночью в коридорах довольно темно. Свет приглушили, чтобы он не просачивался под дверьми в номера и не мешал постояльцам спать. У меня разыгрывается воображение. Так и кажется, что сейчас придется мериться силами с волосатым амбалом в кожаном костюме и автомобильных крагах. Вместо него, когда я заворачиваю за угол, вижу создание чуть повыше Голлума из «Властелина колец».

— Черт возьми, — бормочу я, обводя его взглядом.

— О, слава Богу, — произносит невысокий голый мужчина, старательно прикрывающий руками гениталии. — Слава Богу, вы пришли, — повторяет он, умоляюще глядя на меня большими глазами. — Я по ошибке захлопнул дверь и не могу попасть назад.

— Что, простите? — Признаться, я в изумлении. Поскольку готовился столкнуться отнюдь не с голым коротышкой.

— Я встал посреди ночи сходить по малой нужде, вышел не в ту дверь, и, прежде чем осознал, что допустил оплошность, она за мной захлопнулась. Теперь вот стучу-стучу, а жена все не просыпается.

— Ах, вот оно что, — говорю я, догадываясь, в чем дело. — Какой ваш номер?

— Триста восьмой, — отвечает несчастный.

— По-моему, сэр, вы стучите не в свою дверь, поэтому-то ваша жена и не просыпается. Вы перепугали даму, которая живет с вами по соседству.

— О черт, — ругается клиент, машинально поднимая ко рту руку, о чем тут же сожалеет. — О черт! Ну и дела!

— Не беспокойтесь, сэр, — говорю я, доставая карточку-ключ. — Возвращайтесь в кровать, сэр, а я объясню, что произошло, вашей соседке.

Впускаю его в триста восьмой и завожу разговор с дамой из триста шестого. Проходят добрых три минуты, прежде чем она решается открыть дверь. Бедняжка в таком ужасе, что заливается слезами и бросается мне на шею. Оказывается, голый сосед стучался к ней целых полчаса, пугая ее все сильнее и сильнее, и в конце концов вогнал в настоящую панику. Говорю ей: возникнут еще какие-нибудь проблемы, немедленно звоните; и предлагаю налить немного бренди из мини-бара, чтобы скорее успокоить нервы. Улыбается. Наверное, думает, что выглядит немного глупо, но на ее месте любой бы запаниковал.

Возвращаюсь вниз. Деннис до сих пор беседует с Теренцием. Прикидывайся занятым, не прикидывайся — такой, как он, все равно привяжется с болтовней.

— Ну что? Порядок? — спрашивает Деннис, когда я выхожу из лифта.

— Полный, — отвечаю я. — Извращенцем оказался голый клиент, за которым захлопнулась дверь.

— А, вот оно что, — произносит Деннис. — Не он первый, не он последний.

— Только этот стал стучать не в свою дверь, пытаясь проникнуть внутрь.

— Ну и ну! — восклицает Деннис. — Готов поспорить, обитательница этого номера обделалась от страха.

— Ага, — отвечаю я. — По крайней мере вся тряслась.

— Наверняка такие истории все время здесь приключаются, — сквозь смех говорит Теренций.

— Не то чтобы, — произносит Деннис. — Именно такие — достаточно редко.

— М-да, — протягивает Теренций. — Очень интересно.

— М-м-м, — мычит Деннис, доставая рекламный буклет.

Теренций поднимается с дивана и расправляет полы халата. Деннис наблюдает за ним краем глаза, весь в напряжении. Теренций идет в сторону лестницы, я смотрю ему вслед. Мы оба, я и Деннис, жаждем, чтобы гость поднялся в номер, свалил отсюда, оставил нас в покое. Теренций засовывает руки в карманы и осматривает сверху вниз одно из растений в горшке. Еще шаг к лестнице. Ну же! Ну! Чеши отсюда!.. Мы с Деннисом затаили дыхание, боясь, что любым своим движением пробудим в Теренции новый интерес и он вернется в наш конец вестибюля.

Портит все дело Патрик. Козел!

— Я схожу вниз, выпью чашечку кофе. Никто не возражает?

— Нет, — отвечает Деннис, наклоняя голову набок.

— О, кофе, — говорит Теренций, поворачиваясь и потирая руки. — Отличная мысль.

— Не хотел бы вас огорчать, но этот кофе только для персонала. Для служащих отеля, — быстро произносит Деннис.

— А-а, — разочарованно отвечает Теренций.

— И он не особенно вкусный, — добавляет Деннис, пытаясь сгладить неловкость. — Если желаете, поднимитесь к себе, позвоните в отдел обслуживания номеров и закажите себе другого кофе. Вам принесут.

— Верно, — подключаюсь я, не слишком задумываясь над словами. — Возвращайтесь в номер и выпейте кофе там.

— Вообще-то я не сказал бы, что очень хочу кофе, — говорит Теренций, опять садясь на диван. — Боюсь, тогда я вообще не усну.

Снова звонит мой телефон, и, Бог знает почему, я решаю, что это женщина из триста шестого, которая до сих пор умывается слезами.

— Вам получше? — машинально осведомляюсь я.

— Еще нет, — отвечает мужской голос.

— Ой, простите, — бормочу я. — Я думал, звонит одна дама.

— Если желаете, считайте, что я — это она.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Чем могу помочь?

— О, — вздыхает звонящий. — Вы действительно в состоянии мне помочь.

— Отлично.

— Очень, очень помочь.

— Сэр?

— М-м-м? — Судя по звукам, доносящимся из трубки, у меня возникает подозрение, что странный тип мастурбирует. — Может, подниметесь в мой номер и поможете мне кончить? — спрашивает он.

— Что?

— Придите и отсосите у меня, — говорит клиент.

— Нет, сэр, не могу.

— Я заплачу.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Есть в отеле человек, который смог бы это сделать? За деньги?

— Нет, сэр, — отвечаю я. — Извините, я вынужден положить трубку.

Извращенцы вечно звонят среди ночи с просьбой сделать им минет или заняться с ними полноценным сексом. Еще и поэтому мало радости в ночных сменах — все время приходится беседовать с подобными придурками. Вот почему администрация не любит, чтобы женщины у стойки дежурили поодиночке (хоть и спокойно ставит их в ночь) — к ним больше пристают. Набравшиеся клиенты нередко требуют, чтобы кто-нибудь из служащих вестибюля удовлетворил их орально. Официантам и барменам постоянно делают недвусмысленные предложения. Некоторых просят за деньги подняться ночью в номер. Пара знакомых мне ребят соглашались оказать такую услугу. Однако все эти игры слишком опасны.

Аппетиты женщин, что останавливаются в отелях, отнюдь не меньше мужских. Дамочка, которая швырнула в закрывшуюся за мной дверь кофе, вовсе не редкость. Официантов и работников бара неизменно лапают и приглашают в номера. Недавно приятель из Нью-Йорка рассказал мне про одну бизнес-леди. Она заявила, что в течение недели будет нуждаться в помощи старшего лакея, и три дня напролет с ним трахалась. Интересно, пришлось ли ей за это платить.

Но особенно неприятно, когда звонят не из гостиницы. Нас кто только не донимает — далеко не одни бывшие гости, которым нужны рецепты. Недавно названивал какой-то астматик; по-видимому, он наблюдал за отелем или жил неподалеку и ходил мимо, чтобы выяснить, кто из портье сегодня у стойки. Звонил только тогда, когда дежурила одна девушка. И запугивал ее — говорил «я вижу тебя», описывал, во что она одета, а потом внезапно бросал трубку. Мы даже обратились в полицию, но в подобных ситуациях она почти бессильна.

Звонят и разные психи, в том числе склонные к суициду. Их речи устрашают, порой повергают в шок. Наверное, они набирают наш номер, поскольку знают, что по нему ответят в любое время, и остро нуждаются в собеседнике. На подобные случаи у нас всегда под рукой телефон «Самаритян»[9], хотя чаще всего звонящий хочет лишь поговорить. На прошлой неделе мне довелось ответить чокнутому, который заявил, что наложит на себя руки, — потом меня мучили кошмары. По меньшей мере пару последующих дней. Человек был пьян и нес какой-то бред — твердил, что он вот-вот проглотит таблетки. Случай из тех, когда жаждешь чем-нибудь помочь, однако понятия не имеешь, с чего начать. Я попросил его рассказать о девушке, которая ушла от него с их ребенком. А в конце концов уговорил дать мне его адрес, и Деннис связался с полицией. Понятия не имею, чем закончилась эта история — мы не наводим справки и не просим держать нас в курсе дел, — но Деннис уверил меня, что парень не покончил с собой. Сказал: если человек действительно задумал уйти из жизни, то берет и уходит; не названивает посторонним людям и не рассказывает, что сейчас наестся таблеток. В противном случае его желание довести дело до конца не столь велико. Женщины же, по мнению Денниса, принимают таблетки, когда знают, что домой кто-то явится. И лишь потому, что они больше мужчин нуждаются во внимании. Не знаю, прав ли он, но мысль, что я отговорил ненормального добровольно отправиться на тот свет, греет мне душу. Когда подумаю об этом, даже сплю крепче.

Кстати, о сне: поверить не могу, что Теренций до сих пор на желтом диване. По-видимому, он из категории самых назойливых Людей в халатах.

— Вы никогда не пробовали принимать снотворное, а, Теренций? — спрашиваю я из желания сказать ему что-нибудь эдакое.

— Снотворное — это вообще особый разговор. — Теренций наклоняется вперед и раздвигает ноги. Стараюсь смотреть ему в глаза и не замечать того, что скорее всего открылось взору.

— Серьезно?

— Да, — отвечает Теренций. — Я принял целых две таблетки, но толку от них совершенно никакого.

— М-м-м. — Киваю.

— Очень любопытно, — произносит Деннис.

— Да? — спрашивает Теренций. — А знаете, я давно понял, что они редко действуют. Может, я один из тех, кому много спать просто-напросто не требуется.

— Гм, — произносит Деннис.

— Маргарет Тэтчер, например, спокойно обходилась четырехчасовым сном в сутки, — добавляет Теренций.

— Это многое объясняет, — говорит Деннис.

Теренций смеется.

В то время как он держится за бока, чересчур бурно восхищаясь остроумием Денниса, к отелю подъезжает большой белый фургон. Деннис мгновенно встает с места и щелкает пальцами, подавая знак Патрику: следуй за мной. Прибыли утренние газеты, и Деннис с Патриком идут помогать развозчику внести в отель связки. Судя по всему, Деннису по душе это занятие. Минут десять он стоит на улице и болтает с развозчиком, а Патрик тем временем, пыхтя, таскает внутрь тяжелые стопки газет. Может, потому, что развозчик объезжает все первоклассные гостиницы и в курсе последних новостей, Деннис так любит перекинуться с ним словечком. Узнать все сплетни. Я наблюдаю, как он смеется, болтает, явно отпускает шутки, дышит на руки. На Патрика ни один, ни другой не обращают внимания; поворачивают головы и замечают его, только когда с работой уже покончено. Деннис похлопывает разносчика по плечу и возвращается в вестибюль.

— Черт, ну и колотун! — говорит он, до сих пор дыша на замерзшие руки. — Похоже, в «Клариджез» был сегодня пир горой. По всему Мейфэру пьяные люди в шикарных смокингах ловят такси. Джефф, — указывает на улицу, где только что стоял фургон, — говорит, наверное, вечеринка была киношная или что-то в этом роде; клянется, будто видел, как вверх по улице шла, чуть пошатываясь, парочка звезд. Давайте-ка заглянем в газеты, может, в них что-нибудь об этом пишут.

— Вообще-то разворачивать газеты не положено, — напоминаю я. — Гости должны получить их свеженькими.

— Ерунда, — отмахивается Деннис, уже вооружившись ножницами. — Никто ничего не заметит.

С появлением развозчика газет о Теренции забыли. Он наконец решает уйти.

— Поверить не могу, что уже почти утро, — говорит он, глядя на газеты. — Наверное, мне следует хотя бы снова прилечь, даже если уснуть так и не получится.

— Счастливо, — произносит Деннис.

— Спокойной ночи, — говорит Теренций.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

— Не очень перетруждайтесь, — с полуулыбкой желает Теренций, входя в лифт.

— Не будем, — говорит Деннис, когда двери лифта закрываются. — Слава тебе Господи.

— Да уж, — подхватываю я. — Я думал, он никогда не умотает.

— Тебе-то чего плакаться? — спрашивает Деннис. — Не ты выслушивал историю всей его долбаной жизни!

— Немного досталось и мне.

— Какое там досталось! Ты сматывался по любому чертову поводу, только бы не разговаривать с проклятым отморозком. Нет, честное слово. В следующий раз, когда мы опять будем дежурить в ночь вместе, как только спустится еще один зануда в халате, твоя очередь с ним беседовать. Я чуть умом сегодня не тронулся.

— Не такой уж он и занудный, — говорит Патрик едва слышно.

— Что? — Деннис резко поворачивает голову.

— Не сказал бы, что он слишком занудный, — повторяет Патрик.

— Еще и какой! Чертов онанист, — заявляет Деннис. — А почему это ты не чистишь обувь?

— Ой! — восклицает Патрик.

— Вот тебе и «ой», — говорит Деннис, передразнивая его. — Не самое ли время собрать туфли и приняться за чистку? Или ты забыл, что входит в твои обязанности?

— Нет, сэр, — бормочет Патрик.

— Да, сэр, — говорит Деннис, кивая на лестницу. — И поживей! Людям скоро вставать. За работу! Сию минуту.

Патрик несется вверх по ступеням. Говоря по правде, поздновато он бежит собирать обувь: следовало уже вовсю чистить ее по меньшей мере с час. Его удача, что сегодня суббота и туфель выставят не так много; а чуть позже ребята, приехавшие по делам в Сити, не начнут требовать обувь назад, боясь опоздать на деловую встречу за семичасовым завтраком. Если бы день был будний, Патрика уже сейчас ругали бы на чем свет стоит. Остается надеяться, что никто из гостей не спешит на утренний самолет.

За окном стало заметно светлее, но о том, чтобы идти домой, рано и помышлять. Усталость валит с ног, во рту металлический привкус, мысли в голове путаются. Яркий свет начинает резать глаза, и немного знобит. Кладу в рот еще несколько таблеток проплюс и пытаюсь проглотить их без воды. Черт, ну и горечь. Очень надеюсь, что они мне помогут. Что-то слишком рано я вымотался и препаршиво себя чувствую. Не мешало бы размяться.

Деннис просматривает газеты в поисках заметки о вечеринке в «Клариджез». Патрик спускается с лестницы, в руках — затягивающиеся шнурками мешки с туфлями. В общей сложности семь штук, и все, по его словам, — мистера Мастерсона. Паренек удаляется в свой угол у тележки, расставляет обувь, и мы с Деннисом подходим на нее поглазеть.

— А они не от ведущего дизайнера, — говорит Патрик, поднимая пару туфель. — Никогда не слышал ни о каком Лоббе, а вы?

— Все эти туфельки изготовлены вручную, специально для него, — говорит Деннис, беря туфлю и разглядывая ее. — Эти штуковины стоят огромных денег, сынок. Смотри и учись, Патрик, смотри и учись. — Улыбается. — И поосторожнее с ними.

— Не беспокойтесь, сэр, — отвечает Патрик, нюхая кожу. — Здорово пахнут.

— Эй-эй, ну, это уж слишком, — говорит Деннис. — А заказы на завтрак ты собрал?

— А вы не говорили, — заикаясь, лепечет Патрик, внезапно краснея и покрываясь испариной. — Правда, вы ведь не…

— Я за ними схожу, — говорю я. — Мне не помешает размять кости, а то вот-вот засну.

— Ладно, — отвечает Деннис. — В следующий раз, — обращается он к Патрику, — попробуй одновременно собрать и то и другое. Увидишь: сэкономишь массу времени.

Отправляюсь за заказами на завтрак. Вообще-то это дело обслуживания номеров, но в нашем отеле по той или иной причине их должны собирать люди из фойе. Забавно: с постояльцев требуют, чтобы они вывешивали на двери списки вечером, до половины двенадцатого, а мы никогда не приходим за ними раньше четырех тридцати. Слишком заняты с пьяными и проститутками, чтобы помнить еще и о заказах. В общем, если ты вывесишь список до рассвета, завтрак наверняка получишь.

Сегодня выходной, поэтому карточек должно быть гораздо больше, чем в будни. В течение рабочей недели большинство деловых людей поднимаются на рассвете и уходят в седьмом часу, поэтому редко завтракают в отеле. В субботу же, если ты не дома, святое дело побаловать себя чем-нибудь жирным, жареным или омлетом и бокалом шампанского.

Когда ходишь по коридорам в это время суток, всегда немного не по себе. Темно и тихо, и если бы не безумолчный храп, сопровождающий тебя повсюду, можно было бы подумать, что вокруг ни души. Храп фантастически разный по высоте и громкости: мужской баритон, более высокий дамский, но встречается и такой, сравнить который можно лишь с криком чудища болотного. От него дрожат картины на стенах.

Собрав карточки, иду вниз по ступеням и вдруг слышу: на пятом этаже кто-то скребется. Останавливаюсь, напрягаю слух, пытаюсь лучше уловить звук сквозь хор храпа. Поджимаю пальцы на ногах. Всматриваюсь во тьму, гадая, что за тварь сбежала от Рентокила. Официантские брюки жутко колют кожу, но печалиться по этому поводу нет времени. Крадусь на цыпочках в дальний конец коридора.

В honour-баре горит свет. Судя по шуму, крыса должна быть огромная. Поворачиваю за угол, ясно различаю звук открывающейся дверцы холодильника и вижу бродягу. Стоит ко мне спиной, голова в мини-баре — ищет спиртное.

— Эй! — кричу я, устремляясь вперед, будто наделен полномочиями и выполняю свою прямую обязанность. — Какого черта вы тут делаете?

Бомж резко дергается и ударяется головой о дверь холодильника. Замечаю в сторонке шеренгу пустых бутылок — очевидно, незваный гость явился не только что и спокойно пьянствует.

— А, черт, — произносит он, с трудом шевеля языком и пытаясь сфокусировать на мне зрение. Явно готов. — Я просто… — Умолкает. Его застукали в ту минуту, когда он шарил в холодильнике, пытаться выкрутиться — никакого толку. Поднимает грязные руки в перчатках «без пальцев», будто у нас перестрелка. — Я спокойно уйду. Только, пожалуйста, не звоните в полицию.

— Живо! — велю я, хватая его за спинку куртки. Гремят стеклянные бутылки. — Что у вас в карманах?

— Э-э… ничего, — отвечает бомж.

— Достаньте все, что в них есть, — говорю я.

— Не имеете права, — протестует он.

— Либо я, либо полиция, — заявляю я.

— Ну, ладно. — Бродяга засовывает руки в карманы и извлекает из них бутылочки «Бомбейского сапфира». Множество: шесть из левого и того больше из правого. Ставит их на пол.

— Еще что-нибудь? — спрашиваю я.

— Больше ничего, — отвечает он.

— А во внутренних карманах?

— Гм…

— Выкладывайте все, — приказываю я. — Или лучше вызвать полицию? Я сделаю это с превеликой радостью.

— Нет, — говорит бомж. Пошатываясь, расстегивает куртку и извлекает из карманов бутылочки «Пенхалигон».

— Шампунь? — удивляюсь я. — Зачем вам понадобился шампунь?

— Не знаю. — Бродяга пожимает плечами. — Дверца шкафа была открыта, вот я и поживился.

— Н-да, — произношу я, а «гость» ставит рядом с «Бомбейским сапфиром» пластмассовые бутылочки и кладет три кусочка мыла. — Для чего вам «Бомбейский сапфир»?

— Он мне нравится. Мой любимый напиток.

— Ясно. Не пойму, где, но, кажется, я вас уже видел.

— Видели. — Бродяга кивает, глядя в пол.

— Вы здесь не впервые.

— Приходил пару раз.

— На этой неделе.

— Возможно.

— И каждый раз воровали «Бомбейский сапфир»?

— Наверное, — отвечает он, точно подросток.

— Наверняка, — говорю я.

— Думайте что хотите.

— И буду.

— Доказать все равно ни черта не получится.

— Получится, — возражаю я. — Я обнаружил вас здесь, когда вылазили по холодильнику, ваши карманы были набиты спиртным. Разве все это не говорит само за себя?

— Доказать — ничего не докажете, — стоит на своем бомж.

— Докажу, — заявляю я. Но тут останавливаю себя. Какого черта мне нужно? Чего ради я пытаюсь образумить опустившуюся личность в четыре сорок пять утра? Должно быть, это одна из самых парадоксально алогичных составляющих нашей работы. — Ну ладно. Пошли.

— Куда?

— На выход.

— О нет, — стонет бомж.

— На выход, говорю. Вы не имеете права тут находиться. Идемте.

Бомж и не пытается устроить скандал. Поворачивается, прихватывает пару бутылочек джина «Бомбейский сапфир» и следует за мной к лифту. Решаю промолчать, Тони будет вне себя от радости, когда узнает, что вор вычислен, так что не расстроится по поводу еще двух исчезнувших бутылочек. Едем вниз молча. Чем ниже спускаемся, тем больше замкнутая кабина заполняется несносной вонью. Когда двери наконец раскрываются на первом этаже, я счастлив, что могу вдохнуть свежего воздуха. И где-то сожалею, что не позволил бродяге оставить себе шампунь «Пенхалигон».

— Твою мать! — восклицает Деннис, когда мы идем по вестибюлю. — Неужели это снова ты, Спайк? — Закатывает глаза. — Сколько еще раз нам придется вышвыривать тебя отсюда, прежде чем ты возьмешь в толк, что не должен тут появляться, черт тебя подери? М-м-м? Сколько? — По-моему, у Денниса талант воздействовать на бомжей так, что они принимают застенчивый вид. Спайк начинает переминаться с ноги на ногу, смотрит в пол. — Не беспокойся приятель, — говорит Деннис мне. — Я сам его выпровожу. — Берет Спайка за плечо и ведет к двери. — Проваливай. В следующий раз позвоним в полицию. Точно тебе говорю, дружище. Это не шутка.

Наблюдаю, как Деннис выводит Спайка на улицу. Швейцар держится с забулдыгой не грубо и не пренебрежительно; они даже задерживаются у парадной и о чем-то разговаривают. Деннис засовывает руку в карман, достает купюру и протягивает бомжу. Потом похлопывает его по спине, веля идти своей дорогой.

— Ты что, дал Спайку денег? — спрашиваю я, когда Деннис входит в отель и направляется к столу.

— Что? Я?! — восклицает он, делая вид, что поражен. — За кого ты меня принимаешь?

— Гм, — произношу я, прекрасно зная, что швейцар врет.

Сидим какое-то время в тишине. Разбавляет ее лишь шум из Патрикова угла. Он до сих пор чистит обувь. У меня начинает урчать в животе. С удовольствием съел бы чего-нибудь. С минуты на минуту явятся повара готовить завтрак. За обе щеки умял бы бутерброд с беконом. Сходить вниз, к ребятам из обслуживания номеров, что готовят целую ночь куриный салат, клубные сандвичи и гамбургеры? Если честно, я всегда был уверен, что кулинары они не ахти какие. И воды-то толком вскипятить не могут.

Несу заказы на завтрак и к тому моменту, когда возвращаюсь, заканчиваю составлять в мыслях список тех, кого за бутерброд с беконом убил бы — на первой позиции моя бывшая подружка. Через вращающуюся дверь проходят повара. Двое, приехали одновременно. Оба кажутся худыми и озябшими, когда идут по вестибюлю.

— Доброе утро, — говорит один.

— Доброе? — спрашивает Деннис.

— Лично для меня — да, — произносит второй повар.

— Через сколько минут можно будет прийти за беконом? — спрашивает Деннис, будто прочтя мои мысли.

— Да-да, — подключаюсь я. — Через сколько?

— Через пять — десять, — отвечает более высокий повар.

— Фантастика. — Деннис потирает руки. — Мы скоро спустимся.

Вообще-то эти ребята не обязаны делать для нас бутерброды, но делают. На них ответственность за приготовление завтраков, которые часов в восемь потребуют все клиенты. Надо отварить сосиски и нарезать бекон, чтобы позднее осталось лишь разогреть их.

Мой рот наполняется слюной. Еще немного, и я, чего доброго, съем собственную руку. Я и не знал, что так зверски голоден. Все теряют терпение при виде поваров, ну точно как собаки Павлова.

Звонит телефон.

— Здравствуйте, ресепшн.

— Почему мы здесь? — раздается из трубки потусторонний женский голос.

— Прошу прощения, — говорю я.

— Почему мы здесь? Кто мы? — спрашивает клиентка.

— Простите, не имею понятия, — отвечаю я и кладу трубку.

— Кто это был? — интересуется Деннис.

— А, та чокнутая. Несколько дней безвылазно сидит в номере, — произношу я, мечтая о беконе. — И задает идиотские вопросы.

— А-а, — протягивает Деннис.

Снова раздается звонок.

— Алло? — говорю я.

— Вы бросили трубку, — заявляет постоялица.

— Гм, простите, — бормочу я, не чувствуя и капли раскаяния.

— Никто так со мной не обходится. Никто. Я сейчас спущусь. — Связь прерывается.

— Тьфу ты! — досадую я. — Чокнутая скоро будет здесь.

Мы с Деннисом сидим и смотрим на лифт, ожидая сумасшедшую женщину. Может, зря я говорю, что у нее не все в порядке с головой, но она провела в отеле вот уже трое суток, и никто, за исключением ребят из обслуживания номеров, ее не видел.

Временами у нас поселяются люди, жаждущие сладкого уединения, но в основном это мужчины и в большинстве случаев — обеспеченные наркоманы, которые запираются и в тиши балдеют от героина, либо кокаинисты, что компанией устраивают трехдневную вечеринку, а выписываясь, напоминают извлеченные из могил трупы. Помню, как-то раз в трех наших «люксах» разместились три новых русских. Ребята привезли с собой трех невообразимо хорошеньких девушек и сумки, набитые кокаином. Занавесив окна в номерах, новые русские не показывались нам на глаза весь уик-энд. Заказали за все это время около тридцати бутылок «Кристаль» и почти ничего из еды. Когда они уезжали в воскресенье, я все подумывал, не вызвать ли «скорую»: вид у них был жутко болезненный.

Мы с Деннисом не отрываем глаз от лифта, а тот все отсчитывает этажи. Но вот звенит звонок, лифт приезжает на первый этаж, двери раскрываются. Мы морально подготавливаемся. Ничего. Женщины нет. Деннис откидывается на спинку стула, а я засовываю в рот еще одну вонючую мятную конфету.

— Передумала, — предполагаю я, глядя на закрывающиеся двери лифта.

— Похоже на то, — соглашается Деннис.

— Ну и слава Богу, — говорю я.

— М-м-м, — произносит Деннис.

— Как думаешь, за беконом идти не пора? Мой желудок того и гляди начнет поедать сам себя.

— Гм. — Деннис смотрит на часы. — Подождем еще пару минут.

Опять чешу ноги. Чем скорее я окажусь дома, тем быстрее скину с себя эти брюки. Интересно, как самочувствие парня, что поскользнулся на собственной моче. Наверное, кому-то из нас следует позвонить в больницу и справиться о его состоянии.

— Как-по-твоему, оклемался тот тип из туалета? — спрашиваю я у Денниса.

— Что? А, да, не сомневаюсь, — отвечает он. — В противном случае с нами бы связались.

— Да, — киваю я. — Правильно. Как успехи с туфлями, Патрик?

— Осталась всего одна. — Патрик машет в мою сторону блестящей туфлей. — Я почти закончил.

— Перед тем как понесешь их наверх, покажи мне, — говорит Деннис.

— Намекаете на то, что я не знаю, как чистить туфли? — с нотками обиды в голосе спрашивает Патрик.

— Нет, — говорит Деннис. — Просто мы должны соответствовать неким требованиям, вот и все.

— Ну ладно. — Патрик смеется.

Их разговор прерывается подобием песни, льющейся со стороны лестницы: «Да-да-да-да-да-да, Нью-Йорк! Нью-Йорк!» Мы поворачиваем головы и видим вышагивающую по ступеням, точно танцовщица, сумасшедшую женщину. На ней махровый халат, но он не запахнут, а под ним совершенно ничего. «Да-да-да-да-да-да», — поет она. «Да-да-да-да-да-да». Сгибает ножку в колене. «Да-да-да-да-да, Нью-Йорк! Нью-Йорк!» Мы с Деннисом так ошеломлены, что застыли на месте. Патрик продолжает чистить туфлю, но его взгляд прикован к женщине, а рот раскрыт. Она же как будто никого не видит и не замечает, куда идет. Смотрит перед собой, голова высоко поднята, в глазах демонический свет. Создается впечатление, что она затерялась в мире шоу-бизнеса. Лицо белое как простыня, под глазами ярко-красные мешки, сильно осветленные волосы стоят дыбом. Картина, быть может, показалась бы смешной, если бы не была столь ужасной.

Женщина продолжает спускаться по ступеням, не прекращает петь «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и театрально сгибать ноги. Я оказываюсь в поле ее зрения и словно становлюсь ее зрителем — единственным. Женщина покачивает голыми бедрами и стягивает с руки воображаемую перчатку, точно стриптизерша в ночном клубе. Поднимает ее над головой, бросает в меня. И, поскольку я не спешу поднять вещицу, как будто огорчается. «Нью-Йорк, Нью-Йорк!» — поет она. Потом вдруг резким движением скидывает с себя халат. Стоит передо мной совершенно голая и вопрошает:

— Вот так поинтереснее, правильно?

Раздается звонок лифта, и в вестибюль выходит человек в костюме. Он не сразу замечает обнаженную женщину — увлеченно поправляет галстук. Когда же его взгляд падает на нее, клиент резко тормозит и смотрит на чокнутую во все глаза. Она не обращает на него внимания или вообще не видит; во всяком случае, бровью не ведет.

— Доброе утро, сэр, — говорю я остолбеневшему постояльцу.

— Доброе утро, — отвечает тот чуть слышно.

— Выписываетесь?

— Гм, да, — говорит он. — Номер четырнадцать.

— Четырнадцать, — повторяю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Одну минутку.

Женщину, похоже, ничуть не трогает то обстоятельство, что зрителей прибавилось. Она, как прежде, покачивается из стороны в сторону, сверлит меня взглядом и тихонько напевает «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Халат лежит у ее ног белой лужей.

— Как будете платить, сэр? — спрашиваю я.

— Что? — произносит клиент, пялясь на голую танцующую женщину. — А, да, — добавляет он, собираясь с мыслями. — У меня «Виза».

— «Виза», — повторяю я.

— Да, — говорит уезжающий гость, шаря в верхнем кармане пиджака.

— Брали что-нибудь из мини-бара, сэр? — осведомляюсь я.

— Гм, да, — отвечает он. — Бутылку красного вина.

— Только бутылку вина?

— Да.

— А орешки или что-нибудь еще?

— Нет.

— Тогда, сэр, с вас триста восемьдесят пять фунтов семьдесят центов.

— Замечательно, — бормочет клиент, протягивая кредитную карточку.

— Желаете взглянуть на счет?

— Н-нет, — медленно отвечает он. — Мне бы не опоздать на самолет.

— Да, конечно.

Иду в служебку и вставляю карту в считывающее устройство. Чувствую взгляд безумной на своей спине. И слышу повторяющееся «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

— Приятно провели у нас время, сэр? — спрашивает Деннис, пытаясь завести обычный разговор.

— Да, спасибо.

— Вы в нашем отеле впервые? — героически продолжает Деннис.

— Что? Нет, — говорит клиент. — Уже в третий раз.

— В третий? — удивленно произносит Деннис. — Можно сказать, вы наш постоянный клиент.

— Да, — отвечает уезжающий. Когда я выхожу из служебки, на его лице облегчение. Он быстро ставит закорючку в чеке, хватает сумку и мчится к выходу.

— А квитанция вам не нужна, сэр? — спрашиваю я.

— Нет, — отзывается он. — Оставьте у себя.

— Может, вызвать вам такси?

— Нет, благодарю, — говорит клиент, уже проходя через вращающуюся дверь.

— Хорошо, — бодро произношу я. — Деннис, — обращаюсь к швейцару, ухитряясь говорить тем же тоном, — по-моему, пора вызвать полицию, или «скорую помощь», или кого-нибудь еще.

— Пожалуй, — отвечает он так же весело, — обратимся в службу «девять-девять-девять».

— Да, позвони им. — Улыбаюсь. — Прямо сейчас.

Медленно выхожу из-за стойки, глядя сквозь украшение из тропических цветов в глаза голой танцующей женщине. Кивками и глуповатой улыбкой как будто одобряю ее песню почти без мелодии. Осторожно приближаюсь к умалишенной, медленно наклоняюсь и поднимаю халат. Она дерзко тычет в меня пальцем, как какая-нибудь стриптизерша. Потихоньку выпрямляюсь и накидываю халат ей на плечи в попытке сохранить хоть малую толику ее достоинства, но женщина начинает пронзительно кричать. Разворачивается и пытается скинуть с себя халат.

— Сними с меня эту дрянь! Сними! Сними! — верещит она. Голос у нее звучный и какой-то дьявольский. Такое впечатление, что бедняга одержима бесами.

На разговаривающем по телефону Деннисе нет лица.

— Слышите? — спрашивает он. — Думаю, тут дело серьезное. Что-то типа наркотического психоза.

Поднимаю руки и отступаю назад. Связываться с женщиной небезопасно. Больше не желаю чего-либо предпринимать. И потом, если уж ей так хочется попеть голышом в вестибюле, почему я должен быть против?

— Итак, все в порядке, — нараспев Сообщает Деннис. — Приедут через несколько минут.

— Всего через несколько минут?

— Да, — отвечает он.

— А до тех пор?

— А до тех пор наслаждаемся представлением.

— Что ж, ладно, — напряженно и странно высоким тоном произношу я.

Женщине надоело смотреть на меня, теперь ее занимает люстра над головой. Танцуя, безумная ходит по кругу с запрокинутой головой и размахивает поднятыми руками. Не пойму, что она сейчас поет; скорее всего песню собственного сочинения. Мы с Деннисом смотрим друг на друга. Он пожимает плечами и крутит пальцем у виска. А я рад хотя бы тому, что она нашла себе другую публику.

Полиция сдерживает слово: копы приезжают буквально несколько минут спустя. Осторожно приближаются к обнаженной женщине, шаг за шагом, но она ничегошеньки не замечает. Продолжает пялиться на потолок и извиваться в танце царицы Савской.

— Прошу прощения. Эй, прошу прощения, — говорит одна из полицейских. Потом поворачивает голову ко мне. — Как долго она здесь?

— Минут десять, — отвечаю я. — А до этого трое суток просидела, не выходя, в номере.

— Трое суток? — переспрашивает женщина-полицейский.

— Да.

Она поднимает халат и собирается надеть его на чокнутую.

— Я на вашем месте не делал бы этого, — предупреждаю я.

Слишком поздно. Женщина-коп накидывает халат на плечи ненормальной, и начинается сущий ад. Та разражается криками. Держать ее здесь нельзя — скоро от воплей проснутся остальные постояльцы. Полоумная падает на пол и катается по нему так, будто от халата вспыхнула ее кожа.

— Надо забрать ее, — говорит женщина-коп. — Отвезем в больницу, пусть проверят, что за наркотики она приняла.

— Хорошо бы, — произносит Деннис. — У нас своих дел хватает.

— Не знаете, как ее имя? — спрашивает коп.

— Гм, я могу посмотреть, — отвечаю я. Проверяю списки. — Клэр Паркер.

— Клэр, послушайте, — говорит женщина-полицейский. — Мы с коллегами хотим вам помочь.

Клэр, по-видимому, не помнит даже собственного имени; продолжает кататься голая по полу вестибюля. Через вращающуюся дверь входит еще один коп, у него в руках нечто вроде смирительной рубашки. Боже, как все жутко. Если бы я угодил в комнату сто один[10], меня бы встретили там ребята типа этих. Я даже смотреть на происходящее не могу, только слышу, как помешанную пытаются поймать. Сначала, судя по звукам, она неистово бьется и мечется, потом ее хватают и облачают в смирительную рубашку. Прекрасно знаю, что по-другому ее отсюда не вытащить и не привести в чувство, но приятнее от этой мысли не делается. В ту минуту, когда я нахожу в себе силы повернуть голову, безумную выводят из вестибюля. Она до сих пор оглушительно визжит и выкрикивает ругательства. И пытается сбежать, дергая стройными белыми ногами. Тщетно.

Едва ее вытаскивают на улицу, в отель входит новый постоялец. Наверное, только что прилетел откуда-нибудь и явился к нам прямо из аэропорта. На его лице потрясение и страшный испуг.

— Боже праведный, — бормочет он, опуская сумки. — Что с ней?

— Не захотела платить по счету, — заявляет сидящий у противоположной стены Деннис. — Такие вот у нас порядки.

— Ого, — произносит сбитый с толку гость.

— Не беспокойтесь. — Утешительно улыбаюсь. — Он шутит. Как ваша фамилия, сэр?

Регистрирую совершенно растерянного и обеспокоенного мистера Армстронга, который явно мучается вопросом: можно ли останавливаться здесь на целую неделю? Когда я сообщаю, что ему придется подождать, пока подготовят номер, он изъявляет желание поселиться в другом отеле. Я говорю: если вы хотели сразу расположиться в номере так рано утром, должны были сделать предварительный заказ. Мистер Армстронг умолкает и медленно идет в ресторан, где намерен посидеть до завтрака. По выходным его обычно подают с семи утра, но я обещаю сходить на кухню и попросить поваров, чтобы сделали исключение.

Кухня снова ожила. Плиты включены, гремит посуда, слышны голоса. Запах жареного бекона смешивается с вонью хлорки. Два повара успели не только поставить вариться сосиски и положить на сковороды бекон, но еще и наделали кучу бутербродов и приготовили бак омлета.

Как только я завожу разговор о полном английском завтраке для утомленного мистера Армстронга, который сидит в ресторанном зале, появляется шеф-повар. Рановато он сегодня. По-видимому, намечается свадьба или что-то в этом роде. Было время, и я работал под его началом. Старый придурок по имени Мэтью. Начинаю описывать ему ситуацию, но он отмахивается от меня, прикидываясь, что из-за шума ничего не может разобрать.

— Пожалуйста, — слышу я собственный голос. — Это всем нам будет на руку.

— Меня не волнует, что будет тебе на руку, — заявляет он. — Правила есть правила, нарушать их запрещено. До семи часов завтраков для гостей не будет. Пусть подождет.

Мне так все надоело и я настолько устал, что тут же иду прочь из кухни. На пороге приостанавливаюсь, поворачиваюсь и показываю шефу средний палец. Тот делает вид, что ничего не замечает, но я-то знаю, что он меня видит. Только мне от этого не легче. Иду в столовую для персонала, где надеюсь сделать для себя и Денниса по бутерброду с беконом. Здесь человек семь уборщиков из Бангладеш. Болтают, поглощая какое-то блюдо с карри, которое готовят — точнее сказать, разогревают — специально для них. Никто не обращает на меня внимания, когда я подхожу к плите и смотрю, чем наполнены подносы из нержавейки. Обнаруживаю на сковороде несколько ломтиков бекона. Пока ярко-розовые — масло еще не успело нагреться. Их поставили на плиту самое большее минуту назад. Рядом гора тостов из белого хлеба, поджаренных какое-то время назад, упругих, как батут. Намазываю два тоста маслом и делаю бутерброды — Деннису, разумеется, с коричневым соусом. Я достаточно много раз готовил ему сандвичи и прекрасно знаю его вкус. Кладу бутерброды на картонные тарелки и иду к выходу. В дверях сталкиваюсь с врачом из Ирака, с которым недавно беседовал. Улыбаюсь. Он отворачивается. Мы не говорим друг другу ни слова.

Возвращаюсь в вестибюль. У Денниса в руке трубка гостиничного телефона. Одна из его обязанностей — связываться примерно в это время с аэропортом и спрашивать, задерживаются ли какие-то рейсы, чтобы знать, как нам расселять прибывающих рано утром гостей. В субботу это не столь важно, а среди недели, когда надо проконтролировать, чтобы номера вовремя освободили и убрали, а из Хитроу к нам валят бизнесмены, дорога каждая минута. Нельзя заставлять измученного ньюйоркца томиться в ожидании.

Деннис заканчивает разговор.

— В Вашингтоне снег, — сообщает он. — А в Париже туманно, тем не менее самолеты, по-видимому, прилетят вовремя.

— Хорошо, — говорю я.

Очевидно, Деннис не задумывается о том, что мне все равно. До конца моей смены — единственный час, и я уж постараюсь больше не дергаться и не забивать себе голову. Надеюсь даже, съев бутерброд, пойти и малость вздремнуть на столе в служебке. Что не возбраняется скоту Бену, позволительно и мне.

— Бекон? — спрашивает Деннис, подходя к стойке.

— Угу, — отвечаю я. — Для тебя — с твоим любимым коричневым соусом.

— В один прекрасный день ты станешь для кого-то отличной женой, — говорит Деннис, следуя за мной в служебку, чтобы там позавтракать.

Некрасиво будет, если кто-нибудь увидит нас в вестибюле с набитыми ртами, впрочем, поэтому-то, как я все время себе напоминаю, нам и выделили служебное помещение. Решив подкрепиться сандвичем или чипсами, мы все время уходим туда, поэтому там вечно воняет. Деннис расправляется с бутербродом в три укуса. Он из тех людей, кому жаль тратить время на пережевывание пищи. Я подхожу к делу более основательно: смакую каждый откушенный кусочек. У меня в руке еще полбутерброда, когда раздается звонок на стойке. Выхожу и вижу женщину, которая швырнула в дверь кофейник, когда я отказался с ней переспать. Рядом ее муж.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе утро, — отвечает она, глядя в сумочку с таким видом, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. Но ей, видимо, все же неловко, и щеки ее слегка краснеют.

Выписываю метательницу кофе и ее супруга без лишних проблем. Удивительно, но теперь, в бледно-сиреневом утреннем свете, она кажется мне гораздо более симпатичной, чем ночью. У нее хорошенький вздернутый носик, полные губы с приподнятыми уголками и копна густых светлых волос. И ей очень идет быть смущенной. Отдавая кредитку, обращаю внимание на имя — Сиара. Одно из моих самых любимых. В следующий раз, думаю я, провожая ее взглядом… Черт, наверное, я чересчур устал, раз в голову лезут такие мысли.

Деннис опять болтает по сотовому, рассказывая еще какому-то родственнику про голую женщину, которая пела в вестибюле. Тон у него такой, будто речь идет о каком-нибудь розыгрыше. Наблюдать сцену было гораздо менее приятно, чем слышать, как ее описывает Деннис. Хохот человека, с которым треплется Деннис, доносится даже до меня. Нравится мне этот парень: такое впечатление, будто близко к сердцу он не принимает ровным счетом ничего.

В отель входят двое работников кухни и две горничные. Приехали к завтраку, некоторые Бог знает откуда. Из дома им приходится выходить в несусветную рань, чтобы, добираясь на общественном транспорте, не опоздать на работу. Приезжая, они тратят оставшиеся свободные минуты на завтрак.

В вестибюль возвращается мистер Армстронг. Он явно смертельно устал, голоден и теряет терпение. Признаюсь, что, сосредоточившись на бутерброде с беконом, я совсем забыл про жаждущего подкрепиться гостя.

— Когда я смогу позавтракать? — спрашивает он.

— В ближайшее время. — Улыбаюсь.

— Ясно, — отвечает мистер Армстронг исполненным сомнения голосом. — В зале ни одного официанта, — добавляет он. — А я сижу там уже полчаса. Меня бы устроила и просто чашка кофе, что-нибудь элементарное. — Бедолага не то чтобы злится, но крайне нуждается в отдыхе.

— На вашем месте я еще немного подождал бы в ресторане, — говорю я. — Сейчас я кого-нибудь отправлю на кухню, попрошу, чтобы приняли ваш заказ и приготовили кофе.

— Будьте так любезны, — молит мистер Армстронг. — И пожалуйста, сделайте это прямо сейчас.

— Сию минуту, сэр, — говорю я настолько бойко, насколько могу после суток на ногах.

Звоню в обслуживание номеров. Ответа жду немыслимо долго. Прошу принести в ресторанный зал кофе и принять заказ на завтрак от мистера Армстронга. Почему-то мне приходится повторять просьбу трижды. Может, дело в том, что ответивший плохо понимает по-английски, или он специально надо мной издевается.

У меня такое чувство, что я сыт по горло и этой работой, и этой ночью, и этой жизнью. Мучиться остается меньше часа, и, клянусь, я в буквальном смысле считаю минуты. Неотрывно смотрю на стенные часы. Если честно, последние десять минут я только этим и занимаюсь; надо бы оставить это пустое занятие, не то скоро станет казаться, что стрелки вообще не двигаются.

Деннис до сих пор разговаривает по сотовому. В следующий раз, когда нам снова придется дежурить вместе, я, наверное, попрошу его выключить эту штуку. Патрик наконец-то заканчивает чистить туфли, объявляет, что все готово, и идет к Деннису, чтобы тот оценил его труды. Вообще-то я думал, Патрик давно справился с заданием. По-видимому, нет. Деннис, насколько я могу судить по его физиономии, вполне доволен. Он подносит каждый туфель к свету, проверяет, чистые ли подошва и каблук. Похлопывает Патрика по спине, поднимает в знак одобрения большие пальцы и отправляет парня к номеру мистера Мастерсона. Патрик, стоя у лифта, сияет от радости. На его бледных щеках проступает легкий румянец. Похвала сотворила с цветом его кожи маленькое чудо.

Звонит телефон на стойке.

— Ресепшн, — говорю я.

Это парень из обслуживания номеров. Он принес утренний чай старушке миссис Робертсон, но она не открывает дверь. Парнишка стучится к ней несколько минут подряд, а в ответ не слышит ни звука. Я объясняю: это, мол, в порядке вещей. Ты не слышишь ее, а она — тебя. Но чутье подсказывает мне: что-то здесь не так. Чай миссис Робертсон приносят в шесть пятнадцать — каждое утро с того самого момента, как она поселилась у нас два с половиной года назад. В отеле к этому привыкли, с чая для миссис Робертсон начинается каждый новый день. Примерно в это время меняется смена. Странно, что старушка не отвечает. Предлагаю позвонить ей. Набираю номер, довольно долго жду и кладу трубку. Телевизор она еще не включила и должна слышать стук в дверь. В душе у меня шевелится странное предчувствие. Неприятное.

Предупреждаю Денниса, что поднимусь кое с чем разобраться. Еду наверх, а внутри все переворачивается, и начинает подташнивать. Приезжаю на последний этаж и иду в конец коридора, где перед дверью в номер миссис Робертсон обнаруживаю паренька с уже остывшим чаем.

— Больше не пытался стучать? — спрашиваю я.

— Много раз. — Его лицо бледное и напряженное. — Я приношу ей чай почти каждый день, вот уже целый год. Она всегда открывает сразу.

Мы смотрим друг на друга. В глазах парнишки — страх и нежелание верить в худшее. Но и он, и я знаем, что обнаружим внутри, когда я открою дверь.

— Миссис Робертсон! — кричу я, еще раз с силой ударяя по двери. Паренек следует моему примеру: орет громче меня, колотит в дверь, не щадя кулаков. — Наверное, пора открывать самим, — говорю я, доставая из кармана карточку-ключ. Юноша вздрагивает. Отходит на два шага назад, качая головой. Его глаза вспыхивают, он вот-вот расплачется. — Я войду первым. Ты можешь вообще не входить.

Парень не отвечает. Прижимается спиной к стене, вцепляясь в поднос мертвой хваткой.

Открываю дверь в спальню старой дамы. Шторы задвинуты, в комнате еще темно. Не слышно ни звука. Пахнет шариками от моли, лавандой, к этим запахам примешивается тонкий сладковатый аромат талька, но чувство такое, что кислорода здесь вообще нет. Прохожу в противоположный конец комнаты, раздвигаю шторы. И открываю окно. Я где-то читал: когда человек умирает, надо сделать это в первую очередь; чтобы освободить душу или что-то в этом роде. Поворачиваюсь к кровати и вижу миссис Робертсон. Лежит на спине, одеяло натянуто до самой шеи, худые руки все еще сжимают простыни. Старушка определенно мертва. Я вижу это и отсюда. Нет смысла подносить к ее лицу зеркало, чтобы проверить, дышит ли она. Подхожу ближе и смотрю внимательнее. Веки миссис Робертсон плотно сжаты, рот слегка приоткрыт, щеки ввалились. Она выглядит крохотной — кожа да кости. Ее и при жизни нельзя было назвать крупной, но теперь такое ощущение, что она стала вдвое меньше. Говорят, человеческая душа весит двадцать один грамм. Душа миссис Робертсон, по-видимому, была гораздо увесистее.

Слышу за спиной шаги входящего парня из обслуживания номеров. Он приближается к кровати очень медленно, а при виде тела вскрикивает. Останавливается, прижимает руку к губам. Начинает трястись мелкой дрожью, по его щеке беззвучно стекает слезинка. Должно быть, впервые в жизни видит на работе покойника. Я — в третий раз.

Вы представить себе не можете, сколько людей отдают Богу душу в отелях. Уверен, что по количеству умерших гостиницы уступают лишь больницам. Смерти в отелях бывают двух видов: одни люди поселяются у нас с твердым намерением проститься здесь с жизнью, другие, разумеется, ни о чем подобном и не помышляют. Возьмем, к примеру, миссис Робертсон. И сама старушка, и служащие знали с самого начала, что она выбрала наш отель как место, где хотела бы провести остаток дней. И другие поступают так же. Потом в отелях нередко поселяются те, кто задумал покончить с собой. Причина понятна. Ты снимаешь номер, и тебя никто не потревожит несколько дней подряд, если ты сам того не желаешь. Как ни странно, мне иногда приходит в голову, что люди, которые накладывают на себя руки в гостинице, в каком-то смысле избавляют от лишних хлопот собственных родственников. Не им, а посторонним придется обнаружить тело, убирать комнату и прочее. Семья как бы останется в стороне.

Кто-то, естественно, умирает не специально — от передозировки наркотиков, сердечного приступа, иные захлебываются собственной рвотой или просто, напившись, неудачно падают, подобно тому парню в уборной. С жертвой инфаркта мне довелось столкнуться единственный раз: человек принял слишком большую дозу кокаина и умер, когда занимался сексом с проституткой. Половина ребят, что работают в отелях, сказали бы: лучшего способа уйти из жизни и не придумать. Они отказались бы от своих слов, если бы взглянули на тело. Зрелище было отнюдь не из приятных.

Эта естественная смерть — вторая, свидетелем которой я стал. В первом случае умер старик. В другом отеле, где я работал раньше. Ужасная была история, скажу я вам. Пару дней после его смерти никто ни о чем не подозревал. Старик поселился на короткий срок и сразу всем не понравился. В общем, когда ему принесли завтрак и он не открыл дверь, еду просто оставили у номера. Так же поступили и на следующее утро, и лишь днем кому-то показалось странным, что старик не показывается на глаза, к тому же горничные хотели убраться в его комнате. Выяснить, в чем дело, отправили меня. Когда я вошел, мертвец лежал уже одеревеневший, точно доска. Прошло прилично времени с того мгновения, как старик умер. Мы вызвали полицию и медиков и сообщили о смерти всем, кому требуется. Когда же команда «скорой помощи» явилась за трупом, возникла небольшая проблема. Вестибюль заполняла толпа людей, приглашенных на чью-то свадьбу, и медики не могли пройти к парадной двери. Поэтому пришлось выносить покойника по задней лестнице и через кухню. Знаю, грешно глумиться над мертвыми, однако, неизвестно почему, нам всем было очень смешно. Мы завернули мертвеца в одеяло и поволокли вниз по ступеням. Один мой давний приятель случайно выпустил его из рук посреди кухни, и мы покатились со смеху. Надо было находиться на кухне, чтобы понять, почему все выглядело столь уморительно.

Так или иначе, в случае с миссис Робертсон все совсем по-другому. Мне нравилась милая старушка. Держалась она со всеми вежливо и с достоинством, за каждую чашку чая благодарила любого десятью пенсами. Чувства паренька из обслуживания номеров, что стоит рядом со мной и шмыгает носом, по-видимому, примерно такие же. Звоню Деннису, сообщаю печальную новость, и в кои-то веки он не знает, что сказать. Лепечет что-то неразборчивое, потом советует накрыть тело и спуститься вниз, пообещав, что сам вызовет медиков.

Возвращаюсь к кровати миссис Робертсон и накрываю ее с головой простыней. Парень из обслуживания номеров начинает креститься и бормотать молитвы на каком-то иностранном языке. Потом мы оба выходим из номера и закрываем за собой дверь. Он наклоняется и берет поднос с холодным чаем, мы молча спускаемся на лифте.

Когда я возвращаюсь в вестибюль, Деннис уже позвонил, куда надо. Я иду к стойке, а он серьезно смотрит мне в глаза.

— Как ты, приятель?

— Нормально. — Киваю. — Это не первый мой труп.

— А-а, — говорит он. — Тогда ладно.

— Но я знал ее лучше других, — добавляю я. — И она мне нравилась.

— Да, — произносит Деннис. — Милая была старушонка.

То, что он называет миссис Робертсон «старушонкой», меня слегка коробит, но я не произношу ни слова. Иду в служебку, желая побыть наедине с собой, стараюсь не думать об осунувшемся лице старушки, которое так и стоит перед глазами. Прижимаюсь носом к окну, затуманивая стекло.

Вижу сквозь дымчатую муть, как уходят работники ночной смены. Уборщики сняли спецодежды, и каждый теперь — личность. Люди идут группками по двое и по трое, о чем-то болтают. Лица у всех живые, подвижные, ни одно не напоминает о тех мрачных безликих существах, которые ночью драят в подвальном этаже полы. А на работу спешит поток горничных и кухонных служащих. Головы опущены, воротники подняты, чтоб по щекам не хлестал ветер. Все торопятся в столовую для персонала, где получат бесплатный завтрак.

Внезапно раздается телефонный звонок. Я едва не подпрыгиваю — настолько устал. Поднимаю трубку. Звонит переполошенная пиар-специалистка из Хитроу. Она встречает какую-то музыкальную группу из Америки и хочет узнать, нельзя ли разместить артистов и их сопровождающих в нашем отеле. Бормочет что-то типа: солист не желает ехать в ту гостиницу, номера в которой заказала для них звукозаписывающая компания. Отвечаю: к сожалению, отель переполнен, помочь ничем не сможем.

Я не лгу, но мог бы сказать то же самое, даже если бы у нас и были свободные номера. В гостиницах не слишком-то любят, когда у знаменитостей толпа сопровождающих. Впрочем, в финансовом смысле это нам выгодно, потому что, вселяя их в восемь номеров на одном этаже, мы берем дополнительную плату за лишние хлопоты. Помню, как-то раз Майк Тайсон, остановившись в отеле «Гросвенор-Хаус», взял за ноги какого-то парня и потряс вниз головой за окном. Охрана отеля ничего не могла поделать — Тайсон явился с личным амбалом-телохранителем. Подобных неприятностей лучше избегать. А в «Лейнсборо» однажды прыгали от радости, узнав, что Майкл Джексон желает заказать у них целый этаж. Конечно, когда дело дошло до счета, с него сняли астрономическую сумму.

Возвращаюсь в вестибюль. Деннис сообщает, что полиция и бригада «скорой помощи» уже поднялись наверх. В убийстве никого не подозревают, но для порядка надо удостовериться, что смерть наступила сама собой.

Один из постояльцев звонит и просит подготовить его счет. Делаю распечатку и вижу, что и этот тип всю ночь висел на порнолиниях. Наобщался с девочками на четыреста восемьдесят семь фунтов тридцать центов. Вздыхаю. Надеюсь, Лиз не заставит себя ждать, и разбираться с любителем секса по телефону придется ей. У меня для этого совсем не то настроение. Точнее, совершенно нет сил. Даже не верится, что я дожил до конца двойной смены. Смотрю на часы: остается каких-то пять минут. Деннису здесь торчать еще целый час, но он убирает бумаги, тоже готовясь уйти.

Наконец-то замечаю идущую под дождем к отелю Лиз. Она наклонила голову и опустила зонтик, прячась от ветра. У меня расслабляются плечи. Остатки энергии улетучиваются так быстро, что я чувствую себя тряпичной куклой. Горой наваливаются слабость и вялость, почти отказывает зрение.

— Ах ты, бедненький, — говорит Лиз, входя за стойку. Ее светлые волосы немного растрепаны, на лице свежий макияж, она обильно облилась духами. После сна у нее море сил. — Ужасно выглядишь.

— Серьезно? — спрашиваю я, думая: «Ты тоже не первая красавица».

— Тяжелая была ночь? — не без сарказма спрашивает Лиз.

— Не особенно. — Улыбаюсь и беру свое легкое пальто. — Не стряслось ничего такого, с чем я не мог бы разобраться. Если точнее, можно сказать, ночь была самая что ни на есть обыкновенная.

— Ну и хорошо. — Лиз вешает пальто в служебке, стряхивает воду с зонтика и улыбается обведенными карандашом губами. — Произошло что-нибудь такое, о чем мне следует знать?

— Вроде бы нет, — бесстрастно отвечаю я. — Только вот с минуты на минуту по лестнице спустятся люди, — добавляю я, — с покойником на носилках.

— Ага, — отвечает Лиз, беря шариковую ручку и с умным видом нажимая на кнопку. — Спокойной ночи.

— И тебе того же, — говорю я, застегивая пуговицы на пальто и направляясь к выходу.

Делаю шаг за шагом, надеясь, что смогу добраться до дома. В понедельник утром я опять встану за стойкой, и все начнется сначала.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Honour (англ.) — благородство, честность. Когда действует система honour, никто не контролирует, что и в каком количестве берут из бара. Стоимость потребленного вносят в счет со слов клиента. — Здесь и далее примеч. пер.

Coq au vin (фр.) — петух в вине.

Tronc (фр.) — ствол; туловище; главная, основная часть.

«We Will Rock You!» — легендарный рок-мюзикл с использованием песен группы «Queen».

Пропущенный год — период (часто год) между окончанием средней школы и зачислением в колледж или университет либо между окончанием колледжа и началом учебы в магистратуре.

«Асда» — название фирменных продовольственных магазинов самообслуживания и универсамов.

Стоун — мера веса, равен 14 фунтам, или 6,34 кг.

«Рентокил» — фирменное название химикатов и средств для борьбы с паразитами; выпускаются одноименной компанией.

«Самаритяне» — благотворительное общество помощи людям в бедственном положении, особенно замышляющим самоубийство. Основано в 1953 году.

В романе Д. Оруэлла «1984» любой инакомыслящий в стране с тоталитарным режимом попадает в «Министерство любви». В нем есть некая комната сто один, где провинившегося ждет то, чего он боится больше всего на свете.